Франк Трентманн

Из тьмы. Немцы, 1942–2022

International Rights Management: Susanna Lea Associates

В настоящее издание внесены некоторые изменения в соответствии с требованиями российского законодательства

© Frank Trentmann, 2023

© М. Тимофеев, перевод на русский язык, 2025

© Jon Wilson, фото автора на обложке

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Издательство CORPUS ®

* * *

Моей матери

Плодоносна и широка область истории; в ее пределах лежит весь нравственный мир.

Фридрих Шиллер, 1789[1]

Предисловие и благодарности

Я начал эту книгу осенью 2015 года, вскоре после того, как канцлер Ангела Меркель открыла границы Германии для сотен тысяч беженцев. Я завершил ее осенью 2022-го, через девять месяцев после того, как российско-украинский конфликт побудил канцлера Олафа Шольца объявить о “новой эре” (Zeitenwende). Однако эта книга основана на десятилетиях размышлений, проведенных в попытках выяснить, что значит быть немцем после Гитлера. Это неизбежный вопрос, который приобретает особый смысл, когда живешь за границей. Я родился и вырос в Гамбурге и покинул страну только в 1986 году, переехав сначала на учебу в Англию, а затем в Соединенные Штаты, чтобы получить докторскую степень и свою первую преподавательскую должность. С 2000 года я снова жил в Лондоне, за исключением нескольких поездок за границу. Хотя я сохранил тесные связи со своей родной страной и часто приезжаю в нее, я наблюдал важные изменения со стороны: от падения Берлинской стены до переоценки представления о роли Германии сегодня. Быть эмигрантом нелегко, даже если это добровольная эмиграция, но у нее есть одно преимущество: она учит переключаться между двумя состояниями – своего и чужака, – по-прежнему симпатизировать стране, где ты родился, но, сохраняя достаточное расстояние, при этом воспринимать ее критически. То, что дома может показаться естественным и нормальным, за границей начинает восприниматься как своеобразное, даже странное. Жизнь в чужой культуре – с женой-американкой, двумя детьми и восемью паспортами на всех – стала отличной тренировкой для такой межкультурной чувствительности.

Я написал эту книгу, ориентируясь на две читательские аудитории. Одной из них являются иностранцы, которых Германия часто сбивает с толку, а иногда даже пугает. Большая часть того, что они знают о ней, относится к нацистскому периоду. Осведомленность о холокосте, конечно, исключительно важна, но она не должна влечь за собой незнание всего того, что происходило потом. Ужасно и тревожно осознавать, как мало известно о Германии после Гитлера гражданам стран-союзников, которые пролили так много крови, чтобы победить его, и представителям обществ, которые были разорены и уничтожены его режимом и теперь соседствуют с Германией в Европейском союзе. Заслуживают истории, написанной с более широким охватом, и жертвы. Эта книга пытается хотя бы частично восполнить этот пробел, подвергнуть сомнению простые стереотипы и вдохновить читателей на то, чтобы узнать больше. Однако она написана и для самих немцев. Хотя многим из них известны основные события их истории, я надеюсь, что особая точка зрения, представленная в книге, сделает часть этой истории вновь незнакомой и позволит им увидеть свое прошлое и настоящее в новом свете. За последние восемьдесят лет Федеративная Республика справилась со многими проблемами, но слишком удобно рассказывать об этом как об истории успеха, особенно сейчас, когда страна ищет новое направление и должна противостоять проблемам и неудачам. Настало время более самокритичного взгляда на недавнее прошлое. Несомненно, одни читатели сочтут меня местами излишне резким, а другие – недостаточно резким. Чтобы внести ясность, скажу: моей целью было понять и объяснить, а не вынести суждение.

Написание этой новой истории было бы невозможно без щедрой поддержки многих людей и учреждений. Моя первая благодарность должна быть адресована Фонду Александра Гумбольдта за присуждение мне премии Humboldt Forschungspreis, она дала мне столь нужную возможность провести больше времени в Университете Гумбольдта в Берлине и Университете Констанца, которые гостеприимно приняли меня. Коллективная благодарность многочисленным архивистам, которые поделились со мной своими знаниями и коллекциями. Когда я задумал эту книгу, мне посчастливилось получить совет и поддержку двух великих историков – Яна Кершоу и Акселя Шильдта. Очень печально, что второй из них не дожил и не сможет уже увидеть конечный результат. Я чрезвычайно благодарен ряду ученых, работа которых послужила мне источником вдохновения и которые любезно прокомментировали черновики глав: Паулю Беттсу, Франку Биссу, Маркусу Бойку, Дэвиду Фельдману, Константину Гошлеру, Рюдигеру Графу, Кристине фон Ходенберг, Марен Мёринг, Александру Нютценаделю, Тиллю ван Радену, Лауре Ришбитер и Феликсу Рёмеру. Беньямин Циманн любезно уделил свое внимание рукописи в целом. Несколько семинаров и конференций дали мне возможность обсудить возникающие аргументы, в том числе в Гумбольдте, Констанце/Райхенау, Лондоне, Париже, Хельсинки, Калифорнийском технологическом институте и Центре истории эмоций Института человеческого развития Макса Планка (Берлин). Вместе они помогли мне сделать эту книгу лучше. История современности в Германии процветает, и мой долг перед исследованиями многих молодых и пожилых ученых будет очевиден из сносок. Библиотеки Берлина, Forschungsstelle в Гамбурге и Институт современной истории (IfZ) в Мюнхене во время многочисленных посещений предоставляли мне как самую малоизвестную, так и самую свежую литературу. Спасибо также всем сотрудникам (бывшим и настоящим) Лейбницевского центра современной истории (ZZF) в Потсдаме. В Великобритании Немецкий исторический институт в Лондоне остается драгоценным оазисом толерантности и знания, и я не смог бы закончить эту книгу без его великолепной и помогающей делу библиотеки.

На нескольких этапах мне посчастливилось работать с изобретательными и гениальными научными ассистентами, которые разыскивали разрозненный материал и собирали сложные данные: Хизер Чаппеллс, Рииттой Матилайнен, Расмусом Рандигом и Яспером Штанге. На этом пути мне помогали и давали советы многие, в том числе: Гюнтер Бахманн, Патрик Бернхард, Уте Фреверт, Герхард Хаупт, Ульрих Герберт, Сэде Хормио, Илья Кавониус, Фолькер Новосадтко, Хельге Пёше, Мартин Забров, Андреас Шёнфельдер, Гюнтер Шольц, Бернд Шраге, Эльке Зеефрид, Бербель Шпенглер, Николас Старгардт, Агнес Штида и ее семья, семья Тагизаде, Мальте Тиссен, Дитер Томе и Клаус Тёпфер. В Биркбеке исторический факультет остается редким пристанищем коллегиальности и воображения. Также передаю kiitos всем сотрудникам Центра исследований общества потребления в Хельсинки за поддержку моих набегов на территорию морали. Я благодарю Совет по исследованиям в области искусств и гуманитарных наук (Великобритания) за грант на изучение темы “Материальные культуры энергии”, который оказался своевременным в ситуации возврата энергетического кризиса и помог мне с последней главой. Дэвид Годвин, мой агент, вдохновил меня на непростое изучение немцев, и мне посчастливилось от начала до конца пользоваться поддержкой, мудростью и терпением Стюарта Проффита из Allen Lane/Penguin и Джонатана Сигала из Knopf. Нина Зиллем подарила книге немецкий дом в Fischer, где Таня Хоммен взяла ее под свое экспертное крыло. В Allen Lane моя отдельная благодарность уходит Ричарду Дугиду, Ориолу Гриффит-Джонсу, Ричарду Мейсону, Фони Мицопулу, Элис Скиннер и Пену Фоглеру.

Помимо личной борьбы за приобщение немца к цивилизации, моей жене и детям в течение последних нескольких лет пришлось жить бок о бок с немецким народом постгитлеровских десятилетий. Как и в случае с предыдущими книгами, мне не хватает слов, чтобы выразить благодарность моей жене Элизабет Раддик за ее поддержку, ум и внимание к словам. Она не только заставила меня сделать мои доводы более ясными, но также прочитала несколько черновиков и помогла мне отшлифовать текст. Ни один автор (или муж) не мог надеяться на большее. Однако эта книга посвящена человеку, который был рядом со мной с самого начала: моей матери.

Лондон. Август 2023

Введение

В 1945 году Германия лежала в руинах, морально и материально. Немцы вели самую жестокую войну в истории и несли ответственность за геноцид и массовые убийства. Семьдесят лет спустя та же страна приняла почти миллион беженцев. Для сочувствующих наблюдателей Германия стала голосом морали в Европе. Но были и те, кто считал ее безрассудным агентом морального империализма, который настолько стремится творить добро, что ставит интересы чужих людей выше своих собственных. Возвращение крайне правых в парламент в 2017 году возродило давний страх, что немцы на самом деле не изменились.

После февраля 2022 года опасения сменились на противоположные: возможно, немцы изменились слишком сильно. Впервые с 1945 года Европа имела дело с захватом территорий в ходе конфликта. Это поставило под сомнение двойную стратегию, с помощью которой Германия наращивала свою мощь: глобальный экспорт и военная сдержанность. Многие немцы пришли к убеждению, что, поскольку они изменились, Европа теперь избавлена от повторения прошлого. Российско-украинский конфликт разрушил это предположение. 27 февраля 2022 года канцлер Олаф Шольц объявил о начале Zeitenwende, новой эры, и пообещал выделить 100 миллиардов евро на истощенную армию Германии^1. Но вопрос о поддержке, которую следует оказать Украине, оказался более спорным. В мае группа известных художников и интеллектуалов написала канцлеру письмо, в котором напомнила об их особой “исторической ответственности” и убеждала его сопротивляться призывам отправить в Украину тяжелое вооружение^2. Проработав кровавое прошлое своей страны, некоторые сочли себя экспертами в вопросах морали, способными руководить всеми остальными, включая украинцев, которые были одними из жертв нацистской Германии. К концу лета Германия отправила Украине десять самоходных гаубиц, но по большей части помогала деньгами, медикаментами и касками^3. Лишь после усиления давления со стороны союзников Германия в январе 2023 года согласилась отправить боевые танки в рамках совместных усилий НАТО. Этот конфликт также показал, что судьба страны оказалась в опасной зависимости от авторитарных режимов в силу закупок ископаемого топлива в России и торговли с Китаем.

В своем классическом виде “немецкая проблема” подразумевает вопрос, как страна поэтов и философов смогла устроить холокост. Этот вопрос вдохновил на создание целых библиотек исследований о немецком пути к современности, о поражении Веймарской республики и приходе Гитлера к власти в 1933 году, о функционировании нацистского режима и появлении идеи об окончательном решении “еврейского вопроса”. Но у этой проблемы есть и продолжение. Как люди вышли из тоталитаризма, завоеваний и геноцида – и куда они пошли дальше? Эта книга рассказывает о немцах со времен Второй мировой войны, раздела и воссоединения их страны (в 1990 году) до настоящего времени, рассматривая ряд моральных проблем и противоречий. Этот процесс был запущен войной и ее наследием, но пошел гораздо дальше и проложил себе путь через семью, работу, внешнюю политику и окружающую среду, пока фактически все сферы жизни не были оформлены с точки зрения добра и зла. Это история конфликтов на тему вины, стыда и возмещения ущерба, перевооружения и пацифизма, толерантности и расизма, прав и обязанностей, справедливости и неравенства, материального комфорта и охраны природы.

В моей книге эта история начинается не с окончания войны, а с ее середины, с зимы 1942–1943 года. Безоговорочная капитуляция перед союзниками 7 мая 1945 года ознаменовала формальный конец нацистской Германии и войны в Европе. Но во многих отношениях это не был “нулевой час”, как его стали называть впоследствии. Изменить сердца и умы было сложнее, чем снять военную форму. Люди вступали в мирную эпоху, обремененные багажом военного опыта. Выбор 1942 года в качестве отправной точки позволяет нам изучить Volksgemeinschaft (народное расовое сообщество) нацистов в критический момент, в год, когда Германия перешла от пуль к газовым камерам для уничтожения евреев и когда волна войны начала оборачиваться против рейха.

Власть нацистов была огромной, поскольку они правили посредством согласия в не меньшей степени, чем посредством принуждения. Они пользовались широкой поддержкой со стороны среднего и части рабочего классов, а также земельных элит и крупного бизнеса, не говоря уже о том, что запугивали “врагов” с помощью гестапо (тайной полиции) и СС (Schutzstaffel), жестокой военизированной организации. К 1939 году большинство “арийских” немцев принадлежали к той или иной нацистской организации. Порядок, дисциплина и восстановление национальной чести и силы были популярными идеалами, равно как и исключение расовых, политических и социальных “неудачников” из “народного сообщества”. Хотя не все немцы приветствовали начало новой войны, почти все они считали ее необходимой и справедливой. Однако подразделения СС начали казнить евреев и военнопленных с момента нападения на Польшу 1 сентября 1939 года, а вторжение в Советский Союз (операция “Барбаросса”) 22 июня 1941 года было предпринято как часть войны на истребление. В сентябре того же года Гитлер приказал депортировать всех евреев, оставшихся в рейхе. Именно тогда нацисты увеличили количество газовых камер, которые они использовали для убийства людей с ограниченными возможностями в Германии, и создали лагеря смерти в Польше, где евреев со всего континента убивали по прибытии. Хелмно, первый из этих центров смерти, начал действовать в декабре 1941 года; за ним последовали Белжец, Собибор, Треблинка и самый крупный – Аушвиц. За 200 тысячами немцев, совершивших геноцид и другие военные преступления, стояла регулярная армия, которая во многих случаях помогала и соучаствовала в массовых убийствах, а за теми и другими стояло население, подавляющее большинство которого поддерживало режим. Таким образом, для миллионов немцев Третий рейх не был чем-то внешним, стиснувшим мертвой хваткой их в общем-то хорошее “я”, как многие любили притворяться после 1945 года, – они были его частью и должны были переопределить себя, чтобы вновь почувствовать себя “хорошими”.

Именно тот поворот судьбы, который начался в 1942 году, заставил некоторых немцев сделать первый шаг. В рейхе города подвергались все более беспощадным бомбардировкам с воздуха со стороны союзников, в то время как на Восточном фронте немецкие военные действия застопорились и закончились капитуляцией 6-й армии под Сталинградом 2 февраля 1943 года. Родители начали спрашивать, за что умирают их сыновья. Истории о зверствах нацистов стали восприниматься совсем иначе, поскольку уязвимость вызывала страх ответственности. Сегодня мы знаем, что ковровые бомбардировки преследовали военные цели. Однако в то время многие немцы считали, что бомбардировки были напрямую связаны с преследованием евреев, что провоцировало возникновение диаметрально противоположных мыслей о добре и зле. Были ли бомбежки возмездием за депортацию их еврейских соседей, проявлением Божьего гнева – или же они были доказательством того, что евреи замышляли уничтожить немецкий Volk, и, следовательно, дальнейшим оправданием их уничтожения? Переоценки ценностей было недостаточно, чтобы свергнуть нацистов – для этого требовались танки и солдаты союзников, – но в Volksgemeinschaft начали появляться трещины.

Путь из тьмы был долгим и трудным, пролегая через дебри моральных испытаний. Поражение, смерть и разрушения подняли важные вопросы преступления, наказания и возмещения ущерба. Нацистская Германия убила 6 миллионов евреев, 3 миллиона советских военнопленных, 8 миллионов советских, польских и сербских граждан-неевреев, почти полмиллиона цыган, четверть миллиона инвалидов и многие тысячи политических оппонентов, “асоциалов”, гомосексуалов и свидетелей Иеговы^5. Немецкие войска опустошили Балканы и Восточную Европу. Кто был виноват в этом и кто должен был за это заплатить? Приспешники Гитлера, члены нацистской партии или население Германии в целом? Вина соперничала со стыдом и отрицанием, а денацификация – с антисемитизмом и призывами к амнистии. Правосудие переходного периода – то, как общество реагирует на наследие конфликтов и массовые нарушения прав человека, – сталкивается с внутренними трудностями, связанными с попытками сбалансировать ответственность и наказание с примирением. В случае Германии к этому добавилось и то, что ее демократический запад и социалистический восток пытались восстановиться и занять противоположные позиции в холодной войне. Возмещение ущерба выглядело по-разному по обе стороны границы. Коммунисты были среди первых жертв нацистов, и Германская Демократическая Республика (ГДР) считала себя плодом героической победы коммунистов. В то же время Федеративная Республика определяла себя как законную преемницу Третьего рейха, что означало принятие на себя его обязательств. Однако это все еще оставляло открытым вопрос о том, кого считать жертвами нацистов и какие группы людей и какие страны имели право на компенсацию: немецкие евреи или все евреи, политические заключенные, гомосексуалы, цыгане, иностранцы, иностранные государства? Не все считали правильным предлагать или принимать деньги в качестве возмещения ущерба от преступлений нацистов.

Сегодня немцы определяют себя через критическую конфронтацию со своим прошлым. Как сказал в 2015 году президент Йоахим Гаук: “Без Аушвица нет немецкой идентичности”6. Сразу за Рейхстагом и Бранденбургскими воротами расположены большие мемориалы убитым евреям и цыганам. Когда дело доходит до признания кровавого прошлого, Германия является мировым лидером и часто рассматривается как модель, на которой другие могут учиться. Из ее рук эстафетную палочку перехватили несколько стран, в частности, в 2018 году Бельгия принесла извинения за свои колониальные преступления в Конго. Однако ни одно из государств не превратило прошлые грехи в источник гражданской гордости, как это сделала Германия^7. Напротив, в Италии и Испании расплата за фашизм остается медленной и неоднородной: Франко выселили из его огромного мавзолея только в 2019 году, а в Японии военных преступников до сих пор продолжают чтить в токийском храме Ясукуни. В Польше любому, кто станет утверждать, что поляки также несут ответственность за преступления, совершенные нацистской Германией, грозит тюрьма. Американцы и британцы резко расходятся во мнениях о том, как помнить и исправлять преступления рабства и империи.

Приход к согласию по поводу того, как относиться к преступлениям нацистов, стал неотъемлемой частью моральной трансформации Германии, но это произошло в середине нашей истории и стало лишь одним из источников перемен. Это правда, что уже в 1950-х годах группы молодых людей совершали поездки в концентрационный лагерь Бельзен, первые выжившие узники лагерей общались со школьниками, а Ульмский процесс против отрядов убийц (Einsatzgruppen) в 1958 году привлек внимание общественности. Современники стали призывать к использованию “Vergangenheits-bewältigung”, одного из тех емких сложных слов, которые так любит немецкий язык. Это может означать как способность совладать с прошлым, так и его преодоление (что, строго говоря, невозможно, поскольку бывшее нельзя сделать небывшим). Философ Теодор Адорно в 1963 году предложил термин “Aufarbeitung” (“проработка прошлого”), и с тех пор многие писатели последовали за ним^8. Однако в то время для большей части немцев прошлое, которое они хотели помнить, означало их “хорошую” войну и их страдания, а не то, что они сделали другим. Критическая память набрала силу только в 1970-х и 1980-х годах, когда холокост постепенно переместился в центр общественной памяти.

Существует распространенное мнение, что именно расплата с прошлым сделала немцев моральными крестоносцами в настоящем. Говорят, что после того, как чувство вины первоначально было подавлено, в Западной Германии 1960-х годов уже новое поколение начало призывать своих родителей к ответу за их грехи. Чем больше немцы узнавали о своих преступлениях, тем больше понимали, как легко отделалась их страна. Добрые дела компенсировали то, что люди были избавлены от заслуженного наказания и продемонстрировали себе и миру, что человек изменился. Нация грешников превратилась в нацию святых. С этой точки зрения, все, что они делают – от переработки стекла и бумаги до помощи бедным во всем мире, – в конечном счете проистекает из нечистой совести^9.

Моральное переустройство Германии – намного более богатая и удивительная история, чем эта, и я стремлюсь раскрыть и объяснить ее сложность вместо того, чтобы сводить всю мотивацию к вине. То, что память о холокосте занимает центральное место в немецкой идентичности, не означает, что все, что немцы делают и о чем заботятся, порождено этими воспоминаниями. Волонтерство, уход за больными, защита окружающей среды – и этот ряд может быть продолжен – имеют свою собственную историю. Семья и работа, доходы и траты, богатство и благосостояние, промышленность и природа – все эти сферы были наполнены идеями о правильном и неправильном, достойном и недостойном поведении, о том, что считается справедливым, о том, что люди должны друг другу и миру. Все вместе это создало объемную мораль. Хотя этот процесс и получил импульс от “проработки прошлого” в 1960-х годах, но он к нему не сводился и был запущен ранее. Продолжается он и по сей день.

Между 1949 и 1990 годами Германия представляла собой две страны, каждая из которых имела свои собственные идеи о том, какой тип общества она хочет построить, но каждая стремилась изменить взгляды и поведение своих граждан. В ГДР уроки социалистической морали пронизывали повседневную жизнь – первый день детей в школе, рабочее место с его “бригадами” (социалистическими командами), “сообщества жильцов” (Hausgemeinschaften) дома, “пенсионерские бригады” в старости. Насколько близко они подошли к формированию нового человека, творящего “добрые дела для социализма”, как того требовала четвертая из социалистических “десяти заповедей”? Западная Германия родилась как либеральная демократия с парламентом и свободными выборами, но ей необходимо было поддерживать толерантность, дискуссии и гражданскую активность, и это полная противоположность тому, что культивировалось при нацистах. Обе страны столкнулись с историческими проблемами социальной справедливости, поскольку им приходилось интегрировать, помимо немногих оставшихся в живых евреев, миллионы граждан, чья жизнь лежала в руинах: ветеранов-инвалидов, солдатских вдов, жертв бомбежек, вернувшихся и пропавших без вести военнопленных, а также 12 миллионов этнических немцев, изгнанных из Восточной Пруссии, Силезии, Судетской области и других территорий. Их разговоры о жертве часто звучали самодовольно и могли восприниматься как лицемерие, поскольку большинство приветствовали Гитлера и поддерживали войну, которая стала причиной всех их тягот. Тем не менее было бы ошибкой сводить рассказы о страданиях к попытке скрыть свою вину. Люди боролись за признание и помощь, заявляя о справедливости, правах и солидарности. Чего они могут ожидать от государства, было предметом напряженных дискуссий с разными ответами в Восточной и Западной Германии. Но существовал и вопрос, чего государство может ожидать от своих граждан, и перевооружение в ядерный век сделало его экзистенциальным. Проблема, как совместить солдатский долг и самопожертвование (некоторая дополнительная честь) с совестью гражданина, разделяла не только казармы, но и всю нацию.

В своих конституциях оба государства обещали равенство. Но для женщин, меньшинств и людей с ограниченными возможностями реальность часто не соответствовала заявленному, и их борьба проливает интересный свет на то, что считалось нормальным по обе стороны границы. Так же, как и отношение к чужакам. В 1989 году Западная Германия, страна с населением в 63 миллиона человек, была домом для 5 миллионов иностранцев, в основном так называемых “гастарбайтеров” из Южной Европы, которые прибыли в 1950-е и 1960-е годы и решили остаться. В ГДР с 16 миллионами граждан иностранцев было меньше – 160 тысяч человек, в основном студентов и рабочих-контрактников из Вьетнама, Польши и Мозамбика. В отличие от групп, прибывших еще раньше из Силезии или Судетской области, эти чужаки не могли претендовать на немецкое гражданство, которое определялось кровью с 1913 года. Гости сыграли свою роль в преобразовании Германии, и их опыт позволяет нам увидеть трудности приезжих, чьи раса, религия и образ жизни отличаются от остальных. Миграция и убежище стали особенно взрывоопасными темами, поскольку они затрагивают суть того, что значило (и значит) быть немцем.

На протяжении десятилетий раздел Германии выглядел как приговор истории. Неожиданное падение Берлинской стены в 1989 году открыло новую главу в поисках страной своего “я”. Воссоединение изменило как биографии, так и границы. Мир восточных немцев перевернулся. То, что было правильным или неправильным, хорошим или плохим, справедливым или несправедливым, внезапно перестало быть таковым. Миллионы граждан увидели страну, в которой они выросли, работали и воспитывали свои семьи, осужденной как незаконную, бесчеловечную диктатуру. Осенью 1989 года восточные немцы изначально бросили вызов режиму, скандируя: “Мы – народ”. Вскоре лозунг сменился другим: “Мы – один народ”. Но насколько близка к единству новая Германия три десятилетия спустя?

Для миллионов турецких, греческих и других мигрантов, сделавших своим домом Кёльн или Западный Берлин, как и для вьетнамских рабочих в Ростоке или Восточном Берлине, хор “Мы – один народ” приобретал более зловещее звучание. Возможность получить гражданство открылась для них в 2000 году, но приобщение к национальной идентичности было открыто в куда меньшей степени, и отчасти потому, что коллективная память о преступлениях нацизма значила, что именно этнические немцы помнят грехи своих отцов. Культурная открытость и признание людей “миграционного происхождения”, как их официально стали называть, должны были бороться с насилием, расизмом и антисемитизмом, которые никогда не исчезали ни в одной, ни в другой частях страны.

Воссоединение дезориентировало также и международное сообщество. В Европе нотации Германии о хорошем ведении домашнего хозяйства, обращенные к якобы ленивым и расточительным народам Средиземноморья во время долгового кризиса (2010–2015), почти раскололи Европейский союз, в развитие которого Западная Германия так усердно вкладывалась на протяжении предыдущей половины столетия. Окончание холодной войны расширило пропасть между экономическими амбициями Германии и ее военно-стратегической сдержанностью. В то время как немецкие компании продвигались в Восточную Европу и Китай, правительства Германии оставались в стороне от международных дел. Время от времени какой-нибудь политик говорил, что стране необходимо бороться за демократию, но армия сократилась, а зарубежное участие было редким и ограниченным. Немцы гордились тем, что извлекли урок из истории, но в чем заключался этот урок, было понятно все меньше. Означали ли слова “Никогда больше” Гитлеру и Аушвицу автоматическое вето на отправку немецких солдат в бой или, наоборот, решение отправить их туда, чтобы предотвратить повторение агрессии и геноцида? Как показала Боснийская война 1992–1995 годов, во мнениях по этому вопросу немцы расходились все сильнее.

Но не только великие темы войны и мира и нацистского прошлого в Германии обсуждаются с моральной точки зрения. Заключительная часть этой книги исследует три важнейших области, где моральные идеалы реализуются в повседневной жизни с разными результатами: деньги, соцобеспечение и окружающая среда. Каждый из них несет в себе национальные идеалы и стереотипы немецких добродетелей, которые необходимо проверить и оценить.

Бережливость часто изображается как определяющая черта немецкого характера, но после того как сбережения были уничтожены сначала в результате гиперинфляции 1923 года, а затем в результате конвертации валюты в 1948 году, она вряд ли возродилась естественным образом и требовала постоянных проповедей и стимулов со стороны правительства, банков и школ, чтобы выглядеть привлекательной. Что люди на самом деле делали со своими деньгами и вели ли себя действительно более ответственно, чем соседи, – это вопросы, требующие исследования. Рост неравенства с 1980-х годов не был чем-то особенным для Германии – что делало его настолько тревожным, так это то, что он противоречил глубоко укоренившимся представлениям о заслугах и справедливости. Wirtschaftswunder (экономическое чудо) послевоенных десятилетий убедило людей рассматривать свой успех как доказательство национального идеала Leistung (производительности), где упорный труд окупается. Что случилось с этими идеалами, когда бедным людям, у которых была работа, пришлось обратиться к пособиям, в то время как богатые наследники становились только богаче?

То, что люди должны друг другу, лежит в основе морального самопонимания общества и проявляется в том, кто о ком заботится. В Германии благосостояние приняло особую форму – субсидиарности, при которой обязанность заботиться сперва переходит от семьи к местному сообществу и церкви, прежде чем стать задачей государства. Германия является Sozialstaat (социальным государством), конституция которого требует, чтобы государство заботилось о своих гражданах, но оно в значительной степени опирается на семью, что имеет глубокие последствия для гендерного неравенства, поскольку большая часть заботы и ухода все еще ложится на плечи женщин.

Немцы, наконец, считают себя преданными природе и с помощью Energiewende (энергетического перехода) попытались встать в авангарде возобновляемой энергетики. При этом они любят свои машины, комфорт и колбасу, жгут уголь и выделяют больше углекислого газа, чем среднестатистический европеец. Сегодня именно это противоречие, а не немецкие солдаты, представляет наибольшую опасность для мира.

То, что мы помещаем мораль в основу преобразований Германии за последние восемьдесят лет, поднимает вопросы определений, метода и источников. Мораль традиционно является прерогативой философии и теологии. Ее основная дилемма преследует нас еще с древних времен: откуда нам знать, что хорошо и правильно? Философы-моралисты пытаются понять, почему люди проецируют на мир идеи добра и зла и как им следует в нем жить друг с другом. Согласно одной точке зрения, мораль прочно заложена в человеческой природе: мы по своей сути хотим творить добро. Люди действуют исходя из “моральных чувств”, как выражались мыслители эпохи Просвещения Дэвид Юм и Адам Смит. Недавно сканирование мозга выявило, что в нем происходят нейронные разряды, когда люди жертвуют на благотворительность, а антропологи проследили альтруизм и сочувствие до ранней стадии эволюции, когда сотрудничество повышало шансы на выживание. Согласно другой точки зрения, мораль основана на разуме и требует беспристрастного анализа. Философы-моралисты принципиально расходятся во мнениях относительно того, что делает действие правильным или неправильным. Одна группа, следуя Аристотелю, видит цель жизни в человеческом процветании и сосредотачивается на добродетели. Для другой группы (так называемых консеквенциалистов) важно то, приводит ли действие к хорошим результатам. Для третьей (деонтологов, от греческого слова “долг”) решающее значение имеет моральная ценность самого поступка. Некоторые действия, подчеркивают они, являются обязательными (например, долг заботиться), тогда как другие (убийство или обман) запрещены независимо от их последствий^10.

Насколько сильно эти школы расходятся друг с другом, является предметом дискуссий. Философ Дерек Парфит представлял их последователей “восходящими на одну и ту же гору, только с разных сторон”11. Однако независимо от того, приводят ли философы конкретные примеры или мысленные эксперименты, они ищут универсальные истины. Историк, напротив, интересуется изменением морального ландшафта с течением времени, пытаясь понять взлет и падение моральных проблем и то, что люди в прошлом считали правильным и неправильным, пусть даже по сегодняшним стандартам или по стандартам философии это и неверно. Альтруизм, например, вполне может иметь глубокие корни в нашей биологии, но очевидно, что его масштабы сильно изменились с течением времени. Историк не поднимается “на ту же гору”, а плывет по реке, иногда глубокой, иногда мелкой, с течениями здесь и водоворотами там, всегда находящейся в движении и никогда не повторяющейся. Историкам не следует пытаться конкурировать с философами-моралистами в предложении нормативных объяснений мира^12. Что они могут сделать, так это пролить свет на то, как люди в реальной жизни балансируют между призывом к долгу (относиться к людям как к цели, а не только как к средству, по словам Иммануила Канта) и полезностью (величайшее благо для наибольшего числа людей – максима Иеремии Бентама), и показать, как их моральный компас менялся, а иногда и вовсе выходил из строя.

Когда немцы сталкиваются с трудными решениями, они склонны обращаться за помощью не к философам, а к своему самому известному социологу Максу Веберу, который сто лет назад противопоставил “этику убеждения” (Gesinnungsethik) “этике ответственности” (Verantwortungsethik). Эти концепции не раз побывали в употреблении (не говоря уже о злоупотреблении). Снова и снова правящие политики ссылались на этику ответственности. Канцлер Гельмут Шмидт использовал ее, чтобы оправдать размещение американских ядерных боеголовок на территории Германии в 1979 году. Совсем недавно, в 2022 году, премьер Саксонии (относившейся к бывшей ГДР) раскритиковал санкции против России как отказ от ответственности за национальные интересы, ставящий под угрозу рабочие места и мир^13. Согласно таким взглядам, пребывающему в хаосе конфликтующих интересов миру требуется Realpolitik, а не убеждения. Однако это не то, что говорил Вебер. Он не проводил резкого разделения между ценностью и инструментальной рациональностью. Настоящий политик – не холодный, расчетливый прагматик, а человек, действующий из преданности “делу”. Вебер надеялся, что политик дойдет до того момента, когда, чувствуя свою ответственность “сердцем и душой”, скажет: “На сем стою и не могу иначе”. Это были знаменитые слова Мартина Лютера, протестантского реформатора, на Вормском рейхстаге в 1521 году, когда он отказался отречься от своих убеждений. Что может быть более принципиальным, чем это?14

На протяжении этой книги будут постоянно подниматься три моральные проблемы – совести, сострадания и соучастия. Совесть – могущественный внутренний регулятор нашего поведения с долгой историей^15. Именно наша совесть заставляет нас оценивать наши действия и себя в соответствии с тем, что мы считаем правильным и неправильным, и несоблюдение этих правил создает плохую ситуацию. Сенека в Древнем Риме считал, что люди несут в себе Бога. В эпоху высокого Средневековья монахи сравнивали совесть с лицом души и зеркалом, обращенным на человека. Лютер заменил внешнюю власть священства божественным внутренним голосом, который установил прямую линию между грешником и Богом. Протестантские элиты превратили совесть в форму мягкой силы, используя ее, чтобы заставить своих подданных соблюдать социальные нормы. Просвещение же дало совести более автономную роль. Для Канта она была одновременно “внутренним судом” и ощущением того, что его решениям необходимо следовать.

Было бы ошибкой полагать, что совесть сама по себе совершает “хорошую” работу. Ее история – это перетягивание каната между соблюдением норм и их нарушением в погоне за идеалом, который, как считается, требует более высокой лояльности. Такие идеалы могут быть как нелиберальными, так и либеральными. В Германии долг перед государством занял среди них особенно большое место. Совесть стала оружием, сначала когда немецкие солдаты приносили клятву Богу, а затем, после 1934 года, когда приносили “священную клятву” (heilige Eid) выполнять приказы фюрера. С высшей судьбой Volk и Гитлером, его спасителем, нацисты создали свою собственную чистую совесть, которая могла отбросить старые моральные проблемы и была выражена в знаменитых словах, приписываемых рейхсмаршалу Герману Герингу: “Мою совесть зовут Адольф Гитлер”. Как мы увидим, некоторые солдаты постоянно подвергали свою совесть допросу, но такими способами и с теми результатами, которые нам чужды и нас шокируют. После войны совесть превратилась в главное поле битвы за то, что значит быть хорошим немцем, а также противоборства между долгом перед государством и сопротивлением ему. В 1950-е годы это натравило миллионы ветеранов, считавших, что они следовали своей совести, сохраняя верность присяге, на группу старших офицеров, чье неудавшееся покушение на Гитлера в июле 1944 года теперь отмечалось как “восстание совести”, за которое они поплатились жизнью. На массовых демонстрациях против перевооружения протестующие несли плакаты со знаменитыми словами Лютера. Растущее число отказников от военной службы по соображениям совести привело к жарким дебатам о том, как выразить и проверить “внутренний голос”.

Если совесть прислушивается к внутреннему, то сострадание смотрит наружу. Для Артура Шопенгауэра в 1840 году оно было основой морали. Что создает это чувство товарищества? Для Аристотеля в Древней Греции сострадание возникало из осознания того, что и мы когда-нибудь можем испытать незаслуженную боль. Руссо в XVIII веке призывал учителей воспитывать в своих учениках pitié, чтобы через осознание страданий других людей они могли обнаружить свою собственную моральную ценность. Философ Марта Нуссбаум пошла еще дальше. Сострадание, говорит она, требует, чтобы кто-то рассматривал болезнь другого человека как вред своему собственному процветанию: нужно сделать себя “уязвимым перед лицом другого”16. В идеале сострадание включает в себя три этапа: способность видеть и чувствовать боль другого человека, мысль “Это могло случиться со мной” и ощущение, что (даже если нас пощадят) страдания других уменьшают наше собственное благополучие.

В этой книге будет постоянно обсуждаться вопрос о том, где находились немцы на разных стадиях этого процесса. Нуссбаум сравнила сострадание с “глазами, которыми люди видят добро и зло других”. Научиться снова смотреть глазами сострадания после нацистских лет было огромной проблемой, которая сопровождалась бессердечием (и даже хуже) по отношению к выжившим евреям, подневольным работникам и перемещенным лицам, а также немецким беженцам. В 1960-е годы группы мира и развития начали учить людей ставить себя на место менее удачливых в нашем мире – бедняков из латиноамериканских трущоб, голодающих детей в Африке и инвалидов в Израиле. Другое дело – сочувствие маргинализированным группам внутри страны. Состраданию приходилось конкурировать с замкнутостью и солипсизмом.

Хотя философам было что сказать о совести и сострадании, соучастие терзало величайших из них. Кант и его последователи сосредоточили внимание на критическом разуме людей и их ответственности за вред, над которым они имели некоторый контроль: либо вы несете ответственность, либо нет. Однако в случае соучастия в коллективном вреде индивидуальная ответственность рассредоточена. Утилитаристов, следующих за Бентамом, интересуют хорошие или плохие последствия индивидуальных действий. Как вы оцениваете моральное значение коллективного зла, вклад в которое отдельного человека маргинален, поскольку в нем участвуют несколько миллионов других людей? Недавно философ Кристофер Кутц предложил способ связать индивидуальную ответственность с коллективными действиями. Личный мотив, с этой точки зрения, не имеет решающего значения. Достаточно того, что человек намеренно участвует в коллективном проекте. Соучастие серьезно относится к тому, что отдельные лица несут и могут нести ответственность за коллективный вред^17. Война и геноцид поставили немцев перед огромной проблемой соучастия, и то, как они понимали и как реагировали на нее, многое говорит нам об их моральной переориентации и ее пределах. Однако соучастие касается не только холокоста, хотя именно на нем справедливо фокусировалось внимание. С тех пор немцы приняли участие во многих коллективных проектах, в частности, в воссоединении страны, создании общества потребления и переходе на возобновляемые источники энергии.

Написание истории немцев через призму морали поднимает основной вопрос: почему в современных обществах вообще есть мораль? Наиболее популярные ответы поступили от марксистов и ранних социологов. Для марксистов моральные идеи выражают материальную основу развития и интересы господствующего класса на данном конкретном этапе. Своими социальными нормами буржуазия скрывала, что она не только не способствует всеобщему счастью, но и обогащается за счет большинства. Внутри фабрики царила жестокая эксплуатация, снаружи – жалость к детям и животным^18. Правящий класс, как писал Лев Троцкий в 1938 году, “не мог бы держаться и недели на одном насилии”; ему нужен был “цемент морали”19. Социолог Эмиль Дюркгейм уделял больше внимания тому, как разрешения и запреты позволяют сложным обществам функционировать, не распадаясь на части^20. Для истории морали эти две точки зрения поднимают не меньше проблем, чем решают. Конечно, нормы способствуют социальному порядку, и важно, влиятельны или нет те, кто их пропагандирует. Слабая сторона этих подходов заключается в том, что они склонны изображать мораль как простую, стабильную и нисходящую, что затрудняет объяснение национальных различий, изменений с течением времени и конфликтов в конкретный момент. Мораль не является монополией сильных мира сего. Она может быть оружием бессильных, как отметил Фридрих Ницше в “Генеалогии морали” (1887). Наши идеи о добре и зле, по его словам, были историческим изобретением и возникли у порабощенных групп, которые возвели альтруизм в идеал, с помощью которого можно бросить вызов знати – он назвал это “восстанием рабов в морали”. Он видел в этом источник чувства вины, которое мешало людям достичь своего величия. Нам не обязательно следовать призыву Ницше отказаться от морали, чтобы осознать, что добро и зло, правильное и неправильное могут быть полем битвы соперничающих групп, идеалов и практик.

Мораль – это инструмент социальной дисциплины и порядка, но она также может расширять возможности. Мораль ориентирует нас в поисках смысла и идентичности, предоставляя нам карту того, куда нам следует идти и откуда мы пришли. На самом деле Дюркгейм не был тем функционалистом, каким его часто изображают, и в своих более поздних лекциях он рассматривал общество как “моральную силу”, которая вдохновляла его членов стремиться к более высоким целям^21. Поскольку в XVII и XVIII веках авторитет церкви и монархии ставился под сомнение, мораль приобретала все большее значение для личности. Культивирование сочувствия, обучение рассуждению, обращение к своей совести и развитие обязательств по отношению к другим в этой жизни стали заменять стремление к вознаграждению в следующей. Литература, сцена и, более того, история были проводниками нравственного совершенствования – как в знаменитых словах Шиллера, поставленных эпиграфом к этой книге^22. Люди находили себя через желание творить добро. В то время как моральные предписания и контроль ограничивают сферу действий, моральные ценности открывают новые перспективы. Ценности носят социальный характер, но люди адаптируются и совмещают их таким образом, чтобы те помогали им осмыслить их собственный опыт. Проще говоря, люди не просто следуют морали своего общества: они еще и создают ее.

Эта история преобразования Германии была бы невозможна без обращения к богатой научной традиции, но она расходится с той историей успеха, которую мы привыкли слышать. Ее привлекательность нетрудно понять. Из глубин нацистского ада единственный путь был вверх. Федеративная Республика оказалась чрезвычайно прочной и к 2023 году пережила Германскую империю, Веймар и Третий рейх, вместе взятые. Западногерманские историки отдают предпочтение большим нарративам вестернизации и либерализации^23. Хотя каждый из них имеет свои достоинства, их объединяет телеологическая направленность на движение к лучшему настоящему. Проблема с нарративом о “дороге на Запад” заключается в том, что Запад не является единым пунктом назначения. Это земля свободы или империи, благосостояния или богатства, Барака Обамы или Дональда Трампа? Западная Германия стала более терпимой в 1960-х и 1970-х годах по отношению к матерям-одиночкам и людям с различной сексуальной идентичностью. Однако рядом с либеральными тенденциями были и противоположные, включая расизм, терроризм (правый и левый) и ограничение абортов. Насилие мутировало, но не исчезло из повседневной жизни. Экономическое чудо выглядит менее чудесным, если взглянуть на него с точки зрения окружающей среды. Телеологическая ретроспектива имеет тенденцию отдавать предпочтение победителям перед проигравшими и может закрыть нам глаза на то, как люди прошлого переживали свои времена. Внимание к моральным дилеммам восстанавливает баланс и создает пространство для неразрешенных конфликтов и противоречий, которые тянутся и по сей день. Консервативный дух, семейные добродетели, провинциальная гордость, солдаты и сторонники ядерной энергетики составляют, по крайней мере, такую же часть современной Германии, как и прогрессивные столичные круги, отказники от военной службы по соображениям совести и протестующие против ядерного оружия. Важно помнить, что пятьдесят два из семидесяти четырех лет существования Федеративной Республики канцлером был христианский демократ.

Прежде всего, эти нарративы столкнулись с препятствием в лице Восточной Германии. ГДР рискует оказаться не более чем объездным путем, который с воссоединением в 1990 году снова вольется в главную дорогу, ведущую к либерально-демократическому Западу. Понятно, что восточные немцы обижаются, когда их собственное прошлое сводится к историографической версии глохнущего “трабанта” рядом с западногерманским “мерседесом”. Один из способов обойти эту проблему – рассказывать по отдельности истории тех стран, которые все-таки были разделены при рождении, а с 1961 года – еще и Берлинской стеной. Противоположная стратегия – сравнивать их во всем^24. Это может быть особенно плодотворно, если рассматривать две Германии как варианты современного общества, претерпевающие динамические изменения – обе с индустриальным ядром, с аналогичными традициями социального обеспечения и с (начавшимся в ГДР с 1970-х годов) ростом потребления и параллельной эрозией классов. Трудность в том, что в конечном счете восток всегда был диктатурой, тогда как запад был демократией – никогда не идеальной, но, тем не менее, демократией.

Мое решение этой проблемы было прагматичным. Там, где это поучительно, события на востоке и западе сравниваются напрямую, в том числе в отношении денацификации, обращения с чужаками, заботы о детях и пожилых, а также подхода к энергетике и окружающей среде. Однако их соперничающие [политические] системы и место людей в них являются предметом двух отдельных глав. Демократия и социализм задали радикально разные моральные рамки для своих граждан, со своими собственными давлением и искушениями. ГДР не следует превращать в страну Штази, но и нормализовать ее из-за того, что многие считали, что ведут совершенно обычную жизнь, не стоит. Создание социалистической нормальности было неотъемлемой частью диктаторского правления.

Эта книга, конечно, не утверждает, что мораль уникальна для немцев, не говоря уже о том, что делает их в чем-то лучше. Некоторые из их проблем и убеждений можно найти в других обществах, и там, где это было возможно, я пытался поместить события в Германии в мировой контекст. Это не провинциальная история. Немецкие пацифисты черпали вдохновение у Мартина Лютера Кинга-младшего и Махатмы Ганди. Датчане на севере заботятся об окружающей среде не меньше. Глобальная бедность, права человека и права животных являются международными проблемами. Национальную особенность составляют не взгляды на отдельные вопросы, а немецкая привычка превращать все социальные, экономические и политические проблемы в моральные. Война и мир, индивидуальный образ жизни, работает кто-то или нет, откладывает деньги или имеет долги, добросовестно ли занимается переработкой отходов и заботится ли о своих пожилых родителях – все это рассматривается как отражение моральных качеств. Это не означает, что немцы всегда избегают двойных стандартов, противоречий и неудач, не в последнюю очередь когда речь идет о равенстве и окружающей среде. Однако это означает, что жизнь и политика воспринимаются в моральном ключе. То, как такой подход утвердился, является одной из тем этой книги.

Рассказ этой истории восьмидесяти лет также противоречит популярной фиксации на 1960-х годах как на водоразделе. Сразу после протестов 1968 года консервативный мыслитель Арнольд Гелен раскритиковал студентов и интеллектуалов за распространение своими феминистскими и гуманитарными разговорами новой “гиперморали”25. При этом игнорировалось то, что семья, война и мир, а также многие другие темы уже были заряжены, хотя необязательно радикальной энергией. Тем временем политологи обнаружили в вопросах отношений признаки “тихой революции” – перехода от “материальных ценностей” (еда на столе, работа, закон и порядок) к “постматериальным ценностям” (свобода, защита окружающей среды и самореализация), охватившего весь Запад, поскольку молодые поколения попали под чары изобилия, благосостояния и высшего образования^26. С этим тезисом много проблем, и одна из них заключается в том, что он предполагает упрощенную иерархию потребностей, в которой люди начинают заботиться о более высоких вещах только после того, как наполняют желудки. С точки зрения наших целей это заставляет упускать из виду, как много немцев (на востоке и на западе) заботились о природе, свободе и других “постматериальных” ценностях до 1960-х годов и как они с тех пор продолжают придавать огромное значение материальной безопасности, работе и производительности.

Таким образом, эта история имеет некоторую общую основу с исследованиями ценностей, эмоций и памяти, но также она выходит за их рамки^27. Эмоции, предоставленные самим себе, могут искажать моральные суждения, как это признавали Адам Смит и многие другие, и чтобы направлять то, что мы делаем, нужны разум, совесть и долг. В этой книге я попытался применить точку зрения социальных теоретиков, а именно – то, что наша идентичность встроена в действие, к моральной идентичности немцев, проследив за изменением их представлений о добре и зле в зависимости от того, что они на самом деле делали^28. Волонтерство, самопомощь, забота, бережливость, траты и многие другие практики сыграли жизненно важную роль в формировании этой идентичности. Чтобы уловить мораль в действии, нам нужно выйти за рамки слов священников и философов и погрузиться в гущу жизни, проследить за семьями, благотворительными организациями и их клиентами, доносчиками и их жертвами, солдатами и отказниками совести и многими другими. Поскольку мораль рассредоточена и находится в движении, ее фиксация ставит перед исследованиями огромные задачи. Мораль не имеет своей отдельной сферы, она реализуется в семье, на рабочем месте и в общественной жизни. Следовательно, у нее нет собственного архива. Отслеживание проявлений совести, сострадания и соучастия требует исследования социальных, политических и экономических субъектов и источников, от верхушки общества до низов и обратно. Я обращал особое внимание на переломные моменты, когда представления о добре и зле подвергались давлению и оспаривались, когда люди размышляли о своих действиях или были вынуждены это делать.

Современные социологи и антропологи призвали к новым исследованиям морали, чтобы лучше понять, как общества различают добро и зло и проживают эту разницу^29. История может проследить эволюцию моральной вселенной и показать, как, казалось бы, естественные нормы и практики возникли в результате действия исторических сил. Антропологи, например, показали, что гуманитарная политика сегодня все больше опирается на сострадание, а не на справедливость, требуя от беженцев и бедных демонстрировать свои мучения, чтобы доказать, что они достойны помощи^30. Этот “момент сострадания”, возможно, имел определенные неолиберальные элементы, но у него также есть более долгое прошлое, восходящее к кампаниям против рабства в конце XVIII века. После Второй мировой войны немецкие беженцы использовали истории о своем изгнании и изнасилованиях, чтобы доказать свою моральную ценность иностранным благотворителям. Долг, справедливость, терпимость, жертвенность и солидарность также имеют свою историю. Научная литература по-прежнему фрагментирована, с многочисленными исследованиями о подъеме гуманитаризма в XVIII веке на одном конце и работами о заботе о чужаках, животных и планете в последние десятилетия на другом, с разбросанными между ними тематическими исследованиями по благотворительности, сексу и наркотикам. Вместо того чтобы разделить эти сферы, эта книга пытается взглянуть на взаимодействие моральных проблем в жизни одного общества на протяжении восьмидесяти лет. Я надеюсь, что это вдохновит других следовать за мной и идти дальше.

Источники для этой книги, таким образом, многочисленны и разнообразны и простираются от государственных документов до отчетов церквей и благотворительных организаций, частных писем и дневников, петиций и бойкотов, судебных дел и статистики долгов, школьных сочинений, пьес и фильмов. Мы услышим множество голосов: немецких солдат и немецких евреев, пытающихся понять, что случилось с ними и их страной; изгнанников, разрывающихся между местью и обустройством; молодых людей, ухаживающих за могилами времен войны во Франции и пытающихся загладить свою вину в Израиле; владельцев магазинов, жалующихся на нехватку электроэнергии в ГДР; женщин, борющихся за право на аборт и опасающихся новой эвтаназии инвалидов; иностранных рабочих, пытающихся построить новую жизнь; активистов-экологов и шахтеров и многих других. В дискуссиях о морали звучали консервативные и реакционные, а также либеральные и прогрессивные голоса, и я старался выслушать всех и понять, почему они так думали о добре и зле, особенно те, чьи суждения теперь кажутся чуждыми или откровенно опасными. Нам нужно услышать все стороны, чтобы понять смысл переделки Германии. Именно это огромное разнообразие голосов, а также напряженность и противоречия между идеалами и действиями сделали и делают немцев такими, какие они есть.

Часть первая. Немецкая война и ее наследие. 1942–1960-е

Глава 1. Парцифаль на войне. Обеспокоенная совесть

Этого не должно было случиться.

22 июня 1941 года немецкая армия вторглась в Советский Союз. К ноябрю немецкие войска стояли в 35 километрах от Кремля. В Эрфурте, в центре гитлеровского рейха, школьник Райнхольд Райхардт, которому оставался месяц до восемнадцати, не мог больше ждать – он поспешил записаться в кадеты. 1 февраля 1943 года его наконец призвали и распределили в запасной батальон пехотного полка. В тот вечер, когда он прибыл в казарму во Франкфурте-на-Одере, радио передавало последние сообщения о 6-й армии, которая была потеряна под Сталинградом и куда входило много людей из его полка. В последующие дни офицеры изо всех сил старались поднять боевой дух новобранцев, следуя нацистской линии о “необходимых жертвах сталинградских бойцов”, но, как признавался в своем дневнике Райхардт, это звучало довольно натянуто и пусто и не могло скрыть “горя, гнева и ярости из-за бессмысленной гибели товарищей”1.

Через полгода, в июле 1943 года, смерть пришла и в его собственную семью. Райнер, его старший брат, был убит гранатой к северу от советского Белгорода, в Курской битве, крупнейшем танковом сражении в мировой истории, которое дало Красной армии стратегическое преимущество. “Он мертв, он мертв, он мертв! – писал Райнхольд. И все же в глубине души он верил: – Я чувствую, я знаю; я найду его снова, он придет ко мне… Возможно, когда я сам окажусь посреди бури… Для нас… нет смерти, нет бесконечного небытия. Он пал за нашу общую любовь к отечеству… Но нет, он не «пал», не погрузился в преисподнюю, он взлетел и взошел на солнечный трон – он вернулся домой!”2

В детстве Райхардт иногда мечтал о романтической жизни в рыбацкой хижине на берегу Северного моря или, возможно, в стоящем на отшибе фермерском доме в Юго-Западной Африке. Теперь, в 1943 году, он знал: “…моя цель в жизни не может состоять в том, чтобы сбежать в островную идиллию, основанную исключительно на моем собственном внутреннем мире”. Ему нужно было противостоять “реальным силам этого мира”. Ему было суждено стать воином. Когда он писал свой дневник, он черпал вдохновение из Фридриха Гёльдерлина, великого немецкого поэта-романтика, и его эпистолярного романа “Гиперион” (1797) о герое, который борется за освобождение Греции от турецкого владычества. Райхардт решил адресовать письма в своем дневнике Патроклу, близкому товарищу Ахилла, павшему в Троянской войне. Райхардт пояснял, что присоединился к борьбе за “свободу и духовную чистоту отечества” ради собственного счастья и душевного спокойствия. Не сделать этого означало бы “опозорить свое духовное отечество”. У него была одна большая надежда: “принять участие в битве в братстве Парцифаля и его круглого стола”3.

В январе 1944 года он присоединился к пехотному подразделению в Сараево^4, на одном из самых жестоких театров военных действий Второй мировой войны. На холмах и горах Боснии немецкая армия сражалась вместе с СС и хорватскими фашистскими усташами против партизан Иосипа Броз Тито. Не прошло и двух недель после его назначения, как Райхардт пришел в отчаяние и излил свое тяжелые чувства в дневнике, впервые обратившись не к Патроклу, а к своей матери. “Liebes Muttchen, я знаю, что неправильно писать тебе о таких вещах, но мне нужно выговориться. Для моих товарищей это не проблема!” Вокруг него “горящие, разрушенные деревни, мертвые животные, изувеченные лошади и убитые люди”. “Наша родина может благодарить Бога за то, что, несмотря на ужас бомбардировок, мы пока что избежали такой отвратительной войны”. Немецкие солдаты сражались упорно, признавал он, но они также грабили и третировали местных жителей. Они крали у них ножи и одежду с “надуманным комментарием о том, что нам это разрешено, ведь нас разбомбили на родине”. Их офицеры не делали ничего, чтобы пресечь такие бесчинства. “Хуже всего, когда брали пленных или «предполагаемых партизан»” и везти их обратно на базу могло быть “утомительно”, так что их просто казнили выстрелом в шею “с улыбкой, словно это было очень весело”. Затем солдаты делили скудную добычу.

Несколькими днями ранее Райхардт поинтересовался, что случилось с местной медсестрой с повязкой Красного Креста. Очевидец рассказал ему, как сержант Вальц остановил ее на лошади, отобрал у нее пистолет и застрелил ее из него. “Такая красивая женщина! – крикнул он другим солдатам, прежде чем стянуть с нее нижнее белье и раздвинуть ей ноги. – Ну, попробуйте, она еще теплая!” Райхардту стало “противно”. Он спросил, не вмешался ли кто-нибудь, но ему ответили: “Нет, никто”5.

“Немецкий солдат должен быть слишком гордым для таких поступков, – продолжал он в дневнике, – поскольку он повсюду гордится своим превосходством над другими народами”. Ему предназначалось быть “незапятнанным солдатом святого дела”. Печально, писал он, но армейская жизнь научила его, что пока у него не будет своего командования, ему придется смотреть на подобные вещи сквозь пальцы. Эти события могли быть нужны только для того, чтобы подтолкнуть его к выполнению более серьезных задач и обязанностей, к стремлению к высокому идеалу военного дела, который и заставил его записаться добровольцем. “Моим утешением и гордостью должно быть знание того, что я нужен отечеству для достижения этой цели”6.

Несколько дней спустя, 17 января 1944 года, он и его отряд находились в горах недалеко от Яйце, когда их грузовик попал под обстрел. Райхардт быстро приказал своим людям выйти из фургона, перегруппироваться в кустах и двинуться к деревне, откуда раздавались выстрелы. Он заметил одного из партизан. “Впервые в жизни я сознательно целюсь в стреляющего врага”. Райхардт выстрелил и попал в цель. Человека подбросило в воздух, а затем он рухнул в снег. Райхардт подбежал к нему. “Вот он лежит, у него сильное кровотечение из правого бедра. Что мне делать?” Было приказано “не брать пленных”. “Могу ли я просто оставить тяжелораненого человека лежать в снегу истекающим кровью?” Внезапно на место прибыл сержант Вальц вместе со своим водителем. “Теперь у нас есть одна из этих свиней!” – крикнул сержант, пнув стонущего мужчину в раненое бедро. Он приказал партизану представиться, взял его бумаги, скомкал их и засмеялся. Тем временем водитель подобрал винтовку партизана, открыл патронник и обнаружил, что в нем осталось четыре пули. “Он прицелился в правое плечо раненого и выстрелил, потом в левое, потом в правое колено, потом в левое. Я в ужасе посмотрел на него и крикнул: «Теперь, пожалуйста, выстрели в сердце или в голову!»” Сержант заорал на него: “Ты спятил, нам надо экономить патроны!” – и ушел с водителем. Райхардт остался наедине с умирающим. “Я поднял пистолет, закрыл глаза и нанес ему coup de grâce”7.

Зверства случаются практически на любой войне. Что отличало нацистскую Германию, так это то, что военные преступления были неотъемлемой чертой немецкой войны, а не отклонением от нормы. Женевская конвенция 1929 года, которую Германия ратифицировала в феврале 1934 года, через год после захвата власти Гитлером, запрещала репрессии и требовала гуманного обращения с пленными. Фюрер и его генералы отбросили эти правила в своей истребительной войне. Казни пленных и мирных жителей начались в тот момент, когда Германия напала на Польшу в сентябре 1939 года. Райхардт знал хотя бы немного о пренебрежении к жизни гражданского населения там. В апреле 1943 года он некоторое время находился в армейском госпитале во Франкфурте-на-Одере из-за дифтерии и услышал мрачную историю от пожилого солдата, служившего в оккупированной Польше. На железнодорожных путях, мостах и дорогах были установлены знаки, предупреждающие, что их нельзя переходить. Вместо того чтобы кричать на маленьких мальчиков и девочек, которые не умели читать, или отгонять их, дежурный охранник расстреливал их, со смехом объясняя: “Он [охранник] должен был добросовестно исполнять свои приказы, а несколькими польскими ублюдками больше или меньше, это не имеет значения”8. Расстрелы эсэсовцами и полицией польской интеллигенции и евреев имели гораздо больший масштаб. Несколько старших офицеров, в частности генерал-полковник Йоханнес Бласковиц, в ноябре 1939 года выразили Гитлеру протест, хотя Бласковица больше беспокоил беспорядочный характер убийств и влияние на моральный дух его войск, чем жертвы. Фюрер взорвался: его генералам следует отказаться от менталитета Армии спасения^9.

В мае и июне 1941 года, с началом операции “Барбаросса”, они это сделали. Планом “Барбаросса”, Директивой по поведению войск и Приказом о комиссарах верховное командование немецкой армии заложило основные правила войны нового типа. В директиве пояснялось, что немецкий народ борется со своим “смертельным врагом” – большевизмом. “Борьба против большевистских подстрекателей партизан, саботажников, евреев требует бескомпромиссных и энергичных мер, предполагает полное устранение любого активного или пассивного сопротивления”10. Комиссаров Красной армии надлежало отделять от других пленных и расстреливать. Если немецкие войска подвергались нападению партизан, в отместку следовало брать заложников и также расстреливать. Хотя казнь партизан и заложников, согласно международному праву, не была незаконной, их предполагалось сначала судить. Напротив, солдатам вермахта теперь была предоставлена свобода убивать мирных жителей и предполагаемых партизан. Бойцов заверяли, что они останутся безнаказанными, даже если совершили военное преступление. Месть, репрессии и возмездие шли по нарастающей. Число заложников и мирных жителей, ставших жертвами немецких убийств, резко возросло, быстро перестав быть пропорциональным числу убитых немецких солдат. В том числе в Яйце, районе, где оказался Райхардт. Чуть больше года назад немецкая пехота упорно боролась за то, чтобы отвоевать город. 30 октября 1942 года немецкие солдаты, например, убили двести пятьдесят семь “партизан”, включая женщин, в отместку за потерю одного немецкого солдата. Здесь, как и везде, количество трупов многократно превышало количество винтовок, что указывает на то, что многие из убитых, вероятно, не участвовали в боевых действиях^11.

Мы не изображаем Райнхольда Райхардта ни типичным солдатом, ни типичным немцем. Мораль в Германии никогда не была монолитной. Даже в самые мрачные часы нацистской Германии существовали противоборствующие воззрения на добро и зло. Однако мораль не случайна. Существовали отчетливо немецкие образцы поведения, и Райхардт следовал некоторым из них. Выходец из образованного среднего класса, Bildungsbürgertum, он был убежденным протестантом, но также вступил в гитлерюгенд, как почти все немецкие мальчики его возраста. Он и его друзья не только цитировали друг другу Гёльдерлина и Гёте, но и впитывали в себя милитаристские истории, столь популярные в межвоенные годы. Его дневник дает нам представление о моральной вселенной, общей для многих новобранцев. У него явно была некоторая свобода выбирать один образец поведения вместо другого – то, что мы называем индивидуальной свободой действий; он мог бы, например, принять участие в казнях пленных и гражданских лиц или протестовать открыто, а не в дневниковых записях; он же не делал ни того, ни другого. Однако, размышляя о своих действиях и действиях других, Райхардт не опирался и на чисто личные убеждения. Его дневник показывает нам ряд социальных идеалов и способов восприятия себя и мира, широко распространенных в Германии того времени: долг перед отечеством и благородство жертвенности; вера в Божий план и действие мирового духа; способность быть в равной мере жестким и душевным; культивирование внутренней сущности, которая делала немецкую Kultur превосходящей материалистическую цивилизацию.

Райхардт интересен не как образец преступника, а скорее как представитель группы, вызывающей не меньшее беспокойство: молодых, собравшихся сражаться за отечество и не бывших нацистскими фанатиками солдат, чья совесть была обеспокоена некоторыми зверствами, но, тем не менее, они продолжали биться до самого конца. Обширный и откровенный дневник Райхардта дает нам возможность реконструировать не только то, что он делал, но и то, как он думал о своих действиях, что, по его мнению, он должен был (и не мог) делать и почему он связывал свои действия с одними последствиями, но не с другими. Короче говоря, это помогает объяснить, как Райхардту удалось отделить свою героическую войну от зверств, творившихся вокруг него.

Взгляд Райхардта на мир представлял собой смесь гуманизма, романтизма, национализма и христианства с долей пантеизма. Он давал ему ясное ощущение своего положения в длинной, даже космической цепи событий, связывавших человека и нацию, прошлое, настоящее и будущее, этот мир и последующий. И это имело фундаментальное влияние на то, как он смотрел на причину и следствие действий, как он понимал свое место в войне.

В его дневнике война предстает как серия локальных стычек с опознаваемыми солдатами и жертвами. Но была еще и “Война”, ярость космической силы, прокатившаяся по миру со своей сверхъестественной логикой. Война была “правительницей мира, которая с неизбежным насилием затягивает петлю на шее людей и наций”12. Как и большинство немцев того времени, Райхардт рассматривал Вторую мировую войну как продолжение тридцатилетней драмы, начавшейся в 1914 году. Это была “справедливая война”, призванная стереть “позорный” Версальский мир. Мантра “справедливой войны” проникла в Райхардта настолько глубоко, что он никогда не чувствовал необходимости конкретизировать ее цели, помимо общих ссылок на выживание отечества. В конечном счете сами эти исторические события были следствием более масштабной метафизической бури. Его друг Хорст, поступивший на службу в военно-воздушные силы, хорошо выразил это в письме к нему в апреле 1944 года. У мира были “душа” и “воля”, которые управляли событиями. Война и мир были подобны приливу, следующему эволюционному курсу, который они, возможно, еще не могли понять. Несмотря на любые доказательства противоположного, их инстинктивное чувство работы мирового духа должно было стать вопросом веры, они были борцами за “святое дело”. Хорст завершал свое письмо песней причастия рыцарей Святого Грааля из вагнеровского “Парцифаля”: “Возьмите хлеб… верные до самой смерти, стойкие в усилиях, чтобы творить волю Спасителя!”13

С этой точки зрения солдат был звеном в цепи между этим и великим загробным миром – слугой космической логики и одновременно посредником между мертвыми и живыми. Плач Райхардта по умершему брату перекликался по духу с одним из бестселлеров межвоенных лет, “Странником между двумя мирами” Вальтера Флекса (1916). Книга идеализировала солдата на фронте как человека нового типа, чья близость к смерти делала его одинаково близким к небесам и к земле. Благодаря их жертве мертвые продолжали жить в молодых. “Не превращайте нас в призраков, дайте нам право на нашу родину [Heimrecht], – цитировал Райхардт Флекса в своем дневнике. – Наши дела и наши мертвые сохраняют вас молодыми и зрелыми”14.

Во время своего первого визита домой в мае 1943 года после пребывания в тренировочном лагере Райхардт отмечал, как быстро армия сделала из него “нового человека”. Он чувствовал себя “Гулливером в мире лилипутов”. До конца войны он пытался сохранить это чувство силы и предназначения. Быть солдатом в первую очередь означало развивать и защищать это новое высшее “я”. Свой дневник Райхардт украсил личным девизом: “Велико мирное время… еще больше требований к тебе предъявляет война: будь суров к себе и сохраняй мужество в сердце!” Солдат, писал он, отбросил материальные блага и “отупляющее стремление” к миру, порядку и комфортной, мелочной жизни^15. Нагой, он шагнул вперед к Богу и надел Его доспехи, чтобы сражаться за победу Его творения. Это повторяло то, что проповедовалось с кафедр по всей Германии. После конфирмации Райхардт продолжал посещать протестантскую молодежную группу в церкви Святого Фомы в Эрфурте, одной из объединенных протестантских церквей; его местный пастор Йоханнес Мебус принадлежал к Исповедующей церкви и был арестован гестапо в 1936 году за то, что бросил вызов нацистским “Немецким христианам” в своем предыдущем приходе^16. Вернувшись во Франкфурт-на-Одере в июне 1943 года, Райхардт резюмировал одну из проповедей, которые он слышал. Война велась не ради денег, власти или славы и не из-за “наций, сражающихся друг с другом до последней капли крови”. Это была “борьба за чистоту человеческой души”. Посредством жертвоприношения воин очищает свою душу и “находит путь обратно к Богу как его смиренный Сын”17. Солдат был Христом, а смерть на поле битвы – Воскресением.

Как мы видели, Райхардт не был бессердечным. Тем не менее его сочувствие было усеченным. Рост жестокости вызывал у него ужас, но сострадания к ее жертвам он испытывал мало. Он не задавался вопросом, как чувствуют себя те, чью деревню сожгли дотла, или каково быть женой и детьми старого крестьянина, как тот, кого 20 января 1944 года хладнокровно убил немецкий солдат, полагая, что он может оказаться партизаном; впоследствии, когда солдаты обыскали его карманы и забрали деньги, они обнаружили, что его документы были в полном порядке^18. Даже у такого человека, как Райхардт, который постоянно исследовал свою совесть и пытался жить в соответствии со своими этическими идеалами, эти вопросы никогда не возникали. Ближе всего он подошел к ним, когда выразил свое облегчение по поводу того, что Германия и его семья избежали подобного хаоса.

Это не значит, что у Райхардта не было совести. По сути, его дневник отражал его внутренний голос, который постоянно преследовал и осуждал его. Иногда Райхардт наблюдал за собой со стороны, как в тот роковой день, когда застрелил партизана. Но его внутренний голос не был голосом “беспристрастного зрителя”, которого Адам Смит определял как источник сочувствия, разума и совести. Райхардт придерживался другого взгляда. Это не было рефлексивным путешествием туда и обратно между воображением одного человека и воображением другого. Это была ссылка на самого себя. В конце концов, этот молодой офицер всегда оглядывался назад на себя. “Меня окружают отвратительная жестокость, злоба, предательство и трусость, – писал он 5 февраля 1944 года, – и тем не менее я утешаюсь тем, что нет такого железного закона, который бы заставил сердце охладеть”. В конце концов, не медали, а “сердце солдата, стоящего лицом к лицу с Богом”, определяло, является ли человек “героем или обычным убийцей”19. Райхардт почти не сомневался в том, как он встретится со своим Создателем. Его волнение по поводу жестоких убийств, грабежей и хаоса возникло не из-за беспокойства о страданиях других, а из-за вызова, который они бросали его собственному представлению о себе как о чистом и благородном рыцаре. Его моральное видение было солипсическим.

Рассматривая войну как борьбу космических масштабов со скрытой божественной или метафизической логикой, Райхардт делал вопросы современной политической ответственности неуместными. Нацисты в его войне были второстепенными фигурами. Цели войны или военные возможности также не фигурировали. Поскольку это была война, предначертанная судьбой, достаточно было поверить в то, что она представляет собой “правое дело”, и подчиниться ее высшей логике. Вера заняла место критического разума. Райхардт знал, что зверства происходили под носом у многих офицеров, но его идеализм не позволял осознать, что крайнее насилие было неотъемлемой частью немецкой войны. Вместо этого он находил ответ в индивидуальных недостатках характера и отсутствии Kultur – диагнозе, распространенном среди образованного Bürgertum. Например, 8 февраля 1944 года Райхардт и его товарищи снова попали под огонь, на этот раз недалеко от Кистанье. Когда они заняли позицию противника, раненые поднимали руки и молили о пощаде. “Все они были немедленно расстреляны, – записал он. – Я отвернулся от этой сцены и предоставил дело тем, кто ничего о нем не думает или даже испытывает удовольствие, ненависть, месть и удовлетворение от такой работы”20. Только некультурные люди поддаются подобным животным страстям. Его собственное достоинство и “правое дело” оставались незапятнанными. Ему никогда не приходило в голову, что как участник немецкой войны он может разделять некоторую ответственность за ее последствия.

Все это оставляло Райхардту мало возможностей для того, чтобы сдерживать волну насилия. Он колебался между отчаянием из-за грубости многих солдат и верой в свою способность привить своим людям культуру и этику. 5 февраля 1944 года один солдат из его отряда начал напевать песню Шуберта. Отчаяние Райхардта сразу же исчезло. Многие солдаты могут быть грубыми снаружи, записал он, но чувствительными внутри. Их можно было бы сделать восприимчивыми к самому большому вопросу из всех – вопросу жизни и смерти. Но как? Он чувствовал, что, сыграв им 9-ю симфонию Бетховена, он может стать “переводчиком между Богом и их душой”21. Как это могло помешать немецким солдатам убивать местных жителей, неясно.

Два месяца спустя Райхардт снова был в отчаянии, обеспокоенный жестокостью и эгоизмом солдат. Теперь он находился в Вишау (Вишков), в Моравии, на курсах подготовки офицеров танковых частей – Panzertruppen. Он вспомнил, как после очередного боя с партизанами один солдат приказал пленным девушкам раздеться, а затем застрелил их. Такие вспышки насилия опасны, писал он, потому что предают “наши притязания на мужество, героизм и идеализм как оправдание нашей борьбы”. Он чувствовал “глубокое человеческое разочарование” из-за низких качеств новых честолюбивых лейтенантов на его курсе. Они были похожи на автоматы, а не на офицеров, признавался он своему капитану. Капитан согласился, но объяснил, что недавние потери неизбежно привели к “понижению интеллектуально-этических критериев”22. На самом деле Райхардт столкнулся здесь с новым поколением гитлеровских народных офицеров, которые были более безжалостными и идеологизированными и продвигались по службе благодаря фанатизму и слепому подчинению фюреру, а не навыкам или старшинству.

И снова Райхардт попытался оградить свои идеалы от окружающей реальности и продолжал бороться. Можно быть “жестким”, но оставаться “чистым”, писал он 21 мая 1944 года. Слепое повиновение и принуждение оправданы только в экстремальных ситуациях. Требуется другой идеал, если солдатам приходится отдавать свои жизни^23. Райхардта утешал тот факт, что иногда ему удавалось вывести своих людей из ступора. Подготовить их к “морально-этическому” и, следовательно, к “ответственному, гуманному действию” – это было для него “самой важной и трудной обязанностью полководца”: “…вести людей в этот ад, но давать им шанс сохранить свое моральное право на свою борьбу, чтобы они могли сознательно броситься в бой и с чистым сердцем пролить кровь ради своей высшей цели”24.

Несмотря на крах фронта и военные преступления, свидетелем которых он стал, Райхардт продолжал смотреть внутрь себя. Он взял с собой на фронт надежду на духовное очищение. К декабрю 1944 года – теперь уже лейтенант – он сражался со своим танковым подразделением в Венгрии. Советские громкоговорители призывали их дезертировать и сдаться, обещая социальную помощь и “секс по четвергам”25. Как примитивно, писал он. Он предпочитал распространять среди своих людей стихотворение в прозе Райнера Марии Рильке “Корнет”[2] (1912) и гомоэротическое стихотворение Гёте “Ганимед”[3] (1774) о прекрасном юноше, взятом Зевсом на небо:

К вершине, к небу!

И вот облака мне

Навстречу плывут, облака

Спускаются к страстной

Зовущей любви.

Ко мне, ко мне!

И в лоне вашем

Туда, в вышину!

Объятый, объемлю,

Все выше, к твоей груди,

Отец Вседержитель!26

То, что немецкий солдат, который видел то, что видел, и сделал то, что сделал, все еще мог воображать себя чистым и добродетельным, демонстрировало потрясающую способность к самообману. Что произойдет с этим солипсическим чувством морального превосходства, является основной темой этой книги.

1. Солдаты вермахта, регулярной армии, расстреливают мирных жителей в Панчево, Сербия, в апреле 1941 г. в ответ на убийство солдата СС.

2. “Холокост пуль”: член Einsatzgruppen, карательного отряда СС, казнит еврея в Виннице, Украина, после немецкой оккупации в середине 1941 г.

3. Фотография массового убийства евреев в Бабьем Яру, Украина, 29–30 сентября 1941 г., сделанная немецким солдатом.

Глава 2. Плата за грех. От Сталинграда до конца

Между декабрем 1942 года и июлем 1943-го война предстала в новом свете. На фронте баланс сил сместился еще прошлой зимой, когда после бомбардировки Перл-Харбора японцами (7 декабря 1941 года) в войну вступили Соединенные Штаты, а наступление вермахта под Москвой захлебнулось. Но еще осенью 1942 года, рассматривая карту мира, немцы не могли не поражаться обширности своей империи. Флажки со свастиками отмечали на карте пространство от Норвегии на севере до Египта на юге, от Франции на западе до западной части России, Украины и Кавказа на востоке. Гитлер готовил страну к войне, и большинство немцев считали это правильным и неизбежным, но когда она действительно началась, с нападением Германии на Польшу 1 сентября 1939 года, особого энтузиазма у них не было. Все изменилось с беспрецедентными успехами двух первых лет войны, которые заставили немцев гордиться своей армией и заглушили все сомнения относительно проницательности фюрера.

Положение дел стало иным с нападением на Советский Союз. Ничто не показывает драматического поворота событий с такой ясностью, как число потерь немецкой армии. Между захватом Польши в сентябре 1939-го и операцией “Барбаросса” в июне 1941-го немецкая армия потеряла убитыми 125 тысяч человек. В декабре 1942-го и январе 1943 годов эта цифра достигла 269 тысяч, причем 144 тысячи из них погибли в сталинградском котле, в котором Красная армия потеряла невероятные 486 тысяч солдат. Еще 100 тысяч немецких военных были взяты в плен 2 февраля 1943 года, когда остатки 6-й армии наконец капитулировали. Тогда же война невиданным ранее образом пришла к немцам домой. Королевские ВВС бомбардировали Германию с самого начала войны, но поражали главным образом военные объекты и инфраструктуру. В марте 1943 года бомбардировочное командование британских ВВС организовало продолжительную атаку, поразившую все города в Рурской области. 24 июля 1943 года британская и американская бомбардировочная авиация начали операцию “Гоморра”. В течение следующих десяти суток около 3 тысяч самолетов сбросили на Гамбург 9 тысяч тонн бомб. К концу бомбардировки четверть миллиона домов превратилась в обломки. 43 тысячи человек погибли в огне. Около миллиона бежали в сельскую местность^1.

Вместе взятые, события в Сталинграде и Гамбурге потрясли нацистское Volksgemeinschaft до основания. Нацисты правили с помощью террора и насилия, но в конечном счете их власть опиралась на поддержку народа. Нацистская Германия была “диктатурой консенсуса”2. После 1933 года враги режима сидели в тюрьмах или были запуганы, но большинство немцев, включая врачей, юристов и государственных служащих, сотрудничали с властью. Некоторые просто боялись потерять работу, однако для многих нацисты стали выразителями их давних убеждений, в особенности национализма, антисемитизма и антикоммунизма. Рабочая среда – в которой до 1933 года происходило сильнейшее в мире рабочее движение – была сначала сломлена, а затем поглощена нацистами. Большинство немцев не одобряли насилия и принуждения как таковых, но готовы были поддержать их или, по крайней мере, смириться с ними, коль скоро они служили тому, что казалось благими целями. Порядок, возрождение нации и экономическая стабильность были столпами этого согласия. Поражение на фронте и бомбы, падающие с неба, подорвали его основания. Война еще не была проиграна, но Сталинград показал, что это вполне возможно. Одно дело – потерять сына в победоносном блицкриге, и совсем другое – пожертвовать целым поколением в войне, исход которой неясен. Сталинград и Гамбург оставили в немецкой душе трещину. Они выпустили наружу соперничающие чувства – страх и жажду мести – и заставили немцев перепроверить невысказанные убеждения и взглянуть в глаза неудобной правде. Это был нравственный перелом в войне.

Сталинград: жертва ради чего?

Сталинградская битва обнажила все те слабости, которые будут и дальше преследовать немецкую армию: идеологическое высокомерие, слепое повиновение и вдобавок плохую логистику. Из-за веры в расовое превосходство немцев Гитлер и его генералы недооценили военные способности Советов и их возможность с помощью Соединенных Штатов восполнять свои ресурсы. В сентябре 1942 года Красная армия сначала загнала вермахт в сталинградский котел, а затем “затискала” его до поражения, будучи столь близко, что люфтваффе ничем не могло помочь. Логистические связи немцев и группа армий “Юг” были растянуты до предела. Точно так же были натянуты нервы у командования^3. Гитлер не переносил генералов, у которых были свои представления о стратегии. Сам старый фронтовик, он считал их не более чем канцелярскими крысами. Те, кто осмеливался его критиковать, подвергались постоянным унижениям или были вынуждены подать в отставку. На их месте оказывались лизоблюды и карьеристы. Примером таковых может служить фельдмаршал Эрих фон Манштейн, которому было поручено оживить войска, попавшие в окружение. Тщеславный и амбициозный, он сильно переоценил силы под своим командованием и не понял, что авиация, скорее всего, не сможет оказать помощь попавшим в окружение. Внутри котла генерал Фридрих Паулюс не справился с заданием; до того, как возглавить 6-ю армию, он командовал только моторизованным полком. В отчаянии он пытался организовать воздушные бомбардировки вражеских войск, но это оказалось напрасной тратой и без того скудных ресурсов, поскольку русские использовали как укрытие городскую канализацию. К декабрю 1942 года 6-я армия истощила свои запасы, и солдаты стали не только есть своих лошадей, но и подумывать о том, чтобы есть друг друга. Культура нерассуждающего подчинения уничтожала все стратегические альтернативы, пока не стало слишком поздно. Единственным исключением среди генералов был Вальтер фон Зейдлиц, но даже он сказал Гитлеру, что Сталинград уже не удержать, только в конце ноября – до этого он покорно следовал стратегии, которую сам считал самоубийственной^4. После войны Манштейн утверждал, что отдал приказ о прорыве, который мог спасти армию, но в действительности он не решился возражать Гитлеру и оставил Паулюсу противоречивые указания насчет того, готовить ему этот прорыв или нет.

Немецкие солдаты под Сталинградом воспринимали свою судьбу по-разному. Один из них написал домой под Новый год такие слова: “Здесь все так холодно и безнадежно”. Уже четыре дня у них не было ни кусочка хлеба. Все, чем они располагали, это глоток кофе утром и вечером, а через день – маленькая баночка консервированного мяса и сыр из тюбика. “Голод, голод, голод, а еще грязь и вши, а по ночам сны о «пирогах, пирогах, пирогах»”. “Иногда я молюсь, иногда – кляну судьбу, но, по правде говоря, все это бессмысленно. Когда и как придет избавление? Придет ли смерть в виде бомбы, гранаты, заразы или изматывающей болезни? <…> Как это вообще можно вынести? Может быть, все это – Божье наказание? <…> Я умоляю вас не плакать слишком, когда узнаете, что меня больше нет”5.

Другие держались вызывающе, поддерживаемые как верой в свою непобедимость и долгом перед павшими товарищами, так и страхом перед тем, что с ними могут сделать русские. 13 января 1943 года некий капрал написал о судьбе своего товарища, недавно взятого в плен: его казнили выстрелом в шею. Какой бы отчаянной ни была ситуация, капрал не терял надежды: “…мы обязаны победить в этой войне, иначе все тяготы и самопожертвование столь многих товарищей будут напрасны”. “Мы будем драться до последней пули, – писал другой солдат неделей позже, – в плен я не сдамся”. До самого конца января некоторые верили, что фюрер каким-то чудом сумеет их спасти.

Для Гитлера возможности сдаться не существовало. 6-я армия должна была показать миру, что немцы готовы воевать до последнего. 30 января Гитлер произвел Паулюса в фельдмаршалы, намекая этим, что ни один из его предшественников не сдавался в плен. Если Паулюс хотел избежать вечного позора, ему следовало броситься на свою шпагу. Но Паулюс не сделал этого одолжения. Он был католиком и вместо того, чтобы покончить с собой, 2 февраля сдался в плен. Гитлер был в бешенстве. Паулюс нарушил основной нацистский догмат: нация (Volk) – всё, индивид – ничто. “Что, в конце концов, эта «жизнь»? – в гневе восклицал Гитлер. – Жизнь – это Volk. Индивид умрет, так или иначе. Единственное, что переживет его, – это Volk, к которому он принадлежит по рождению”6.

Сталинград вскрыл свойственное как нацистам, так и немецкой армии грубое презрение к жизни. Они убили 20 миллионов евреев, русских пленных и гражданских, а также “неприспособленных”, которых следовало “выкорчевать” из Volksgemeinschaft. Но презрение к жизни на этом не останавливалось. Поскольку они называли себя национал-социалистами, иногда ошибочно полагают, что нацизм был эгалитарным. На самом деле в большевизме они ненавидели именно то, что он порождал Vermassung, искусственное сведение общества к однородной массе. Нацисты не только верили, что немцы являются высшей расой, у них был иерархический взгляд на свою собственную нацию, с элитой “великих людей”, возглавлявшей рядовых немцев. Гитлер, конечно, был фюрером, но и прочие нацистские руководители видели себя в сходном ключе – мини-фюрерами, уступающими, возможно, величайшему человеку в истории, но так же наделенными особой миссией и боевым духом, избранными самой судьбой, чтобы возглавить нацию в ее исторической борьбе. В истории они были действующими лицами, а всем прочим немцам оставалось идти за ними следом и повиноваться. Этот элитизм также сделал их привлекательными для многих сторонников из рядов буржуазии. Пока лидеры вели вперед, сотнями тысяч мертвых немцев можно было пренебречь. В любом случае они пролили кровь не напрасно, поскольку она удобрила собой почву, из которой произрастут новые поколения Volk (die Aussaat). Неслучайно в нацистских организациях были свои сложно проработанные иерархии фюреров – от Rottenführer (командир отделения) в гитлерюгенде до Obergruppenführer (генерал), Untersturmführer (лейтенант) и так далее в СС.

Восхваление лидерства не сводилось к пропаганде. Оно формировало действия. Битва была настоящей проверкой способности к борьбе (Kampf) и лидерству. В противоположность, например, британской армии, вермахт поощрял особенно агрессивный и кровопролитный стиль ближнего боя, так называемый Sturm, при котором командиры возглавляли безрассудные атаки, воодушевляя солдат собственным героизмом – энергичный, но не слишком разумный способ вести войну^7.

30 января 1943 года Герман Геринг, главнокомандующий люфтваффе, выступил по немецкому радио с речью – ее слушали в том числе и выжившие в Сталинграде как реквием по себе. Он поместил солдат Сталинграда и их самопожертвование в протяженный ряд самоотверженных героев, простирающийся вплоть до той горстки спартанцев, что ценою жизни на несколько дней задержала персидские “орды” в Фермопильском ущелье в 480 году до Рождества Христова. Геринг говорил в десятую годовщину захвата Гитлером власти, и культ героев был благословлен самим фюрером. Он просил своих слушателей вспомнить 1933 год, чтобы оценить “геркулесов подвиг”, совершенный Гитлером. В то время Германия была ослаблена внешними врагами. Сейчас те же противники – “плутократия и большевизм”, – которые были побеждены на внутреннем фронте, угрожали извне. Две вещи помогли восстановить свойственное немецкой нации величие: смелость народа и “лидер, величайший немец в истории”. Если бы не фюрер и его пророческое видение, Германию уже смели бы с лица земли большевистские орды. Солдаты Сталинграда сейчас сыграли свою неоценимую роль в том, чтобы остановить натиск большевиков на Европу. Солдаты “повиновались закону, которому всякий должен повиноваться; закону умереть за Германию”. Людям не следовало задаваться вопросом, насколько это необходимо. Гитлер призвал нацию мобилизовать все силы, и нации оставалось лишь повиноваться. Борьба вступила в свою экзистенциальную стадию. Она шла ради самой жизни или смерти немецкого народа. У врага, “руководимого евреями”, на уме было одно уничтожение. Мораль заключалась в том, что немцы должны неизменно следовать за фюрером. “Можете ли вы поверить в то, что Всемогущий вел этого человека, этого избранного, через неисчислимые опасности ко все большему и большему величию, без всякой цели?” “Провидение” послало немцам фюрера, чтобы сделать их сильнейшей нацией в мире, – такие гарантии оправдывали их веру в победу^8.

Для убежденных нацистов слова Геринга были основными истинами веры. Теодор Хабихт был одним из “старых бойцов” движения, он вступил в партию еще в 1926 году, когда она была маргинальной силой, и руководил отделением в Висбадене. Хабихт был типичным нацистским функционером. Он родился в 1898 году, участвовал в Первой мировой войне, а затем, в 1919-м, воевал с коммунистами в составе военизированных сил правых. Демобилизовавшись, он работал в универмаге, но знал, что рожден для большего. Он считал, что во времена Веймарской республики история свернула не туда, но в 1933 году вышла на правильный путь. В следующем году Хабихт участвовал в попытке переворота в Австрии, но coup d’état провалился. Он решил, что наиболее подходящее место для лидера вроде него – на поле битвы, и в 1940 году пошел добровольцем на фронт.

Речь Геринга Хабихт слушал, находясь в демьянском котле к югу от Ленинграда. Прекрасная речь, записал он в дневнике, если в немцах осталась хоть малая толика чести, она должна была возыметь эффект. Он был убежден, что фюрер войдет в учебники истории как “политический Клаузевиц немецкого народа”. “В Германии стало одной армией меньше, но одной героической историей больше… Однажды «взойдет солнце» и мы снова будем свободными, мы ударим с новой силой”. В Сталинграде же, как он признавался несколько месяцев спустя, его разочаровали генералы. Они провалили испытание на лидерство и подали опасный пример простым смертным. Конечно, капитуляция могла спасти жизни нескольким тысячам. Но что будет, если их примеру последуют миллионы и поставят свои жизни выше приказа?9 Сталинград грозил подорвать слепую веру в повиновение и самопожертвование.

В Германии новости из Сталинграда вызвали шок и недоумение. Через два дня после того, как Паулюс сдался в плен, служба безопасности СС (Sicherheitsdienst) фиксировала слухи о 300 тысячах погибших. Одни говорили, что советский плен хуже смерти, другие надеялись на то, что некоторым солдатам удалось выжить. Люди задавались вопросами: как могло случиться такое несчастье? Почему советскую армию недооценили? Почему немцы не отступили? Некоторые надеялись на тотальную мобилизацию, о которой теперь вещали Гитлер, Геринг и Геббельс, и полагали, что в итоге победа будет за ними. Другие, тем не менее, видели в сталинградских событиях “начало конца”10.

Таковы были два полюса общественного мнения, державшиеся весь февраль. Многие доклады тайной полиции показывали признаки пробуждения нации: “Одним ударом Сталинград раскрыл глаза всему народу”. Раскол провоцировали также тотальная война и призывы к женщинам работать на войну. Вместо “сплочения Volksgemeinschaft и направления его к единой цели” служба безопасности СС отмечала рост “зависти, подозрительности и предвзятости”. Некоторые представительницы рабочего и среднего класса заявляли, что условием их вклада в войну будет присутствие на заводах “благородных дам”. Такую же тревогу вызвало поведение подневольных рабочих, которые стали меньше работать и начали качать права: “Завтра я господин, а ты слуга”, говоря словами одного из свидетелей. В берлинском трамвае некий пассажир убеждал своих попутчиков: “Могу вас уверить на 100 процентов, что нам не надо проигрывать эту войну – мы ее уже проиграли”. Говоривший, кажется, был государственным служащим.

Сталинград спровоцировал противоречивые эмоции. Урсула фон Кардорф была журналисткой, пишущей фельетоны для Deutsche Allgemeine Zeitung в Берлине. Будучи представительницей образованной аристократии, она сперва поддерживала Гитлера как спасителя Германии от левых, но затем прониклась отвращением к бесчеловечности режима. За ней числились антисемитские статьи, однако в ее глазах нацисты зашли слишком далеко. В конце 1942 года ее младший брат Юрген воевал в танковой части на территории Восточной Украины. 31 января она записала в дневнике: “Я в отчаянии. Все слушаю и слушаю пластинку Баха «O Schmerz, wie zittert das gequälte Herz» [ «О, боль! На сердце трепет прежних мук»]”. Речи, звучавшие днем ранее, вызвали ее саркастический комментарий: “Как прекрасно, что фюрер спас их от гибели, евреев и большевиков. С другой стороны – Сталинград… отступление армии на Кавказе. Депортации евреев. Возможно ли еще молиться? Я больше не могу”11. Через несколько дней пришла весть о гибели ее брата. На первых этапах войны газетные некрологи обычно говорили о смерти за “Führer, Volk und Vaterland”. Сейчас же в заметке о гибели Юргена фон Кардорфа говорилось, что он “умер так же, как и жил – храбрым человеком и верным христианином”. В течение 1943 года таких сообщений будет появляться все больше. Многие семьи предпочитали простые слова “умер вдали от родины”. Среди живых “до свидания” теперь иногда заменяло “хайль Гитлер”12.

Как на все это реагировали немцы, вступившие в нацистскую партию после 1933 года? Дневник Рудольфа Тьядена, школьного учителя из Ольденбурга, показывает, как он воспринимал перемены в судьбе Германии. Он был одним из немногих выживших в битве при Лангемарке в ноябре 1914 года, которую Геринг упоминал в своей речи среди мифических образцов самопожертвования. В веймарские годы Рудольф Тьяден был членом Немецкой демократической партии (DDP) и Немецкого общества мира (DFG). Как многие госслужащие, он вступил в НСДАП весной 1933 года, вскоре после того, как Гитлер захватил власть в государстве. Первые победы в блицкриге привели Тьядена в состояние, близкое к безумию. Наконец-то Германия может исправить “несправедливость” 1918 года. 15 августа 1941 года он писал коллеге-учителю, воевавшему на востоке, о том, каким “невероятно искусным” был фюрер! Его “умная политика” побеждала врагов одного за другим^13. Он надеялся, что осенью этого года восточная кампания завершится. Когда наступила весна 1942 года, Тьяден начал беспокоиться: может ли случиться, что Германия снова побеждает саму себя до смерти (totsiegen)? Примерно в это время он стал работать информатором (V – Mann) на Sicherheitsdienst СС и каждую ночь писал доклады о настроениях местных.

В августе 1942 года его старший сын, восемнадцатилетний Энно, отправился на Восточный фронт. Месяцем позже Тьяден узнал, что война забрала жизнь первого из одноклассников сына – под Сталинградом. К ноябрю его собственный сын достиг Сталинграда. После трех операций его танк был подбит. С 23 декабря Энно жил в землянке. В письмах он рассказывал родителям о голоде и отчаянии: “Я совершенно не понимаю, как все это может закончиться”. Теперь его родители всерьез испугались. 22 января 1943 года Тьяден начал “воображать худшее”. Он принимал снотворное лишь для того, чтобы проснуться от ужаса через несколько часов. “Ах, как все это ужасно и бесконечно грустно! Почему это безумие должно забрать у нас нашего мальчика – любимого, красивого, чистого? Неужели смысл войны в том, чтобы лучшие умерли ради того, чтобы жил всякий сброд?” 30 января Тьяден был среди слушателей речи Геринга. Совершенно ясно, заключал он, что солдат “сознательно принесли в жертву! И нашего Энно среди них!” Почему, спрашивал он себя. Причин могло быть две: “некомпетентность или безрассудное руководство”14.

В тот же день Тьяден слушал по радио, как Геббельс зачитывал воззвание фюрера, в котором тот призывал к тотальной войне. Возможно, думал Тьяден, сейчас в самом деле шла битва, решавшая для каждого немца вопрос “быть или не быть”. “Но кто в ответе за то, что дошло до этого? – размышлял он. – Виноват ли в этом фюрер с его «натиском на восток» или Сталин с идеей мирового господства большевиков?”15

Тьяден не возжелал немедленного мира и уж тем более не вступил в ряды Сопротивления, но он потерял веру в нацистское руководство. Погиб ли Энно или, может быть, жив в плену у русских? Тьяден предполагал, что он погиб. Агнес, его жена, желала сыну скорее смерти, чем плена. Порой горе Тьядена искало ответа в “безумии, которое правит миром и которым его заразили наши так называемые вожди [Führer]”. Это было рецидивом его либеральных настроений 1920-х годов. 1 февраля 1943 года он записал, что “многие сейчас смотрят в будущее с ужасом. Как же мы сможем победить?” Его жена стала публично выражать недовольство “коричневыми рубашками” за то, что они “баламутят молодежь и посылают ее на фронт, а сами отсиживаются дома”. Если война на востоке продолжится так, как она шла до сих пор, с наступлением летом и отступлением зимой, то немцы, как опасался Тьяден, попросту истекут кровью. Это означало власть большевиков. Что же случится с Карлом, их младшим? Если все, что люди говорят о Советах, – правда, тогда и жить не стоит.

Патриотизм и страх перед большевиками заставляли Тьядена поддерживать продолжение войны, но он начал различать “справедливую” войну и войну нацистов. И одновременно дистанцироваться от нацистов в повседневной жизни. В феврале он перестал носить значок нацистской партии. 20 апреля 1943 года, в день рождения Гитлера, Тьяден решил, что больше не поднимет флаг со свастикой, раз его сын пропал без вести на фронте. Двумя неделями позже он отказался работать на Sicherheitsdienst СС. К сентябрю 1944-го он убедил себя, что всегда относился к внешней политике Гитлера “с величайшим недоверием”, а отношение фюрера к евреям вызывало у него “величайшее отвращение”. Ради того, чтобы удержаться у власти еще несколько дней, нацисты готовы пожертвовать всей нацией. И ему не хотелось жертвовать собой ради этой банды. Он стер из своей памяти то время, когда он восхищался Гитлером и писал доносы в тайную полицию. Он, как и все прочие немцы, был жертвой нацистов, а не коллаборантом^16.

Едва ли в Германии нашлась бы семья, где бы не знали кого-то погибшего или пропавшего без вести под Сталинградом. Это не было единичным трагическим событием, которое, раз случившись, остается в прошлом. Но битва изменила взгляд целого поколения на настоящее и будущее. Когда 12 мая 1943 года пал Тунис, люди заговорили о “Тунисграде”. В этот раз в плен попало четверть миллиона немецких и итальянских солдат, и эта битва стала решительным поражением стран “оси” в Северной Африке. С ухудшением положения на фронтах только немецкий черный юмор становился все лучше. Через день после Туниса Тьяден записал популярную шутку. Сосед спрашивает жену: “Знаешь, какая шутка самая короткая? – Wir siegen (Мы побеждаем)”17.

Реакцией нацистов на Сталинград было переключить внимание на евреев и открыто потребовать их уничтожения. 18 февраля 1943 года Геббельс в своем страстном призыве к тотальной войне предъявил немецкому народу радикальный диагноз ситуации и столь же радикальные ответные меры. Он говорил толпам, собравшимся в берлинском Sportpalast, что Сталинградская битва выявила то, что они давно знали: “Большевизм обратил 200 миллионов человек в орудие «еврейского террора», готовое наброситься на Европу”. У большевизма одна цель – “мировая еврейская революция”. Евреи же распространят свою “капиталистическую тиранию” на весь мир. Это будет означать обращение в рабство всех немцев и конец западной цивилизации. Евреи – это “заразная болезнь”. В порыве страсти Геббельс призвал к их “полному и радикальному истреб… [vollkommener und radikalster Ausrott…]”, но поправился и произнес слово “устранение” (schaltung)18. Фюрер, сказал он, был совершенно прав в том, что эта война разделит всех “не на победителей и побежденных, но на выживших и тех, кто будет истреблен”. “Время требует тотальной войны”. Пора “снять перчатки и сжать кулаки”. Толпа, согласно официальным сообщениям, отвечала “громовыми аплодисментами”. Десять дней спустя нацисты арестовали остававшихся в Берлине несколько тысяч евреев, включая большинство тех, кто состоял в смешанном браке. Их немецкие мужья и жены вышли протестовать на Розенштрассе, где они содержались, и добились того, что 2 тысячи были освобождены. Однако 7 тысяч все-таки отправили в Аушвиц^19. В лагере Бреендонк в Бельгии охранники СС бросили восемнадцать евреев и двух заключенных-“арийцев” в воду и избивали их до тех пор, пока те не утонули – в качестве наказания за Сталинград^20.

Еще до речи Геббельса слухи о зверствах уже были широко распространены, однако они не подтверждались официально. Своей оговоркой об истреблении евреев Геббельс сделал всех немцев открытыми соучастниками убийства^21. В отличие от некоторых своих современников, Тьяден ничего не говорил о депортации евреев из Германии, которая всерьез началась осенью 1941 года. Сам он впервые услышал о массовых убийствах в 1942-м. В июне этого года его бывшая ученица Гретель прибыла из Украины. Она рассказывала, что там было “уничтожено” 6 тысяч евреев. “Проклятое время!” – записал в дневнике Тьяден и спросил себя, что сказал бы Бог об “истреблении еврейской расы”. Два месяца спустя его сын Энно писал из Лемберга по пути на Восточный фронт: “Я рад, что не несу ответственности за все, что здесь произошло” – скрытый намек на массовое убийство детей и депортацию 40 тысяч евреев в Белжец. Новость не нашла комментария в дневнике отца.

25 февраля 1943 года, в годовщину создания НСДАП, Тьяден включил радио и услышал выступление Гитлера, призывавшего к “уничтожению мирового еврейства”. “Почему он не может помолчать о таких вещах! – взорвался Тьяден. – Как будто он не нажил себе достаточно врагов, и в то самое время, когда он не может спасти от уничтожения свой собственный народ… И ради подобного нам надо жертвовать сыновьями!”

Раздражение Тьядена показывает начавший тогда развиваться вид моральных рассуждений. Объявив всему миру о своем стремлении уничтожить всех евреев, Гитлер вынудил союзников в отместку сражаться еще отчаяннее. Тьяден знал, что массовые убийства были и до Сталинграда. Но после Сталинграда они стали угрожать жизням самих немцев.

Нацистский миф о солдатах Сталинграда как о героях, которые предпочли смерть пленению, препятствовал распространению любых сведений, противоречивших такой картине. В информационном вакууме роились слухи о судьбе оставшихся в живых. Может быть, не все солдаты погибли или покончили с собой, но кто-то попал в плен? Может быть, их советские тюремщики не были воплощением зла? Немногие письма из Советского Союза сумели миновать сети нацистской цензуры. Родители получали послания с крупицами сведений о своих сыновьях от их товарищей, которым удалось эвакуироваться. (Находились и мошенники, распространявшие лживые свидетельства о своих якобы однополчанах.) Родители пытались добыть хоть какую-то информацию через Турцию, Японию и Швейцарию.

Многие чувствовали в тираде Геббельса естественный выход своему горю: они жаждали мести. Коль скоро евреи стояли за спиной большевиков, всех евреев, находившихся у немцев в руках, нужно было убить. Или, по крайней мере, немцы должны были угрожать убить всех евреев, если немецким пленным причинят какой-то вред.

Другие, тем не менее, пришли к диаметрально противоположным выводам. Необычен случай терапевта Кристиана Шёне, руководившего небольшим полевым госпиталем во Франкфурте-на-Одере, на границе с оккупированной Польшей. Его младший брат Конрад был среди пропавших без вести под Сталинградом. Их отец был лютеранским пастором. Сам Кристиан воевал в Первую мировую войну, был военнопленным в Сибири и получил высокие награды. Весной 1943 года он вступил в неформальное сообщество, которое распространяло новости среди родственников солдат, пропавших без вести. Он также писал в министерство иностранных дел, предлагая разрешить советским военнопленным отправлять письма домой с тем, чтобы Москва сделала ответный жест. В день рождения брата, 3 мая 1943 года, Кристиан распространил среди товарищей письмо, в котором шел еще дальше. Надежный источник сообщил его брату, что в Киеве немцами было убито 64 тысячи евреев, “и не только мужчин, но и женщин и детей”. Захоронение их тел было организовано настолько плохо, что, когда сошел снег, повсюду обнажились груды трупов. Кристиан писал, что сам лечил эсэсовца, которого мучили ночные кошмары и который размышлял, что “сто пятьдесят казней в день – это, наверное, чересчур”. Кристиан заключал, что “нашим пленным придется заплатить за это”. Родственники должны осудить эти расстрелы, и это станет “актом нравственности и чести”. Он рассматривал возможные возражения: не будет ли это чрезмерным вмешательством? Что, если прекращение убийств евреев никак не скажется на судьбе немецких пленных? Но отмел их как несущественные. “Никогда не поздно остановить то, что неправильно с нравственной точки зрения, и способствовать этому было бы делом чести”. Кристиан призывал другие семьи писать в нацистскую партию и министерства петиции с двумя требованиями: передать военные операции в руки “ответственных экспертов” и остановить убийства евреев.

Два получателя немедленно вернули письмо с примечанием, что они не согласны. Шёне арестовали. В ноябре 1943 года военный трибунал приговорил его к году тюрьмы за подрыв воинской морали (Wehrkraftzersetzung) – очень мягкое наказание по меркам того времени. В приговоре судья отметил, что Шёне был “мечтателем”, “утратившим связь с реальностью”, но счел тревогу за брата “мотивом, достойным уважения”.

Кристиан Шёне пережил войну. Летом 1947 года его брат наконец сумел отправить ему весточку из сибирского лагеря. Однако парой месяцев раньше доктор Кристиан Шёне умер^22.

Шёне был одним из 30 тысяч, осужденных за деморализацию армии во время войны^23. После Сталинграда недовольство быстро росло, обнажая существующее в немецком обществе напряжение. Но по мере того как “пораженцев” становилось больше, больше становилось и доносчиков. Гестапо вовсе не было всесильным, как обычно считают. В действительности оно было весьма малочисленным: так, например, в Нижней Франконии, регионе с 840 тысячами жителей вокруг Вюрцбурга, в отделении нацистской тайной полиции было всего лишь двадцать два сотрудника; ее способность внушать страх основывалась на том, что немцы сами шпионили друг за другом. И доносчиками были вовсе не болтливые женщины (это второй стереотип): три четверти из них были мужчинами, в большинстве своем обычными немцами, которые упрямо отказывались принимать происходящее на фронте^25. Окончательная победа будет за ними! Гитлер не может не быть прав! Разоблачение внутренних “врагов” (Volksfeinde) было одним из способов поддерживать это убеждение и представление о себе в неприкосновенности. Они рождали чувство собственной важности, исполнения национального долга. В конце концов, разве пораженчество не было предательством народа, как говорил Роланд Фрайзлер, президент Volksgerichtshof (особого нацистского народного суда) с августа 1942 года? Чем более вера в победу превращалась в навязчивую идею, тем шире была интерпретация пораженчества. В 1943 году солдат в увольнении сказал соседу, что войну не выиграть. Трибунал приговорил его к двум годам тюрьмы и к последующей службе в Strafbataillon 999, печально известной штрафной части, которую посылали на самые рискованные фронтовые операции; во время одной из них, на территории Польши, он и погибнет. Подчиненные доносили на начальников, говоривших, что русские всех убьют. Другие изобличали тех, кто задавался вопросом о том, что Германия делает на востоке, или требовали, чтобы пораженцев отправляли в концентрационные лагеря (Konzentrationslager, или KZ). С ухудшением фронтовой обстановки росло число смертных приговоров. В течение 1941 года Народный суд вынес 102 смертных приговора. В 1943-м, под руководством кровожадного Фрайзлера, было приговорено 1662 человека.

“Гоморра”: наказание за что?

Бомбардировки городов с воздуха в 1943 году не были чем-то новым^26. Люфтваффе бомбило Варшаву в конце сентября 1939-го, британские ВВС в мае 1940-го бомбили заводы и нефтеперерабатывающие предприятия Рура. 7 сентября 1940 года Германия начала операцию “Блиц”, сбросив бомбы сперва на Лондон, а затем, 14 ноября 1940 года, – на Ковентри. Между Рождеством 1940 года и Новым 1941 годом Лондон подвергся еще одной волне массированных бомбардировок. Можно было бы предположить, что рассказы о бомбежках “потрясли людей до глубины души”, записывал в дневнике Рудольф Тьяден. “Куда там! Все настолько привыкли к ним, что почти не обращают внимания”. Бомбардировки немецких городов изменят эту ситуацию.

Первый авиаудар по Гамбургу случился в ночь с 17 на 18 мая 1940 года. Впервые авиация союзников осмелилась бомбить большой немецкий город. Погибло тридцать четыре человека. В течение следующих трех лет бомбардировки Гамбурга станут рутиной – 137 налетов, 1431 жертва^27.

Масштабы операции “Гоморра” были совершенно другими. Пятидесятилетняя Рената Бок из Гамбурга вела дневник, чтобы рассказать потомкам, “что нам пришлось выдержать”. В ночь с 24 на 25 июля 1943 года ее разбудил первый налет. Следующий, 28 июля, оказался в десять раз хуже. В 22:30 прозвучала воздушная тревога. Стреляли немецкие зенитные орудия, а Бок и ее соседи бежали в подвал, чтобы укрыться там. Пол ходил ходуном. “Потом начался настоящий ад”. На ее улицу упали две зажигательные бомбы, и все загорелось. “Девятилетний соседский сын истошно кричит. Я прижимаю к своей груди восьмидесятилетнюю фрау Айгенброт. Мы стоим на коленях на полу; глаза у нас засыпаны пылью и побелкой, сердца колотятся”. Затем во время короткой передышки в их подвал забежала пара. “Женщина обезумела от страха!” Три дня назад ее засыпало в собственном подвале, так что пришлось откапывать. “Ее трясет, она рыдает”. Это было похоже на конец света^28.

Авиабомбы срывали крыши с домов, а от зажигательных бомб начинался огненный вихрь, превращавший город в огромную печь. По улицам прокатывались волны пламени, сопровождавшиеся страшным жаром и высоким давлением. Член отряда по борьбе с воздушными налетами рассказывал о событиях, произошедших той же ночью в Хаммерброке, к востоку от старого порта. В многоквартирный дом, где он жил, попала зажигательная бомба. Вспыхнул третий этаж. Затем вторая бомба сбросила мужчину с лестницы. Пламя приближалось к газовому подвалу. Вся лестничная клетка рухнула, и пламя “устремилось вперед со скоростью 10 баллов по шкале Бофорта”, словно буря. Вместе с соседями они отчаянно пробивались к бомбоубежищу. Людям, находившимся там, грозила опасность задохнуться внутри или сгореть заживо снаружи. Напор огня был настолько сильным, что “трем мужчинам не удавалось захлопнуть дверь”. Рассказчик приказал людям закрыть головы пальто и одеялами и выбираться. Жильцы “доверяли мне, но не знали, что ждет их снаружи и как пробираться сквозь этот пылающий ад”. Он поспешил вернуться за остававшимися внутри женщинами. Старика с костылями пришлось бросить на произвол судьбы. Огонь бушевал на улицах. Вжавшись в стену школьного двора, группа простояла пять часов на коленях, до семи утра, пока огонь не унялся и жар не спал. Мужчина всеми силами убеждал людей оставаться с ним и ждать. Некоторые так и сделали, но другие ушли. “Утром я нашел их обгоревшие тела”29. Высокая температура (до 800 °C) и давление оставили после себя адскую сцену: одни тела превратились в угли, другие были раздуты до неузнаваемости, так, что мужские гениталии “стали размером с голову двухлетнего ребенка”30. В небе висело облако дыма высотой 8 километров, и пыль покрывала город. Солнца в тот день не было.

Геринг пообещал, что ни один вражеский самолет не появится в небе над рейхом. Годом ранее, в марте 1942-го, бомбардировщики союзников атаковали Любек, а в мае – Кёльн. Правда, это были единичные ночные атаки. Однако Сталинградскую речь Геринга дважды прерывали очень своевременные налеты британских “Москито”[4] – и это в Берлине средь бела дня! Безжалостная недельная бомбардировка Гамбурга убедительнейшим образом доказала полную незащищенность мирного населения. Ни люфтваффе, ни силы по борьбе с воздушными атаками не смогли его защитить. За гамбургской катастрофой последовали удары по Вене, Швайнфурту, Регенсбургу и другим городам. К марту 1944 года дневные налеты стали повседневностью, зимой же 1944–1945 годов их было больше всего.

В обстановке постоянных бомбежек люди яростно пытались навязать окружающим свое понимание происходящего. Их анализ сильно различался, и он раскрывает новую фазу поляризации общественного мнения и моральных суждений, от фанатичного ожесточения на одном конце спектра до переоценки ценностей на другом. Некоторые преподносили бомбардировки как доказательство невиновности Германии и призывали к отмщению. В середине июля, за несколько недель до операции “Гоморра”, сотрудник тайной полиции отмечал в своем отчете, что жители Гамбурга “некоторое время пребывают в убеждении, что вина в развязывании войны вообще и в бомбардировках гражданского населения в частности лежит на Англии. Поскольку англичане не отдают себе отчета в аморальности своих действий и не прекращают их, выход только один – безжалостное возмездие”31. Такими же были настроения в Берлине^32. Это мнение разделяли и многие фронтовики. Хайнц Сарторио, служивший в 18-й танковой дивизии на территории России, писал своей сестре Элли в Берлин 7 августа 1943 года: “То, как ужасно обращаются с мирными жителями Германии, приводит меня в ярость. Надеюсь, что возмездие не заставит себя ждать, пусть даже оно обратит в руины всю Европу. Если люди не могут ужиться друг с другом, им приходится друг друга убивать”. Чувство, что война скоро будет проиграна, только усиливало в нем жажду мести. “Вот что меня заботит. Большевизм так или иначе победит”. Ранее, правда, он надеялся, что по Англии будет нанесен удар такой силы, что “через несколько дней никакой Англии не останется”33.

Проблема заключалась в том, что нанести ответный удар Германия была уже не в силах. Почти миллион жителей Гамбурга лишился крова и разносил по соседним областям отчаяние и пораженческие настроения. Правда, находились и те, кто верил в чудо-оружие, такое как ракета V-1, Vergeltungswaffe, или иначе – крылатая ракета возмездия. Однако ее первый запуск состоялся только в июне 1944 года и не вызвал ничего, кроме циничной насмешки. Шутили, что истинное название ракет было “Verrücktheit 1 [Безумие-1]… и нулевой эффект. В Лондоне лишь отменили один концерт”34.

Геббельс быстро понял, что играть на призывах к мести непродуктивно. Это вызвало бы надежды, которые авиация не могла бы оправдать. Начиная с декабря 1943 года он запрещал использовать слово “возмездие” в официальном обиходе. Неубедительными были и упреки в варварском характере бомбардировок, адресованные исключительно англичанам. Ведь союзники помимо бомб разбрасывали еще и листовки, напоминавшие немцам об их собственных бомбардировочных рейдах. Вместо этого нацисты решили объявить стойкость гражданского населения знаком вновь обретенной силы Volksgemeinschaft. Многие из тех, кто писал позднее, полагают, что травма, вызванная огненной бурей, была столь сильна, что лишила выживших дара речи^35. Это миф. При таком числе погибших и масштабе разрушений люди неизбежно делились друг с другом своими горем и страхами. Ходили слухи, что погибла четверть миллиона человек (при том, что реальное число погибших было около 35 тысяч) и что силам полиции и штурмовикам СА пришлось подавлять восстание. Нацисты знали, что они не могут прекратить разговоры, но они могли попытаться повлиять на их направление.

Дым едва рассеялся, когда нацистская пропаганда принялась за дело. Она привлекала внимание к разрушенным церквям, отчасти для того, чтобы отвлечь от разрушенных доков и фабрик, работавших на войну, отчасти – чтобы подчеркнуть варварское уничтожение культурного наследия. 21 ноября 1941 года, в последнее воскресенье перед Рождественским постом, в традиционный день поминовения усопших у протестантов (Totensonntag), на площади Адольфа Гитлера перед гамбургской ратушей состоялся грандиозный митинг. Десятки тысяч стали свидетелями того, как проявления скорби перешли в призыв к борьбе до последнего, звучавший все громче и громче. Как сказал местный нацистский лидер, гауляйтер Карл Кауфман, бомбардировка была историческим испытанием, и жители Гамбурга с их ганзейским духом показали всем немцам, что они его выдержали. Она выявила лучшее, что в них есть: жертвенность, смелость и взаимовыручку. Смерть не была бессмысленной. Авианалеты, словно “пламя кузнечного горна”, сплавили индивидов в подлинное народное сообщество, сильное, как никогда раньше. Что же касается мертвых, “есть лишь один способ отблагодарить их за то, что они нам дали, – победа”36.

Если нельзя было наказать Англию, то всегда был враг в пределах досягаемости – евреи. Евреи были мишенью для мести с начала войны. После бомбардировок немецких городов их стали винить в страданиях невинных немцев – женщин и детей. Вупперталь, стоящий на реке Вуппер, на краю Рурской долины, подвергся массированным бомбардировкам в мае и июне 1943 года. Месяцем позже, в Зуле, на несколько сотен миль восточнее, среди местных рабочих стало ходить стихотворение. Оно называлось “Возмездие”: “Придет день, когда вуппертальское преступление будет сурово отмщено и вы в своих краях сломитесь под железным ураганом // Вы, убийцы, принесшие столько горя в этот город, убивавшие младенцев у материнской груди и стариков, // Мы живем лишь неистовой ненавистью к вам, вместе с прочими евреями, несущим на себе клеймо Вуппера”37. Повсюду люди рассуждали о том, что нужно было не изгонять евреев, а организовать в немецких городах гетто, которые служили бы живыми щитами для немцев^38. Некоторые писали Гитлеру и Геббельсу, предлагая за смерть каждого “арийца” вешать или расстреливать десять или двадцать евреев^39. Бесчеловечная фронтовая математика достигла тыла.

Других немцев бомбежки спровоцировали на рассуждения в совершенно ином моральном ключе. Многие верили, что бомбежки были знаком Божьего гнева, воздаянием за грехи немцев. Возможно, эта точка зрения не была преобладающей, но после бомбардировок она перестала быть маргинальной. В Гамбурге некоторые священники отмечали “чувство вины”, испытываемое их прихожанами^40. Годом раньше, в марте 1942-го, лютеранский пастор в близлежащем Любеке объявил авианалет “наказанием свыше”. (Пастор был арестован, признан виновным в деморализации армии и казнен на гильотине.) 8 июля 1943 года секретная служба доносила, что берлинцы объясняют бомбардировку Кёльнского собора “наказанием свыше” за сожжение синагог в 1938 году^41.

Далеко не все полагали, что их наказывает десница Господня, но все большее число людей трактовали свою судьбу как ответ на преследования евреев. “Безотносительно ярости в адрес англичан и американцев из-за их бесчеловечности в войне, – писал гамбургский коммерсант своему другу после операции «Гоморра», – нужно бесстрастно признать, что простые люди, средний класс и другие слои населения – как частно, так и публично – говорят о налетах как наказании за наше отношение к евреям”42. Члены небольших групп Сопротивления также рассматривали бомбардировки союзников как справедливое возмездие за депортацию их еврейских друзей. “Англичане отплатили за злодеяние массированным налетом на Берлин”, – записала в дневнике 2 марта 1943 года Рут Андреас-Фридрих, член подпольной группы “Эмиль”, прятавшей евреев в столице. События напомнили ей о гётевском “Ученике чародея”. “Метла, которая вымела евреев из Германии, больше не встанет в угол. Тот, кто вызвал духов, не сможет загнать их обратно”43.

Чувство соучастия

Теперь мы знаем, что союзники бомбили Германию, чтобы сломить сопротивление в тылу, а не для того, чтобы отомстить за убитых евреев. Однако для многих немцев в то время одно было логически связано с другим. Донесения тайной полиции за 1943–1944 годы фиксируют множество подобных высказываний. В Швайнфурте, центре военной промышленности в Северной Баварии, местные жители говорили, что в августе 1943 года их бомбили в отместку за Kristallnacht – погром 1938-го. В Бад-Брюккенау, спа-курорте в северной части Рёнских гор, некоторые утверждали, что “все отношение к еврейскому вопросу” и его решение были “абсолютно неверными”. Теперь же “немецкому населению приходится платить за это”44. В ноябре 1943 года некий берлинец сформулировал то же самое в предельно лаконичной форме: “Знаете, почему наши города бомбят? Потому, что мы поубивали всех евреев”45.

Но кого он называл словом “мы”? Понять, насколько эти высказывания констатируют соучастие, – нетривиальная задача. Некоторые из упомянутых нами людей в Швайнфурте и Бад-Брюккенау могли утешаться такой мыслью: нас бомбят, потому что другие (нацисты) делали с евреями то, что мы никогда не одобряли. Неподалеку, в средневековом Ротенбурге-на-Таубере, в октябре 1943 года местный тренировочный центр нацистской партии жаловался на возрождение “сказочки о «хорошем еврее»”: многие полагали, что “партия обходилась с евреями слишком сурово и теперь они за это расплачиваются”46. Тем не менее сохранялось чувство того, что война была коллективным предприятием. Депортации стали последним шагом на пути к массовым убийствам, но им предшествовали дискриминация, исключение, грабежи и насилие. Все это происходило на глазах населения и нередко при его участии. Многие немцы к этому времени жили в домах, ранее принадлежавших евреям, спали в их постелях и ели с их фарфора. Поскольку война обернулась теперь против немцев, росло беспокойство и по поводу того, как евреи могут отреагировать на конфискацию их собственности.

У немцев есть поговорка “Mitgefangen, mitgehangen” – вместе пойманы, вместе вздернуты. Она выражает крайний взгляд на проблему соучастия, предлагая одинаково наказывать всех, невзирая на реальную степень ответственности. Нацисты практиковали извращенный культ коллективного отмщения. Можно было казнить заложников и гражданских, на которых распространялась ответственность за диверсии или убийства отдельных немецких солдат в том месте, где они проживали; и теперь эта политика, известная со времен колониальных войн, стала еще радикальнее. Коллективные наказания отражали презрение к индивидуальной жизни. Нацисты возродили средневековую концепцию Sippenhaft – родственной ответственности, в соответствии с которой вся семья должна была отвечать за деяние одного из ее членов: с конца 1942 года эта практика применялась к женам, детям и братьям дезертиров, а затем – к семьям заговорщиков, пытавшихся убить Гитлера 20 июля 1944 года. После 1945 года понятия вины и соучастия были радикально пересмотрены, но важно подчеркнуть, что в 1943–1945 годах множество немцев хорошо знало, что это такое.

Осведомленность о зверствах немцев на фронте мешала осудить советские преступления. Весной 1943-го нацистская пропаганда сделала попытку использовать в своих целях обнаружение массовых захоронений в Катынском лесу под Смоленском, где Советы расстреливали польских офицеров и представителей интеллигенции, объявив их “работой еврейских мясников”. Реакция общественности варьировалась от агрессивного антисемитизма до критического самоанализа. В Берлине тайная полиция резюмировала мнения, распространенные прежде всего в образованных и религиозных кругах, следующим образом: “Мы не имеем права огорчаться из-за того, что делают русские, поскольку немцы уничтожили намного больше поляков и евреев”. Сходные высказывания отмечались в сельской местности в Нижней Франконии. В саксонском Галле взгляды жителей разделились: одни хотели “убить евреев”, другие указывали, что если бы немцы сами не громили евреев, сейчас царил бы мир. Как писал окружной глава Швабии в июне 1943 года, “шок Сталинграда еще не прошел”, и люди опасались, что русские могут убить немецких пленных “в отместку за предполагаемые массовые казни евреев на востоке”47. В ноябре 1944-го штутгартское отделение тайной полиции критиковало пропагандистские сообщения нацистов о массовых убийствах гражданского населения, осуществленных Красной армией в Неммерсдорфе (сейчас – Маяковское, Литва), первой прусской деревне, сдавшейся Советам, поскольку они часто имели обратный эффект. Среди местного населения “многие” говорили: “При виде этого кровопролития думающий человек немедленно вспомнит о тех зверствах, которые мы сами творили на земле врага, да и в самой Германии тоже. Не мы ли тысячами убивали евреев? Не говорят ли солдаты снова и снова, что в Польше евреям приходится самим рыть себе могилы? А что мы сделали с евреями в концлагере в Эльзасе? Евреи ведь тоже люди. Мы показали союзникам, как они могут с нами обойтись, если победят”48.

Таких “мы” было великое множество. Среди тех, кто находился в тылу, распространялось чувство соучастия в преступлениях, совершенных от их имени. А где же в этом пейзаже возмездия, отмщения и расплаты видела себя церковь? Религия традиционно претендует на моральное лидерство. При нацистах и протестантская, и католическая церкви утратили эту роль. В 1933-м и та, и другая присягнули Гитлеру, причем лютеране сделали это с наибольшей готовностью. Современность и секуляризация подрывали веру и авторитет церкви. Предполагалось, что нацисты возродят христианство, как и Германию. И в этом церкви не могли ошибаться сильнее. Нацистский тоталитаризм – от юношеских союзов и благотворительных кампаний до публичных ритуалов и культа Гитлера – только подрывал и без того уменьшающуюся роль церкви в обществе. Среди священников были распространены антисемитизм и антикоммунизм. Единственные два случая, когда церковь сопротивлялась, – это борьба Исповедующей церкви против яростных “Немецких христиан” из-за отстранения обращенных евреев от церкви в 1934 году и протесты католиков и протестантов против эвтаназии в 1941-м, которые на какое-то время заставили Гитлера отложить убийство людей с ограниченными возможностями (к тому времени в рамках так называемой Aktion T4 уже было уничтожено около 100 тысяч человек). Участие в выступлениях против эвтаназии, которыми руководил католический епископ Мюнстера Клеменс фон Гален, требовало мужества. Но все же заботы духовенства распространялись только на его паству. Обращенные евреи были членами церковных общин, а об инвалидах заботились в церковных приютах, причем и у тех, и у других были семьи, способные высказаться от их имени. Но подобного мужества не хватало, когда речь шла о посторонних – о депортациях и уничтожении евреев, убийствах советских военнопленных и гражданских и других зверствах. Церкви активно участвовали в войне, в пропаганде, направленной против большевистского врага, и в системе принудительного труда; так, в протестантских госпиталях и приходах работало около 12 тысяч подневольных рабочих^50.

Протестантский епископ Теофил Вурм был одним из первых и наиболее активных критиков нацистской системы массового уничтожения. В 1940 году он разослал письма протеста против Kristallnacht и убийств, связанных с эвтаназией. Вурм был не чужд антисемитизма – он считал евреев “опасным” элементом, с которым государство имеет право бороться, но нацисты зашли слишком далеко. В 1941 году он заявил Генриху Гиммлеру о своем несогласии по поводу массовых убийств. Депортация евреев-полукровок (Mischlinge) заставила его вновь разослать письма протеста в марте 1943 года министрам правительства, а в июле – и самому Гитлеру. “Убийство без военной необходимости и без судебного приговора есть извращение Божьих заповедей, даже если таков приказ властей”51. Вурм писал, что политика “истребления еврейства” представляет собой “ужасную несправедливость, роковую для немецкого народа”. Как и во многих других заявлениях, главной проблемой было не убийство евреев, а то, что “арийским” немцам в конечном счете придется за это расплачиваться. Бомбежки – это Божья кара. Не говорит ли Библия: “Что посеешь, то и пожнешь”? “Горе тем, кто полагает, что других людей разрешено убивать, – постановил в конце августа 1943 года Силезский синод в Бреслау, – если их считают бесполезными или принадлежащими к другой расе”52.

Тем не менее в протестантской церкви и в Гамбурге более всего набирали силу другие интерпретации бомбежек. Название операции “Гоморра” придумали англичане, но местные пасторы совместно с прихожанами обратились к Книге Бытия, чтобы объяснить гнев Божий. Не была ли их судьба подобна судьбе Лотовой жены? Библия рассказывает, что перед тем, как Господь наказал жителей Содома и Гоморры, ангел предупредил благочестивого Лота и его семью: “Спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть”. После этого Бог обрушил на оба города “серу и огонь”. Лот послушался, но его жена “оглянулась… и стала соляным столпом” (Бытие 19:26). Мораль, следующая из этой истории, такова: не оглядывайтесь на свои прошлые грехи, освободитесь от них, смотрите вперед и следуйте Христу. Пастор района Гамм написал циркулярное письмо прихожанам, оставшимся в живых, основываясь на истории Лота. Бомбежка всех предупреждала: “Смотрите не назад, а вверх”. Немцев наказывали за то, что они предпочли спасению земные соблазны. “Должны ли мы обвинять Королевские ВВС?” – вопрошал другой пастор. Этим ничего не добиться^53. В конечном счете бомбежка – это не о британцах. Это вопрос, адресованный Богом к немцам: когда закончится их безбожие?

Симон Шёффель был старшим пастором в Михеле, церкви Святого Михаила, главной церкви и достопримечательности Гамбурга. В 1933 году он призвал всех лютеран поддержать национал-социалистов в их борьбе с либерализмом, секуляризацией и загрязнением немецкой нации чужой кровью. Теперь, после налетов, он стал проповедовать, что бомбежки – это послание о том, что нужно стряхнуть с себя все путы и следовать Христу. В Пасхальное воскресенье 1944 года во время службы случился очередной налет и пастве пришлось прятаться в крипте до часа ночи. Когда Шёффель продолжил службу в Пасхальный понедельник, он заверил прихожан, что воскресение из мертвых сейчас приобретает большее значение, чем когда-либо раньше. Оно относится не к завтрашнему дню и не к будущему году. Вера в Христа дает им вечное будущее, которое никогда не станет прошлым. Бомбардировки очищали их души. Снова и снова он объяснял, что страдания не напрасны: они открывают души духу Божьему^54.

Все эти толкования вели к одному выводу. Да, немцев наказывали, и наказывали справедливо, но не за прегрешения против евреев или других “врагов” Volk. Их наказывали за слабость их христианской веры. “Есть страдание, – проповедовал Шёффель, – которое ниспосылают нам не за наши грехи, но – скажем откровенно – ради царствия Божия, ради Иисуса”. В католических землях священники сходным образом представляли бомбардировки как гнев Божий, как наказание за углубляющийся разрыв между миром духовным и миром земным, помешанным на деньгах, технологиях и нововведениях. Такие диагнозы тоже подразумевали соучастие определенного рода, однако оно было трансцендентным и обращенным к небесам, освобождающим верующих от размышлений об ответственности за последствия своих поступков здесь и сейчас. Для этих людей бомбардировки означали, что нужно отвернуться от Мамоны, а не от Гитлера^55.

Разделенный Volk

Бомбардировки, бегство и эвакуация нанесли Volksgemeinschaft как моральный, так и материальный ущерб. Нацисты создали обширную сеть социального обеспечения. Взаимопомощь была центральным элементом нацистского режима, и во многих сердцах она порождала отсвет сострадания – в особенности это касалось молодежи, которая помогала старикам и собирала пожертвования и металлолом на благо нации. Через Winterhilfswerk прошли миллионы матрасов, предметов одежды и продуктовых наборов для нуждающихся^56. В организации было больше миллиона волонтеров. Ее девизом было: народ (Volk) помогает себе сам. Одна из социальных работниц так объясняла его смысл. В отличие от либеральной Британии, где предупредительная помощь собирается по крохам, нацисты воюют с причинами общественных недугов. Вместо того, чтобы полагаться на милостыню, нацисты организовали “положительную и конструктивную заботу о Volk… этос национального самосохранения”. Религиозная благотворительность типа “возлюби ближнего своего” была основана на “чистых взаимоотношениях ты-и-я”57. Женщина надеялась, что это сохранится, но только как дополнение к Fernstenliebe, любви к дальнему. Конечно, эта расширенная сфера эмпатии была сосредоточена вокруг “арийской” нации и исключала евреев, которым не разрешалось даже участвовать в подобной благотворительности, не то что получать через нее помощь. Нацистская мораль также прямо нападала на более личную, духовную идею церковной благотворительности. В 1937 году церковным организациям было запрещено собирать пожертвования на улицах.

В действительности нацистское социальное обеспечение никогда не было по-настоящему добровольным. Оно полагалось на общественное давление и принуждение. В марте 1943 года шахтерам было фактически приказано участвовать в “добровольной танковой смене” для помощи военным усилиям. Годом позже все сотрудники автоматически перечислили 10 % подоходного налога на нужды “Зимней помощи”58. Когда пожертвования снова выросли, это произошло не только из-за инфляции, но и из-за чувства, что деньги потеряли свою стоимость.

Первоначально жертвы бомбардировок могли рассчитывать на существенную помощь государства. К весне 1942 года в Гамбурге было зарегистрировано 180 тысяч прошений на общую сумму в 100 миллионов рейхсмарок для возмещения ущерба от военных действий. Люди получали материальную помощь на покупку новой посуды. Бездомных расселяли в квартиры депортированных евреев, и они получали свою долю из конфискованной у тех мебели, правда, лишь после того, как партийные боссы выбирали для себя лучшее. Помощь и соцобеспечение были важными движущими силами нацистского Volksgemeinschaft. Однако к лету 1943-го масштабы разрушений были таковы, что местные власти более не справлялись. Теперь нацисты опасались, что любые призывы к самопомощи прозвучат как открытое признание в поражении^59.

Массовая эвакуация также порождала напряжение. В Вестфалии в северо-западной части страны матери открыто протестовали против приказа об эвакуации детей. Власти угрожали в случае неповиновения отбирать продуктовые пайки. “Мои дети никуда не уедут, а если у меня не останется еды, я, по крайней мере, смогу погибнуть вместе с ними”, – говорила одна из матерей^60. Горожане, лишившиеся крова из-за бомбежек, встречали наибольшее сочувствие в тех регионах, где имелся собственный опыт миграции, как, например, на востоке Германии. Однако повсюду прибытие эвакуированных женщин и детей заставляло местных жителей ограничивать свое сочувствие кругом близких и соседей. Доклады тайной полиции в августе 1943 года предупреждали о “прохладном, если не враждебном приеме”, который ожидал семьи гамбуржцев в Австрии и Баварии, “бомбоубежище” рейха. Когда бомбили Мюнхен и Нюрнберг, местные жители возлагали вину на жителей Гамбурга – “потому что вы не ходите в церковь!”61 В некоторых городах владельцы больших квартир отказывались принимать у себя беженцев, пострадавших от бомбежек; таких владельцев арестовывали. Жители сельской местности находили вновь прибывших горожан испорченными: те относились к ним как к слугам. С другой стороны, молодые матери из числа эвакуированных жаловались, что квартирные хозяйки не разрешают им стирать подгузники или греть молоко для младенцев. Поводом для конфликтов были различия в пищевых привычках, диалекте и образе жизни. По мнению тех, кого эвакуировали в Альпы, принятые там блюда с клецками “годились только для свиней”62. Из-за недоброжелательства местных многие эвакуированные возвращались домой без разрешения. Даже сырой подвал в разбомбленном Гамбурге был лучше. “Здесь, в Австрии, никто не испытывает [к нам] сочувствия, – жаловалась одна из матерей. – Попробовали бы они сами, что такое бомбежки”63. Солидарность Volksgemeinschaft была вдребезги разбита бомбардировками.

Бомбардировки испытывали на прочность и семейные связи, и результаты были разными. Для многих в тылу быть объектом “террористических атак”, как их называли нацисты, означало наличие цели и самопожертвование, подобное самопожертвованию их детей на поле боя. В мае 1943-го родители писали своему сыну Гельмуту из Эссена, что “ни в каком другом городе жители не прошли через такое количество налетов, как в Эссене… Раненых награждали Пурпурным сердцем и даже Железным крестом. Этим все сказано… Мы стали почти такими же смиренными, как наши храбрые солдаты на фронте. Мы не хотим, чтобы ты нас стыдился, и всегда будем исполнять свой долг вплоть до окончательной победы”64. Некоторые солдаты приходили в ярость, узнав, что их семьи покинули родной город. Мартин Майер из Берлина, в прошлом банковский клерк, воевал в составе 14-й танковой дивизии на территории Франции и Украины; это была одна из дивизий, разгромленных под Сталинградом, ее нужно было реорганизовать. В августе 1943 года он писал жене. Может быть, она “сошла с ума”? Покидать Берлин было худшим из того, что она могла сделать: это “проявление нелояльности фюреру и нашему делу”. Ей должно быть стыдно за себя. Ее и других берлинцев стоило бы “отправить на несколько недель в концлагерь поголодать”. Это была измена родине, удар в спину, как в 1918-м. Майер вернется из России с победой и отыщет всех этих недалеких и эгоистичных людей. Он сам может сосчитать по пальцам одной руки, когда он кричал “хайль”, но такое поведение вызывает у него лишь брезгливость. Если бы его жена внимательно прочитала приказы об эвакуации, то поняла бы, что вывозят только стариков, детей и больных, так как осенью немцы сровняют Лондон с землей, а если англичане ответят, то этот “вздор” и вовсе потеряет значение^65.

Разногласия раскалывали семьи. Одной из подобных трагических историй стала история докера Конрада Х., который трудился на судоверфи Blomm&Voss в Гамбурге. В самом конце 1942 года он гостил у своего больного отца в Рурской области и говорил семье о том, что война скоро будет проиграна. Удивленный тем, что в местной пивной люди все еще обмениваются нацистским приветствием, он сказал, что члены партии первыми лишатся голов после победы врага. Старший брат Фриц посоветовал ему говорить потише, чтобы не привлекать к себе внимания. Несколько недель спустя их брат Вилли оказался дома в увольнительной с фронта, и Фриц упомянул о случившемся в пивной. Вилли, служивший в Waffen-SS, заявил, что обязан доложить об этом своему командиру. По сохранившимся фрагментам судебного дела не понятно, сделал ли он это. Тем не менее в феврале 1943 года Конрада арестовали по подозрению в участии в диверсии, которая привела к затоплению корабля. На следующий день его освободили. В сентябре он был арестован снова, на этот раз за пораженчество. Доносили, что на работе он не раз говорил, что “в Сибири города лучше, чем в Америке”, что “война проиграна и русские вот-вот войдут в Гамбург” и что, обсуждая свадебный подарок для коллеги, он заметил, что “кастрюля будет лучше, чем бюст Гитлера”. В марте 1944 года народный суд собрался в частном доме, чтобы вынести свой приговор. В числе свидетелей были Фриц Х. и его жена, хотя как членам семьи суд разрешил им хранить молчание. Дверь в комнату заседаний закрыли неплотно, и те, кто сидел в коридоре, могли слышать заявление Фрица Х.: “Надо искоренить (ausgemerzt) всех, ему подобных. Нам не нужен второй 1918-й” – это был намек на предполагаемый “удар в спину”, когда тылы предали армию и в результате привели к поражению в Первой мировой войне. Вынесение приговора не заняло много времени. Конрада Х. приговорили к смерти. Фриц плакал. “Я не этого добивался, – говорил он другому свидетелю, – и не ожидал, что до этого дойдет”. 20 мая 1944 года его брат был казнен^66.

Те же идеологические распри, которые развалили Веймарскую республику, разорвали на части эту семью рабочих. Конрад, хоть и не состоял в коммунистической партии, явно склонялся в этом направлении, о чем знали его братья. Вилли и двое других, напротив, служили в Waffen-SS, военном крыле нацистской партии; все они погибли в последний год войны. Фриц Х. воевал во Франции во время Первой мировой. Затем он вступил в правую военизированную организацию Stahlhelm, а в 1933 году – в НСДАП, но активистом так и не стал. Из его детей в юношеские организации нацистов не вступал никто. Он даже не выписывал нацистских газет. Фриц Х. работал оператором на местном медеплавильном заводе, и после войны его коллеги клялись, что он, зная о людях оппозиционных взглядов, никогда на них не доносил. Во время описываемых событий его собственный сын был на фронте; он тоже погибнет. Судя по всему, Фриц и Конрад Х. поддерживали дружеские отношения.

Фриц Х. был в числе доносчиков, чьи поступки рассматривались немецкими судами после войны. Его судили трижды, и он был оправдан, осужден и снова оправдан. На последнем суде в 1953 году присяжные вынесли заключение, что действия Фрица Х. следует оценивать с нравственной точки зрения, но они не были преступлением^67. Его шок при вынесении приговора сочли доказательством того, что он не только не добивался казни брата, но и не мог предположить возможность такого исхода. Когда он призывал “искоренить” брата-пораженца, он использовал распространенное в то время бранное выражение, и его нужно рассматривать в таком контексте. Потрясение, которое вызвал у него приговор, посчитали доказательством того, что “широкие круги” немецкого населения не знали о нарушениях законности при нацистах и других преступлениях – “таких как ужасы концентрационных лагерей и убийства евреев”. Даже если Фриц Х. не добивался смерти брата или был не в состоянии ее предвидеть, неприятный факт заключается в том, что он добровольно его обвинил и считал, что его нужно (по крайней мере) изолировать. Призывая к “искоренению” (ausmerzen), Фриц Х. сознательно или бессознательно принимал нацистское расширительное употребление термина, относящегося к уничтожению сорняков и вредителей, и переносил его на людей, в том числе на собственного брата.

Для других, однако, гибель родных во время авианалетов означала потерю веры в нацистов. Фриц Ланг был сержантом флота. В 1944 году он находился в Форте Хант, американском лагере для военнопленных. В отличие от многих сослуживцев, он больше не верил Гитлеру. Его родители погибли при бомбардировке Карлсруэ. Погибла и его жена. В Германии у него ничего не осталось. И он винил в этом нацистов^68.

Гуго Манц, врач в городке Вайблинген, близ Штутгарта, не знал, жив его сын Вернер или нет. Вернер был пилотом истребителя, его сбили в начале августа 1943-го под Белгородом во время Курской битвы. 15 августа отец начал писать ему письма. Если Вернер вернется, он узнает, что случилось за время его отсутствия. Если нет, тогда письма станут “вечным памятником” для семьи. Эти письма, сперва еженедельные, потом ежемесячные, были для отца способом помнить о сыне и выражать свои чувства. Они также помогали ему представлять себя на месте сына. В каком-то смысле сын служил ему “беспристрастным зрителем”. Первое письмо Гуго Манца описывало ужас бомбежек: “Они были более гнусными, жуткими и бесчеловечными, чем все, что можно вообразить… многие тысячи невинных мужчин, женщин, детей и стариков, больных и слабых, были залиты горящим фосфором и обуглились до неузнаваемости”. Затем выживших, которые собирались у полевых кухонь или хоронили мертвых, самолеты союзников “пытали” пулеметным огнем. Это было “ужаснее, чем Страшный суд на средневековых картинах”. Гуго старался держаться за представление о сыне как о герое-летчике. Но продолжающиеся налеты на Штутгарт заставляли его задуматься, стоило ли ради этого жертвовать своим ребенком. Вернер писал, что готов все вынести, чтобы “Германия после этого стала лучше”. Для Гуго это означало, что “храброе молодое поколение… было трагически и бессмысленно принесено в жертву, не успев осуществить свои мечты”. В сентябре он получил письмо, в котором говорилось, что его сын участвовал в 148 вылетах, сбил четыре самолета противника и был дважды награжден. А еще он обстреливал беззащитных людей с бреющего полета^69. Гуго утешал себя мыслью, что этот обстрел был для его сына самым трудным. Его брат, священник, внушил ему надежду: смысл христианства – любовь, а не власть. Гуго продолжал писать письма своему пропавшему сыну до самой своей смерти, последовавшей в 1971 году. В 1988 году Немецкий Красный Крест заключил, что Вернер Манц, “вероятнее всего”, погиб, когда его самолет сбили.

Сталинград и ковровые бомбардировки так же потрясли моральные принципы немцев, как и их веру в армию. Собственная уязвимость и страх возмездия, даже поражения, заставили немцев увидеть в новом свете то, что их страна сделала с другими. Ощущение соучастия, тем не менее, снова разделило нацию на разные лагеря. Кто-то укреплял свой боевой дух, поскольку исходом войны теперь могло быть либо все, либо ничего. Как отмечал Геббельс весной 1943 года, “опыт показывает, что когда движение и народ сжигают за собой мосты, люди начинают сражаться более отчаянно, чем если бы отступление было еще возможно”70. Бомбардировки союзников и собственная вина помогли нацистам создать “сообщество общей судьбы” (Schicksalsgemeinschaft), которое будет продолжать сражаться. Но это уже не было цельным Volksgemeinschaft, стоявшим за ними в первой половине войны. Все больше людей обвиняли режим в отсутствии гражданской обороны, сомневались в целесообразности войны и жертв своих близких и переживали, что страданиями расплачиваются за преступления Германии. Такой самоанализ не приводил немедленно к восстанию, но способствовал постепенно нарастающей отчужденности и самоизоляции.

Немецкие евреи и прочие немцы

В ходе Второй мировой войны нацисты и их сообщники убили 6 миллионов евреев, 3 миллиона советских военнопленных, 500 тысяч цыган и 9 миллионов гражданских нееврейского происхождения – преимущественно русских, украинцев и поляков^71. Подавляющее большинство жертв были из Центральной и Восточной Европы. Немецкие пленные тоже погибали в советских лагерях, но это происходило, как правило, из-за того, что перед этим немцы уничтожили урожай или же были истощены и больны в момент пленения, как 100 тысяч солдат под Сталинградом, из которых выжило только 5 тысяч. Советы не уничтожали немецких пленных намеренно, так как были заинтересованы в их труде. Немецкая же стратегия, напротив, сводилась к преднамеренному убийству. Газовые камеры Аушвица стали кульминацией той вакханалии, этапами которой были умерщвление газом инвалидов в немецких госпиталях (впервые опробовано в рамках “Операции Т4” в январе 1940 года) и в автофургонах в захваченном Вартегау (Польша), а также казни, осуществленные Einsatzgruppen выстрелом в голову на востоке (“холокост пуль”). Но первые 5 тысяч евреев были убиты газом в замке Графенек под Штуттгартом и в Бранденбурге-на-Хафеле недалеко от Берлина^72. В авангарде насилия были СС, но такое число убийств было бы невозможно без более или менее непосредственного содействия регулярной армии, которая помогала с логистикой, с захватом пленных, а также с казнями. Например, в Беларуси было убито 1,6 миллиона пленных и гражданских, причем половина из них – армейскими частями^73. К концу войны нацисты истребили две трети европейских евреев, включая евреев Германии.

В это время такие слова, как “немцы” или “немецкая мораль”, не были терминами, относящимися ко всему населению Германии. Нацисты исключили некоторых немцев из своего Volksgemeinschaft. В 1933 году в Германии проживало полмиллиона граждан еврейского происхождения. Большая часть их ассимилировалась, другие обратились в христианство. Они были гражданами, сражались в Первую мировую войну, преподавали в университетах, руководили предприятиями, шили одежду, лечили больных, слушали Баха и цитировали Гёте. Нюрнбергские расовые законы 1935 года, бойкоты, увольнения из государственных учреждений и исключения из общественных организаций шаг за шагом выводили их за рамки собственной нации. Во время Kristallnacht 9 ноября 1938 года был убит 91 еврей и 30 тысяч отправлены в концлагеря. К концу 1939 года родину покинули 300 тысяч немецких евреев; еще 117 тысяч уехали из Австрии. 100 тысяч из них переселились в соседние страны, которые были вскоре оккупированы нацистами. В общей сложности немцы убили 170 тысяч граждан еврейского происхождения. Большинство из них были депортированы в концлагеря. После освобождения лагерей в живых оставалось лишь 10 тысяч немецких евреев. Еще 20 тысяч ухитрились выжить, состоя в смешанных браках или скрываясь в подполье. В 1933 году Берлин был одним из крупнейших центров еврейской жизни, домом для 161 тысячи евреев. Через двенадцать лет из них были живы всего 8300 человек.

Эрнст Рихард Найссер родился в 1863 году в Лигнице (Легница) в Нижней Силезии в нынешней Польше, в семье ассимилированных немецких евреев. Окончив медицинскую школу, он со временем стал директором муниципальной больницы в Штеттине, где организовал новаторский туберкулезный госпиталь^74. Найссер состоял в Гётевском обществе и был типичным немецким евреем, образованным и патриотичным. Он любил играть на фортепиано в четыре руки с дочерью, особенно Моцарта в переложении Бузони. В шестьдесят восемь лет он возглавил санаторий для сердечных больных в Глаце, в Нижней Силезии (ныне – Клодзко, Польша). Когда нацисты захватили власть, они заставили Найссера оставить это место, и он вместе с женой переехал в Берлин. 30 сентября 1942 года он получил приказ быть готовым к депортации, которая была назначена на восемь утра следующего дня. Его дочери удалось раздобыть шведскую визу, но в тот момент уехать было уже невозможно. У Найссера было слабое сердце, и он был готов скорее покончить с собой, нежели быть депортированным и погибнуть от рук убийц. К этому были готовы и он, и его сестра Лиза. Они позвали в его квартиру всех близких и любимых. Найссер достал бутылку необычайно хорошего вина, которую хранил для особого случая. Все сделали по глотку. Коллега из берлинского санатория подал ему яд, о котором он просил. Эрнст Найссер сказал, что не чувствует ненависти. Он прожил хорошую жизнь. Пора уходить^75.

Когда утром за ним пришли гестаповцы, сестра Найссера была мертва, его же сердце еще билось, хотя сам он лежал без сознания. Его поместили в еврейский госпиталь. Он умирал четверо суток. На похоронах к его дочери присоединилось несколько оставшихся друзей-“арийцев”. Квартет из Государственной оперы сыграл “Ave Verum Corpus” Моцарта и “Komm süsser Tod” (“Приди, сладкая смерть”) Баха. Надгробную речь произнес пастор Исповедующей церкви, сам побывавший в тюрьме. Эрнст Найссер лежал в гробу, обернутый простым саваном. Гестапо украло его последний костюм и часы.

Годом ранее Найссер потерял свою жену Маргарете, происходившую из еврейской семьи Паули. Она также совершила самоубийство, которое стало следствием трех лет депрессии, начавшейся после Kristallnacht. Его невестка с двумя дочерьми были депортированы из Бреслау в 1941 году и погибли два года спустя в Терезиенштадте (Терезине) и Грюссау, одном из множества транзитных лагерей. Из живших в Германии уцелели только дочь Найссера и его внучка, защищенные браком дочери с немцем “арийского” происхождения.

История семьи Найссер показывает, как немецкие евреи реагировали на затягивавшуюся на их шеях удавку – по-разному, но равно трагическим образом. Самоубийства порой были результатом отчаяния и депрессии, как в случае жены Найссера, но часто они были продиктованы гордостью и независимостью, как в его собственном случае^76. Здесь не столько личность утрачивала смыслы, сколько общество вокруг нее. Самоубийство было последним утверждением хорошо прожитой жизни и попыткой унести в могилу память о той Германии, которую они любили. Кончали с собой преимущественно пожилые евреи, менее мобильные и более укорененные в Германии; между 1941 и 1943 годами около 4 тысяч из них совершили самоубийство. Исключение и дискриминация лишили их репутации и званий так же, как и работы. С сентября 1941 года немецкие евреи должны были носить желтую звезду. К 1942 году антиеврейские меры с немецким патологическим вниманием к деталям уже повлияли практически на все стороны повседневной жизни^77. С 15 мая 1942 года евреям запрещалось держать домашних животных. Месяцем позже еврейкам запретили покупать сигареты, кроме тех случаев, когда они состояли в привилегированном смешанном браке, где муж не был евреем. 19 июня они должны были сдать все электрические приборы, включая электроплитки. 7 июля были закрыты последние сохранившиеся еврейские школы, и немецким евреям было запрещено посещать кафе и залы ожидания на вокзалах. Через три дня им запретили посылать подарки депортированным. 13 июля слепым и глухим немецким евреям запретили носить привычные нарукавные повязки, призывавшие окружающих помогать им. Затем, в сентябре 1942 года, состоялась большая волна депортаций, которой Найссер избежал, покончив с собой. В начале октября всех евреев из концентрационных лагерей на территории рейха переместили в Аушвиц.

Матильде Бинг было пятьдесят три года, когда весной 1943 года она попыталась бежать в Швецию. Ее арестовали в Ростоке, на побережье Балтики, и отправили в главный транзитный лагерь в Берлине. 27 июня она написала двум своим сыновьям, которым удалось в 1939 году уехать в Англию: “Милые мои мальчики! Время пришло: завтра всех нас увезут. Вернусь ли я когда-нибудь, я не знаю”. Она “испробовала все возможное, чтобы выжить в этот раз”, и пообещала “продолжать”: “…только когда станет совсем страшно, я положу всему конец”. Ее поддерживало желание увидеть их снова: “В эти ужасные времена для меня было большим, а по сути – единственным, утешением знать, что вы в безопасности и счастливы за границей”. Говорили, что их повезут “в трудовой лагерь в Верхней Силезии, в Аушвиц, а оттуда – на работу в Биркенау или Моновиц”. “Прощайте. Я не могу продолжать, иначе расплачусь, а мне нужно оставаться сильной до конца… Целую… Мутти”. 9 июня 1943 года 39-й Osttransport прибыл в Аушвиц, где Матильда Бинг была убита. Ее муж разделил ее судьбу несколькими месяцами ранее^78.

Немецко-еврейская семья Майер бежала в Нидерланды после Kristallnacht. В сентябре 1944 года они были депортированы из транзитного лагеря Вестерборк в Терезиенштадт в Богемии. В конце месяца их сыновей отправили в Аушвиц. Старший, двенадцатилетний Леопольд, писал родителям, чтобы успокоить их: “Могу гарантировать, что я справлюсь – неожиданности исключены. У меня талант закрываться от окружающего мира, подобно ежу, сворачивающемуся в клубок, чтобы защититься от враждебного окружения”. Он научился быть скромным. На самом деле он считал, что поднимается до испытания, которое ему предназначил Господь: “…внести свой вклад и поспособствовать тому, чтобы трагедия, которую сейчас переживает еврейский народ (Volk) и другие народы земли, не повторилась”. Он будет бодрым, будет впитывать добро, отвергать все зло и ждать, чтобы “распахнулись врата свободы”. Он убеждал родителей сохранять “веру и надежду, смелость и силу воли”: “Дорогие родители, пожалуйста, не хороните себя в слезах, но сохраняйте веру в наше воссоединение и в будущее… имейте силу жить ради нас, ваших сыновей, Chisku we imzu lanu [сделай нас сильными и всели в нас мужество – из покаянной молитвы]”. Едва прошел месяц, их отец был отправлен в Аушвиц и убит. Леопольд и его брат дожили до того момента, когда врата свободы действительно распахнулись – до освобождения Аушвица в конце января 1945 года. Но, как и тысячи других, они вскоре умерли от истощения в Дахау. Выжила только их мать^79.

Стыд, сострадание, безразличие, страх

К 1942 году о массовых расстрелах знали многие. Но едва ли кто-то, не исключая и такого проницательного наблюдателя, как Виктор Клемперер, автор книги “Свидетельствовать до конца”, мог сложить фрагменты в целостную картину геноцида. Клемперер, специалист по французской литературе XVIII века, был изгнан из Дрезденского университета, но уцелел благодаря жене-“арийке”. В своих дневниках он описал, как сжимался его мир в эти дни. И все же чем темнее было время, тем ярче сияли патриотические воспоминания некоторых евреев, которым еще удавалось уцелеть. В январе 1943 года он описывал встречу трех друзей: “Для всех троих Первая мировая война – величайшее и прекраснейшее событие. Они всегда вспоминают о ней как о приключении и коллективном опыте, который они разделили с немцами; тем не менее все трое гордятся тем, что остались евреями – как будто это было исполнение долга в кантовском духе!”80

Эскалация антисемитской пропаганды после Сталинграда и Гамбурга возымела эффект. В августе 1943 года “хорошо одетый и интеллигентно выглядящий” двенадцатилетний мальчик кричал на Клемперера: “Убейте его! Ты старый еврей, старый еврей!” Как и многие другие, Клемперер, которому был шестьдесят один год, в ситуации, которая становилась все более отчаянной, находил утешение в малых проявлениях доброты. Клемперера заставили работать на фабрике. Однажды он поднимал тяжелую упаковку чая. Подошедший рабочий-“ариец” помог ему: “Отдай это мне… у тебя силенок не хватит”82. Каждый новый акт виктимизации со стороны нацистов провоцировал поиск “хороших” немцев. И “арийцы”, состоявшие в смешанных браках, занимались этим с не меньшей страстью. Подобная персонализация часто закрывала глаза на соучастие государственного аппарата, системы правосудия и государственной службы в преследовании евреев – от их изгнания с государственных должностей до депортаций и массовых убийств. В Гамбурге вышедшая на пенсию учительница Луиза Зольмиц осаждала местные власти, хлопоча за мужа-еврея, и находила некоторое утешение у тех чиновников, которые хоть как-то сочувствовали ее положению: “Чем меньше мы будем чувствовать унижение от всего того, что с нами сделали, тем большее утешение сможем найти в доброте и дружелюбии хороших людей, которых мы узнали благодаря всему происходящему. Знать, что они есть, это большая удача на фоне такого множества потерь”83.

В 1933 году многие неевреи демонстративно шли к своему еврейскому доктору или юристу в пику нацистскому бойкоту. В последующие годы такие проявления солидарности стали сходить на нет. Эмпатия быстро иссякала. Нюрнбергские расовые законы 1935 года получили широкую поддержку, а во время Kristallnacht обычные немцы присоединялись к штурмовикам, чтобы избивать еврейских лавочников. Некоторых такое неорганизованное насилие возмущало – впрочем, эти люди переживали за судьбу жертв реже, нежели за целостность имущества, которое можно было бы конфисковать. Большинство же пребывало в пассивном спокойствии^84. Когда в 1941 году начались депортации, некоторые приветствовали их, радуясь, что “все бесполезные рты” исчезли, и скупая по дешевке их добро на публичных аукционах. Единицы полагали, что относиться таким образом к пожилым евреям – слишком грубо и не по-христиански. В Гамбурге некоторые фирмы анонимно передавали депортируемым посылки с едой. Большинство, однако, просто наблюдало за этим^85.

Осведомленность об ужасах никогда не была поголовной, но, без сомнения, была широкой. Еще 1 ноября 1941 года дипломат Ульрих фон Хассель отмечал “отвращение всех приличных людей в отношении бесстыдных мер” против евреев и пленных на востоке, а также против евреев в Германии^86. Военные фотографировали казни и рассказывали о них своим родным, иногда – с одобрением. 16 ноября 1941 года двадцатишестилетний пехотный сержант Антон Бёрер писал сестре из Харькова в Украине, что евреев вешают в отместку за нападение на здание. Следовало быть “жестким и беспощадным”, объяснял он: “С евреями покончили очень быстро – так, как нужно это делать везде. Тогда этот ублюдочный народ [Mistvolk] наконец-то оставит нас в покое”87.

На Ганса Альбринга то, что он видел в Белоруссии, произвело более сильное впечатление. В марте 1942 года он писал своему другу из движения молодых католиков, что убийства стали более систематическими. Раньше людей просто расстреливали и бросали тела в кучу, но теперь, как он писал, их сортировали и пересыпали известью. Из своей пехотной части, расположенной под Днепропетровском в Украине, Ойген Альтрогге отвечал: “Вчера вечером мы сидели, обсуждая все вещи, из-за которых стыдно быть немцем… Это уже не имеет ничего общего с антисемитизмом. Это антигуманность… Когда-нибудь за это придется так расплачиваться! Когда я слышу об этом – да еще из первых рук, – меня охватывает отчаяние. Но что мы можем сделать? Держать язык за зубами и продолжать служить”88.

Для тех, кто оставался в тылу и был готов слушать, было множество каналов, сообщавших ужасные новости. Карл Дюркефельден работал инженером на машиностроительной фабрике в Целле в Северной Германии и записывал в дневнике то, что он слышал в 1942 году. В феврале солдат в поезде сказал ему, что “таких массовых казней в прошлую войну не было”. Несколько дней спустя ему попалось в газетной статье обещание Гитлера “уничтожить” евреев. В июне его зять, вернувшийся из Украины, рассказал, что после массовых казней, осуществленных немецкой полицией, евреев не осталось. Тогда же он услышал от других солдат, что уничтожались целые деревни, включая женщин и детей. В августе теща рассказала ему, как солдат говорил ей об убийстве 10 тысяч евреев в России. В октябре 1942-го коллега на работе сожалел о “бедных евреях”: по словам зятя Дюркефельдена, приехавшего с фронта, на Кавказе убили всех евреев, “в том числе беременных женщин, детей и младенцев”. В армии сведения о жестокостях распространялись настолько широко, что солдаты, как правило, не удивлялись, слыша о них^89.

Примерно в это время немцы, которым было не все равно, начали шептаться об убийстве газом и о судьбе, ожидавшей евреев после депортации. “Ужасные слухи ходят о судьбе эвакуированных, – записывала в своем дневнике в декабре 1942 года Рут Андреас-Фридрих, – о массовых казнях и голоде, пытках и убийстве газом”90. Лагеря уничтожения – Аушвиц, Треблинка и другие – были на востоке, но признаки насилия стали распространяться все шире по территории старого рейха еще до маршей смерти последних месяцев войны. Например, в мае 1942 года гестапо организовало публичное повешение девятнадцати польских заключенных из концлагеря Бухенвальд на поле в Тюрингии на глазах нескольких сотен любопытных зрителей, включая женщин и девочек; это было местью за убийство немецкого полицейского и два предположительных случая связи между заключенными и немками^91. Депортации 1941–1943 годов осуществлялись у всех на глазах. К этому времени Германия была густо покрыта сетью лагерей-спутников; при одном только Бухенвальде было 139 вспомогательных лагерей. Во многих городах присутствие заключенных было повсеместным, их использовали на самых опасных работах, таких как расчистка разбомбленных кварталов. Немногих счастливцев, которым, подобно Клемпереру, удалось избежать депортации, заставляли выполнять тяжелую работу на немецких предприятиях, и их ухудшающееся состояние не было секретом ни для “арийского” начальства, ни для коллег. С лета 1944 года венгерских евреев направляли из Аушвица в рейх для работы в военной промышленности.

Среди “арийцев” мало кто оплакивал судьбу своих соотечественников-евреев. Это говорит о многом. Исчезновение сочувствия демонстрировало как молчаливое признание причастности, так и страх расплаты.

Если люди проявляли какую-либо реакцию, это был стыд. Когда в сентябре 1941 года ввели ношение еврейской звезды, Андреас-Фридрих заметила, что дети на берлинских улицах открыто издеваются над евреями. Ее партнер поймал двоих из насмешников и надрал им уши: “Вам должно быть стыдно”. Свидетели одобрительно улыбались. “Почти все, кого мы встретили, – писала она, – недовольны новой мерой: им стыдно, как и нам”92. Но круг ее друзей и критиков вряд ли отражал общество в целом.

В своей первой листовке, распространенной в июне 1942 года, брат и сестра Ганс и София Шолль и их друзья-студенты, члены группы Сопротивления “Белая роза”, взывали к чувству стыда соотечественников, чтобы вывести их из “апатии”. “Каждый честный немец сегодня стыдится своего правительства”, – писали они. Они цитировали Шиллера, критиковавшего обычаи Спарты за то, что люди рассматривались как средство, а не цель, и заканчивали гётевским призывом “Свобода!”. Их христианская вера была для них так же важна, как гуманизм и кантовский разум. Стыд был связан с нравственным долгом защищать человеческое достоинство и свободу против “атеистического государства” нацистов. Борьба против нацистов, писали они, должна дойти до “метафизических” причин войны. “За всеми объективными логическими доводами проскальзывает иррациональный элемент, то есть борьба с демоном, с посланниками Антихриста”. “Гитлер, – писали они в более поздней листовке, выпущенной в январе 1943 года, – не может выиграть войну, он может только распространить ее”. Чувство вины и страх перед возмездием заняли теперь место стыда как средства вывести немцев из апатии. “Немцы! Хотите ли вы и ваши дети той же судьбы, что выпала на долю евреев?” – спрашивали они. Немцы должны пробудиться от глубокого сна, выступить против нацистов и вредить им, если не хотят, чтобы их судили вместе с их лидерами. Студенты верили в “свободу и честь” и в будущее союзное государство, которое сможет гарантировать свободу слова и совести и защищать граждан от преступного насилия. Больше всего они надеялись на духовное обновление. 18 февраля 1943 года Ганс и Софи Шолль были задержаны университетским вахтером во время раздачи экземпляров своей шестой листовки. Их передали в руки гестапо, приговорили к смерти и через четыре дня обезглавили^93.

Андреас-Фридрих и студенты из “Белой розы” показали, что сочувствие было возможно даже в апогее власти нацистов, но их кружки Сопротивления были очень малочисленны. Заботой большинства немцев была война и то, как она на них влияет, а вовсе не судьба евреев. Начиная с 1960-х годов холокост считался центральным событием войны. Во время войны это было не так. Разговоры военнопленных, тайно записывавшиеся союзниками, показывают, что многие солдаты знали о массовых убийствах, даже если и не участвовали в них, но эта тема их попросту не интересовала^94. Сейчас это нас шокирует, но с исторической точки зрения это понятно: шаг за шагом евреи все дальше выводились за пределы “народного сообщества”, пока им и вовсе не отказали в принадлежности к человеческому роду.

В лагере военнопленных Форт Хант в Виргинии американская разведка прослушивала разговоры немецких пленных. Записи показывают, что знания о зверствах были широко распространены, и демонстрируют нам срез идеологических предрассудков немецких солдат и те психологические стратегии, к которым они прибегали, чтобы примирить убийства евреев и прочих гражданских лиц с верой в то, что сами они ведут справедливую войну. Один из первых случаев обсуждения этой темы был записан 13 июня 1943 года в разговоре между Дрехселем, Майссле и Шульцем – тремя молодыми подводниками, взятыми в плен в Северной Атлантике. Дрехсель начал рассказывать о евреях из Литвы и Польши:

Д.: …Они опасные люди. Я казнил там евреев.

М.: Почему казнил?

Д.: Каждый немецкий солдат… (шепотом), с помощью немецкой полиции…

М.: Есть свиньи среди немцев, как и среди евреев, но есть же и хорошие евреи…

Д.: Уверен, что иностранцы тоже знают, сколько евреев было убито… шестнадцати-, семнадцати-, восемнадцатилетних. Их заставляли раздеваться до исподнего… а потом расстреливали. Они даже не знали, почему их расстреливали…

Д. (шепотом о лагере для интернированных евреев): Там была, мальчик мой, двадцатитрехлетняя беременная женщина, и ее тоже погнали на тяжелые работы. И четырнадцатилетних детей тоже.

М.: Скольких они расстреляли?

Д.: Это было невероятное число, и шестьдесят процентов – из Германии…

М.: Это несправедливо. Если мы проиграем войну, евреи заставят нас расплачиваться… В моем городе [Феринген в Швабии] евреев выкидывали из их лавок, брили еврейкам головы и водили в таком виде по улицам. Русские – нелюди, но и среди нас есть настоящие звери.

С.: Нас заставят заплатить за то, что мы сделали. Убили сотни и тысячи невинных людей, в том числе женщин и детей.

Д.: Что мы могли с этим поделать, дорогой?

С.: Были ли евреи виноваты в том, что их убили?

Д.: Нет, и это печальнее всего.

С.: Да, печально… [Но] Германия не по своей воле начала войну.

Д.: На нас напали коммунисты.

М.: Зачем?

С.: Ну, причин было много, и поэтому мы начали войну. У каждого великого народа должно быть право защищаться; если другие увидят, что кто-то не может дать им отпор, то они его уничтожат^95.

Когда эти три подводника разговаривали, они, как и многие их товарищи, еще могли думать, что Германия в силах не проиграть. На заключительных этапах войны, когда вероятность поражения возросла, возросла и обеспокоенность по поводу возмездия за то, что немцы сделали с евреями. В разговорах между заключенными Форта Хант тема массовых казней возникала очень редко, но когда все же возникала, то инстинктивной реакцией на нее было отвращение, смешанное со стыдом и страхом. “Было ли это по-человечески?” – спрашивал один из них в начале апреля 1945 года, вспоминая, как женщины и дети копали себе могилы. “Тьфу, немцем быть стыдно! – добавил его товарищ. – Как это может сочетаться с Kultur – женщин! раздевать!” Другой признавался: “Мне было их жалко”. Но когда их сокамерник, верующий католик, заметил, что все они были соучастниками преступления, он ответил: “Никто не может в одиночку плыть против течения”96.

Если и случались проявления стыда, а порой и жалости, эти чувства заглушались страхом возмездия. Генрих Фойгтель был сыном протестантского пастора, выросшим в либерально-националистической среде в Тюрингии. В октябре 1944 года ему было двадцать восемь, и он после пребывания во Франции и России воевал на Апеннинах. В дневнике он записывал, как изменялось настроение в армии. Еще оставались отдельные фанатики, верившие в победу. Однако все больше и больше солдат было охвачено страхом за свои семьи и за то, что с ними произойдет, когда коммунистические банды начнут опустошать их родину. “Еще сильнее, – записывал он, – их страх перед евреями и поляками. Сейчас, перед лицом их экзистенциального страха, бремя прошлой несправедливости поднимается на вершины их сознания”. Отношение к евреям и полякам было “не только фатальной политической ошибкой, но человеческой несправедливостью, которая все сильнее отягощает национальное сознание”. Теперь Фойгтель постоянно слышал заявления вроде “коль скоро руки у них развязаны, они кое с кем рассчитаются” и “мы перегнули палку, это уже было не по-человечески” даже от членов нацистской партии, которые не осмелились бы произнести что-то подобное годом раньше^97.

Несколько тысяч немецких евреев, сумевших избежать депортации, преимущественно пожилых, все больше зависели от маленьких групп акторов: жестоких нацистов с одной стороны и подпольной сети помощников – с другой. На следующий день после неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года в Берлине встретились электрик и водопроводчик и решили отомстить за покушение. Один из них был членом НСДАП с 1932 года, другой – вступил в СС в 1937-м. Руководитель их группы отказался в этом участвовать, но они решили действовать на свой страх и риск. Они явились к еврейскому портному Ф. и насильно привели его на мост через реку Панке, где кто-то нарисовал советскую звезду. Ф. приказали стереть граффити, сперва голыми руками, затем – камнем. На глазах у зевак они тушили сигареты о его спину, толкали его к перилам и били его кулаками и палками. Измученный Ф. в конце концов потерял сознание, и его сбросили в реку. Водопроводчик спустился к Панке и стал его топить. Благодаря авианалету Ф. избежал смерти и был помещен в еврейский госпиталь. Его так сильно избили, что жена едва смогла его узнать. Несколько дней спустя он умер. После войны, в 1953 году, двоих нападавших приговорят к десятилетнему тюремному сроку^98.

Получить руку помощи удавалось немногим счастливчикам. Во время Второй мировой войны от 10 до 15 тысяч немецких евреев оказались в подполье или, по выражению того времени, “на подводной лодке” (“U-Boote”). Выжило около 4 тысяч^99. Часто убежище предоставляли смешанные “арийско”-еврейские пары, но подпольная сеть распространялась и на друзей-“арийцев”, бывших сослуживцев и представителей криминальных кругов; так, в феврале 1942 года, во время Fabrikaktion (облавы на последних евреев), теми, кто предупреждал евреев о грядущей депортации и убеждал их скрыться, были соседи, работодатели и иногда даже полицейские. Думая об их опыте, мы прежде всего вспоминаем судьбу Анны Франк, которая два года скрывалась в одной и той же пристройке на Принсенграхт, 263, в Амстердаме, пока ее не обнаружили и не отправили в Аушвиц. Тем не менее это был нетипичный случай. Для большинства подполье представляло собой вращающийся диван. Для того, чтобы ускользнуть от нацистов, большинству “подводников” приходилось быть готовыми быстро перемещаться из одного убежища в другое. В среднем каждый еврей зависел от десяти помощников – ничтожное меньшинство немецкой популяции. Нужно было не только убежище, но и пища, одежда и лекарства. Жилища евреев тоже попадали под бомбежки. В Берлине Андреас-Фридрих и ее друзья из группы Сопротивления “Эмиль” подделывали продуктовые карточки и документы для евреев, оставшихся без крова, с помощью украденной нацистской печати^100.

Число помощников было невелико, но они происходили из всех кругов, и среди них попадались как уборщицы, так и врачи, бизнесмены и коммунисты. Через много лет после окончания войны в автобиографиях и интервью эти помощники пытались раскрыть мотивы, которыми руководствовались. Некоторые из них вообще не помнили каких бы то ни было тяжких размышлений относительно своего выбора, когда решились действовать. Они чувствовали, что обязаны оказать помощь, движимые не столько сочувствием к евреям, сколько собственной самооценкой. Они ощущали себя “приличными” немцами, в отличие от варваров-нацистов. “Отвернуться от евреев, – писала философ Кристен Ренвик Монро, – значило отвернуться от самих себя”101.

Позднейшие интервью – трудный исторический источник. В конечном счете они говорят нам о самоощущении участников исторических событий, сложившемся задним числом, а не о том, что они ощущали в моменте. При нацистах было множество немцев, которые отвернулись от евреев, не подвергая опасности свою самооценку. Да и среди “невоспетых героев” не все были гуманистами. Мотивы были разными. Антифашизм мог сочетаться со стремлением к наживе, соседская солидарность – со своекорыстным расчетом, поскольку чем ближе было поражение, тем выгоднее было иметь друга-еврея, который мог бы за тебя поручиться после войны. Помощники подвергали себя опасности и порой заканчивали тем, что доносили на евреев из страха за собственную жизнь. Другие, пользуясь уязвимостью евреев, старались присвоить немногие активы, которыми те еще располагали. В некоторых случаях убежище евреям предоставляли члены нацистской партии. Например, мюнхенского юриста Бенно Шюляйна прятала сеть друзей-неевреев, среди которых был Отто Йордан, коммерсант и член нацистской партии с 1933 года. Йордан хотел помочь, но он также и получал выгоду от этого. Помощь редко бывала бескорыстной. Подпольные группы полагались на оппортунизм в той же мере, как и на смелость и сочувствие. Кухарка Йордана не могла не знать, сколько человек она кормит. Шюляйн выжил в том числе и потому, что она согласилась молчать вместо того, чтобы выдать его своему другу из СС. В обмен на это ее хозяин не замечал, когда она воровала продукты, полотно и другие ценности^102. В Ленгрисе доктор София Майер выжила благодаря местному комиссару полиции, делившемуся с ней продуктовыми карточками своей семьи. Она жила у них в гостиной. Да, говорила она на трибунале по денацификации в 1946 году, он состоял в партии, но был при этом “хорошим и смелым человеком, которого вынудили носить партийный значок”. “Они всегда утешали и подбадривали меня”103.

Мораль, твердая и чистая

Если нацистский режим и пользовался широкой поддержкой народа, то его цели и методы опирались на широкую систему насилия. В ее центре были СС, олицетворявшие смерть: форму членов организации украшали черепа. Но у нее было множество помощников. В конечном счете смертоносность нацистского режима заключалась в его способности завербовать примерно 200 тысяч преступников, активно участвовавших в массовых убийствах^104.

Под руководством рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера Schutzstaffel, бывшие первоначально не более чем личной охраной Гитлера, выросли в большую парамилитаристскую организацию, насчитывавшую миллион человек, настоящее государство в государстве, поглотившее секретную полицию и силы безопасности. СС терроризировали политических оппонентов режима и пораженцев, набирали внушавшие ужас Einsatzgruppen, осуществлявшие массовые казни на востоке, и содержали концлагеря. Болезненный Гиммлер, бывший агрономом по образованию, стал центром механизма террора. Где бы он ни оказывался, уровень насилия возрастал. Он вступил в СС в 1925 году под номером 168. В 1929-м он СС возглавил. После захвата нацистами власти в 1933-м Гиммлер организовал концлагеря, чтобы подавлять политических оппонентов и затыкать им рты. В 1938-м, после аннексии Австрии, были учреждены Einsatzgruppen, начавшие деятельность в Судетах. В октябре 1939 года Гиммлер получил задание надзирать за расовыми перемещениями на востоке. На этой стадии основным инструментом расовой политики нацистов еще оставалось насильственное переселение, а не уничтожение. С нападением на Советский Союз в июне 1941 года это изменится. В начале августа, после визита Гиммлера на Восточный фронт, СС получили приказ казнить не только евреев-мужчин, но и всех евреев Советского Союза вообще, а евреек загонять в “болота”105. К концу года Einsatzgruppen успели убить несколько сот тысяч евреев.

Массовые убийства были не просто следствием приказов Гиммлера. Нацистский режим представлял собой мешанину конкурирующих партийных и государственных структур с питающим отвращение к действию фюрером в центре. Это привело к тому, что историк Ханс Моммзен называл “кумулятивной радикализацией”, с рьяными офицерами и служащими внизу и вождями и бюрократами наверху, подталкивающими друг друга на пути к истреблению^106. 20 января 1942 года на Ванзейской конференции нацистские лидеры решили депортировать всех польских и восточноевропейских евреев в лагеря, замучить их непосильным трудом и убить, вместо того чтобы переселять после победы в Россию.

Через полгода, в июле 1942-го, именно Гиммлер приказал очистить все гетто и отправить всех евреев из оккупированной Польши в новые лагеря уничтожения Белжец, Собибор и Треблинку; до постройки газовых камер СС использовали передвижные газовые фургоны – технологию убийства, позаимствованную из программы эвтаназии. В декабре Гиммлер приказал отправить в Аушвиц тысячи цыган. В апреле 1943-го он объяснял, как должны отступать немецкие войска, чтобы нанести максимальный урон наступающей русской армии: каждый населенный пункт, из которого уходили немцы, нужно было очистить от людей – их либо убивали, либо обращали в рабство. Летом 1943 года Гиммлер включил в свою империю насилия также министерство внутренних дел. Число смертных приговоров пораженцам немедленно выросло^107.

Гиммлер не считал безнравственным ни себя, ни своих эсэсовцев. Как раз напротив. Это может нас шокировать, действия и ценности Гиммлера отрицают наши основные представления о нравственности. Однако стоит понять, что у нацистов был свой моральный кодекс. 4 октября 1943 года Гиммлер выступил перед лидерами СС в Позене с двухчасовой мотивирующей речью, в которой смешивал анализ военных действий с идеологической риторикой и апелляциями к ценностям СС. Он подчеркивал, что для членов СС один принцип должен был сохранять абсолютную ценность: “Мы должны быть честными, порядочными, верными и дружелюбными только с представителями нашего рода и ни с кем другим”. Они не должны быть “грубыми или бессердечными, когда в этом нет необходимости”. Но, говорил он, “живут ли другие народы в довольстве или умирают от голода, меня это волнует лишь постольку, поскольку мы можем их использовать как рабов для нашей Kultur”. В любом случае русские были не полноценными людьми, а Menschentiere, зверями в человеческом облике. Гиммлера не занимало, что 10 тысяч русских женщин умрут, копая противотанковые рвы, коль скоро это делалось на благо Германии. Сетовать на бесчеловечное отношение к другим – “преступление против нашего рода”. Если вы это делаете, вы оказываетесь “убийцей собственного рода”. Далее Гиммлер перешел к “уничтожению еврейского народа”, “очень тяжелой теме”, как он сам признавал. Большинство эсэсовцев знали, каково оставить после себя пятьсот или тысячу трупов. Он хвалил этих солдат за то, что они прошли через казни, за то, что были “твердыми”, но “порядочными”, не опускаясь до сантиментов. Он уверял, что они вписали новую славную страницу в немецкую историю, ибо спасли нацию от опасного врага и секретного агента, который предал их в Первую мировую войну. Все в СС должны были помнить основной принцип: “кровь, отбор, твердость”. Они следовали закону природы: “хорошо то, что твердо; хорошо то, что сильно; что побеждает в борьбе за существование физически, по силе воли и этически, то и хорошо”. Добродетелями члена СС были, соответственно: верность, долг, смелость, честность, справедливость, уважение к собственности, искренность, прямота. Все должны были действовать как товарищи, быть ответственными и избегать алкоголя^108.

Конечно же, сказать такое значило выдавать желаемое за действительное. Пьянство, разложение и садизм в СС процветали^109. Тем не менее Гиммлер описал тот образ, который нацисты и эсэсовцы могли принять ради нравственного оправдания безнравственных действий. Добродетельный немец был воином – твердым, но “чистым” и расово, и этически. Сущностью жизни была борьба, а не комфорт, и выживали только сильнейшие^110. Коль скоро расовое неравенство естественно, было бы неправильно проверять и исправлять его. Соответственно, девизом было “Каждому – свое”, написанное на воротах концлагеря Бухенвальд. Евреи жили вне сферы моральных смыслов. Они были буржуазными, искали комфорта и были движимы завистью и себялюбием. Для нацистов корни нравственности были в действии, а не в размышлении или сочувствии. В этом заключалось решающее отличие от либерального гуманизма, который предполагает, что моральные суждения можно тренировать и развивать посредством критического размышления. С точки зрения нацистов, мораль была укоренена в природе, а современность ей угрожала; “хороший” немец действовал, исходя из природных законов. В любом случае критическое мышление не требовалось, поскольку фюрер знал, как лучше. Отдельные жизни были лишь средством для высшей цели – выживания Volk. Нацисты не отбросили буржуазные добродетели полностью; честность, бережливость, трудолюбие, приличие, ответственность и самопожертвование были по-прежнему важны. Но теперь они оказывались подчинены выживанию немецкой расы. Пятая заповедь утратила абсолютный характер. Немцы могли – и даже были должны – убивать врагов Volk. Они оставались “чистыми” и “приличными”, пока были аккуратными убийцами, а не звероподобными садистами. В мае 1943 года член СС был осужден на десять лет тюрьмы за то, что уничтожал евреев без приказа, позволив своим подчиненным опуститься до “подлого звероподобия” и делать “бесстыдные и отвратительные” фотографии^111. Одной из причин того, что лидеры СС решили перейти к использованию газовых камер, было сознание того, что массовые расстрелы слишком расшатывают психику их подчиненных.

В некотором смысле нацисты перевернули золотое правило. Вместо предписания “относиться к другим так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе”, они избрали девизом: делай с другими расами то, что ты не позволишь им сделать со своей. Убийства евреев и других “врагов” получали моральное оправдание как превентивный акт расовой самозащиты.

Уничтожение миллионов человек требует не только идеологического фанатизма, но и логистики. Это была специальность Адольфа Эйхмана, с 1939 года руководившего организацией массовых депортаций. Эйхман работал в главном управлении безопасности рейха и не занимался политикой. Его задачей было следить за тем, чтобы все работало. Благодаря его драматичному похищению в Аргентине в 1960 году и последовавшему за этим суду перед телекамерами в Иерусалиме Эйхман стал лицом холокоста. До сих пор он воплощает ту самую “банальность зла”, о которой писала философ Ханна Арендт в своем знаменитом отчете очевидца об этом процессе. Эйхман, говорила она, был именно таким деятелем, в котором нуждались нацисты для того, чтобы осуществить свой план геноцида: сознательный, но нерассуждающий; добросовестный и верный, но не фанатик; семьянин, желавший мира и покоя и счастливо обманывавший себя, утверждая, что он в конечном счете лишь исполнял приказы^112. Он был тем, что немцы называют Schreibtischtäter, распорядитель смерти, подписывавший расстрельные списки, не поднимая головы от стола. Арендт была оригинальным мыслителем и блестяще писала о человеческой обусловленности и природе тоталитаризма, но в своем изображении Эйхмана пала жертвой обмана. Эйхман был не только гением логистики, но и талантливым актером, а суд в Иерусалиме был его сценой. Пытаясь спасти свою шкуру, Эйхман играл на публику и изображал интеллигентного, но не затронутого идеологией бюрократа, единственным долгом которого было делать свое дело и который после 1945 года изменился. Ему даже хватило духа процитировать Канта. Все это было ради спектакля.

Будучи в Аргентине, Эйхман в 1956–1957 годах делал заметки и давал интервью (записанные на магнитофон) некоему правому журналисту – вот они как раз и раскрывают его убеждения. Нет такой вещи, как всеобщая мораль, говорил он. На войне мораль своя и убивать врагов естественно. Эйхман заявлял, что “инстинкт самосохранения сильнее любых этических утверждений”, от чего Кант перевернулся бы в гробу. О нацистах, которые сейчас утверждали, что были только исполнителями чужих приказов, Эйхман отзывался презрительно: “дешевая чепуха”. Евреи несли ответственность за войну и поэтому подлежали уничтожению. Концлагеря были истинным полем брани в войне с расовым врагом, и Эйхман полагал, что он заслуживал большего уважения за свою работу со стороны тех, кто воспевал сражения. Что же касается газовых камер, казней и депортаций – он признавал, что порой на это было тяжело смотреть. Впрочем, если он о чем-то и жалел, то лишь о том, что не был достаточно “твердым”, чтобы все довести до конца. “Должен вам признаться, – говорил он интервьюеру, – что если бы мы убили все 10,3 миллиона евреев… я был бы удовлетворен и мог бы сказать, что мы уничтожили врага”. Но, к несчастью, многих спасли “проделки судьбы”.

На суде в Иерусалиме Эйхман сыграл не слишком хорошо. Он был признан виновным в преступлениях против человечности и против еврейского народа по пятнадцати пунктам и повешен 1 июня 1962 года^113.

Соблазнительно предположить некий разрыв между “современным” бюрократическим подходом, отмеченным эффективностью и разумностью, и атавистической идеологией, движимой верой и убеждением. Но это будет, говоря словами Макса Вебера, “идеально-типологическое” различие. В действительности многие деятели без труда были и тем, и другим – бюрократами и идеологами, особенно в верхних эшелонах режима. Жизнь Вернера Беста показывает многие из типичных шагов, которые привели поколение высокообразованных профессионалов к тому, чтобы стать нацистскими функционерами^114. Именно Бест создал главное управление безопасности рейха, в котором у Эйхмана был свой отдел, и руководил перемещением евреев из Франции в Аушвиц в 1942 году. Бест, родившийся в 1903-м, не успел на Первую мировую (как и Гиммлер, который был на три года старше него), но с лихвой компенсировал это верой в борьбу как сущность жизни. Результатом той войны стал не только национальный позор, но и общественный упадок. Его отец, чиновник почтового ведомства, погибший во Франции в 1914 году, оставил юному Вернеру двойное наследство: наказы заботиться о матери и вернуть Германии достоинство. Политическое унижение было унижением личным. Его матери, дочери мэра, приходилось выживать на крошечную пенсию вдовы. Хуже того, их родной Майнц находился в оккупированной Рейнской области, и половину их дома заняли французские военные.

Будучи ярким и амбициозным, Бест стал лучшим учеником в классе, а затем изучал право во Франкфурте-на-Майне. Он увлекся идеями, однако не идеями Просвещения. Кризис Германии в его глазах был иллюстрацией банкротства либерализма и его идеалов индивидуализма и прогресса. Человечество, как считал Бест, не однородно, а история всегда была конфликтом народов. Индивиды же, не будучи самостоятельными акторами, действовали исходя из естественных интересов своего Volk. В 1926 году Бест написал для студенческого журнала статью под названием “Совесть”, в которой объяснял, что все это не означает безнравственности: “Мы можем уважать тех, против кого сражаемся, быть может – даже тех, кого мы должны уничтожить”. Но судьбу побороть невозможно. Лучшее, что человек может сделать, это отрешиться от “ненависти и грубости” и встать на позиции “трезвой объективности”, чтобы свести к минимуму все издержки борьбы^115.

Обращаясь к Volk, Бест одновременно отстранялся от поколения своего отца с его слезливой ностальгией по кайзеру и старым добрым довоенным временам. Volk лучше всего служить посредством самодисциплины и рациональности. Именно эти базовые убеждения руководили им, когда он расширял аппарат полицейского террора. Бест воплощал собой тип нациста-технократа, холодного и эффективного. Он также был убежден, что евреи должны уйти. Он презирал антисемитизм, движимый ненавистью, похотью или завистью. Эмоции только мешали рациональному разрешению еврейского вопроса. Бест гордился тем, что был korrekt. Как у многих в его поколении профессиональных юристов и администраторов, сделавших карьеру при нацистах, нравственный компас Беста съежился до оценки того, как осуществляются действия – объективно, рыцарственно, правильно, то есть “хорошо”, или же страстно и иррационально, то есть “плохо”. При этом суть действий больше не была предметом нравственной оценки. И как могло быть иначе? Коль скоро Volk был высшей ценностью, единственным нравственным императивом было его выживание. Самосохранение сделалось самоцелью.

На низовом уровне массовые убийства по большей части осуществлялись силами СС, но были бы невозможны без автоматического одобрения, логистической поддержки и иногда непосредственного участия регулярной армии. Большинство генералов разделяли мнение о том, что война на востоке – это особая война, требующая применения любых необходимых средств. Нужно подчеркнуть, что это утверждение повторялось, как мантра, еще до начала операции “Барбаросса” и никоим образом не было реакцией на позднейшие потери. Генерал Готхард Хейнрици прибыл на Восточный фронт в июне 1941 года и через несколько месяцев принял командование 4-й армией. Воспитанный в кайзеровской Германии 1880-х годов в аристократической семье офицеров и пасторов, он был уверен, что Веймар – это заговор евреев и большевиков. С самого начала он приказал своим войскам не проявлять “никакого милосердия”116. Фон Манштейн, фельдмаршал, проваливший спасение немецких военных под Сталинградом, сходным образом полагал, что участвует в войне на истребление между конкурирующими идеологиями. 20 ноября 1941 года фон Манштейн издал приказ всем своим войскам, повторявший объявленный месяцем ранее приказ генерала фон Рейхенау по 6-й армии: они ведут “крестовый поход против еврейско-большевистской системы”. Их цель – “искоренение азиатского влияния в цивилизованной Европе”. От каждого солдата требовалось забыть об общепринятых законах войны. Они должны были “отомстить за зверства”, учиненные против немецкого народа, и помнить о необходимости “жесткого, но справедливого возмездия недочеловекам-евреям”. Такие меры, добавлял он, позволят разоблачить диверсии в тылу армии, которые, “как показал опыт, замышляются евреями”117. На Рождество 11-я армия фон Манштейна обеспечила Einsatzgruppen живой силой, оружием и транспортом для того, чтобы убить евреев в Симферополе. После Нового года прошел слух, что партизаны перерезали горло нескольким раненым немецким солдатам. Отряды Манштейна совершили карательный рейд в Восточном Крыму, захватили в Евпатории 1200 случайных мирных жителей и убили их.

На Восточном фронте 90 % армейских частей исполняли Приказ о комиссарах, предписывавший казнить любых советских политработников, попавших в плен^118. Когда началось отступление немецкой армии, некоторые части, как, например, 35-я пехотная дивизия, использовали гражданское население в качестве живого щита против Красной армии^119. Как мы уже видели, массовые убийства и расправы с мирными жителями были обычным делом как на Восточном фронте, так и на Балканах. Те, кто воевал только во Франции, не совершили ничего, сравнимого с оргией насилия, прокатившейся по Восточной Европе. Хотя и Францию зверства также не миновали: 10 июня 1944 года танковая дивизия СС “Das Reich” уничтожила целую деревню Орадур-сюр-Глан в Верхней Вьенне. Не обошел Францию стороной и антисемитизм, поскольку немецкие офицеры решили смириться с депортациями евреев в обмен на возможность смягчить оккупационную политику по отношению к остальному населению Франции^120. Даже некоторые из участников заговора 20 июля 1944 года, замышлявших убийство Гитлера, были запятнаны нацистскими преступлениями. Хеннинг фон Тресков играл ключевую роль в планировании военных операций группы армий “Центр” (Heeresgruppe Mitte). Весной и осенью 1941 года он и его сослуживцы неоднократно получали сведения о кровавых оргиях СС в тылу. Но они закрывали на это глаза и продолжали заниматься своими делами. И лишь когда продвижение войск остановилось и возможность быстрой победы исчезла, тогда бойня 20 октября 1941 года в Борисове, где наряду с мужчинами были убиты тысячи женщин и детей, пробудила совесть фон Трескова^121. Тогда он и присоединился к Сопротивлению.

Другой участник “группы 20 июля”, обер-лейтенант Гельмут Штиф, в конце ноября 1941 года писал своей жене из-под Москвы. Он чувствовал, что стал “инструментом деспотической воли к разрушению, поправшей все законы человечности и основные приличия”. “Последние дни, – сообщал он ей неделю спустя, – я машинально отдаю приказы о расстреле великого множества комиссаров или партизан; все просто – или он, или я”. 10 января 1942 года он признавался жене: “На нас лежит такая вина, что мы все несем ответственность. Я чувствую, грядущий Судный день – вполне справедливое наказание за те мерзкие преступления, которые мы, немцы, совершили или которым позволили совершиться за последние годы… Я так устал от этого бесконечного ужаса”122. Вильгельм Шпайдель, служивший на территории Греции, также вступит в движение Сопротивления. Он считал массовые репрессии против гражданского населения вредными, но отдавал соответствующие приказы. Война есть война, успокаивал он свою совесть, и в любом случае “население Германии страдает от американских и английских устрашающих налетов на немецкие города намного сильнее”, как будто одно было связано с другим и могло служить ему оправданием^123.

Гитлер и его генералы давали лицензию на убийство, но нажимали на курок солдаты. Массовые убийства не были полностью анонимной бюрократической рутиной. Из 6 миллионов погибших евреев почти 2 миллиона были расстреляны немцами в порядке массовых казней. Таким образом, число непосредственно замешанных в убийства было довольно велико. Вопрос, кем они были и что их на это толкнуло, вызвал ожесточенные споры среди историков. Явились ли они к месту расстрела полными решимости и готовыми на убийство, будучи движимы “истребительным” антисемитизмом, как доказывает Дэниэл Голдхаген? Или были “обычными людьми”, которых сделали убийцами расчеловечивающий опыт войны и социальное давление, как утверждает Кристофер Браунинг в своем исследовании о полицейском батальоне 101?124

Благодаря этой полемике появилось множество работ, исследовавших как отдельные зверства, так и биографии их участников. Авторы намекают, что не стоит искать ответ только в социальной ситуации сражения или в психологической предрасположенности человека. Имеет значение их сочетание, что подтверждает резня, произошедшая 16 августа 1943 года в Коммено, в Восточной Греции. В этой деревне не было нападений на немецких солдат. Но это не остановило 98-й горнопехотный полк от того, чтобы устроить бойню. На рассвете они стали бросать гранаты, а затем врывались в дома мирных жителей и убили 317 человек. Руководил этим лейтенант Вилибальд Рёзер, молодой и фанатичный нацистский офицер. Родившись в 1914 году, он сделал карьеру от члена гитлерюгенда до протеже генерала Фердинанда Шёрнера, фанатика железной дисциплины и жестокости к противнику. В 1942 году на Кавказе Рёзер был назначен командиром 12-го батальона 98-го полка и за свою жестокость получил прозвище Нерон 12/98. По выражению одного из подчиненных, Рёзер был “стапятидесятипроцентным нацистом”. Для нападения на Коммено он вызвал добровольцев. Некоторые сделали шаг вперед, но их было недостаточно, так что Рёзер приказал остальным присоединиться к ним; показательно, что отказался только один солдат. Во время самой бойни некоторые солдаты стреляли в землю и велели местным жителям прятаться в апельсиновых садах. Но большинство бесчеловечно исполняли приказ и убивали детей, стариков и всех, кто попадался на глаза, отпуская при этом шутки и уродуя трупы. Полковой священник потом отмечал, как некоторые из солдат боролись со своей совестью: с одной стороны, убивать женщин и детей нельзя, с другой – нельзя и не повиноваться приказам. Убийства мужчин из числа мирных жителей давно стали нормой. Большая часть солдат одичала на Восточном фронте, остальные – на войне с партизанами в Черногории. В довершение всего Рёзер предоставил им моральное оправдание: убийство женщин и детей было всего лишь возмездием за бомбардировку Кёльна англичанами^125.

Чтобы совершить убийство, не нужно быть молодым нацистом с промытыми мозгами. И не все зверства совершались солдатами, успевшими повоевать на Восточном фронте; так, никто из состава дивизии “Герман Геринг”, убившей 29 июня 1944 года в Тоскане 250 невинных мужчин, женщин и детей, не воевал на востоке^126. Но когда присутствовал хотя бы один из этих факторов, вероятность появления преступников тут же возрастала; имело значение и то, что большая часть солдат, участвовавших в тосканской бойне, была молодыми сорвиголовами. Социальное давление также играло роль в нагнетании насилия. Как правило, нужны были особенно порочные командиры вроде Рёзера, чтобы организовать остальных. Но война последовательно снижала нравственный порог – как только стало нормой устраивать облавы на евреев и расстреливать их, оставался небольшой шаг до убийства мужчин-гражданских; после того как стало нормальным убивать мужчин-гражданских, оставался небольшой шаг до убийства женщин и детей. СС и Waffen-SS отличались особой жестокостью, но и элитные части регулярной армии, такие как танковые и горнопехотные дивизии, также зверствовали. Они питали отдельную ненависть к партизанам – нерегулярному врагу, подрывавшему их самооценку. Восточный фронт был особенно жестокой школой насилия, но некоторые были более усердными учениками и сильнее остальных стремились убивать.

Убеждения всего не объясняют, но и сбрасывать их со счетов было бы серьезной ошибкой. Верующие католики и старые солдаты могли взять на войну свои нравственные убеждения или успеть повзрослеть, прежде чем Гитлер пришел к власти, поэтому они чаще видели отражения своих лиц в глазах детей и женщин неприятеля. Заразный антисемитизм и антибольшевизм означали, что многие с момента своего прибытия смотрели на жителей Восточной Европы как на чуждых и опасных недолюдей и видели в каждой деревне, в каждом поле рыскающих врагов – расовых и идеологических^127. Это коренным образом отличалось от немецкого восприятия Франции или Северной Африки и имело серьезные последствия в смысле отношения к соответствующим неприятелям.

Во время войны и сразу после ее окончания многие солдаты и офицеры, чтобы оправдать зверства, говорили о “военной необходимости”. Многие преступники не воспринимали себя как убийц. Но на самом деле это было самосбывающимся пророчеством, а не ответом на объективно сложившуюся ситуацию. Казни, репрессии и голод оказывались “необходимостью” из-за предшествовавшей им идеи о том, что еврейские и “азиатские” враги замышляют крушение Германии. Идеология узаконивала действие. Это было важно не только для психологической самооценки преступников. Это позволяло им переложить вину на жертв^128.

Далеко не все немцы с готовностью становились преступниками. В нескольких случаях немецкие офицеры не подчинялись приказам и придерживались общепринятых правил ведения войны. Один из подобных драматических случаев произошел в сентябре 1942 года: Вернер Хартенштайн, командир подводной лодки U-156, начал спасательную операцию, узнав, что на только что потопленном лодкой транспорте “Лакония” находилось 2 тысячи гражданских лиц и военнопленных; хотя ему и оказавшимся поблизости немецким подлодкам пришлось прекратить операцию из-за атаки американских бомбардировщиков, все же около тысячи человек удалось спасти. Но на общем фоне все это было редким исключением. Неделю спустя адмирал Карл Дёниц приказал больше не спасть вражеских солдат^129. В апреле 1944 года на Корфу произошло драматичное событие: комендант острова Эмиль Йегер пытался остановить депортацию местных евреев; он доказывал, что это разрушит “нравственный авторитет” оккупантов среди местных жителей. К июню всех евреев Корфу вывезли в Аушвиц^130. Но даже в концлагере оставался выбор. Фриц Брингманн был младшим сантехником и санитаром (Sanitäter) в лагере Нойенгамме под Гамбургом. В 1942 году он получил приказ сделать смертельные инъекции советским пленным, больным тифом. Но отказался, и его оставили в покое.

После войны преступники на суде в Нюрнберге как один прибегали к концепции Befehlsnotstand: их руки, говорили они, были связаны, а неподчинение приказу было бы самоубийством. Нам придется провести разграничение между необходимостью предполагаемой – субъективным страхом того, что за неповиновением последует наказание, – и объективной. В свете возрастающего числа казней пораженцев и дезертиров чувство предполагаемой необходимости может быть вполне правдоподобным; подчиненные Рёзера, конечно же, знали о том, что он наказал солдата за отказ расстреливать женщин^131. Брингманн в 1946 году рассказывал на суде, что он ожидал наказания и удивился, когда его не последовало. И все равно число людей, понесших серьезное наказание за отказ совершить убийство, было ничтожно малым. Например, в июле 1942 году офицер запаса Альберт Баттель пытался помешать облаве СС на евреев в Пшемысле в Юго-Восточной Польше, эвакуировал нескольких из них и определил под защиту армии; опять же Баттель, хотя и присоединился к нацистской партии в 1933 году, принадлежал к старшему поколению. Он родился в 1891 году, был католиком и юристом и до войны получал выговоры за дружбу с евреями. Гиммлер был в гневе и обещал арестовать его в тот момент, когда война закончится. Но вместо этого в 1944 году Баттель вышел в отставку по причине болезни сердца^132.

Изучение восьмидесяти пяти дел показывает, что для сорока девяти человек отказ совершать убийство не имел совершенно никаких последствий. Пятнадцать человек отделались выговором или угрозой концлагеря (оставшейся на словах). Четырнадцать перевели в другую часть или отправили обратно в Германию. Семерым отменили повышение в звании. Пятеро на некоторое время оказались под домашним арестом. Четверых заставили рыть ямы или стоять в оцеплении. Трое вышли в отставку. Еще троих перевели в более опасные части. И лишь одного отправили в концлагерь, но даже здесь угрозы для жизни не последовало. Это был случай обер-лейтенанта Клауса Хорнига, командира полицейского батальона 306 в городе Замосць в октябре 1941 года. Он сказал своим подчиненным, что расстрел 780 беззащитных русских пленных был бы нарушением законов войны и повторением методов советской тайной полиции. Он не желал иметь с этим ничего общего. И он тоже был католиком и юристом. Расстрел взяла на себя другая часть. Хорнига отправили в Бухенвальд, но не как обычного заключенного; он находился под арестом на время расследования и продолжал получать свое офицерское жалованье. В конечном счете его приговорили к пяти годам тюрьмы. Его преступлением был не отказ убивать, а деморализация войск посредством произнесения перед солдатами речи об их праве отказываться исполнять незаконные приказы. 11 апреля 1945 года его освободили американцы^133.

Большинство этих дел связано с офицерами, которые имели представление о военном праве. Несколько из них просили о переводе из концентрационного лагеря или Einsatzgruppen во фронтовую часть. Другие стреляли мимо или позволяли еврейским пленникам сбежать. Записи неполны и не позволяют реконструировать мотивы этих офицеров – почти половина из них не дала конкретного объяснения своим действиям. У тех, кто находил его, сочувствие к жертвам не всегда преобладало. Пятнадцать человек оправдывали свои действия тем, что приказы были незаконными. Для семерых расстрел противоречил их представлениям о воинской чести. Еще семеро говорили о нервном расстройстве. Двое переживали из-за политических последствий. Только двадцать три приводили нравственные доводы – частью религиозные, частью гуманистические, – и даже здесь порой присутствовали специфические личные факторы, пробуждавшие совесть, а не уважение к жизни как таковой. Один солдат говорил, что отказался убивать женщин и детей потому, что думал о своей жене и детях. Другой не смог нажать на курок, так как знал одного из евреев, выведенных на расстрел.

Трагический вывод состоит в том, что нацистам не нужно было запугивать солдат, чтобы устраивать массовые казни. При желании отказаться от участия в преступлениях могли бы и многие другие, и их жизни ничего бы серьезно не угрожало. Некоторые солдаты действительно могли бояться возможного наказания, но были и другие, не менее важные факторы: широко распространенное убеждение в том, что приказ есть приказ и его нужно выполнять вне зависимости от его преступного смысла; вера в нацистское руководство, антисемитизм, социальное давление и страх оказаться изгоем.

Страшный выбор

Концентрационные лагеря представляли собой особую вселенную, полную насилия, противостоять которому было трудно всем ее обитателям – как заключенным, так и охране. Насилие было повседневной валютой концлагеря, распределявшейся через иерархическое разделение труда от лагерной администрации наверху до Kapos (уполномоченных заключенных) внизу, державших других заключенных под контролем^134. Цементная фабрика в Голлешау (Голешув) была одним из лагерей-сателлитов Аушвица и сценой для особенно гнусного дуэта, демонстрирующего, насколько легко насилие вырастает до садизма. Комендантом лагеря был Иоганнес Мирбет, Kapo – Йозеф Киршпель. Мирбет, родившийся в Мюнхене в 1905 году, происходил из семьи ремесленников и был опытным плотником. В 1931 году он вступил в СС и в нацистскую партию. В начале 1941 года он стал охранником в Аушвице. Два года спустя, в апреле 1943-го, Рудольф Хёсс назначил его комендантом Голлешау. Киршпель, бывший девятью годами старше, также происходил из семьи ремесленников, но попал в криминальную среду и прошел путь от мелкого воровства до вооруженного ограбления. Скитаясь по тюрьмам в 1920-х, он закончил с “зеленым” значком как заключенный-уголовник в нацистских концлагерях – сперва в Бухенвальде и Флоссенбюрге, затем, с осени 1942-го, в Голлешау, где быстро поднялся до уровня лагерного Kapo. Одной из задач Мирбета было повышение производительности труда в лагере. Согласно послевоенным судебным документам, сначала Мирбет улучшил стандарты питания и остановил казнь пятерых евреев, среди которых были каменщики, требовавшиеся для работ за пределами лагеря. Это, однако, не продолжалось долго. Малейшее нарушение дисциплины приводило Мирбета в ярость. Он высек одного еврея до потери сознания, серьезно повредив ему позвоночник и почки, просто за то, что тот сушил свое белье в неположенное время. После вечерней переклички Мирбет обычно избивал заключенных, пока сам не уставал – тогда он передавал их Киршпелю. Мирбету особенно нравилось показывать Kapo, как надо пороть, сгибая колени, чтобы увеличить силу удара плети – тогда она рассекает кожу. Мирбет также расстреливал некоторых заключенных. И еще он отбирал заключенных, не способных работать, для лагеря смерти по соседству. В 1953 году суд приговорил Мирбета к шести годам, а Киршпелю дали пожизненное. Как постановил суд, Киршпель всегда обладал криминальными наклонностями, но Мирбета сделал преступником национал-социалистический режим^135.

Без сомнения, Киршпель был садистом, но еще он был Kapo и заключенным, получавшим приказы от Мирбета. Конечно, Голлешау, как и вся лагерная система, не были созданием Мирбета. С другой стороны, входя в ворота лагеря, тот был свободным человеком, в отличие от заключенных. Мирбет в 1931 году сам принял решение примкнуть к СС. При желании он мог бы отказаться от назначения в Голлешау и отправиться на фронт. Очевидно, что Мирбет выбрал место, проникнутое насилием, со своими правилами и пороками. И столь же очевидно, что он был пламенным сторонником режима, открыто практиковавшего насилие. Голлешау не мог бы существовать без таких, как Мирбет.

СС правило лагерями через насилие и стратегию “разделяй и властвуй”. Большинство аспектов лагерной жизни, от рабочей дисциплины до медицинского обслуживания, регулировалось самими обитателями лагеря; так, в Голлешау на 2348 заключенных приходилось всего 52 эсэсовца. Это создавало для заключенных множество трудностей нравственного порядка. Привилегированное положение – такое, как Kapo, – в канцелярии или лазарете открывало доступ к менее опасной работе, более качественной пище и необходимой медицинской помощи для себя и друзей, что выливалось в разницу между жизнью и смертью. С другой стороны, стать инструментом в руках нацистов означало продавать дьяволу души других заключенных и свою собственную. Выбор был исключительно тяжелым, но не невозможным. Люди шли разными путями сквозь эти тернии, полагаясь отчасти на собственную силу воли и социальные связи, отчасти на нравственное чувство того, что правильно, а что нет. В процессе разница между жертвами и преступниками становилась не такой отчетливой.

В отличие от Киршпеля, у которого был “зеленый” значок, многие Kapo носили “красный”. Они были политзаключенными, часто – коммунистами. Для лагерной администрации это было выгодно по многим причинам: немецкие коммунисты были хорошо организованы, говорили на их языке и, хотя и были идеологическими врагами, оставались в расовом отношении превосходящими еврейское и славянское население; к концу 1944 года в Бухенвальде находилось 59 тысяч заключенных, из которых только 5 тысяч были немцами.

Привилегированное положение “красных” Kapo открывало им возможности для сопротивления внутри лагеря. Один из способов заключался в том, чтобы поместить своих товарищей в госпиталь, подменив ими реальных пациентов. Гельмут Тиманн был санитаром в лазарете в Бухенвальде. Сразу после окончания войны в объяснительной записке в коммунистическую партию он рассказывал о мотивах своих поступков и поступков его товарищей: “Эсэсовские врачи убивали [больных], и нескольким товарищам, включая меня самого, приходилось им ассистировать”. Сначала он сопротивлялся, но – “после того, как партия указала мне на необходимость этих заданий, мне пришлось действовать соответственно”. Для “красных” Kapo выбор был прост. Они могли отказаться от работы и остаться “чистыми”, но это сделало бы их “косвенными убийцами своих товарищей”. “Поскольку мы ценим своих товарищей выше остальных, нам пришлось кое в чем пойти на сотрудничество с СС, уничтожая безнадежно больных и окончательно обессилевших”. Коллаборационизм открыл им особые возможности и позволил назначать лечение исключительно своим товарищам из разных стран. Что же касается всех остальных: “нам пришлось быть беспощадными”136. Структурное насилие определяло повседневную жизнь лагерей и было частью замысла нацистов: работа была каторжной, еда и гигиена недостаточными, медицина – убогой. Коммунисты были жертвами в этой паутине насилия. Их возможности были весьма ограничены. Однако то немногое, чем они располагали, они использовали в соответствии со своей моральной шкалой. Для нацистов Volk был всем, а индивид – ничем. Для коммунистов всем была Partei. Некоторые жизни – евреев, цыган, гомосексуалистов и уголовников – были менее ценными, чем другие.

Кларе Пфёрш было тридцать, когда в 1936 году ее арестовало гестапо. Она была коммунисткой и полжизни проработала на ткацкой фабрике в Баварии. Хотя поначалу с женщины сняли обвинения в принадлежности к Сопротивлению, ее продержали за решеткой до 1940 года, когда народный суд обвинил ее уже в передаче секретных сведений любовнику-чеху. В 1941 году ее отправили в Равенсбрюк, концлагерь для женщин и детей к северу от Берлина. За год она поднялась до положения старосты лагеря и охранницы. В октябре 1942-го ее перевели в Аушвиц-Биркенау, где она опять вскоре стала старостой, или главным Kapo. Здесь она заразилась тифом и провела три месяца в тюремном блоке за нарушение лагерного распорядка. Летом 1944-го ее перевели в лагерь Гейслинген. Сперва, еще в Равенсбрюке, Клара была незаметной. Она отказывалась передавать надзирателям доносы, спасая товарок-заключенных от серьезных наказаний. Но потом она начала бить заключенных без всякой видимой причины. К осени 1942 года она получила прозвище Лео за вспышки ярости, и ее стали бояться. Она заставляла заключенных бегать, держа тяжелые камни в вытянутых руках, или часами приседать со связанными коленями. В Биркенау она содействовала эсэсовцам в отборе заключенных для газовых камер, указывая на женщин, не способных работать, или на тех, от кого ей хотелось избавиться, включая попадавших в лазарет из-за ее побоев. 29 мая 1949 года французский суд приговорил Клару как “bête humaine” (зверя в человеческом обличье) к смертной казни за убийство. Через год приговор заменили пожизненным заключением на том основании, что она женщина. В 1957 году она уже освободилась^137.

Большинство выживших желали Пфёрш смерти. Одной из немногих, кто просил о милосердии, была Роза Йохманн, бывшая старостой барака во время появления Пфёрш в Равенсбрюке. Йохманн указывала, что Пфёрш поначалу помогала заключенным. Должность Kapo помимо привилегий подразумевала огромную ответственность. По оценке Йохманн, она было чрезмерной для Пфёрш и пришла слишком быстро. Ей не хватило психологической устойчивости, чтобы вынести то нравственное бремя, которое было возложено на нее. Ничто в ее жизни не готовило ее к роли Kapo.

Собственный опыт Йохманн в Равенсбрюке говорит о том, что даже в лагерном аду есть место для иной морали^138. Йохманн была социалисткой (но не коммунисткой) и выработала двуличную стратегию, когда стала старшей в блоке 1: следуй приказам СС, но при этом действуй глупо и прикрывай жертв. Товарищи по несчастью вспоминали, как она приносила больным теплые чулки и защищала детей от избиений. Она подделывала документы и добывала сахар, хлеб и сосиски для советских женщин, оказавшихся в лагере. В 1943 году ее и еще тридцать два человека, воровавших еду у эсэсовцев, предал заключенный-немец. Йохманн посадили в “бункер” и первые три недели не кормили; она сидела в абсолютной темноте, однако могла слышать звуки порки, происходившей неподалеку. Часто говорят, что жизнь в лагере следует закону джунглей, когда “одного зверя натравливают на других”, по словам Примо Леви, выжившего в лагере Моновиц, бывшем частью Аушвицкого комплекса^139. Тадеуш Боровский, покончивший с собой в 1951 году, писал, что “нравственность… и идеалы свободы, справедливости и человеческого достоинства слетели с человека, подобно истлевшему тряпью”140. Но среди всего ужаса были и примеры необыкновенной доброты. Поскольку еды и медикаментов, сочувствия и заботы было мало, их приходилось распределять маленькими порциями – и их не находилось для Muselmänner (“мусульман”), как заключенные называли больных и истощенных людей, отдавшихся на милость подступающей смерти. Но те, кто был сильнее, бывало, помогали друг другу. Сам Леви описывал случай, когда рабочий Лоренцо добился выдачи дополнительных мисок супа для себя и остальных^141. Заключенные медработники помогали больным, даже рискуя собственной жизнью. Медсестры подменяли результаты тестов больным сифилисом, чтобы избавить их от отправки на смерть. Выжившие каждый день вели борьбу между вниманием к собственному здоровью и корке хлеба и бескорыстной заботой об окружающих, стараясь сохранить человеческое достоинство перед лицом нацистского варварства^142. “Пусть в это и трудно поверить, – писала позднее Йохманн, – но даже в этом аду можно было не допустить многих злодеяний и многим помочь”143. Ее поддерживала вера в то, что нацистский режим неизбежно придет к своему концу.

Конец

Когда конец пришел, он оказался длительным, горьким и кровавым. В сентябре 1943 года капитулировала Италия, но Третий рейх продолжал сражаться. На западе в июне 1944 года союзники высадились в Нормандии. На востоке Красная армия уничтожила последний крупный военный актив, остававшийся у немцев, – группу армий “Центр” (Heeresgruppe Mitte). Союзники контролировали небо. В ходу была шутка: до конца войны Гитлер и Рузвельт заключили джентльменское соглашение – американский президент предоставлял бомбардировщики, а Гитлер – воздушное пространство^144. 29 января 1945 года советские войска достигли Кёнигсберга (Калининград). Двумя неделями позже с землей сровняли Дрезден. 6 марта американцы взяли Кёльн. И все же Германия не рухнула и не восстала. Даже в это время сохранялись очаги сопротивления. Конец пришел только с безоговорочной капитуляцией 8 мая 1945 года.

Цена последней битвы была неимоверной как для немцев, так и для их жертв, и для союзников. Из 5,3 миллиона немецких солдат, убитых на войне, половина погибла за последние десять месяцев. Нацисты бросали в битву гитлерюгенд, женщин и стариков. Около 7 миллионов немцев бежали с востока на запад между январем и маем 1945 года. В начале 1945 года в концлагерях все еще содержалось 700 тысяч заключенных, из которых только половина дожила до освобождения.

Для немцев эти последние месяцы были эмоциональным котлом. Нацисты усиливали террор. Но пока ожесточившиеся нацисты сплачивались, остальное общество распадалось. Большая часть немцев могла мечтать об окончании войны, но у них не было ни сил, ни мужества бросить вызов своим правителям. Нацисты уничтожили возможность оппозиции. Однако и сами немцы стали более сосредоточенными на себе, поддавшись эгоистичной установке, ставшей к 1944 году вполне привычной. Она подавляла способность смотреть вокруг себя и сотрудничать с другими в сопротивлении режиму. Моральное отстранение от нацистского режима было частным делом. Забота и беспокойство отныне сосредоточивались на выживании своей семьи и друзей, но не получали публичного выхода.

Исключения были немногочисленными. 20 июля 1944 года группа офицеров под руководством графа Клауса фон Штауффенберга пыталась уничтожить Гитлера в Волчьем логове, его полевом штабе в Восточной Пруссии. Бомба в портфеле взорвалась, но фюрер выжил, так как его защитила толстая ножка стола для совещаний. Было арестовано 7 тысяч офицеров и чиновников, большинство из которых казнили. Их отважная попытка покушения станет важным элементом для выработки коллективной идентичности новой Федеративной Республики после 1949 года. Но в то время неудачное покушение показало скорее маргинальное положение Сопротивления. Убийцы были избранным кругом. Их лидеры происходили из аристократических семейств, к ним присоединились несколько старых профессоров, чиновников и богословов. Набросок декларации их временного правительства обещал восстановить нравственность в общественной и частной жизни и искоренить нацистскую коррупцию и спекуляцию. Хотя убийство евреев было осуждено как “бесчеловечное и беспощадное, глубоко постыдное”, многие участники Сопротивления разделяли мнение, что существует “еврейская проблема”, которая требует юридической дискриминации^145. Их основным побуждением было остановить Гитлера, пока он не обескровил немецкую армию до смерти – предотвратить “разрушение материальной и основанной на крови субстанции” нации, как выразился Штауффенберг. Сильная армия позволила бы Германии заключить сделку с западными державами. Большинство заговорщиков были консерваторами. Они хотели восстановить законность, но не доверяли демократии, равенству и современности. В своей клятве Штауффенберг пообещал побороть общественную зависть и вернуть власть “естественным классам” общества^146. Некоторые из его соратников мечтали о федеративной Европе. И все-таки в целом их представления были ориентированы на прошлое. Они, как подытожил историк Ульрих Герберт, были “не капиталистами, не коммунистами, а немцами”147. Мы можем добавить “и пруссаками”. Эрвин фон Вицлебен, граф Хельмут Джеймс фон Мольтке и другие члены внутреннего круга происходили из прусской провинции Силезия; Хеннинг фон Тресков, родом из прусского Бранденбурга, мог перечислить две дюжины прусских генералов среди своих предков; и даже католик Штауффенберг, выросший в южнонемецком замке, имел благородные немецко-балтийские корни с материнской стороны. Их воображаемое Volksgemeinschaft без штурмовиков было в конечном счете лишь увеличенной версией упорядоченных сообществ их прусских усадеб. Существовали и антинацистские группы с более современными идеями – социал-демократы и коммунисты, – но они были преимущественно эмигрантами, действующими с территории Скандинавии или России. Внутри самой Германии Сопротивление в основном ограничивалось кругами элиты. Неудачная попытка покушения фактически уничтожила его.

Даже если бы Штауффенбергу и удалось переместить бомбу по ту сторону ножки стола, где сидел Гитлер, неясно, насколько удачным стал бы coup d’état. Мог бы начаться мятеж, но большая часть армии была преданна или лично Гитлеру, или по крайней мере своей клятве служить ему. Убийство командующего в их глазах было бы изменой и только дестабилизировало бы фронт. Бомбардировки и военные поражения могли повредить репутации многих нацистских функционеров, но большинство немцев придерживались своей квазимессианской веры в фюрера. Можно было по-разному относиться к нацистам, но, как писал один солдат своей жене спустя несколько дней после попытки покушения Штауффенберга, это был “настоящий удар в спину”. Посягать на жизнь лидера в то время, как весь народ собирает последние силы, было “преступлением против нации”. Как немцам, им нужно было благодарить Провидение за то, что Гитлер выжил^148. Даже среди тех, кто не принадлежал к нацистам, не было единства: одни полагали, что убийство могло бы закончить войну, в то время как другие радовались, что оно не удалось, поскольку боялись гражданской войны^149. Диктатура все еще казалась приемлемой платой за общественный порядок.

Дисциплина в войсках рассыпалась. Мартин Борман, личный секретарь Гитлера, подсчитал, что в феврале 1945 года было 600 тысяч уклонистов, старающихся избежать отправки на фронт^150. Взлетело и число дезертиров – в последний год войны их было казнено 15 тысяч. И все же для восьмимиллионной армии это означало, что подавляющее большинство продолжает воевать, и не только из страха перед трибуналом. Причин для этого было великое множество: идеологические убеждения, страх перед Советами, воинская честь, долг перед сослуживцами и фронтовая рутина. И еще 1918 год отбрасывал тень на 1943–1945 годы. С этой точки зрения отсутствие единства стоило Германии предыдущей мировой войны. Только коллективные жертвы могли спасти немецкую нацию сейчас – это был увеличенный Сталинград. Гитлер и Геббельс довели подобную катастрофическую логику до смертельного вывода: национальное возрождение требует самоуничтожения. В военном поражении будет духовный триумф^151.

В январе 1945 года 60 % военнопленных еще верило в Гитлера, и даже в апреле таких было 20 %, хотя вряд ли кто-то еще надеялся выиграть войну. “Для меня мой фюрер – это мой фюрер”, – подытожил происходящее штурмбанфюрер СС в Форте Хант в декабре 1944-го: присяга Гитлеру “была прекраснейшим событием моей жизни… Он выдающийся человек”153. Для многих война сузила возможность выбора до двух простых альтернатив – жизнь или смерть, как и предсказывал Геббельс. Компромиссов и промежуточных положений больше не было. Как писал своей жене в Берлин в октябре 1944 года лейтенант, воюющий “на западе”, лучше продолжать сражаться, чем закончить “рабами чужих народов”. Армия должна была держаться до последнего солдата. Только в этом случае для его жены и их детей был шанс увидеть лучшее будущее^154.

К весне 1945 года все больше солдат на Западном фронте думало по-другому: лучше попасть в плен к американцам или британцам, нежели воевать до самой смерти. Тем не менее для закаленных военных мысль о возможности неповиновения оставалась чуждой. Форма срослась с их кожей. Невозможно было ее сбросить, не отказавшись от своей личности. Капитан Юрген фон Замзон, находившийся в американском лагере для военнопленных весной 1945 года, пришел в ярость от того, что некоторые части сняли свои медали. Он продолжал использовать гитлеровское приветствие и сделал из серебряной монеты дубовые листья, которые привязал к своему Железному кресту 1-го класса, чтобы восстановить прежнее великолепие медали^155.

Нацисты, помешанные на борьбе и силе воли, с самого начала предлагали искаженное восприятие реальности, в котором решимость и готовность выдавать желаемое за действительное могут одержать верх над объективными фактами, если только будут достаточно сильными. Католик, состоявший в Сопротивлении, сравнивал немцев со вспыльчивым ребенком, который ругает стул или дерево, не желающие ему подчиняться^156. Многие солдаты упрямо отметали неудобные новости, будучи уверены в том, что поражения не случится, если они его не хотят. Фантастическая надежда на чудо-оружие была еще одним способом навести мосты через постоянно расширяющийся разрыв между верой и реальностью. Некоторые полагали, что в свете всех потерь и разрушений от того, что они продолжат воевать, большого вреда не будет^157. Многих к жестокой войне приучили ожесточившиеся и закаленные сослуживцы. Социальное давление и семейные связи усиливали готовность держаться до конца. Как можно предать товарищей, в том числе пожертвовавших жизнью ради тебя, или отца, сражавшегося в Первую мировую?

Мысль о том, что кровопролитие не могло быть бесполезным, сохраняла убедительность для многих, словно немецкая кровь значила больше, чем любая другая. Чувство принадлежности к избранному народу разделяли даже те, кто сам пострадал от рук нацистов. Хайнц Цабель служил в оккупационных войсках в Дании. Его жена Инге была арестована в Мекленбурге после 20 июля 1944 года по доносу соседа, слышавшего, что она называла Гитлера “величайшим преступником и убийцей в мировой истории”. Ее приговорили к смерти. Цабель написал ей в тюрьму в декабре. Он убеждал ее не отчаиваться. Он и его товарищи были уверены, что могут победить в войне: “потому что мы считаем, что Творец не может допустить, чтобы столько благородной крови пролилось понапрасну”158. Он ошибся насчет победы, но его жена, к счастью, пережила концлагерь.

К 1944 году многие солдаты воевали уже три или даже четыре года, и для них война стала образом жизни, от которого невозможно отказаться. Вилли Петер Резе родился в Дуйсбурге и попал на Восточный фронт в 1941 году, сразу после окончания школы. В своем дневнике он сумел описать, как солдат на фронте постепенно теряет себя. Сперва он воевал за Бога и страну. К зиме 1942–1943 года это стало войной ради войны. Товарищество потеряло свой романтический флер. Они были не только “немытыми, небритыми, заеденными вшами и больными”, писал он, “но духовно падшими, не больше, чем сумма крови, потрохов и костей”. Они грабили и сжигали деревни. Он оказался сведенным к “духовному ничто”. Война превратила его жизнь в сплошную ложь, и он чувствовал себя как будто в “маске”. Пережив вторую зиму в России, он ощущал себя “странником”, “бедным бродягой, которого никто не любит и не знает”. В июле 1943 года он был ранен и отправлен на Боденское озеро для выздоровления. Но вместо того, чтобы отдыхать, он чувствовал себя покинутым и при первой возможности вызвался вернуться на фронт. Он хотел “встречать огонь огнем, побеждать войну войной”: “Я отбросил себя, потому что потерял веру в дух и душу”. Он отдался на милость “праздному движению души” и почувствовал, что его “последние ценности распадаются: все доброе, благородное, прекрасное умирало”. Та броня, которую он надел на себя, чтобы защититься от ужаса, в конечном счете стала, признавался он, “душить тонкие движения внутри меня, уничтожая семена надежды, веры и любви к людям, превращая мое сердце в камень. Я приближался к концу и смеялся над собой”. В январе 1944 года Вилли Петер писал, что больше не испытывает страха, только “тупое, покорное отчаяние” и чувство, что все было напрасно. Чем бессмысленнее становилась война в политическом отношении, “тем легче было мне играть в ней свою роль, поскольку так я не вступаю в конфликт с совестью”. Он спрятался за своей “маской” и продолжал воевать, но не за “Volk и фюрера”, а за то время, которое наступит потом, готовый пожертвовать собой ради “будущей, духовно свободной Германии”. Резе погиб под Витебском в Беларуси в конце июня 1944 года^159.

Молодыми солдатами чаще всего двигала вера в фюрера, но для прочих причиной, заставлявшей их продолжать сражаться, была вера в Бога. Если существовал солдат, у которого были основания швырнуть оружие на землю, это был Хельмут Гизен. В 1941 году он попал в тюрьму за принадлежность к регулярно собиравшейся группе молодых католиков. После двух лет тяжкого труда в каменоломне его отправили на Балканы в составе Strafbatallion 999, штрафной части, которую посылали на особо опасные задания. Вместо того, чтобы ворчать или противиться, он вытерпел, точнее – принял свой жребий. Приведение к присяге было “прекрасным, серьезным часом”. Он вспоминал своего умершего брата и павших друзей. “Они возложили на нас серьезное обязательство… Я буду стараться изо всех сил, чтобы исполнить его”. В августе 1944 года он стоял на часах и одновременно размышлял о сущности войны. Небо затянуло тучами, воздух был тяжелым. Вдруг сверкнула молния, и хлынул освежающий дождь. “Так же и с войнами, – записал он в дневнике. – Если напряжение между народами становится слишком сильным, оно рано или поздно находит себе выход. Буря рассеивает тьму, и все опять стихает. Они – явления Бога”.

Но почему Бог заставляет страдать его, Гизена, не совершившего ничего дурного? Так Гизен в своих размышлениях вышел на проблему зла. Он задается тем же вопросом, что и ветхозаветный Иов, верный раб Господень. В Библии Сатана поспорил с Богом, как долго Иов будет сохранять веру, если его счастье обернется бедствием. Бог принял пари и убил детей и овец Иова. Зачем сохранять веру в Бога, если Он допускает, чтобы хорошим людям было плохо? Гизен, подобно Иову, нашел ответ в искупительном предназначении кажущихся несправедливыми проявлений Божьей воли. Страдание, как был убежден Гизен, было не бессмыслицей, но знаком Божьей милости. Оно освобождало дух. “Через страдание человек достигает внутренней реализации”. Но зачем тогда, спрашивал себя Гизен, Бог идет обходными путями? Зачем давать людям свободу воли, если она приносит столько боли? Это все потому, писал он, что Бог хочет, чтобы человек участвовал в Его творении, но понимает, что людям сложно предаться Его воле. Страдание – цена, которую люди платят за милость Божью. Гизен принимал ее, продолжая сражаться^160. В библейской истории Бог все-таки является Иову, который склоняется перед Его волей. О Гизене мы знаем, что его страдания закончились в сочельник 1944 года, когда он был убит при отступлении немцев из Хорватии.

У людей в тылу перепады психологического состояния между надеждой и отчаянием были еще сильнее. Еве Шведхельм в 1943 году исполнилось восемнадцать. Для нее, как и для многих молодых немок, война означала новый мир, полный ответственности. Ева начала работать медсестрой в военном госпитале на окраине Кёльна. Никогда еще жизнь не была более драматичной. 28 декабря 1943 года Ева успела посмотреть новый фильм, прежде чем узнала, что ее кузен Георг погиб “смертью героя” вместе со своей подводной лодкой. Три дня спустя она сидела в своем подвале во время авианалета, испытывая “смертельный ужас”. На этом этапе она еще надеялась на скорое возмездие. И способов отвлечься тоже было много. Она сходила в оперу на “Волшебную флейту”, в кино на “Тонелли” (на редкость нелепая мелодрама, в которой смешались цирковая драма, ревность и убийство) и послушала по радио “Тоску” Пуччини. В апреле 1944 года в соседний дом попала бомба, убив хозяев. В последнее воскресенье апреля Ева сидела в своей “промерзающей квартире”: “Выйдя из дома, видишь только развалины и чувствуешь запах огня… Если не верить, что война скоро закончится, то я бы предпочла быть там, где сейчас Георг”. Но тут же ей удается собраться и начать думать о предстоящем дне. “Чудесное утро”, – записала она в конце июня 1944 года; светило солнце, и они с медсестрой Герти сошлись во мнении о нравственной важности своей работы: они не только перевязывали раненых или давали им таблетки, но и сообщали им “духовные ценности”. Тремя неделями позже Ева снова была в отчаянии. “Сколько нам еще осталось жить и как мы умрем? – вопрошала она. – Порой я чувствую себя раздавленной горем, ведь для нас, молодых, хорошие времена навсегда закончились… Впереди безрадостное время! Жить дальше уже не стоит”. Затем, после очередного налета, ей удавалось прийти в чувство: “…жизнь так или иначе продолжается, она не может не продолжаться, но вот ради чего?” Идея, что они страдают ради будущих поколений, ее больше не вдохновляла: “они не смогут нас отблагодарить, так как не смогут понять наше положение”.

Будущее сузилось до завтрашнего дня. Ева жила от момента к моменту. Дни в госпитале были захватывающими, как и привлекательный доктор Гейгер, работавший там. К октябрю 1944 года она разуверилась в чудо-оружии. Теперь американцы начали наступление на Аахен, всего лишь в 70 километрах от Кёльна. 17 октября она спрашивала: “…когда же наконец придут освобождение и безболезненная смерть?” Через три дня доктор сказал Еве: “…наслаждайтесь войной, потому что конец будет ужасным!” – и это настроение было разлито в воздухе. “Я бы так хотела поверить во что-то другое – и все же надежда умирает последней”. На следующий день, после девятнадцати дней городских боев, Аахен (первый из западногерманских городов) пал. 1 ноября Ева Шведхельм вместе с матерью и бабушкой бежала из Кёльна в маленькую деревушку, но вернулась в госпиталь к концу месяца, помня о “прекраснейшем времени”, проведенном там. Кёльн был взят американцами 6 марта 1945 года^161.

В октябре 1944 года Гиммлер приказал Volkssturm, народной милиции, образованной из членов гитлерюгенда, стариков и женщин, рыть траншеи, идти в ПВО и бить врага на германской земле. Армейские части освежили необученными подростками. Однако не все были так уж недовольны мобилизацией детей. В середине марта 1945 года газета описывала случай, когда канадский солдат дружелюбно заговорил о чем-то с немецким мальчиком, а тот выхватил пистолет и застрелил его. Немецкий солдат из части, расположенной в Богемии, пришел от этого рассказа в ужас. Как теперь они могли ожидать от противника милосердия? Однако, кроме двух его товарищей, остальные солдаты одобряли этот поступок и выражали восхищение мальчиком^162.

Для большинства немцев, тем не менее, мобилизация детей и женщин стала последней каплей. Она выбила почву из-под ног у них как у представителей Kulturnation, превосходящей восточных “варваров”. Годами нацисты проклинали Советы за то, что они гонят в армию женщин, и партизан за то, что те не хотят сражаться как настоящие солдаты. К ноябрю 1944 года Гуго Манц – врач, писавший письма пропавшему без вести сыну, – начал критиковать двойные моральные стандарты Гитлера. Сначала он высказал критику в адрес “партизанок”, теперь же его дочери Аннемари приходилось копать противотанковые траншеи и участвовать в ПВО. Ему удалось устроить ее на работу в Красный Крест. К февралю 1945 года он уже не прибегал к высшим силам для объяснения причин бомбардировок, но связывал их исключительно с “ошибками политического и военного руководства”163. В том же месяце капитан Зигфрид Кесс решил, что для него война закончена. Он дезертировал. “Командовать ротой, а затем батальоном – это была радость, – говорил он через два месяца товарищам-военнопленным. – Видеть их воодушевление, их самопожертвование… но ради чего, в конце концов? Товарищество было положительным идеалом. Но ближе к концу у меня были восемнадцатилетние и даже семнадцатилетние парнишки – замечательные парнишки… было так больно видеть, как их убивают”. Только тогда, когда нацисты выдали оружие их собственным детям и женщинам, эта война в глазах многих немцев окончательно стала убийством. “Говорят, что теперь уже и женщин забирают в армию, – сообщал другой военнопленный. – Я едва этому верю, я этого не понимаю. Это не война, это массовое убийство”. Нацисты стали “преступниками”164. В хаосе, начавшемся после бомбардировки Дрездена, Виктор Клемперер сорвал с себя еврейскую звезду и сумел уехать в деревню в Баварии. Он отмечал, что мнения местных жителей о происходящем все сильнее разнятся. Если некоторые все еще надеялись, что американцы рассорятся с русскими и у Германии появится еще один шанс, то остальные порицали призыв гитлерюгенда как “детоубийство”165.

Теперь у нацистов было два врага – войска союзников, все глубже продвигавшиеся на территорию рейха снаружи, и падение их собственного авторитета изнутри. Реакция нацистов соответствовала их образу мышления: призывы к воле и жестокое наказание всех несогласных. С 1933 года нацисты применяли насилие против “врагов” Volk. Весной 1945-го нарастающая волна насилия достигла самого Volk. Остатки правосудия были выброшены на свалку, и армия получила полномочия казнить любого, кто отказывается воевать. Генерал Фердинанд Шёрнер, любимец Гитлера, вводил жесточайшую дисциплину. Дезертиров, мародеров и уклонистов расстреливали или вешали. Никакого “продвижения назад” быть не могло. Немецкий солдат должен был сражаться до последнего патрона; впрочем, для себя Шёрнер сделал исключение из этого правила и в день капитуляции улетел на самолете в Альпы, бросив своих солдат^166.

В начале апреля 1945 года Гиммлер приказал расстреливать всех мужчин в домах, где вывешивают белые флаги. Типичная реакция последовала утром 6 апреля в Хайльбронне. Американские войска уже заняли часть города. Местный нацистский руководитель Драуц и глава гитлерюгенда Оскар Бордт, командовавший народной милицией, заметили в окне одного из домов на Швайнсбергерштрассе белые простыни. Драуц скомандовал: “Перестрелять их всех!” Через несколько минут прозвучало шесть выстрелов. Местный чиновник и его жена лежали в крови, с простреленными головами и шеями. Их сосед-священник попытался убежать в подвал, но споткнулся. Его застрелили прямо в сердце, и он упал мертвым на руки своей жены. Бордт побежал наверх, в квартиру, где висел флаг. Дверь открыла одинокая пятидесятидвухлетняя женщина. Да, это она вывесила белое полотно, его надо убрать? Он выстрелил в нее, но она, к счастью, упала с лестницы и осталась жива. Но Бордт еще не закончил. В саду он настиг другого соседа, пытавшегося убежать. Тот уверял, что не имеет никакого отношения к белой простыне, но безрезультатно. Бордт застрелил его в упор. В доме напротив из окна тоже свешивался белый флаг. Жена доктора сказала, что это она его повесила, а мужа “нет дома”. Бордт выстрелил ей в грудь. В 1948 году немецкий суд приговорит Бордта к пятнадцати годам тюрьмы за преднамеренное убийство и покушение на убийство^167.

К страху перед наступающими русскими теперь прибавился страх перед нацистами-фанатиками и мародерствующими немецкими солдатами. “Все, чего я сейчас боюсь, это немецкий солдат”, – говорила в апреле 1945 года школьная учительница из баварской деревни^168. В Берлине Криста Ронке была одной из беженцев с востока; она прибыла в столицу в январе 1945-го. “Все ругают правительство, – записывала она в марте в своем дневнике. – Пора бы им уже все закончить, без лишней крови и разрушений”. Нацисты запугивали население рассказами о том, что “враги всех перебьют и т. д. Вражеское радио уверяет в обратном. Никому нельзя верить. Возможно, правда где-то посередине”. Создание отрядов “Вервольф” показало, что нацистское руководство “окончательно спятило”. “Не могу сказать, как я зла на эту банду преступников”. Криста надеялась, что скоро придут американцы и закончат войну.

Однако месяц спустя Берлин взяли русские. Фройляйн Ронке было шестнадцать, и ее, как и многих других девушек и женщин,!•••••••••••••!; возможно, таких женщин было около миллиона. Неверно, что они все молчали, напротив, женщины активно обсуждали произошедшее друг с другом.!•••••••••••••••••••! Скрыть беременность было трудно. Ронке записала в дневнике о случившемся с ней.!•••••••••••••••••••!. “Удивительно, но мне совсем не было страшно.!•••••••••••••••••••! Было немного больно. В любом случае это было ужасно”. Месяцем позже она записывает, что жизнь становится выносимой!•••••••••••••••••••!169. Сравнение говорит само за себя. Эскалация насилия в последней битве сместила баланс добра и зла.

Но ничто в этом аду не могло сравниться с тем, что пришлось вынести в последние месяцы войны обитателям концлагерей и иностранным рабочим. Согласно приказу Гиммлера, концентрационные лагеря следовало эвакуировать, чтобы они не попали в руки противника. Начались страшные марши смерти: десятки тысяч заключенных перемещали в тыл. Слишком слабых расстреливали по дороге. Из тех, кто все же добрался до Берген-Бельзена и других лагерей, далеких от линии фронта, многие вскоре умерли от тифа. В Гарделегене, к западу от Берлина, местный чиновник с помощью армии и милиции последнего шанса (Volkssturm) запер в сарае тысячу заключенных и поджег его.

К концу 1944 года на территории нацистской Германии находилось 7 миллионов перемещенных лиц: 2 миллиона военнопленных и 5 миллионов подневольных работников, преимущественно молодых женщин, насильно вывезенных из Советского Союза и Польши. Бомбардировки и приближающийся фронт лишили их работы, жилья и пищи и превратили их в легкую добычу для гестапо, отступающей армии и местных жителей, боящихся грабежей и мести. Весна 1945 года оказалась сезоном резни. Когда американцы достигли Варштайна на востоке Рурской области, они обнаружили ужасающее зрелище. 26 апреля 1945 года местный житель сообщил о том, что нашел массовое захоронение в близлежащем лесу. Через два дня другой показал еще две подобные траншеи. В общей сложности были найдены тела 208 подневольных рабочих, мужчин, женщин и детей; все были “убиты выстрелом в затылок”. Русских и польских рабочих привели в город пешком, обгоняя наступление американских войск, и разместили в местном клубе. Первая бойня произошла 21 марта. Старший офицер СС отдал приказ о “децимации” иностранных рабочих. Эсэсовцы и армейские собрали их и велели сделать шаг вперед тем, кто хотел лучшей жизни. Вышли 35 мужчин и 21 женщина, у одной из которых был девятимесячный ребенок на руках. Их загнали в грузовик и повезли в лес. По-русски им сказали, что беспокоиться не надо, все будет хорошо. Затем немцы выстрелили каждому в затылок и сняли с трупов немногие уцелевшие ценности. Армейские солдаты исполняли приказы, но отказались застрелить младенца. Тогда эсэсовец Антон Боос схватил ребенка за ноги и разбил его голову о дерево^170.

А как же закончилась война для юного Парсифаля, Райнхольда Райхардта? В феврале 1945 года, несмотря на “макабическую” имитацию им речи Геббельса в пьяном виде, его сделали нацистским парторгом, распространяющим в войсках не романтическую поэзию, а национал-социалистический месседж. Операция по отвоеванию Будапешта обернулась полным провалом. Они попали под шквальный огонь советских самолетов, пехоты и ракетных установок. Райхардт был ранен шрапнелью в правое колено и потерял сознание, но успел выхватить пистолет и остановить своих людей, бегущих от противника сломя голову. В следующий раз он написал родителям из полевого госпиталя под Прагой в Пасхальное воскресенье. Им нужно помнить, говорил он, почему их семья так долго жила счастливо. Они успешно сопротивлялись “узколобому себялюбию” и сохраняли “веру в Господа нашего и в родину”. Именно эта вера сделала их “свободными и счастливыми людьми”. Отказаться от этого сейчас, писал он, значило бы стать “трусливыми предателями”. Никто не знает, что принесет завтрашний день. Но в чем Райхардт был уверен, так это в том, что “не может быть окончательного падения, падения в ничтожество для нас и для нашего Volk”. “Бог наблюдает за нами”. Все несправедливости мира рассыплются перед лицом Его всемогущей справедливости, “но лишь для верных, дерзнувших до конца быть Его безупречными воинами”171.

30 апреля 1945 года Гитлер застрелился в своем бункере в Берлине. К этому дню Райхардт уже снова был со своими людьми в Южной Богемии. Он велел им быть храбрыми во время очередного задания. 7 мая капитан вызвал к себе его и других офицеров и рассказал о том, что на следующий день всем приказано сдаться. Они оказались зажаты между фронтами, и капитан посоветовал пересечь Дунай и двигаться в сторону Энса в Австрии, чтобы встретиться с американцами. Тем же, кто чувствует, что сдача противоречит их “солдатской чести”, добавил капитан, он может показать на карте, как добраться до позиций фельдмаршала Шёрнера, уверявшего, что он будет драться до последнего. Это предложение не обсуждал никто.

Утром 8 мая 1945 года Райхардт и его подчиненные достигли Дуная, держа русских на расстоянии с помощью остававшихся у них автоматов. На мосту их взяли в плен американцы и привели в город. Ходили слухи, что американцы могли передать их советской стороне. Райхардт и еще два офицера решили бежать. Они сняли с мундиров все медали и знаки отличия и бросили свои пистолеты в Дунай. Местный житель за пачку сигарет перевез их через реку. Они пошли в сторону Линца. Райхардта предупредили, что рядом находится лагерь Маутхаузен и бывшие заключенные убивают всех, в ком подозревают эсэсовцев. Ночью беглеца остановила группа людей, но, увидев его армейские документы, отпустила. Эти люди не представляли для него опасности – разве что попросили хлеба и отобрали одну сумку. Возле концлагеря Райхардт сумел выдать себя за переводчика с английского и забрался в фургон Красного Креста, что казалось удачей. Однако внутри он увидел семерых из Waffen SS. Когда их остановил американский патруль, Райхардт вспомнил свои познания во французском и английском и притворился подневольным рабочим из Фландрии, пробирающимся в Гент. Это сработало, его выпустили через австрийскую границу обратно в Германию, и он пошел домой. 21 мая 1945 года, оставив за спиной два с половиной года и миллионы погибших, он возвратился в Эрфурт^172.

Когда Райхардт вел своих людей к Дунаю, Рената Бок, которую мы встретили во время операции “Гоморра”, сидела посреди руин в Гамбурге. Командующий Алвин Вольц передал город в руки англичан 1 мая 1945-го, за неделю до капитуляции. Бок старалась найти смысл в этом историческом дне. “Опять все кончено, и ради чего были эти жертвы и страдания? Наша бедная, прекрасная Германия! Мечта рассеялась. Что ждет нас, наш Volk?”173 Хороший вопрос.

4. Фотография из полицейского отчета о депортации евреев из Вюрцбурга, Германия, 1942 г.

5. Около 100 тысяч немецких военных было взято в плен после капитуляции под Сталинградом, февраль 1943 г.

6. Выжившие идут сквозь руины района Альтона в Гамбурге 26 июля 1943 г., после второй ночи операции “Гоморра”, в ходе которой за десять дней и ночей 3 тысячи британских самолетов сбросили 9 тысяч тонн бомб на город. Около 43 тысяч человек погибло в огне, и почти 1 миллион жителей бежали в сельскую местность.

Глава 3. Убийцы среди нас. От вины к амнистии

Весной 1947 года Сюзанна Фогель взяла ручку и написала своей кузине в Америку. “Я не верю, – жаловалась она, – что нужно возвращаться к вопросу о вине, которым нам всю плешь проели… Хотелось бы, чтобы окружающий мир знал чуть больше о том, какую боль пришлось вынести нам всем и даже некоторым нацистам”. Ее кузине следовало понять: такая боль потрясает человека до глубины души и навсегда лишает “невинности”. Вся денацификация напомнила ей старую сказку, в которой старухи чудом превращались в девственниц. “Но жизнь не такова… В жизни всегда есть зло, так же как есть и добро”. В конце войны у Германии было одно “качество”, считала Фогель: “страна «нацистов» была также страной страдальцев”. Христианские страны должны лучше понимать муки немцев. Союзники упустили возможность залечить их раны и изменить их. Напротив, в своем “гневе” и “желании уничтожить совершенно бесчеловечный – на их взгляд – народ” они немцев наказывали^1.

Здесь возникает искушение не принимать это письмо в расчет и видеть в нем лишнее свидетельство жалости немцев к себе, с которой на руинах рейха столкнулись союзники – однако Сюзанна Фогель была еврейкой. Она была дочерью Эрнста Найссера, врача, который в 1942 году в Берлине предпочел покончить с собой, чтобы не погибнуть от рук нацистов. Как и большая часть немецких евреев, Найссеры и Паули (ее родственники по материнской линии) много поколений назад ассимилировались и приняли протестантство. Ее тетя со стороны матери и кузины погибли в концлагере. Лизелотта, кузина с отцовской стороны, которой и были адресованы письма, сумела уехать в Америку еще до войны. Выжить Сюзанне Фогель помог брак с “арийцем”, который не поддался на давление племянника-нациста и не развелся с ней. В Первую мировую войну муж потерял большой палец на левой руке, что спасло ему жизнь во Вторую мировую. В начале войны им удалось отправить свою дочь в интернат в Моравии. К концу Сюзанна дважды чудом спасалась от смерти, оба раза с помощью соседей-немцев; в первый раз мэр их городка в Силезии у чешской границы предупредил ее о том, что их ищет гестапо; во второй – соседи, убегая от наступающей Красной армии, тайно взяли ее с собой; у нее хватило времени лишь для того, чтобы захватить с собой ноты Баха и Брамса, которых так любил отец, что-то из Гёте и Библию, которую она подарила дочери на конфирмацию; картину же Кандинского пришлось оставить. Когда Красная армия поняла флаг над берлинским Рейхстагом 2 мая 1945 года, Сюзанна Фогель была в Потсдаме, на окраине столицы.

К 1947 году, когда она писала письмо американской кузине, она уже успела пережить два года советской оккупации, прежде чем уехать в Кассель, в американскую зону. В отличие от многих немецких женщин, Фогель и ее дочери удалось!•••••••••••!. Есть некая ирония в том, что русские заставили ее повесить желтую звезду на свою дверь, чтобы обозначить себя как жертву нацистов и уберечь семью от нападений. Короче говоря, о боли и страданиях Сюзанна Фогель писала со знанием дела. В шести длинных письмах к Лизелотте она описывала то, что случилось за время войны с ней самой и с ее семьей. В процессе она высказывала свои личные нравственные суждения о катастрофе Германии, о добре и зле, о природе вины и о том, что с этим делать.

Немцы совершили множество преступлений, но вина, с точки зрения Сюзанны Фогель, не была ни чисто немецкой проблемой, ни частным историческим явлением. Вина была универсальным понятием, подразумевавшим не только то, что люди делали друг с другом в этом мире, но и в равной степени взаимоотношения человека с Богом.

Когда в 1947 году она рассказала чиновникам в американском секторе!•••••••••••••! она получила ответ: “А чего вы ожидали?” “Я сама, – писала она кузине, – не согласилась бы с такими рассуждениями. Конечно, эсэсовец, насилующий еврейских девушек, прежде чем убить их, кажется мне более отвратительным,!•••••••••••••••••••!. Но результат одинаковый,!•••••••••••••••••••!”! Еврейское происхождение Фогель не защищало ее от страха немецкого среднего класса, что европейской цивилизации угрожают с востока. Ее волновали последствия, а не причины и мотивы. “Как женщина я имею дело исключительно с результатами, а не с оценками их причин или оправданиями”. Добродетель, к которой Сюзанна взывала, была милосердием. Она напомнила кузине изречение знаменитого римского философа-стоика Сенеки: милосердие смотрит на тяготы, а не на их причину^2.

Но и коллективной вины Сюзанна не допускала. “Нельзя обобщать!” – писала она кузине, рассказывая о молодой женщине, которая пришла к ней за помощью в советской зоне.!••••••••••••••••! Мать женщины испытывала нужду и голодала, а молодой солдат выглядел достаточно приятным. Сюзанна Фогель убедила женщину принять предложение. В конце концов, она и сама доверила свою дочь русскому солдату, чтобы он охранял ее по дороге в школу. Его жену и троих детей убили немецкие солдаты. Но он заверил ее: “Я больше не хочу зла”. Все, о чем он просил Сюзанну, – играть на пианино русские народные песни, пока он сидит в углу и плачет. Когда полиция пришла за нацистами, Фогель отказалась заявить на соседей, состоявших в партии. “На кого мне доносить как на нациста?” – спрашивала она кузину. На одинокую старуху с первого этажа с ее фанатичной верой в “нашего любимого фюрера”, отравившую им жизнь, но только что потерявшую дочь от гриппа? Или на квартиранта, бывшего старым нацистом, но при этом еще и убежденным христианином и прятавшего евреев? Или на молодую швею-нацистку, гулявшую с эсэсовцем – в конце войны та могла бы настучать на Фогель и ее семью, но не сделала этого. Нет, она не хочет пользоваться подобными нацистскими методами. Они только питают подозрительность и презрение к жизни отдельно взятого человека. Нужно обращать внимание на то, что человек на самом деле совершил. Предоставим Богу “читать в человеческом сердце”3.

Сюзанна Фогель не пыталась уравнять немецкие зверства с другими преступлениями или отменить их таким сравнением. Ее моральная шкала больше напоминала пирамиду вины. Было, “конечно же, ужасно”, писала она, оказаться беспомощной жертвой “холодной” атаки вражеских самолетов. Но “в тысячу раз страшнее”!•••••••••••••! когда “хладнокровно во имя идеологии одни люди хватали других людей, чтобы мучить и истреблять их”, как делали нацисты: “это худшее, что может случиться на нашей земле”. Ибо смерть жертвы влекла за собой “внутреннюю смерть” преступника^4.

Вина проявляла себя в конкретный исторический момент, но для Фогель ее источник был вневременным. Каждый нес какую-то вину, поскольку все рождены грешными. Вина пылает “в индивиде, в нации, во всем мире и падает вниз, словно атомная бомба”. Вина, писала она, “живет в жертве точно так же, как и в палаче”5.

Нравственность, таким образом, оказывалась делом духа, а не рассудка. Кузина могла бы спросить, как ее отец, будучи доктором, сам оборвал свою жизнь. “Тебе не нужно понимать этого, – объясняла Сюзанна Фогель, – такие вещи нужно принять и пережить”. Она была убеждена, что все страдание имеет высшую цель, поскольку учит необходимости любви и искупления. Напрасно правительства думают, что могут победить опасные идеологии. Злых “духов” нельзя изгнать – только искупить, а это требует бесстрашной любви и свободы уверовать в Бога. Взывающие к отмщению не смогут освободиться и разорвать цепь насилия. Основной урок, который усвоила Сюзанна Фогель, пройдя через все испытания при нацистах, и который сейчас, в 1947 году, передавала своей американской кузине, был, если использовать цитату из Нового завета, следующим: учитесь прощать, “любите врагов ваших” (Мф. 5:44) и “се, творю все новое” (Откр. 21:5)6.

Моральный поворот

Существует распространенное мнение, что после поражения немцы погрузились в молчание. Эта идея принимает разнообразные обличия. Согласно одному из них, у голодных и бездомных немцев не было сил разбираться, что хорошо, а что плохо. Мы называем этот взгляд брехтовским, по имени поэта-коммуниста Бертольта Брехта, провозгласившего в своей “Трехгрошовой опере” (1928), что “сначала хлеб, а нравственность потом”. Второй взгляд – фрейдистский – приобрел известность благодаря психоаналитикам Александру и Маргарете Митчерлих в конце 1960-х; Александр Митчерлих наблюдал Нюрнбергский процесс и написал в 1949 году о презрении нацистских врачей к человеческой жизни. Здесь немцы представали ребенком-невротиком, у которого потеря идеализированного отца (Гитлера) спровоцировала травматическое обесценивание собственного идеального “я”. Они укрылись в панцире молчания и жалости к себе. Неспособные к скорби и работе с собственным опытом, они выработали молчаливый, покорный и авторитарный габитус. Наконец, некоторые писатели доказывали, что убежденность союзников в “коллективной вине” была травмой для немцев^7.

Эти мнения уводят нас в сторону от истины. Все они обладают внутренней уязвимостью: 1) этика вовсе не роскошь сытых – у бедных во всем мире тоже есть нравственные убеждения; 2) немцы не были неспособны скорбеть, но скорбели прежде всего о своих близких, а не о еврейских жертвах, которых они не включали в сферу своей заботы; 3) союзники не выдвигали официальных обвинений в “коллективной вине”, хотя многие немцы и убеждены в обратном^8. В более фундаментальном смысле думать, что немцы ушли в молчание, просто неверно. После 1945 года им было что сказать, но это было не всегда то, чего мы сейчас ожидаем или что хотели бы услышать. Слишком мало было сказано о страданиях евреев. Но это и неудивительно, если учесть, насколько широко был распространен антисемитизм. Хотя даже это относительное молчание не было прерогативой немцев и в 1960-е относилось в той же степени к союзникам, а также к Франции и Италии. Верно и то, что после войны большинство немцев не сумело с исторической точки зрения осмыслить путь от Веймара к Аушвицу. Но, опять же, и профессиональные историки смогли это сделать не раньше 1970-х.

Вдобавок к тому, о чем немцы умалчивали, нужно уделить большее внимание тому, о чем они все-таки говорили. Ведь несмотря на отсутствие политического анализа, современники все же пытались осмыслить ту катастрофу, которая произошла с ними, и нащупать те ценности и действия, которые помогли бы из нее выбраться. Они говорили о добре и зле, вине и стыде, страдании и милосердии, искуплении и прощении. Преобладающий язык нравственного обновления был оформлен в индивидуалистических и духовных, а не в политических терминах и был в большей степени адресован самим немцам, а не их жертвам.

Нужно также учитывать, когда и как об этом говорилось и кому. В часто цитируемой статье Ханна Арендт сообщала, что все немцы, которых она встречала, так или иначе страдали от “отсутствия эмоций”9. Но почему бы представителям преступной нации не смущаться в присутствии еврейской писательницы, эмигрировавшей из нацистской Германии? Это вовсе не означает, что те же самые люди не демонстрировали эмоции в другом контексте или испытывали трудности, выражая страдание как таковое. Более того, Арендт писала это в 1950 году. Пять лет могут быть большим историческим промежутком, особенно в то время. В них уместились Нюрнбергские процессы, возвращение миллионов немецких беженцев и иностранных перемещенных лиц, начало холодной войны, переход от денацификации к амнистии в западной и советской зонах, денежная реформа и, наконец, основание двух отдельных государств – Федеративной Республики Германии на западе и коммунистической Германской Демократической Республики на востоке.

На эти годы пришелся серьезный сдвиг в моральных категориях, в которых немцы говорили о войне и своих преступлениях. Вина уступила место стыду, а судебное преследование – амнистии. К началу 1950-х годов в судах царила безнаказанность. Однако снаружи также нарастал протест с требованием положить конец “нацистскому правосудию”.

Одной из таких категорий была жалость к себе, и ее с самого начала было предостаточно. Когда Джеймс Стерн, англо-ирландский писатель, знавший довоенную Германию, вернулся в Мюнхен в мае 1945 года офицером разведки и одним из авторов “Обзора стратегических бомбардировок США”, его поразили не столько отдельные твердолобые нацисты, сколько множество “оппортунистов”, инстинктивно питавшихся собственным несчастьем и пытавшихся взвалить на союзников всю вину за страну, лежащую в руинах, “ужас” авиаударов и собственные лишения. Испытывая отвращение от подобных разговоров, Стерн парировал, что он проехал через всю Европу и что немцы, истребившие 6 миллионов евреев, были “единственными здоровыми на вид людьми, оставшимися на континенте”.

Однако жалость к себе никогда не имела монополии на немецкие чувства. Когда несколько недель спустя Стерн прибыл в Нюрнберг, он нашел людей, “которые выражали глубоко укоренившееся чувство вины за обращение с евреями”. Резня евреев в Польше, как сказал Стерну один житель, служивший там, была “Kulturschande”, позорным деянием, поправшим все культурные нормы. “Никакая нация, способная на такие зверства, не сможет выиграть войну”, – добавил собеседник^10.

Вина, стыд, раскаяние и прощение – это нравственные и эмоциональные состояния, но политика, законы и власть придают им форму. Они состязались друг с другом, и их баланс в послевоенные годы смещался. Существенное смещение произошло в 1947 году, когда Сюзанна Фогель писала письма кузине и когда стремление к денацификации уступало желанию амнистии. С точки зрения наказания бывших нацистов это явилось большим шагом назад. Но это не означало конец дебатов о том, как быть с преступлениями немцев и с их жертвами. В 1949 году произошла еще одна драматичная перемена. До этого момента судебное преследование нацистов было распространенной практикой, но теперь правосудие утратило стимул как в Восточной, так и в Западной Германии. В обеих странах выяснение отношений с нацистской эрой все больше передоверялось государству и стало отражать государственные интересы того или иного режима, приводя к радикально различным результатам.

Социалистическая Восточная Германия воспринимала себя как новую страну, не запятнанную нацистским прошлым. Антифашизм, на котором она была основана, послужил освобождению ее граждан. Она не отвечала за преступления против евреев и, соответственно, ничего не была им должна. Единственными жертвами, заслуживающими какой-то компенсации, были советские люди и немецкие коммунисты, боровшиеся против Гитлера.

Капиталистическая Западная Германия, напротив, нашла свою идентичность в идее преемственности: нацистский режим умер 8 мая 1945 года, но немецкое государство продолжало жить, как и немецкий народ. Западная Германия признала ответственность общества за преступления и потери нацистского времени. Тем не менее это представление об исторической ответственности страны не было лишено моральных ловушек. Ущерб от военных действий и ущерб от зверств нацистов смешались в результате соперничающих политик жертвы. Не были ли жертвами войны и террора немецкая вдова, чей дом был разбомблен, силезский беженец и солдат-инвалид? Если восточногерманская концепция жертвы была слишком узкой, то в Западной Германии она стала настолько широкой, что порой могла утратить понимание различия между невинными жертвами нацистских преступлений и не очень невинными немцами, потерявшими дом или руку во время войны, которую они, так или иначе, поддерживали. И все же Западная Германия в начале 1950-х стала выплачивать репарации, сперва Израилю и выжившим немецким евреям, а затем и тем странам Западной Европы, в которые вторгалась.

Масштаб этих выплат и их ограничения остаются предметом жарких споров. Но это не должно отвлекать нас от их исторического значения: в молодой Федеративной Республике мораль сильно изменилась. Меньше чем за десятилетие вопросы личной совести, индивидуальной вины, искупления и прощения стали достоянием общественности, приняв форму международных договоров, выплат долга и местных властей, пересчитывающих дни в концлагере в ежемесячные чеки для выживших. Личная вина уступила место общественным обязательствам. Но коллективный стыд остался.

Страна лагерей

Германия 1945 года была местом гуманитарной катастрофы. Более 6 миллионов солдат погибло или пропало без вести. Около трети квартир и частных домов было разрушено. Страна напоминала гигантскую пересадочную станцию для людей, лишившихся корней. Почти 10 миллионов бывших узников концлагерей, подневольных рабочих и жителей Восточной Европы, бегущих от Советов, пытались разобраться, что к чему^11. Помимо них были еще многие миллионы немцев, чьи жилища были разбомблены, и беженцев из утраченных восточных провинций рейха. Война отбрасывала длинную тень. В 1955 году в Западной Германии было 4,3 миллиона официально признанных жертв войны – вдов, сирот и инвалидов; десять лет спустя их число все еще составляло пугающие 2,8 миллиона. После потери восточных провинций оставшаяся часть страны была оккупирована союзниками и разрезана на четыре зоны: советскую на востоке, американскую на юге, британскую на севере и французскую на востоке Рейнской области и в Сааре. Берлин поделили на четыре сектора.

Во всех зонах были лагеря: для бывших узников концлагерей, новоприбывших перемещенных лиц из Польши и других частей Восточной Европы, военнопленных, немецких беженцев с востока и арестованных нацистов. Четверть миллиона нацистских чиновников провели лето 1945 года в лагерях западных зон. Некоторые из этих лагерей были бывшими нацистскими концлагерями. Через десять лет после войны главная протестантская благотворительная организация Evangelisches Hilfswerk все еще заботилась о четверти миллиона человек в четырех тысячах лагерей западных зон. Недостаток продовольствия и кризис публичного здравоохранения ухудшали ситуацию. Если во время войны немцы пировали за счет того, что вывозили с востока, то теперь в Германию пришел голод. Зиму 1946–1947 годов запомнят как “голодную”. В июле 1946 года среднестатистический немецкий мужчина в возрасте от двадцати до тридцати лет весил 59 килограммов. К февралю 1948-го эта цифра снизилась до 52 килограммов. Многих от голодной смерти спасали только посылки CARE из-за границы и помощь соседей. Единственным же рынком, процветавшим в Германии в первые послевоенные годы, был черный^12.

В свете этой катастрофической ситуации с учетом уровня насилия при нацистах поражает общественное спокойствие послевоенной Германии. Миллионы жертв жили в той же стране, что и преступники. Но убийства из мести были редки, их совершали в основном заключенные-иностранцы и подневольные рабочие. Так, в начале мая 1945 года поезд с заключенными из концлагеря, которых увозили от наступающих американцев, остановился у Штарнбергер-Зе около Мюнхена. Группа литовцев тут же набросилась на самого брутального из охранников-эсэсовцев и заколола его собственным штыком. Затем они окружили других эсэсовцев, заперли их в вагоне и сдали подошедшим американцам. Тремя месяцами позже сотня перемещенных лиц окружила ферму возле Мюнстера, избила ее хозяина и подожгла строения. Двое детей погибли в огне. Следствие установило, что трое из перемещенных поляков перед этим пострадали в стычке с группой немцев. Некоторые оправдывали грабежи и воровство тем, что они лишь повторяют то, что делали немецкие солдаты на востоке. Тем не менее, хотя подобные инциденты не были единичными, уровень преступности среди перемещенных лиц не был чем-то исключительным и не превосходил уровень преступности среди немцев в те же годы. К тому же в нескольких случаях бывшие подневольные рабочие помогали своим немецким хозяевам отбиться от грабителей^14.

В других же странах, напротив, конец войны вызвал волну убийств из мести. Во Франции, Италии, Норвегии и Нидерландах около 100 тысяч коллаборационистов было убито в ходе кровавых актов “очищения” (epurazione). Это были гражданские конфликты, когда бойцы Сопротивления сводили счеты с соотечественниками, сотрудничавшими с фашистскими оккупантами. Германия избежала и масштабного насилия, и гражданской войны, и произошло это по нескольким причинам. В отличие от Франции или Норвегии, Германию не освобождали от иностранного ига – она сама была агрессором. Поэтому она не переживала внутренних разделов, которые неизбежны при иностранной оккупации. Для большинства немцев 8 мая 1945 года было днем поражения от иностранных держав, а не днем освобождения. Здесь не могло возникнуть мифа о победоносном Сопротивлении, как в Италии или Франции. В Германии группы Сопротивления были ничтожным меньшинством и сами знали об этом. Одно дело – “epurazione” нескольких тысяч ненавистных коллаборационистов. И совсем другое – кровавая месть целому народу соучастников. Поражение было настолько полным и сокрушительным, что уничтожило любые серьезные вызовы со стороны крайне правых или крайне левых. Большинство нацистских фанатиков с правого фланга погибло в последней битве, покончило с собой или было интернировано союзниками. Многие из рядовых немцев, поддерживавших нацистов, как мы видели, успели на поздних стадиях войны перекраситься в тайных критиков режима или в его жертв. Безоговорочная капитуляция и союзническая оккупация означали, что мифа об ударе в спину или разговоров о несправедливо навязанном, позорном мире, как в Версале, уже не будет. Все это делало 1945 год непохожим на 1918-й. Большинство солдат, если они не сидели в лагере для военнопленных, просто радовались тому, что живы, и не хотели вступать в парамилитаристские организации; несколько нападений партизан-“вервольфов” на части союзников лишний раз укрепили в людях чувство, что нацизма они уже наелись. Если в мае 1945 года кто-то и жаждал мести, то это чувство утихло к 1946–1947 годам, когда многие из ненавистных нацистов были освобождены из лагерей. Да и немецкие коммунисты тоже не хотели браться за оружие: Советы устроили для них коммунистическую зону. Разделение Германии успешно развело левых и правых экстремистов по разным углам, предотвратив тем самым гражданскую войну, подобную той, что началась после Первой мировой.

Но общественное примирение не было решенным вопросом. После освобождения ситуация оставалась подвижной. Те, кто жил возле лагерей, опасались грабежа и мести и выставляли охрану, чтобы защититься от возможных нападений бывших узников. В июле 1945 года Эрл Г. Харрисон, юрист по вопросам иммиграции, был отправлен президентом Трумэном проинспектировать лагеря для жертв нацизма в американской зоне. Увиденное его потрясло. Заключенные все еще были одеты в полосатые концлагерные робы или вылинявшую форму СС. Их кормили точно так же, как и их мучителей. Лагеря были организованы по принципу гражданства, что означало, что евреи оказывались среди перемещенных лиц нееврейского происхождения, часто евреев ненавидевших. Немецкая полиция наведывалась в лагеря, когда хотела, лишь усиливая напряжение. Генерал Джордж С. Паттон, американский военный комендант Баварии, не особенно сочувствовал евреям или перемещенным лицам, но Харрисону и младшим офицерам (среди которых были немецкие эмигранты) удалось исправить ситуацию. Евреям выделили собственный лагерь – Ландсберг, где были установлены самоуправление и особый рацион^15.

Однако и сдержанность жертв была не менее важна. Движущей силой и первым председателем Центрального комитета освобожденных евреев был врач Залман Гринберг. В июне 1945 года, во время празднования освобождения, доктор Гринберг объяснил узникам лагеря Ландсберг, почему месть не будет для них выходом. “Если мы захотим отомстить, мы тем самым опустимся на тот же уровень этики и нравственности, куда пала немецкая нация в последние десять лет. Мы не можем истреблять женщин и детей… Мы не можем сжечь миллионы людей”16. Самоуважение и возможность восстановить свою жизнь требовали отказа от возмездия. Некоторые были довольны самой переменой ролей. Евреи теперь получили доступ к еде и ресурсам лучшего качества, чем большинство немцев. Вместо того чтобы быть рабами немцев, они заставили их работать на себя. “Месть не обязательно означала убийство немцев, – вспоминал один из выживших. – Мы почувствовали себя отмщенными, когда увидели немцев, работавших водоносами… убиравших дома евреев [и] еврейские школы или расплачивавшихся за сигареты золотом – тем золотом, которое, без сомнения, было отнято у евреев”17.

Нацисты были настолько эффективны в своей бесчеловечности, что выжившие евреи составляли в лагерях меньшинство. Намного больше было еврейских беженцев из Советского Союза и Польши, прибывших в 1945–1946 годах вместе с множеством перемещенных неевреев из Восточной Европы. Их врагами были большевики, а не нацисты или немцы. Для многих евреев, будь то узники концлагерей или недавние перемещенные лица из Советского Союза, взаимоотношения с немецким населением не были первоочередной проблемой. Большинство вообще не хотело никаких отношений с ним. Они хотели навсегда покинуть Германию. В течение нескольких следующих лет 700 тысяч из них эмигрировали в Соединенные Штаты или Палестину. К 1955 году еврейские общины сократились до 15 тысяч человек. Возможно, в послевоенной истории Германии было бы больше антагонизма, если бы большее число жертв предпочло остаться.

Летом 1945 года жертвы нацизма получили некоторую помощь за пределами лагерей, в своих родных городах. Конрад Аденауэр, мэр Кёльна, отправил автобусы в Дахау, Бухенвальд и Терезиенштадт (Терезин), чтобы отвезти бывших заключенных домой. Повсюду люди встречали возвратившихся еврейских соседей с цветами и устанавливали мемориальные доски в память о погибших. Муниципалитеты устанавливали пакеты социальной помощи. В Штутгарте каждый вернувшийся из лагеря получал по 30 марок в дополнение к регулярным социальным выплатам. Многим город также выдал почетные подарки (Ehrengabe) стоимостью 250 рейхсмарок (немецкая марка, Deutschmark, сменит рейхсмарку только в 1948 году). Публичное признание особого статуса евреев как жертв нацизма ставило их выше многих обычных немцев, приветствовавших Гитлера и стоявших теперь в очереди у центра социальной помощи^18. Действовала также и самопомощь. Коммунисты, социал-демократы и прочие антифашисты основали Союз пострадавших от нацистского режима (VVN), который помогал политическим заключенным и распределял продукты, одежду и игрушки для их детей. Среди первых его членов был и Аденауэр. Жертвам нацизма выплачивались официальные и неофициальные пособия; в Северной Рейн-Вестфалии осенью 1945 года они составили 1,9 миллиона рейхсмарок.

Некоторым преступникам приходилось платить непосредственно. Городские власти конфисковывали одежду, мебель и велосипеды у бывших членов нацистской партии и передавали их жертвам. В Мюнстере Мария К. получила таким образом летний плащ, пару летних туфель, блузку, шляпку, зонтик, три наволочки и москитную сетку^19. Сторонником такого прямого подхода был Филипп Ауэрбах, уполномоченный по жертвам расовых, религиозных и политических преследований в Баварии и сам бывший узник Аушвица. Ауэрбах неустанно трудился на благо жертв, отыскивая для них квартиры, работу и места в университете. В 1946 году он основал специальный фонд, позволивший Баварии выплачивать жертвам нацизма пенсию и помогать с медицинским обслуживанием^20. Его основной целью было уменьшить число узников и перемещенных лиц в лагерях, помогая освоиться тем, кто хотел остаться, и быстро эмигрировать тем, кто оставаться не собирался. Для Ауэрбаха финансовая помощь была связана с принципами восстановительного правосудия, осуществлявшегося между жертвой и преступником, а не только свидетельством ограниченности общественных фондов. Компенсации должны были послужить нравственному обновлению. Они не только облегчали участь жертв, но и наказывали преступников. Такой причинно-следственный подход к компенсациям, естественно, породил большой вопрос о том, кто именно должен платить: только осужденные нацисты, все, кто поддерживал Гитлера, или немецкий народ в целом? Ауэрбах в Баварии давал следующий ответ: нужно наложить взыскание (Sühnegeld) на бывших нацистов, но добиваться еще и компенсации на национальном уровне. Оба немецких государства столкнулись с этим больным вопросом в 1949 году, в момент своего основания.

Вина и стыд

Так было с выжившими, но немцев заставили встретиться лицом к лицу еще и с мертвыми, и эта встреча вновь подняла вопрос о вине. Берген-Бельзен, концлагерь под Ганновером, был освобожден британскими войсками 15 апреля 1945 года. Вскоре фотографии с грудами мертвых тел и рассказы о преступлениях заполнили все газеты. Английские солдаты заставили охранников-эсэсовцев, включая женщин, свозить трупы в братские могилы и хоронить их голыми руками. В лагере собрали гражданское население из близлежащих городков и принудили смотреть на это. Подобное происходило по всей Германии. Страна была покрыта лагерями, и множество гражданских жили в непосредственной близости от них. Женский концлагерь Равенсбрюк был освобожден 30 апреля. Коммунистка Эрика Бухманн, находившаяся в нем с 1940 года, пошла вместе с советскими военными в близлежащий город Фюрстенберг, взяла с собой двадцать человек из местных жителей и привела их в лагерь, чтобы показать крематорий. Советские солдаты под дулом пистолета заставили местных отнести мертвые тела из лагеря на кладбище, спуститься в могилы, чтобы похоронить их, и, наконец, украсить могилы цветами. От себя солдаты добавили красную звезду^21. Зандбостель был одним из лагерей-спутников концлагеря Нойенгамме близ Гамбурга. 1 мая 1945 года ученикам старших классов велели прийти в лагерь следующим утром. Пятнадцатилетняя школьница записала в дневнике: “Я ужасно боюсь завтрашнего дня”22. Она слышала о полуживых заключенных. Ей и другим местным приказали вымыть освобожденных узников.

Повсюду местных отводили к ближайшим местам расстрелов и принуждали перезахоранивать подневольных рабочих, которых убивали там в конце войны. В Варштайне около 10 тысяч жителей – всех, способных ходить, включая детей и стариков, – заставили идти через лес, выстроив по четыре в ряд, в сопровождении военной полиции. Им велели посмотреть на раздувшиеся тела тех, кто был убит выстрелом в затылок, перед тем как похоронить их подобающим образом, в отдельных гробах. Документальная съемка показывает мрачные лица этой бесконечной процессии, матерей, пытающихся прикрыть глаза своим детям и уберечь их носы от ужасного запаха. Воспоминания о чудовищном зрелище остались со многими на всю жизнь. Женщина, которой тогда было тринадцать, полвека спустя вспоминала: “…головы, синие. Красные и без кожи. Глаза не на месте. Отсутствие глаз. Лица без глаз. Меня затошнило… Женщина позади меня упала в обморок. Дети кричали, мужчины плакали. Мой вялый букетик полевых цветов упал на маленький распухший труп. Мне было страшно от того, что вокруг так много солдат и иностранцев без формы, наблюдавших за нами и следивших, чтобы каждый из нас посмотрел на своих мертвых соотечественников”23.

В целом непосредственная реакция населения на новости о зверствах была разной. Для некоторых прежнее чувство национальной принадлежности обернулось национальной жалостью к себе. Рената Бок из Гамбурга, которую мы уже встречали во время операции “Гоморра”, раздраженно записывала 20 мая 1945 года: “Нас постоянно тычут носом в наши предполагаемые грехи”. “Предполагаемые” потому, что как она может отвечать за то, о чем даже не знала? Она отделывалась от вины немцев, указывая на вину других. “Мы теперь подчиняемся «особым законам», и нас наказывают за то, что другие страны могут безнаказанно делать с нами”. Днем раньше по улицам проехали фургоны союзников с транспарантом “Немецкие женщины, немецкие свиньи”, отсылающим, вероятно, к брутальным эсэсовкам в Бельзене. “Нас все время заставляют слушать о том, как страдали другие, – добавляла она четыре дня спустя, – но никому нельзя говорить о наших ужасных страданиях”24. Стивен Спендер, английский поэт, влюбившийся в Германию (и молодых немцев) в 1929 году, получил такой же ответ в июле 1945 года от женщины в маленьком вестфальском городке, которую он пытался впечатлить масштабом зверств немцев в оккупированных странах. “Я прекрасно представляю, что дела там плохи, – сказала она, – но нашей бедной Германии все время достается сильнее всех”25.

Тем не менее не все пытались спрятаться за упрямым отрицанием. Через пять дней после окончания войны епископ Гольштейна призвал немцев признать “вину нашего народа”. Зная правду, но не произнося ее вслух, они “запутались в вине”26. С точки зрения социалистов и коммунистов, отношение союзников к немцам было расплатой за то, что те причинили евреям и русским. Некоторые распространяли бремя вины и на немецких женщин. Через четыре недели после освобождения Эрика Бухманн обратилась к нескольким сотням женщин Фюрстенберга. “Все мы и каждая из нас, – сказала им она, – несем свою часть ответственности за эту войну”. Работницы военных заводов так же, как солдаты, были “коллективно ответственны за горе нашего народа”27. Будучи в лагерях военнопленных, многие из немецких солдат отрицали свою вину. Но были и социалисты, подобные Вальтеру Ш., которые видели марши смерти и чувствовали справедливость того, что “бич союзников сейчас занесен над головами немцев”. “Неправда, – писал он жене из лагеря для военнопленных, – что вина за эти преступления лежит лишь на нескольких политических авантюристах с манией величия”. Обычные немцы, как и многие их знакомые, могли не быть нацистами с самого начала, но “бацилла расовой исключительности” в них уже дремала^28. Вальтер Ш. знал, что делали немцы с русскими подневольными рабочими, и отметал как дикие слухи рассказы о депортациях немецких заключенных в СССР; в последнем он ошибался. Матильда Вольфф-Мёнкеберг из семьи гамбургских патрициев считала, что все немцы находятся в одной лодке. 1 июня она писала своим детям: “…то, что нас каждый день упрекают в ужасах концлагерей, идет нам на пользу. Мы все должны нести ответственность за эти ужасные преступления, и никто не может закрывать от них свой разум”29.

Встречи лицом к лицу с ужасами концлагерей были вынужденными, но в целом немцы легко могли убедиться в жестокости нацистов, если хотели этого. Эриху Шмаленбергу, жившему на окраине Дортмунда, на момент окончания войны было четырнадцать. Ему повезло. Он не только пережил бомбардировку Рура. Он еще по собственной инициативе поступил в конфирмационный класс местной протестантской церкви и по возрасту мог избежать вступления в гитлерюгенд. Это позволило ему разыграть на руинах роль добровольного репортера. Эрих был одним из тех немцев, которые приветствовали прибытие американских войск. “День свободы настал!” – записал он в дневнике 13 апреля 1945 года. Через пять дней он поведал о мрачных открытиях, сделанных в Бельзене, Бухенвальде и Нордхаузене: “…женщин, детей и невинных мужчин зверски пытали наци, гестапо и СС… каждый день умирало по 200 узников”. На другой день в Ромбергспарке, всего лишь в 2 километрах от его дома, нашли братскую могилу с 132 трупами, в том числе женскими и детскими. Отец Эриха добровольно отправился туда, чтобы удостовериться в том, что “гестаповцы убивали невинных людей”. Гитлер был все еще жив. 20 апреля (в день рождения фюрера) Эрих записывал: “Сегодня у меня была возможность самому увидеть зверства”. Он пошел посмотреть, как местных нацистов заставляли перезахоранивать своих жертв: “…трупы были избиты до синевы, а у некоторых женщин недоставало половины пальцев”. 21 апреля Эрих прочел в газете, что “в концлагере Бельзен с людей сдирали кожу и делали из нее абажуры и книжные переплеты”. 22 апреля он слушал радиопередачу из Лондона и из нее узнал об убийстве священников в Дахау. Днем позже он посетил “камеру пыток” гестапо в своем родном городе и увидел “три больших мясницких ножа, длиной по меньшей мере от ½ до ¾ метра”. К концу июня он решил, что напишет книгу о “прошлом, настоящем и будущем”, в которой приведет “выводы, которые нам нужно сделать из национал-социализма”30. Этого не произошло. Но с таким критически настроенным четырнадцатилетним наблюдателем можно было, по крайней мере, надеяться на будущее.

В мае в витринах магазинов появились напечатанные союзниками плакаты с несколькими фотографиями, изображающими горы трупов. Заголовок гласил: “Эти злодеяния – твоя вина!”31 К июню 1945 года британцы уже старались склонить немцев к демократическому будущему. В июле 1945-го гражданскому населению и военнопленным было роздано полмиллиона журналов, в которых “вину” (Schuld) смягчили до “причастности” (Mitschuld). В следующем месяце союзники ясно дали понять, что их намерением было предоставить немецкому народу “возможность подготовиться к последующему восстановлению своей жизни на демократической и мирной основе”, а не “уничтожить или поработить” его^32. В Нюрнберге обвинители всячески старались подчеркнуть, что они предъявляют обвинения в совершении преступлений отдельным лицам, а не немецкому народу в целом.

Если союзники быстро отказались от обвинения в коллективной вине, то почему немцы продолжали быть такими чувствительными по этому поводу? Одна из причин заключается в том, что их страх быть обвиненными в этом постоянно возрастал начиная с 1943 года. Бомбардировки союзников, как мы уже видели, толковались многими как расплата за преступления Германии против евреев и мирных иностранцев. Нацистская пропаганда также приложила к этому руку, распространяя страх перед возмездием в случае поражения. Летом 1943 года солдат, находящийся в России, сформулировал это в письме своей сестре. “Весь народ, – писал он, – назначат ответственным за ужасы войны, которые он обрушил на человечество. Нужно уничтожить весь немецкий народ, чтобы он уже не представлял угрозы для Англии. Так утверждает Англия”33. Когда Германия капитулировала, союзникам не нужно было много говорить о коллективной вине, чтобы подтвердить эти опасения.

Первые кадры из лагерей появились в коротких роликах новостей, но уже летом 1945 года союзники показывали гражданским и военнопленным длинные документальные фильмы. Американские “Мельницы смерти” (“Todesmühlen”) были закончены в июле. Советы совместно с поляками выпустили “Майданек” в августе. Сейчас слово “концлагерь” ассоциируется прежде всего с Аушвицем. И хотя в “Мельницах смерти” и показывают газовые камеры и крематорий Аушвица, уничтожение евреев не было основной темой этих фильмов. Американцы и британцы снимали по большей части в Бельзене, Дахау и других лагерях в их зонах, которые не относились к числу лагерей смерти, но в них заключенные работали до изнеможения, умирали от болезней или погибали после маршей смерти. В некоторых фильмах проводилась идея о том, что немцы также были жертвами концлагерей. Советы же интересовались в первую очередь политзаключенными, а не евреями, и из “Майданека” вырезали кадры с еврейскими ритуальными объектами.

О западных фильмах нам известно больше. Их основной целью было научить через потрясение. Для этого требовалось уравновесить ужасы и обвинения перспективой искупления и надеждами на будущее. Лагеря тем самым стали частью союзнического урока истории. Фильм “Германия, пробудись!” (“Deutschland Erwache”) был построен на противопоставлении обещанного тысячелетнего рейха и двенадцати лет ужасов. В фильме отмечалось, что союзники любят Гёте и Бетховена. Они ненавидят не весь немецкий народ, а только нацистов с их страстью к убийствам. Перед теми же, чьи сердца были открыты для гуманности, открывалось будущее мирного труда. Фильм заканчивался не показом газовых камер, а видом Сан-Франциско и кадрами основания ООН^34.

Как реагировала на это немецкая аудитория? У нас есть два архива документов: один содержит опросы военнопленных в британских лагерях, другой – опросы гражданских лиц, проводившиеся американским Отделением информационного контроля. Оба, конечно же, не полностью объективны. Зафиксированные разговоры не были разговорами на равных. Союзники были у власти, а немцы полагались на их милость. И все же ответы не были исключительно стратегическими. На самом деле некоторые из них поразительно честные. При всей ограниченности они проливают некоторый свет на моральные взгляды того времени и на то, как первоначальный шок сменился стыдом.

“Концлагерь” (“KZ”), первый документальный фильм о лагерях, был показан 202 404 военнопленным в 136 британских лагерях. Перед показом предполагалось прочесть вступление, в котором жертвы характеризовались как “живые или умолкнувшие свидетели вины Германии” и сообщалось о “вине, объединившей нацистов и немецкий народ”. Однако коменданты британских лагерей решили говорить со своими слушателями об “этих преступлениях”, а не об “их собственных”35. Некоторые из военнопленных были узниками концлагерей, и командование посчитало, что будет уместно смягчить выражения. Большинство заключенных были “глубоко потрясены” и сидели “в абсолютной тишине, прерываемой только возгласами отвращения”. Некоторые коменданты записали, что заключенные “плакали”. Несколько юношей сочли увиденное пропагандой, но большинство признало, что фильм – или, по крайней мере, большая его часть – был правдой. Для заключенных эти сеансы были возможностью дистанцироваться от нацистов в глазах тюремщиков. В десятке лагерей заключенные приняли общие постановления на этот счет. Но они не могли сойтись в ответе на вопрос, что такое осуждение влекло для них самих. Некоторые признавали ответственность и клялись сделать все возможное, чтобы “загладить совершенные несправедливости”. В одном из лагерей пленные собрали деньги для жертв Бельзена. В других лагерях осуждали зверства, но не признавали ответственности нации за них^36.

Некоторые заключенные писали письма от своего имени, смысл которых простирался от заявлений о невиновности до признания коллективной вины через бездействие. “Не думаю, что нужно считать ответственной всю Германию”, – говорил капрал Эггеманн, поскольку ни он, ни другие немцы ни о чем не знали и ничего не могли предпринять против нацистского правительства. Другие доказывали свою невиновность, но их аргументы имели фашистский или расистский характер. “Не могу согласиться, – говорил Г. Неллессер из камеры 28 в каирском лагере для военнопленных, – что все мы, немцы, должны чувствовать вину за то, что происходило в лагерях. Многие из нас были уверены, что заключенные заслуживают наказания, так как они политически опасны”. Капрал Добер продвинулся на шаг дальше. Он признал, что часть фильма – правда, но добавил: “Не верю, что с кем-то, кроме польских и русских пленных, обращались так, как показано в фильме”. И конечно, они не находились “на одном уровне цивилизации” с немцами. Убивать иностранных пленных – не преступление, преступлением немецкого правительства было “делать это до того, как оно могло быть уверено в своей победе”. Интересно, что Добер не причислял себя к нацистам.

Многие хотели, чтобы правительство и нацистские “преступники” были наказаны. Один солдат распространил это желание на всех нацистов вообще и предложил отправить 10 тысяч девушек-нацисток “прислуживать черным солдатам или работать на фермах в Египте” бесплатно в течение десяти лет. П. Моха из камеры 29 пошел еще дальше: “Каждый, кто голосовал за этих убийц, несет полную ответственность за подобные зверства”. А капрал Фукс и вовсе говорил о вине через бездействие: “Все немцы несут ответственность, так как ничего не сделали, чтобы предотвратить эти события”. Ничто не могло быть ближе к представлению о коллективной вине^37.

“Вина” подразумевает несправедливость к другим, но эти письма практически не показывают сочувствия к жертвам. Не нацистские преступления как таковые пробудили совесть многих немцев, но то, что они совершались в их родной стране, немцами против немцев. Сержант Юнг писал, что все в его камере “были глубоко потрясены и обсуждали фильм большую часть ночи”. Его же потрясли не убийства невинных мирных жителей как таковые. Он был свидетелем того, что сам эвфемистически называл “ненадлежащим отношением к гражданскому населению оккупированной Польши со стороны СС”, но он “не ожидал, что подобные зверства могли осуществляться в больших масштабах в самой Германии”38. Там же, где военнопленные и проявляли сочувствие к жертвам, оно касалось уже отношения союзников к немецким изгнанникам^39.

Если вина влекла за собой националистическую гордость и чванство, то со стыдом происходило то же самое. Вступительные замечания к фильмам о зверствах нацистов ясно выражали ожидание того, что зрители, без сомнения, будут смотреть на эти кадры “с чувством стыда – и справедливым чувством, поскольку вы, как бывшие сторонники нацистского режима, несете свою личную долю ответственности за эти преступления”40. Получается, что для союзников вина и стыд были тесно связаны. А для самих немцев?

Для многих из тех, кто смотрел фильмы о немецких лагерях, будучи военнопленным в английском лагере, стыд был замещением вины, а не ее родственником. Гуго Краузе писал, что знал о существовании концлагерей и до просмотра фильма, но теперь к этому добавились чувства: “…я глубоко стыжусь того, что воевал за подобный режим”41. В камере 16 тридцать три солдата подписали коллективное признание позора, в котором упоминались и “наши товарищи”, отдавшие свои жизни за такой режим: “…все ощущали позор от профанации морали и чести, которая произошла в немецкой нации”. Ответственных, говорили они, нужно привлечь к суду. Для себя они оставляли стыд.

Гражданские, отправившиеся смотреть фильмы о лагерях, также были ошеломлены. В Эрлангене в июле 1945 года американские наблюдатели отмечали, что зрители были “потрясены” фильмом “Концлагерь”: “Многие доходили до того, что говорили, что им стыдно быть немцами, и даже думали отказаться от гражданства”42. Между январем и апрелем 1946 года фильм “Мельницы смерти” показывали по всей американской зоне. Мэр Бад-Киссингена сделал просмотр обязательным. В других местах он был добровольным – по крайней мере, на бумаге. В Баварии фильм посмотрело около половины населения. В Берлине, напротив, только каждый шестой. Разгорелся спор о том, почему немцы не шли на фильм – не потому ли, что они эмоционально оцепенели? Зачем, писала одна женщина, ей демонстрировать свой стыд на публике? “Не заливается ли краской стыда каждый немец, когда читает об этом фильме? Но смотреть на что-то, в чем нет твоей вины, – ну уж нет. Достаточно того, что тебя за это наказывают”. Немецкие журналисты хвалили фильм за то, что он задокументировал весь непомерный объем вины, за который нации придется расплачиваться. Но те, кто смотрел фильм, ушли с другими выводами. Согласно опросу зрителей, проведенному американцами, 88 % не почувствовали ответственности и только 10 % почувствовали причастность^43.

Стыд выражает чувство беспомощности и неадекватности в глазах другого. В Древней Греции он буквально означал наготу, когда гениталии открыты для посторонних взоров. В 1945 году часто предполагали, что немцы демонстрировали стыд потому, что пытались укрыться от взгляда союзников. Это происходило, например, во время насильственных посещений лагерей, когда немцы отворачивались или закрывали лица, чтобы солдаты союзников не видели их реакции. Но немецкий стыд подразумевал нечто большее. Эмпатия означает, что мы прибегаем к “непредвзятому зрителю”, чтобы взглянуть на себя со стороны, а стыд, по словам философа Бернарда Уильямса, подразумевает, что мы полагаемся на “внутреннего другого”. Вместо того чтобы поставить себя на место другого человека, стыд свидетельствует, что мы чувствуем себя некомфортно на своем собственном месте. Он интроспективен и происходит от смущающего нас чувства, что мы провалились, если судить по стандарту, который мы сами для себя избрали. Уильямс приписывает стыду важную роль медиатора между хорошим и плохим. Мораль не возникает из одного только разума, как полагал Иммануил Кант. Стыд, отмечает Уильямс, имеет двустороннюю природу, говоря о том, чего мы ожидаем от мира и чего мир ожидает от нас. Через выражение чувств, обращенных к другим, к их желаниям и ожиданиям, “стыд может понять вину”44.

Почему тогда этого не случилось у немцев после 1945 года? Если стыд универсален, то чувство стыда, которое испытывают люди, различно в разные времена и в разных местах. Чьих ожиданий не оправдали немцы? Это не были ожидания человечества вообще, или американцев, или евреев и прочих жертв нацизма. Это были ожидания германской нации с ее высокой Kultur, которая предположительно отделяла ее как от низших рас, так и от англосаксов с их грязной материалистической Zivilisation. Современные философы отмечают, что стыд не обязательно свидетельствует о провале попытки жить по образцу. Он может также выражать разрыв между имиджем и истинной личностью – стыд от принадлежности к бедной семье, например^45. В случае немцев после войны, стыд распространил это напряжение на разрыв между имиджем и национальной идентичностью. В своих собственных глазах немцы не были преступниками, но как представители немецкого народа они были неразрывно связаны с нацией, совершавшей массовые убийства. Когда уже известная нам немецкая девочка-подросток,!•••••••••••••! узнала о массовых убийствах евреев от американского офицера-еврея, ее инстинктивная реакция была: “Мне стыдно быть немкой”46.

Для многих немцев стыд одновременно выражал два отрицательных чувства: чувство принадлежности к нации, включавшей в себя массовых убийц, и чувство принадлежности к идеализированной немецкой нации, смотрящей на них сверху вниз. “Когда-то я гордился, что я немец”, – писал двадцатипятилетний военнопленный Х. Моннекес, но его мнение изменилось после просмотра фильма о зверствах: “…я чувствую, что мне нужно с глубочайшим стыдом опустить глаза перед Богом и людьми”47. Такие отсылки к людям вообще были исключением. Чаще встречались отсылки национального масштаба. По словам одного берлинца, объяснявшего, почему на фильмах о зверствах в апреле 1946 года было так мало зрителей, честные люди “уже какое-то время жили с чувством стыда за то, что немцы могли такое сделать” – словно массовые убийства, совершенные представителями других народов, были бы не столь позорными^48. Военнопленный К. Борк недоумевал: “Как немецкий мундир сможет хоть когда-нибудь смыть с себя этот ужасный стыд?”49 В 1945 году стыд был связан с национальной гордостью, а не с пониманием вины. Он отвлекал от личного соучастия, переводя внимание на тех нацистских преступников, которые испортили репутацию всего народа. Люди чувствовали стыд и как представители немецкой нации, и как личности. В 1949 году Теодор Хойс, первый президент Федеративной Республики, сделал “коллективный стыд” ключевым понятием политического словаря нового государства. Но его составляющие были готовы уже в 1945-м. 25 ноября 1945 года Хойс, политик либеральных убеждений, произносил в государственном театре в Штутгарте памятную речь, адресованную жертвам нацистского режима. Прошло едва лишь полгода после поражения, но уже раздавались голоса, призывавшие закончить разговоры об ужасах нацизма. Хойс легко с этими призывами разделался. Жертвы заслужили, чтобы их помнили. Но, добавил он, память столь же важна для нравственного будущего нации. Сказав о социал-демократах и представителях старых элит, которые погибли, сопротивляясь режиму, он назвал “самую важную и дорогую из жертв нацизма”. По его словам, это была “честь имени немца, которую втоптали в грязь”. Им нужно сказать свое гневное слово как “опозоренным свидетелям” и исполнить свой долг, очистив свою честь^50.

Демонические силы

После лета 1945 года дебаты о вине сменили направление. Если в мае немцам их вину предъявляли союзники, то начиная с октября это стали делать немецкие писатели, священники и философы.

11 ноября 1945 года Эрнст Вихерт произнес “Речь к немецкому юношеству” перед полным залом Мюнхенского камерного театра. Если сейчас Вихерт забыт, то в межвоенные годы он был частью канона немецкой литературы. Его мифологические медитации вокруг лесов и вересковых пустошей как духовного убежища от современности сделали его любимцем молодых людей, которых его печальный голос прямо-таки завораживал. Вихерт был романтическим националистом. Он ненавидел демократию, города и материализм и первоначально поддерживал идею Третьего рейха. Он расходился с нацистами в методах, а не в целях как таковых. Культура должна быть в руках утонченных поэтов, а не яростных уличных бойцов. Нравственность и национальные интересы требовали уважения к закону. В этом была суть двух его знаменитых речей к немецкому юношеству, произнесенных в 1933 и 1935 годах, смелых по тем временам, хотя и вряд ли способных подтолкнуть его к “внутренней эмиграции”, как он утверждал впоследствии. “Простая жизнь” Вихерта разошлась в четверти миллиона экземпляров и вызвала восторг у молодых людей, подобных Райхардту, нашему Парцифалю, а также у Ганса Франка, генерал-губернатора оккупированной Польши, организовавшего массовое убийство евреев. Настоящий перелом случился в 1938 году, когда Вихерт вступился за Мартина Нимёллера, командира субмарины, ставшего пастором, которого отправили сперва в Заксенхаузен, а потом в Дахау, где содержали как личного заключенного Гитлера. Для Вихерта арест Нимёллера был бесчестием и бесправием: к офицеру-орденоносцу отнеслись как к обычному преступнику. Вихерт объявил, что больше не будет платить взносы в нацистский фонд “Зимняя помощь”, и вместо этого послал деньги семье Нимёллера. Тогда писателя, которому в то время был пятьдесят один год, незамедлительно отправили в концлагерь Бухенвальд, где его сперва заставляли таскать тяжелые камни, а затем – штопать носки. Это продолжалось два месяца, после чего Вихерта освободили, но оставили под наблюдением гестапо. В 1939 году он написал беллетризованные воспоминания о заключении в Бухенвальде (“Лес мертвых”) и зарыл их в своем саду. Это будет одна из первых книг о лагерях, опубликованных после войны. Сюзанна Фогель цитировала ее в письме кузине, говоря о “леденящем холоде”, окутавшем души в годы нацизма^51.

Когда Вихерт вышел на сцену в ноябре 1945 года, он был окружен аурой чистой “внутренней Германии”. Для многих современников он был совестью страны, которую не сломили нацисты. В то же время Вихерт был одним из немногих немцев, которые молились о победе союзников начиная с 1939 года. Работу над своей речью он начал в тот момент, когда Германия капитулировала. Его “послание к живым” сочетало признание соучастия нации и предчувствие любви и искупления. “Надо признать, – говорил Вихерт, – что мы виновны и что сотни лет может быть недостаточно, чтобы смыть вину с наших рук”. “Мы будем голодать, потому что они умерли от голода”. “Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь” – таков был суровый закон, применимый к ним. Вихерт считал, что героев очень мало и это не солдаты, вернувшиеся домой, а жертвы за колючей проволокой. Кроме них, запятнаны были практически все. Где были поэты и мыслители, спрашивал он. Они проституировали дух, сотрудничая с нацистами. Учителя, врачи, юристы и священники – все они обратились к “новому кресту”, на котором было начертано “Смерть евреям”. Это не означало, что сам Вихерт был чужд антисемитизма. Еврейский народ, писал он в “Лесе мертвых”, был “виновнее, чем другие народы”, но “в лагерях его вина растворилась в ничто перед виной тех, кто восхвалял себя как новый народ”52. Немецкие генералы тоже прогнили до самой сердцевины. “Volk знал, что это преступная война”. “Мы также знали… что делалось в лагерях. Мы сотрясались от ужаса, но смотрели вперед”. Он предупреждал, что для народа отрицать свою вину значит удвоить ее. “Никогда прежде народ не был так одинок на земле – настолько, что даже звери бегут от него, как бегут они от убийцы”53.

Нацистских убийц, говорил Вихерт, нужно лишить всякого милосердия, как они сами лишили милосердия своих жертв. Всем же остальным можно даровать прощение, если они обещали больше не грешить. Национальное возрождение требовало очищения сердца. “Верьте не старой лжи о том, что стыд смывается кровью, – говорил он своим слушателям, – но юной истине, что его могут смыть только честь и покаяние”. Месть нужно заменить любовью: “если на их руках нет крови, не отталкивайте их”54.

Речь Вихерта отражает представление о силе зла, хорошо понятное его слушателям, но такое чуждое нашему восприятию нацистской Германии. Начиная с 1960-х годов развитие нацистского режима подверглось историзации в ходе масштабных споров о роли намерений в противовес институциям, о власти фюрера и его харизматическом лидерстве, о причастности старых элит и буржуазии и о том, относился ли национал-социализм к фашизму или тоталитаризму^55. Эти подходы, хотя и приводившие к различным выводам, способствовали ясному историческому пониманию периода 1933–1945 годов, с определенными причинами и последствиями, акторами и институциями, идеями и интересами. Однако в 1945 году немногие немцы могли мыслить в подобных категориях. Характерно, что в стране выдающихся историков даже Фридрих Майнеке, самый заметный из них, не справился с задачей и, если не считать критики буржуазии и прусского этоса долга, укрылся в фантазии о “любящих Гёте сообществах” как о выходе из “немецкой катастрофы”. С этой точки зрения нацисты представлялись чужеродной силой, а евреи вместе несли ответственность за антисемитизм; раввин Лео Бек, возглавлявший еврейскую общину Германии до своей депортации в 1943 году, назвал “Немецкую катастрофу” Майнеке “жалкой книгой знаменитого человека”56.

Рецепт национального искупления, выписанный Эрнстом Вихертом, основывался на духовном понимании немецкого прошлого. Руководители, институции и общественные классы в его речи отсутствовали. Показательно, что он ни разу не назвал Гитлера по имени, упоминая его только как лжеца, пророка и дилетанта во всем, кроме “искусства зла”. Некоторое время спустя после Первой мировой войны, говорил он, “часы нашей судьбы” начали тикать. История рождается не через взаимоотношения определенных лиц, интересов и институций, но как отражение глубинных духовных сил. С этой точки зрения немцы были подобны евреям Ветхого Завета, когда те поклонялись золотому тельцу. Они позволили нацистам развратить себя дешевыми сказками, блестящей военной формой и “массовой душой”. Они променяли Бога и Гёте, веру и гуманизм на “волшебника”, который пообещал им победу и величие. Сейчас, осенью 1945 года, им нужно было “выкопать Бога из-под антихристова мусора”57. В этой перспективе содержались метафизические элементы, но было бы слишком просто отмести ее как наивную апологию бездействия за спиной Бога. Вихерт призывал к действиям в этом мире. Коль скоро вина проистекала из источников более глубоких, чем политика, обновление требовало личной любви. Это нравственное понимание вины немцев обращалось не наружу, к судам и правительствам, а внутрь, к человеческой душе.

С этой точки зрения нацистские преступления были преступлениями немцев, но порожденными не немецкой историей, а всеобщим кризисом модерности. Демонические силы захватывали мир. Гитлер носил маску дьявола. Как говорил один католический священник в 1947 году, международный военный трибунал в Нюрнберге был только интермедией: “…весь мир – это суд. Господь – обвинитель и судья. Главный обвиняемый – Сатана и его демоническое воинство”58. Отсюда оставался один шаг до того, чтобы признать жертвами всех причастных немцев. Историк Дан Динер назвал нацистский геноцид “разрывом в цивилизации”59. Немцы в то время мыслили радикально иными временными рамками. Для них нацисты были не цезурой, а кульминацией долгого духовного кризиса. События с 1933 по 1945 год явились не результатом конкретных причин и следствий, но проявлениями намного более продолжительной битвы добра и зла.

Демонический диагноз станет непременной частью ментальной обстановки в молодой Федеративной Республике. Так, например, еженедельник Die Zeit в списке книг на лето 1948 года с похвалой выделял книгу Эрвина Райзнера “Демон и его образ”, в которой говорилось, что сатанинские силы продолжают существовать вне зависимости от того, нравится нам это или нет; после 1939 года Райзнер работал в Büro Grüber, оказывавшем помощь протестантам еврейского происхождения^60. В 1950 году социологи, которые исследовали изменения, происходящие в немецкой семье, задали одной паре вопрос о том, чего они ожидают от будущего. Муж, средней руки чиновник, отказавшийся в свое время вступить в нацистскую партию, был настроен крайне пессимистично. Он опасался “духовного и физического” столкновения с востоком. Интервьюер спросил, кто, по их мнению, несет ответственность за ситуацию. Жена отвечала “молниеносно”: “Гитлер!” Муж шикнул на нее и дал свой ответ: “Никто. Это результат очень долгого развития”. Что он имеет в виду, уточнял интервьюер, Французскую революцию? Нет, отвечал муж, “все началось намного раньше, похоже, что в эпоху Ренессанса. Гитлер и ему подобные были одержимы демонами… Они были силами, над которыми человек не властен, и это делает всю историю настолько мрачной”61.

Такой диагноз разделяли даже жертвы нацизма. В конце июля 1945 года Сэмюэль Бир по поручению американской военной администрации брал интервью у мэров баварских городов. “Вы немного узнаете о нацизме, изучая немецкую историю, – заверил его мэр Байройта Йозеф Каупер. – Это могло случиться где угодно”. Безработица, общественные бедствия и внутренний конфликт – под таким давлением любое общество могло уступить нацистам. Люди подчинялись Гитлеру, объяснял Каупер Биру, чтобы защитить свои семьи. “Помимо естественного блага есть еще естественное зло. Есть первородный грех”62. Каупер был новым, “чистым” мэром, которого назначили американцы. Его мать была еврейкой. При нацистах он подвергся остракизму и провел несколько месяцев на принудительных работах. Но он был также антикоммунистом и гордым ветераном Первой мировой, вступившим в добровольческие “фрайкоры”, которые разгромили красную республику в Мюнхене в 1919 году.

Естественно, не все разделяли этот взгляд на вещи во всех деталях. Для коммунистов фашизм всегда был детищем промышленного капитализма. Несколько современников указывали на изъяны немецкой истории. Так, например, влиятельный швейцарский богослов Карл Барт посетил Германию в 1945 году, через десять лет после того, как его лишили кафедры в Боннском университете за отказ присягнуть Гитлеру. Будучи центральной фигурой в Исповедующей церкви, теперь Барт помогал в организации Союза немецких протестантских церквей (Evangelische Kirche in Deutschland, EKD) после войны. Как полагал Барт, истинную проблему представляли немцы, для которых Гитлер был “достойным сожаления инцидентом” в их славной истории; их глашатаем был историк Герхард Риттер^63. Для Барта под осыпающейся штукатуркой нацизма находилась каменная кладка национализма. Гитлер шел по стопам Бисмарка и продолжал его политику железа и крови. Но голос Барта был голосом меньшинства и сужал круг виновных. Барт был убежден, что большинство немцев никогда не были нацистами: “…их единственная вина происходила от их пассивности и от того, что они не были героями”. Их не нужно было учить заново. Те же, кого было нужно, говорил Барт, были меньшинством, чьи сердца по-прежнему воспламеняла память о 1871 годе – годе объединения Германии.

Другим критиком пруссачества был Теодор Штальцер, офицер главного командования в оккупированной Норвегии, близкий к кружку Сопротивления Крейзау и ставший в 1946 году первым премьер-министром земли Шлезвиг-Гольштейн. В ноябре 1945 года в речи, посвященной жертвам нацизма, он сказал, что прусские “самодисциплина” и “слепое повиновение” существовали за счет “личной воли и мысли”. Он проследил историю вопроса вплоть до Бисмарка и Фридриха Великого. Все немцы были ответственны за то, что не предотвратили преступления нацистов, и он в том числе. Но даже Штальцер, проповедовавший личную ответственность, закончил поисками источников зла в современности вообще. Материализм подточил общинный дух и привел к “этической неопределенности”, которая позволила демоническим силам, освобожденным нацистами, взять верх и поработить немецкий народ. Перечислив различные группы жертв нацизма – евреи были упомянуты среди прочих, – он заключил, что, “по сути дела, весь немецкий Volk” был жертвой. Хотя немецкий народ изменил своему истинному “я”, внутри он оставался добрым^64.

В глазах многих современников Германия и остальной мир были захвачены непрерывным циклом насилия. Массовое убийство евреев, с этой позиции, было не уникальным событием, а только одним из проявлений этого универсального цикла. Сейчас о Гитлере часто говорят как о “лике зла”, но это выражение используется скорее метафорически. Для многих немцев после 1945 года он был воплощением зла в буквальном смысле. С тех пор мы не только значительно продвинулись в понимании механики нацистского режима, но и утратили более глубокое, метафизическое понимание зла.

Для нас 1945 год означает мир в Европе. Для немцев того времени это было далеко не очевидно. Да, Гитлер был мертв, но как долго еще будут молчать пушки, когда вокруг миллионы насильно перемещенных и военнопленных, страна разделена на части и Сталин жадно озирает Европу? После двух войн и опыта нацизма мало кто верил в политические решения. Поэтому неудивительно, что современники, желавшие разорвать порочный круг насилия, надеялись сделать это с помощью любви, покаяния и всепрощения. Многие немцы в 1945 году возлагали на союзников почти утопические ожидания как на провозвестников нового нравственного мира и пережили горькое разочарование, когда вместо этого те подвергли их денацификации и изгнанию. Однако народ, сейчас взывавший к миру и всепрощению, был тем же самым, что начал войну и убил миллионы невинных людей.

Разделенные церкви

Вина подразумевает грех, что выдвигает вперед церковь как посредника между деяниями в этом мире и спасением в ином. Но любой, кто ожидал от церкви ясного пастырского слова на тему вины, вскоре был разочарован. В августе 1945 года католические епископы Германии все еще жаловались на то, что многие из соотечественников, включая их собственных прихожан, участвовали в преступлениях нацизма. В целом же католическая церковь проигнорировала эти споры. Тот самый епископ (Гален из Мюнстера), который осудил нацистов за их практику эвтаназии, публично объявил Нюрнберг “показным судом”65. В Германии точно так же, как и в Риме, католическая церковь молчала о своей сопричастности в годы нацизма и пряталась за мифом о Сопротивлении.

Протестантские церкви, напротив, приняли на себя вину, но едва не дошли до раскола, выясняя, что это в точности значит. Конфликт разгорелся как вокруг политики и персоналий, так и вокруг богословия. Напряжение было очевидно с самого начала, когда 19 октября 1945 года на экуменическом собрании в Штутгарте Совет немецких протестантских церквей выразил в адрес иностранных братьев свое раскаяние. В своем “исповедании вины” немецкие протестанты признали: “…через нас бесконечные страдания обрушились на многие народы и страны”; официального упоминания убийств евреев пришлось ждать до 1950 года. И в то же самое время протестантские церкви настаивали, что “долгие годы сражались во имя Иисуса Христа против [нацистского] духа”66.

Эти два заявления выражали позиции двух соперничающих лагерей, сражавшихся за саму идентичность протестантства. Исторически властью обладали сильные региональные церкви (Landeskirchen), со времен Реформации выработавшие собственные понимание веры и подход к управлению паствой. Лояльность государству была основным принципом их существования со времен Мартина Лютера. Для реформаторов, подобных Нимёллеру и Барту, напротив, урок нацистского периода состоял в том, что в будущем церковь никогда более не должна становиться покорной служанкой режима. Бегство в область чистого духа – что они оба практиковали в Исповедующей церкви – точно так же оказалось дискредитировано. Они полагали, что протестантам следует играть более активную политическую роль и защищать закон и свободу. Вместо рыхлой федерации церквей они хотели создать единую церковь, существующую поверх прежних территориальных и конфессиональных границ. Для Нимёллера моральная и политическая ответственности шли рука об руку. Он доказывал, что вина церкви больше, нежели вина нацистов, поскольку нацисты хотя бы верили в свою правоту, а они, священники, знали, что нацизм – это путь к катастрофе^67.

Проблема состояла в том, что многие епископы и пасторы региональных церквей видели ситуацию несколько иначе. Отчасти их позиция проистекала из их искренней озабоченности пастырским долгом. Немецкие беженцы и жертвы войны в их приходах хотели говорить о своих страданиях, а не слушать о том, что они несут ответственность за страдания других. В более практическом смысле региональным церквям было невыгодно передавать свою исторически аккумулированную власть центру. Но их противодействие коренилось также и в их причастности. На севере Германии к 1933 году каждый четвертый пастор уже состоял в нацистской партии. Дальше – больше; в Бремене их число достигло шокирующих 90 %. Тюрингия, находившаяся в советской зоне оккупации, была питомником фашистских Немецких христиан^68. Желая найти себе помощников на местах, союзники наивно доверились самопрезентации церкви как острова Сопротивления. Поэтому все пасторы с “коричневым” прошлым остались на своих местах и после 1945 года как в Восточной, так и в Западной Германии. Этим людям вовсе не хотелось следовать за Нимёллером и разбираться в собственной, куда более значительной, вине.

“Штутгартское исповедание” вызвало гнев и смущение и среди священников, и среди паствы. Лишь несколько церквей поддержали его. Так, в Рейнской области синод задал своим конгрегациям вопрос: возвысили ли они свой голос, когда “евреев, душевнобольных и невинных передавали в руки палачей”? То, что союзники также грешили, говорил он, не освобождало немцев от их собственных грехов. Но для некоторых священников, тем не менее, “Штутгартское исповедание” было предметом гордости и знаком того, что немецкий Volk шел “вверх”, а не “вниз”69. В целом общество возмущалось. Многие осудили как неприемлемое утверждение о том, что за войну несет ответственность одна лишь Германия. Теолог Хельмут Тилике принял “Штутгартское исповедание”, но только для того, чтобы добавить, что вина всегда лежит на обеих сторонах: сыграли свою роль и Версаль, и то, что союзники поначалу принимали Гитлера. На лидеров церкви обрушились нападки за то, что они якобы делали работу врага. Епископ Баварии отрицал, что в Штутгарте говорили от лица немецкой нации. Военнопленный сравнил признание вины церковью с “ударом в лицо… каждому немецкому патриоту”70. Поднялась волна протеста против того, что в “исповедании” не говорилось ни слова о прегрешениях союзников против немцев вообще и беженцев в частности; в Штутгарте епископ Берлина-Бранденбурга Отто Дибелиус пытался вставить в текст упоминание о преступлениях союзников, но его дипломатично изъяли оттуда, опасаясь задеть иностранных делегатов. Как писал в октябре 1945 года глава церкви Шлезвиг-Гольштейна епископ Вильгельм Хальфманн, в том, что имело смысл еще весной, больше смысла не было. “Враги затолкали слова раскаяния обратно в наше горло. Каждый немец, говорящий сейчас о вине, должен помнить, что наш Volk убивают”71. Было трудно отвоевать обратно души страдающих немцев, но для некоторых из них Штутгарт оказался доказательством правоты Гитлера: церкви нельзя доверять. Хальфманн настаивал, что сейчас нужна солидарность нужды, а не вины.

Многие протестанты пребывали в растерянности: каким образом их церковь может быть виновной, если она сопротивлялась нацистам? Почему церковь не сосредоточилась на настоящих кукловодах – политиках, капиталистах и милитаристах? “Штутгартское исповедание” говорило о вине немцев, но молчало о ее природе и конкретных действиях, которые она предполагала со стороны каждого. Церковное руководство Саксонии хотело знать, что это означает на практике. “Должны ли были мы как чиновники, пасторы, судьи и военные отказаться присягать Гитлеру?.. Должны ли были мы отказаться от военной службы? Должен ли был христианин последовать за мучениками 20 июля 1944 года и совершить измену?”72

Ханс Асмуссен, глава церковной канцелярии Союза немецких протестантских церквей и человек, последовательно сопротивлявшийся попыткам нацистов подчинить себе церковь, попытался всех успокоить. В комментарии от декабря 1945 года он расширил границы того, как надо понимать “Штутгартское исповедание”. Он предостерегал против тех, кто указывал на вину других. “Непризнанная вина запечатывает наши уста и затыкает уши победителей”. “Штутгартское исповедание вины”, как он писал, поняли неправильно. Оно было обращено к Богу, а не к другим народам или правительствам союзников. По его словам, убийцами были немногие из немцев, но все немцы разделяют ответственность, так как Гитлер, Геринг и эсэсовцы были “одной крови с нами”. Церковь не будет защищать нацистских лидеров и членов партии, но и не отвергнет их. “Мы стыдимся их дел, но не стыдимся называть их братьями”. Из чего же тогда состояла причастность немцев? Это не были специфические преступления, которые они совершили в годы нацизма. Скорее их виной было отступничество. Они согрешили против первой заповеди – “Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим”. Корнем зла была секуляризация, породившая ложных богов в виде идеологий. Национал-социализм был лишь одной из многих. Современная история, как писал Асмуссен, была “апокалиптической историей”. Бог использовал историю, чтобы наказать человека. Он не забудет ни убитых евреев, ни убитых немецких беженцев. Какие же практические выводы из этого следуют? Людям нужно быть активными в благотворительности и общественной жизни. Однако, предупреждал Асмуссен, само по себе это “немногого стоило” и ничего не давало. Прежде всего немцам необходимо заново открыть для себя Бога. “Кто не научится служить Богу, не сможет ни угодить Богу, служа своему ближнему, ни помочь ближнему”. Первым шагом покаяния должно быть служение Христу в этом мире^73.

Мартин Нимёллер колесил по стране, распространяя совсем другое послание. 22 января 1946 года он выступал в баварском Эрлангене, в церкви, наполненной молодыми людьми. Он признал, что солдатам, служившим с самыми лучшими намерениями, трудно принять тот факт, что их преступно использовали в преступной войне. Он согласился, что и другие народы не безгрешны. И все же немцам нужно признать, что болезнь, переросшая в преступление, вспыхнула именно среди их народа, а не где-либо еще. Единственный путь к новой жизни – признать свою вину перед жертвами. Он привел в пример свою встречу с евреем, вся семья которого погибла: “Дорогой брат, человек и еврей! Прежде чем ты что-нибудь скажешь, я скажу тебе: я признаю свою вину и молю тебя, чтобы ты простил эту вину мне и моему народу”. Немцы должны исповедать свою вину перед Богом. “На нашем национальном счету вины (Schuldkonto)… 5 или 6 миллионов убитых евреев”. Сам Нимёллер также несет ответственность, так как не протестовал против нацистского насилия в середине 1930-х, когда еще мог это сделать. Он выговаривал своим слушателям за молчание о тех невероятных страданиях, которые немцы принесли людям на востоке, “о том, что происходило в Польше, о депопуляции России”. На этом месте слушатели стали шаркать ногами и выкрикивать: “А как же вина всех остальных?” Когда же Нимёллер попытался продолжить и стал цитировать “Штутгартское исповедание”, аудитория возмутилась настолько, что местному священнику пришлось призывать слушателей к порядку и напоминать, что они находятся в церкви^74.

Даже Нимёллер не рискнул пойти дальше. Признание вины не превратилось в эмпатию по отношению к жертвам. В своих речах он уделял гораздо большее внимание страданиям немцев, чем евреев. Упомянутый выше “человек” и “брат” оказался крещеным протестантом еврейского происхождения из его старого прихода в Далеме. Остальные евреи представали только как безымянная цифра. Нимёллер не верил в коллективную ответственность – он говорил, что для этого понадобилась бы коллективная совесть. Но у немцев было “коллективное обязательство” относительно последствий нацистских преступлений. Основной целью таких публичных увещеваний было снова поставить протестантскую церковь на ноги. Для того, чтобы обновиться, церковь должна была принять это бремя. Она не могла просто велеть нацистам самим нести свою вину. Национальная гордость и идеологические предрассудки уже в 1945 году очень осложняли такие заявления. Через год пространство сжалось еще сильнее под прессом денацификации. Публичное признание вины теперь могло лишить человека средств к существованию. Антисемит Нимёллер стал одним из самых активных критиков денацификации и призывал ее бойкотировать. Денацификацией и Вашингтоном управляют евреи, говорил он^75.

В руках протестантской церкви понятие вины сузилось, превратившись из предмета общественного внимания в предмет исключительно духовный, касающийся только отношений человека и Бога. Богослов Хельмут Тилике, выступавший перед офицерами и студентами, выразительно сформулировал это так: “…там, где к вопросу о вине отнеслись по-настоящему серьезно, публичная дискуссия прекратилась”. Вина требовала веры, а не действия в этом мире. Несколько региональных церквей, в частности в Гессене-Нассау, где Нимёллер был президентом, заявили, что знали о “преследовании и депортации евреев”. Провинциальный синод в Ольденбурге напомнил конгрегациям, что они были больше чем наблюдателями: они принимали активное участие, когда их соседей-евреев и политических противников лишали “собственности и куска хлеба”76. Но в целом дебаты о вине обошлись без жертв. При нацистах евреев все сильнее выталкивали за пределы сферы сочувствия “арийцев”. Окончание войны не могло мгновенно это отменить. В декабре 1945 года Генрих Хельд, один из тех, кто подписал “Штутгартское исповедание вины”, категорически заявил, что “евреи в Германии не испытывают нужды ни в чем”77. Это поразительное утверждение исходило от богослова, который укрывал десятки евреев, помогая им спастись. Духовная интерпретация вины приковывала взгляд немцев к Богу, а жертв оставляла там, где они и были, – вне поля зрения. В феврале 1946 года военнопленный и студент-теолог отправил из Неаполя письмо епископу Вурму в Вюртемберг. “Штутгартское исповедание” ставило под угрозу всю его усердную работу по изучению Библии, которой он занимался в лагере. “Что важнее, – спрашивал он епископа, – признание вины перед людьми из других стран или признание перед Богом”, которое может даровать свет тем, кто ищет среди “собственного народа”?78 Ему не пришло в голову, что одно не исключает другого, а напротив, может ему способствовать.

Если протестантская церковь вообще и видела евреев, то только как потенциальных новообращенных в их миссионерской работе. Необходимо подчеркнуть, что эта духовная ориентация вины и покаяния была не типично протестантским явлением, но отчетливо немецким. Грех и искупление в других контекстах мобилизовали миллионы христиан на действие; примерами этого служат движение за отмену рабства и социальная работа в трущобах. Ганс Асмуссен говорил об апокалипсисе, но немецким протестантам после войны недоставало чувства эмпатии и ощущения близости последних времен, чтобы попытаться спастись, спасая других.

В конце 1946 года Асмуссен разослал всем епископам меморандум, надеясь разрешить вопрос вины раз и навсегда. Это был необычный шаг. Он писал, что церковь должна отпустить грехи всем, кто признал “свою вину и вину своего Volk” и кто верит в Иисуса Христа. Милосердие Божье, добавил он, распространится на всех тех, кто еще ожидает земного суда, проходит денацификацию или сидит в лагере для интернированных. Другими словами – на эсэсовцев, нацистских функционеров и даже на осужденных военных преступников. Его коллеги по Совету немецких протестантских церквей пришли в смятение. Они спрашивали, нашлась ли в Германии хоть одна конгрегация, где вина была бы успешно исповедана, чтобы можно было обещать столь полное освобождение. Они напоминали ему, что тот, кто исповедуется, и тот, кто отпускает грех, не могут быть одним и тем же человеком^79. Однако было ясно, что теперь ветер дует в сторону амнистии для себя.

Вина, обращенная внутрь

Философ Карл Ясперс – по словам его ученицы Ханны Арендт, “единственный последователь Канта” в Германии^80 – в серии лекций, прочитанных в Гейдельбергском университете и опубликованных в апреле 1946 года, сделал попытку придать спору о вине какую-то логическую упорядоченность. Ясперс, женатый на еврейке, был вынужден уйти в отставку в 1937 году. Но он был патриотом и отказался покидать свою страну. В марте 1945 года он и его жена не расставались с капсулами цианида, ожидая отправки в лагеря. К счастью, американцы пришли раньше, чем гестапо. Теперь, год спустя, он пытался разобраться с разными категориями вины – нравственной, метафизической, юридической и политической. Ясперс отвергал коллективную вину как бессмысленную. У нации, писал он, нет нравственного характера, только общий язык. Всем немцам следовало признать политическую ответственность. Относительно же метафизической вины “возможно, пожалуй, откровение… в поэтическом или философском произведении, но о ней вряд ли можно что-либо сообщить лично от себя”. Нравственность имеет строго личный характер. Личности же следует действовать по своему усмотрению.

То, о чем Ясперс не сказал и какие реакции он вызвал, не менее интересно, чем его слова. Он соглашался с тем, что за войну была ответственна только Германия, но критиковал иностранные державы за то, что они закрывали глаза на “сатанинские силы нацистов”81. Внешней политике союзников уделялось больше места, чем Гитлеру и немецкой истории, вместе взятым. Немцы выглядели либо первыми жертвами нацистского террора, либо пассивными наблюдателями. По словам Ясперса, Kristallnacht произошла “без участия местного населения” – что было весьма далеко от правды. Он признавал военные преступления и вместе с тем оправдывал отдельных солдат. Приспешники Гитлера были всего лишь “несколькими десятками тысяч”82. Даже в то время это были весьма спорные взгляды. Так, социал-демократ Вилли Брандт в ноябре 1945 года возвратился из норвежской ссылки и написал отчет по Германии, в котором отмечал роль армии в зверствах нацистов и оценивал число замешанных в нацистских преступлениях в несколько миллионов^83. Но, каким бы мягким ни был вердикт Ясперса, он все равно показался большинству современников чересчур жестким. Никогда прежде Ясперс не сталкивался с такой враждебностью аудитории, писал он Арендт: “На публичном уровне меня оставили в покое. Но втихаря меня все оскорбляют: коммунисты – как защитника нацистов, бунтари – как предателя”84.

Впрочем, свои замечания были и у Арендт. Во многом соглашаясь с Ясперсом, она, тем не менее, считала, что он слишком сосредоточен на личной вине. Конечно, писала она Ясперсу из Нью-Йорка, Геринга и прочих надо повесить. Но вина есть нечто большее, чем сумма юридически определенных преступлений. Политика нацистов была настолько “чудовищной”, что уже не укладывается в компетенцию криминальной юстиции. Для Арендт метафизическая вина не была вотчиной поэтов и философов. Она подразумевала человеческую солидарность со всеми живущими, составляющую основу республики. Арендт также желала более “отчетливой политической декларации вины, обращенной к жертвам”, которая подчеркнула бы их равные с другими гражданами права в будущем германском государстве^85.

Теперь мы полагаем, что было бы лучше, если бы немцы больше говорили о своей вине. Однако в то время многие приходили к противоположному выводу – и не обязательно это были бывшие нацисты, желавшие подвести черту под своим прошлым. Философ Генрих Блюхер, коммунист и муж Арендт, считал, что Ясперс слишком старается очистить немецкую душу, словно немцам нужно было только вспомнить о своем личном достоинстве. Все разговоры о вине, как Блюхер писал Арендт, убивали чувство политической ответственности. Понятие вины тяготело к универсальному, но это же и делало его политически бессмысленным. Если виновны все, то никто не виновен. Блюхер предпочитал вместо этого говорить о стыде. Хотя грешниками могут быть все, но некоторым удается прожить жизнь с честью, а другие живут с чувством стыда. В отличие от вины, писал он, “стыд – от мира сего, и его можно смыть кровью”. Немцам нужно было спасаться не от вины, но от стыда^86.

Нимёллер, Ясперс и Вихерт, призывавшие немцев встретить свою вину лицом к лицу, до того как стать жертвами нацистов, поддерживали или, как минимум, терпели их. Изгнанников же, пытавшихся говорить о немецкой катастрофе, встречали язвительными нападками. Одним из примеров этого был Томас Манн, лауреат Нобелевской премии, автор “Будденброков”, “Волшебной горы” и других знаменитых романов, уехавший в 1935 году из Германии сперва в Швейцарию, а затем, в 1939-м, – в Соединенные Штаты (сначала в Нью-Джерси, потом в Калифорнию). Оттуда он вел радиопередачи, направленные против нацизма. В своем выступлении в день капитуляции он подчеркивал, что ужасные сцены, с которыми союзники столкнулись в концлагерях, были работой “не маленькой группы преступников, а сотен тысяч представителей так называемой немецкой элиты, мужчин, юношей и потерявших человеческий облик женщин”87. К августу 1945 года видные немецкие писатели публично обратились к Томасу Манну, призывая его вернуться на родину и присоединиться к их поискам правды в качестве “эксперта по душе”: это подразумевало обязанность верить в “солидарность с соотечественниками”88. Ничто не могло быть дальше от убеждений Манна, чем такое совместное предприятие с авторами, которые еще недавно были пассивными наблюдателями или, еще хуже, поддерживали нацистов. Еще до того, как Манн закончил свой ответ, он и другие изгнанники подверглись в прессе ожесточенной националистической атаке. Тех, кто предпочел наблюдать за немецкой трагедией из комфортабельных “лож… в чужой стране”, сочли недостойными выступать перед миллионами немцев, верных своей стране в час тягчайших испытаний и сохранивших силу духа; то, что это обвинение исходило от автора (Франка Тисса), уехавшего в Рим и Вену и не походившего на “внутреннего эмигранта”, только подливало масла в огонь^89. Манн не возвращался в Германию до 1949 года, да и тогда приехал лишь для того, чтобы принять участие в праздновании двухсотлетия Гёте. Последние годы, вплоть до своей смерти в 1955-м, Манн проведет в Швейцарии. Ни одно из этих обвинений не могло быть предъявлено Нимёллеру, который провел шесть лет в Заксенхаузене и Дахау, но вызвался пойти добровольцем на фронт, или Ясперсу и Вихерту, которые могли эмигрировать, но мысль о том, чтобы оставить родину, была для них неприемлема.

Первая волна общественного самоанализа продержалась до 1947–1948 годов. В течение первых трех послевоенных лет на Северо-Западно-Германском радио (Nordwestdeutscher Rundfunk, NWDR) в британской зоне почти что через день шла передача о национал-социализме. Чаще, чем вина и национальная ответственность, обсуждался только Нюрнбергский процесс. Уже тогда в некоторых передачах говорили о лагерях как о системе массового уничтожения со множеством добровольных помощников, отвергая представление о “силе обстоятельств” и действиях под давлением, которое станет привычным вымыслом на многих судебных процессах в 1950-е годы. Тем не менее большая часть передач отражала идеи, которые мы обсуждали выше. Больше всего внимания уделялось нацистским лидерам, затем шло немецкое Сопротивление, и лишь за ним – немецкое общество. Евреи и иностранные жертвы упоминались вскользь. Передачи имели названия вроде “Я – Ты – Мы все”. Поддерживался консенсус о том, что всем немцам нужно противостоять нацистскому прошлому, но только один журналист дошел до утверждения, что соучастниками были все, поскольку все голосовали за Гитлера. Остальные говорили о коллективной ответственности за деяния кучки других. Они осуждали трусость, страх и комплекс неполноценности, позволившие “демонам бездны” подчинить себе сердца немцев и заставить их броситься в объятия “негодяев”. Как говорил журналист Аксель Эггебрехт, каждый немец “носит в своем сердце дневник тех страшных лет”90. Нужно было подводить итоги, а не разрушать все наработанное. В очередной раз послание подразумевало частный самоанализ, а не публичные разбирательства. В конечном счете все эти программы были направлены не в прошлое, а в будущее. И это захватывало слушателей, судя по тому, что они оставляли по большей части положительные отзывы. Критический взгляд на свое прошлое давал людям новое чувство уверенности в себе, необходимое для возрождения. Эти передачи не приглашали к покаянию за преступления перед их жертвами; скорее они помогали немцам выстроить жизнь заново.

В 1947–1948 годах внешнеполитический контекст восстановления Германии изменился самым драматическим образом. Весной 1947 года президент Гарри Трумэн пообещал сдержать советскую экспансию. Через год началась реализация плана Маршалла, предоставлявшего американскую помощь Западной Европе. Германия оказалась в эпицентре холодной войны. И по мере нарастания противостояния менялись и формулировки в спорах о вине. Разговоры о фашизме по западногерманскому радио сменились разговорами о тоталитаризме. Национальная специфика вины немцев уходила по мере того, как нацистов и большевиков стали рассматривать как проявления одной болезни.

Нимёллер, Ясперс и Вихерт оказались теперь плывущими против течения. Чем сильнее углублялось разделение Германии на капиталистический запад и социалистический восток, тем менее реальной представлялась мечта Нимёллера об объединенной нации. В его глазах католическая угроза была опаснее социализма; он параноидально верил в то, что американцы руководили католическим заговором^91. Это не могло расположить к нему протестантов ни с запада, ни с востока, которые испытывали возрастающее давление коммунистов в советской зоне. Его недоверие к парламентской демократии тоже не помогало делу. На первом синоде Совета немецких протестантских церквей Нимёллер снова выдвинулся на пост председателя. Но получил всего лишь два голоса в поддержку. Так он опять оказался в изоляции.

В случае Ясперса и Вихерта послевоенные немцы сумели сделать то, что не удалось нацистам, – выгнать их. Ясперсу присылали антисемитские письма с угрозами и предупреждениями вроде того, что “крысы бегут с тонущего корабля”. Но в равной степени болезненным для него было всеобщее равнодушие. Некоторые студенты откликались на его призывы к саморефлексии, но он чувствовал, что в целом гордыня и апатия преобладали. В 1948 году Ясперс и его жена-еврейка Гертруда эмигрировали в Швейцарию, где он получил кафедру в Базельском университете^92.

Вихерт испытывал разочарование и в союзниках, и в немцах. Не приходится ожидать справедливости от союзников, писал он в 1946 году. Британцы пострадали “от нашей жесткой манеры вести войну”, французы были полны садистским желанием мести, у русских были детские души в сочетании с “дикостью их азиатских предков”, американцы же были “хозяевами цивилизации, мало что знавшими о Kultur”93. Тем временем немцы потеряли целый год в “пустой болтовне” о вине, оставшись глухими к призыву Вихерта любить и принять страдание. Перед ними лежало “изнасилованное” “тело человечества”, взывавшее к милосердию. Но немцы предпочли “играть с этим в философию”94. Выступая в бывшем концлагере Дахау в 1947 году, Вихерт говорил собравшимся там полутора тысячам бывших узников – другие немцы демонстративно отсутствовали, – что им нужно принять свои страдания. Они потеряли все – “рейх, возможную победу, дом, одежду, хлеб и вино”, – но это земные вещи, которыми можно пожертвовать. Единственное, с чем они не должны расставаться, это опыт страдания. Это единственный путь, ведущий к новой человеческой общности^95. Это станет темой его последнего романа “Missa Sine Nomine” (“Месса без имени”), герой которого, барон Амадей, возвращается домой из концлагеря, где он застрелил палача, чтобы спасти заключенного-француза. Выведя в безопасное место группу беженцев, он удаляется в пастушескую хижину и прощает лесника, который его выдал, и его дочь-фашистку. Это додемократическая история об искуплении с аристократическими лидерами, верными слугами и загадочными лесами. Добро и зло фатальным образом сосуществует и в природе, и в божественном. Искоренить зло невозможно. “Ибо нам нужно зло, чтобы стать добрыми”, – как говорит Амадею священник. И добрые люди не имеют права смотреть сверху вниз на своих злых собратьев, так как “у них один источник глубоко внизу”96. Однако страдание, раскаяние и прощение способствовали восстановлению естественной гармонии.

Сам Вихерт не был образцом милосердия: он отказался принять в своем доме немецких беженцев. Но он не привык к прямым нападкам на свой нравственный и литературный авторитет. То, что он приветствовал поражение как освобождение от нацистов, для многих было непростительным. Новое поколение писателей – те самые немецкие юноши – пародировали его речи, изображая его тщеславным стариком, потерявшим связь с реальностью^97. Как смеет он назначать себя их пророком? Это лицемер, говорили они, болтающий о страданиях, но сам их не испытавший и ничего не знающий о страданиях других. Для того, кто побывал в Бухенвальде, пусть и ненадолго, это было пощечиной. В более общем смысле это был сигнал того, что фиксация на страдании не усиливает солидарность, а питает конкуренцию среди жертв. В 1947 году Вихерт сказал шведскому журналисту, что немецкий народ обречен, поэтому сам он “больше не будет обращаться ни к Германии, ни к немецкой молодежи”98. Следующим летом Вихерт, как и Ясперс, уехал в Швейцарию.

Под судом

19 ноября 1945 года союзники поместили двадцать четыре руководителя нацистской Германии на скамью подсудимых первого в мире Международного военного трибунала в Нюрнберге. В течение следующих одиннадцати месяцев суд квалифицировал степень их участия в преступном сговоре против мира и развязывании агрессивных войн, военных преступлениях и преступлениях против человечности. Дополнительно сторона обвинения объявила основные органы нацистского режима и верховное командование армии преступными организациями. 30 сентября и 1 октября были зачитаны приговоры. СС, гестапо, служба безопасности (СД) и руководство нацистской партии были признаны преступными организациями. Командование армии и СА – нет. Трое обвиняемых были оправданы: Франц фон Папен, последний веймарский канцлер и вице-канцлер Гитлера в 1933 году; Ялмар Шахт, министр экономики до 1938 года; и Ганс Фрицше, глава службы радиовещания при Геббельсе. Семеро подсудимых были приговорены к большим срокам тюремного заключения, включая Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера (пожизненное), и Альберта Шпеера, любимого архитектора Гитлера, после 1942 года руководившего производством вооружений и рабским трудом (20 лет). В двух случаях суд не смог прийти к единому решению.

Двенадцать человек были приговорены к смерти через повешение. В их число вошли губернатор оккупированной Польши Ганс Франк, глава службы безопасности и ее Einsatzgruppen Эрнст Кальтенбруннер, начальник Верховного командования армии Вильгельм Кейтель и министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Мартин Борман, личный секретарь Гитлера, был приговорен к смерти in absentia, но, как потом выяснилось, был к тому времени уже мертв. Герман Геринг опередил своего палача, проглотив капсулу с цианидом вечером предшествовавшего казни дня. Остальные десять встретили свою судьбу незадолго до полуночи 16 октября 1946 года.

За день до повешения на Унтер-ден-Линден, в советском секторе Берлина, состоялась премьера другой истории преступления и наказания. В Admiralspalast, здании государственной оперы, показали “Убийц среди нас” Вольфганга Штаудте, первый немецкий фильм, снятый после войны. В фильме, представлявшем собой смесь мелодрамы и нуара, хирург Ганс Мертенс в сочельник 1945 года снова встречается со своим бывшим капитаном Брюкнером. Огни и елочные игрушки пробуждают воспоминания трехлетней давности о приказе Брюкнера расстрелять жителей польской деревушки, несмотря на уговоры Мертенса. Экран пересекает газетный заголовок со словами о 2 миллионах убитых в газовых камерах, напоминая зрителям о масштабах нацистских преступлений. В отличие от Мертенса, которого его прошлое терзает, Брюкнер подвел под ним черту и успешно занимается бизнесом. Он скользкий оппортунист и капиталист, а не нацист-фанатик. Вместо того чтобы раскаиваться, он говорит Гансу: “Кого заботит, делаешь ли ты горшки из касок или каски из горшков? Важно, что ты делаешь это хорошо”99. В первоначальном сценарии Мертенс убивает капитана, но советские власти не собирались провоцировать самосуд. Чтобы добиться разрешения на съемки, режиссеру Вольфгангу Штаудте пришлось изменить историю. Невинная и ангелоподобная Сюзанна Вальнер, загадочным образом выжившая в концлагере, спасает измученного Мертенса от пьянства, отчаяния и убийства. Он отказывается от своего замысла убить капитана. “Мы не имеем права выносить приговор”, – говорит она ему. “Наш долг – предъявлять обвинения”, – отвечает Мертенс^100. В последней сцене показывают Брюкнера за решеткой.

Процесс и фильм, столь близкие по времени, бесконечно различались по своему подходу к справедливости. В Нюрнберге обвинители со стороны союзников намеренно сосредоточились на внутреннем круге нацистской Германии. Армию оставили в покое; генерал Ганс Рёттигер дал свидетельские показания, в которых признал участие армии в военных преступлениях, но затем на суде отказался от них под давлением генералов. По контрасту с этим на берлинских экранах в качестве осужденного убийцы показывали простого армейского капитана. Более того, фильм оставлял возможность распространить ответственность за преступление еще дальше, на солдат, убивающих мирных жителей, и, возможно, на самого Ганса. “Мы все убийцы”, – писал один из рецензентов, и в их число входил Ганс, так как “он допустил кровавую баню в сочельник. Он щелкнул каблуками и отстранился, когда увидел, что его вмешательство не возымело результата. Он сделал то, что сделали мы все, – сдался перед лицом силы”101. В Нюрнберге прокуроры союзников предъявляли обвинения. В фильме Сюзанна (жертва) говорит от лица закона и отговаривает Ганса от того, чтобы взять правосудие в свои руки. Но в последний момент к ответственности призывает бывший солдат Ганс, а не бывшая заключенная Сюзанна.

Сколько таких Брюкнеров нужно было отдать под суд? Этот вопрос преследовал Германию в послевоенные годы. Нюрнберг поднял трудные вопросы юридической интерпретации. Он нарушил позитивистский принцип, запрещающий ретроактивное наказание, согласно которому преступление считается преступлением лишь тогда, когда нарушает закон в момент своего совершения. Иоахим фон Риббентроп, нацистский министр иностранных дел, объявил Нюрнберг судилищем без закона; это не спасло его от виселицы. Союзники, напротив, использовали всеобщий закон более высокого порядка, применимый к военным преступлениям и преступлениям против человечности задним числом. Нужно отметить, что это совпадало с позицией Густава Радбруха, видного немецкого юриста, социал-демократа и министра юстиции в Веймарском правительстве, который переводил речь американского обвинителя в Нюрнберге. Если принятый закон игнорировал равенство, лежащее в основе правосудия, судья должен был пренебречь этим законом в пользу высшего принципа справедливости. Проще говоря, действие не становилось законным от того, что Гитлер его таким назвал.

Эти различия вышли на первый план после того, как союзники возвратили власть немецкому правительству в 1949 году. В первые послевоенные годы они были второстепенным вопросом. Доктор Гуго Манц подытожил реакцию общества на нюрнбергские приговоры в одном из писем своему пропавшему сыну-летчику. Она находилась в диапазоне от организованных коммунистами протестных забастовок против оправданий до “полного равнодушия”102. Некоторые считали “бесчестьем” отдавать офицеров и политиков на милость победителей и “безвкусным” то, что пепел казненных был развеян по ветру. И все же, замечал отец, никто не защищал нацистов, кроме кучки твердолобых упрямцев. Жалобы на “справедливость победителя” были шумными, но не стоит переоценивать их значение. Опросы, проведенные американцами, показывали, что больше трех четвертей немцев считали трибуналы справедливыми^103. Принять суровые приговоры, вынесенные нацистским лидерам, было легко. Нюрнберг лишь подтвердил удобную версию о предательстве и обмане со стороны “банды преступников”. Здесь были те, кто “заткнул рот” невинному немецкому народу и сбил с пути славных немецких солдат. Но оставался тревожащий вопрос о том, кто, помимо нацистского руководства, должен нести ответственность за преступления. Между Германом Герингом и Гансом Мертенсом были миллионы немцев. Где проводить разделительную линию?

Суды над немцами имели важные последствия для споров о вине. В зале суда вину спускали с метафизических небес на землю и делали конкретной и индивидуальной. Уже конкретных людей осуждали или оправдывали, конкретные же люди могли потерять свободу, работу и репутацию. Правосудие всегда занимается личностями – будь то преступники или их жертвы. Но то, как правосудие отправляется, также отражает ценности и приоритеты общества; в свете же невероятных преступлений нацистской Германии правосудие оказывалось беспрецедентной задачей. Правосудие представляет собой тонкий баланс между соперничающими задачами: возмездием (заставить преступника расплачиваться), искуплением (возместить жертве ущерб), исправлением (перевоспитать преступника), устрашением (защитить общество в целом) и доказательством (применить закон так, чтобы его уважали). Между 1945-м и концом 1950-х равновесие этих принципов колебалось как в западной, так и в восточной половинах Германии, отражая не только отношение двух стран к своему прошлому, но и то, какими они хотели видеть себя в настоящем.

Между 1945 и 1949 годами правосудие осуществлялось по-разному. За главным Нюрнбергским процессом последовали еще двенадцать, направленных против промышленников, лагерных врачей, судей, крупных чиновников и чинов полиции. Вдобавок у каждого из союзников в его зоне была собственная система криминальной юстиции и военных трибуналов. Также союзники провели серию амнистий.

Но правосудие не находилось полностью в их руках. Немецкие прокуроры и судьи вернулись в залы судов уже в первый послевоенный год. В конце 1945 года в британской зоне ввели так называемую piggy-back клаузулу, позволяющую на каждого невиновного юриста возвращать в профессию одного члена нацистской партии. Основанием правосудия был Закон № 10 Контрольного совета союзников (Kontrollratsgesetz Nr. 10). Он применял нюрнбергский принцип высшего закона как к мелким, так и к крупным нацистским преступникам. В 1947 году Верховный суд в Берлине (Kammergericht) подтвердил его обоснование. Идея о том, что “нет преступления без закона”, подразумевала защиту граждан от произвола государства, пытающегося задним числом навязать ответственность за то, что не было противоправным поступком в момент его совершения. Но сейчас суды имели дело с людьми, которые совершали преступления, пользуясь поддержкой и защитой преступного режима. Верховный суд объяснил, что директива союзников не была чужеродным импортом, но, напротив, восстанавливала незыблемость правосудия, попранную нацистами. Она создавала основание для судов в британской, французской и советской зонах. Американцы, тем не менее, обошлись без нее, беспокоясь отчасти, что она усложнит уже идущие процессы. Директива союзников оставалась законом до 1951 года.

От денацификации к амнистии

Сейчас денацификацию помнят скорее как неудачу, и мы увидим дальше, что неудач было достаточно. И все же картина будет искаженной, если мы будем судить о явлении только по его конечному результату. Нам нужно рассмотреть процесс как таковой. Для немцев, захваченных этим процессом, будущее представлялось крайне неопределенным – они не знали, что грядут амнистии.

В первой своей фазе союзническая оккупация была почти что революцией. Поражение означало не только арест оставшихся в живых нацистских функционеров. За ними последовали мэры, казначеи, судьи и полицейские – все представители местных элит, служившие нацистскому государству. В июле 1945 года Соединенные Штаты постановили (отчасти следуя ожиданиям собственных граждан), что все, вступившие в нацистскую партию до 1937 года, должны быть уволены с административных должностей. В сентябре Закон № 8 запретил членам партии заниматься частным бизнесом, вызвав подозрения, что американцы все же могут последовать плану Моргентау 1944 года, предполагавшему уничтожить военный потенциал Германии путем деиндустриализации страны и превращения ее в гигантскую ферму. Все эти меры не задели большую часть немцев, но для элиты они были ощутимы. Так, в районе Марбурга были уволены почти все мэры и около половины чиновников^104. Во многих общинах конец нацистов привел к более значительным переменам в социальной иерархии, чем их приход к власти. Жена пастора из Целле в Центральной Германии полагала, что новый “режим террора”, проводившийся социал-демократами, которые захватили многие из освободившихся постов, хуже нацистского^105.

Весной 1946 года денацификацию начали передавать в руки немецких трибуналов (Spruchkammern), за которыми присматривал орлиный глаз союзников. Первые приговоры как в американском, так и в советском секторах были суровыми. Задачей трибуналов было распределить людей по пяти категориям, основываясь на их роли в нацистских организациях: “главные преступники” (I, военные преступники), “преступники” (II, активисты, милитаристы, выгодоприобретатели), “второстепенные преступники” (III), “попутчики” (IV) и “невиновные” (V). Например, в Байройте бизнесмен Ганс А. занимал руководящую должность в СА. В августе 1946 года местный трибунал отнес его к категории I и приговорил к пяти годам заключения в трудовом лагере. 80 % его имущества было конфисковано^106. Через год под суд попал заместитель мэра Ансбаха Альберт Бём. Он был “старым бойцом”, вступившим в нацистскую партию в 1926 году. Бём был фанатиком, коррупционером и отправил некоторых местных жителей в Дахау. Его также определили в лагерь на тяжелые работы (2,5 года). Вся его собственность была конфискована^107.

Однако в течение 1947 года страсть к денацификации стала иссякать. Изменение настроений фиксирует анекдот того времени. Человек приходит в полицию и просит зарегистрировать его как нациста. Удивленный полицейский говорит, что ему нужно было прийти для регистрации полтора года назад. Человек отвечает: “Но полтора года назад я не был нацистом!”108

Не вела ли денацификация к ренацификации? Изменение отношения к трибуналам шло по нескольким направлениям – от населения, от союзников и от немецких политических партий. Но процедура имела один существенный изъян: она полагалась на самодонос и самообвинение. Для получения “чистого” сертификата, позволявшего устраиваться на работу или иметь пенсию, людям приходилось заполнять анкету с вопросами об их политическом прошлом. Допущенная в ответах ложь могла иметь серьезные последствия. В Байройте заместитель районного чиновника умолчал о членстве в нацистской партии – его приговорили к четырем годам тюрьмы^109. Неудивительно, что состоятельные люди с “коричневым” прошлым не торопились заявлять о себе. Мелкую рыбешку отлавливали, но крупным рыбинам удалось проскочить сквозь сети. Трибуналы были завалены делами рядовых членов партии. На местах не хватало то бланков анкет, то людей, чтобы читать полученные анкеты. Те, кто не мог ждать, преуменьшали степень своей поддержки нацистов или откровенно лгали, заявляя о своей невиновности. Но часто членство в партии не совпадало со степенью вины. Некоторые чиновники, подписывавшие приказы о депортациях, не состояли в партии. И наоборот – бывший социал-демократ в 1934 году был членом СА и утверждал, что вступил туда под давлением своего начальника. Его отнесли к попутчикам и приговорили к штрафу в 300 рейхсмарок. В результате он был в ярости из-за того, что оказался в одной группе со многими убежденными нацистами, и два года пытался опротестовать приговор^110. Наконец, были и бывшие нацисты, такие как Хансйорг Маурер, разочаровавшийся в Гитлере после неудачного coup d’état 1923 года и помогавший жертвам нацистов в конце 1930-х. Он четырнадцать месяцев добивался того, чтобы его признали невиновным^111. Даже второстепенные преступники воспринимали процедуру как позор и публичное унижение. В отличие от некоторых своих коллег, доктору Манцу, отцу пропавшего без вести пилота, позволили продолжать свою практику, поскольку он вступил в НСДАП только в 1937-м. В 1946 году стало известно, что он не доложил о том, что в 1933 году учил членов СА оказывать первую помощь. Манц был вынужден предстать перед американским военным трибуналом и заплатить штраф в 1500 рейхсмарок, что почти соответствовало зарплате рабочего за год. Два года спустя его еще мучал стыд (Kulturschande) от того, что его обвинял прокурор, который раньше был докером в Нью-Йорке^112.

К 1947 году сертификаты добропорядочности могли подписать не только священники или коллеги, но и жертвы режима. Выжившие и не уехавшие жертвы были ничтожным меньшинством, израненным, стигматизированным и изолированным, без права предъявлять требования большинству. При этом денацификация не разделила большинство общин, а, напротив, сплотила их. Социальные связи насчитывали множество поколений, особенно в немецкой провинции. Люди были уверены, что им придется прожить всю жизнь рядом с теми, кого они знают и кто знает их. Поэтому денацификация в большей степени ударила по чужакам, нежели по членам местных сообществ. Так, в Восточной Фризии трибунал осудил нацистского функционера, бывшего чужаком, однако мясника, состоявшего в СС, защитили его знакомые, так что его быстро переквалифицировали в “невиновные” и восстановили на работе^113.

К концу 1947 года в американской зоне было заполнено около 12 миллионов анкет, но только 631 тысяча дел была закрыта. Из фигурантов этих дел 41 % был амнистирован или очищен, или же дело в их отношении было прекращено. 47 % были классифицированы как попутчики, и 10 % – как второстепенные преступники. Только 2 % попали в категорию активистов, и 0,1 % – в главные преступники^114.

Курс союзников напоминал зигзаг. С одной стороны, американский военный губернатор Люциус Д. Клей обещал вернуть в руки американцев контроль над денацификацией, если немцы будут слишком мягкими друг к другу. С другой стороны, он беспокоился о том, что семена демократии убивают до того, как они успевают прорасти, изолируя множество “мелких” членов партии, приспособленцев и молодежь; свободные выборы начались с выборов местного самоуправления в американской зоне в январе 1946 года. Задержки, разочарования и непоследовательность процесса денацификации мешали тому, что было приоритетом для всех, – восстановлению. Муниципалитеты разрабатывали сложные схемы, такие как назначение на посты жен чиновников, проходящих денацификацию, и впоследствии эти жены передавали всю работу обратно мужьям^115. В то же время советская сторона видела в денацификации инструмент для смены режима, что означало избавление от фашистско-капиталистических элит, а не отчуждение немецкого народа вообще.

Немецкие политические партии также не были заинтересованы в массовых чистках. Никто из партийных лидеров не сомневался в степени народной поддержки нацистов. В частных письмах христианский демократ Конрад Аденауэр в равной степени обвинял епископов, бизнесменов и прусских милитаристов^116. В публичной же сфере его приоритетом, как и у других, было завоевать тех, кто раньше голосовал за нацистов. Макс Брауэр, социал-демократический мэр Гамбурга, в декабре 1946 года сформулировал это прямо: “95 % немцев так или иначе сотрудничали с нацистами. Но, опираясь на оставшиеся 5 %, страну не построишь”117. Кроме того, христианские демократы и социал-демократы опасались, что трибунал захватят коммунисты и что, отталкивая бывших попутчиков нацистов, они сами отправят тех в руки большевиков. Стратегия Социалистической единой партии Германии (Sozialistische Einheitspartei Deutschlands, SED) – результат победы коммунистов над социал-демократами в советской зоне в апреле 1946 года – точно так же сводилась к завоеванию голосовавших за нацистов. Как первые жертвы нацистов, коммунисты знали лучше многих, насколько широка была поддержка нацистов в массах. Но поскольку коммунисты считали крупный бизнес кукловодами, стоявшими за спиной Гитлера, они стремились преуменьшить степень вины населения. После оглашения приговора Нюрнбергского процесса лидер SED Отто Гротеволь сравнил “оправданных преступников банковского капитала, господ Шахта и фон Папена” с “более невинным”, “угнетенным, униженным и… преследуемым немецким народом”118. Политические приоритеты ни востока, ни запада не сочетались с подведением итогов соучастия и вины.

Примечательны параллели между первоначальной скоростью денацификации и последующим коллапсом. Проведенный американцами в сентябре 1946 года анализ показал, что в их зоне к этому времени было уволено 178 111 человек, а в советской – 180 356. И там, и там едва ли не каждый второй государственный служащий лишился места^119. И так же, как в американской зоне, в советском секторе денацификация зашла в тупик в 1948 году. Различия состояли в институциональных приоритетах и стратегиях реабилитации.

Для коммунистов денацификация была шансом захватить рычаги государственной власти. Поэтому в разных сферах деятельности степень обновления работников очень различалась. По сравнению с западом восточный подход был более радикальным в области государственного управления, юстиции и полиции, но даже здесь на своих местах удалось удержаться большему числу нацистов, чем обычно предполагают. Так, например, в Заальфельде в Тюрингии из 828 дел, рассмотренных на публичных собраниях, две трети обошлось без наказаний. Уволено или хотя бы понижено в должности было не более двух дюжин госслужащих. Немногие осужденные были по большей части владельцами конфискованных предприятий или магазинов. Новый мэр ранее служил в Waffen-SS, но режим закрыл на это глаза в обмен на его шпионские услуги^120. В школах и больницах по всей Восточной Германии бывшие нацисты, как правило, сохранили свои должности^121.

На западе реабилитация была увязана с профессиональным этосом. Она была формой антиполитики: делай свое дело и не связывайся с экстремистами. В советской зоне, напротив, она предполагала политическое обращение. Поскольку рядовых членов нацистской партии фашизм попросту “предал”, нужды в искуплении не было. Ключевой вопрос для всех, за исключением преступников, был прост: важно не то, что ты сделал в нацистском прошлом, а то, что ты готов сделать для социалистического будущего. Демонстрации и газеты давали бывшим нацистам возможность заявить о своей преданности антифашистской борьбе. В 1948 году была создана целая партия (Национально-демократическая партия Германии – National-Demokratische Partei Deutschlands) для того, чтобы обеспечить бывшим нацистам социалистический дом. Денацификация обернулась возможностью уничтожить бизнесменов и прочих классовых врагов, хотя в результате протестов на местах некоторым из бывших хозяев через пару лет возвратили их конфискованные предприятия и собственность^122. В Шверине начальник таможни, даже не состоявший в нацистской партии, был приговорен к восемнадцати месяцам тюрьмы, поражению в правах и сокращению пенсии под предлогом того, что в здании нашли свастику^123. Тому, кто открыто демонстрировал в своем кабинете герб герцогства, нельзя было доверить социалистическое строительство. Возможно, денацификацию в восточной зоне лучше называть советизацией.

Холодная война решила судьбу денацификации. Впрочем, требования амнистии усиливались еще до того, как союзники сумели выработать соглашение по мирному договору на Московской конференции в марте 1947 года. Амнистии шли волнами. В августе 1946 года американцы амнистировали молодых немцев, родившихся после 1918 года. За этим в декабре последовала новая амнистия – для инвалидов и бедных; серьезных преступников она не касалась. Врачи стали раздавать справки о пятидесятипроцентной нетрудоспособности. В 1949 году Западная Германия амнистировала всех, кто был осужден не более чем на шесть месяцев тюремного заключения, – освободилось 800 тысяч человек. На этот раз среди них были не только мелкие жулики или те, кого поймали за спекуляцией на черном рынке. В число освобожденных попали около 30 тысяч преступников, в делах которых содержались записи о тяжких телесных повреждениях или непреднамеренном убийстве – минимальный приговор в таких случаях был от трех до шести месяцев. Советы объявили в 1947 году “крестьянскую амнистию” и устроили еще одну, более масштабную, год спустя, в память о революции 1848 года, для всех, чей срок не превышал года^124. Свои амнистии были в Италии, Франции и Нидерландах.

И в Восточной, и в Западной Германии эти амнистии вдохновлялись духом восстановления, а не возмещения. Эта ориентация на будущее отражала широко распространенный взгляд, согласно которому немцы более чем отбыли свой срок, учитывая их страдания в 1945 году. Спустя каких-то полтора года после поражения Альфред Андерш, восходящая звезда немецкой литературы, объявил, что вина немцев компенсирована бомбардировками союзников, изгнанием и “вавилонским пленением” немецких военнопленных. Пришло время подвести под прошлым черту. Ханс Вернер Рихтер, его товарищ по “Группе 47”, которая перевернет немецкую литературу, сравнивал немецких солдат с рабами и узниками концлагерей^125. Такие заявления были не только отзвуками антисемитизма, но и признаком нарушенного чувства справедливости, словно бы преступления других отменяли твои собственные преступления и, соответственно, необходимость какого бы то ни было искупления.

Немецкая молодежь занимала в этих спорах отдельное место. С одной стороны, молодые люди были особенно фанатичными нацистами. С другой – быть может, в чудовищ их превратило своим воспитанием поколение их родителей. Молодость не оправдание, доказывал в 1946 году писатель Манфред Хаусман (род. 1898). Они могли в полной мере знать о нацистских преступлениях, если бы хотели. Вместо этого они “продолжали верить и бить в барабан”. Статья Хаусмана вызвала шквал протестов. Старшее поколение лицемерило, говоря о “внутренней эмиграции”, отвечал Вольфдитрих Шнурре (род. 1920). “Вы ничего не говорили. Вы ждали. А когда все закончилось, вы вышли за порог своих идиллических вилл… и предложили свои кандидатуры для «демократического восстановления» и заговорили о вине с нами, вернувшимися из пленения с горящими глазами и иссушенными сердцами”126. “Молодежь” была растяжимым понятием, и эта амнистия распространила его на тех, кому в 1945 году было двадцать семь лет, то есть на весьма значительную группу.

Молодое поколение обрело свой голос в ноябре 1947 года в лице Бекмана, героя пьесы Вольфганга Борхерта “Draussen vor der Tür” (“На улице перед дверью”). Славу ее предопределила трагическая смерть двадцатишестилетнего драматурга и поэта (и бывшего солдата вермахта) от печеночной недостаточности за день до премьеры. В этой экспрессионистской пьесе молодой капрал Бекман, попавший в плен под Сталинградом, возвращается из России в разбомбленный Гамбург, будучи пойман в капкан своей вины и не в состоянии вписаться в мирную жизнь. Его мучает, что он не смог отменить приказ полковника провести разведку, в результате которой погибли одиннадцать его подчиненных. Он узнает, что его родители были искренними нацистами, ненавидели евреев и покончили с собой после войны. Никто не выказывает никакого сочувствия к другим; старика-соседа огорчает лишь то, что при самоубийстве родители Бекмана напрасно потратили дорогой газ. Директор кабаре говорит герою, что война “давно кончилась”, а сейчас нужно другое: “Позитивность! Позитивность, дорогой мой! Вспомните о Гёте! Вспомните о Моцарте!” Пьеса заканчивается вопросом: “Неужто никто, никто мне не ответит???”127 На премьере за этими словами следовала тишина, а потом – оглушительные аплодисменты. Конец иногда трактуют как тайну: не ответит – на что? На самом деле Бекман задает целый ряд критических вопросов: “Я, убитый, убитый ими и вдруг убийца!.. Разве я лишен права на смерть? Права на самоубийство?” “А ты, ты велишь мне жить! Зачем? Для кого?” В последней строке акцент – “ни для кого”. Бог молчит. И точно так же молчат люди, равнодушно проходящие мимо умирающих на улице. В другом месте Борхерт назвал своих ровесников “поколением, ушедшим, не прощаясь… поколением без Бога… привязанностей, прошлого или уважения”128.

Причина успеха пьесы на сцене и на радио заключалась в ее солипсизме: прошлое и настоящее вращались вокруг Бекмана, на которого молодые немцы могли спроецировать свою собственную жизнь. Наконец-то их услышали, писали некоторые из слушателей пьесы. Для многих Борхерт был совестью своего поколения. Он не был нигилистом, писали в 1948 году школьники в школьной газете, он был “«другим», который всегда предупреждает, подтверждает, будоражит и заставляет идти дальше”129. Только несколько человек из числа слушателей заметили, что именно Бекманы были агрессорами и что “наша молодежь… часто была более чем готовым инструментом в руках тиранов, желавших уничтожить человечество”130.

Амнистию называют сестрой произвола. Сворачивание денацификации спасло головы многих нацистов. В Баварии к лету 1947 года только каждый пятый из “главных преступников” (Hauptbelastete) попал под суд. Больше тысячи нацистских функционеров использовали амнистии 1949 и 1954 годов, чтобы выйти на поверхность и вернуть себе имя; сколько еще продолжали жить под вымышленными именами, до сих пор неизвестно. В 1951 году так называемый “Акт 131” вернул госслужащим и военным их прежние посты и пенсии.

Соблазнительно увидеть в этом беспорядке подобие вращающейся двери, однако эту дверь заедало. Многие застряли внутри на несколько лет и вышли наружу другими людьми. Спустя два года после окончания войны в западных зонах оккупации все еще было 100 тысяч интернированных. После освобождения не все смогли вернуться к своей прежней жизни. Кристиан Хансен учился на инженера и работал в отцовской фирме, когда в 1933 году его призвали в SS Leibstandarte, личную охрану Гитлера. Во время войны он был на Восточном фронте в танковых войсках СС. После освобождения в феврале 1948 года он сумел устроиться только сельскохозяйственным рабочим. Лишь через шесть лет после войны он смог начать частную практику как архитектор^131. Вальтер Фандрей был нацистским районным руководителем (Kreisleiter) в Альтэттинге до 1941 года, пока прибывший с визитом гауляйтер, оскорбившись слишком скромным приемом, не перевел его в действующую армию. В 1948 году Фандрей оказался среди тех, кого причислили к “попутчикам”. Как часто практиковалось в американской (но не в советской) зоне, ему зачли три года лагеря для интернированных и выпустили на свободу. Но свобода оказалась шагом в никуда, и Фандрей стал временным рабочим. Падение Франца Эммера, нацистского районного руководителя в Фюрстенфельдбрукке, было круче. В октябре 1948 года трибунал приговорил его как “главного преступника” к шести годам принудительных работ, конфискации пенсии и всего движимого имущества и запрету голосовать и работать по профессии. 20 % его дохода было изъято в счет выплаты репараций. Эммер подал апелляцию, но в 1949 году приговор был подтвержден. Он подал повторную апелляцию и, наконец, в 1957 году добился оправдания и снижения суммы взыскания. В течение нескольких лет этот человек, в прошлом – большая шишка, был нищим и жил на пособие. Его жена работала официанткой, а он устроился агентом по продаже спиртных напитков. В конце концов он вернул себе дом. Порой Эммер произносил в местном баре гневные речи, но соседи его игнорировали. В 1956 году он сходил на несколько митингов крайне правой Deutsche Reichspartei, но сил на политический активизм у него уже не было.

Судьба обошлась с Эммером довольно сурово^132. В большинстве случаев чиновники и офицеры лишились только работы и пенсии – в 1951 году они начали кампанию за реабилитацию. Результаты, впрочем, были сходными. Денацификация не только обеспечила стране передышку с 1945 по 1948 год, когда большинство твердолобых нацистов сидело под замком, но и излечила ее от политических авантюр в будущем. Прошедшие денацификацию с облегчением получали второй шанс в жизни. Они хотели надеть тапочки, а не ботфорты.

1 октября 1951 года члены городского совета Штадтольдендорфа в Нижней Саксонии собрались на муниципальном газовом заводе и предали огню все дела по денацификации и списки членов нацистской партии. Их город первым подвел черту под денацификацией, как гордо объявил местный мэр, состоявший в социал-демократической партии. Он назвал этот шаг хорошо продуманным решением. Это была “демонстрация в защиту мира в городе”. По его словам, британский офицер-наблюдатель признался, что сделал бы то же самое: “пусть прошлое останется в прошлом”. Попав в плохие руки, эти бумаги спровоцировали бы вражду между горожанами. 8 тысячам жителей надо было смотреть в будущее. Решение было принято городским советом на пятидесятилетие основания муниципальной больницы, которую, так уж случилось, щедро финансировал еврейский фабрикант Макс Леви. Местные жители получили амнистию, еврейское кладбище – венок^133. До 1933 года в городе было семьдесят евреев. Только двоим из них, благодаря смешанным бракам, удалось избежать депортации и смерти.

Здесь, как и везде, голоса жертв были заглушены всеобщими призывами к общественному примирению и единению. Когда в Бонне в 1951 году решили реабилитировать госслужащих и офицеров армии, это предсказуемым образом произвело на выживших плохое впечатление. “Прекрасно!” – писал в еврейский еженедельник один из читателей. В 1945 году все нацисты чудесным образом исчезли. Теперь им возмещали убытки. “Жаль, что я не вступил в свое время в партию. Думаю, сейчас бы мне жилось лучше!”134

Поворот от денацификации к реабилитации был частью более масштабных перемен в общественном настроении, происходивших в конце 1940-х. Как мы уже видели, культура и литература были тем местом, где немцы после 1945 года спорили со своим прошлым. На сцене самой популярной пьесой 1948 года была “Des Teufels General” (“Генерал дьявола”) Карла Цукмайера. Премьера пьесы, написанной автором в американском изгнании в 1942 году, состоялась в ноябре 1947 года во Франкфурте-на-Майне. В следующие два года она выдержала несколько тысяч постановок по всей Западной Германии (в советской зоне ее запретили) и часто ставилась в школах. В 1955 году пьесу экранизировали. В отличие от бесхребетного офицера из “Убийц среди нас”, в центре этой пьесы был трагический герой, умный и привлекательный генерал Харрас, летчик-ас, чья любовь к самолетам, женщинам и вину оказывается сильнее неприязни к нацистам. “В первые два года [войны], – вспоминает он, – мы… продемонстрировали стиль что надо”135. Затем, зимой 1941–1942 года, он понимает, что служит преступному режиму. Расследуя загадочные авиакатастрофы, он узнает, что это – результаты диверсии, организованной его другом-офицером, противником Гитлера. Эсэсовцы требуют от Харраса либо выдать диверсанта, либо взять вину на себя и уйти в отставку. Но генерал садится в самолет, поврежденный диверсантом, и врезается в башню управления.

В пьесе была мораль на любой вкус: ловушки оппортунизма, зло фанатизма, мужество Сопротивления и самопожертвование. Есть даже бескорыстная забота о еврейских жертвах, когда Харрас готовится вывезти в безопасное место своего старого врача-еврея и его жену, но узнает, что они покончили с собой. Как и Томас Манн, Цукмайер бежал от нацистов. Но, в отличие от Манна, он был убежден, что немцев можно цивилизовать заново. В 1946 году он проводил беседы со школьниками в рамках турне, организованного американским правительством. Он говорил, что денацификация была неверным решением задачи. Вместо того чтобы наказывать членов нацистской партии, нужно было награждать тех, кто участвовал в Сопротивлении^136.

Но не это большая часть зрителей и рецензентов вынесла из пьесы. Там они увидели идеализированного честного солдата, ставшего жертвой, которой они сами хотели бы быть: порядочные немецкие патриоты, попавшие в ловушку нацистов. Но то, что военный саботирует войну, многим показалось чрезмерным. Когда в третьем действии друг Харраса заявляет, что нужно всеми способами добиваться поражения, которое избавит их от сатанинского режима Гитлера, зрители явным образом выражали неудовольствие. Рецензенты хвалили Цукмайера за то, что он, в отличие от Манна и прочих писателей-эмигрантов, удержался от того, чтобы выносить коллективные приговоры “нашей несчастной немецкой родине”. Но вкладывать речь о справедливости и свободе в уста диверсанта было недопустимо. “Бесчисленное множество немцев мечтало о крахе режима, но… не любой ценой”. В отличие от Штауффенберга, офицер-диверсант отправлял “своих товарищей, честных солдат, на бессмысленную смерть”, не отличаясь в этом от нацистов. Уже к весне 1949 года рецензент почувствовал, что исходный смысл пьесы оказался изменен последующими событиями. “Дьявольская сила” не исчезла, но лишь поменяла свое “географическое положение”. Для “нас, немцев”, пьеса была “страшным воспоминанием, для наших европейских соседей – предупреждением”. Теперь дьяволом оказывались коммунисты^137. Цукмайер был потрясен подобной трактовкой и в начале 1960-х запретил ставить пьесу.

К 1950 году такая современная драма почти исчезла, как и жанры “фильма на обломках” и “поэзии на обломках”. В этом году литературная “Группа 47” присудила свою первую премию Гюнтеру Айху. В 1947 году Айх написал “Инвентаризацию”, стихотворение, в котором приравнивал свое “я” к скудным пожиткам военнопленного[5]: “Вот моя фуражка, вот моя шинель, вот моя бритва в суконной тряпице”138. Сейчас, в 1950-м, его чествовали за изменившийся голос его новых стихов, таких как “Франконско-тибетский вишневый сад”[6]. “Из келий монастырских, – начиналось оно, – над вишневым холмом, жилкование в листьях, укрытых дождем”139. Писатели отворачивались от обломков, оставшихся после войны, и убегали в эстетику нездешнего. В начале 1950-х литература, по словам одного критика, стала “чем-то вроде санатория в высших сферах”140.

Нарастающая безнаказанность

Помимо трибуналов по денацификации были еще два дополнительных органа правосудия переходного периода: военные трибуналы союзников и немецкие суды. Здесь судили серьезных преступников и крупных нацистов. Число обвинительных приговоров было крайне мало. За шесть послевоенных десятилетий западногерманские власти расследовали деятельность 172 294 лиц. Обвинения были выдвинуты лишь против 10 % из них. Осуждено было только 6656 человек, большинство – на незначительные сроки. Из 1770 членов Einsatzgruppen наказано было не более дюжины. Ни одного армейского офицера или нацистского судью не осудили за преступления в отношении евреев^141.

Эти цифры – полный и окончательный приговор правосудию. В одном только Аушвице работало около 6 тысяч преступников. Все же взгляд с большого расстояния может исказить подробности короткого периода. В первые пять лет после войны усиливались преследования, а не равнодушие. В советском секторе они достигли пика в 1948 году, когда немецкие суды вынесли 4549 приговоров по нацистским преступлениям. В дополнение к этому советские трибуналы в послевоенные годы вынесли приговоры 37 тысячам немцев и австрийцев, из которых 436 человек были казнены. Столь же активны были западногерманские суды, по крайней мере вначале. Между 1945 и 1951 годами они расследовали 17 тысяч преступлений и вынесли 5500 приговоров. Еще 5 тысяч приговоров вынесли военные трибуналы союзников, в том числе 794 смертных, хотя половина этих приговоров будет смягчена. Растущее число обвинений было одним из поводов для разочарования в денацификации. Теперь под судом оказывались не только нацистские боссы, но и рядовые немцы, в том числе за доносы, мародерство и драки с соседями.

Восточная Германия вынесла больше приговоров, чем более обширная Западная, хотя делать прямые сравнения трудно. В западных зонах сходными преступлениями иногда занимались денацификационные трибуналы и специальные суды (Spruchgericht), назначенные британцами для того, чтобы расследовать членство в преступных организациях. На востоке некоторые дела велись по упрощенной процедуре судопроизводства, как, например, в случае печально известного открытого процесса в Вальдхайме, в Саксонии, где одним махом было осуждено 3400 человек, причем некоторые – без доказательств или юридической защиты. И все-таки обе страны шли более или менее в одном русле. Падение началось после 1950 года и было вызвано новой политической реальностью независимости, фокусом на консолидации и реинтеграции любой ценой и возвращением к германскому уголовному кодексу. К 1955–1956 годам число дел по нацистским преступлениям на западе уменьшилось до 276. На востоке же – до одного^142.

Если в первые послевоенные годы работа с нацистскими преступлениями и оставалась неидеальной, она все же была далека от провала, последовавшего позднее. Так, среди судебных процессов 1948–1949 годов были, например, первый суд над Kapo Аушвица (Берлин) и предъявление обвинения участникам депортаций в Белжец (Мюнхен) и преступлений в минском гетто (Карлсруэ). Герхард Петерс, бывший директором фирмы, разработавшей “Циклон-Б” для газовых камер Аушвица, был приговорен судом присяжных во Франкфурте-на-Майне к пяти годам тюрьмы как соучастник преступления^143. Хотя здесь недоставало систематического подхода, а приговоры зачастую были слишком мягкими, тем не менее в расследовании нацистских преступлений участвовали почти все немецкие прокуроры. Если бы Западная и Восточная Германия придерживались того же курса и после 1950 года, сейчас мы могли бы дать более благоприятное заключение о правосудии переходного периода.

В то время как суды по обе стороны железного занавеса в конце 1940-х были одинаково активными, они сильно различались в смысле юридических доводов, приговоров и тех преступлений, которые привлекали их внимание. В Восточной Германии суды обращали больше внимания на преступления, совершенные против политзаключенных в лагерях, советских военнопленных и подневольных рабочих^144. Западногерманские, напротив, были больше озабочены преступлениями нацистов против мирных жителей, в особенности эвтаназией инвалидов, доносами, преступлениями СА до 1939 года, включая Kristallnacht, и казнями в последние месяцы войны. Убийства евреев в это время не вызывали особого интереса в Западной или Восточной Германии, да и в остальной Европе тоже. Приговоры судов в Восточной Германии были жестче, нежели в Западной, и работали с коллективным определением вины так же, как и с индивидуальным. Например, в 1948 году районный суд в Шверине рассматривал дело охранницы из лагеря Равенсбрюк. Ее призвали в последние месяцы войны, и суд не нашел признаков “личной вины”. Тем не менее ее приговорили к восемнадцати месяцам тюрьмы за “коллективную ответственность”. Тот же суд приговорил комиссара полиции, работавшего в отделе кадров гестапо и прямо не замешанного в преступлениях, к заключению сроком в два года и девять месяцев. Для сравнения скажем, что другой суд на востоке в 1950 году приговорил офицера гестапо, участвовавшего в расстреле польских рабочих, всего лишь к двум годам тюрьмы^145. Такое понимание коллективной ответственности противоречило как решениям Нюрнберга, так и либеральным юридическим принципам в целом; после объединения Германии в 1990 году подобные приговоры будут отменены как нарушающие принцип законности.

В общем, западные суды отличались большей мягкостью. В британской зоне большинство эсэсовцев отделались штрафом, а треть отправленных в тюрьму была приговорена не более чем к двум годам^146. И все же до 1951 года суды руководствовались широким пониманием, кто является преступником и в чем заключается сущность уголовной ответственности. Немецкие суды в британской зоне поддерживали и применяли на практике принципы прав человека согласно Закону № 10 Контрольного совета (KGR 10). Тот факт, что человек не нажимал на курок сам, как и то обстоятельство, что он следовал приказу, не освобождали его от признания виновным в уголовном преступлении. Верховный специальный суд (Oberste Spruchgerichtshof) в нескольких случаях постановил, что сама по себе организация концентрационных лагерей была преступлением против человечности. Осуждение не предполагало свидетельств личного проявления жестокости по отношению к заключенным. Соответственно, участие в депортациях считалось достаточным доказательством вины, поскольку целью было уничтожение, а не переселение людей. Йозеф Грое, нацистский лидер Кёльна-Аахена, был приговорен к четырем с половиной годам тюрьмы, поскольку знал о депортациях жителей города; хотя его освободили сразу после суда, так как он уже отбыл срок как интернированный^147.

Сговор и соучастие все еще рассматривались послевоенной юстицией. В начале 1951 года суд занялся охранником из Треблинки Йозефом Гиртрайтером. Сам Гиртрайтер утверждал, что лишь заведовал пунктом выдачи одежды и поэтому не виновен в убийствах. Свидетели рассказывали о его жестокости, как он использовал свою плеть со свинцовыми грузами, как разбивал о стены головы младенцев. Его приговорили к пожизненному заключению как соучастника исключительного насилия. Как постановил франкфуртский суд, то, чем конкретно человек занимался в Треблинке, действительно имело значение. Но это влияло на суровость наказания, а не на виновность как таковую. Коль скоро дело касалось уголовной ответственности в системе, подобной концлагерю, не имело значения, “открывал ли кто-то газ в газовой камере… или руководил персоналом на кухне”. “В подобном организованном преступном деянии все действия, бывшие индивидуальными актами в коллективном деянии, вели к намеченному результату – уничтожению множества людей, – поскольку его успех мог быть возможен только через сочетание таких индивидуальных действий и не был бы достигнут, если бы они не были проделаны”148. Гиртрайтер пробудет в заключении до 1977 года. Спустя год он умрет.

Проблемой Западной Германии было то, что на каждый суд, наказывавший за соучастие, приходился другой, который этого не делал. Зоны союзников не были едины по своей юридической философии и практике. В американской зоне Закону № 10 не следовали. Суды скорее следовали принятому уголовному кодексу и выносили приговоры сообразно личным поступкам и намерениям, судя их по действовавшим в то время законам. Это могло привести к совершенно другим решениям. В Баварии в конце апреля 1945 года по доносу казнили женщину, с нетерпением ожидавшую прибытия американских войск. Ее сестра подала прошение офицеру американской военно-юридической службы с просьбой наказать “опосредованных убийц” – мэра-нациста и местного руководителя гестапо^149. В британской зоне так бы и произошло. В американской же суды придерживались принципа недопустимости ретроактивного наказания. Поскольку местные власти, ответственные за казни “пораженцев” или “дезертиров” во время “последней битвы”, выполняли приказы и не нарушали действовавших на тот момент законов, было трудно привлечь их к суду. Идее о вечном духе высшей справедливости, отстаивавшейся выдающимся юристом Густавом Радбрухом и его последователями, был брошен открытый вызов. Гельмут фон Вебер, видный специалист по уголовному праву, доказывал, что наказания, применявшиеся в период нацизма, такие как казнь за измену, не обязательно оказываются “бесчеловечными последствиями” на момент совершения, вне зависимости от того, считают ли их “чрезмерными” последующие законы^150. В 1948 году несколько судов дошли до утверждения, что “перемещение” евреев не было само по себе чем-то криминальным, и трактовали эмиграцию как добровольную^151.

В 1952 году “чуждый” Закон № 10 был заменен старым немецким уголовным кодексом. Конец союзнической оккупации обозначил конец универсалистского представления о правосудии, опирающемся на вечные принципы. Однако смещение баланса сил между юридическими нормами было заметно уже на заре западногерманской независимости. Дело Пауля Шраермайера показательно в этом отношении. Шраермайер был районным администратором (Landrat) в Хехингене в Швабии. Сейчас этот город – отправной пункт для экскурсий в близлежащий замок Гогенцоллернов. В 1941–1942 годах оттуда было депортировано 290 евреев. Их лишили имущества и отправили в Ригу, где большая часть была убита. Через пять лет Шраермайер предстал перед районным судом. Он заявил о своей невиновности. Он был консерватором, но не антисемитом. Он наблюдал за депортацией, но только следовал приказам. Он не знал, что она закончится гибелью людей. Это значило, что он настолько же виновен, как и любая стенографистка или машинист поезда, участвовавшие в процессе депортации. Более того, если бы он не сделал того, что сделал, он сам оказался бы в лагере.

При первом слушании дела в 1947 году суд отклонил аргументы защиты. Он доказывал, что чиновник отличается от машинистки. Как государственный служащий Шраермайер отвечал за защиту населения от нарушения его прав и за исполнение нравственных норм. Не будучи ответственным за убийство, по Закону № 10 он был ответственным за грабеж и расовое преследование. Через несколько месяцев решение суда было пересмотрено Верховным районным судом в Тюбингене. Вместо того чтобы руководствоваться последствиями действий Шраермайера, суд теперь принял во внимание его характер и мотивы. Шраермайер защищал католические процессии от вмешательства нацистов. Суд согласился с ним в том, что сами евреи предпочитали эвакуацию пребыванию в Германии; тот факт, что их подвигло к этому преследование со стороны властей, был проигнорирован. Суд также принял без каких бы то ни было доказательств, что Шраермайер оказался бы в концлагере, откажись он участвовать в депортации. Более того, районный суд неправомерно отклонил защиту на основании действий под давлением (Notstand), перепутав закон и нравственность. Благородно было бы сопротивляться несправедливости, не задумываясь о пагубных для себя последствиях. “Тем не менее в юридической области мы имеем дело не с тем, чего можно ожидать от героя или святого, а с тем, чего можно и нужно требовать от рядового юридического лица, обладающего нравственным чувством”, – постановил суд высшей инстанции^152. 20 января 1948 года Шраермайер был оправдан.

Доводы Шраермайера станут стандартной песней, которую в западногерманских судах в 1950-е годы повторяли ad nauseam в поддержку мягкого наказания для преступников: хороший человек, предполагаемая мотивация избежать большего зла, отсутствие преступных намерений и, превыше всего, действие по приказу и под давлением.

В большинстве стран мира послевоенные годы запомнились как время признания прав человека в качестве основополагающих принципов международного права. В Германии, однако, все было не так однозначно. 8 мая 1949 года Федеративная Республика приняла Основной закон (Grundgesetz), провозгласивший “человеческое достоинство… неприкосновенным”. Но за шагом вперед вскоре последовал шаг назад. Упразднение специального суда и замена Закона № 10 Контрольного совета старым немецким уголовным кодексом означали конец ретроактивных приговоров. В 1950 году Европейская конвенция по правам человека утвердила принцип “Нет наказания без закона” (статья 7, параграф 1), но сопроводила его вторым параграфом, открыто позволявшим наказание за любое действие, которое во время совершения “являлось уголовным преступлением в соответствии с общими принципами права, признанными цивилизованными странами” (статья 7, параграф 2). Когда Федеративная Республика два года спустя подписала Конвенцию, она сделала это с примечанием для второго параграфа: “Любое деяние подлежит наказанию только в том случае, если оно подлежало законному наказанию до совершения”153.

Эти перемены вылились в существенную метаморфозу в понимании преступления и ответственности. Уголовный кодекс 1871 года был написан для того, чтобы защитить общество от обыкновенных преступников, а не для того, чтобы реагировать на организованные государством массовые убийства. Отныне в немецких судах военные преступления и преступления против человечности стали рядовыми преступлениями. Массовое убийство приобрело частный характер как не связанные явно деяния, совершенные более или менее виновными индивидами. Ключевой вопрос теперь заключался в личном мотиве и намерении, приведшем к конкретному преступному деянию. Суды применяли узкий “тест субъективного участия” (subjective Teilnahmelehre), в котором спрашивалось, считал ли себя индивид готовым и ответственным исполнителем деяния в тот момент, когда оно совершалось. Круг виновных сузился еще сильнее в 1954–1955 годах, когда Западная Германия стала полностью независимой и объявила амнистию за преступления, совершенные в “финальной стадии” войны, которую милосердно растянули от октября 1944-го до июля 1945 года. Дополнительно было принято положение о том, что никто не может быть дважды судим за одно нацистское преступление, даже если обнаружатся новые доказательства. Только в 1979 году, после нескольких жарких дебатов, немецкий парламент исключил геноцид из статута ограничений.

Судить преступников было очень трудно: для этого требовался энергичный обвинитель и ясные доказательства, в идеале исходящие от жертв, оставшихся в живых и желающих увидеть своих мучителей на скамье подсудимых. Юридические перемены 1950-х сделали осуждение за убийство почти что невозможными. По словам историка Норберта Фрая, по коридорам судов Западной Германии расползался “фатальный туман”154. Грабители банков получали более суровые приговоры, чем нацистские убийцы, которых переквалифицировали в соучастников или вообще оправдывали. Так, Бенно Мартин, шеф полиции Нюрнберга, был ответствен за депортацию 1000 евреев в Ригу, где большинство из них было убито. Суд принял его утверждение, что он действовал по приказу и под давлением, и в 1953 году признал невиновным. Остававшихся в тюрьме Ландсберг военных преступников выпустили в течение следующих нескольких лет. И после этого их, как Мартина Зандбергера, главу Einsatzkommando 1a, подразделения Einsatzgruppen, нельзя было повторно судить, даже имея новые улики.

Впрочем, были и ограничения. Парламентарии не предоставили Waffen SS те же права и возможности амнистии, что и армии. В 1953 году Конституционный суд отменил постановление Федерального суда и провозгласил, что государственные служащие, будучи составной частью нацистского государства, лишились своих прав (и пенсий в том числе), когда нацистская Германия сдалась. Когда через два года районный суд в Бохуме постановил, что Пауль Вернер Хоппе, комендант лагеря Штутгофф, начавший использовать газ “Циклон-Б” в железнодорожных вагонах, был маленьким винтиком в системе, и приговорил его только к пятилетнему заключению, вмешался Федеральный суд. Такая интерпретация субъективного участия заходила слишком далеко. Определяющим фактором было то, постановил в 1956 году Федеральный суд, имел ли Хоппе решающее влияние на совершение казни как преступления. Был ли он искренним нацистом и верил ли в уничтожение по расовому признаку, было нерелевантно. Достаточно его влияния как коменданта. Федеральный суд увеличил срок до девяти лет. Но даже тогда Хоппе признали виновным лишь как соучастника преступления. Спустя двенадцать лет после окончания войны он оставался единственным комендантом лагеря, осужденным немецким судом, к тому же его рано освободили – уже в 1960-м^155. Несколько газет остроумно назвали ситуацию “случайной справедливостью”156.

Почему все пришло к этому? В конце концов, ключевые министры лично пострадали в годы нацизма. Томас Делер, министр юстиции и либерал, был женат на еврейке. У его постоянного секретаря Вальтера Штрауса оба родителя были евреями и погибли в Терезиенштадте. Отчасти это произошло из-за того, что с началом холодной войны политические приоритеты сместились. Конрад Аденауэр был избран канцлером в 1949 году. Его беспокоили коммунисты, а не бывшие нацисты; надо прекратить “вынюхивать нацистов”, сказал он в 1952 году. На следующий год министра по делам беженцев (как стали называть немцев, изгнанных с потерянных восточных территорий) Ганса Лукашека, бойца Сопротивления, сменил Теодор Оберлендер, бывший офицер СА. То, что Ганс Глобке, руководитель канцелярии Аденауэра, дал юридическое обоснование расовых законов 1935 года, в политическом смысле не соответствовало основной цели канцлера – вернуть Германию в западный мир. Но значение имела лояльность Глобке, его фантастическая работоспособность и то, что он знал вдоль и поперек личное дело каждого; Аденауэр в 1961 году сам добился переноса в Бонн следствия по делу Глобке, чтобы иметь возможность затормозить его. Они вместе отбивали все удары вплоть до октября 1963 года, когда ушли в отставку – тоже вместе. За несколько месяцев до этого в ГДР Глобке был приговорен in absentia к пожизненному заключению как соучастник убийств и преступлений против человечности^157.

Антикоммунизм был ключевым элементом ДНК новой Федеративной Республики. Он ослаблял давление со стороны западных союзников, которым Западная Германия была нужна в качестве военного партнера. Американцы и британцы, когда-то поощрявшие денацификацию, переключились теперь на реинтеграцию. В 1949 году Уинстон Черчилль лично внес 25 фунтов в оборонный фонд военного преступника генерала Манштейна. Годом позже Джон Макклой, верховный комиссар Американской зоны оккупации, скрежеща зубами, поддался на давление со стороны бывших немецких генералов и заявил, что не знал о том, что “кто-то из благородных немецких солдат утратил свою честь”158. Даже философ-пацифист Бертран Рассел говорил, что нужно смотреть в будущее и работать с немцами, а не напоминать им постоянно об их военных преступлениях. Бывших нацистов не допускали к министерским креслам – Оберлендер явился исключением из правила, – но они заняли предыдущий уровень, аппарат государственной власти. В 1950 году министр внутренних дел Густав Хайнеман пытался не допустить к высшим правительственным и государственным постам бывших членов нацистской партии, но никто в правительстве его не поддержал. Министерство юстиции и МИД стали для них родным домом. Решая пугающую задачу восстановления правовой системы, Делер считал опыт работы при нацистах плюсом, а не минусом. По иронии, соавтором закона о новом Конституционном суде был прокурор-нацист. В конечном счете это юридическое отступничество было результатом избирательного сродства между кадровой политикой и правовой культурой. Захват власти судьями и прокурорами с нацистским прошлым оказался облегчен буржуазным мировоззрением, рассматривавшим преступление как проявление личности, а не социально-политических условий.

Трудно переоценить степень самоамнистии в юридической системе Западной Германии. К концу 1950-х целые департаменты министерства юстиции, включая те, что занимались уголовным правом, оказались в руках бывших нацистских юристов, как и множество районных судов. Главой департамента, отвечающего за конституционное и административное право, был не кто иной, как Вальтер Рёмер, вынесший множество смертных приговоров в Третьем рейхе, в том числе студенческой группе Сопротивления “Белая роза”. В Федеральном верховном суде трое из четверых юристов практиковали при нацистах. В этом заключалось серьезное отличие ФРГ от Восточной Германии. В ГДР были свои проблемы с доставшимися им нацистами; так, например, эсэсовец и лагерный охранник Эрнст Гроссман перекрасился в “героя труда” и в конце 1950-х заседал в Центральном комитете Социалистической единой партии Германии. Тем не менее нацистским прокурорам, таким как Рихард Якоб, пришлось уйти из юриспруденции до того, как они смогли бы сделать карьеру при социалистическом режиме. Большую часть нацистских судей выгнали и заменили новоиспеченными народными судьями. Эрнст Мельсхаймер, успешный судья при нацистах, ставший генеральным прокурором (1949–1960), был исключением. В ГДР было уволено 80 % нацистских армейских судей. В Западной Германии примерно столько же сохранило свои посты. В Бремене и Берлине в 1953 году почти половина судей и прокуроров работала еще при нацистах; в Кёльне и Карлсруэ таких было три четверти^159. Только в 1965 году изучение вопроса о членстве в нацистской партии стало обязательным при рассмотрении кандидатов на государственные должности.

Поскольку антифашистская ГДР освободила себя от какой-либо ответственности за нацистские преступления и успешно прекратила расследования в отношении собственного населения, смена состава судей не имела особого влияния на проводившиеся там процессы против нацистов; в ГДР сосредоточились на выявлении нацистов в Западной Германии, публикуя так называемые “коричневые книги”. В Западной же Германии преемственность кадров бросила на правосудие мрачную тень. Фриц Бауэр, неутомимый государственный прокурор Франкфурта и один из немногих жертв нацистов, работавших в судебной системе, говорил, что, когда он выходит из своего кабинета, он словно оказывается во вражеской стране. Именно Бауэр в 1957 году передал израильской разведке ключевую информацию по Адольфу Эйхману. По словам Бауэра, бывшие нацистские юристы укрывались за “профессиональной защитной стеной”160. Вместе они работали над мифом о том, что защищали законность от нацистских злоупотреблений. В действительности многие из них способствовали легализации несправедливости, а в нескольких случаях выносили смертные приговоры, незаконные даже по нацистскому законодательству. Неудивительно, что после 1949 года они объединились в общей самоамнистии и предпочли не ворошить прошлое друг друга. Нужны были редкие личности, подобные Бауэру, чтобы в 1960 году началось расследование против судей, бывших соучастниками убийства в программе эвтаназии, с которой большинство из них смирилось, несмотря на отсутствие соответствующего закона.

Правовой позитивизм, который рассматривает право как социальный факт и отрицает универсальные нормы и представления о правах человека, обеспечил амнистиям интеллектуальную респектабельность. Впрочем, он часто был не более чем удобной отговоркой; несколько юристов отвергли позитивизм, сражаясь с прогрессивным законодательством в Веймаре. При наличии воли можно было найти способ быть с преступниками более жестким, даже в рамках традиционных немецких законов. На франкфуртских процессах 1963 года Бауэр представил Аушвиц как органичное совместное деяние (einheitliche Tat), а не сумму отдельных личных поступков. Он надеялся на то, что суды над отдельными преступниками смогут раскрыть степень ответственности общества.

Как сказал в 1959 году социал-демократ Адольф Арндт, не хватало “судей, а не законов”161. Несколько нацистских преступников, остававшихся в тюрьмах за границей, получали больше поддержки, чем их многочисленные жертвы; четверо эсэсовцев в Бреде в Нидерландах, осужденные за участие в депортациях евреев из этой страны в лагеря смерти, могли наслаждаться развлечениями и специально для них импортированными сардинами, не говоря уже о консультациях крупнейших адвокатов, причем оплачивал все это немецкий налогоплательщик^162. У судей был узкий юридический склад ума, заставлявший их видеть в Основном законе просто закон, а не основу законодательства. Внутри министерства юстиции рождались проекты введения чрезвычайного положения, которые не нуждались бы в санкции парламента и противоречили бы конституции. Цыганам, гомосексуалистам, жертвам принудительной стерилизации нечего было и ждать сочувствия в этих стенах. Цыган продолжали считать преступниками, “дезертиров” – изменниками. Жертвы нацистских евгенических судебных решений и трибуналов добились справедливости только посмертно в 1998 и 2002 годах, а приговоры по делам об измене не были признаны незаконными до 2009 года.

В самом зале суда отношение к преступникам отражало понимание юристами своих профессиональных задач: они защищают респектабельное законопослушное общество от немногочисленных преступных элементов. Если в ГДР были социалистические шоры, порожденные антифашистским мифом основания страны, то западногерманская юстиция страдала от шор буржуазных. Преступников разделяли сообразно их характерам, мотивам и эмоциональным профилям. Преступления нацистов, как выяснилось, были вызваны к жизни расстроенной психикой и садистскими наклонностями “патологических” индивидов, а не совершались “нормальными” представителями образованного среднего класса, который, по сути, добровольно поставлял нацистам множество офицеров, учителей и юристов.

Тот тип правосудия, который все это порождало, можно понять на примере разного отношения к Йозефу Киршпелю и Иоганнесу Мирбету, чудовищному дуэту Kapo и коменданта Голлешау, лагеря-спутника Аушвица. В 1953 году бременский суд охарактеризовал Киршпеля как “асоциальную личность с выраженной предрасположенностью к совершению преступлений”. Прежде чем оказаться в нацистских лагерях, он прошел путь от мелких преступлений и мошенничества до вооруженного ограбления. После войны его арестовали за торговлю наркотиками. В приговоре суд сообщал, что “дьявольская система поставила этого морально испорченного субъекта” начальником над тысячами еврейских заключенных, тем самым обеспечив ему “возможность совершать безнаказанные преступления”. То, что атмосферу вокруг евреев отравили нацисты, сочли смягчающим обстоятельством. С другой стороны, преступные наклонности Киршпеля были отягчающим фактором. Он был “слабовольным… психопатом” и совершенно непредсказуемым. “Безобразный способ”, которым он совершал убийства, и стоящее за этим “ничтожество” были несомненными признаками его “зверского нрава, тривиального склада ума и низости характера”. Психиатр, обследуя его, не нашел признаков наследственного психического заболевания. Выяснилось, однако, что эмоциональный склад Киршпеля был недоразвит. Он был “злым, грубым и жестоким” и не показывал эмоциональной реакции на обвинения. Он был “асоциальным” – нацистский термин для “неприспособленных”, которых нужно исключить из человеческого общества. “Особые соображения защиты общества требуют ощутимого наказания”. Киршпелю не помогло и то, что он выкрикнул в адрес свидетелей: “Это все месть еврейства честному немцу!” Его приговорили к пожизненному заключению и пожизненному лишению гражданских прав^163.

Иоганнес Мирбет, напротив, встретил намного более благосклонное отношение. Мирбет родился в Мюнхене в 1905 году в семье почтенного ремесленника. В отличие от подчиненного-Kapo, он окончил школу и стал плотником – к этому занятию он и вернулся в 1949 году. “В конечном счете в преступника его превратило безответственное правительство”, – постановил суд. Киршпель был типичным преступником, Мирбет же – одним из хороших законопослушных немцев, которые, сами того не желая, загадочным образом пали жертвой чуждой могущественной силы. Годы нацизма были мелким эпизодом его биографии, так же как – с точки зрения большинства современников – и в истории Германии. То, что Мирбет провел в НСДАП и СС целых пятнадцать лет, едва заметили. Суд посчитал, что именно комендант подпал под дурное влияние психопата-Kapo. В отличие от Киршпеля, Мирбет демонстрировал на суде “глубокое раскаяние”. Он нашел в себе мужество признать “бесчеловечность своих жестоких наказаний” и попросил прощения у свидетелей. Суд увидел то, что искал: подсудимый демонстрировал “признаки понимания” (Einsicht) и желание “думать и действовать принципиально и прилично”. Иоганнес Мирбет был осужден за непреднамеренное убийство – а не просто за убийство, – получил шесть лет тюрьмы и был лишен гражданских прав лишь на три года. Отсидев половину срока, он вышел на свободу^164.

Многие преступники были еще и искусными обманщиками. Союзнические лагеря для интернированных не делились информацией с трибуналами по денацификации, и в общем хаосе первых послевоенных лет было нетрудно исчезнуть с полицейских радаров. Но успех в избегании суда или сурового приговора покоился в том числе и на желании многих немцев быть обманутыми. Так, например, Бернхард Фишер-Шведер был шефом полиции в Литве, ответственным за массовые казни евреев в 1941 году. Под другим именем в 1953 году он стал начальником лагеря для беженцев. После того как его отправили в отставку за предоставление ложной информации, ему хватило наглости опротестовать это решение в суде. Он даже представил себя в местной газете как друга евреев. Его осудили только после того, как газетную статью увидел местный полицейский и сообщил о нем^165. Во многих случаях соседи и работодатели смыкали ряды вокруг одного из своих. Франц Берендт, ответственный за военные преступления в странах Балтии, получил письмо поддержки от христианского хора, в котором участвовал: он всегда был уважаемым членом сообщества и “верно стоял у знамени Господа нашего Иисуса Христа и выступал во славу Божию”. Другой руководитель Einsatzgruppen, Вернер Шмидт-Хаммер, совершил три массовых расстрела евреев по приказу Фишера-Шведера. При необходимости он сам добивал раненых выстрелом в голову. Но также он был квалифицированным оптиком, работавшим в фирме Carl Zeiss в 1930 году и вернувшимся туда в 1949-м, и это в конечном счете перевесило его военную карьеру убийцы. В 1957 году его арестовали на рабочем месте. Руководство фирмы, не раздумывая, выплатило за него 20 тысяч марок залога – по тем временам это составляло четыре средних годовых дохода. Будучи под арестом, Шмидт-Хаммер продолжал неофициально работать из дома. Совет, в который вошли директор и рабочие, подал в суд петицию с просьбой проявить милосердие: только “по несчастному стечению обстоятельств и без его личного участия” их уважаемый коллега оказался “внутри нацистской системы, которая путем обмана и насилия вынудила его совершать предосудительные действия”. Шмидт-Хаммер участвовал в убийстве 526 человек. Его осудили всего лишь на три года тюрьмы^166.

Отчасти мы можем видеть здесь работу социальных связей. Но настолько же важным было желание верить в добрую натуру друзей и знакомых – и через них в свою. Они не могли быть убийцами или подручными убийц, но были военными или госслужащими, которые исполняли свой долг, старались предотвратить худшее или же были обмануты и действовали по приказу. Упоминания исполнения долга в качестве оправдания были распространены так широко, что даже тех, кто сам отдавал распоряжения, стали прощать. В конце концов, за все приказы отвечали Гитлер и Гиммлер. Этот нравственный самообман наиболее широко распространился в той среде, которая упорнее всего старалась примирить свои идеалы с реальностью всеобщего соучастия при нацистах, – среди Bürgertum, образованных представителей среднего класса.

Если в послевоенной Германии кто-то и взывал к высшим нравственным ценностям, то это был Теодор Хойс, первый президент. В бесчисленных речах он подчеркивал необходимость быть верным себе, ответственным, честным и “благородным” (edel). Самодисциплина и долг перед самим собой, своей семьей и сообществом были основными bürgerliche ценностями. Хойс признавал зверства, совершенные немцами, и чувствовал некую личную и коллективную вину за то, что не сопротивлялся нацистам. Но два его племянника погибли на войне, и он хотел, чтобы в семейной памяти было место и для них. В 1954 году знакомые кого-то из членов семьи попросили Хойса принять участие в судьбе их сына. В 1941–1943 годах Мартин Зандбергер был командиром Einsatzkommando 1a в Эстонии. Он был ответственным за тысячи казней и признавался, что лично убил сотни человек. В 1947 году его приговорили к смертной казни, но в 1951-м верховный комиссар Американской зоны оккупации Германии смягчил приговор до пожизненного заключения. Хойс встречался с молодым человеком только однажды, в 1919 году. И все-таки тот был сыном старого знакомого, бывшего директора химического гиганта IG Farben, которого Хойс помнил по совместному членству в Немецкой демократической партии еще до нацистов. Хойс обратился к американскому послу с призывом проявить милосердие и попросил об условно-досрочном освобождении через десять лет. Зандбергер, возможно, был не самым умным из людей, сказал Хойс, но не был он и “порочной” или “подлой личностью”167. Он жил в опасные времена и был обманут. Его уже наказали, и он хорошо вел себя в тюрьме. Такого же одолжения добились от Карло Шмида, социал-демократа и одного из авторов конституции Германии. Шмид преподавал право в Тюбингене и помнил Зандбергера как “прилежного, умного и талантливого студента”. В глазах Шмида Зандбергер разрывался между “интеллектуальным нигилизмом наших дней” и яростными попытками соответствовать “буржуазным формам… и традициям своей семьи”. Без “вторжения” нацистских порядков он стал бы “порядочным, трудолюбивым и амбициозным чиновником”168.

Шмид и Хойс были частью целой индустрии петиций в защиту военных преступников. Тот факт, что Зандбергер (как и Мирбет и многие другие) активно боролся за установление нацистского режима и потом собственноручно совершал преступления против человечности, их не волновал. В итоге Зандбергеру даже не пришлось ждать десять лет. Его освободили в 1958 году вместе с тремя последними военными преступниками, содержавшимися в тюрьме Ландсберг. В отличие от его жертв, судьба подарила ему еще пятьдесят два года жизни; он умер в 2010 году.

“Долой нацистское правосудие!”

Общественное мнение в Западной Германии в 1950-е резко разделилось. Освобожденных из тюрьмы военных преступников встречали цветами. Мартин Хайдеггер, которого считают либо величайшим философом ХХ века, либо его величайшим шарлатаном, упрямо отказывался дистанцироваться от своей любовной интрижки с нацистами. “Тот, у кого мысль велика, способен на великие ошибки”[7], – провозгласил он, словно серьезная ошибка – доказательство великого ума^169. В суде многие из преступников не показывали следов раскаяния, а если и показывали, то в очень малой степени. Один из них не видел ничего страшного в том, что он, выполняя извращенный медицинский эксперимент, бросал взрывчатку в толпу русских военнопленных, и говорил, что это не было убийством “совершенно невинных людей”. Другой сказал, что осознал “неправильность” массовых казней, только чтобы добавить, что “нужно было найти другие способы избавиться от евреев”. Третий ссылался на давление командиров, приказывавших расстрелять партизан; то, что он потом расстрелял их детей, было актом милосердия, “поскольку они не могли существовать без отца и матери”170. Эти три заявления были сделаны через семнадцать лет после войны.

Мягкие приговоры и случайный характер таких судебных процессов постепенно усиливали народное возмущение. Часто думают, что критические реакции начались в 1963 году с судов над служившими в Аушвице или в 1968-м с бунта поколений. Это неверно. Не было никакого резкого перехода от амнезии в один год к столкновению с прошлым на следующий. Скорее правосудие и общественная реакция начиная с 1950-х следовали друг за другом, как волны прилива. После суда общественный интерес должен был схлынуть, но каждая новая волна поднималась все выше. Демократические институты и свободная пресса создавали для этого благоприятную обстановку, но важнее были политические протесты, общественные движения и смелые люди, настаивавшие на более критическом отношении к прошлому.

Аденауэровскую Германию (1949–1963) часто изображают сухой и скучной, как Бонн, ее провинциальная столица. Действительно, в Бонне Аденауэр правил почти как самодержец. Демократия для него означала, что каждые несколько лет люди идут на выборы, чтобы избрать правящую партию с ним самим во главе, а уж он-то знает, что для них лучше. Роль граждан состояла в одобрении, а не в публичных дискуссиях и тем более не во вмешательстве в дела власти. Точно так же Аденауэру удалось определить основной стратегический курс этих лет: интеграция в сообщество западных стран, вооружение и вступление в НАТО в 1955 году. За успех, однако, пришлось заплатить. Новую армию, Bundeswehr, удалось организовать только через массовую агитацию. Есть некоторая ирония в том, что Аденауэр закончил политизацией миллионов граждан. Динамичная протестная культура набирала обороты. Она была смесью старого и нового, возрожденной среды профсоюзов и юношеских объединений, подобных социал-демократическим Falken (“соколам”), и новых низовых движений против армейского призыва и ядерного оружия. Они питали общественный протест против официального правосудия.

Так, например, в 1950 году в Билефельде, протестуя против снисходительного восемнадцатимесячного приговора гестаповцу, осужденному за пытки, 40 тысяч человек провели марш, а рабочие сложили свои инструменты. На плакатах было написано: “Долой нацистское правосудие!”; это была самая многолюдная демонстрация в истории этого западногерманского города^171. В сентябре того же года пресс-атташе Гамбургского сената, прогрессивный журналист Эрих Лют, открыл Неделю немецкого кино призывом к владельцам кинотеатров проявить “Charakter” и бойкотировать новый фильм Файта Харлана, режиссера печально знаменитого нацистского “Jud Süss”172.

Это событие запомнилось как важный этап в конституционной истории. Харлан был осужден в 1949 году по союзническому Закону № 10 как соучастник преследований; дело было инициировано социал-демократами и жертвами нацистского режима. Гамбургский суд не нашел прямой причинно-следственной связи между Харланом как автором пропагандистского антисемитского фильма “Jud Süss”, который посмотрели 19 миллионов немцев, и убийством евреев. Тем не менее Верховный суд в британской зоне счел фильм разжигающим ненависть. В апреле 1950 года новый суд нашел, что действия Харлана действительно подпадают под определение преступлений против человечности, однако в приговоре руководствовался старым германским кодексом (статьей 52) и постановил, что Харлан действовал под давлением. Режиссер остался на свободе, но был морально осужден.

Киностудия подала иск против Люта за слова о том, что показывать фильм было бы неприлично. В 1951 году гамбургский суд угрожал Люту штрафами и тюрьмой, если тот не откажется от своих слов. Семь лет спустя, в 1958 году, Конституционный суд наконец вынес решение в пользу Люта и постановил, что основные права, в частности свобода слова, имеют приоритет над нормами гражданского права – такими как “приличия” (gute Sitten)173.

Не менее важным было и то, что происходило вне зала суда. Лют, который провел нацистские годы, сочиняя рекламные тексты для инженерной фирмы, не собирался сдаваться. Он отказался уладить разногласия с киностудией во внесудебном порядке. Это был вопрос нравственности, а не денег, объяснял он. Новый фильм Харлана “Unsterbliche Geliebte” (“Бессмертная возлюбленная”) мог быть безвредной романтической драмой, но нацистское прошлое не дает режиссеру права быть частью немецкого кинематографа. Фильм с его именем в титрах вызовет боль у миллионов жертв. Лют чувствовал, что это будет мешать нравственному возрождению Германии^174. В течение следующего года по всей стране прошло шестьдесят демонстраций против Харлана; в ряде случаев молодые люди штурмовали кинотеатры и срывали показ фильма^175. Некоторые должностные лица в Гамбурге, Франкфурте и Кёльне поддержали бойкот. В 1954 году Харлан попытался изобразить раскаяние и сжег якобы последний негатив фильма в поле под Цюрихом. Приглашенные им представители еврейских организаций не пришли. Впрочем, это был не последний скандал, связанный с именем Харлана. В 1957 году Немецкая федерация художников снова призвала к бойкоту, на этот раз – его фильма “Anders als du und ich” (“Иначе, чем ты и я”), хотя и не за диффамацию гомосексуалистов, а за то, что современные художники изображались в фильме “декадентами” в духе нацистских нападок^176.

Дело Харлана показывает нам моментальный снимок противоборства сил в Западной Германии 1950-х годов – широкого понимания союзниками преступлений против человечности с одной стороны и германского уголовного кодекса – с другой. Это противоборство, закончившееся недвусмысленным утверждением верховенства нового Основного закона, также раскрывает центральную роль общественной агитации и морального давления, существовавших между этими силами, которые, реагируя на первую, приводили в движение второе.

1950-е были временем перетягивания каната между теми, кто упорно цеплялся за идею “обычной войны”, и теми, кто стремился противостоять прошлому. В 1951 году лишь 32 % опрошенных были согласны с тем, что ответственность за Вторую мировую войну несет только Германия. Через десять лет этого мнения придерживалось 53 %. В 1955 году 48 % немцев все еще отвечали, что “если бы не было войны”, Гитлер был бы одним из величайших государственных деятелей Германии всех времен. Через пять лет таких ответов было 36 %177.

Газеты помогали удерживать нацистские преступления в поле зрения общества. Сперва суды над нацистами привлекали по большей части внимание только местных жителей. Но к 1957–1958 годам о них стали регулярно сообщать региональные и национальные СМИ. Это открыло для критики миф о том, что нацистские преступники были извращенными и патологическими субъектами. На самом деле среди них были также “нормальные” отцы семейства и “культурные” немцы. В качестве заголовка для статьи о резне русских и польских подневольных рабочих в Варштайне журнал Der Spiegel удачно использовал название фильма Штаудте 1946 года – “Убийцы среди нас”. Одним из тех, кого обвинили в убийствах, был Вольфганг Ветцлинг. Газеты писали о том, как офицера СС оставили в покое, объявив “попутчиком” на процессе по денацификации в 1950 году, и как он потом обосновался с женой и детьми в пригороде Люнебурга, где работал юрисконсультом в службе страхования здоровья. “Это было прекрасное время, – цитировали газеты его слова о годах нацизма, – жена за роялем, я со скрипкой, мы играем классическую музыку при свечах”. “Оправдывает ли исполнение приказа 208 убийств?” – спрашивала местная газета^178. Местные жители свидетельствовали против обвиняемого.

К концу 1950-х мягкие приговоры вызывали негодование СМИ. Согласно опросам, большая часть немцев желала, чтобы преступники были сурово наказаны. В 1958 году Западная Германия провела свой первый крупный судебный процесс по преступлениям нацистов, обвинив десять членов Einsatzkommando в убийстве более 5 тысяч евреев – мужчин, женщин и детей, – в Литве в 1941 году. Ульмский процесс вызвал яростную реакцию. Он не только в большей степени, чем раньше, предоставил жертвам право голоса, но и выявил случайный характер наказаний, что привело к более систематическому и скоординированному подходу в расследовании нацистских преступлений. После этого в Людвигсбурге был основан Федеральный центр по расследованию преступлений нацистов^179.

Именно в этой изменившейся атмосфере Адольф Эйхман отправился на суд в Иерусалим. В июне 1960 года, всего через месяц после его похищения, консервативная газета Die Welt подчеркивала, что под преступлениями нацистов нельзя подвести черту, словно под бухгалтерскими ведомостями. Немцам не удастся похоронить прошлое. Нужно честно посмотреть ему в глаза, если они хотят освободиться от “неловкости”180. Суд над Эйхманом, писала газета, должен подтолкнуть каждого немца дать отчет о своих поступках в годы нацизма. По правде говоря, западные немцы все еще были заняты преимущественно собой, а не жертвами и их страданиями. И все же в терминах противостояния прошлому эта эмоциональная перемена была большим шагом вперед.

Справедливость и компромисс

Переходное правосудие несовершенно по самой своей природе. Оно старается уравновесить мир и восстановление с ответственностью и наказанием, примирить жертв с теми, кто был их врагами, и учесть интересы прошлого, настоящего и будущего. Преступления нацистской Германии были уникальными. Это не означает, что мы не должны помещать знание о переходном правосудии после 1945 года в сравнительную перспективу. Сравнивать не значит уравнивать. Но сравнение может добавить дозу исторического реализма в нормативные идеалы. В долгой истории насилия людям еще предстоит отыскать модель переходного правосудия, которая работала бы. Другими словами, у нас нет аршина, которым мы можем измерить послевоенную Германию. Переходное правосудие руководствовалось совершенно разными идеалами. Сейчас память о преступлениях прошлого считается естественной дорогой в будущее. Но это стало нормой только для двух последних поколений. Многие, начиная с Аристотеля и Св. Августина, защищали забвение как путь к обретению гармонии. Испания после Франко придерживалась политики молчания, которая стала меняться только в последние годы. В Греции в 1989 году уничтожили все архивы службы безопасности подобно тому, как немецкие города предали огню свои архивы в 1951 году. Амнистия может оставить после себя незаживающую рану.

Мнения о том, что Германия делала в послевоенные годы, разнятся диаметральным образом. В свое время Аденауэр защищал амнистию как единственное возможное реалистичное решение. “Грязную воду не выливают, если нет чистой”, – говорил он, цитируя кёльнскую пословицу^181. Он считал, что восстановление страны, чтобы иметь шансы на успех, должно опираться на тех госслужащих, экспертов и бизнесменов, которые есть в наличии, невзирая на их нацистское прошлое. С амнистией Аденауэр взял на себя большой риск. Демократические институты были молоды, уважение к закону – хрупко. Было далеко не очевидно, что они расцветут под началом бывших нацистов. В то время как в ГДР юридическую систему прекрасным образом очистили, общий подход к делу на востоке был примерно таким же. Как говорил старым товарищам в 1946 году один социалистический руководитель: новую страну можно построить “только с тем человеческим материалом, который у нас сейчас есть”, – что означало работу с “человеческим материалом, в течение двенадцати лет зараженным нацизмом”182. По контрасту, некоторые современные историки объявили послевоенное правосудие ужасным провалом, который спонсировал реабилитацию нацистов за счет их жертв, особенно на западе^183.

Конец 1940-х показал, что есть возможные решения в промежутке между наказанием миллионов и практически поголовным оправданием. В Бельгии и Нидерландах за коллаборационизм наказали 1 % населения (а в Норвегии – 2 %), конфисковав имущество и лишив права голосовать, а также работать врачами, юристами, учителями и священниками; наказание распространялось и на жен коллаборационистов^184. Ни одна из этих стран не сделалась бедной и отсталой. Для Германии же подобные меры означали бы “гражданскую смерть” более чем миллиона человек. Этого не случилось, поскольку первоначальный стимул к правосудию в Германии был внешним (союзники), а не внутренним (Сопротивление). В то же время Германии удалось избежать крайностей самосуда, как во Франции и Италии, где было убито 22 тысячи человек. Опять же, решающим фактором в этих различиях была союзническая оккупация.

В идеальном мире преступники сделали бы шаг вперед, признались бы в преступлениях, попросили бы о прощении и были бы амнистированы. Таким был дух южноафриканской Комиссии истины и примирения. Однако большая часть нацистских преступников не проявила раскаяния, а большинство их жертв были либо мертвы, либо совершенно понятным образом предпочли больше не иметь с Германией ничего общего. Когда большинство немцев поддерживали наказание за нацистские зверства, они одновременно стремились сохранить представление о справедливой войне и “чистой армии”, преуменьшая преступления против гражданских и военнопленных. В Восточной Германии тех, кто поддерживал нацистов, заставляли публично заявлять о своем обращении в социализм, но сомнительно, что они были готовы признать свои преступления перед жертвами. Само число преступников и поддерживавших нацизм, с одной стороны, и массовое уничтожение жертв – с другой, сделало Германию намного более сложной сценой для переходного правосудия, нежели общества, пережившие гражданские войны и апартеид. Стоит помнить, что даже в Южной Африке заявления в Комиссию истины и примирения подали только 7 тысяч человек, а число амнистий составило всего лишь 849^185. Большинство преступников шага вперед не сделали.

Немецкие суды тоже следовали духу примирения, но иначе. Здесь (как и в других европейских странах) фокусировались не на еврейских жертвах и не на индивидуальном наказании и раскаянии. Скорее нужно было показать, что общество как целое готово раскаяться, и дать второй шанс тем, кто был готов заявить о своих нацистских “ошибках”. При всех своих недостатках Западная Германия выигрывает в сравнении со своими бывшими нацистскими союзниками по нескольким пунктам. В отличие от Италии, в Германии Аденауэра реабилитация происходила в связке с запретом неофашистской политики. После 1945 года денацификация и временная потеря работы послужили для сотен тысяч немцев незабываемым уроком. В Японии американцы сохранили императора на троне и не отправили в отставку даже тысячу госслужащих. Здесь наказание военных преступников зашло в тупик в 1952 году^186. Первоначально различия могли происходить от большего давления союзников на Германию. С уменьшением внешнего давления пустоты, однако, не возникло, так как на его место приходило давление внутреннее. В Западной Германии некоторые большие процессы состоялись поздно (Ульм/Einsatzgruppen – 1958; Франкфурт/Аушвиц – 1963–1965; Дюссельдорф/Майданек – 1975–1981), но они все же состоялись. Состоявшись же, они послужили обществу моральным уроком и даровали правосудие нуждающимся в нем. Многие в своих интересах пытаются задернуть занавес, отгородившись от прошлого; тем не менее он никогда не закрывается.

7. 3 мая 1945 г., за пять дней до капитуляции Германии, 9-я армия США заставила немецкого мирного жителя держать на руках тело русского младенца, убитого в марте того же года во время серии расправ над советскими и польскими остарбайтерами близ города Варштайн, Германия.

8. 5 мая 1945 г. немецкая мать закрывает глаза своему сыну, когда их заставляют пройти мимо тел советских и польских остарбайтеров, убитых в лесах близ города Варштайн.

9. Британские солдаты после освобождения концлагеря Берген-Бельзен заставляют женщин-надзирательниц СС хоронить тела убитых заключенных, апрель 1945 г.

Глава 4. (Некоторые) улучшения. Возмещение и искупление

20 сентября 1949 года Конрад Аденауэр вошел в зал заседаний бундестага, чтобы сделать свое первое заявление в качестве канцлера новой Федеративной Республики. Он заверил всех, что Бонн не станет вторым Веймаром. Новая демократия построена на более прочных основаниях: защита личных свобод, относительная автономия федеральных земель, уважение к парламентской оппозиции и социально ориентированная рыночная экономика. Война и “суета” послевоенных лет были настолько “тяжелым испытанием” и принесли столько “искушений”, что приходилось проявлять понимание к “некоторым ошибкам и упущениям” – так Аденауэр ответил на народную реакцию против денацификации, объединив действия при Гитлере с действиями при союзниках и определив “искушения” настолько расплывчато, что это могло значить что угодно: от торговли на черном рынке после 1945 года до оппортунистической поддержки нацистов. По словам канцлера, пришло время положить конец денацификации и двигаться дальше. Он заявил, что правительство рассмотрит возможность всеобщей амнистии. В зале раздались крики “Браво!”. “Пусть прошлое останется в прошлом (Vergangenes vergangen sein zu lassen)”, – сказал Аденауэр, и его правительство будет руководствоваться этим, но не потерпит никого, кто стал бы расшатывать основания нового государства. Он осудил недавние антисемитские инциденты как “недостойные и немыслимые” после “всего того, что произошло при нацистах”. Однако настоящим врагом демократии был коммунизм. Присутствовало намерение наказать тех, “кто действительно виновен в преступлениях, совершенных в национал-социалистическую эру и во время войны”, но не было ни единого упоминания евреев. Жертвами, которых Аденауэр признавал, были другие немцы: миллионы немецких военнопленных с “тяжелой судьбой” на востоке и их родные, “страдающие” дома; беженцы, изгнанные из своих домов или умершие, спасаясь от врага; лишившиеся крова из-за бомбежек, инвалиды, вдовы и государственные служащие, потерявшие свои места. Всех этих людей, обещал он, его правительство не обойдет своим вниманием^1.

Только семь недель спустя в интервью, о котором он договорился с еженедельной немецко-еврейской газетой Allgemeine Wochenzeitung der Juden in Deutschland, чтобы рассеять туман непонимания вокруг того, что он сказал об антисемитизме, Аденауэр распространил свои рассуждения на еврейских жертв. Он сказал, что немецкий Volk намеревался “возместить то зло, которое от его имени было причинено евреям преступным режимом, насколько это возможно после того, как миллионы человеческих жизней были непоправимым образом разрушены [unwiederbringlich vernichtet]. Мы считаем это искупление своим долгом”. “Моральное искупление, – добавил он, – часть нашей работы по восстановлению законности”2.

Эти два утверждения – и их последовательность – создают основу для дальнейшего. Мы видели, как с основанием двух новых германских государств едва не прекратилось преследование преступников. Если для нас естественно думать о преступниках и жертвах одновременно – в конце концов, одни не могут существовать без других, – обе Германии подходили к этому вопросу иначе. Интервью Аденауэра содержало типичные образцы расплывчатых и пассивных конструкций, к которым прибегали немцы, чтобы не указывать на преступников, – того, что называли “грамматикой оправдания”3. О массовых убийствах говорилось как о “зле, причиненном евреям”, а все, кроме убийц, оставались безымянными или сливались в смутно определяемый “преступный режим”. Более того, продолжали упоминаться немецкие жертвы нееврейского происхождения. В своей инаугурационной речи Аденауэр удачно сделал пострадавшим от нацизма весь немецкий народ. Еврейские жертвы имели значение только в более широком контексте. Послевоенные немцы испытывали затруднения в том, чтобы указать на убийц, находившихся среди них. Преступления “во имя немецкого народа” редко совершались конкретными людьми, за исключением тех, кого характеризовали как “ненормальных” садистов. Непрямая формулировка, однако, не совсем уводила от истины. Будучи расплывчатой в отношении субъектности и вины, она явно признавала коллективное соучастие государства и его же коллективную ответственность за эти преступления. Как подчеркнул Аденауэр в интервью немецко-еврейской газете, его правительство считало репарации еврейским жертвам “своим долгом”. В этой точке Западная и Восточная Германия решительно расходились. Однако эта обязанность распространялась в первую очередь на немецких евреев, а не на еврейский народ в целом, и исключала миллионы других пострадавших иностранцев.

В Западной Германии Аденауэр (канцлер) и Хойс (президент) олицетворяли исторический дух “доброй Германии”, предположительно сохранившийся, несмотря на варварскую интерлюдию нацизма; оба были детьми во время объединения Германии и выросли, когда канцлером был Бисмарк, а на троне сидел Вильгельм I; Аденауэр родился в 1876 году, Хойс – восемью годами позже. В глазах Хойса чувство коллективной вины задавалось возвышенными идеалами немецкой Kultur. Аденауэр считал правильным, что Западная Германия принимает на себя коллективную ответственность за долги и преступления государства-предшественника, как честный сын принимает на себя долги разорившегося отца. Как подчеркивал Основной закон (Grundgesetz), Федеративная Республика была юридическим продолжением германского Reich. (К этому же аргументу прибегали многие из числа прошедших денацификацию госслужащих и кадровых военных, добивавшихся возвращения своих прежних должностей и пенсий.) Признание довоенных долгов и принятие на себя новых обязательств перед многочисленными жертвами нацистских преступлений было неотъемлемой частью этой преемственности. Социалистическая Восточная Германия, напротив, считала себя новым государством, свободным от подобной юридической, финансовой и исторической ответственности.

Вместо того чтобы располагать роли на линейной оси от преступника к жертве, мы должны будем начертить треугольник взаимоотношений между еврейскими жертвами, немецкими жертвами и государством. В своем интервью Allgemeine Wochenzeitung der Juden in Deutschland Аденауэр сказал и о том, что западногерманское государство возьмет на себя репарации, первый шаг по пути к Люксембургскому соглашению 1952 года, по которому Германия обязалась выплатить Израилю и Конференции по материальным претензиям евреев 3,5 миллиарда немецких марок. Работа над ошибками больше не была личным делом, касающимся индивидуального наказания и искупления, но стала общественным институтом с ежемесячным пенсионным чеком для еврейских жертв. Эта ситуация существенно отличалась от послевоенной, когда актуальными были конфискация собственности осужденных нацистов с передачей ее их жертвам, реституция изъятых активов и штрафы отдельным преступникам (Sühnegeld).

Наше представление о Германии 1950-х прочно связано с дебатами вокруг вины, в которых нравственность понимается как свойство индивида, а не коллектива. Карл Ясперс (и многие другие) отвергали саму идею о том, что можно доверить решение моральных проблем обществу. Но что происходит с нравственностью, когда государство признает общественную ответственность за зло, совершенное от имени нации? Сообщило ли немцам преобразование личной вины (Schuld) в общественные обязательства (Schulden) больше или меньше чувства ответственности и раскаяния за совершенные проступки? Это существенный вопрос.

Wiedergutmachung

Немногие немецкие слова вызвали такие дебаты и такое непонимание, как Wiedergutmachung, зонтичный термин для попыток Германии исправить зло, причиненное жертвам нацистов, преимущественно евреям. Буквальный его смысл – “сделать так, чтобы снова стало хорошо”, но, чтобы не запутывать читателя, нужно добавить, что, употребляя это выражение, немцы не воображали, что такое действительно возможно, ведь возмещение ущерба не починит сломанного. Аденауэр, как мы видели, говорил о жизнях, которые были “непоправимым образом разрушены”. К 1945 году термин вполне устоялся и указывал на необходимость замены, компенсации, оплаты или искупления. Он был вдохновляющим.

Сложился широкий консенсус, что Германия должна обеспечить Wiedergutmachung. Правда, разброс мнений относительно того, кто именно должен этим заниматься и кто, как и в каком объеме должен быть получателем, был таким же широким. Английские переводы колеблются между reparation (репарациями), indemnity (возмещением), compensation (компенсацией) и restitution (реституцией). Но было бы неверно постоянно употреблять какое-либо из этих слов, поскольку в послевоенные годы развернулась настоящая борьба по поводу точного значения немецкого термина, происходившая в два этапа. На первом, с 1945 по 1952 год, Wiedergutmachung указывало на лоскутное одеяло разных мер от добровольных пожертвований до наложения штрафов на бывших нацистов, чтобы собрать средства для их жертв. В этих инициативах участвовали местные власти и комитеты, в которых были одни немцы. В противоположность этому реституция собственности была преимущественно проектом союзников, двигателем которого выступали американцы, а наблюдателями – суд, членами которого были как представители союзников, так и немцы; в советской же зоне собственность еврейским жертвам возвращали исключительно редко. В Восточной Германии Wiedergutmachung означало выплату репараций Советскому Союзу, которая официально завершилась в 1953 году. Западная же Германия в 1952 году начала второй этап. Теперь Wiedergutmachung сделалось государственным делом и стало означать прежде всего две вещи: индивидуальные компенсации (преимущественно в виде пенсий) для жертв нацизма, подвергшихся преследованиям по причине расовой или религиозной принадлежности или политических убеждений, и коллективное Wiedergutmachung с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев.

Еще до окончания войны социал-демократы в изгнании включили Wiedergutmachung в свои планы по созданию будущей Германии. В свете масштабов нацистских преступлений и потенциально разорительных сумм они собирались заставить платить нацистов, а не весь немецкий народ. После окончания войны премьер-министр Баварии, социал-демократ Вильгельм Хёгнер, рассматривал денацификацию и Wiedergutmachung как две стороны одной медали. Принятый в марте 1946 года закон об освобождении от национал-социализма дал местным властям право конфисковывать собственность и налагать особые штрафы в пользу жертв. Фактически государство отбирало имущество у нацистов и отдавало евреям, коммунистам и социал-демократам, освобожденным из заключения. Проблема была в том, что значительная часть национал-социалистической собственности принадлежала не отдельным нацистам, а самому государству. К июню 1948 года удалось собрать только 104 миллиона рейхсмарок – ничтожная сумма перед лицом исторических страданий. Комитеты жертв организовывали сбор пожертвований на улицах. (На некоторых кружках для пожертвований по-прежнему красовались нацистские символы.) Осенью 1945 года, когда пожертвования еще считались хорошим тоном, в Северной Рейн-Вестфалии такие приступы щедрости принесли жертвам нацизма 1,9 миллиона рейхсмарок^4.

Финансовая помощь сопровождалась конфискацией мебели, одежды и квартир у нацистских “активистов”. В Мюнстере комитет по Wiedergutmachung отбирал у бывших нацистов одеяла, велосипеды, радиоприемники и кухонные принадлежности, чтобы передать жертвам. Повсюду жертвы нацизма и бездомные переезжали в квартиры, прежде принадлежавшие нацистам. Это было легко сделать, пока те сидели в лагерях. Однако к 1948 году многие из них вернулись и отправились в суд, требуя квартиры им вернуть^5.

Во Франкфурте-на-Майне служба соцобеспечения выдала “79 выжившим носителям звезд” экстренную помощь и собрала деньги для раввина Леопольда Нейгауза на восстановление синагоги в районе Вестенд и кладбища. В более чем скромном бюджете были изысканы средства для реабилитации и ухода, в том числе для 63 евреев, возвратившихся из Терезиенштадта; сам Нейгауз был одним из них. 548 жертв получили в общей сложности 139 254 марки на приобретение одежды и домашней утвари. Также выдали деньги на покупку одежды 45 польским евреям^6.

И все-таки нужды жертв намного превосходили те денежные ресурсы и ресурсы милосердия, которые были доступны в разрушенных городах послевоенной Германии. Мэр близлежащего Ханау описывал эту ситуацию в конце октября 1945 года. В мае там открылся центр помощи жертвам нацизма. В августе в нем наконец-то появился первый работник, получающий зарплату, – человек, который сам провел одиннадцать лет в концлагере. В его обязанности входила помощь 220 жертвам, постоянно живущим в городе, и еще 200, находящимся в городе проездом. Все, что он мог для них сделать, – выдать им по несколько рейхсмарок, немного дров и талоны на картошку. Чтобы помочь пострадавшим, у которых зачастую не оставалось ничего, кроме рубашки, в двадцати четырех приходах “на добровольной основе” конфисковали мебель. И даже после этого у многих не было обуви или смены одежды. Это было неизмеримо далеко от Wiedergutmachung, сказал мэр. Он хотел, чтобы средства, зарезервированные для тяжелых инвалидов, получили все, кто был в концлагере, а также члены их семей, оставшиеся без кормильцев^7.

Казалось, что к 1948–1949 годам Германия была от Wiedergutmachung дальше, чем когда-либо. Кто именно был официально признанной жертвой и мог претендовать на помощь и компенсацию, до конца ясно не было. Самыми организованными группами жертв были политзаключенные – коммунисты и социал-демократы. Часто именно они давали советы местным властям и одобряли списки претендующих на помощь. Типичная картина наблюдалась во Фленсбурге недалеко от датской границы. В 1945–1946 годах город выделил специальную помощь жертвам нацизма, но ограничил круг ее получателей только теми, кто провел какое-то время в концлагере. Лишь после неоднократного вмешательства британских оккупационных властей комитет включил в число жертв также “полуевреев” и вдов преследуемых. Для местных властей имело значение, за что именно человек оказался в лагере. Если за политические убеждения, то это их устраивало, если же он просто был цыганом, гомосексуалистом или преступником, то – нет. Характеристики, которые власти давали кандидатам и их образу жизни, часто копировали нацистский язык, в частности, цыгане назывались “асоциальными” и поэтому не заслуживающими помощи. Точно так же у алкоголиков или преступников было немного шансов, чтобы их услышали^8.

Отделение помощи (Betreuungsstelle) во Франкфурте-на-Майне попросту отклоняло заявки, не подпадавшие под политические, социальные и гендерные характеристики “правильной” жертвы нацизма. Иоганна Гешер, работница, 1920 года рождения, в 1941 году вступила в “брак на расстоянии” (ferngetraut) с солдатом, находившимся на Восточном фронте. Вскоре после этого ее видели входящей в гостиницу с французским военнопленным. На фабрике, где они оба работали, неоднократно замечали, как она давала ему “сигареты, бутерброды и куски пирога”, а также бумажник. В 1942 году она помогала ему в побеге, который закончился неудачей; ее арестовали и отправили в тюрьму. Ее прошение о помощи было отвергнуто в январе 1948 года с формулировкой “отсутствуют политические мотивы” – то, что она страдала в нацистской тюрьме, не имело значения.

Вдову Генриха Хойссера отвергли по той же причине. Ее мужа приговорили к смертной казни в 1941 году за отказ исполнять приказы в бою. После психиатрического обследования его оправдали и поместили в клинику для душевнобольных, где 26 января 1945 года он умер. Как объясняли власти, “легочный туберкулез не редкость при подобных психических расстройствах”. Вдова Хойссера была в ярости. Если человека “морили голодом” и запирали “в вонючей палате”, что ослабило его и сделало жертвой инфекции, то это все равно было “предумышленным убийством”, жаловалась она летом 1946 года. Был ли смертный приговор достаточным подтверждением того, что ее муж не был нацистом? Для чиновников – нет.

Другие жертвы нацистов пострадали от узкого понимания того, что считать Сопротивлением. Тридцатидвухлетнюю Эльзу Ходапп арестовали в октябре 1942 года, когда она пыталась помочь еврейке перейти швейцарскую границу. Следующие шесть месяцев она провела в концлагере Равенсбрюк. В марте 1948 года она подала во франкфуртское отделение заявку на материальную помощь. Проконсультировавшись с местным судом в Лёррахе возле швейцарской границы, где ее арестовали, чиновники отклонили ее заявку, сославшись на отсутствие доказательств политического преследования. Она подала апелляцию, назвав имена троих свидетелей. Это сочли недостаточным и потребовали от нее предоставить свидетельство женщины, которую она перевела через границу. Этой женщины уже не было в живых, поэтому Ходапп снова получила отказ. Но подала новую апелляцию. В марте 1949 года старший чиновник отклонил и ее по причине того, что “не было доказательств того, что она [Эльза Ходапп] оказывала помощь преследуемому еврею, находясь в принципиальной оппозиции нацистскому режиму”. Чиновник предположил, что она сделала это за деньги или “вознаграждение в иной форме”. То, что ее отправили в лагерь, во внимание не приняли^9.

Даже для жертв, которые могли доказать факт преследования по расовым мотивам, дорога к Wiedergutmachung была полна препятствий. Бернард Хесс был “полуевреем”. Его родителей депортировали в концлагерь, а их собственность конфисковали. Сам Хесс провел в лагере шесть недель, а затем скрывался до конца войны. Он был нищим и просил предоставить ему помощь и какую-нибудь одежду. Но получил отказ, так как его случай не соответствовал требованию по длительности лагерного срока – не менее шести месяцев^10.

Политзаключенные, права которых отстаивала Ассоциация жертв нацистского режима (Vereinigung der Verfolgten des Naziregimes, VVN), были наиболее организованным лобби, но и они вскоре потеряли то небольшое влияние, которое у них было. Бывшие жертвы нацистов стали жертвами холодной войны. Захват коммунистами левого крыла политического спектра в советской зоне привел к тому, что социал-демократы западных зон стали относиться к VVN как к троянскому коню, направляемому из Москвы. В 1948 году SPD исключила из своего состава всех членов VVN. Три года спустя деятельность VVN на западе была запрещена. В то время как в Восточной Германии коммунисты, бывшие в Сопротивлении, чествовались как герои, в Западной Германии их подвергли стигматизации и криминализации^11. В 1953 году Федеративная Республика аннулировала все заявки коммунистов на получение компенсаций. Государство отобрало у них пенсии и паспорта и возбудило против них более 100 тысяч уголовных дел. В 1950 году Дорис Маазе, врач и коммунист, была признана на 60 % инвалидом в результате заключения в концлагере. К 1960 году пенсионные службы отказались считать ее инвалидом, хотя впоследствии согласились вновь поднять ее уровень инвалидности до 30 %. Дорис чувствовала себя “получеловеком”. Вместо того чтобы получить компенсацию за свои страдания, она должна была еще и возвратить часть пенсии, в то время как старые нацисты свои пенсии продолжали получать^12.

Тем временем в ГДР в честь двадцатой годовщины освобождения приняли пенсионный закон в пользу “старых борцов” с нацистами. Начиная с 1965 года они должны были получать 800 марок в месяц, притом что средний доход составлял только 490 марок. Но и на востоке щедрость имела свои границы. Старые коммунисты некоторое время злились, так как до 1965 года размер пенсии зависел от прежнего дохода жертвы. Говорили, что это было сделано, чтобы угодить евреям, работавшим адвокатами или другими высокооплачиваемыми специалистами, а не коммунистам – докерам или вообще безработным. В ответ на это Восточная Германия учредила эксклюзивный клуб героев-жертв. Если в Западной Германии к середине 1960-х число претендентов на Wiedergutmachung достигало нескольких миллионов человек, то Восточная Германия признала в качестве жертв нацизма только 25 тысяч человек; из них 15 тысяч были награждены медалью как “борцы с фашизмом”13. Для того чтобы стать членом этой элиты, нужно было пострадать от рук нацистов до 1945 года, а также доказать свою приверженность социализму после 1945-го. Борьба с фашизмом не прекращалась. Привилегированные жертвы дорого платили за свои пенсии, читая бесконечные лекции о своей антифашистской борьбе пионерам и делегатам партконференций.

Напряженность между коммунистами и социал-демократами, конечно, имела долгую предысторию, но почему социал-демократы сами не сделали больше для жертв в своих рядах? В конце концов, многие из них побывали в концлагерях, ссылке или подполье. Курт Шумахер, лидер партии, провел в нацистских лагерях десять лет. Отчасти причина была в том, что SPD, как и коммунисты, считала себя партией Сопротивления. Отсюда фокус на коллективе, а не на отдельных лицах. Объявив бойкот VVN, социал-демократы основали собственную Кампанию-группу социал-демократов, подвергшихся преследованиям (AG verfolgter Sozialdemokraten), но преимущественно для того, чтобы контролировать и сдерживать политику по отношению к жертвам. Еще одна причина состояла в том, что нацизм глубоко проник в старую рабочую среду. После войны во множестве семей из рабочего класса бывшие нацисты и социал-демократы сидели за одним обеденным столом. Wiedergutmachung было болезненной темой. Например, женщина, бывшая жертвой нацизма, умирает бездетной в 1956 году. Однако у нее был покойный брат и сейчас живы его дети, которые вступили в нацистскую партию после 1933 года. Должны ли они унаследовать ее требование компенсации?14 Наконец, для публики лагеря прочно ассоциировались с преступностью, что крайне затрудняло политзаключенным разговор об их опыте.

В битве за голоса избирателей обращение к жертвам нацизма было обязательным. Смертоносная эффективность нацистов была такова, что лишь малая часть их жертв оставалась в живых, и из них многие либо эмигрировали, либо планировали это сделать. В общей сложности в западных зонах оставалось около 300 тысяч немецких жертв – очень мало по сравнению с миллионами немцев, которые так или иначе несли на себе шрамы войны и считали себя первостепенными пострадавшими от нее. Другими словами, для рядовых членов SPD и их избирателей немногочисленные пострадавшие социал-демократы терялись на фоне лишившихся крова, семей военнопленных, инвалидов, солдатских вдов и беженцев. SPD пыталась переизобрести себя в качестве народной партии. В 1952–1953 годах, находясь в оппозиции, она обеспечила решающую поддержку Аденауэру в его соглашении с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев. В то же время лидеры SPD знали, что среди ее членов идея репараций особой поддержкой не пользуется. Исследование 1952 года показало, что только 13 % членов SPD полностью одобряли Люксембургское соглашение между Германией и Израилем. Около 30 % поддерживали его, но считали суммы выплат слишком крупными. А примерно половина вообще не видела необходимости в Wiedergutmachung^15.

Смену ролей, произошедшую в эти годы в политике отношения к жертвам, лучше всего иллюстрирует тема реституций. В 1933 году полмиллиона немецких евреев владели 16 миллиардами рейхсмарок (примерно 65 миллиардов евро сейчас). Вывезти за границу им удалось не более четверти этих активов. Остальное было либо “ариизировано”, либо конфисковано. Дома, картины, драгоценности, столовое серебро и мебель попали в руки немцев нееврейского происхождения, и в большинстве случаев – по ценам, намного ниже рыночных. В ноябре 1946 года государственный комиссар Баварии призвал всех, кто приобрел еврейскую собственность лично или через посредников, возвратить имущество жертвам. Многие призыву последовали или же договорились с владельцами полюбовно^16. Но одно дело – призывать к подобным вещам, когда немцы подавлены и рядом с ними военная полиция оккупационной армии. И совсем другое – повторять то же самое после 1949 года, когда Западная Германия частично восстановила суверенитет и немецкие партии борются за голоса избирателей. За то, что в американской зоне около 60 % дел о реституции было завершено к 1951 году, нужно благодарить прежде всего американцев, заседавших вместе с немцами в высших апелляционных судах. В целом западные немцы за сорок послевоенных лет возвратили законным еврейским владельцам только 7 миллиардов немецких марок (около 3,5 миллиарда евро)17.

Реституция была политически взрывоопасна потому, что еврейская собственность прошла через руки такого количества немцев, что к этому отвратительному бизнесу оказались причастны миллионы. Во время оккупации немцам приходилось сдерживать гнев и во всем винить союзников. Однако после 1949 года этот гнев все сильнее обращался против немецких партий. Конечно, были случаи, когда партнеры по бизнесу или соседи платили своим друзьям-евреям приличную цену, чтобы те могли уехать и спасти часть своего имущества. Но намного больше было тех, кто воспользовался ситуацией и получил выгоду непосредственно или опосредованно, приобретя впоследствии такую “ариизированную” собственность по искусственно заниженным ценам. Именно эта группа “третьих лиц” оказалась особенно скандальной. Они жаловались, что к ним относятся как к ворам, хотя они вступили в коммерческую сделку с продавцом с намерениями, казавшимися им честными. Политики проводили различие между “лояльными” и “злонамеренными” покупателями. Консервативный Христианско-социальный союз Баварии (CSU), “сестринская” партия CDU Аденауэра, и либеральная Свободная демократическая партия (FDP) предупреждали, что реституция угрожает восстановлению экономики и самому принципу частной собственности. Мало кто признавал изначальное нарушение частной собственности, к которому были причастны представители всех слоев немецкого общества. Ассоциация лояльной реституции (Vereinigung für loyale Restitution) забрасывала письмами членов парламента. В январе 1951 года она доказывала, что на карту поставлена сама “судьба немецкого народа”. Если реституции не будут сокращены, Западной Германии грозит банкротство. Ассоциация прибегла к антисемитским образам, доказывая, что даже “благородно мыслящих евреев” “ужаснуло пятно «Wiedergutmachung»”, в то время как закон позволял другим “наживаться самым несправедливым и бесстыдным образом” и класть в карман “миллиарды, отнятые у обнищавшего немецкого Volk”18. Сотрудники налоговой службы постоянно получали письма о том, что евреи “по природе своей мошенники”19.

На самом деле пережившие нацизм евреи сталкивались с такой враждебностью и недоверием, что в 1947 году в Нюрнберге они отказались от предложенного американцами дополнительного мясного пайка, чтобы не спровоцировать антисемитскую реакцию^20. В такой атмосфере еврейские группы начали возражать против предложений заставить нацистов платить своим жертвам непосредственно. Драматическое падение Филиппа Ауэрбаха, выступавшего за такую схему в Баварии, показало, насколько уменьшилось пространство для Wiedergutmachung подобного рода. В 1951 году он стал жертвой коррупционного скандала, а когда оказался в тюрьме, от него отступились и еврейские организации, и немецкие чиновники. Он признавался, что чувствует себя немецким Дрейфусом, и покончил с собой; в 1956 его посмертно реабилитировали^21.

Реституция показала, как много немцев размышляли о добре и зле через пять лет после конца режима Гитлера. Отрицание преследований было укоренено глубоко, как и вера в то, что кто-то действовал достойно, совершая сделку. Одни утверждали, что евреям пришлось распродавать вещи, так как они оказались плохими коммерсантами, другие – что они выиграли от эмиграции, иначе они лишились бы жилья при бомбежках. Когда признавались нацистские преследования, зачастую это делалось для того, чтобы преуменьшить роль обычных немцев. Как писал некий комментатор, если бы они отказались покупать еврейское имущество, то “единственной дорогой для эмигрантов стала бы дорога в Аушвиц”22. Ирма Б. из Верхней Франконии в ноябре 1949 года написала письмо президенту Баварского парламента. Она только что получила предписание суда союзников вернуть принадлежащую ей ферму или заплатить за нее наличными. Она объясняла, что в 1938 году купила ее у владельца-еврея исключительно для того, чтобы помочь ему эмигрировать. Затем, в 1945 году, ферму конфисковали и передали в руки доверительному собственнику из Польши. “Сперва выгоняют наших беженцев [из восточных провинций], – писала она, – а теперь у нас отбирают дом и ферму в нашей стране. Не превосходит ли это методы Третьего рейха?” Как могут “нормальные люди” принимать такие законы и называть их “демократией”? Она и ее муж “помогли евреям и в некоторой степени спасли их жизнь, а теперь должны за это расплачиваться тем, что у них отбирают ферму”. Муж приложил к этому список, в котором скрупулезно перечислил повреждения, нанесенные ферме доверительным собственником, включая износ электрического насоса из-за повышенного потребления воды. Затем он добавил к этому убытки, понесенные им как членом нацистской партии от денацификации. В его моральном гроссбухе денацификация и Wiedergutmachung были равнозначны, и он не собирался дважды отдавать один и тот же долг^23.

Те, кто пытался вернуть свою собственность, вступали в неравную битву, как показывает борьба семьи Розенталь за возвращение контроля над своей знаменитой фирмой по производству фарфора, находящейся в Верхней Франконии^24. В 1933 году, предчувствуя насильственное слияние двух своих компаний, Филипп Розенталь передал 60 % акций своему зятю-“арийцу”. Год спустя Филиппа исключили из совета директоров. В 1937 году он умер. После войны его сын начал судебный процесс с целью вернуть собственность семьи. В течение двух лет совет директоров оспаривал заявку на реституцию. Он утверждал, что передача акций и другие операции были исключительно коммерческими действиями, ничего общего не имевшими с преследованием еврейских собственников нацистами. Не умер ли Филипп в своей постели и не пережила ли его жена Мария, католичка и “арийка”, правление нацистов без вреда для себя? У совета директоров были адвокаты, деньги и, главное, время. У него также были политические союзники, включая Людвига Эрхарда, будущего канцлера, поддержавшего их и лоббировавшего их интересы перед американской администрацией. В 1950 году, после двухлетней битвы в суде, Филипп Розенталь-младший согласился на компенсацию в миллион немецких марок для семьи, что составляло едва ли пятую часть от первоначальной суммы иска, плюс место в совете директоров для себя. У сына были энергия и ресурсы, чтобы сражаться. У большинства же эмигрантов и выживших не было ни того, ни другого.

В Австрии ситуация была еще печальнее, но хуже всего дела обстояли в Восточной Германии. Австрия играла роль жертвы и чувствовала, что ни реституция, ни репарации ее не касаются – разве союзники не объявили на Московской конференции в ноябре 1943 года Австрию первой свободной страной, павшей жертвой нацистской агрессии?

В советской зоне преследование евреев поначалу привлекало внимание. Группы жертв публиковали отчеты о том, что произошло в Варшавском гетто, и местные власти кое-где возвращали собственность жертвам нацистов. Но единственным регионом будущей ГДР, принявшим закон о Wiedergutmachung, была Тюрингия, первоначально занятая американцами. Когда ее передали Советам в июле 1945 года, подготовка закона шла полным ходом, и его приняли уже через два месяца. Некоторые сотрудники администрации Тюрингии считали своим “моральным долгом” не только возвратить похищенное имущество, но и компенсировать еврейским жертвам “потерю свободы и разрушение их материального существования”25. Советские власти не видели в реституции особого смысла. Однако его видел официальный уполномоченный – им был Георг Хаим, еврей, выживший в Бухенвальде. В 1933 году в Тюрингии жило примерно 3 тысячи евреев. К 1949 году было принято более 1 тысячи заявлений на реституцию. Из дел, достигших регионального суда, около двух третей было успешными, и несколько сотен объектов недвижимости возвратились к своим законным владельцам, преимущественно эмигрантам.

Впрочем, Тюрингия была исключением, и ее щедрость была недолгой. В 1948 году Пауль Меркер, член политбюро SED, и высокопоставленный чиновник Лео Цукерман даже набросали национальный билль по Wiedergutmachung. Внутреннее постановление ЦК партии воспроизвело множество доводов против компенсации: “еврейские эмигранты не принадлежат к рабочему классу”; “у эмигрантов не осталось никаких претензий – почему же мы должны выбрасывать на них деньги?”; “изгнанники тоже ничего не получают, почему евреи должны что-то получить?”. Рассуждать о претензиях еврейского государства было равнозначно признанию “претензий монополистов и владельцев трестов”. Меркера исключили из состава политбюро в 1950-м и двумя годами позже арестовали как заговорщика; реабилитировали его спустя еще шесть лет. Цукермана, одного из авторов конституции ГДР, допрашивали как “агента сионистов”; ему удалось перебраться в Западный Берлин. В 1951 году реституция в Тюрингии была остановлена.

Чистки в Восточном Берлине были частью антисемитских постановочных процессов в Восточном блоке, начатых кампанией Сталина против “безродных” космополитов-евреев в 1948 году. Каждого, кто поддерживал Wiedergutmachung, теперь клеймили как предателя, желающего отдать народное имущество классовому врагу. В 1952 году Аденауэр говорил Нахуму Гольдману, главе Конференции по материальным претензиям евреев, что Западная Германия примет на себя две трети из того, что требовали евреи, а оставшуюся треть выплатит Восточная Германия. Этого не произошло. Отто Гротеволь, тогда официальный глава ГДР, был настроен очень проарабски и осудил западногерманские репарации как финансирование сионистского империализма. Линия партии сводилась к тому, что Восточная Германия, выплатив репарации Советскому Союзу, и так отдала больше, чем была по справедливости должна. Честно говоря, в пересчете на человека Восточная Германия заплатила репараций в пятнадцать раз больше, чем Западная. Советы вывезли из Восточной Германии активы, эквивалентные 15 миллиардам долларов – железнодорожные рельсы, технику и промышленные товары; пятая часть всей продукции отправлялась в Москву. Однако выжившим евреям это не слишком помогало. После восстания 17 июня 1953 года, едва не свалившего режим в ГДР, Советский Союз формально отказался от репараций и добился того, чтобы Польша отозвала свои требования. Его приоритетом теперь была стабилизация восточноберлинского союзника, а не отягощение его хрупкой экономики новыми претензиями.

ГДР даже оборачивала реституции вспять и повторно конфисковывала собственность евреев. Новый “прогрессивный” строй ГДР не предполагал места ни для них, ни для их частного бизнеса. Как разъяснял юридический отдел ЦК партии, возвращение национализированных фирм их прежним хозяевам-евреям “означало бы, что социализация пасует перед еврейским капиталом и что еврейским капиталистам даются особые права по сравнению со всеми остальными капиталистами”26. Он добавлял, что, если бы Гитлер уже не конфисковал еврейскую собственность, это пришлось бы сделать властям ГДР. Все, что евреи получили взамен утраты прав на свое имущество, сводилось к соцобеспечению, положенному всем жертвам фашизма. Теперь ГДР “управляла” еврейской собственностью ради лучшего социалистического будущего. В отличие от Западной Германии, там даже не преследовали так называемых “Ariseure”, спекулянтов, извлекавших выгоду из тяжелого положения евреев при нацистах. Только после падения Берлинской стены в 1989 году жертвы наконец смогли начать процесс возвращения тех 10 тысяч фирм и 45 тысяч домов, которые были отобраны у них к востоку от Эльбы^27.

Политика жертв

Как мы могли убедиться, после войны Германия оставалась домом для убийц, однако в то же время немцы считали себя нацией жертв, и отношения между жертвами не были гармоничными. Не так давно философы обратили внимание на уязвимость человека как на опыт, объединяющий всех нас. С этой точки зрения апелляции к Просвещению и всеобщему разуму погибли во время холокоста. Вместо этого к нашей уязвимости теперь обращается новая биополитика. В конце концов, все люди испытывают боль и умирают. По словам Джудит Батлер, главной поборницы этой идеи, наши тела – это “не самозамкнутые сущности”, они “всегда в каком-то смысле вне себя” и “теряются в другом”: мы все переживаем “обездоленность”. И эта общая уязвимость может напомнить нам о нашей взаимозависимости и помочь нам “преодолеть шаткость во имя живых жизней”28. Другими словами, наша нравственность рождена нашей смертностью.

В пользу этого подхода к уязвимости можно многое сказать, но главное – он открывает привлекательный путь к преодолению несправедливостей. К несчастью, реальность послевоенной Германии была бесконечно далека от этого идеала. Вместо этого она породила конкурентную политику жалобы и борьбу за признание. Солдатские вдовы, инвалиды войны, беженцы и лишившиеся крова – все хотели быть услышанными и поэтому, говоря о своих несчастьях, стали перекрикивать друг друга. Уязвимость должна быть универсальной, но ресурсы, которое сообщество может выделить, чтобы уменьшить страдания, всегда ограничены, и особенно ограниченными они были на руинах послевоенной Германии. Власти должны были предоставить пенсии по инвалидности солдатам, льготы вдовам, новое жилье беженцам и компенсации жертвам нацистов. Не все получали то, что им причиталось. Начиная с середины 1950-х экономическое чудо вдруг расширило границы возможного, но в конце 1940-х и политики, и жертвы знали, что фонды ограничены и что победа одного – это поражение другого. Вместо того чтобы внушать людям сочувствие и солидарность, уверенность в том, что страдают почти все, порождала соперничество.

Это не значит, что немцы оставались глухи к нуждам евреев. В августе 1949 года на вопрос “Считаете ли вы, что у Германии есть обязательства по Wiedergutmachung в отношении оставшихся в живых немецких евреев?” – 54 % опрошенных ответили “да”, 31 % – “нет”, и 15 % не имели определенного мнения. Но более показательно для состояния общественного мнения, когда специфическое обязательство рассматривается по отношению к обязательствам других групп. Союзники, проводя опрос в декабре 1946 года, спрашивали немцев, кого они считают заслуживающим материальной помощи в первую очередь. 63 % назвали инвалидов войны, 57 % – лишившихся крова под бомбежками, 48 % – солдатских вдов. Только 25 % вспомнили в первую очередь о политических жертвах нацистов, и лишь 18 % – о евреях^29. Через пять лет немцы казались более щедрыми: помощь евреям поддерживали уже 68 %. Но и тогда уровень их поддержки был куда ниже, чем поддержка вдов и беженцев; даже уцелевшие члены семей участников неудачного покушения 20 июля 1944 года, которые для многих все еще оставались предателями, получили больше поддержки (73 %)30. В общем, существовала иерархия сочувствия, и евреи все еще оказывались в самом низу – хотя стоит сказать, что другие группы, исключенные нацистами из Volksgemeinschaft, такие как цыгане и гомосексуалисты, даже не упоминались в опросниках, а евреи из Польши и Украины и вовсе не входили в сферу достойных сопереживания.

На ресурсы государства претендовали различные лобби жертв войны, конкурировавшие прежде всего друг с другом, а не с жертвами нацистов. Например, лишившиеся крова эвакуанты считали, что беженцы с востока получают слишком много денег и внимания. Беженцы, в свою очередь, боролись за те же немногочисленные квартиры, рабочие места и льготы, что и возвратившиеся на родину военнопленные. Крошки со стола, которые доставались немногим выжившим евреям, были чем-то второстепенным. Только в 1952 году, с подписанием соглашения между Германией, Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев, компенсации еврейским жертвам стали важным делом. В Западной Германии было более 4 миллионов признанных “жертв войны”, которым полагались особые льготы и пенсии. В их число входили 1,5 миллиона инвалидов войны и 2,5 миллиона вдов, вдовцов и сирот^31. Помимо этого, было еще 12 миллионов беженцев и более 20 миллионов лишившихся крова при бомбежках. Основная драма на тему того, кто что получит, разворачивалась между этими большими группами. С самого начала немцев не слишком волновали жертвы нацизма, но в процессе эти малые группы подвергались еще большей маргинализации.

Через немецкое общество прошли две большие трещины. Одна разделяла тех, кто лишился крова, и тех, кто его не лишился. Другая – тех, кто потерял здоровье или любимых, и тех, кто их не потерял.

12 миллионов человек было изгнано из бывших немецких провинций, таких как Восточная и Западная Пруссия, с территорий, аннексированных нацистами, таких как Судетская область, и из других регионов Центральной и Восточной Европы, где немцы жили столетиями; это был беспрецедентный гуманитарный вызов, который мы рассмотрим позднее. Затем были многие миллионы лишившихся крова при бомбежках. Между этими группами существовала напряженность из-за права доступа к квартирам в еще уцелевших домах. Но они были едины в требовании справедливого отношения со стороны других членов немецкого общества – считалось, что те счастливчики, у которых сохранились дома, должны помочь тем, кто их не по своей вине лишился. Этот моральный императив, основанный на нацистской концепции Volksgemeinschaft, преследовал общество послевоенной Германии.

В 1948 году были введены пакеты экстренной помощи, которые первоначально финансировались из двухпроцентного налога на богатство, позднее повышенного до трех процентов. Но вопрос был должным образом разрешен только в 1952 году с принятием соглашения по “уравниванию бремени” (Lastenausgleich). Остроты добавляло то, что у людей были диаметрально противоположные взгляды на то, что такое справедливое уравнивание. Те, кто пытался лоббировать компенсацию своих потерь в истинном размере, не могли заставить платить тех, кто причинил ущерб (будь то нацисты или союзники), так что деньги должны были предоставить те из немцев, у кого еще оставались какие-то активы. Так, Главное объединение жертв авиационных бомбардировок (Zentralverband der Fliegergeschädigten) предлагало обложить налогом всех тех, чье материальное положение улучшилось после 1935 года. Как они объясняли свою позицию в 1948 году: “Войну проиграл весь немецкий народ. Соответственно, бремя тоже должны нести все граждане, сообразно их достатку”. Они больше не позволят относиться к себе как к “гражданам второго сорта”. Бездействие, предупреждали они, станет “часом гибели для частной собственности в Германии”, потому что отчаявшиеся жертвы возьмут дело в свои руки. Если у демократии есть шанс, ее нужно строить на “справедливом” основании^32.

Но и беженцы точно так же устали ждать. Во главе полуторамиллионного Главного объединения немецких беженцев (Zentralverband der Vertriebenen Deutschen) стоял христианский демократ и член парламента Линус Катер, отвергавший предложения о долгосрочном налоге на богатство, который растянул бы компенсацию на длительный период. Большинству переселенцев, говорил он в 1950 году, нужно немедленное перераспределение богатства, им “не помогают меры, которые достигнут их через десять лет и позже”. Он хотел, чтобы все немцы, имевшие доход более 30 тысяч марок, пожертвовали свои вторые дома, филиалы своих фирм, акции и части своих земель. Половину их богатства нужно передать в другие руки, полагал он^33. Годом позже, выступая в Мюнхене перед 10 тысячами беженцев, Катер говорил, что беженцы примут ступенчатую систему квот, по которой малоимущие получат полную компенсацию, а люди со значительным состоянием – только часть утраченного. Но сами беженцы отвергли роль попрошаек. Все, о чем они просили, – признание того, что им законным образом принадлежало и было у них отнято. В самом деле, тем “имуществом, с которым они расстались”, изгнанники “заплатили репарации за весь народ”34.

В ходе войны было утрачено столько домов, ферм и фирм, что полная компенсация была чистой фантазией. По оценкам того времени, потери от бомбардировок составляли 27 миллиардов рейхсмарок и еще 120 миллиардов достигали потери, связанные с изгнанием^35. Это втрое превосходило ВВП Германии в 1937 году. Компенсация обрушила бы экономику и вместе с ней надежды на восстановление в недалеком будущем, что было бы несправедливо по отношению к будущим поколениям. Неразумно рубить голову корове, которую хочешь подоить, – так комментировала ситуацию сельская пословица того времени. Как бы то ни было, скромные баварские фермеры не собирались делиться землей и немногочисленными коровами с бывшими богатыми землевладельцами откуда-нибудь из Восточной Пруссии. Владельцы же семейных предприятий называли проекты распределения бремени дорогой к социализму^36.

Некоторые политики предлагали восстановить довоенное распределение собственности; это привело в ярость социал-демократов и прогрессивных христианских демократов. Те же, кто был на левом фланге, напротив, предпочитали коллективистский подход, когда собранные налоги инвестируются в жилищное строительство и фирмы, чтобы помочь людям снова встать на ноги. С экономической точки зрения это имело смысл, но с политической было тупиком, потому что изгнанники хотели не просто начать жизнь заново, но желали, чтобы их потери были признаны. Кроме того, были еще и поклонники социальной справедливости. Решающим фактором в этом моральном уравнении оказывалось не то, сколько человек потерял, а то, насколько он был уязвим^37. Нужда козыряла потерями. Было бы несправедливо компенсировать восточнопрусскому графу все его поместье и при этом давать копейки его бедным слугам за те скудные пожитки, которые они утратили. Но перераспределение собственности должно было выглядеть справедливым в глазах тех “счастливчиков”, которых просили уступить другим часть своего богатства. Тем не менее в этой “социальной” схеме жертв тоже просили принять на себя часть бремени. Справедливость здесь подразумевала не восполнение прошлых потерь, но возможность будущей интеграции через стимулирование накопления капитала и возрождение экономики, чтобы помочь жертвам построить свою жизнь заново.

Та политика, которая в итоге была принята в 1952 году, стала компромиссом между индивидуальным и социальным критериями справедливости. Компенсации были ранжированы. Крупные собственники получали больше, чем мелкие, в абсолютном выражении, но меньше в относительном. Например, тот, кто при бомбежке потерял имущество на сумму в 10 тысяч марок, получал 4 тысячи (40 %), но тому, у кого конфисковали замок стоимостью в миллион, полагалось 54 тысячи (5,4 %). Суммы выплачивались маленькими порциями в течение более чем тридцати лет. Всего было подано около 57 миллионов заявок. Линус Катер угрожал, что покинет CDU и вместе с другими бывшими беженцами в парламенте перейдет в конкурирующую организацию по делам изгнанников – Союз изгнанных и лишенных прав (Bund der Heimatvertriebenen und Entrechteten), пока Аденауэр не пообещал выделить дополнительно 850 миллионов марок для немедленной интеграции.

Но несмотря на то, что Lastenausgleich обернулся беспрецедентным перераспределением богатства, он даже не приблизился по размаху к радикальным проектам полномасштабной компенсации и перераспределения, не говоря уже о конфискации. Фонды были сформированы через налоги на возвращенный капитал, а не на акционерный капитал и активы как таковые, поэтому они не повредили накоплению капитала^38. Аденауэру удалось сдержать гнев беженцев и жертв бомбежек, избежать гражданской войны между имущими и неимущими и найти способ дать людям какую-то компенсацию за потери времен войны, не принося в жертву свою главную цель – восстановление.

Другой вопрос, разделявший немцев, касался пенсий для жертв войны. Здесь тоже после 1945 года накопилось очень много боли и гнева: грандиозное поражение, личные страдания, уязвленная гордость и сознание права образовали взрывчатую смесь. В ноябре 1947 года ветеран, потерявший на фронте ногу, прислал в журнал Der Spiegel яростное письмо. До него дошли слухи, что какая-то женщина отказалась уступить солдату место в трамвае, обозвав его “военным преступником”. Он настаивал, что возвратившиеся с фронта солдаты заслуживают большего уважения и, по крайней мере, таких же “справедливых” льгот, как и те, кто вернулся из лагеря, многие из которых, добавил он, преступники^39. Ассоциация инвалидов войны (Verein der Kriegsbeschädigten, VdK), насчитывавшая в 1951 году 1,3 миллиона членов, обращала свои нападки прежде всего на привилегированных пенсионеров Германии. Ее требования простирались от назначения солдатам с травмами мозга тех же пенсий, что и слепым, до повышения пенсий вдовам и сиротам из рабочего класса. Чувство причиненной несправедливости привело к взрыву эмоций на съезде ассоциации в 1949 году. Делегаты жаловались, что в газетах постоянно пишут о том, как много инвалидов подают заявления на какие-то льготы, но что насчет “полицейского генерала нацистских времен, которому земля Гессен платит пенсию в 1100 марок в месяц, или бездетной вдовы высокопоставленного госслужащего, получающей 4800 марок в год?” Похоже, что люди забыли об “этических и моральных правах жертв войны”, говорили они. “Инвалиды пожертвовали своим здоровьем, а их семьи – своими кормильцами… ради того, чтобы другие, остававшиеся дома, могли получать повышенные пенсии. Как смеет кто-либо отказывать жертвам в их праве на пенсию?”40 Инвалиды и их страдающие семьи были не только жертвами войны – они были еще и жертвами привилегированных немцев.

Инвалиды войны, бывшие военнопленные, а также кадровые военные и чиновники, лишившиеся должностей и пенсий благодаря союзникам, использовали один очень простой довод: они служили государству и исполнили свой долг, теперь настала пора государству исполнять свой. Вина и ответственность по отношению к жертвам нацистов была второстепенным сюжетом в этой большой политической истории об ответственности государства перед немцами, которые поддерживали войну и лишились работы во время денацификации.

В июне 1950 года возвращающиеся домой военнопленные получили льготы, а родственники оставшихся в плену – материальную помощь (Unterhaltsbeihilfe). Знаменательным образом закон, предоставлявший окончательную компенсацию жертвам нацистов, изгнанным с госслужбы, был принят год спустя в тот же день – 11 мая 1951 года, – что и знаменитый параграф 131, позволивший бывшим нацистам вернуться на госслужбу^41. Официальное признание жертв нацизма было политическим жестом; просто отмахнуться от них было бы неловко. Но основной целью правительства была реинтеграция тех, кто был замешан в их преследовании. Компенсации жертвам нацистов сопровождались компенсациями немецким жертвам войны. Так, например, в 1954 году вышел закон, определяющий условия выплат для немецких военнопленных. Каждому причиталось по одной марке за день работы в советском лагере для военнопленных. Германское государство воспринимало это как “свою ответственность” (eigene Schuld). Как сказала в парламенте либеральный депутат Маргарете Хюттер: “мы все в долгу перед немецкими военнопленными”, и поэтому “мы должны выплатить свою часть долга этим людям”42. Это тоже было Wiedergutmachung. Выжившим в нацистских лагерях платили столько же.

Переопределение памяти

Мемориализация шла в том же направлении: немецких солдат и гражданских вспоминали вместе с жертвами нацизма. 4 ноября 1945 года в девять часов утра Гарри Гольдштейн, один из немногих евреев, выживших в Гамбурге, произнес речь на церемонии, посвященной жертвам нацизма, в городском крематории в Ольсдорфе. Еврейское сообщество, начал он, сократилось настолько, что в нем даже нет раввина. Погибли также миллионы немцев, но, как отметил он, “семьи павших солдат могут по крайней мере утешаться тем, что их любимые погибли, исполняя свой долг по защите родины”. Многим немцам было известно, что немецкие солдаты участвовали в зверствах, и Гольдштейн наверняка знал об этом тоже. Тем не менее он придерживался широкого определения жертв войны, принятого Комитетом бывших политических заключенных. У евреев, продолжал он, нет даже этого утешения. Они были “немыми героями”, которых отправили на смерть безжалостные мучители. Откуда же, спрашивал Гольдштейн, взялась их ненависть? Они были виновны, потому что отвернулись от Бога, и Бог отвернулся от них. Он призвал всех отцов и матерей не допустить, чтобы в следующем поколении могла распространиться подобная ненависть. В заключение он сказал, что склоняется “в глубочайшем уважении перед всеми жертвами национал-социализма”. Он надеется, что их страдания и смерть были не напрасны, но обернутся благословением для “нашей любимой Heimat” и для “всего человечества”. Гольдштейн объединил мертвых в надежде на общее будущее для живых^43.

Памятники рождают общность живых и мертвых. Но не менее важно и то, что они могут создать общность выживших. Мемориальная политика Западной и Восточной Германии в обоих этих аспектах радикально различалась. В ГДР помнили не отдельных жертв, а коммунистическое Сопротивление как коллектив. Мемориал 1958 года в Бухенвальде был усыпальницей восемнадцати наций, из которых происходили узники, коммунистического интернационала смерти. Напротив, Западная Германия расширила понятие жертвы до того, чтобы включить в него практически всех немцев, погибших или пострадавших во время войны, за исключением нацистских лидеров. В 1948 году кассельское отделение SPD предложило создать мемориал местным жертвам фашизма, в том числе жертвам бомбардировок, погибшим солдатам и беженцам, равно как и заключенным концлагерей^44. Внимание SPD к мертвым солдатам было неудивительно. Среди ее избирателей было множество ветеранов и членов их семей. К тому же половина представителей партии в бундестаге сама побывала на фронте.

Но, поскольку коммеморация включала в себя немецких солдат и гражданских лиц, жертв нацизма все сильнее оттесняли в сторону. В некоторых городах новоиспеченные мэры представляли политзаключенных истинными героями войны, что вызывало гнев местных жителей, подобных отцу нашего пропавшего пилота, в глазах которых именно их сыновья-солдаты нуждались в признании^45. Когда Вихерт открывал памятную церемонию в концлагере Дахау в мае 1947 года, перед ним были полторы тысячи бывших узников. Других немцев там не было. В том году провинциальные правительства выделили “жертвам фашизма” (Opfer des Faschismus) собственный день памяти – 14 сентября. Если некоторые немцы и устанавливали мемориальные доски в память о своих соседях-евреях, то прочие многозначительно отсутствовали на памятных мероприятиях, таких как “Totenrede” (надгробная речь) в мюнхенском Театре принца-регента^46.

Организации политических жертв также устремлялись в разных направлениях. В 1945 году коммунисты и социал-демократы еще уважительно называли друг друга “товарищами”. Антифашистский VVN устраивал мемориалы в гамбургских доках, мюзик-холлах и спортивных клубах. К 1947 году социал-демократы перестали посещать подобные мероприятия VVN; так же поступили и власти. Когда VVN в 1946–1947 годах открыло выставку “Борьба и жертва”, где демонстрировались орудия пытки из близлежащего концлагеря Нойенгамме, на нее пришли по большей части сами бывшие заключенные-коммунисты. В 1949 году в Гамбурге отмечали День освобождения. Коммунисты требовали по урне для каждой страны, из которой происходили жертвы. Мэр Макс Брауэр, социал-демократ, отказал им и предпочел прах узника Нойенгамме. Память о мертвых почтили на двух альтернативных церемониях: одной, посвященной жертвам из числа местных жителей, руководил Гамбургский сенат; другой, посвященной коммунистам разных стран, – VVN^47.

В апреле 1951 года в Баварии провели ежегодный час поминовения жертв нацизма. После постановки “Фиделио” Бетховена в Мюнхенском оперном театре президент Баварского парламента Георг Штанг выступил с речью в традиционном духе и почтил память расовых, религиозных и политических жертв нацистов, но затем перешел к павшим солдатам, жертвам бомбежек и беженцам, которые, как он сказал, заслуживают “столь же высокой степени заботы”48.

Годом раньше Густав Альхорн, почетный президент Германской комиссии по воинским захоронениям, говорил в западногерманском парламенте, что пришла пора восстановить Volkstrauertag, национальный день траура, введенный после Первой мировой войны. Нужно было “побороть стеснительность при мысли о миллионах жертв нашего народа”. Во Вторую мировую войну, как и в Первую, немецкие солдаты следовали зову долга, порожденного верой в то, что “нужно защитить нашу любимую родину”. Они пали “самой благородной смертью”, как и павшие других стран. Затем он напомнил слушателям о миллионах немецких беженцев, военнопленных и инвалидов. “Ни одна нация не принесла за время войны таких тяжких жертв, как немецкий народ!”49

Включение немецких солдат в число жертв наряду с немногими офицерами, участвовавшими в Сопротивлении, стало теперь официальным. Одно из немногочисленных критических замечаний, пусть и задним числом, через два года, на восстановленном Дне народного траура, высказал президент Хойс. Да, заметил он, большая часть солдат считала, что защищает Heimat, но что это был за Heimat, не был ли он полон “цинизма и открытой жестокости, заместивших честность и законность и выхолостивших смысл «справедливой войны»”?50

Бремя войны распределили между немцами поровну, так же поступили и со статусом жертвы. Чуть больше чем через пять лет нацистское Volksgemeinschaft было преобразовано в западногерманское Schicksalsgemeinschaft, сообщество общей судьбы и страдания. Перемена была вызвана желанием интеграции и страхом возвращения социального антагонизма и гражданской войны, дестабилизировавшей страну после Первой мировой войны. Евреев и других жертв нацистов оттеснили на обочину процесса. Даже с точки зрения такого понимающего политика, как либерал и министр юстиции Томас Делер, жена которого была еврейкой, Wiedergutmachung было адресовано немцам в той же степени, что и евреям. “Все, что немецкий Volk причинил евреям”, говорил он в 1951 году на конференции еврейских юристов, впоследствии “случилось с ним самим”. Евреи лишились свободы – немцы лишились свободы; немцы отобрали собственность у евреев, а потом сами потеряли ее в войну. “То, что в Германии исправит [wiedergutgemacht] судьба, она сама сделает, чтобы возместить ущерб евреям”51.

Антикоммунизм изменил положение жертв, распахнув дверь перед солдатами, “защищавшими” Heimat от большевистского врага. В 1952 году в Гамбурге открыли мемориал мирным жителям, погибшим во время бомбардировок. По словам выступавших, трагедия была напоминанием о необходимости солидарности как для местного сообщества, так и для запада в целом. Мемориал показывает, говорил мэр Брауэр, что в тяжелые времена жители Гамбурга сплотились. Бомбардировка была не только историческим напоминанием о годах нацизма, но и общим предупреждением об опасности, которую несут современные диктаторы, добавил он с намеком на социалистический восток. Герман Элерс, председатель бундестага, говорил исходя из опыта человека, пережившего операцию “Гоморра”, – он сам в то время командовал зенитным батальоном противовоздушной обороны. Они готовы, заверил он, защищать свою свободу от любой угрозы с востока^476.

Преследование нацистами евреев все еще помнили, но забывали о том, что еврейские соседи немцев также страдали от бомбежек, а бомбоубежища для них были закрыты. В 1957 году свой памятник жертвам бомбежек открыли в Нюрнберге. Часть камней для него после некоторых споров о том, не будет ли это безвкусно, взяли из руин синагоги на площади Ганса Сакса, разрушенной в 1938 году во время Kristallnacht. Вместо того чтобы поместить мемориальную табличку на самом памятнике, информацию поместили внутрь закладного камня. Судьба евреев оказалась в буквальном смысле похоронена в памятнике немецким жертвам^53.

Пределы репараций

6 декабря 1951 года канцлер Конрад Аденауэр и Нахум Гольдман, президент Всемирного еврейского конгресса и глава Конференции по материальным претензиям евреев, встретились в Лондоне, в отеле Claridge’s. Аденауэра привело в Лондон обсуждение с союзниками урегулирования внешних долгов Германии, Гольдмана – надежда получить какие-нибудь репарации для молодого Государства Израиль до того, как многочисленные довоенные кредиторы Германии опустошат ее сундуки. Они говорили по-немецки. Оба они были воспитаны в традиции Kultur и патриотизма образованной буржуазии времен Германской империи. Гольдман учился в Гейдельберге и служил в министерстве иностранных дел в годы Первой мировой войны. Теперь, после Второй мировой, между ним и Аденауэром стояло массовое убийство евреев, но оба лидера все равно нашли время поговорить о Бахе и Гёте^54. В своих мемуарах Гольдман вспоминал, как Аденауэр сообщал, что чувствует в комнате “биение крыл истории”55. Гольдман решил проверить, действительно ли Аденауэр хочет пойти на примирение. К его удивлению, Аденауэр согласился продиктовать письмо, в котором признавал “моральные обязательства” Германии по Wiedergutmachung не только в принципе, но и в виде 1 миллиарда долларов – суммы, которую еврейские организации ранее называли союзникам и получили отказ. Это действительно было серьезное обязательство, составлявшее примерно пятую часть федерального бюджета^56. Этот день в отеле Claridge’s заложил основания Люксембургского соглашения между Западной Германией и Израилем, которое будет подписано через десять месяцев и в котором Западная Германия пообещает выплатить 3 миллиарда марок Израилю и еще 450 миллионов – Конференции по материальным претензиям евреев, чтобы поддержать еврейских беженцев вне Израиля.

Wiedergutmachung было центральным звеном в стратегии Аденауэра, призванной возвратить Германии доброе имя и положение в мире. Он воплощал способность канцлера смешивать нравственность и Realpolitik, когда это было ему нужно. Wiedergutmachung было священным долгом (heilige Pflicht), а еще средством для интеграции с западом и служило экономическим интересам Германии на Ближнем Востоке; большая часть Израилю была выплачена в форме немецкого экспорта^57. Но не стоит полностью доверять репутации Аденауэра как человека холодного и трезвомыслящего. Как показывает его спонтанное решение в Claridge’s, иногда он бывал импульсивным и не думал о последствиях. Фриц Шеффер, его министр финансов, пришел в ярость и попытался отказаться от обещаний, но его переиграли. Аденауэр собрал решающее заседание кабинета министров, когда Шеффер был с официальным визитом в США. Когда Шеффер узнал о заседании, он взял билет на самолет, вылетавший раньше, но прибыл, когда менять что-либо было уже поздно. В парламенте Аденауэр нуждался в поддержке оппозиционных партий, чтобы соглашение приняли.

Аденауэр был у власти с 1949 по 1963 год. С самого начала его правление критиковали, называя “реставрацией”. Уже в 1950 году комментаторы предупреждали, что тяга к комфорту иссушает мужество, необходимое для нового начала^58. Когда подходил к концу последний канцлерский срок Аденауэра, критики сожалели об упущенных возможностях для реформ. Но эти слова говорились современниками, преследовавшими собственные цели. Прогрессивные консерваторы, такие как Отто фон дер Габленц, надеялись на сближение востока и запада, социализма и капитализма, и были разочарованы, когда Аденауэр вместо этого повернулся лицом к западу^59. Но это не то же самое, что “реставрация”. Прежние госслужащие были заново интегрированы в новую систему управления, но ценой их второго шанса был мир с новым демократическим строем.

Аденауэр наблюдал необычайную перемену как во внутренней, так и во внешней политике. На выборах 1957 года он привел CDU и CSU к большинству в 50,2 %. Он вел кампанию под лозунгом “Keine Experimente” – “Никаких экспериментов”. Это один из самых знаменитых слоганов в немецкой истории предвыборных кампаний. Но и один из самых обманчивых. Аденауэр проталкивал одно радикальное нововведение за другим, уводя Федеративную Республику от Mitteleuropa, и переориентировал ее на запад, сперва в 1951 году присоединившись к Франции, Бельгии, Италии, Нидерландам и Люксембургу в их объединении угля и стали, а затем в 1955-м – к НАТО. В своей внутренней политике он встраивал различные группы в новую систему общественной солидарности. В первые годы правления Аденауэр одобрил беспрецедентную программу жилищного строительства и программу поддержки инвалидов и бывших военнопленных. Расходы Федеративной Республики на социальные программы (относительно ВВП) были самыми высокими в Западной Европе. За историческим Люксембургским соглашением с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев, подписанным в сентябре 1952 года, последовало принятие столь же беспрецедентного пакета компенсаций для многих жертв нацизма. Это были серьезные обязательства, к тому же принятые до того, как экономический бум поднял Германию и весь Запад на невиданные высоты процветания. И, чтобы закончить, скажем еще, что в январе 1957 года Аденауэр продавил радикальную пенсионную реформу, разом поднявшую пенсии рабочим и мелким служащим на две трети. Теперь и старшее поколение разделяло с молодыми улучшение условий жизни. Если что-то и диктовалось надеждами на “реставрацию”, то лишь семейная политика, но и там патриархальные намерения не могли остановить прогрессивных перемен.

Аденауэру одинаково не нравились и неограниченный капитализм, и социализм. Как убежденный католик, канцлер верил в то, что экономическая жизнь наряду со свободой предполагает и социальную ответственность. Экономика Западной Германии была рыночной, но с социальным уклоном, и конституция признавала связь частной собственности и долга перед обществом. Бисмарковская система социального страхования распространялась только на работающих, оставляя прочих на милость случайных пособий. С середины 1950-х социально уязвимые люди получили права на льготы – радикальная перемена, утвержденная Федеральным актом социальной безопасности (Bundessozialhilfegesetz) 1961 года. К концу аденауэровских лет Западную Германию было не узнать. Для канцлера мир в обществе и международная безопасность были сторонами одной медали. Как и Бисмарк, Аденауэр был “белым революционером”, понимавшим, что сохранение требует радикальных перемен, а не неподвижности.

В Западной Германии почти все политики отвергали коллективную вину, но поддерживали идею моральной ответственности. Это, тем не менее, не означает, что они автоматически поддерживали аденауэровское соглашение с Израилем. При решающем голосовании его партнеры по коалиции воздержались. Баварская CSU указывала, что соглашение с Израилем осложнит выплаты компенсаций индивидуальным жертвам, но прежде всего она беспокоилась, что Лига арабских государств станет бойкотировать немецкий экспорт. Либерал Делер, министр юстиции, заявил коллегам по кабинету министров, что моральные претензии – именно моральные, а не материальные^60. Националистическая Deutsche Partei хотела равного международного признания несправедливостей по отношению к немецким беженцам^61. В конце концов Аденауэру потребовалась помощь социал-демократов, придерживавшихся мнения, что преступления Германии были столь велики, что она должна платить за них вплоть до предела своих возможностей.

В то же время канцлер и кредиторы Германии были связаны соглашением, что довоенные долги Германии должны быть урегулированы до того, как Германия примет на себя новые обязательства перед Израилем. Степень давления американцев на Аденауэра – спорный вопрос. В трудные моменты он предупреждал своих министров, что срыв переговоров с Израилем нанесет непоправимый урон германо-американским отношениям. Но то, что Аденауэр разыгрывал со своим кабинетом козырную карту в виде американцев, не доказывает давления извне. Возможно, Соединенные Штаты беспокоились, что выплаты Израилю не оставят достаточно средств для перевооружения Германии и что счет за новые немецкие танки придет в Вашингтон. Когда в 1956 году США действительно надавили на Аденауэра, чтобы он остановил выплаты Израилю, пока тот не уйдет с Синая и из сектора Газа, он отказался это сделать^62. Соглашение с Израилем послужило Realpolitik, но основывалось на нравственных принципах.

Эти принципы отсутствовали в ГДР и еще одной стране, бывшей частью гитлеровской Германии. Австрия отвергла все требования Израиля о репарациях под предлогом, что сама была жертвой нацистской “оккупации”. Если австрийцы и совершали какие-то преступления, то как частные лица или как лица, служившие Третьему рейху. Как страна Австрия ничего не была должна Израилю и еврейским жертвам. Антисемитские аргументы о наживающихся евреях всегда были наготове. Все, что Австрия выделила в 1955 году, – маленький “фонд помощи” для иностранных жертв национал-социализма, равный 550 миллионам шиллингов, что составляло едва ли 2 % от компенсационных выплат Германии. В дополнение Вена оплатила реставрацию нескольких синагог^63.

Щедрость Западной Германии тоже имела свои границы. Соглашение с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев было нетипичным. В целом Федеративная Республика отказывалась платить какие бы то ни было репарации странам, пострадавшим от нацистской оккупации, или компенсации их гражданам. Лондонское соглашение о внешнем долге Германии 1952 года фокусировалось на до- и послевоенных долгах (таких как план Маршалла), но не учитывало цену войны как таковой. Решение о последней откладывалось до того, как будет достигнуто “окончательное” соглашение, которое Западная Германия интерпретировала как мирный договор. Такое точное проведение различий между военной операцией и преследованием было, конечно, совершенно искусственным и отрицало реальность войны на уничтожение. Но в годы холодной войны это была исключительно влиятельная фикция, которая задавала параметры отношений Германии с ее восточноевропейскими соседями вплоть до ее объединения в 1990 году. Соглашаясь выплатить до- и послевоенные долги, Западная Германия соскочила с крючка репараций за войну как таковую.

Наряду с подходом к репарациям и компенсациям Западная Германия применяла территориальный принцип и к своим моральным обязательствам: немецкие евреи и немецкие эмигранты были жертвами, заслуживающими внимания, а евреи из Киева и подневольные рабочие из Польши – нет. Некоторые из оккупированных стран ожидаемым образом пришли в ярость. Греция, например, выдвинула претензии на сумму в 10 миллиардов долларов, но после Лондонского соглашения о внешнем долге Германии ей велели ограничиться долей по системе квот или отказаться от претензий вообще. Поскольку бюджет союзнического агентства по репарациям в Брюсселе не превышал 2–3 миллиарда долларов, на долю маленькой страны вроде Греции оставалась сущая мелочь. Между 1959 и 1964 годами было заключено одиннадцать независимых договоров по материальным претензиям. Но они добавляли всего лишь 876 миллионов марок, которые предстояло распределить между жертвами. Эти глобальные соглашения были крайне выгодны для Западной Германии, которая тайно подсчитала объем частных требований и убедилась, что он превышает эту сумму примерно в двадцать раз.

Некоторым частным компаниям приказали выплатить компенсации за принудительный труд в обмен на юридический иммунитет. Так, например, в 1951 году Норберт Вольхайм, бывший узник Аушвица III, подал гражданский иск за причинение боли и страданий и за невыплаченную зарплату против концерна IG Farben, руководство которого было признано виновным на одном из нюрнбергских процессов. Вольхайм, один из организаторов Kindertransport в Англию, был депортирован в Аушвиц весной 1943 года и стал одним из подневольных рабочих на заводе синтетического каучука в лагере-спутнике Буна/Моновиц; его жена и сын были убиты по прибытии. В 1955 году, после победы Вольхайма и апелляции компании, стороны достигли соглашения. 5855 подневольных рабочих-евреев получили по 5 тысяч марок. В обмен на это IG Farben освобождалась от подобных исков в будущем. Затем последовали аналогичные соглашения с другими фирмами. В случае с IG Farben давление со стороны Международного комитета Аушвица в конечном счете привело к выплатам для всех выживших евреев Восточной Европы^64. В целом, однако, такие соглашения формулировались так, чтобы исключить целый ряд жертв нацизма: иностранных заключенных и заключенных-неевреев, подневольных рабочих, цыган, а также стерилизованных. Их стали называть “забытыми жертвами”. Но на самом деле их исключили намеренно.

В 1950-х годах Франция, Великобритания и Нидерланды время от времени настаивали на включении в программу компенсаций иностранных бойцов Сопротивления и иностранных жертв лагерей, но тщетно. Западная Германия упорно придерживалась своей позиции. То, что она могла так поступить, во многом произошло благодаря холодной войне. Соединенные Штаты опасались, что лавина претензий похоронит экономику Германии и потянет за собой Западную Европу. Территориальный принцип имел свои недостатки, но из перспективы холодной войны у него была и положительная сторона: он исключал из списка претендующих на компенсации миллионы иностранных жертв в Восточном блоке^65.

Компенсация – на немецких условиях

В 1956 году Западная Германия приняла закон о возмещении ущерба (Bundesentschädigungsgesetz); его действие ретроактивно распространялось до 1953 года. По своему духу он был близнецом репараций и применял те же территориальные ограничения к отдельным жертвам, требующим компенсации. Его принципы соответствовали условиям, которые американцы установили в своей зоне весной 1949 года: жертвы политических, религиозных и расовых преследований со стороны нацистов имели право на компенсацию, все остальные – нет. Жертвы могли получать выплаты где угодно – 80 % всех платежей уходило за границу, – если они могли подтвердить, что были гражданами Германии во время преследований. Особая категория была создана для евреев и других жертв национал-социализма из районов изгнания, которые, хотя и не были гражданами Германии, могли документально подтвердить свою близость к немецкому языку и культуре.

В течение следующих десятилетий этот закон создал два параллельных мира жертв: тех, кто подпадал под его положения, и тех, кто выходил за его рамки. С одной стороны, закон можно назвать историческим достижением. К концу ХХ века Западная Германия выплатила выжившим 103 миллиарда немецких марок в качестве компенсации (159 миллиардов евро в ценах 2022 года). Компенсация по закону о возмещении составила 70 % всех видов Wiedergutmachung со стороны Западной Германии. За полвека, прошедшие с 1953 года, 1 миллион жертв получил ту же сумму, что и 20 миллионов немцев, извлекших выгоду из соглашения о “разделении бремени”; на пике, в середине 1960-х годов, компенсация составляла 2 % государственных расходов. Никогда прежде в мировой истории государство не проявляло такой щедрости к жертвам.

Однако подавляющее большинство жертв нацистской Германии не получило ни копейки. Закон был односторонним и дискриминационным в отношении многих групп жертв. Он лишь компенсировал выжившим немцам их боль и потери. Он не предполагал выплат наследникам за смерть в результате противоправных действий и исключил многих выживших иностранцев^66. В 1953 году социал-демократ Герман Брилль представил парламентской комиссии следующие памятные подсчеты. На момент освобождения в Бухенвальде содержалось 35 тысяч заключенных – Брилль был одним из них, – в подавляющем большинстве это были русские и уроженцы Восточной Европы. Немцев было всего 1800 человек, и большинство из них были “асоциальными” (включая цыган), преступниками и гомосексуалистами. Немецких политзаключенных было только 700 человек. Таким образом, новый закон о компенсациях коснулся лишь каждого пятидесятого заключенного^67.

Правительства, суды и бизнес Западной Германии упорно боролись за сохранение этой границы между подходящими и неподходящими жертвами. Типичный случай: Федеральный суд (Bundesgerichtshof) в 1960 году отклонил иск польского подневольного рабочего, депортированного для работы на оружейной фабрике. Судьи постановили, что тот не имеет права на компенсацию, поскольку не был жертвой расового или национального преследования, а просто был призван в качестве квалифицированного механика (Schlosser) для помощи в военном производстве. Семь лет спустя дело польской женщины, депортированной в концлагерь, было отклонено районным судом на тех же основаниях. Она была заключена в тюрьму за сокрытие еврея, что, как объяснил суд, наказывалось нацистским режимом вне зависимости от расы или национальности преступника^68.

В начале 1960-х годов, стремясь к дальнейшей интеграции с Западом, Федеративная Республика заплатила нескольким странам Западной Европы 900 миллионов немецких марок в качестве окончательного расчета (Globalabkommen); это защитило немецкие компании от всех будущих претензий. После окончания холодной войны, в начале 1990-х, воссоединенная Германия подписала аналогичные соглашения с Польшей, Украиной, Белоруссией и Российской Федерацией на общую сумму 1,5 миллиарда немецких марок. Те подневольные рабочие, которые были еще живы в 2000 году, получили единовременную выплату в размере от 500 до 7700 евро из федеральных и коммерческих фондов.

Для выживших, имеющих право на компенсации, путь к ним был похож на скачки с препятствиями, полные бюрократических и юридических ловушек, включая бесчувственных соцработников и необходимость медицинских справок. Запрос компенсации требовал от них заново пережить боль и травму прошлого. Многие так и не подали претензии. Другие умерли, пока немецкие суды спорили о том, какая часть (если таковая имеется) повреждений их органов была связана с обращением с ними в лагерях. Список мелких вопросов и бессердечных решений был длинным, особенно в конце 1950-х и в 1960-е. Бывшего государственного служащего, подавшего иск о возвращении своей библиотеки, попросили предоставить подробный список 900 украденных книг с указанием их названия, стоимости и даты покупки. В другом случае девочке-подростку, единственной выжившей в ее семье, сказали, что ее татуировка не является достаточным доказательством и что ей необходимо назвать имена двух заключенных, которые могут свидетельствовать о ее пребывании в лагере. Принудительная стерилизация обычно не принималась во внимание – утверждалось, что в определенном возрасте все женщины в конце концов становятся бесплодными^69.

Связать физические травмы с преследованиями со стороны нацистов было весьма сложно. Добиться компенсации за психологическое страдание было еще сложнее. Одним из случаев был случай Мисс Б. С рождения и до четырех лет она жила в нескольких исправительно-трудовых лагерях в Польше, а затем была депортирована в Варшавское гетто. Ее отца убили нацисты. С тринадцати лет всякий раз, когда она видела человека в форме, в том числе местного почтальона, у нее случалась паническая атака. В 1974 году чиновники в Гамбурге отклонили ее требование компенсации на том основании, что “тот, кто не помнит своего детства в лагере, не может страдать от этого”70. Выжившие, подобные ей, обнаружили, что доказать наличие у них психологических травм, полученных в результате преследований, до 1970-х годов было практически невозможно.

Причины этой неудачи стали предметом дискуссий. Некоторые авторы возлагали вину на сохраняющееся среди немецких врачей нацистское мышление. С этой точки зрения концлагерь напоминал лагерь для военнопленных, только с крематорием. Человеческий организм считался чрезвычайно гибким, а разум – способным приспосабливаться и компенсировать внешние стрессы. Выдающиеся профессора заявляли о невозможности невротического заболевания, не удосуживаясь обследовать больного. Большинство авторитетных медиков утверждало, что пытки, наблюдение зверств и страх смерти не могут привести к хроническому стрессу, не говоря уже о травмах. Следовательно, тревога, панические атаки и другие психологические состояния не могли быть вызваны нацистскими преследованиями, а должны были иметь самостоятельные корни в некоей личной ненормальности^71.

Другие историки, напротив, указывали, что идея о том, что люди обладают исключительно устойчивой и гибкой волей, была не чем-то специфически немецким, а доминирующим медицинским мнением того времени, и его разделяли врачи в Соединенных Штатах, причем даже те, кто сочувствовал жертвам. Психические заболевания, по-видимому, были результатом физиологических повреждений, таких как “голодная дистрофия”, наблюдавшаяся среди военнопленных. Психологи-эмигранты признали, что некоторые жертвы страдали невротическим страхом преследования, но, как и их немецкие коллеги, объясняли это физиологическими причинами. Таким образом, медицинский диагноз не был простым прикрытием для фашистского образа мышления. Психологические проблемы жертв приписывались их неспособности справляться с жизнью сейчас, а не преследованиям в прошлом. Врачи и чиновники видели в этом свою работу, заключавшуюся в том, чтобы отделить достойных жертв от недостойных. Будь они слишком мягкими и щедрыми, это поставило бы под угрозу всю систему соцобеспечения^72.

Под эгидой государства Wiedergutmachung было преобразовано в бюрократический процесс. Жертвы не встречались лицом к лицу со своими мучителями в гражданском суде, а имели дело с сообществом преступников косвенно, через административную машину, которая оценивала претензии и подтверждала их или отклоняла. Собственный опыт жертв преследований был сведен к процентным пунктам инвалидности и вытекающим из этого пособиям. Личный элемент искупления практически исчез в безличном процессе публичной ответственности. А условия Wiedergutmachung были установлены немецким государством. Жертвы должны были либо принять их, либо вообще отказаться от компенсаций.

Однако, несмотря на все недостатки, бюрократический процесс имел и некоторые положительные стороны. Гражданские иски не принесли бы выжившим больших компенсаций и большего выражения раскаяния со стороны их мучителей. Частные усилия по реституции, предпринятые в конце 1940-х годов, оказались чрезвычайно разочаровывающими и вели к конфронтации, а суммы, которые присуждались в итоге, были крошечными по сравнению с затратами. Поглощение процесса государством сделало возможным, по крайней мере, большую финансовую компенсацию. Поскольку преследования включали кражу и потерю заработка и пособий, было вполне разумно, чтобы Wiedergutmachung попыталось оценить материальный ущерб и компенсировать его жертвам.

То, как бюрократы управляли этим процессом, значительно различалось в разных землях Западной Германии. В Кёльне, например, отклонялось менее одного из пяти исков о причинении вреда здоровью. В Дюссельдорфе, всего в нескольких милях вниз по Рейну, таких случаев оказывалось два из пяти. Во Фленсбурге, на севере, этот показатель составлял четыре из пяти^73. В общей сложности около 40 % исков по Wiedergutmachung были удовлетворены, 30 % – отклонены, и еще 30 % – “урегулированы” каким-либо другим способом, часто из-за смерти людей. У выживших было гораздо больше шансов на успех, если у них были связи, ресурсы и юристы; это была одна из причин, почему в столичном Берлине было отклонено только 15 % заявлений, а в провинциальном Баден-Вюртемберге, где еврейское население было менее образованным и профессиональным, – 66 %. Бывшим нацистским госслужащим, как правило, быстрее обрабатывали пенсионные заявления, но бюрократы также могли проявлять строгость и отсутствие сочувствия к немецким заявителям, которые не ставили галочку в нужном поле. Так, пастору Бернхарду В. вернули иск, поскольку он провел в тюрьме всего четыре месяца вместо требуемых как минимум шести. Как и многие выжившие евреи, которым отказали, он чувствовал себя так, будто его “наказали во второй раз”, и протестовал против “вопиющей несправедливости”74.

Проблема была не только в том, что компенсационные бюро были недоукомплектованы, но и в том, какие кадры у них были. В Мюнстере глава бюро Wiedergutmachung участвовал в Сопротивлении, но дюжина его подчиненных была членами национал-социалистической партии. Жертвы часто оказывались во власти тех же чиновников, которые до этого оформляли их исключение из Volksgemeinschaft. Немецкие чиновники, которые и в лучшие времена не славились гибкостью и сочувствием, могли быть излишне педантичны и холодны по отношению к выжившим. В 1957 году компенсационная служба в Эссене, например, попросила дочь двух немецких евреев, убитых в Терезиенштадте, предоставить доказательства того, что ее родители действительно носили желтую звезду с 1941 по 1943 год. В другом месте иск от имени ребенка, который был вынужден скрываться в течение трех лет, отклонили на том основании, что “примитивные или плохие условия жизни не ниже человеческого достоинства”, даже если человек ранее жил лучше^75.

Но не все чиновники были настолько бесчувственными. В Райне (Северный Рейн-Вестфалия) социальный работник приложил все усилия, чтобы помочь еврейской женщине встать на ноги. Он пошел на биржу труда, чтобы попытаться найти ей работу, затем в Красный Крест Германии, а после в местную больницу – все тщетно. Никто не хотел нанимать “еврея”76. В свете такой сильной враждебности в Западной Германии 1950-х и 1960-х годов поражает не столько то, что треть исков жертв была отклонена, сколько то, что этот уровень не был выше.

Для Аденауэра Wiedergutmachung было связано с ответственностью. За улаживанием старых счетов последует прощение. Это придавало ему конечное качество, знаменитый Schlussstrich, последний штрих, проведенный раз и навсегда. Для жертв, напротив, он был связан с виной преступников. Их собственные раны были открыты, и принятие компенсации не означало прощения преступников за то, что те совершили.

Жертвы разделились во мнениях, следует ли принять компенсации или отвергнуть их. Для одних это были “кровавые деньги”, которые невозможно принять. Другие, однако, считали их своими по праву – разве нацисты не отняли у них имущество и здоровье? Многие семьи оказались разделены. Альберт Шелер и его сестра Ханна выросли в Мюнхене и спаслись от преследований, уехав в Англию к своему дяде. Их родители были убиты в Аушвице. После войны Альберт сначала отказался требовать компенсации: это были кровавые деньги. Однако в ноябре 1954 года он уже умолял сестру, чтобы и она пересмотрела свой изначальный отказ. Он писал ей, что лишь берет “свое”. Они могли бы использовать деньги, чтобы почтить память своих родителей, или передать полученные средства в благотворительную организацию от их имени. “Идея переговоров с этими мерзавцами не доставляет мне удовольствия”, – писал он. Но в то же время он считал, что необходимо дать немцам “шанс покаяться, даже если они готовы к этому лишь в ограниченной степени и внешне, а не внутренне”. Шелер и его сестра получили 5 тысяч немецких марок за то, что лишись права на образование – им запретили посещать местную мюнхенскую школу, – и еще Альберту выдали компенсацию в размере 1226 марок за вынужденную эмиграцию. Они с сестрой также получили 5100 немецких марок за родителей – их тюремное заключение и ущерб, причиненный их свободе и профессиональной карьере. Однако за их убийство Альберту и Ханне не полагалось ничего, поскольку он и его сестра на тот момент были старше шестнадцати лет^77.

Процесс запроса компенсации занимал много лет. В случае Марианны Элленбоген (урожденной Штраус) – целых двадцать^78. В 1943 году ее родители были депортированы из Эссена в Терезиенштадт (Терезин), где были убиты. Сама она выжила в подполье. В 1946 году Марианна познакомилась с врачом-евреем, работавшим в британской армии, вышла за него замуж и уехала в Великобританию. История ее иска о компенсации поучительна по нескольким причинам. Выжившие члены семьи полностью ее поддерживали, но боль от повторного переживания прошлого заставляла ее неоднократно игнорировать письма своих адвокатов. До войны ее родители владели несколькими объектами сдаваемой в аренду недвижимости. Однако самыми ценными для Марианны вещами были картина и персидский ковер, которые достались пожилой чете Юргенс, приносившей ее родителям еду перед тем, как тех депортировали. Для женщины это были семейные реликвии, которые олицетворяли дух ее родителей. Однако для Юргенсов они были подарком, сделанным в обмен на то, что они считали своей смелой помощью в трудную минуту. Марианна не отступала. Не помогло и то, что г-жа Юргенс подчеркнула, что дочь не могла знать о подарке, поскольку в то время она отдалилась от своих родителей. Один ковер и картина – даже не написанная маслом, как подчеркнула г-жа Юргенс, – стали трофеями в психологической войне, где компенсация и память были болезненно переплетены. Марианна Элленбоген была не одна. В других ситуациях это могли быть рояль или иные предметы, которые символизировали утраченное прошлое. Мы будем способны правильно понять Wiedergutmachung лишь в том случае, если примем, что имущество не только имело ценность, но и несло в себе “материальную сущность” своих убитых владельцев^79.

Для многих жертв ежемесячный чек был чем-то большим, нежели желанным подспорьем в старости или болезни: это было официальное признание причиненного им вреда и исполнение закона. Несмотря на множество бюрократических препятствий, Wiedergutmachung регулировалось законом, и это давало жертвам возможность подавать жалобы и апелляции. Письма часто писались покорным тоном, как будто вторя многолетним преследованиям, которые отдали жертв на милость государства. Однако для тех, у кого хватило сил пройти через это, этот процесс ознаменовал, по крайней мере, частичную реабилитацию, дав ощущение, что с ними обращаются как с равными перед законом. Устав от задержек, некоторые жертвы писали прямо в правительство. Подобные жалобы касались не только разочарования. Они также сигнализировали о новом чувстве признания – и себя, и Западной Германии как государства, которому можно доверять. Эдуард Коссой, ведущий юрист и сам жертва нацизма, отметил, как его клиенты начали различать немцев тогдашних и немцев нынешних. Некоторых именно стремление удовлетворить свои требования заставило вновь ступить на немецкую землю после того, как они эмигрировали^80.

Быть евреем в Германии

Приняв на себя управление Wiedergutmachung, западногерманское государство освободило своих граждан от бремени личной ответственности. Для большинства немцев Люксембургское соглашение с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев решили проблему раз и навсегда, и этого оказалось более чем достаточно. Даже если оно, по сути дела, оставило после себя гору нерешенных вопросов, этого почти не заметили. В дальнейшем переговоры со странами Западной Европы носили исключительно дипломатических характер и проводились за закрытыми дверями. Большинство немцев заняло позицию безразличия по отношению к жертвам нацизма. При этом в Германии проживала малочисленная община выживших евреев и вынужденных еврейских переселенцев, которые пытались обосноваться на земле преступников. Первые столкновения произошли у них с небольшими группами немцев, занимавшими крайние позиции в спектре: одна пыталась изгнать их антисемитскими нападками, другая – заключить их в объятия терпимости и искупления. Именно в этом треугольнике мы можем наблюдать первые признаки изменения настроений в Западной Германии в 1950-х и начале 1960-х годов, а также их пределы.

Могла ли Германия после геноцида когда-нибудь снова стать домом для евреев? Для Джона Макклоя, верховного комиссара Американской зоны оккупации, от решения именно этого вопроса зависела жизнеспособность Западной Германии. Для большинства международных еврейских организаций, как и для большинства выживших, ответом было твердое “нет”. Подавляющее большинство тех, кому удалось пройти проверку на туберкулез, пыталось уехать в Израиль или Соединенные Штаты, как и евреи, которые бежали из Восточной Европы после войны и теперь сидели в лагерях для перемещенных лиц. В 1947 году, когда в Дармштадте была освящена новая синагога, все выступавшие согласились, что конечной целью остается отъезд в Палестину; только один из них говорил по-немецки^81. Оставались в основном больные и пожилые люди. Еврейские общины потеряли большую часть своих членов. В Гамбурге, например, было убито 9 тысяч евреев и менее 700 выжило. Несколько выдающихся немецко-еврейских мыслителей и актеров вернулись из ссылки и оставили свой след в культурной жизни как Восточной, так и Западной Германии. Актеры Эрнст Дойч и Курт Буа, сыгравший карманника в “Касабланке” (1942), вернулись в Западную Германию, как и экспрессионистский герой веймарской сцены Фриц Кортнер, о котором говорили, что никто не мог так убедительно истечь кровью. Философ Эрнст Блох прибыл в Восточную Германию в 1948 году и оставался там до тех пор, пока в 1961 году не была возведена Берлинская стена. Теодор Адорно, старейшина марксистской Франкфуртской школы критической теории, вернулся из Калифорнии в Западную Германию в 1949 году. Однако их биографии были крайне нетипичны для их соотечественников-эмигрантов. Из полумиллиона человек, бежавших из Западной Европы, спасаясь от нацистов, только 5 % вернулись в конце 1940-х и в 1950-е годы. Возвращение было исключением, а не нормой, как в Германии, так и во Франции и в других странах. Всего в Германию вернулись чуть менее 15 тысяч членов еврейской общины (Glaubensjuden), плюс еще 15 тысяч немцев, которых преследовали за их еврейские корни^82.

Встречи немцев и евреев после 1945 года происходили в совершенно разных декорациях. Для евреев из Восточной Европы местом действия был один из многочисленных лагерей для перемещенных лиц или его окрестности. В бараках Ландсберга в Баварии проживало около 4 тысяч перемещенных лиц, в основном евреев из Литвы, Польши и Румынии. Сразу после разгрома нацистской Германии произошло несколько случаев грабежа. Как и везде, переселенцам были предъявлены обвинения в воровстве и спекуляции – но, конечно, черного рынка не существовало бы без участия намного большего числа немцев. В Меммингене в Баварии в 1947 году распространился антисемитский слух о ритуальном убийстве.

Однако в целом примечательны не трения между общинами, а их относительно мирное сосуществование. В Ландсберге произошло лишь одно ожесточенное столкновение, когда в апреле 1946 года группа перемещенных лиц устроила уличную драку с несколькими немцами, якобы бывшими эсэсовцами^83. Дети перемещенных лиц посещали местные школы, а некоторые молодые люди – университеты. Евреи получили разрешение открыть магазины, ранее принадлежавшие членам нацистской партии, и нанимали на работу местных жителей. Несколько сотен евреев жили в городе у немецких домовладельцев. Местные жители не старались изо всех сил помочь переселенцам, но терпели их, а иногда и сближались с ними. Немецкая и еврейская молодежь вместе играла в футбол и танцевала. Поначалу испытывавшие недоверие друг к другу молодая мать-еврейка и ее овдовевшая домовладелица-немка в итоге решили объединить усилия: у матери был льготный паек, а вдова знала, как получить лучшие куски мяса у местного мясника, и полюбила присматривать за ребенком. Врач-американец в 1947 году рассказывал, как в лагерях “дети стали своего рода религией, символом дальнейшего существования народа”. Старик, выживший в Бухенвальде, предупреждал молодых евреев, чтобы они не доверяли прелестям немецких девушек: “…когда наших любимых еврейских девушек сжигали в крематориях, их платья привозили обратно в Германию, и, возможно, эти девушки теперь носят их одежду и кольца”. Кто-то прислушивался, кто-то – нет. После войны около 1000 евреев женились на немках, а некоторые остались в Германии навсегда^84.

Ситуация была совершенно иной для небольшого числа немецких евреев, которым удалось пережить нацистов в Германии и теперь нужно было решить, оставаться ли. Одним из тех, кто оказался в такой ситуации, был Гарри Гольдштейн, выступавший на поминках жертв нацизма в Гамбурге в 1945 году. Его сын Хайнц бежал из города после Kristallnacht и поселился в Швеции. Когда он в следующий раз увидел своего отца восемь лет спустя, то убеждал его перебраться к нему в Стокгольм. Он не мог понять, как у его отца хватает сил оставаться в Германии. Он спрашивал: “…разве не тяжело жить в стране, где почтальон, местный чиновник или твой сосед могут оказаться убийцами из Аушвица?” Отец отказался уезжать. Он хотел бросить вызов Гитлеру и доказать, что еврейская жизнь будет продолжаться. Но он также хотел доказать себе, что он прав, не считая всех немцев нацистами. “Бог не уничтожил бы Содом, – сказал он своему сыну, – если бы в этом городе нашлось хотя бы десять праведников”. Как он мог отвернуться от своей родины? Вся его жизнь была посвящена Германии, и уехать сейчас означало бы отказаться от самого себя. Во время Первой мировой войны Гарри Гольдштейн сражался за Германию в 76-м пехотном полку и был награжден Ганзейским крестом и Железным крестом второго класса. Затем, в 1920-х годах, он был активным членом Имперской федерации еврейских фронтовиков (Reichsbund jüdischer Frontsoldaten), которая боролась с антисемитскими нападениями. В 1934 году он был уволен из своей фирмы. Тем не менее в следующем году он все же получил Почетный крест фронтовиков от имени фюрера. До конца 1930-х годов Гарри Гольдштейн возглавлял спортивную группу “Schild” (“Щит”) в надежде вырастить “сильных, сознательных немецких евреев”. Войну он пережил благодаря привилегированному смешанному браку. В Германии, которую он любил, должно было быть что-то, что можно было спасти и восстановить. 18 сентября 1945 года Гарри Гольдштейн был среди основателей новой немецко-израильской общины в Гамбурге. В качестве председателя он курировал восстановление кладбища и синагоги и выступал посредником между властями союзников и жертвами Нюрнбергских законов^85.

Несколько тысяч евреев, выживших в подполье – U-Boote, – часто чувствовали себя особо обязанными своим немецким помощникам, рисковавшим жизнью ради них. Одним из них был молодой Ганс Розенталь, невысокий мужчина, чьи радостные прыжки во время телевикторины “Dalli, Dalli” сделали его любимцем телезрителей 1970-х годов. Розенталь решил остаться в Берлине и работать журналистом, чтобы показать, что не все немцы – злодеи^86.

Однако для большинства евреев, выживших в Германии, причиной остаться был не идеализм, а отсутствие выбора. В отличие от эмигрантов, многие из них уже вышли из того возраста, когда легко начать новую жизнь. У них был либо партнер-“ариец”, либо вообще не осталось семьи. Все это говорило против нового старта в новой стране. Вместо этого некоторые стали искать поддержку в новых небольших еврейских общинах. Несколько выживших, состоявших в смешанных браках и обратившихся в христианство, теперь вернулись к иудаизму. Современники жаловались на так называемых Packetjuden, которые возвращались в иудаизм только для того, чтобы заполучить большие пайки. Подобные обвинения часто были несправедливыми. Одна женщина, например, была вынуждена скрываться, когда в 1944 году умер ее муж-христианин. Ранее она приняла христианство по его настоянию. Теперь, после войны, она подала заявление о повторном принятии в еврейскую общину – “чтобы я снова знала, что нахожусь среди своих”87.

В первые годы после войны в новых общинах доминировали восточноевропейские евреи. В Мюнхене они превосходили численностью немецких евреев в три раза. Другие общины были настолько малы, что полагались на еврейских добровольцев из смешанных браков, которых в последний раз видели в синагоге во время их бар-мицвы. К 1955 году еврейские общины по всей Западной Германии насчитывали всего 15 тысяч членов. К 1959 году это число выросло до 21 тысячи, отчасти благодаря Wiedergutmachung и усилиям правительства, поощрявшего евреев возвращаться из Израиля^88.

Восточная Германия двигалась в противоположном направлении. В конце 1940-х годов несколько еврейских интеллектуалов вернулись в Восточный Берлин, полные надежд на социалистическое будущее. Одним из них был писатель Альфред Канторович, сражавшийся в составе “красных бригад” против Франко во время гражданской войны в Испании, а позже эмигрировавший в Нью-Йорк. Он вернулся в конце 1946 года. Поражение принесло Германии “моральную выгоду”, заявил он во время выступления по радио. Полное разрушение было скрытым благословением, потому что теперь немцы могли построить новое, мирное общество, которое не было бы переносчиком “смертельной социальной болезни” нацизма^89. Канторович начал издавать литературный журнал Ost und West и стал профессором Университета Гумбольдта в Восточном Берлине. Во времена острой нехватки денег режим даже подарил ему автомобиль BMW, чтобы помочь в издательской работе, – правда, сперва ему пришлось научиться водить машину.

Однако медовый месяц был недолгим. К 1950 году партия положила конец литературному предприятию Канторовича. В университете ограничивали свободу мысли. Старым товарищам, воевавшим в Испании, заткнули рот или заменили их на партаппаратчиков. Сталинские чистки, цензура и коррупция убедили Канторовича в том, что ГДР мутирует в очередную версию тоталитаризма. Последней каплей стали советские репрессии в Венгрии в 1956 году. Канторович бежал в Западную Германию^90. Даже несмотря на то, что некоторые нацисты вернулись на свои должности, “канцлерская демократия” Аденауэра была предпочтительнее коммунистической диктатуры Вальтера Ульбрихта.

Антисемитизм, антисионизм и коллективизация вызвали исход евреев из Восточной Германии. После 1965 года в ГДР не осталось ни одного раввина. Когда пала Берлинская стена, еврейская община сократилась до 372 членов. Для восточных немцев евреи стали экзотическим видом^91.

По всей Германии прием политических ссыльных и репатриантов был вялым и обставленным условиями. Политики умоляли жертв нацизма вернуться из ссылки и помочь в восстановлении страны. Их поддержка показала бы миру, что из руин прежней Германии восстает новая. В то же время многие немцы считали политических ссыльных предателями, покинувшими свою родину в час нужды и не имевшими права поучать тех, кто лояльно остался. Многие вернувшиеся столкнулись с антисемитизмом. “Безродных” изгнанников часто автоматически считали евреями – в том числе Томаса Манна, самого немецкого и аристократического писателя. Ожидалось, что вернувшиеся будут вносить свой вклад, а не критиковать. Поэтому многие из них, разочаровавшись, уехали обратно через несколько лет. Альфред Дёблин, автор романа “Берлин, Александерплац” (1929), вернулся во французскую зону как “офицер по культуре”. Но к 1953 году он больше не хотел иметь с этим дела. (Бертольт Брехт, коммунистический поэт и драматург, пытался заманить его в Восточный Берлин. Вместо этого Дёблин вернулся в Париж^92.)

Тем не менее одним из мест, где репатрианты сыграли решающую роль, были СМИ. В американской зоне Ханс Хабе был редактором газеты Neue Zeitung, имевшей впечатляющий тираж в 1,6 миллиона экземпляров. Это был демократический питомник для совершенно нового поколения писателей, подготовивший более сорока будущих редакторов газет^93. На радио Мюнхена работал Фриц Беншер, переживший Аушвиц и Дахау. Его послевоенная карьера иллюстрирует, как холодная война и антисемитизм сужали пространство для искренне настроенных репатриантов. Лишь немногие из выживших могли сравниться с Беншером в смелости и остроумии, когда дело доходило до столкновения с немцами по поводу их прошлого. Он назвал свою собаку Фюрером и шокировал пешеходов, выкрикивая команды: “Фюрер, вперед! Фюрер, к ноге!” В 1947 году он вел программы об освобождении из лагерей. Однако уже через год американцы закрыли его передачу “Война, никогда больше”. Новым курсом стало перевооружение. Перейдя на Баварское радио, Беншер стал получать все больше антисемитских писем. И вдобавок его подозревали в коммунизме, хотя он состоял в социал-демократической партии. К 1950 году ему был вынесен официальный запрет на выступления (Redeverbot) за критику в эфире правительства Баварии; это показало, насколько хрупкой была свобода слова в молодой демократии. В конце концов Беншер вернулся в 1958 году в качестве ведущего телевикторины^94.

Постоянство антисемитизма

Антисемитизм отступил, но ненадолго. В 1951 году западным немцам задали вопрос: стало ли бы лучше, если бы евреи эмигрировали? Четверть ответила “да”, еще четверть была с этим не согласна, а остальные заявили, что у них нет определенного мнения^95. В следующее десятилетие откровенные предрассудки ослабли, но стойкое меньшинство осталось. В 1952 году 37 % жителей Западной Германии считали, что “для Германии было бы лучше, чтобы евреев в стране не было”. К 1963 году количество убежденных в этом сократилось до 17 %. Тем не менее это означало, что даже тогда каждый шестой немец не хотел, чтобы в стране оставались евреи. Не менее показательно и число тех, кто заявлял о безразличии – более 40 % на протяжении 1950-х и 1960-х годов – отношение, которое пошло на убыль только в 1980-х^96.

Антисемитизм был изгнан из официальной жизни, но застрял во многих уголках жизни частной, а иногда и общественной. Правительство перекрыло ему кислород в политическом дискурсе – это было относительно легко. В 1952 году Socialist Reichspartei (SRP), неофашистская партия, которая высмеивала холокост как изобретение союзников, была запрещена, но прежде получила несколько мест в земельных парламентах. После этого у фашистов не было политического пристанища до 1964 года, когда была основана NPD (Nationaldemokratische Partei Deutschlands)97. Открытые разглагольствования против евреев стали неприемлемыми. В декабре 1949 года национально-консервативная Deutsche Partei исключила из своих рядов депутата Вольфганга Хедлера за то, что тот неоднократно заявлял, что люди имеют право не соглашаться с тем, что убийство евреев газом было правильным методом и что можно было найти другие способы избавиться от них. В Бонне президент парламента запретил Хедлеру присутствовать на собрании, после чего несколько социал-демократов выгнали его из здания^98. Аденауэр и Хойс сослались на общую иудео-христианскую традицию и осудили антисемитизм.

Однако протесты в парламенте не могли автоматически изменить поведение людей на местном уровне. В 1957 году в пивной в Оффенбурге Людвиг Цинд оскорбил выжившего в лагере “полуеврея” Курта Лизера. Будучи изрядно пьяным, Цинд кричал, что евреи виноваты в крахе Веймарской республики и что нацисты были правы, истребляя их. Если бы только Лизер, сокрушался он, тоже “обратился в дым”. Цинд был старшим учителем местной средней школы и, значит, государственным служащим, а также уважаемым членом общества. То, что произошло далее, показывает, каким тонким может быть покров, скрывающий антисемитизм в людях, и насколько сильным должно было быть давление СМИ и гражданского общества, чтобы заставить власти принять меры против этого. Лизер сначала пожаловался руководству школы. Оно ничего не сделало. Затем он обратился в земельное министерство образования, которое также ничего не предприняло. И только когда журнал Der Spiegel рассказал об этой истории, власти и суды проснулись. Цинд был привлечен к ответственности за клевету. Реакция сообщества была показательной. Одни ученики и родители призвали отстранить Цинда, как только стало известно о его выходке. Другие, однако, считали его жертвой охоты на ведьм. Был ли он в глубине души нацистом или просто человеком, которого занесло после того, как он слегка перебрал? В суде Цинд стал повторять свое мнение о евреях и отрицал, что был пьян, хотя за день успел опустошить десять стаканов пива, бутылку игристого, полбутылки вина и несколько рюмок коньяка и водки. Лишь после того, как национальные СМИ обратили внимание на происходящее в маленьком городе Оффенбург и суд признал Цинда виновным, местное сообщество отвернулось от него. Гимнастический союз, охотничий клуб и студенческий клуб – вся его светская жизнь за пределами пивной – все в конце концов выгнали его. Слишком много внимания было сосредоточено на Оффенбурге, и местные газеты изображали Цинда как невменяемого психопата, совершенно не представляющего общество^99. Цинд стал изгоем, хотя и не столько из-за своих хорошо известных антисемитских взглядов, сколько из-за того, что широко освещавшееся судебное дело могло нанести ущерб репутации города.

Что было позволительно говорить, зависело от того, где это говорится и могут ли об этом сообщить. Антисемитские настроения продолжали циркулировать в пивных и гостиных, но становились проблемой только тогда, когда их освещали в прессе или за них обвиняли на суде. Цинда приговорили к году тюрьмы, однако он вовремя скрылся и нашел убежище в Ливии.

Антисемитские инциденты достигли пика на Рождество 1959 года, когда ряд синагог и кладбищ был осквернен свастиками и рунами СС. Теперь не только Оффенбург, но и Западная Германия в целом оказалась в центре внимания международного сообщества. В Кёльне на стене синагоги было написано: “Евреи, вон!” В других местах были повалены еврейские надгробия. В Шайнфельде, Нижняя Франкония, плотник признался, что нарисовал свастики и написал “Долой евреев” на стене здания суда и угрожал смертью еврею, владевшему баром^100. Волна вандализма поставила под угрозу проект Аденауэра по реабилитации Западной Германии – на самом деле это и было намерением КГБ, советской разведывательной службы, которая, как выяснится много лет спустя, стояла за некоторыми из инцидентов со свастиками^101. Канцлер осудил события как “позор и преступление”, которое будет наказано “со всей строгостью”. Однако в то же время он принижал преступников, называя их глупыми хулиганами, и заявлял, что в немецком обществе нет места антисемитизму.

На самом деле вандализм 1959 года не был таким уж отклонением от нормы, как часто думают. Двумя годами ранее подобные нападения произошли как минимум в дюжине городов, а в 1950 году – еще в восьми^102. Не была от них застрахована и Восточная Германия. Здесь тоже были случаи вандализма. Разница заключалась в том, что в антифашистской ГДР антисемитизма не существовало – официальный миф, который, как мы увидим в следующей главе, позволил заполниться резервуару расизма. События 1959 года на самом деле показали – и Восточной, и Западной Германии, – что, хотя антисемитизм был загнан в подполье, он оказался глубоко укоренившимся сорняком. Чтобы держать ситуацию под контролем, требовались постоянные общественные и гражданские усилия.

Евреи продолжали подвергаться стигматизации. Были небольшие городки, где только один из жителей мог поговорить с единственным выжившим евреем. В другом месте женщина свела лагерную татуировку, чтобы избежать бестактных комментариев. Некоторые выжившие не подали заявку на Wiedergutmachung, опасаясь подвергнуться остракизму. Во Франкфурте-на-Майне бывший узник, имевший оплачиваемую работу, покончил жизнь самоубийством в декабре 1953 года от отчаяния, не сумев добиться от местного жилищного управления помощи в поиске квартиры, которая позволила бы его бельгийскому партнеру и ребенку воссоединиться с ним^103. В Кёльне и Мюнстере власти использовали программу государственного жилищного строительства для строительства квартир для еврейских репатриантов, но в Дюссельдорфе город отказался от своих обещаний. В 1956 году еврейская община жаловалась на антисемитские предубеждения проектировщиков. Новые квартиры в непропорциональной степени доставались немецким изгнанникам. Двадцати восьми семьям, вернувшимся из Израиля, вместо этого пришлось снимать жилье в старых зданиях^104.

Антисемитизм продолжал распространяться как в школах, так и дома. В Западном Берлине в 1958–1959 годах школьников привезли на выставку, посвященную Сопротивлению. Их невежество поразило журналистов. Один ученик, подстрекаемый своим учителем и сверстниками, прервал оратора, чтобы сказать всем, что без Гитлера Германия была бы разгромлена врагами, а выставка представляет собой сплошную пропаганду^105. Несколько директоров школ сообщали, что их ученики высказывались в антисемитском духе, и пришли к выводу, что обвинить во всем родителей было бы слишком легким решением. Многие денацифицированные учителя вернулись в классы. Берлинский пастор, который провел бессонную ночь после прочтения того, что ученики написали о “еврейском вопросе”, пришел к выводу, что страна находится “бесконечно далеко от подлинной демократии”106. Мы не знаем, что писали его старшеклассники, но мы знаем, что думали о евреях триста тринадцати- и четырнадцатилетних подростков в средних школах (Volksschulen) Мюнхена. Студент-психолог попросил их написать эссе, в котором объяснить воображаемому другу, кто такие евреи. Более чем в трети работ евреи были названы “хитрыми” и “предприимчивыми”. В более чем двух третях использовались другие отрицательные характеристики и утверждалось, что было бы хорошо, если бы Германия прекратила выплачивать Израилю компенсацию. Только каждый третий школьник чувствовал, что евреи такие же люди, как и он сам. На вопрос, почему Гитлер преследовал евреев, только семнадцать человек написали, что Гитлер был неправ. В нескольких случаях исследователь подвергся оскорблениям со стороны учителей и был вынужден покинуть класс^107.

К востоку от Эльбы молодых немцев обучали по строгой антифашистской программе, но и это не приводило автоматически ни к сочувствию еврейским жертвам, ни к пониманию немецкого соучастия и вины. В 1961 году сотрудник по работе с молодежью в западногерманском транзитном общежитии для беженцев рассказал о реакции подростков, бежавших из Восточной Германии и смотревших теперь по западному телевидению суд над Эйхманом. Он отметил, что все, что говорили эти мальчики и девочки, было “принижением преступлений Эйхмана”. По их словам, он просто выполнял приказы. Сотрудник заметил, что Эйхман руководил массовыми убийствами евреев и пошел добровольцем в СС. Подростки отвечали, что Эйхман не мог знать, что выполнение его приказов приведет к таким последствиям. В конечном счете, по их словам, ответственность за все несут нацистские лидеры. Сотрудник по работе с молодежью пришел к выводу, что “подростки не смогли осознать вину Эйхмана” и что их коммунистическое воспитание не позволило им оценить “основную обязательную норму морального кодекса, согласно которой каждый человек должен отвечать за свои действия”108.

Новым в Западной Германии в конце 1950-х и начале 1960-х годов было не возрождение антисемитизма, а решимость групп гражданского общества давать отпор, просвещать и чтить память. Правительственный центр политического образования распространял в 1950-х годах брошюры о концентрационных лагерях, а СМИ начали транслировать программы о нацистах, в том числе цикл из трех частей, посвященный антисемитизму и выпущенный WDR в 1957 году. Телесериал о Третьем рейхе в 1960–1961 годах посмотрели 15 миллионов зрителей^109. Общественное вещание для школьников выпустило цикл об Аушвице. Однако основные изменения произошли благодаря гражданским инициативам, общественным группам и местным школам. В 1957 году Эрих Лют, с которым мы ранее сталкивались в связи с бойкотом нацистского кинорежиссера Файта Харлана, призвал молодежные группы присоединиться к его паломничеству в лагерь Бельзен. Несколько тысяч последовали за ним и возложили цветы. Один джаз-клуб использовал все свои активы, чтобы профинансировать поездку для своих молодых членов.

Новый эпизод столкновения с нацистским прошлым иногда связывают со студентами-радикалами 1968 года (в том числе и они сами), но началось все раньше и не благодаря марксистам или хиппи. В 1947 году в городе Зальцгиттер были осквернены надгробия. В 1957 году, в десятую годовщину события, 1000 молодых людей прошла маршем с факелами в знак протеста против антисемитизма. Позже в том же году, в годовщину Kristallnacht, 2500 молодых людей присоединились к процессии, направившейся в лагерь Дахау. Они были организованы профсоюзами, и среди них были члены протестантских и католических молодежных групп, а также рабочие. Это были скоординированные мероприятия при институциональной поддержке, но они дополнялись растущим числом более мелких инициатив на низовом уровне. В некоторых школах были запущены исторические проекты о судьбе местной еврейской общины^110. В городе Бюль в Бадене в 1958 году семьдесят школьников вызвались восстановить еврейское кладбище^111.

Именно эти подводные течения подготовили почву для общественной реакции против антисемитского вандализма конца 1959 года. Вместо того чтобы закрывать глаза или уходить со стыдом, молодые люди теперь выступали вместе в протестном шествии. В начале 1960 года 10 тысяч молодых людей прошли маршем по Западному Берлину с плакатами “Nazis Raus!” (“Долой нацистов!”); они добились своего с Теодором Оберлендером, министром по делам беженцев и бывшим нацистом, который был вынужден уйти в отставку тем летом, хотя в случае с Гансом Глобке, разрабатывавшим расовые законы 1935 года, им пришлось дожидаться, пока сам Аденауэр уйдет в отставку в 1963 году. В Берлин-Далеме ученический комитет средней школы подчеркнул, что они больше не являются немцами образца 1933 года, и призывал всех учеников узнавать больше о нацистском прошлом, брать книги и смотреть антивоенный фильм “Die Brücke” (“Мост”) и французский документальный фильм о лагерях “Nacht und Nebel” (“Ночь и туман”). Позже, в 1956 году, этот фильм Алена Рене вызвал международный скандал, когда посол Германии попросил снять его с Каннского кинофестиваля, поскольку он задевал национальные чувства и ставил под угрозу франко-немецкую дружбу. Общественные протесты привели к тому, что фильм был показан вне официального конкурса и во многих кинотеатрах Германии; поэт Пауль Целан, семью которого убили нацисты, был ответственным за немецкий перевод текста Жана Кейроля, французского поэта, пережившего заключение в Маутхаузене.

“Nacht und Nebel” смотрели не только радикалы, но и молодые консерваторы. В маленьком городке Эльванген молодежное крыло христианских демократов Аденауэра – Junge Union – выбрало этот фильм для своего киновечера в июне 1961 года. Старший преподаватель объяснил, что “еврейский вопрос стал двигателем национал-социализма”. Хотя по-прежнему существовали сомнения относительно непосредственного обсуждения вопроса о соучастии. В распространенной формулировке юным зрителям говорили, что лишь немногие ничего не знали “об этих вещах”, но мало кто знал все. В то же время местная газета писала, что “когда бульдозер сбрасывает изуродованные трупы в канаву, всякая мысль о бегстве от общей ответственности исчезает”. В Западном Берлине Junge Union тоже посмотрел эти ужасающие кадры. Приглашенным спикером был Фердинанд Фриденсбург, член парламента и один из основателей CDU. По его словам, хотя родители школьников и могли быть введены Гитлером в заблуждение, “десятки тысяч немцев активно участвовали в зверствах”. С едва скрываемым намеком в сторону Ганса Глобке в Бонне Фриденсбург добавил, что “тот факт, что кто-то не заслуживает тюремного заключения, не означает, что он должен занимать высокий государственный пост”112.

Примирение и его границы

Постепенно и церкви стали пересматривать свою позицию по отношению к евреям. В 1951 году на мемориальной церемонии в Мюнхене писательница Луиза Ринзер, осужденная и заключенная в тюрьму за подрыв воинского духа в конце войны, о чем она рассказала в своем “Тюремном дневнике” (1946), призвала церкви признать свою вину за проповедь мести евреям на протяжении веков^113. В то время ее слова остались без внимания. Однако к 1960 году, после осквернения еврейских кладбищ, протестантская церковь открыто призвала прихожан проявить солидарность со своими еврейскими соседями. Некоторые протестанты видели корни антисемитизма в христианском антииудаизме. В церковных бюллетенях стали упоминаться газовые камеры и военные преступления. Суд над Эйхманом вызвал переосмысление среди христиан как в Восточной, так и в Западной Германии. На западе католические церкви молились за убитых евреев и гражданских лиц, а также за причастных к этим убийствам. К последней категории теперь относились все те, кто был “соучастником через свои действия, бездействие или молчание”114. В 1962 году 500 католических бойскаутов посетили Ардеатинские пещеры, где нацисты убили 350 итальянских гражданских лиц, и признались “в той вине, которая возникает из немецкого прошлого”. В знак искупления они оставили церковную свечу и венок. В день Пятидесятницы на руинах Колизея они также установили памятный знак жертвам резни в Лидице в 1942 году^115. И на востоке, и на западе протестанты задавались вопросом, оправдана ли еще миссия по обращению евреев в христианство после того, как немцы убили 6 миллионов из них.

В ГДР на первой церемонии в память Kristallnacht, состоявшейся в 1963 году, признали “соучастие через молчание или терпимость”. В том же году в Хальберштадте, близ Магдебурга, в молитвах на Страстную пятницу вспоминали о преследовании евреев, и группа протестантов установила контакт с выжившими из Хальберштадта, живущими теперь в Израиле. Некоторые из немногочисленных оставшихся в Восточной Германии евреев начали читать лекции христианским общинам, но пространство для таких инициатив по-прежнему было ограничено официальной враждебностью ГДР к Израилю. В 1982 году в Хальберштадте наконец установили мемориал жертвам нацизма. Надписи упоминали как евреев, депортированных из города, так и мирных жителей, погибших в результате бомбардировок союзников. Но не осталось ни одной еврейской общины, которая могла бы присутствовать на церемонии^116.

В Западной Германии усилия по примирению между немцами и евреями возглавляли две организации: Общество христианско-еврейского сотрудничества (Gesellschaft für Jüdisch-Christliche Zusammenarbeit, GJCZ) и Aktion Sühnezeichen, инициатива по искуплению; у последней также было восточногерманское отделение. Черпая вдохновение в Международном совете христиан и евреев, Общество христианско-еврейского сотрудничества стремилось способствовать большей толерантности посредством диалога и осведомленности. С 1951 года оно организовывало ежегодно Неделю братства с публичными выступлениями и мероприятиями. К 1954 году оно насчитывало 2 тысячи членов (одним из них был Эрих Лют) и имело филиалы по всей Западной Германии. В небольшом городе Касселе местное отделение в 1958 году организовало пятьдесят пять показов “Nacht und Nebel”, на которых присутствовало более 5 тысяч человек. Общество работало со школами и было одним из первых, кто предложил выжившим публично рассказать о своих испытаниях. 29 июня 1960 года бывший узник концлагеря Вернер Шницляйн беседовал с учениками средней школы в Шарлоттенбурге в Западном Берлине. Были приглашены ученики местной еврейской школы, которые спели песни на иврите. В начальной школе в берлинском Нойкёльне услышали рассказы о Kristallnacht и Рижском гетто. В ходе Недели братства в 1961 году ученики в Вильмерсдорфе прочитали пьесу Готхольда Эфраима Лессинга “Nathan der Weisse” (“Натан мудрый”, 1779), посвященную религиозной терпимости, и “Der SS-Staat” (“Государство СС”, 1946), основополагающий рассказ о системе концлагерей, написанный выжившим в Бухенвальде христианским социалистом Ойгеном Когоном. Они также посетили выставку о нацистской эпохе. По соседству, в Шарлоттенбурге, средняя школа продлила программу мероприятий на сорок недель, включив в нее показы “Nacht und Nebel” и двенадцати серий цикла о Третьем рейхе, снятого берлинской телекомпанией RIAS^117.

Многими из этих событий руководил дух Просвещения с его универсальными идеалами гуманности и терпимости. Нацистское прошлое стало уроком противостояния и преодоления предрассудков и расовых проблем в настоящем как внутри страны, так и за рубежом. В западноберлинском районе Шпандау оратор рассказал о расовых проблемах в Огайо и закончил пением “негритянской песни”. То, как обращались с цветными детьми в Германии, было названо “пробным камнем человечности”. Общество христианско-еврейского сотрудничества поощряло усыновление детей смешанной расы и распространяло буклеты – такие как “Макси, наш негритянский мальчик”. Возможно, они не соответствуют тому, как сегодня принято говорить о расовых вопросах, но в то время они, по крайней мере, пытались вызвать большее сочувствие, в том числе к детям, родившимся от афроамериканских солдат и столкнувшихся с дискриминацией. Также проводились акции пожертвований для местных пожилых людей и детей в Индии. В начале 1970-х годов Общество начало обращать внимание на предрассудки в отношении детей мигрантов-гастарбайтеров^118.

В конечном счете эти инициативы показали, насколько сложно наводить мосты между немцами и евреями. В 1959 году один берлинский учитель привел своих учеников на встречу с их еврейскими сверстниками в зале еврейской общины. Но все пошло не так, как планировалось. “Дискуссия была неудовлетворительной, – отмечал он впоследствии, – а еврейские дети были ожесточены и критиковали недостатки уроков истории”. В другой школе в Западном Берлине ученик сказал учителю, что Wiedergutmachung представляет угрозу для немецкой марки. На следующий урок учитель вернулся с подлинным списком имущества, конфискованного гестапо: “…так проблема была решена”, – заверил он коллег-единомышленников. Сомнительно, что он был прав. В 1959 году Общество христианско-еврейского сотрудничества пригласило на чаепитие студентов – редакторов школьных газет. Начинающие журналисты признались, что почти ничего не знают об Обществе и его работе. Они также заявили, что “ничего не узнали от своих учителей о недавнем прошлом”. Фильм о Нюрнбергском процессе их тронул. Но в то же время они считали, что “еврейский диалог сейчас не так важен. Есть много более важных вещей”119.

Общество христианско-еврейского сотрудничества протестовало против антисемитизма и мягких приговоров преступникам, но его борьба со всеобщим безразличием была поистине неравной. В 1964 году кёльнское отделение подвело итоги своей деятельности за предыдущий год и пришло к отрезвляющему заключению. Оно почти полностью опиралось на небольшое ядро преданных своему делу членов – сорок пять из них в том году отправились в специальную поездку в Израиль. В целом жители Кёльна “почти не интересовались или вообще не интересовались” их работой. Единственными популярными мероприятиями были те, на которых выступали знаменитости. Доминирующим ощущением было “я все равно не могу это изменить”. “Самодовольство, предрассудки и невежество” были широко распространены не только в обществе в целом, но даже среди его членов организации. В течение шести лет они усердно работали над развитием хороших отношений с местной синагогой, но все же только 10 % ее прихожан присоединились к Обществу^120. В целом еврейские общины и их соотечественники-немцы держались друг от друга на расстоянии.

Способ объединения немцев и евреев Обществу предоставила театральная сцена. На театральном конкурсе 1957 года приз за лучшую новую пьесу достался спектаклю “Ein Rest Kehrt Um” (“Вернулись немногие”) актера Фридриха Коландера. В пьесе пианист Климш, молодой охранник СС в концентрационном лагере, случайно встречает за его пределами еврейскую девушку Наэми. Они начинают говорить о добре и зле и о вине. “По-детски чистая и набожная” Наэми дает ему силы следовать своей личной совести, а не нацистским приказам. Она ведет Климша в тайное убежище своей семьи. Пока ее отец, раввин, проклинает всех немцев, Климш делится своим хлебом с ее братом. Наэми гибнет от русской пули. Однако ее брат выживает. После войны выживший еврей и бывший эсэсовец снова встречаются в баре у пианино. Климш убеждает его, что его сестра умерла не зря, а завещала им дух примирения. Спектакль показывали не только в театрах, но и в школах и в армейских казармах; пьесу также передавали по радио. Театральный агент обобщил для Общества ответы публики. Было “задумчивое молчание в переполненном партере. В конце тишина… а потом сердечные долгие аплодисменты”. Некоторые во время спектакля шептались: “Ничего подобного мы еще не видели – насколько все это правдиво”. После спектакля к автору подошли члены еврейской общины, чтобы поблагодарить его^121.

Такая реакция не была совершенно неожиданной, поскольку после войны еврейские персонажи и их преследования почти полностью отсутствовали в немецкой драме и литературе. Редким исключением стал фильм “Ehe im Schatten” (“Брак в тени”), снятый в советской зоне в 1947 году. Основанный на реальной истории актера Йоахима Готтшалька и его жены-еврейки, он повествует о трагической судьбе “смешанного брака” при нацистах. Готтшальк был романтическим героем на киноэкране, пока Геббельс не услышал о его браке и не приказал ему развестись. Готтшальк отказался и попросил депортировать его в Терезиенштадт вместе с женой и восьмилетним сыном. Вместо этого Геббельс отправил его в армию, на Восточный фронт. 6 ноября 1941 года, когда гестапо уже приближалось к дому, Готтшальк и его жена дали сыну снотворное, а затем открыли газ, убив его и себя.

То, как в фильме рассказывалась эта трагическая история, было типичным примером того, что немцы после войны искали скорее отпущения собственных грехов, а не сочувствовали еврейским жертвам. Что характерно, фильм посвящен только Готтшальку, и основная часть истории – его путь к самоубийству. Это подтвердило стремление многих немцев выдать желаемое за действительное, считая, что помочь евреям было невозможно и что те, кто пытался это сделать, погибли сами. Индивидуальное самоубийство было популярным мотивом в послевоенных фильмах и позволяло зрителям закрыть главу их соучастия в прошлом, как будто эта тема была закончена и выметена прочь к 1945 году^122.

Одной из немногих книг, героями которой были евреи, стал ранний роман Генриха Бёлля “Где ты был, Адам?” (1951). Один из персонажей – портной, живущий в нищете с мухами, тонущими в жирной миске с огуречным салатом, – антисемитский образ; другой – чистая девушка Илона, с которой дружит рядовой немецкий солдат Фейнхальс. Илона, хотя и еврейка в глазах нацистов, является набожной католичкой, и ее убивает невменяемый эсэсовец, комендант лагеря, услышав ее ангельский голос. Фейнхальсу удается вернуться домой в конце войны, но он погибает от бомбы на пороге собственного дома. И Илона, и Фейнхальс – жертвы бессмысленной войны. В последующие десятилетия Бёлль занял свое место в моральном сознании новой Германии и получил Нобелевскую премию по литературе. Однако в 1950-е годы было продано всего нескольких сотен экземпляров романа^123.

Хотя Бёлль, по крайней мере, упомянул концентрационные лагеря, они выглядели не более чем садистским аттракционом. В следующем году Эрих Мария Ремарк сделал лагерь центром истории в “Der Funke Leben” (“Искре жизни”). Главные герои – политзаключенные, но есть и евреи; двоих из них весной 1945-го зверски душит офицер СС. Ремарк приобрел мировую известность благодаря своему антивоенному роману “На Западном фронте без перемен” (1929). Он бежал от нацистов сначала в Швейцарию, а затем в Соединенные Штаты. Его рассказ о лагере был раскритикован немецкими рецензентами. Die Zeit сочла книгу “безответственной”. Der Spiegel назвал ее “портретом лагерей, написанным тем, кто там не был, для тех, кто там не был: стереотип из пробирки” – слово “там” при этом относилось не к лагерям как таковым, а к Германии в целом, испытания которой, как утверждал автор статьи, писатели-эмигранты понять не в состоянии. Только еженедельная немецко-еврейская газета хвалила книгу: как отмечалось, Ремарк смог описать лагерь именно потому, что ему не пришлось пройти через него. Из следующей книги Ремарка его немецкий издатель изъял те отрывки, где немецкие солдаты называли себя убийцами. Как заметил Ремарк, немцы могли быть чрезвычайно щедрыми, особенно когда дело касалось забвения собственных преступлений^124.

Ремарк посвятил “Der Funke Leben” своей сестре, обезглавленной нацистами в декабре 1943 года за то, что она объявила войну проигранной. Литературе выживших потребовалось еще больше времени, чтобы найти читателей в Западной Германии. В 1948 году Пауль Целан написал “Die Todesfuge” (“Фугу смерти”) – поэтический памятник убитым евреям. В нем есть знаменитая фраза: “Смерть – это немецкий учитель, глаза у него голубые”[8]. Целан был практически неизвестен и считался маргиналом. Когда в 1952 году он прочитал стихотворение влиятельному литературному кругу “Группа 47”, он заслужил не аплодисменты, а насмешки за необычную песенную манеру своей декламации. После этого Целан больше в литературное сообщество не вернулся. Хотя в “Группу 47” действительно входили несколько еврейских писателей, некоторые из ее ключевых фигур, такие как Вальтер Йенс, были членами нацистской партии, а многие участвовали в войне, в том числе Гюнтер Грасс, который вступил в Waffen-SS в семнадцать лет. Среди этих писателей не было принято размышлять об их роли в нацистской Германии и еще меньше было интереса к тому, чтобы услышать писателя-еврея, говорящего им о немецких зверствах. Для этого большинству немецких читателей пришлось подождать до 1960-х годов. Например, книга Примо Леви “Человек ли это?”, впервые опубликованная в 1947 году, была переведена на немецкий язык только в 1961-м^125.

Бестселлер на лагерную тему появился в Восточной Германии в 1958 году: роман “Nackt Unter Wölfen” (“Голый среди волков”) Бруно Апица. В последующие десять лет книга выдержала пятьдесят восемь изданий и была продана в количестве более миллиона экземпляров. Это было обязательное чтение в школах Восточной Германии; с 1961 года роман был также доступен в Западной Германии. Экранизация, снятая Франком Байером в 1963 году, стала классикой ГДР. Действие истории разворачивается ранней весной 1945 года в Бухенвальде, где сам Апиц провел восемь лет за свои коммунистические взгляды. Прибытие трехлетнего еврейского ребенка, тайно пронесенного в чемодане, ставит перед хорошо организованными заключенными-коммунистами моральную дилемму: спрятать мальчика и спасти его жизнь, но подвергнуть риску свою собственную или передать его СС для расправы, защитив свою сеть Сопротивления. В конце концов ребенка прячут. Даже пытки не заставляют заключенных-коммунистов рассказать о нем или о своих товарищах. Когда приближается Красная армия, заключенные освобождают лагерь изнутри с помощью тайно добытого оружия, а вместе с ним ребенка и своих товарищей по заключению.

Однако даже в этой истории еврейский ребенок по большому счету оказывается не более чем реквизитом для хороших немцев. У мальчика нет свободы воли, и заключенные относятся к нему скорее как к домашнему животному, нежели как к человеку – “как дружелюбный щенок”, “как майский жук”.

В 1963 году журналисты обнаружили, что настоящий мальчик (Стефан Ежи Цвейг) выжил и учится в университете в Лионе. В следующем году Цвейг переехал в ГДР и был использован режимом как живое доказательство истории Бухенвальда и самостоятельного освобождения коммунистов от фашистов. Для ГДР это был мощный миф основания. Реальность оказалась более неловкой. Цвейг не был тайно доставлен в лагерь незнакомцем, а прибыл в Бухенвальд вместе со своим отцом-евреем; его мать и сестра были убиты в Аушвице. И, как выяснилось позже, он выжил благодаря тому, что его обменяли на мальчика-цыгана, которого отправили вместо него в Аушвиц. Внутри лагеря некоторые еврейские заключенные пострадали от рук заключенных-коммунистов. Бухенвальд в действительности был освобожден 3-й армией США^126.

Чтобы понять, как западные немцы в 1950-е годы думали о евреях и о себе, полезно отложить в сторону произведения знаменитых авторов и рассмотреть также труды безвестных любителей. По счастливой случайности в архивах Общества христианско-еврейского сотрудничества сохранились конспекты нескольких неудачных работ, которые драматурги-любители представили на конкурс 1957 года. Это весьма тревожащее чтение. Одна пьеса носила многообещающее название “Во имя прав человека”. Речь шла об эсэсовце, который убивает своего офицера, чтобы спасти от смерти еврейскую девушку. Его самого, в свою очередь, приговаривают к смертной казни. Тогда уже девушка пытается освободить его с помощью партизан, но он – “образец честности” – отказывается, поскольку он настоящий солдат, а они нет. Когда он идет к месту казни, девушка подбегает к нему и присоединяется к нему в смерти. Жюри Общества отвергло пьесу как “наивную” и “совершенно недопустимую”, но автор, очевидно, думал иначе. Он сочинил сюжет, который, по его мнению, выражал самый дух немецко-еврейского примирения. Еще один текст под названием “Широкий путь” рассказывает об охваченном ненавистью еврее, который хочет отомстить за убийство жены при массовом расстреле. Но по ходу действия он понимает, что тот эсэсовец, который организовал расстрел, все же не был злым: он спас героя, а затем застрелил начальника лагеря и был “на самом деле насквозь благородным человеком”. В конце концов дочь еврея и сын эсэсовца влюбляются друг в друга. Злой еврей был фактически спасен добрым немцем. Вина – приказ о массовом расстреле – была смыта последующими добрыми делами. Пьесу написал сорокадевятилетний учитель – ему было двадцать пять, когда Гитлер пришел к власти. Местный чиновник того же поколения представил свою драму “Ангел Господень”, в которой совесть молодого солдата, служащего в России, просыпается, когда после партизанских атак его товарищи уничтожают целую деревню. Стоя в карауле, он освобождает выживших пленников. Однако вместо того, чтобы также бежать самому, он настаивает на том, чтобы предстать перед военным судом: в противном случае его добрый поступок потерял бы свою этическую ценность^127.

Общество христианско-еврейского сотрудничества, возможно, искало вдохновения у Лессинга и просветительского духа его “Nathan der Weisse”. Но эти пьесы показывают, что для многих современников добро и зло по-прежнему определялись с точки зрения долга, а не свободы и человеческого достоинства. Разумеется, эти пьесы были фантазиями, далекими от жестокой реальности войны. Но именно это делает их столь показательными. В глазах авторов и воображаемой аудитории они осуществляли моральное очищение, смывая все плохое, что сделали немцы до внезапного пробуждения их совести перед лицом любви или варварства. Встреча с еврейской девушкой показывает, что под нацистской формой бьется человеческое сердце. Как образованный пианист вообще надел форму СС, история умалчивает. Литературное стремление реабилитировать эсэсовцев и даже лагерных охранников возникло в то же время, когда лобби ветеранов Waffen-SS настаивало на том, чтобы их включили наряду с ветеранами регулярной армии во все более удлиняющийся список жертв войны. Эти пьесы признавали зло, но главным образом для того, чтобы подчеркнуть немецкую добродетель. Преступники превращаются в спасителей. Немецкий солдат умирает за евреев и мирных жителей, следуя по стопам Христа. Немцы заслуживают прощения – таков был центральный мотив этих пьес. В конце концов, эти пьесы были поиском не столько примирения, сколько искупления немецкой души.

Пьесой, которую западногерманская публика смотрела чаще, чем любую другую, была сценическая версия “Дневника Анны Франк”, драматическая интерпретация 761 дня, проведенного ее семьей в укрытии до ареста 4 августа 1944 года; после этого всю семью депортировали в Аушвиц и Берген-Бельзен, где Анна умерла в феврале 1945 года. В конце 1950-х годов спектакль посмотрели почти 2 миллиона человек. Даже те, кто его пропустил, могли процитировать знаменитые последние слова Анны Франк из пьесы: “Несмотря ни на что, я все еще верю, что у людей действительно добрая душа”. Книга и пьеса вместе сделали Анну Франк человеческим лицом холокоста.

Первое голландское издание ее дневника вышло в 1947 году, за ним в 1950-м последовал немецкий перевод. В 1955 году издательство Fischer переиздало его в мягкой обложке; за пять лет было продано 750 тысяч экземпляров. Проводились публичные чтения – Эрих Лют руководил ими в Гамбурге от имени Общества христианско-еврейского сотрудничества, – а старшеклассники рекомендовали дневник своим сверстникам как обязательное чтение. Однако эти издания представляли собой усеченные, отшлифованные версии оригинального дневника Анны, который ее оставшийся в живых отец Отто Франк отредактировал, чтобы удалить сомнительные фрагменты, способные, по его мнению, повредить памяти дочери и семьи в целом; полное комментированное издание появилось лишь в 1986 году. Эти купюры включали не только критические замечания в адрес матери и записи Анны о пробуждении ее собственной сексуальности, но также мысли о предательстве со стороны взрослых, которые потеряли свой моральный авторитет, но продолжали читать проповеди о добре и зле. К тому же изменения минимизировали коллективную роль немцев. “Немцы” порой выступали как “оккупирующая держава”. Из опубликованного издания исчезло и то, что ее отец писал стихи на немецком языке, а мать подарила дочери немецкий молитвенник. Для немецких читателей это скрывало, насколько Анна и ее семья были одними из них^128.

Театральная постановка пошла дальше и избавилась от знания о депортациях и газовых камерах. Зрители видели Анну Франк только в секретной пристройке на Принсенграхт вплоть до момента ее обнаружения и неминуемого ареста. Им не пришлось следовать за ней до гибели в Берген-Бельзене. Вместо этого они пошли домой под успокаивающее звучание ее последних слов. Но подлинный дневник Анны говорил также и о зле в человеке. Ненависть, насилие и агрессия, писала она, существуют среди обычных людей точно так же, как и среди правителей и капиталистов, и будут продолжать существовать, если человечество не подвергнется метаморфозе. Однако вместо этого посмертную метаморфозу претерпела сама Анна Франк. Ее мрачные мысли и индивидуальная судьба еврейской жертвы легко исчезли в ее беатификации в качестве универсальной жертвы с универсальным посланием надежды.

Необычайный успех пьесы в стране преступников показал, насколько немцы стремились идентифицировать себя с Анной Франк как с ребенком и невинной жертвой и в равной степени – насколько они чувствовали, что их следует простить. Когда в заключительной сцене из потустороннего мира слышался голос Анны Франк, выражающий ее веру в доброту человечества, немецкие зрители слышали, что они в глубине души тоже хорошие. Спектакль дал им возможность погрузиться в нацистское прошлое, сосредоточив внимание на жертвах, не глядя на преступников или на самих себя; примечательно, что на сцене не появлялись немецкие эсэсовцы или полицейские. Газеты видели в Анне Франк “мученицу человеколюбия и милосердия”. Подростки вешали фотографии девушки в своих комнатах и носили блузки как у нее. “Она стала частью меня, – сказала одна девушка журналисту, – я больше не знаю, где кончается Анна и где начинаюсь я… Я чувствую, что Бог создал Анну для определенной цели, и со своим дневником она идет, как ангел-путеводитель, через мою жизнь и жизнь многих других”. Но не всех покорил сенсационный успех постановки. Один журналист заметил, что в конечном счете пьеса вызвала лишь “анонимное сострадание”. Это позволяло людям погрузиться в комфортную сентиментальность вместо того, чтобы встряхивать их и побуждать действовать. Одна дама в партере, писал он, “непрерывно вздыхала: «Бедный ребенок, бедный ребенок», одновременно запихивая в рот одно пралине за другим”129.

Если у восточных немцев в их мифе о коммунистическом самоосвобождении был еврейский ребенок из Бухенвальда, то у западных немцев была Анна Франк с ее очевидным обещанием универсальной человечности. Тем не менее “Дневник” стал важным шагом в противостоянии нацистскому прошлому. Сразу за спектаклем и публичными чтениями “Дневника” последовали молодежные паломничества в Берген-Бельзен. В 1957 году в Бельзене Лют призвал приехавшую туда с ним молодежь проявить больше мужества, чем старшие, и преодолеть расовую ненависть. Семнадцатилетняя немецкая девушка пообещала, что ее поколение обратится к еврейской молодежи. Ее примеру последовала молодая израильтянка, которая, цитируя Анну Франк, призвала их всех верить в “добро в людях”. Следующим выступающим был двадцативосьмилетний мужчина, который представился бывшим членом гитлерюгенда и которого охватил такой стыд, что он переехал в Израиль в 1948 году, принял иудаизм и работал в кибуце^130. Однако для других Анна Франк продолжала жить в настоящем, указывая не столько назад, на нацистов, сколько на железный занавес как предупреждение против коммунистического угнетения. В 1962 году на ежегодном чествовании Анны Франк во Франкфуртском университете руководитель региональной телекомпании Вернер Хесс повел слушателей из концентрационных лагерей и изгнанных немцев прямо к Берлинской стене, возведенной годом ранее. “И снова, – сказал он им, – в Германии на колючей проволоке висят мертвецы, невинные, неизвестные, такие люди, как мы с вами или Анна Франк”. Анна Франк стала всеми^131.

Искупление

Таковы были речи, предупреждения и декларации веры. Более практической была группа Aktion Sühnezeichen, которая отправляла добровольцев на работу в Европу и Израиль. Основанная в 1958 году протестантской церковью в Восточной и Западной Германии, эта организация сегодня официально называется “Акция службы примирения ради мира” (Action Reconciliation Service for Peace). Это неуклюжее словосочетание не совсем отражает первоначальную миссию. Отцами-основателями были Лотар Крейссиг с востока, главный чиновник протестантской церкви в Магдебурге, и Франц фон Хаммерштейн, пастор с запада. Крейссиг был единственным судьей, который осмелился противостоять нацистам и выступать против убийства умственно отсталых взрослых и детей. Возмущенный внезапной смертью нескольких своих подопечных, Крейссиг в 1940 году подал иск об убийстве против Филиппа Боулера, руководителя программы эвтаназии, а после отказа отступить был отправлен на досрочную пенсию. В случае фон Хаммерштейна его отец был главой командования немецкой армии и единственным старшим офицером, ушедшим в отставку в знак протеста против Гитлера в 1934 году. Франц был конфирмован Нимёллером. Будучи слепым на один глаз, он был освобожден от военной службы, но двое его братьев состояли в офицерском Сопротивлении, а он сам, его мать и сестра были арестованы и заключены в тюрьму после неудавшегося покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года.

В 1958 году в Берлине на Синоде, подобии церковного парламента, где протестанты из обеих частей страны все еще могли собираться вместе, Крейссиг вынес на рассмотрение резолюцию, в которой говорилось, что немцы убили миллионы евреев и что вина распространяется на тех, кто был свидетелем. Это вновь открыло вопрос о вине церкви. Мир, утверждал Крейссиг, наступит только тогда, когда немцы смогут взглянуть в глаза своему прошлому. Примирение было конечной целью, но оно также было и актом взаимности между виновными и их жертвами. Поскольку виноваты были немцы, это им необходимо в первую очередь проявить смирение. Sühne (искупление) должно было исходить от виновного. Подача сигнала об искуплении стала частью названия и миссией Aktion Sühnezeichen. Ее создание совпало с Ульмским процессом над Einsatzgruppen. В глазах основателей группы суровые приговоры были важны для подтверждения вины, но недостаточны для содействия примирению. Искупление также вышло за рамки официальной политики Wiedergutmachung. В то время как компенсационные выплаты, казалось, смягчали вину, искупление предполагало, что люди никогда не смогут избавиться от этого бремени. В конечном счете только Божья благодать была способна спасти их. Все, что могли сделать люди, – это работать ради мира и примирения, следуя по стопам Христа^132.

Сразу после окончания Второй мировой войны было несколько признаков искупления, но это были единичные явления и часто недолговечные. В 1947 году группа католиков установила четырехметровый дубовый крест “во искупление за убийство 80 иностранных подневольных рабочих” во время резни в Варштайне, о которой мы говорили ранее. Едва крест был поднят, как местные жители атаковали его с огнем и топорами. Жители считали, что крест запятнал доброе имя их родного города, и опасались, что это может спровоцировать месть. Они подневольных рабочих не убивали, так почему же они должны искупать вину? Другие пошли еще дальше: “Стоило убить не 80, а 800 русских”. Чтобы спасти крест, его пришлось закопать в секретном земляном холме, чтобы снова раскопать только в 1964 году, а в 1981-м перенести в местную церковь^559.

Крестам в Аахене и Бюле повезло больше. Они также призывали к покаянию, но духом, вдохновлявшим их, было общее стремление к миру, а не конкретная конфронтация с виной Германии. В 1947 году возвращающиеся военнопленные пронесли трехметровый крест через разбомбленный Крефельд, а затем проследовали в Аахен, где к процессии присоединилось более 100 тысяч католиков. Три года спустя крест освятил в Риме папа Пий XII. Крест в Бюле был повернут в сторону Рейна и символизировал франко-германское примирение. С французской стороны его спонсировал Пьер-Мари Теа, епископ Лурдский и Монтобанский, который был заключен в тюрьму за выступления против депортации евреев. С немецкой стороны поддержка примирения была связана с кампанией по оправданию местного солдата, армейское подразделение которого было коллективно осуждено за резню в Орадуре; его адвокаты доказали, что в то время он находился в отпуске^134.

В Бергене в районе Целле в 1961 году была освящена католическая Церковь искупления драгоценной кровью как “вечная жертва во искупление всей вины прошлого, настоящего и будущего”. Ранее мы видели, как немцы надевали на себя мантию жертв. Теперь жертвы нацизма были включены в христианскую историю жертвы и благодати. Алтарь церкви имел форму могилы, напоминая о 100 тысячах трупов евреев, военнопленных и других заключенных, которых обнаружили союзники в 1945 году. Художник Йозеф Хауке, создавший из бронзы горельеф четырнадцати остановок Крестного пути, вдохновлялся фотографиями умерших узников лагеря. Их страдания, как проповедовал епископ Хильдесхайма на церемонии основания, не были “напрасными”. Разве Христос, сам будучи узником, не искупил наши грехи своей жертвой? Мозаика над скинией изображала “агнца Божия” (Христа), кровь которого текла в потир. А сам план церкви фактически повторял очертания потира, открывающегося в сторону концентрационного лагеря. Как будто жертвы, убитые нацистами, были призваны следовать примеру Христа в духе Imitatio Christi. Живым верующим было предложено искупить грехи виновных. Однако жертвам, как и Христу, казалось, пришлось искупить и грехи немцев^135.

Aktion Sühnezeichen пошла дальше, чем молитвы и паломничества. Она воплотила мораль в жизнь. Ее духовный импульс претворился в философию действий: активно служить жертвам и нуждающимся, работать вместе, быть скромными, а не самодовольными, серьезно относиться к другим и учиться через диалог. Примирение могло произойти посредством совместной работы в поте лица над строительными и реставрационными проектами в странах, пострадавших от нацизма. В 1959 году первая западногерманская группа отправилась в Нидерланды и построила там лагерь отдыха для бедных семей из Роттердама. Затем последовала система орошения на Крите, в месте массовых казней. В 1963 году волонтеры восстановили синагогу в Виллербане, во Франции, где их приняли еврейские семьи. В следующем году первые группы отправились в Израиль.

Берлинская стена ограждала восточную часть организации и ограничивала ее деятельность. Искуплению не было места в официальном антифашистском мышлении, которое, в конечном счете, освобождало Восточную Германию от всякой вины. В первые несколько лет рабочие лагеря допускались только на территории церквей, как, например, при расчистке завалов взорванных церквей в Магдебурге. Затем, в 1965 году, католические капелланы отвезли группу подростков в Аушвиц, где те работали над раскрытием фундаментов газовых камер. В самой ГДР группам было разрешено работать в Бухенвальде только в 1979 году. Кстати, это был тот самый год, когда местные власти на западе после многих лет сопротивления разрешили добровольцам проводить восстановительные работы в лагере Дахау, недалеко от Мюнхена.

Aktion Sühnezeichen была основана набожными протестантами, жившими и пострадавшими при нацистах. Однако что значило искупление для немцев, которые вызвались участвовать в миротворческой работе в 1960-е годы и были слишком молоды, чтобы помнить Гитлера? В 1968 году в Aktion Sühnezeichen насчитывалось около 6 тысяч членов. Средний возраст 256 добровольцев, работавших над проектами в Чехословакии, Польше и Израиле, составлял двадцать четыре года, среди участников было поровну школьников, ремесленников и клерков. Дневники, письма и отчеты дают нам представление о том, как те себя воспринимали. Один молодой человек рассказал о своем посещении выставки о гетто и концлагерях во время работы в Израиле осенью 1964 года. Фотографии и предметы “обвиняли нас”, писал он. Его особое внимание привлекла фотография маленького мальчика, которого пытали эсэсовцы. Сходство того с братом молодого человека заставило его идентифицировать себя с жертвами. Именно в этот момент, писал он, он осознал “чудовищность уничтожения людей, которые с таким же успехом могли бы быть его братьями и сестрами”. “Если бы мне не было так стыдно, я бы сбежал с выставки, чтобы рассказать первому попавшемуся еврею, как сильно я сожалею о случившемся”. Он задумался: можно ли вообще искупить что-то настолько бесчеловечное в прошлом? Да, заключил он, если человек признает возможность искупления как огромную благодать, дарованную Богом^136.

Год спустя, во время пребывания в Израиле, два немецких мальчика и девочка были приглашены израильским профессором криминологии к себе домой. Ранее в тот же день, после “чрезвычайно долгой” дискуссии о коллективной вине, группа единогласно пришла к выводу, что только искупление прокладывает путь к примирению. Дети были настолько убеждены в этом, что их израильский хозяин спросил: “…имеем ли мы право критиковать наших родителей и обвинять их?” Молодые немцы сказали ему, что они не только имеют право, но и обязаны называть вину своим именем^137.

Одного волонтера, которому в 1965 было чуть больше двадцати, так часто спрашивали, почему он приехал в Израиль, что он написал целое эссе. “Мой ответ таков: почему мой отец погиб во Второй мировой войне?” Его мать, продолжил он, рассказывала ему о Гитлере и “о евреях и концлагерях”. В старшей школе он изучал уроки нацистского периода, начал читать книги о евреях и Израиле и решил написать диссертацию о евреях в современной Германии. Он признал, что правительство Западной Германии оплатило Wiedergutmachung, но это не покрыло даже материального ущерба. Иначе говоря, оно следовало Realpolitik и забыло о выживших. Тем не менее: “Я немец; меня затрагивает [mitbetroffen] то, что вырастает из немцев; я причастен к этому, будучи частью немецкой культуры и идей, и разделяю с ними язык, происхождение и судьбу”. “Я чувствую, что моя доля есть не только в том, что делают мои современники, но и в том, что передавалось из поколения в поколение. Я должен взять на себя вину отцов. Я признаю себя соучастником создания таких ментальных условий немецкой жизни, которые позволили поддерживать подобный режим”. Aktion Sühnezeichen позволила этому юноше прийти к жертвам, попросить прощения и способствовать “примирению”. Гюнтер Лоренц был среди волонтеров в Биркенау в октябре 1967 года. Для него выдергивание сорняков из разрушенного крематория II одновременно означало выпалывание травы, которой было позволено расти на месте нацистского прошлого после 1945 года^138.

Впрочем, не все были такими возвышенными. В сентябре 1968 года две группы прибыли в Аушвиц-Биркенау для двухнедельной работы, в основном на одном из краев Rampe, платформы прибытия и отбора, где тех, кого считали пригодными для работы, отделяли от тех, кто отправлялся на смерть. Молодые немцы начали свой день с чтения пьесы Петера Вайса “Дознание”, основанной на судебных процессах по Аушвицу, проходивших во Франкфурте несколькими годами ранее. Некоторым мальчикам и девочкам было плохо, когда они слушали чтение. Затем, после завтрака, они проводили за работой от семи до тринадцати часов, борясь с сорняками в газовых камерах крематориев II, III и IV. Они находили пуговицы, зубные протезы, детскую обувь и другие мелкие личные вещи. По вечерам темы разговоров варьировались от Польши до войны во Вьетнаме. Две недели прошли не без проблем, отмечал руководитель группы. “Рабочий дух некоторых участников оставлял желать лучшего. Некоторые явно представляли, что находятся в ознакомительной поездке, в основном хотели пообщаться с поляками и воспринимали свою работу в Аушвице как несколько досадное второстепенное дело”. Один молодой человек, родившийся в соседнем Гливице (Гляйвице), однажды заявил, что ему “больше не хочется работать”, и отправился в верхнесилезский город, чтобы сфотографировать бывший магазин своего отца. Его исключили из группы. В целом, подытожил руководитель группы, “участникам было трудно понять, что Аушвиц не только поставил вопрос о вине наших отцов, но и пришел с миссией, чтобы мы взяли на себя ответственность за то, что происходит сегодня и завтра, и боролись бы с демоном [Ungeist], который породил Аушвиц и который жив до сих пор”139.

Общественная реакция на эти упражнения по искуплению была явно неоднозначной. Суд над Эйхманом в 1961 году дал Aktion Sühnezeichen новую возможность. Плакаты на станциях метро обращались к гражданам с призывами: “Суд над Эйхманом – это предупреждение! Как долго мы еще не сможем примириться с прошлым? Действие – это наш ответ”. Были выступления в берлинском конгресс-центре. Движение могло рассчитывать на поддержку главы профсоюзов и сенатора по делам молодежи, а также священников-единомышленников. Некоторые земли призвали школы включать работу Aktion Sühnezeichen в свои уроки гражданственности. Но было и сопротивление. Анонимные письма объявляли сторонников движения “предателями”140.

В ноябре 1965 года десять юношей и девушек вернулись из Дахау, где они помогали в строительстве Церкви примирения (Versöhnungskirche). Один из молодых людей подытожил свой опыт таким образом: “В общем, группа столкнулась с единодушным неприятием – от строителя до епископа… Я думаю, нам стоит тщательно пересмотреть, на каких объектах мы сможем работать в Германии в ближайшие несколько лет”141. В марте следующего года группа из двадцати добровольцев вернулась из Израиля. В Ульме, на юге Германии, местная молодежь хотела услышать об их опыте и пригласила их в Donaukeller, деревенский винный погреб католической молодежи. Вечер начался в “очень веселой и поначалу почти буйной атмосфере”. Но вскоре участники группы поняли, “насколько далеки наши члены от «нормальной» молодежи”. Молодой католический капеллан отвел их в сторону и сказал: “У вас хорошие идеи. Ваш подход верен, но никто не хочет этого слышать, никто не хочет меняться, и никто не хочет покидать свою зону комфорта”142. В 1967 году добровольцы, вернувшиеся из Израиля, беседовали с 3800 студентами профессионально-технических училищ на уроках гражданственности и религии. Но на “подавляющее большинство” работа волонтеров не произвела впечатления. Во внутреннем отчете суммированы негативные отзывы: те “не имеют никакого отношения к прошлому или его наследию; время все лечит; вина других; также выраженное недоверие: какой смысл в вашей работе?”143

Идея, лежавшая в основе Aktion Sühnezeichen, заключалась в том, что молодое поколение несет моральную ответственность и должно продемонстрировать готовность искупить вину через работу, жертвование и служение. Но – моральная ответственность за что именно? И работа – с какой целью? К середине 1960-х годов движение раскололось по этим вопросам. Одни хотели сосредоточить внимание на нацистах и исцелении ран прошлого. Другие, однако, настаивали на более дальновидном подходе^144. Молодежь должна не просто быть обременена чувством вины за преступления старших, но и иметь возможность создать культуру ненасилия для будущего.

Aktion Sühnezeichen была ответом на растущую конкуренцию за внимание молодежи со стороны групп, которые открывали для себя “третий мир”, войну во Вьетнаме и мирную политику в целом. Противостояние прошлому все больше оказывалось связано с политической ответственностью и действиями в настоящем, что приводило к нескольким важным последствиям. Одно из них касалось характера волонтерской работы. Потоотделение на стройках все чаще уступало место заботе об уязвимых слоях населения: детях, стариках, инвалидах и наркозависимых. Формирование привычек сочувствия, терпимости и ненасилия для обездоленных групп населения в настоящее время рассматривается как имеющее столь же важное значение для мира, как и очистка от сорняков жестокого прошлого. Изменение миссии отразилось и в названии организации: к “примирению” добавилось, что это происходит “ради мира”.

Диалог с иностранцами был центральным аспектом трудовых лагерей, но, как показывают письма и дневники, работа над собой была не менее важна. Совесть добровольцев почти постоянно подвергалась испытанию вопросом, что бы они сделали, оказавшись на Rampe? Здесь суд над Эйхманом был особенно важен, поскольку он служил предупреждением современности, распространяя ответственность с преступников на молодое поколение. “Что я могу сделать, чтобы сегодняшняя немецкая молодежь не состояла из множества «Eichmänner»?” – задается вопросом в своем дневнике волонтер, работавший в Роттердаме в 1967 году^145. Для многих борьба начиналась с них самих; им нужно было изгнать из себя “Гитлера-в-нас”, искоренить насилие и развивать миролюбие в своей личности^146.

Семинары Aktion Sühnezeichen проследили корни холокоста вплоть до Французской революции и подчеркнули его современные, технологические характеристики, но, когда дело дошло до объяснения, почему Аушвиц случился в Германии, ответ сместился в сторону психологии, а не истории или социологии. “Мы считаем, – заявили группы на ежегодном собрании в 1967 году, – что социальная система является фотографией ментальной и духовной структуры большинства”. Без “фанатического фетишизма и слепого подчинения”, характерных для немецкого образа мыслей, “Аушвиц был бы немыслим”147. Их работа в Аушвице не могла оставаться тихим актом преданности жертвам фашизма, но должна была быть психологической борьбой за освобождение от репрессивных моделей мышления. После нескольких часов прополки крематориев волонтерам 1968 года напомнили, что Аушвиц “далек от того, чтобы оставаться в прошлом”, и “никогда еще не был более острой” проблемой в мире, охваченном “войной, ненавистью и геноцидом”. В марте того же года Aktion Sühnezeichen призвала к демонстрациям против “геноцида” во Вьетнаме. У нынешнего поколения, говорили они, есть свой Аушвиц с атомной бомбой и Вьетнамом^148.

Инициатива, начавшаяся с позиции смирения, когда молодые немцы просили жертв немецких преступлений позволить им совершить акты искупления в поисках примирения, закончилась самоутверждением немцев и присвоением холокоста ради очищения. В центре внимания оказывались не 6 миллионов жертв и конкретная историческая ситуация их страданий, а человеческая психика сейчас и вообще. Как написал один из представителей нового поколения немцев: “Аушвиц во мне – в каждом из нас. Аушвиц – это наш эгоизм, наше безразличие, наше молчание”. Это было не просто название, это было “явление”, и оно происходило в Сонгми, Сантьяго-де-Чили и во многих других местах. Это было не просто что-то в прошлом, а реальность молодого поколения^149.

Преобладание психологического значения Аушвица над историческим имело странные последствия. С одной стороны, поскольку холокост скрывался повсюду, волонтерство на службе мира становилось более актуальным, чем когда-либо. С другой стороны, сделав службу миру делом каждого, такой подход угрожал вывести ее из специфически немецкого контекста вины и искупления. В 1996 году на международном семинаре для волонтеров, организованном Aktion Sühnezeichen, был “осторожно” поставлен вопрос, не является ли само по себе превращение искупления в “исключительное право” немцев еще одной формой “фашизма”, принижающей добровольцев из других стран. Неужели немецкой молодежи нужно было искупать больше, нежели ее французским, польским, венгерским, норвежским и голландским сверстникам, потому что через свою национальную принадлежность им приходилось “расплачиваться” за то, что старшее поколение совершило за тридцать пять лет до их рождения? Некоторые участники ссылались на универсальные права и утверждали, что каждый человек имеет право заниматься волонтерской деятельностью в другой стране, чтобы извлечь уроки из прошлого. Это не было немецкой монополией. Один волонтер даже предупредил об опасности продолжения “идеологии крови и расы”150. Встреча прошла в Нойенгамме, на месте концентрационного лагеря под Гамбургом.

Wiedergutmachung изменило моральный ландшафт послевоенной Германии. Преступления немцев были настолько чудовищными, что компенсация не могла быть чем-то большим, чем частичным стремлением. Оставалось принять решение о многом: о ее целях, условиях и прежде всего о том, кто несет ответственность. Все перечисленное в первые послевоенные годы претерпело радикальное переопределение. Вначале были попытки личного возмездия: виновные нацисты должны были выплатить компенсацию своим жертвам. Это было ближе всего к слиянию правового, финансового и морального урегулирования и обещало жертвам общественное удовлетворение за счет того, что их обидчики будут наказаны за совершенные ими преступления. Однако масштабы немецких преступлений и соучастия в них означали, что личный расчет не представляется реалистичным подходом. Вместо этого в начале 1950-х годов Wiedergutmachung стало предметом спора между жертвами нацизма и западногерманским государством. Оно также оказалось обставлено исключениями (ничего для негерманских жертв или разрушений, связанных с войной), но предусматривало компенсацию и пенсии для бывших узников лагерей, имевших немецкие корни. Что случилось с нравственностью при этом перекладывании ответственности с индивидуальной вины на общественный кошелек? Это, безусловно, избавило от ответственности многих виновных немцев лично и позволило еще большему числу пассивных наблюдателей избежать неудобных вопросов об их собственном соучастии теперь, когда ответственность взяло на себя государство. Подневольные рабочие, цыгане и другие группы жертв были изгнаны из коллективного сознания. Социалистическая Восточная Германия полностью обошла индивидуальные претензии и ограничила компенсацию коллективными репарациями Советскому Союзу.

В этой истории много неудач, препятствий и несправедливости. Однако было бы неправильно видеть в ней полную аморализацию. Лишь немногим жертвам досталось удовольствие увидеть раскаяние своих мучителей. Но компенсационные выплаты также не были полностью анонимными транзакциями. Многие жертвы рассматривали компенсацию – каким бы медленным, частичным и болезненным ни был этот процесс – как официальное признание того, что с ними поступили несправедливо и что справедливость восстанавливается. В свою очередь, для Федеративной Республики Wiedergutmachung было центральной частью вновь обретенной общественной морали. Мораль и Realpolitik часто рассматривались как враги, но в случае с Германией Аденауэра они находились в симбиозе, обе работали над интеграцией новой страны в западное сообщество. Внутри страны Wiedergutmachung было частью пакета социальной интеграции, который одновременно реабилитировал денацифицированных госслужащих и компенсировал немцам их потери в войне. Выжившие получили возмещение, но только после того, как немцы признали себя достойными жертвами. Вкус у этого отвратительный. Однако с политической точки зрения сомнительно, чтобы одно могло произойти без другого. Взяв на себя их претензии, новому государству удалось выплатить компенсацию выжившим евреям, не наказывая и не отталкивая большое количество бывших нацистов. В то время многие немцы надеялись, что государственная компенсация раз и навсегда подведет черту под виной в их моральном гроссбухе. На самом деле в последующие десятилетия произошло обратное, и в этом заслуга Wiedergutmachung. Стало легче противостоять прошлому и говорить о вине и примирении, когда государство приняло на себя публичную ответственность за преступления нацистов, люди обрели опору в жизни, и большинству немцев больше не нужно было беспокоиться о личном возмездии.

Что оставалось редким, так это искупление. Как писал в то время австрийско-еврейский и израильский философ Мартин Бубер, истинное искупление (Sühne) предполагает нечто большее, чем просто очищение души: оно требует от человека изменить свое отношение к миру^151. Но это было дорогой, пройти по которой решились лишь немногие немцы.

10. Воссоединение. Первый ряд: Сюзанна Фогель (справа), ассимилированная немецкая еврейка, пережившая войну благодаря браку с “арийцем”, и ее кузина нн, сумевшая эмигрировать до войны – сначала в Турцию, затем в США; второй ряд: зять, кузен и муж Сюзанны. Вероятно, Кассель, Германия, 1960 г.

11. Кадр из фильма “Убийцы среди нас” (1946) с Хильдегард Кнеф и Эрнстом Вильгельмом Борхертом, который раскрывал зрителям глаза на военные преступления, совершенные немецкой армией. Фильм демонстрировался во время Нюрнбергского процесса, и его видели более 6 миллионов немцев.

12. “Когда ты вернешься?” – плакат, приуроченный к Неделе памяти военнопленных, 1953 г.

13. Жители Восточной Пруссии бегут от наступающей Красной армии по Балтийской косе через море в начале 1945 г. в попытке добраться до территории, еще остающейся под контролем нацистской Германии. Около 12 миллионов немцев были вынуждены покинуть свои дома или были изгнаны из Восточной и Центральной Европы.

14. “Силезия обращается к миру”: канцлер Конрад Аденауэр выступает с речью перед изгнанниками на собрании в 1959 г., где те вспоминали о своей родине, переданной Польше союзниками-победителями по итогам Потсдамской конференции в августе 1945 г.

Часть вторая. Одна нация, два государства. 1949–1989

Глава 5. Дом демократии. Либеральный, но в рамках

Построить демократическую страну на руинах фашизма было непросто. В июле 1948 года западные союзники начали работу над этим, уполномочив премьер-министров в своих оккупированных зонах созвать собрание для разработки демократической конституции. Приняв Основной закон (Grundgesetz) в 1949 году, Западная Германия заложила прочный фундамент. Новая конституция защищала граждан от государства. “Достоинство человека неприкосновенно”, – гласило первое предложение. Каждому человеку гарантировалось право на свободное развитие своей личности, свободу выражения мнений, свободу объединений и равенство перед законом, включая равные права для мужчин и женщин. Эти основные права были объявлены неотчуждаемыми и гарантируемыми “законом прямого действия” (статья 1, пункт 3). В то время было соблазнительно представить эти права как разрыв с конституцией неудавшейся Веймарской республики, хотя на самом деле Веймар уже вдохнул юридическую и административную силу в часть этих основных свобод, и некоторые юристы ссылались на “социальное конституционное государство” (soziale Rechtsstaat)1. Решающим отличием от Веймара было то, что теперь правительство стало полностью зависимым от парламента – во время кризиса власть не могла быть делегирована президенту или плебисциту. Федеративная структура земель (Länder) сдерживала концентрацию власти в центре. И это была “воинственная демократия”, которая была намерена сражаться с каждым, кто желал бы ее уничтожить.

Объяснение того, почему это демократическое сооружение выстояло, зависит от того, как мы оцениваем его архитекторов, строителей и жильцов. Современные историки подчеркивают, что очень немногие немцы сумели привнести в эту задачу демократические навыки. Большинство конституционных “отцов” 1948–1949 годов заседали в национальных или провинциальных собраниях Веймара, а четыре “матери”, которые сделали “фактическую реализацию” равенства полов задачей нового государства (Основной закон, статья 3, пункт 2), уже выступали за права женщин в 1920-е годы. До этого в имперской Германии избранные делегаты дебатировали в рейхстаге. А еще раньше были конституции Вестфалии (1807), Баварии (1818) и других государств в наполеоновский период и во время неудавшейся революции 1848 года. После объединения в 1871 году имперский рейхстаг был избран прямым голосованием по принципу “один человек, один голос” – одна из самых прогрессивных систем в Европе. Перед Первой мировой войной немцы все чаще участвовали в выборах и поднимали шум по поводу неправомерного вмешательства. Существовала богатая культура клубов и ассоциаций. Историк Хедвиг Рихтер даже предположила, что “национал-социализм вырос из демократии и демократических традиций, которым уже более ста лет”2.

Но это преувеличение. Нацисты были врагами демократии, и одна из причин их успеха заключалась в том, что они пользовались поддержкой старой элиты. То, что Германии не суждено было закончиться с Гитлером, не означает, что она не взрастила мощные антидемократические элементы, которые в условиях кризиса дестабилизировали и прикончили Веймарскую республику. В Германской империи были сильное государство и монарх, а также рейхстаг, и именно монарх контролировал жизненные вопросы войны и мира. Авторитарные элиты могли использовать то, что историк Генрих Август Винклер назвал “немецким Ur-Angst[9] перед хаосом и гражданской войной”3. Это чувство питалось быстротой индустриализации, социальных изменений и политического объединения в конце XIX века^4. Ради порядка и стабильности к правам и свободам стали относиться как к расходному материалу. Страх волнений и раскола выражал также низкий уровень доверия между гражданами. Проблема Германии заключалась не в том, что демократов не было, а в том, что было множество тех, кто был готов от них избавиться; коммунисты вместе с фашистами получили треть голосов на выборах 1930 года и половину – на выборах 1932 года.

Таким образом, чтобы построить стабильный демократический дом после Второй мировой войны, требовалось нечто большее, чем просто утилизация старых стройматериалов. Авторы конституции признали это, отказавшись от президентских полномочий и встроив защиту от разрушителей. Однако дом демократии, который они передали западным немцам в 1949 году, хоть и был построен на прочном фундаменте, все еще оставался не более чем “коробкой”. Нужны были жильцы и строители, чтобы превратить его в пространство живой демократии, а это было сопряжено с проблемой моральной переориентации. Демократическая культура зависит от определенных гражданских привычек и этических установок, включая уважение к другим, умение мириться с различиями, дебаты и убеждение, активное участие и приверженность равенству. Они не были данностью, их нужно было культивировать, а иногда и бороться за них.

Создавая демократов

Ни союзники, ни сами немцы не питали никаких иллюзий по поводу тяжелой борьбы за превращение в демократов людей, которые всего несколькими годами ранее аплодировали Гитлеру. Когда дело дошло до слова “демократия”, Теодор Хойс в 1946 году сказал, что “немцам нужно вернуться к первой букве и научиться ее писать”5. Епископ Отто Дибелиус, первоначально поддерживавший Гитлера и бывший антисемитом, но затем поднявшийся на защиту свободы религии, хотя и не ставший активным участником Сопротивления, объявил демократию “чуждой идеологией”. Такое подозрительное отношение было широко распространено. Двадцатиоднолетний Герхард Шульц, молодой педагог и будущий историк, в 1946 году записал в своем дневнике, что “слово «демократия» – ложь” и всегда скрывает какой-то другой интерес. Для него основным немецким конфликтом был конфликт между Führer (вождем) и “массой”. Решением было сообщество (Gemeinschaft). Главная ошибка Гитлера, по его мнению, заключалась в том, что он сделал сообщество самоцелью в ущерб личности. Самой большой проблемой, как Шульц писал год спустя, был “немецкий Mensch”: “Ему так трудно доверять”6.

Осенью 1951 года немецкие социологи попросили людей назвать эпоху, когда страна, по их мнению, жила лучше всего: 45 % выбрали годы правления кайзера перед Первой мировой войной, а 42 % – годы правления Гитлера перед Второй мировой. Лишь 2 % сочли такой эпохой демократическое настоящее^7. Годом ранее американские исследователи обнаружили, что 70 % немецкой молодежи вообще не интересуются политикой; 40 % даже не знали, что пост канцлера занимает Аденауэр. Их доверие к демократическому самоуправлению было низким, и большинство само отказывалось принимать на себя какую-либо политическую ответственность. В ответ на вопрос о выборе между экономической безопасностью и личными свободами большинство выбрали первое; в этом молодые были еще более категоричны, чем их родители. Многие выступали за создание одного-единственного молодежного движения как за лучший способ быть услышанными (четверть также хотела, чтобы у него была форма). Плюрализм и демократия лишь еще больше усложнили и без того сложную ситуацию: единая воля народа позволяла добиться большего. В опросе, проведенном Верховной комиссией США в 1952 году, 72 % взрослых немцев заявили, что они могли бы поучиться у других стран, а 88 % сочли, что зарубежные страны также могли бы поучиться у Германии. Больше всего хотелось изучать американскую науку и технологии, и лишь 17 % думали, что могут чему-то научиться из области политики. Если демократическая культура предполагает умение слушать, учиться у других и вовлекаться в процесс, путь предстоял еще долгий^8.

Уважение к личным свободам также не возникло естественным образом после ухода нацистов. Граждане называли соседей, торгующих на черном рынке, “социальными паразитами” (Volksschädling) и требовали, чтобы бывшую узницу лагеря бросили в работный дом за то, что та спала с британскими солдатами^9. В 1948 году оккупационные власти изучили действия полиции в десятке городов Юго-Западной Германии. В более чем 90 % случаев полиция обыскивала дома людей без ордера. В ходе беседы ее сотрудники заявили, что не видят в этом проблемы: ведь они отвечают за порядок. Не менее тревожно то, что многие граждане были с этим согласны. Они не осознавали, что их права каким-либо образом ущемлялись. Напротив, 40 % заявили, что при нацистах полиция гарантировала бо́льшую безопасность^10.

Американцы, хорошо знавшие Германию, выражали сомнение в демократическом потенциале страны. Историк Карл Шорске, работавший на американскую разведку, считал, что из-за классового конфликта и позднего объединения шансы демократии невелики. Через пять лет после окончания Второй мировой Джордж Кеннан, отец стратегии сдерживания во времена холодной войны, предупреждал, что “немецкий народ все еще политически незрелый”11. В начале 1950-х годов верховный комиссар США по делам Германии беспокоился по поводу авторитарных тенденций. Германия Аденауэра казалась государством служащих, где нет выраженной оппозиции или публичной сферы.

Однако картинки не показывали, что под покровом апатии шло возделывание демократических привычек. Школы и публичные собрания, семья, фирмы и общественные центры действовали как “питомники демократии” – по меткому выражению мыслителя XIX века Алексиса де Токвиля, – уча немцев дискутировать, принимать на себя ответственность совместно с другими и уважать друг друга как партнеров.

“Слово – серебро, молчание – золото” – эта фраза стала в XIX веке популярным девизом. В 1947 году в Нижней Саксонии девятиклассники изменили это выражение в своем школьном журнале таким образом: “Слово – серебро, спор – золото”12. Вместо того чтобы уклоняться от разногласий, отмалчиваясь, новый идеал подразумевал обсуждение различий, критику и аргументы вплоть до выработки наилучшей, информированной позиции. Это давалось нелегко. В 1947 году студент-отличник посетовал, что их дебаты слишком часто напоминают “борцовский поединок… где половина присутствующих яростно пытается настаивать на своей точке зрения”, а не взаимодействовать с другой стороной^13. Организовав собрания в ратуше, американские чиновники обнаружили, что мэры и учителя используют их для длинных лекций перед подневольной аудиторией; наблюдатель назвал их “обществами взаимного восхищения”14. Тем не менее были те, кто считал, что стоит продолжать. Студентка университета Хильдегард Принц наблюдала за “английской дискуссией” в 1946 году и сравнила ее с “фехтованием тупой рапирой”. “Они затрагивают серьезные вещи легко и решают проблемы доверием, но при этом проливают свет на все идеи со всех возможных точек зрения: я думаю, мы можем научиться чему-то из этого обычая”. Семнадцатилетняя девушка из Нижней Саксонии сначала отказалась участвовать в дискуссионной группе, организованной британцами, потому что они отстранили ее отца от должности преподавателя. Но была ошеломлена, когда ее решение встретили пониманием, а не наказанием. Через год она стала постоянным участником дебатов, оценив то, что ко всем относятся как к равным^15.

Публичные дискуссии и пресс-конференции научили людей свободнее делиться мнениями. После этого участники уезжали домой, чтобы создать ассоциации родителей и учителей и комитеты по гражданским правам. Начиная с 1950 года на вокзале Кёльна каждую неделю проводились “дискуссии по средам”, которые собирали несколько сотен человек. Протестантские академии Бад-Болля и Локкума добавили свою серию публичных конференций. Культура дискуссий получила официальную поддержку через Федеральный центр гражданского образования, который спонсировал среди прочего семинары для возвращающихся военнопленных с целью привлечь их к построению демократии^16. Бесспорной звездой этой новой культуры дебатов был Вернер Хёфер, чья передача “Der Internationale Frühshoppen”, немецкая версия американской программы “Встреча с прессой”, впервые вышла в эфир в 1952 году. Его радио- и телешоу превратились в национальный ритуал, за которым следовало воскресное жаркое. На пике популярности их слушал или смотрел каждый пятый взрослый. Невероятное развитие событий внезапно оборвалось в 1987 году, когда Хёфера настигло его “коричневое” прошлое: в 1943 году журналист написал статью с оправданием казни пианиста Карлроберта Крайтена за пораженческие высказывания^17.

Возможно, не случайно концепция “публичной сферы” – арены, где свободная дискуссия формирует общественное мнение, – была популяризирована немецким интеллектуалом Юргеном Хабермасом. Работа его жизни была посвящена идее коммуникативного действия как рационального обмена, способствующего социальной интеграции и взаимопониманию. В 1953 году тогдашний двадцатипятилетний студент написал длинное письмо в еженедельную газету, в котором он защищал открытые дебаты как лучший способ выбрать независимо мыслящих демократических представителей^18. К 1962 году, когда была опубликована его книга “Структурная трансформация публичной сферы”, подход, основанный на рассуждениях, стал мейнстримом, и молодой консерватор Гельмут Коль выступил против старого канцлера Аденауэра, требуя меньше речей и больше времени для дискуссий на партийных собраниях^19.

Молодые немцы, выросшие при Гитлере, извлекли разные уроки из краха тысячелетнего рейха. В то время как некоторые с презрением отвернулись от всякой политики, другие сделали участие в демократии своей жизненной миссией. Генрих Бёлль (род. в 1917), Юрген Хабермас (род. в 1929, Jungvolkführer), историки Мартин Бросзат (род. в 1926, гитлерюгенд) и Ганс-Ульрих Велер (род. в 1931, гитлерюгенд) и многие другие принадлежали ко второй группе. Лагеря перевоспитания и программы обмена студентами с Соединенными Штатами и Великобританией были важными источниками этого нового демократического духа. Один из них находился в Уилтон-парке, к западу от Лондона. Сначала там был лагерь для военнопленных, но с 1947 года начали проводиться семинары для избранных студентов. Среди его выпускников было следующее поколение, сформировавшее Боннскую республику: социал-демократ Ханс-Йохен Фогель, министр при Вилли Брандте и Гельмуте Шмидте; христианский демократ Райнер Барзель, проигравший Брандту битву за пост канцлера; и англофил-либерал лорд Ральф Дарендорф. С конца 1940-х годов около 2 тысяч студентов ежегодно ездили в Соединенные Штаты. Многие вернулись в качестве послов живой демократии – основывали дискуссионные клубы, издавали студенческие газеты и проводили выборы студенческих представителей. По некоторым оценкам, каждый студент по обмену контактировал со ста пятидесятью соотечественниками из Германии. Побывав в Мичигане, молодой человек из Рура организовал семинары, пропагандирующие немецко-американскую дружбу, и дискуссионный кружок в местной школе. Он назывался “Демократия в действии”20.

Между этой демократической энергией и уровнем политики существовала обратная зависимость. После Гитлера к политическим партиям и эмоциональным призывам относились с глубоким подозрением. Как сказал один избиратель представителю SPD после первых всеобщих выборов в 1949 году: “Я отвергаю вашу партию, потому что это партия”21. Ни одна из основных партий в Германии не могла опираться на мифическую ауру сопротивления, которая мобилизовала избирателей в Италии или Франции после войны. Несмотря на яркую риторику, выборы были трезвым делом, и кандидаты избегали всего, что пахло пропагандой или американизацией. В постфашистской Италии избирательные кампании велись открыто, на городских площадях. В постфашистской Германии их проводили в закрытых помещениях^22. Один коммунист был убит на выборах 1949 года, а кое-где у нескольких автомобилей прокололи шины, но это было далеко от политического насилия поколением ранее, когда за один день в 1932 году только в Альтоне, городе-спутнике Гамбурга, было убито восемнадцать человек. Факты и разум заняли место харизмы и кулака.

Более трезвому и менее конфронтационному стилю способствовала эрозия однородной среды основных партий, а также исключение экстремистских объединений. Что касается консерваторов, союзники предотвратили восстановление Партии католического центра, сделав CDU домом как для протестантов, так и для католиков. SPD также постепенно превратилась из партии рабочего класса в народную партию. Уже в конце 1940-х годов она начала принимать изгнанных и разочаровавшихся членов гитлерюгенда. В шахтерском городке Камен в земле Северный Рейн-Вестфалия, например, SPD удалось привлечь в 1950 году в пять раз больше членов, чем в 1932-м^23. Партии раскрывались, и это способствовало формированию более открытого и толерантного стиля политики. Экономическое чудо и расширение образования, а также появившиеся вместе с ними новые профессиональные рабочие места и рабочие места в сфере услуг завершили этот процесс.

Школы сыграли решающую роль в демократическом образовании. Было распространено мнение, что национальный культ послушания превратил немцев в покорные орудия нацистов. Это была удобная выдумка. На деле многие люди выбрали проголосовать за Гитлера в 1930 и 1932 годах и стать преступниками. Тем не менее это был мощный миф, и диагноз преклонения перед властью как специфической немецкой болезни потребовал дезинфекции классной комнаты, в которой он был выращен. В реальной жизни немецкие классы, вероятно, были не более и не менее авторитарными, чем французские. В 1947 году союзники постановили, что школы должны учить “гражданской ответственности и демократическому образу жизни”. За этим последовало появление школьных советов, студенческих газет и выборов в студенческие парламенты. Несколько земель сделали конституционным предписанием обучение гражданству. Неудивительно, что старые учителя и сторонники нацизма, вернувшиеся на свои места после амнистии 1951 года, отнеслись к этим инициативам с подозрением. Тем не менее импульс был на стороне демократической общественности. Берлинская учительница применила в своей школе то, что, по ее словам, наблюдала в Соединенных Штатах: “Детей необходимо учить полагаться на себя и формировать собственное мнение”24. Реформаторы образования черпали вдохновение у американского философа-прагматика Джона Дьюи, для которого демократические привычки культивировались посредством обучения на практике. Вернувшиеся эмигранты привезли из Швеции образование взрослых и уроки гражданского права. “Партнерство”, “толерантность” и “сотрудничество” были ключевыми словами в словаре реформаторов. В учебную программу вошел новый курс Gemeinschaftskunde, что часто переводят как “социальные науки”, но что буквально означает “изучение сообщества”. Автор школьного учебника в 1955 году определил цель образования как развитие “всех достоинств человеческого единения и жизни друг для друга”. Это требовало обучения “уважению к ближним… духу товарищества, готовности помочь, открытому обмену и компромиссу”25.

На деле в 1950-х годах гражданство означало частичную ответственность, а не полные права и свободы. Школьные комитеты могли организовывать фестивали и обеспечивать порядок в классах, но чему учить, определяли власти, хотя некоторым представителям учащихся удалось продвинуть инициативу с уроками, посвященными обществоведению^26. Некоторые школы давали ученикам возможность рассказывать учителям о своих заботах. Излюбленными гражданскими добродетелями были терпимость и самодисциплина, а не равные права, не говоря уже о гражданском неповиновении. Тем не менее частичный прогресс – все-таки прогресс. К началу 1960-х годов среди директоров школ и политиков царило согласие в том, что цензура школьных газет недопустима, а несколько земель признали автономию представителей учащихся^27.

На рабочих местах продвижение демократии было также ограничено. После войны профсоюзы настаивали на полномасштабной демократической перестройке экономики, чтобы предоставить равные права труду и капиталу и предотвратить концентрацию власти в руках немногих. Ключевым требованием было “совместное определение” (Mitbestimmung), дающее сотрудникам право голоса в управлении компаниями. В 1951 году, нуждаясь в поддержке профсоюзов для интеграции в Европейское объединение угля и стали, Аденауэр предоставил им полноценные места в советах директоров этих двух отраслей. Но на этом все и закончилось. В других секторах в следующем году сотрудники избрали производственные советы, но те не имели права голоса при решении вопросов о найме и увольнении, инвестициях и управлении. Тем не менее трудовые советы выполняли важную функцию посредника между работниками и работодателями. Вместо классового конфликта укоренилась культура компромисса и сотрудничества – успех “немецкой модели” или “рейнского капитализма”.

Гармония процветала благодаря экономическому чуду, уникальному периоду быстрого роста с начала 1950-х и до начала 1970-х годов. В течение 1950-х ВВП страны утроился, а экспорт увеличился более чем в четыре раза. Производство автомобилей в 1950-е и 1960-е выросло в десять раз. В Volkswagen численность рабочих скакнула с 25 тысяч в 1953 году до 125 тысяч в 1970 году, в Daimler Benz – с 35 тысяч до 100 тысяч. Можно было бы предположить, что большой спрос на рабочую силу заставит профсоюзы наброситься на боссов, угрожая забастовками. Но в реальности все было наоборот. Volkswagen и другие крупные фирмы росли за счет беженцев и деревенских жителей, прибывших оттуда, где не было организованного труда. Бум обратил внимание людей на индивидуальный комфорт, а не на коллективную борьбу. Если за дополнительную смену платят хорошие деньги, зачем ее регулировать или отменять? (В 1960 году Volkswagen был частично приватизирован.)

Крупные профсоюзы предпочли мир, чтобы позволить увеличиться экономическому пирогу, от которого каждый мог бы получить больший кусок. Дикие забастовки 1950-х годов быстро прекратились. Тем временем рабочие советы занимались отпускными, жильем для сотрудников компаний, бонусами за лояльность и сверхурочные и питанием в столовых – таким образом, демократическое участие взяло на себя те области, которые раньше были подарком боссов-патерналистов. Volkswagen ввел пятидневную неделю в 1957 году и сорокачасовую – в 1966 году. Завоеванное в борьбе расширение “совместного определения” произошло десять лет спустя, когда закон заставил 480 крупных компаний с более чем 2 тысячами сотрудников избрать новые советы директоров и добавить представителей рабочих. Но даже тогда это не соответствовало полному паритету в угольной и сталелитейной промышленности, поскольку начальство выбирало председателя правления, который в случае ничьей имел решающий голос^28.

Дух “совместного определения” оставил свой след в обществе и в более широком смысле. Сообщества стали отстаивать групповую работу и самоуправление в досуговой деятельности. Благотворительные центры появились в городах Германии, как и повсюду, в конце XIX века. Нацисты упразднили их или взяли под контроль. После войны с помощью американских и британских квакеров возникло новое поколение так называемых “соседских домов”. В одном из таких домов в Миттельхофе в Западном Берлине работало 10 штатных сотрудников и 35 волонтеров. Ежемесячно он привлекал более 5 тысяч человек, особенно молодых людей. На “социальный обед” каждый день приходили по 100 человек. В этих домах были организованы библиотеки, курсы шитья и вечерние танцы, а также там можно было встретиться с иностранными студентами. Члены групп регулярно собирались, чтобы обсудить свою деятельность. Каждая группа выбирала своего лидера. Федерация местных домов объясняла свою философию “демократического группового управления” так:

…групповая программа планируется и разрабатывается группой, а не только лидером… Лидер стремится сделать группу независимой и дать каждому члену стимул развивать свои способности. Принятие на себя ответственности практикуется и поощряется… Таким образом, лидер помогает члену группы завоевать определенное положение и уважение в выбранном им сообществе. Лидер допускает справедливое урегулирование напряженности и соперничества… он проявляет сдержанность в своих мнениях.

В Берлине-Нойкельне местные жители и ассоциация молодых христиан YMCA построили свой общественный центр из армейских казарм в Далеме, которые они разобрали и перенесли через город; в процессе разборки зданий они очистили 40 тысяч кирпичей. Центр открыл свои двери в 1951 году. Его бюджет формировался за счет собственных доходов, а также помощи города и иностранных спонсоров. Центр приютил шестьдесят четыре группы: от футболистов и любительского театра до тех, кто посещал летний дворец Фридриха Великого в Сан-Суси близ Берлина. К 1958 году здесь появились комитет “Бесплатная самопомощь”, который раздавал одежду секонд-хенд, и рок-н-ролльный клуб, где за 20 пфеннигов участники весь вечер могли слушать пластинки и собственную скиффл-группу^29.

Большее равенство и уважение также стали отличительной чертой новых подходов к соцобеспечению. Социал-демократическая организация Arbeiterwohlfahrt (AWO), ассоциация социального обеспечения, в 1949 году начала проводить совместные семинары с Обществом общественных работ из Нью-Йорка. Социальные работники чувствовали себя неловко из-за ярлыков “опекун” (Betreuer) и “человек, нуждающийся в помощи” (Hilfsbedürftiger). “Отношения помощи” должны были стать “подлинным партнерством”. Они предположили, что лучшим термином будет “клиент” (Klient). Отношения с клиентом с первой встречи должны были выстраиваться “на одном уровне, от человека к человеку”, а это было возможно, только “если мы признаем, что он имеет право на помощь”. Таким образом, “клиент включается в процесс помощи”. Вместо навешивания ярлыков, не говоря уже о жалости, социальным работникам необходимо было предложить взаимность. “Те, кто ищет помощи, почувствуют, что мы уважаем их как людей, что мы не критикуем и не осуждаем их за их трудности и что мы доверяем им”. По словам одного учителя и социального работника: они учились “делать наших клиентов нашими помощниками”30.

Уважение распространялось и на плюрализм ценностей. На конференции 1954 года социальные педагоги пришли к выводу, что после войны ценности “по большей части были утрачены или стали проблематичными”. Вместо того чтобы пытаться восстановить их, следует признать, что “каждый человек имеет свою собственную внутреннюю обусловленность” и должен иметь “полную свободу в решении, какие ценности ему принимать”. Было бы ошибкой пытаться воспитывать человека, направляя его к заданному идеалу. Вместо этого “цель образования должна заключаться в развитии талантов и способностей людей”, чтобы дать им возможность “расти” как личности и жить друг с другом^31. Молодые люди имели право не только на образование – в веймарские годы оно у них тоже было, – но на гражданское образование. Для волонтеров помощь другим была шансом “практиковать толерантность” и научиться “признавать часто противоположные мнения и отношения других”32. Социальные работники AWO использовали групповую работу, чтобы помочь детям развивать “ответственность перед своими сверстниками и обществом” и превратить их в “активных и сознательных граждан”. К 1969 году бездомные были включены в “командные переговоры” и имели своих представителей^33.

Социальные права были закреплены в законодательстве и политике. Льготы стали тем, на что граждане имели право, – сдвиг парадигмы, закрепленный демократическим духом Федерального закона 1961 года (Bundessozialhilfegesetz). Хотя прообразы этих реформ намечались в веймарские годы, именно Основной закон 1949 года подкрепил их силой конституции с акцентом на фундаментальное право на жизнь и достоинство. Новые права граждан по отношению к государству были подтверждены практикой. Например, в 1953 году Эмма Б. после инсульта переехала в католический дом престарелых. Местные же власти хотели перевести ее в более дешевый государственный дом престарелых. Суд в Ганновере вынес решение в пользу вдовы: перевести ее в другой дом было бы вмешательством в “личную свободу нуждающегося человека”. Подобные дела поддерживались ассоциациями свободного благосостояния и церквями, у которых были свои интересы в защите своих домов и больниц от государства. В демократическом государстве нельзя перемещать людей “против их воли, словно посылки по почте”, сказал глава протестантской внутренней миссии. Государство должно было уважать права человека. В 1954 году высший Федеральный административный суд Германии (Bundesverwaltungsgericht) постановил, что, “хотя человек и подчиняется государственной власти, он действует как гражданин, а не как субъект”. Гражданин не может быть “просто объектом действий государства”, а должен быть признан “автономной и этически ответственной личностью и, следовательно, носителем прав и обязанностей”34.

Патриархальность и ее границы

У демократического вызова, с которым столкнулась власть на общественной арене, был эквивалент в частной сфере. Патриархальный отец был главой семьи. Для католиков его власть была предначертана Богом. Превращение подданных в граждан начало расшатывать самопонимание власти и иерархии в семье.

1950-е годы до сих пор называют затхлыми годами восстановления и даже реакции. В глазах Франца-Йозефа Вюрмелинга, министра по делам семьи, большая семья была оплотом против коммунизма, обучающим жертвенности и дисциплине; у него самого и его жены было пятеро детей^35. С 1954 года семьи получали пособия при рождении третьего ребенка, хотя, по сравнению с чадолюбивой Францией, довольно скромные; пособия на второго ребенка пришлось ждать до 1961 года. В 1954 году протестантский справочник предупреждал, что одинокие дети страдают от чрезмерного внимания родителей и в итоге становятся нервными, сверхчувствительными и самовлюбленными. Там еще говорилось, что дети имеют право на братьев и сестер. Для матери лучше иметь много детей, потому что у нее не остается времени заниматься своей внешностью или другими людьми. “Истерия и неврастенические состояния станут для нее чуждыми понятиями”36.

Однако таким голосам противостояла растущая поддержка более демократической семьи. Общественные комментаторы, семейные консультанты и, более того, церковные лидеры утверждали, что демократия начинается дома. Именно патриархальность и железная дисциплина превратили детей в лагерных охранников. Вместо того чтобы основывать отцовский авторитет на страхе, его нужно заслужить через доверие. Гетеросексуальная нуклеарная семья оставалась нормой, но от мужа и жены все чаще ожидалось, что они будут партнерами. Хотя идея естественной неполноценности женщины не исчезла полностью, ее сильно подорвала память о роли женщин в войне и послевоенном восстановлении. На католической конференции в 1954 году ведущий священник сказал, что женщина должна быть “товарищем” и давать советы “во всех вопросах”37. Католические газеты призывали к “демократическому отцовству”. Фильмы боготворили заботливых отцов, а справочники и колонки с советами учили их слушать своих детей, играть с ними и даже менять им подгузники^38.

Семья пребывала в движении. Социолог между 1949 и 1951 годом изучил в Дармштадте тысячу семей. Четверть из них демонстрировала “сильное доминирование мужчины”, но еще четверть имела тенденцию к равенству; остальные располагались в промежутке. Все больше детей выбирали свою профессию самостоятельно или посоветовавшись с родителями. Как рассказала исследователю молодая студентка, ее воспитывали в “определенной независимости”. Ее отец настаивал на том, что “ей нужно получить собственный опыт. Так она лучше всему научится”39. Вернувшиеся с войны солдаты с головой погрузились в семейную жизнь. Перед войной, по словам одного из бывших военнопленных, он хотел, чтобы его старший сын был “жестким, как кожа, и твердым, как крупповская сталь”. Но теперь, в 1951 году, он видел в нем “мягкого, мечтательного и музыкально одаренного мальчика”, и это было к лучшему. У него сложились “близкие отношения со своими детьми”, и он активно интересовался их талантами и образованием. Он дорожил их совместными экскурсиями, когда дети показывали ему каждый новый цветок и животное. В семье ремесленника ребенок называл родителей по именам и ему разрешалось приводить домой друзей. Семья “отвергала любую форму строгого авторитета и слепого повиновения” и вместо этого хотела развить “определенную… и независимую личность”40. Телесные наказания не исчезли, но их стало меньше, и все больше родителей чувствовали себя плохо, применяя их.

Но продвижение таких демократических идеалов остановилось, столкнувшись с куда глубже укорененными гендерными ролями. Открытие заботливого отца мало что дало всем тем матерям, которые продолжали выполнять основную часть работы по дому и заботиться о престарелых родителях и собственных детях. Только в 1959 году Конституционный суд лишил отцов права последнего слова в вопросах образования детей. Но многие другие виды неравенства сохранились. Аборты был разрешены лишь при определенных обстоятельствах и продолжали оставаться незаконными в Федеративной Республике после провала попытки реформы в 1976 году, в то время как ГДР уже смягчила правила и (в 1972 году) аборты легализовала^41. Отцы охотнее вкладывались в образование сыновей, нежели дочерей, которые должны были обзавестись мужем-добытчиком. Все больше женщин собиралось работать – 4,8 миллиона в 1950 году; 6,2 миллиона к 1957-му, а к 1961 году каждая третья замужняя женщина имела оплачиваемую работу, хотя многие из этих работ были подработками в магазинах и сфере услуг.

В 1960 году женский журнал Constanze назвал работу с занятостью на неполный рабочий день лучшим способом сохранить молодость. Если изначально поиск оплачиваемой работы был мотивирован нуждой или желанием иметь хотя бы небольшие, но собственные деньги, то теперь женщины – в том числе замужние – все чаще рассматривали работу как шанс выйти в мир и развить свою личность^42. В 1966 году в официальном докладе правительства о положении женщин по-прежнему предполагалось, что дети и домашнее хозяйство, естественно, являются женскими обязанностями. В то же время он признавал растущее разнообразие ролей женщин и привлекательность профессиональной работы для “самореализации” и “ощущения выполнения квалифицированной работы”; для обоснования этого там даже приводилась цитата из французской феминистки Симоны де Бовуар. Чтобы разобраться с этими конкурирующими побуждениями, чиновники обратились к трехэтапному жизненному циклу, при котором женщины возвращаются к работе после того, как вырастили своих малышей. Эта модель, однако, не была чем-то исключительно немецким, а стала международной модой, вдохновленной шведскими и австро-британскими учеными-социологами Альвой Мюрдаль и Виолой Кляйн^43.

Отношение к парам в гражданском браке и матерям-одиночкам становилось все более терпимым. Война оставила после себя вдов, сирот и урезанные семьи с неженатыми партнерами – так называемые “дядюшкины браки”, – которые бросали вызов идеалу “полной семьи” (Vollfamilie); связав себя узами брака, такие пары лишились бы одной из двух пенсий. Изменения в сексуальных практиках происходили уже за десять лет до того, как в начале 1960-х годов в Германии появились противозачаточные таблетки; первоначально их назначали только замужним женщинам, у которых уже есть несколько детей. Когда Аденауэр атаковал “герра [Вилли] Брандта по прозвищу Фрам” во время предвыборной кампании в 1961 году, указав на то, что политик SPD родился вне брака, это имело неприятные последствия и в итоге нанесло вред старому канцлеру, а не Брандту. Даже в сельской местности люди перестали следовать католическому учению о сексе как продолжении рода. “А если мы любим друг друга, что тогда?” – спросила исследователя женщина из рабочего класса в 1962 году. “Это не может быть грехом”, – согласился ее муж. Женщины считали “абсолютной дерзостью”, когда священники останавливали матерей с единственным ребенком на улице, желая знать: “А когда у вас появится маленький братик или сестренка?” Женщины-католички переставали ходить в церковь, чтобы избежать исповеди^44.

Продвижение к большему равенству на работе и в семье было шагом вперед, но не более того. В 1965 году женщины составляли лишь 7 % всех делегатов парламента. В том году вдвое больше мужчин заявили, что будут скорее недовольны, чем счастливы, если женщина станет политически активной; примечательным образом многие женщины согласились^45.

Либерализм и его границы

К середине 1960-х годов западные немцы обосновались в доме демократии. Экономическое чудо помогло в этом. В 1963 году 62 % считали, что именно сейчас страна переживает лучшие времена, и только 10 и 16 % все еще испытывали ностальгию по годам правления Гитлера до войны или годам правления кайзера (42 и 45 % в 1951 году). В 1967 году 74 % называли демократию лучшей формой правления, и только 4 % полагали, что другая система может быть лучше; не определились 22 %. Один за другим опросы показывали, что западные немцы все больше интересуются политикой и все больше знают о ней. В 1960-е годы явка на национальных выборах достигла 88 %. К концу 1950-х годов в воспитании детей независимость и свобода воли считались более важными, чем послушание и почтительность. Социальное доверие тоже росло, хотя и с очень низкого уровня; в 1948 году только 8 % полагали, что большинству людей можно доверять, в 1967 году – 26 %46.

В 1947 году, за два года до принятия Основного закона, Дольф Штернбергер, ученик Карла Ясперса и влиятельный политический мыслитель и писатель, писал, что идея “отечества реализуется лишь в его свободной конституции – не только в письменной форме, но и в живой конституции, которую все граждане… ежедневно разделяют и культивируют сами”47. В 1970-е годы эта идея стала известна как “конституционный патриотизм”. Однако то, что наполняло большинство людей гордостью, – это сила немецкой марки, а не политическая система. Несмотря на множество дискуссионных клубов, немцы продолжали бороться с плюрализмом идей и интересов, по крайней мере в сравнении с британцами и американцами. В 1968 году более четверти считали, что конфликт между различными группами интересов наносит ущерб интересам общества. Парламентская оппозиция должна была поддерживать, а не критиковать правительство, не говоря уже о том, чтобы свергнуть его. Насилие, которое полиция применяла против демонстрантов, осуждалось больше, чем в Великобритании, Франции или Соединенных Штатах. Но в то же время немцам все еще было трудно мириться с различиями, и они были скорее готовы пожертвовать свободой слова, если общественный порядок оказывается под угрозой^48. Почти каждый третий немец считал, что если существует угроза общественному порядку, граждан можно лишить права на забастовки и демонстрации^49. В своих сочинениях молодые сержанты бундесвера беспокоились о торжестве “массового” сознания, которое наступит, если демократия не сумеет воспитать новую политическую элиту^50.

Таким образом, к концу 1960-х годов демократия демонстрировала впечатляющую стабильность. Вряд ли хоть кто-то хотел ее снести. Парламент, партии и выборы были в безопасности. Однако не все демократические привычки и ценности уже устоялись. Значительное количество жителей с подозрением относилось к многообразию и критике, а это, в свою очередь, отражало низкую оценку достоинства, прав и свобод своих сограждан.

Два события конца 1960-х годов пролили тревожный свет на то, что есть значительное меньшинство, не затронутое демократическим духом конституции. В 1969 году в маленьком городке несколькими выстрелами был убит служащий, и, рассказывая о случившемся, СМИ не стали разглашать имена причастных. Не имея никаких данных, за исключением того, что убийца, вероятно, был одет в черный анорак, полиция обратилась за помощью к общественности. Более семисот человек поделились своими подозрениями. Одни обвиняли соседа, который носил модную одежду и слишком много пил, коллегу, который “четыре раза просил аванс, потому что был таким расточительным”, молодого человека, игравшего на гитаре в “дикой” группе, и двух “парней”, которые выглядели “как итальянцы или испанцы” и имели “лица висельников”. Другие доносили в полицию на местного пекаря, потому что он был членом стрелкового клуба; на подростка, который семь лет назад швырял бутылки в их дом; на помощника лесника, у которого был дядя-коммунист; на водителя грузовика, который прогуливал работу и, следовательно, был “человеком, способным на все”; на людей в грязных ботинках или дырявых свитерах и на многих других, чей образ жизни отклонялся от норм приличия и порядка. Судя по всему, от дорогой одежды, средиземноморской внешности и недостаточной бережливости было рукой подать до убийства. Некоторым из подозреваемых пришлось доказывать свою невиновность в полиции^51.

Два года спустя, в 1971 году, садисту и серийному убийце, который недалеко от Вупперталя после издевательств над четырьмя мальчиками убил их и который был несовершеннолетним на момент совершения преступления, пожизненное заключение заменили десятью годами в психиатрической клинике. Дело вызвало общественный резонанс. Сотни граждан написали письма с призывом к смертной казни, которая была отменена Основным законом, но применялась в ГДР. Мужчину следует “связать… и подвергнуть пыткам”, потребовал один из авторов письма. “При Гитлере таких вещей не случалось”, – написал другой^52. Некоторые напоминали о газовой камере или по крайней мере о концлагере. Почти никто не проявил уважения к правам убийцы (несмотря на его возраст), его психическому состоянию и травмирующему опыту: приемные родители держали его в зарешеченной подвальной комнате, опасаясь, что в противном случае он узнает, что он не их биологический ребенок. При первоначальном рассмотрении дела эксперты признали его compos mentis (вменяемым), и потребовалась юридическая битва, чтобы установить его ограниченную ответственность. В конце концов серийный убийца, женившийся на медсестре, умер в 1976 году от передозировки анестетиков в ходе хирургической кастрации.

Федеративная Республика была либеральной демократией с нелиберальными элементами не в меньшей степени, чем старые демократии, такие как США и Франция.

Принимая государство на себя

“Иисус воскрес, счастье и благодарность сопровождают этот день; произошла революция, решающая революция в мировой истории, революция мира через все преодолевающую любовь”53. Автором этой дневниковой записи на Пасху 1963 года был Руди Дучке, лидер студенческого восстания 1968 года в Германии. Пацифист Дучке родился в 1940 году, вырос в Восточной Германии и переехал в Западный Берлин в августе 1961 года, незадолго до возведения стены. С 1965 года он организовывал протесты против войны во Вьетнаме, империализма и двуглавого монстра капитализма-фашизма. Следуя по стопам Иисуса, он хотел революции в этом мире, а не в ином. 11 апреля 1968 года Дучке выстрелил в голову молодой разнорабочий, у которого в руке была газета, пропагандирующая правые взгляды. Дучке умер одиннадцать лет спустя от повреждения мозга, всего в тридцать девять лет. Позже выяснилось, что нападавший контактировал с неонацистами.

1968 год стал транснациональным явлением. Повсюду студенты видели себя участниками глобальной борьбы против капитализма и колониализма. В Германии было значительное сообщество студентов из Ирана, Египта и Анголы, которые вовлекали своих сверстников в протесты против иностранных диктаторов, таких как Моиз Чомбе из Конго и шах Ирана, во время их визитов в Бонн и Западный Берлин в 1960-е годы^54. Вьетнам не был где-то далеко – он тоже был в Германии. Дучке перевел статью “Послание народам мира” (1966) Эрнесто Че Гевары, который в то время обучал партизан в Конго. Однако Берлин не был Парижем или Беркли^55.

Как ясно показывают записи в дневнике Дучке, протестантизм придавал студенческой борьбе особый нравственный пыл. Ульрике Майнхоф, которая в 1969 году обменяла свое перо журналиста на бомбы террористической “Фракции Красной армии” (RAF), запомнилась однокурснице как девушка-протестантка, слушающая магнитофон и молящаяся перед обедом^56. Они искренне верили в нравственную чистоту и в то, что освобождение человечества близко и зависит от каждого из них. Студенческие радикалы переняли политику совести, разработанную в движении за мир (Майнхоф начала свою деятельность с протеста против ядерного оружия), и довели ее до крайности: для преодоления насилия во всех его проявлениях насильственное сопротивление было необходимо и оправдано. Атака на власть была тотальной. Прогрессивный Юрген Хабермас почувствовал “левый фашизм” и дистанцировался от радикалов, в то время как консервативный мыслитель Арнольд Гелен критиковал их “гиперморальность”. Оба были правы. Помимо коммунистических утопий Маркса и Мао, радикалов можно также отнести к более давней традиции протестантских фанатиков XVI века и милленаристов, веривших, что они могут избавить этот мир от государства и власти и возвестить Царство Божие на земле^57.

К идее конфликта поколений следует относиться с большой долей скептицизма. Протестующие составляли лишь небольшую часть в своей возрастной группе. В демонстрации против визита шаха в Берлин 2 июня 1967 года, ключевом событии, во время которого студент Бенно Онезорг был застрелен полицейским, приняли участие несколько тысяч протестующих. Год спустя 50 тысяч человек присоединились к центральному маршу на Бонн в знак протеста против неизбежного закона о чрезвычайном положении, который давал государству особые полномочия вмешиваться в основные права, такие как неприкосновенность частной жизни и свобода выбора профессии, как во внутренних, так и во внешних чрезвычайных ситуациях. Среди немцев в возрасте до тридцати лет было больше поддержавших закон о чрезвычайном положении, чем протестовавших против него. Согласно крупному молодежному исследованию, проведенному в 1967 году, три четверти из них считали политику чем-то отрицательным. Организованная католическая молодежь находила своих сверстников слишком “воспитанными” и “фактически умеренными в политическом и социальном плане”58.

И наоборот, некоторые пожилые немцы с пониманием отнеслись по крайней мере к некоторым требованиям протестующих, таким как реформирование университетов. Радикалы чаще нападали на старых нацистов в государстве, а не на своих собственных отцов. Интервью того и последующего периода показывают, что большинство семей жили в гармонии, а не в состоянии гражданской войны. Многие протестующие могли рассчитывать на поддержку своих родителей, которые сами часто были борцами за мир и левыми активистами. Одной из студенток, арестованных за распространение листовок против предстоящего визита шаха, была Юдит Олек. Ее отец, который всю жизнь был социал-демократом и провел некоторое время в лагере Берген-Бельзен, обратился в полицию и добился освобождения дочери, а затем поручил врачу осмотреть ее синяки и гематому и призвал ее выдвинуть обвинения. Молодые радикалы нашли сочувствующих союзников среди старшего поколения учителей и проповедников; незадолго до нападения Дучке гостил у шестидесятилетнего Хельмута Гольвитцера, протестантского богослова и борца за мир. Можно утверждать, что в 1968 году напряженность между поколениями была меньше, чем в 1948-м. За это следует отдать должное Аденауэру, чья пенсионная реформа ослабила давление между молодыми и старыми, “подобно клапану”, по словам историка Кристины фон Ходенберг, когда пожилые люди получили доступ к растущему благосостоянию, их пенсии увеличились и их оплачивали более молодые рабочие руки^59.

По революционным меркам 1968 год был провалом, особенно в Западной Германии. По сравнению с бурными событиями в Париже май в Берлине был более мягким. Во Франции 2 миллиона человек присоединились к всеобщей забастовке. Авторитет государства висел на волоске, и Шарль де Голль вылетел в Западную Германию, чтобы встретиться там с французскими офицерами и убедиться, что армия на его стороне. Ничего подобного не произошло в Западной Германии. Нападение на Дучке оказалось концом фазы восстания, а не катализатором чего-то большего.

Частично объяснение этого кроется во взглядах радикалов. Все было взаимосвязано, как объяснил Дучке в статье 1967 года. Противоречия в университетах отражали более серьезные противоречия в обществе, которые, в свою очередь, были связаны с противоречиями в капитализме и глобальном империализме. Следовательно, освободительная борьба должна была распространиться от лекционных аудиторий Свободного университета Берлина до деревень Вьетнама и Боливии и повсюду между ними. Список антиавторитарных мер Дучке был бесконечен: от комитетов арендаторов и контруниверситетов до сокращения рабочих часов, захвата медиаимперии Springer, отмены полиции и государственной бюрократии, вплоть до местных консультационных центров, которые посеяли бы “семена будущей самоорганизации человека”60. Всеохватывающее видение позволило радикалам почувствовать себя в центре глобальной борьбы, но не дало им четкой цели.

Конечно, радикалы 1968 года повсюду столкнулись с аналогичными проблемами. Слабость западногерманских протестующих была отражением силы демократического государства и степени его поддержки в обществе. Во Франции студенты и рабочие маршировали плечом к плечу. В Германии, напротив, Объединение немецких профсоюзов (DGB) было внутренне разобщено и в 1966 году проголосовало против присоединения к конгрессу внепарламентской оппозиции, бросившей вызов законам о чрезвычайном положении; только профсоюзы металлистов и химиков (IG Metall и IG Chemie) оказали поддержку^61. Многие профсоюзы установили хорошие корпоративные отношения с работодателями и надеялись на повышение заработной платы, а не на всеобщую забастовку.

Конец 1960-х и начало 1970-х годов следовали динамике, противоположной динамике 1920-х. Вместо размывания середины и усиления экстремистов, как левых, так и правых, Западная Германия сплотилась вокруг центра. Примечательно, что ни рецессия 1966–1967 годов, ни нефтяной кризис 1973 года не смогли обратить эту консолидацию вспять. Вместо этого угроза революции и террора убедила скептиков из числа консерваторов и националистов поддержать демократический режим. Подавление Коммунистической партии лишило студенческих радикалов потенциальных союзников. Решающим фактором, однако, было то, что государство вело себя более гибко, чем могли представить студенческие радикалы.

“Позволим себе больше демократии” – таков был знаменитый девиз Брандта, когда он возглавил социал-либеральное правительство в 1969 году. Последовала волна реформ: восемнадцатилетние получили право голоса, рабочие делегаты – больше прав, а домохозяйки стали равными партнерами в браке; предложение о разводе без супружеской вины было внесено в 1970 году и превратилось в закон в 1977 году. Импульс для перемен был задан уже предыдущим правительством, большой коалицией CDU и SPD под руководством Курта Георга Кизингера (1966–1969). Когда в 1968 году были приняты законы о чрезвычайном положении, SPD смягчила драконовские меры. Гомосексуальность взрослых мужчин перестала быть преступлением в 1969 году для лиц старше двадцати одного года, в 1973-м – для лиц старше восемнадцати лет. Это была реформа сверху вниз, а не снизу вверх. Государство начало отказываться от морального контроля. В то же время оно дало больше денег университетам. Одной из причин, по которой Дучке смог учиться в Свободном университете, было то, что количество студенческих мест в 1960-х годах утроилось. В 1971 году правительство Брандта ввело студенческие стипендии для всех. За преступления против человечества срок давности был снят.

Людям 1968 года нравилось видеть себя предвестниками новой эры, которая порвала с затхлым прошлым. На самом же деле они были продуктами демократического брожения, начавшегося еще в середине 1950-х. Больше демократии, меньше власти, открытая критика и большая толерантность – эти идеи становились все более распространенными и пользовались официальным одобрением. В 1967 году восемнадцатилетняя школьница Карин Шторх произнесла выпускную речь, в которой размышляла об убийстве Онезорга полицией и призвала сделать гражданское неповиновение неотъемлемой частью демократического школьного образования. Чтобы избежать Веймара, утверждала она, Бонну необходимо подготовить “кризисоустойчивых демократов”62. Город Кёльн согласился и распространил речь среди всех учеников и учителей средних школ. В следующем году Карин Шторх была награждена национальной премией за образцовое демократическое поведение и отстаивание своих убеждений (Zivilcourage) всепартийного Фонда Теодора Хойса. Студенческие реформаторы в 1968 году ломились в открытую дверь.

После 1968 года развалилось не государство, а радикальное движение. Самая крупная организация – “Новые левые” – перешла к SPD: зачем штурмовать баррикады, если социал-либеральное коалиционное правительство Брандта прислушивается? Другая группа попыталась продолжить революцию в повседневной жизни. Ее участники переехали в коммуны, экспериментировали с сексом, наркотиками и рок-н-роллом и отправились в бесконечный поиск подлинного опыта^63. Несмотря на всю свою творческую энергию, эти субкультуры никогда не представляли политической угрозы. Из них вышли гедонисты и органические пекари, а не революционеры. Их частные фантазии были поглощены потребительской культурой, переупакованы и проданы с прибылью.

Террор, красный и коричневый

Более опасными были антиавторитаристы, переместившиеся в коммунистические ячейки – так называемые “К-группы” – и вдохновлявшиеся опытом Мао Цзедуна. Их численность сама по себе, вероятно, никогда не превосходила 30 тысяч человек, но они действительно привнесли антикапиталистические идеи в альтернативную субкультуру и сформировали необходимый тыл для “Фракции Красной армии”64. Как и их итальянские товарищи по “Красным бригадам”, западногерманские террористы взяли у Мао “концепцию городского партизана”. Империалисты и реакционеры были не чем иным, как “бумажными тиграми”, цитировали они председателя^65.

За две недели мая 1972 года террористы забросали бомбами штаб армии США в Гейдельберге, два полицейских участка, штаб-квартиру издательской империи Springer и автомобиль судьи Федерального суда. Четыре человека были убиты, многие десятки ранены. После того как лидеры были арестованы, оставшиеся на свободе стали бороться за их освобождение, прибегнув к ряду похищений. В 1975 году правительство Гельмута Шмидта уступило их требованиям и освободило горстку террористов в обмен на политика из CDU Петера Лоренца. Однако ядро группы осталось в секретной тюрьме. Майнхоф покончила жизнь самоубийством в своей камере 9 мая 1976 года. Год спустя RAF похитила свою самую известную жертву – Ханнса Мартина Шлейера. Шлейер – офицер СС во время войны, поднявшийся до главы союза промышленников, – олицетворял связь между фашистским прошлым Германии и ее капиталистическим настоящим. На этот раз Шмидт и его министры сохранили самообладание. Переговоров с террористами больше не будет. Правительство не разрешило семье Шлейера передать выкуп в размере 15 миллионов немецких марок. 13 октября палестинские террористы захватили самолет компании Lufthansa, следовавший из Пальма-де-Майорка во Франкфурт с девяноста одним заложником на борту и пригрозили взорвать его, если их заключенные товарищи не будут освобождены. Вскоре после полуночи 18 октября 1977 года элитное подразделение штурмовало самолет, освободило заложников и застрелило троих из четырех угонщиков. В то же утро четверо заключенных RAF, включая ее сооснователя Андреаса Баадера, предприняли попытку коллективного самоубийства. Троим удалось, один выжил. Позже в тот же день Шлейер был застрелен их последователями.

Как и события 1968 года, террористические акты возымели эффект, противоположный предполагавшемуся: они стабилизировали молодую демократию. Какую бы симпатию некоторые слои населения ни испытывали изначально к тем, кто бросил вызов государственной власти, она иссякла, когда мишенью стали ни в чем не повинные граждане, в том числе многие иностранцы. Немцы мечтали полететь на солнечные пляжи, а не быть угнанными по пути. Ostpolitik (договоры Брандта с Польшей и СССР в 1970 году), социально-либеральные реформы и окончание войны во Вьетнаме в 1975 году сделали призрак “фашистско-капиталистически-империалистического” государства еще более далеким от реальности, чем когда-либо.

Красный террор царил в заголовках газет, но была и череда террористических актов со стороны правых, хотя им уделялось меньше внимания. Федеративная Республика успешно не пропустила неонацистов в парламент, но это не означало, что за его пределами воинствующих неонацистов не было. Покушение на Дучке стало лишь одним из таких случаев. В начале 1970-х годов неонацисты серьезно ранили советского часового в Берлине на границе с Восточной Германией. К концу десятилетия они обратились против евреев и американцев. В феврале 1980 года самодельные бомбы взорвались на выставке, посвященной Аушвицу, в городе Эсслинген, недалеко от Штутгарта. В декабре того же года немецкий еврейский издатель Шломо Левин и его партнер были убиты в их доме в Эрлангене. Убийца принадлежал к одной из возникших фашистских “военно-спортивных групп”. Другие бомбы были нацелены на американских солдат и немецких судей, преследовавших неонацистов. Самое смертоносное нападение произошло на Октоберфесте в Мюнхене в 1980 году, в результате чего погибло тринадцать человек и более двухсот было ранено. Мотивы этого теракта по сей день остаются неясными; преступник был среди погибших. Общественное самосознание Федеративной Республики как демократической страны, преодолевшей фашистское прошлое и пришедшей на Запад, способствовало коллективному отрицанию, когда дело доходило до борьбы с правым террором^66. В расследовании убийства Левина полиция и СМИ первым делом обратились к еврейской общине, дав убийце-неонацисту шанс бежать; год спустя он покончил жизнь самоубийством в Ливане. В 1986 году западногерманская разведка знала о 1460 активных неонацистах – во много раз больше, чем численность “Фракции Красной армии”; 8 из них были полицейскими, и 124 – государственными служащими^67.

Политика тела

Был один вопрос, для которого 1968 год оказался крайне важным: женская эмансипация. Для женщин студенческие протесты стали формирующим опытом в укреплении их политической уверенности и готовности к действию. Женщины составляли четверть членов Социалистического союза немецких студентов (SDS), но их голоса были заглушены мужским руководством и его моделью поведения. Проблемы женщин, такие как репродуктивные права и нехватка детских садов, рассматривались как частные вопросы, подчиненные политике, которая действительно имела значение и которая оказалась в руках мужчин. Феминистки открыли антиавторитарные детские сады (Kinderläden) и создали совет по освобождению женщин. В 1968 году студентка факультета киноискусства Хельке Зандер открыто выступила против руководства SDS на ежегодном съезде партии. Она устала от того, что определенные сферы называют “частной жизнью”, делая их политическим табу. Частное тоже является политическим. В своем разделении сфер – частная собственность для женщин, общественная для мужчин – SDS был столь же патриархальным, как и истеблишмент. Тем не менее, добавила она, товарищи-мужчины выражают удивление, когда студентки не высказываются и не проявляют большей инициативы^68. Но среди студенческих лидеров-мужчин внезапного пробуждения не произошло – от досады студентка Сигрид Рюгер во время встречи забросала их помидорами. Женщины-активистки разделились по идеологии и тактике. Что лучше: бороться с патриархатом или посвятить свою энергию свержению капитализма, источника всех проблем? Но, несмотря ни на что, 1968 год расширил язык и арену политики, включив в нее секс, семью и брак. Женское движение возродилось.

Вопросом телесной политики, который разделял Западную Германию больше, чем любой другой, был аборт. В отличие от либеральных положений ГДР, Западная Германия рассматривала аборт как уголовное преступление. В 1971 году иллюстрированный журнал Stern посвятил свою обложку более чем тремстам женщинам, признавшимся: “Мы сделали аборт!”, начиная от кинозвезд, таких как Роми Шнайдер, и заканчивая обычными женщинами. Стратегом кампании стала журналистка-феминистка Алиса Шварцер, которая позаимствовала идею из аналогичного манифеста во Франции. Последовали пять лет политических и конституционных споров.

В городах и церквях, школах и фирмах люди были вовлечены в этические дебаты и оценивали соответствующие права матери и эмбриона, а также вопрос самой жизни. Феминистки защищали права женщин на собственное тело, в то время как для католической церкви любая жизнь была священна. Между этими крайними позициями располагались квалифицированные сторонники абортов, которые признавали их при изнасиловании или бедности. Другие хотели, чтобы аборт был запрещен после трех месяцев, не ограничиваясь конкретными показаниями для аборта (Indikationen). Indikationen разделили страну.

Практиковавшееся нацистами убийство инвалидов придало дебатам особый заряд. На собрании в мэрии в Остеркаппельне (Нижняя Саксония) в 1972 году легализация абортов в случаях, имеющих “евгенические основания”, вызвала бурную дискуссию. Если бы было разрешено убить ребенка с серьезными отклонениями в утробе матери, то что могло бы помешать его убийству после рождения, особенно в случае неправильного диагноза? “Дверь к эвтаназии больше не будет заперта”, – заявляли авторы петиции против реформы, направленной министру юстиции Герхарду Яну. “Едва ли необходимо указывать на наше недавнее прошлое”, – добавлялось в тексте, подписанном 637 местными жителями. Критики опасались, что жизнь людей с ограниченными возможностями будет еще сильнее обесцениваться. Лекарством должно стать усиление медицинской и социальной поддержки матери и ребенка. Разве у государства нет конституционной обязанности защищать любую жизнь? Других больше беспокоило выживание Volk. Те, кто кричал: “Мой живот принадлежит мне”, были избалованными и потакали своим желаниям, сказал министру член немецкой ассоциации молодых христиан YMCA (CVJM): “В нашей стране уже находится более двух миллионов гастарбайтеров, и их число неизбежно вырастет, если у нас не будет собственного потомства”69.

Протестантские социальные работники и медсестры разделились. Многие соглашались на аборт при наличии серьезных социальных и медицинских причин, в то время как значительное меньшинство шло еще дальше и хотело разрешить аборт при условии, что мать сперва обратится к консультанту^70. Люди были вовлечены в дебаты о том, что стоит за ростом незаконных абортов и какие именно показатели следует учитывать. В вечерней школе молодые домохозяйки с маленькими детьми обсуждали разные предложения: шестеро хотели разрешить аборты, но только по социальным и медицинским показаниям, девять высказались за полную либерализацию, а двадцать пять согласились на все аборты независимо от “Indikation” при условии, что они произошли в первые три месяца. Врачи в своем большинстве выступали против такого ограничения по времени и вместо этого хотели, чтобы в наличии было общее медицинское “показание”, естественно, установленное под их руководством. Представительницы профсоюзов считали, что учет “социального показания”, такого как бедность, не проводится последовательно. Одна женщина написала министру юстиции, что “полностью игнорируется то, что женщине в нашем обществе сегодня должно быть предоставлено право как определять свою судьбу, так и предотвращать лишения и страдания для себя самой и своих детей, в том числе еще не рожденных, когда и где она захочет”71. Федерация домохозяек Германии после долгих дебатов сошлась во мнении, что следует поддержать право на аборт в первые три месяца беременности. В компании по производству электроники AEG-Telefunken большинство мужчин, как и женщин, одобрили реформу абортов. С другой стороны, двухсоттысячная ассоциация сельских женщин (Landfrauenverband) хотела помочь женщинам посредством повышения осведомленности, планирования семьи и привлечения мужчин к совместной ответственности: обществу необходимо прекратить перекладывать на женщин последствия секса. Консервативные женщины и социальные работники-католики также сосредоточили внимание на социальном жилье и помощи семьям.

Молодые девушки брали в руки ручку, чтобы рассказать политикам о своих конституционных правах. Семнадцатилетняя ученица из Берлина написала членам парламента в 1971 году. Поскольку большинство из них мужчины, писала она, они не могут знать, что значит быть беременными в течение девяти месяцев. Она трудолюбивая студентка-отличница, а не “ленивая бездельница”, и ей надоели религиозные доводы. “Пожалуйста, оставьте на усмотрение каждого христианина, хочет ли он грешить или нет. Вы же не наказываете кого-то за то, что он не практикует принцип «возлюби ближнего своего»”. Если ребенок оказывается нежеланным, то его жизнь будет “недостойной”. “Обычно я спокойная гражданка. Но когда кто-то пытается ограничить мои личные права, я действительно слетаю с катушек”72. Учащиеся профессионально-технического училища повторили это требование независимости: они хотели иметь полную свободу в планировании своей семьи без “психологического бремени”, связанного с необходимостью предварительного посещения консультанта.

В 1974 году социал-либеральная коалиция Брандта сумела продавить через парламент реформу параграфа 218 об абортах. Аборт больше не подлежал наказанию, если был произведен в течение первых трех месяцев беременности. Христианские демократы немедленно направили свои возражения в Конституционный суд, который год спустя отменил реформу как противоречащую обязанности государства защищать жизнь, в том числе нерожденную. В соответствии с постановлением в 1976 году парламент еще раз ужесточил параграф 218. Трехмесячный срок был отменен. Аборт оставался незаконным, но не наказывался при наличии одного из следующих показаний (“Indikationen”): если произошло изнасилование, если мать оказалась в отчаянной социальной ситуации, если беременность представляла риск для ее собственной жизни или если диагностировалась серьезная физическая или умственная отсталость плода. Хотя в реальности доктора, особенно в католических регионах, часто отказывались подтверждать наличие таких показаний.

Воссоединение создало странную ситуацию: аборты были законны на востоке страны, но наказуемы на западе. В 1995 году парламент пошел на компромисс, разрешив всем женщинам в течение первых двенадцати недель беременности делать аборт, проводимый врачом после консультации. Будь то в отношении собственного тела, семьи, работы или политического представительства, женщины по-прежнему не были равными гражданами.

Grassroots

Менее радикальным, чем студенческие протесты 1968 года, но более глубоким с точки зрения политической культуры стал подъем групп гражданского действия в последующие два десятилетия. В 1977 году около 1,5 миллиона человек принадлежали к десяткам тысяч подобных Bürgerinitiativen, что почти совпадало с 1,7 миллиона членов политических партий^73. Эти низовые инициативы боролись как против общественных проектов, таких как автомагистрали, ядерные реакторы и разрушение исторических кварталов, так и за расширение общественных услуг, особенно доступность школ и детских садов. Подъем этих групп был свидетельством необычайного роста экономики Западной Германии и государственных расходов с середины 1950-х годов, а также обеспеченной жизни с ее комфортом, удобством и мобильностью. Не случайно шоссе, электростанции и центры городов стали основными зонами конфликта. Одной из первых гражданских инициатив была инициатива в Эльтвилле, где в 1958 году проводилась кампания против запланированного строительства скоростной автомагистрали по берегу Рейна. Два десятилетия спустя, когда автомагистраль угрожала разделить Кёльн надвое, протестующие сослались на призыв Геббельса к “тотальной войне”, спрашивая граждан: “Вы хотите тотального цемента?”74 Группы гражданских действий возникли в точках локального пересечения двух сил – планирующего государства и общества потребления.

Большинство инициатив представляло собой группы, сосредоточенные на одной проблеме, в которых состояли люди, чьи интересы это непосредственно затрагивало. В подавляющем большинстве это были представители образованного среднего класса, студенты и жители в возрасте от тридцати до сорока лет. В то время политолог Клаус Оффе охарактеризовал эти группы как “системы раннего предупреждения” государства, которые удобно выявляют неровности на дороге, требующие исправления, чтобы поздний капитализм мог двигаться вперед. Вопреки радикальному представлению этих групп о себе, Оффе считал их привилегированным “придатком” государства^75.

Это была несколько немилосердная точка зрения. Несмотря на свою предвзятость по отношению к среднему классу, эти группы были важным каналом гражданского участия для многих местных жителей, которые раньше были пассивными наблюдателями. Например, в 1971 году жители Эмсланда недалеко от голландской границы собрались вместе, чтобы протестовать против находящегося поблизости бомбардировочного полигона НАТО, шум которого мешал им спать. В состав оргкомитета вошли фабрикант, продавец и домохозяйка. В 1973 году 4 тысячи местных школьников объявили забастовку с лозунгом: “Шум – моя смерть”. К ним присоединились докеры и фермеры на тракторах, а также группа коммунистов и анархистов, почуявших революционную ситауцию. Домохозяйки расставили стулья для пикника прямо у ворот базы. “Разве мы граждане второго сорта?” – спрашивали они в листовке. Кампании также помогали переопределить общественные интересы, выдвинув местные вопросы в национальную политическую повестку дня. “Новые” экологические проблемы, такие как ядерная энергетика, были связаны со “старыми”, такими как шум и загрязнение воздуха, а также защита местных лягушек и птиц. В 1963 году несколько десятков человек объединились, чтобы бороться с шумом от авиации в регионе Рейн-Майн. Вскоре объединение насчитывало уже 30 тысяч членов и установило связи с организациями-единомышленниками в других местах. Одна протестантская группа собиралась продемонстрировать большее сочувствие всем Божьим тварям. Других беспокоили загрязнение рек, безопасность пищевых продуктов и радиация. В 1972 году тысяча групп сформировала Национальную федерацию защиты окружающей среды (Bundesverband Bürgerinitiativen Umweltschutz)76.

Группы граждан занимались широким спектром вопросов и идей. С одной стороны, они сознательно продолжали “антикапиталистическое сопротивление” 1968 года. В 1969 году несколько сотен школьников, студентов и учеников заблокировали в Ганновере трамвайные пути в знак протеста против пятнадцатипроцентного повышения цен на билеты на общественный транспорт, даже несмотря на то, что цены на студенческие абонементы должны были быть заморожены. Произошли столкновения с полицией и аресты. На заре каршеринга студенты предлагали людям подвезти их. Их целью было “сломать затвердевшие структуры коммуникации” и вместо того, чтобы прятаться за стенами личного комфорта, превратить улицу в арену публичной политики. Городской совет уступил, но борьба за тарифы на проезд в общественном транспорте разгоралась снова и снова в 1970-х во многих городах, в том числе в Ганновере. Студенты занимали квартиры в зданиях, предназначенные под снос и коммерческое строительство, и выступали за сохранение исторических районов. В Эссене в 1973 году протестующие заняли пустой дом, принадлежавший Ruhrkohle AG, гигантскому горнодобывающему предприятию, и потребовали превратить его в детский сад и молодежный центр. В конце концов дом купила протестантская церковь, которая предоставила его студентам для общественных мероприятий на несколько дней в неделю^77.

На другом конце спектра находились группы, которые боролись за сохранение местных традиций. По стилю и организации их можно было бы назвать “новыми социальными движениями”, но по своему мировоззрению гражданские инициативы часто смешивали в себе старое и новое. Годы после 1945 года стали свидетелями настоящего культа Heimat, поскольку люди искали в средневековых гильдиях своих городов доморощенные корни демократии. Горожане Кёльна праздновали карнавал в соответствии с его демократическими, антипрусскими традициями. В баварской конституции обучение школьников “любви к баварскому Heimat” шло сразу после воспитания их в духе демократии. Этот локализм станет естественным резервуаром сопротивления крупным инфраструктурным проектам, таким как шестиполосная скоростная дорога через долину Неккар, одобренным государственными чиновниками, которые сидят далеко в офисах. После почти десяти лет единоличного протеста против планировщиков местный фермер, чья земля непосредственно пострадала, в 1978 году обратился к своим согражданам. К нему присоединились врачи, которые беспокоились о качестве воды, коллеги-фермеры, опасавшиеся за урожай, и студент, воодушевленный мужеством фермера в противостоянии государству. Их объединяла забота о своем Heimat, его ландшафте и традициях, а не об окружающей среде в более широком смысле. Жители вспомнили исторический момент 1791 года, когда их предки вышли из церкви в знак протеста против нового сборника протестантских гимнов. Их протесты против строительства дороги проходили под сопровождение местной танцевальной труппы и оркестра альпийских рожков – и принесли успех^78.

Между этими двумя полюсами расположен яркий спектр “независимых” магазинов, общественных центров и групп самопомощи. В Западном Берлине в начале 1980-х годов около 15 тысяч человек активно реализовывали подобные инициативы. 40 % участников были связаны с окружающей средой, городским планированием или общественными услугами. 17 % работали в местных театрах, галереях и культурных проектах. Еще 21 % владел ремесленными кооперативами, феминистскими книжными магазинами, магазинами с товарами “третьего мира” и альтернативными туристическими бюро. 5 % были на самообеспечении и экспериментировали с солнечной и альтернативной энергией. При этом не все гражданские инициативы были прогрессивными – были и те, кто пытался не впускать иностранцев^79.

Эта альтернативная экономика набрала силу, когда в обычной экономике наступил кризис сначала в начале 1970-х и еще раз в начале 1980-х, когда безработица достигла 9 %. Такая экономика предлагала больше, чем просто работу: она обещала освобождение от давления конкуренции, потребления и бюрократии. Лозунгами были самопомощь, уверенность в своих силах и самопознание. Самоопределение заменит отдаленную власть, а автономная жизнь – соблазнительную силу “ложных потребностей”. В своей критике демократического государства с его далекими от народа членами парламента эти группы воспользовались старой “республиканской” традицией прямого представительства, разве что теперь многие хотели избавиться и от ее первоначальной основы – частной собственности. Альтернативные фирмы пытались быть автономными, кооперативными и самоуправляемыми. Они начали с выплаты равной заработной платы, смены вида деятельности и обсуждали решения, пока не приходили к консенсусу. К концу 1980-х годов они утвердились, хотя при этом их идеалы размылись. Специализация и дифференцированная оплата труда вернулись. Те, кто выживал, часто делали это только потому, что богатые родители или государство бросили им спасательный круг^80.

В 1970-е годы также наблюдался бум групп самопомощи, которых к 1984 году насчитывалось 15 тысяч. Движение было частично вдохновлено объединениями пациентов в Соединенных Штатах и варьировалось от групп самопомощи для граждан с ограниченными возможностями до групп для детей, страдающих аллергией. Зачастую их инициировали сочувствующие врачи, социальные работники и студенты. “Кружок действия по социальной психиатрии 1971 года” разъяснил, почему самопомощь в группе имеет значение. С социальными недугами, вызывающими психические заболевания, могла справиться только “социальная группа, которая всегда была открыта”, боролась с “индивидуализмом и эгоцентризмом” и использовала “способности каждого члена на благо общества”. Благодаря совместной практике и солидарности они преодолеют “отчуждение и нищету при капитализме”81.

Группы и общины хотели заново открыть для себя подлинное “я”. Активная гражданская позиция освобождала личность от внешнего авторитета и потребительских искушений. Все стало “мастерской” (Werkstatt). Между группами, пропагандировавшими самоопределение, миролюбие и антиавторитарное образование, шел оживленный обмен. Например, в 1982 году “мастерская мира” в Розенгартене (Нижняя Саксония) превратилась в “мастерскую жизни” (Lebenswerkstatt). Целью ее было не что иное, как “умственное, физическое и духовное исцеление личности как предпосылка социально-политической работы”. Участники заново открывали для себя “внутреннюю гармонию”. Следовательно, основное внимание уделялось их собственной повседневной жизни, а не отдаленной партийной политике. В Миндене пацифисты работали вместе с детской игровой группой, магазином товаров “третьего мира” и проектом самопомощи бездомным; в 1978 году они добавили кампанию против плана строительства парковки в старом городе. В провинциальной Германии были и сквоттеры, и молодежные центры. Для некоторых “Provinz” и “третий мир” объединяло наличие общей базовой проблемы: они были позабытыми жертвами столичной элиты, в которую входил социалистический авангард^82. В университетском городе Геттингене “массовая мастерская” привлекала молодых людей, жаждущих автаркии; некоторые устанавливали душевые кабины на солнечных батареях, другие пряли самостоятельно шерсть, подражая школе Твинд в Дании – альтернативному образовательному проекту, участники которого построили на старой ферме крупнейшую в мире ветряную мельницу. Школьные комитеты, студенческая политика и антиядерные протесты были остановками на пути к этим альтернативным сообществам. Один бывший студент пришел в мастерскую через “Свободную Республику Вендланд”, поселение из хижин и палаток в стиле Астерикса, которое в 1980 году целый месяц занимало место, предназначенное для возведения хранилища ядерных отходов в Горлебене, прежде чем оно было очищено полицией; объект открылся только пятнадцать лет спустя. Изначально этот студент намеревался стать пастором, но со временем нашел свое истинное призвание: выпечка органического хлеба^83.

Социальное обучение, эмоциональная открытость и бо́льшая терпимость были ключевыми элементами альтернативной учебной программы. Это сделало семинары привлекательными, помимо постоянных членов, и для растущего числа социальных работников и терапевтов в странах всеобщего благосостояния. Одной из них была Гудрун Либнау, тридцатидвухлетняя замужняя женщина и мать, работавшая социальным работником в детском доме. Каникулы она провела в “Летней школе 1980-х”, посвященной превращению самоопределения в “конкретную утопию”. Либнау беспокоилась, что ее повседневная работа полностью поглощает ее жизнь и что она становится винтиком в колесе системы соцобеспечения. “Я боюсь потерять энергию сопротивления, – написала она. – Я хочу изменить ситуацию, изменить себя и быть достаточно сильной, чтобы подниматься на ноги после каждой неудачи”. Она нашла эту силу, живя вместе с единомышленниками в летней школе. Эмоциональное обучение создало солидарность, необходимую для преодоления их “фиксации на власти”. “Для меня очень важно научиться серьезно относиться к себе и тем более к другим людям, которые не имеют таких же социальных и политических идей, с их разными потребностями, страхами и эксцентричностью”. Все они хотели жить “без угнетения и эксплуатации”. Для Гудрун Либнау летняя школа означала “воображение, творчество и чувствительность… радость жизни”84.

Другие покидали “конкретную утопию” в отчаянии. “Три разочарованные” женщины написали о своих переживаниях в том же году. Обычно они работали в детском саду и молодежной мастерской в Мюнхене. Когда они прибыли, летняя школа была едва пригодна для проживания: небольшой сарай для строительства солнечной электростанции и заброшенный сад, “заросший сорняками”. Они приехали сюда, чтобы обсуждать социальную педагогику. Вместо этого они обнаружили, что все занимаются гончарным делом. Разговаривать – это хорошо, а делать что-то своими руками – лучше, уверяли их. Там были учителя, студенты, социальные работники и члены женской группы. “Все бездельничали, три пары демонстративно прижимались друг к другу, женщина нежно играла на гитаре, а некоторые подпевали песню Че Гевары «¡Hasta siempre, Comandante!»”. Группа была счастлива и пребывала в расслабленности, но ее участникам хотелось говорить только об утопиях, а не о проблемах повседневной жизни. “Если вы говорите о реальности, – сказали трем женщинам, – вы разрушаете наши мечты”. Одна из новоприбывших хотела знать, почему всем суждено заниматься гончарным делом или ткать шерсть: дома к ней в мастерскую молодежь приходила ремонтировать автомобили. “Это педагогический вопрос”, – сказали ей: занятие ремеслом научило людей ценить труд и повысило их уважение к работникам. “Дети, – вмешался другой, – должны делать свои чашки сами, а не покупать их и становиться жертвой потребительского дерьма”. Идея отчуждения Карла Маркса нашла восприимчивую почву в любви немцев к basteln, или ремеслам. Любопытно, отмечали посетители, что “в мастерской школы не было ни одной чашки ручной работы”. Бунт против буржуазной власти и поиск субъективности привели к появлению новых норм и дисциплины. Один мужчина чувствовал себя “отчужденным”, потому что плохо разбирался в гончарном деле. Через пару дней три женщины ушли в изнеможении^85.

Требование большего самоопределения не ограничивалось контркультурой. Оно охватило весь политический спектр. Либералы начали в 1971 году кампанию за открытое общество и реформу законов о сексе. Они утверждали, что не существует вечной истины, а следовательно, и единственного правильного образа жизни. “Высшей целью” было “развитие индивидуальности… и разнообразие человеческого сосуществования”86. Junge Union, молодежная секция CDU, выступил против своих консервативных старейшин и настаивал на более прямой демократии на местном уровне, общественных консультациях и самопомощи. Не всех это убеждало. Молодые консерваторы в Баварии не видели необходимости в большей демократии в своих школах. Однако в Гамбурге и Шлезвиг-Гольштейне их сверстники были за и требовали большего представительства студентов, либерального преподавания и полового воспитания. Классическое разделение государства и общества, предложенное Гегелем, устарело, утверждал их новый лидер Юрген Эхтернах в 1969 году. Отдельной системы потребностей не существует: социальное государство живет внутри общества. Субъектов нужно поставить на ноги и научить ходить как активных граждан. Junge Union также протестовал против градостроителей и спекулянтов, а в некоторых городах поддержал молодежную работу с наркозависимыми. Будучи самым быстрорастущим политическим молодежным движением того времени с возрастным ограничением в тридцать пять лет (до 1970 года оно доходило до не столь молодых сорока лет), Junge Union оказал существенное влияние на своих членов. В 1972 году молодые консерваторы составляли треть всех представителей студентов в стране^87.

Противостояние между инициативами государства и граждан не следует преувеличивать. Одни столкновения напоминали борьбу Давида с Голиафом, например, из-за хранилища ядерных отходов в Горлебене. Однако в других случаях протест перерастал в диалог. Не все протестующие были категорически против ядерной энергетики; некоторые хотели только изменений, чтобы защитить местные рабочие места, реки и безопасность^88. Несколько земель отреагировали на требования большей демократии, предоставив гражданам большее право голоса в местных делах. В земле Рейнланд-Пфальц граждане в 1973 году добились права на рассмотрение их петиций муниципальным советом (Gemeinderat) при условии, что они заручились поддержкой от 2 до 5 % местного населения, в зависимости от размера города. В Баварии в аналогичных ситуациях для обсуждения поднятых проблем мэры были обязаны созвать гражданское собрание (Bürgerversammlung)89.

Парадоксальным образом на уровне деревни именно государство мобилизовало жителей для более активного участия в жизни общества с помощью кампании “Наша деревня станет красивее”. Первоначальная идея восходила к нацистским представлениям о формировании Volk посредством формирования ландшафта. В течение 1960-х годов власти смирились с тем фактом, что традиционная крестьянская деревня исчезла навсегда. Новой целью было привнести в нее современные комфорт и удобство. Жителей призвали сделать свой вклад и построить новые школы, дороги и деревенские зеленые насаждения. В гессенской деревне Альтенбуршла с населением 500 человек местные жители в 1959 году добровольно посвятили 17 тысяч часов ремонту домов и посадке деревьев и роз. В следующие два десятилетия в этих общественных соревнованиях приняли участие более 40 тысяч деревень^90.

Возможно, состоятельные американцы, как выразился политолог Роберт Патнэм, с середины 1960-х годов все чаще и “играли в боулинг в одиночку”, но состоятельные немцы были активными участниками сообществ^91. Провинциальные клубы и ассоциации процветали. В Штайнхаузене в Вестфалии, с населением чуть более 3 тысяч человек, в стрелковом клубе было 250 активных членов в 1950 году, 700 – в 1981-м и 1006 – в 1992-м. По всей Западной Германии стрелковые клубы насчитывали миллион членов. Маленькие города наслаждались консервативной эмансипацией. В 1967 году в Штрасдорфе, к востоку от Штутгарта, женщины основали первую женскую стрелковую команду. В других местах протесты привели к тому, что женщины наконец получили места на ежегодном банкете и в комитете клуба. Социальные танцы пали жертвой телевидения, но взамен клубы расширили набор предлагаемых активностей, включив в него зарубежные путешествия, музыку и переработку отходов. В Штрасдорфе величайшим событием 1960-х годов был ежегодный фестиваль забоя свиней. К 1980-м годам члены клуба были заняты сбором мусора и вместе ездили в Антиб на Лазурном берегу. Молодежные секции познакомили новое поколение с местными песнями и обычаями. Не было недостатка в молодых мужчинах и женщинах, вступавших в добровольные пожарные отряды, которые, помимо тушения пожаров, подавали пример практического самоуправления и участвовали во всем: от транспортировки тяжелобольных до монтажа рождественских гирлянд^92.

Изменение ценностей

Гражданские инициативы одновременно отражали и подкрепляли идею о том, как отдельные западногерманские граждане должны были брать свою жизнь в свои руки. Вместо того чтобы институции указывали людям, что делать, люди все чаще сами решали, как они хотят жить, работать и любить. Ключевым словом, повторявшимся снова и снова, было “сам”: самопомощь, самосовершенствование и самоопределение шли рука об руку. Эта новая ориентация привела к материальной трансформации, которая затронула почти все аспекты жизни. В 1960-е и 1970-е годы одновременно наблюдалось расширение досуга, образования, гибкого графика работы, СМИ и мобильности. В 1967 году была введена пятидневная рабочая неделя. К этому времени в каждой второй семье был автомобиль и практически во всех – телевизор. Число студентов в университетах между 1960 и 1980 годом выросло в четыре раза, превысив миллион человек^93. Западная Германия была индустриальным обществом, превращающимся в общество знаний.

То, что в эти годы Западная Германия претерпела “изменение ценностей”, не подлежит сомнению. Вызывают вопросы его характер и направление. По мнению американского социолога Рональда Инглхарта, в 1960-е годы в развитых странах Запада произошел переход от “материальных” ценностей к “постматериальным”, в результате которого западные общества перешли от дефицита к изобилию, а молодежь обратилась к экологическим проблемам и большей свободе. Но с этим тезисом множество проблем. “Постматериальные” ценности – не привилегия богатых обществ. Так, энвайронментализм вырос из экологических движений, которые столетием ранее уже были популярны в Германии и других странах. И наоборот, больший материальный комфорт привел к тому, что некоторые стали ценить материальную безопасность больше, а не меньше. Было бы ошибкой рассматривать ценности как игру с нулевой суммой и предполагать, что “традиционные” ценности просто сменяются “постматериальными”. В 1960–1970-е годы появлялись как гедонисты, так и критики экономического роста и потребления. Часто оплакиваемый “упадок ценностей” (Werteverfall) на самом деле был реконфигурацией, при которой одни ценности исчезали, а другие сохранялись, но в сочетании с новыми. Наглядный пример этого – изменения в образовательных идеалах. В течение десятилетия после 1964 года все больше и больше родителей стремились к тому, чтобы их дети были независимыми и развивали собственную свободную волю, и все меньше желали воспитать в них послушание и почтение. В то же время все большей поддержкой пользовались трудолюбие и порядок.

Немцы жаждали самосовершенствования и долга. Хотя в авангарде перемен была молодежь, новый плюрализм ценностей достигал и старшего поколения^94.

Если изменение ценностей было амбивалентным, то таким было и его влияние на демократию. Опросы не показывают роста постматериальных предпочтений в 1970-х и начале 1980-х годов. Поддержка демократии участия не привела к тому, что парламентскую демократию или государство стали уважать меньше. Призывы к большей самопомощи и ответственности должны были конкурировать с расширяющимся государством всеобщего благосостояния, которое часто следовало противоположной логике. Важно помнить, что, несмотря на впечатляющую численность и достойные цели, гражданские инициативы в конечном счете были делом меньшинства. Массовые активисты нашли политическое пристанище в “постматериальной” Партии зеленых, но большинство их соседей стремились к материальной безопасности и ограничивали свое участие в политике голосованием на всеобщих выборах.

“Что такое немец сегодня?” – спрашивала в 1982 году семейный социолог Хельге Просс. Она была среди молодых немцев, посетивших Соединенные Штаты после войны. Позже она работала помощницей бывших эмигрантов Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно в их Франкфуртской школе социальных исследований. В 1981 году Просс вернулась в Америку, чтобы читать в колледже лекции, посвященные этому же вопросу. Она объясняла, чего немцы хотят больше всего на свете – жизни в мире и порядке. Порядок занял место нации и церкви. Частично это было реакцией на войну, частично – на существовавшую теперь разветвленную систему здравоохранения и соцобеспечения, которая приучила людей к культуре безопасности. Демократия была вопросом удобства, а не сердца. Недоверие к конфликту интересов оставалось сильным и ослабляло подлинный плюрализм. “Идеям, выходящим за рамки… личного счастья… и идеям солидарности, достигающейся за счет личной выгоды, – объясняла Просс, – в Федеративной Республике нет места”. Просс предостерегала от преувеличения роли альтернативных движений и сравнивала их с религиозными сектами, которые “изображали свою новую веру как единственное истинное благословение”. Большинству немцев с ними было бы не по пути. “Те, кто хочет жить со своей семьей в тишине и покое, зарабатывать на жизнь, обустраивать свой дом и иметь много свободного времени для частной жизни… мало интересуются альтернативным существованием”. Чувство праведности, которое Просс обнаруживала в контркультуре, было связано с пределами толерантности вообще. Уважение к собственным правам не предполагает равное признание прав других. Открытое насилие по отношению к меньшинствам и нонконформистам было редкостью и уже не считалось приемлемым. Тем не менее до признания различий как чего-то положительного самого по себе было еще очень далеко. Активная толерантность, заключала она, “не является ценностью для большинства”95.

Новые горизонты

Гражданские инициативы оказались близорукими. Они сосредоточивались на своем районе, а также близлежащих лесах и реках. Участники хотели создавать свою жизнь и окружение и управлять ими. Однако эта ориентация редко была изолированной и дополнялась открытостью миру. Росло чувство глобальной ответственности как за тех, кто находится далеко, так и за живущих по соседству. В этом смысле граждане также становились более дальновидными. Именно эта бифокальная линза между 1950-ми и 1970-ми годами снабдила западных немцев новым моральным видением. После завоевания и катастрофы они старались изменить свое положение в мире. В первую очередь это означало освоиться в Европе. Вторая переориентация имела более далеко идущие последствия: открытие “третьего мира”.

Когда дело дошло до европейской интеграции, Западная Германия не могла бы пожелать себе лидера с лучшими рекомендациями. Кёльн, место рождения канцлера Аденауэра, соединил дух Древнего Рима с духом христианства. Это был центр его карты мира. В школе Аденауэр выучил латынь, греческий и французский языки – именно в таком порядке, – но не английский. Страны, которые он хорошо знал, были рядом: Франция, Бельгия, Швейцария и Италия. Он видел в Соединенных Штатах духовное детище христианского Запада, но самому Аденауэру было уже семьдесят семь лет, когда он впервые посетил их в 1953 году^96. Его Европа принципиально отличалась от той мечты об объединенной Европе, которую отстаивали европейские федералисты в послевоенные годы. Это была маленькая Европа – только ее западная часть – часть Атлантического альянса, а не отдельная “третья сила”; и для нее интеграция была средством восстановления национального суверенитета, а не передачи его наднациональной федерации. Короче говоря, европоцентричная карта Аденауэра идеально подходила для холодной войны.

О европейском единстве и мире мечтали мыслители эпохи Просвещения, такие как аббат де Сен-Пьер, Жан-Жак Руссо и Иммануил Кант. Понадобилась Вторая мировая война, чтобы убедить национальные государства воплотить ту или иную версию единства в жизнь. Война оставила после себя три благоприятные предпосылки: она показала необходимость направлять и сдерживать силу Германии в будущем; страх перед коммунизмом заставил страны Западной Европы сплотиться; и, наконец, интеграцию защищала новая сверхдержава – США.

Первым шагом (1951) стало Европейское объединение угля и стали (ЕОУС), к которому присоединились Бельгия, Франция, Западная Германия, Италия, Люксембург и Нидерланды. Шесть лет спустя “шестерка” образовала Европейское экономическое сообщество (ЕЭС). У ЕОУС был свой Высший руководящий орган, который состоял из национальных представителей и курировал объединение угля и стали и устранение торговых барьеров. Правительства обычно не любят отказываться от национального суверенитета. Что внезапно сделало эту идею настолько привлекательной, так это то, что небольшая передача национального суверенитета обещала восстановление национальной мощи. Для Робера Шумана, министра иностранных дел Франции, план имени которого в 1950 году предусматривал создание объединения, больший Европейский союз и бо́льшая национальная мощь были двумя сторонами одной медали. Получив доступ к немецкому углю, Франция сможет восстановить свою славу. Аналогичным образом для Аденауэра ЕОУС было шагом на пути к созданию Федеративной Республики как полностью независимого государства в западном сообществе. Речь не шла о потере национального суверенитета – наоборот. ЕОУС предоставило Западной Германии место за столом переговоров и отменило вето, которое союзники наложили на производство угля и стали в рамках системы международного управления Руром. Облегчив франко-германское взаимопонимание, ЕОУС также облегчило возвращение индустриального Саара после плебисцита 1955 года. Римские договоры 1957 года расширили амбиции ЕЭС за пределы угля и стали, превратив его в общий рынок со свободным перемещением не только товаров, но и труда, услуг и капитала.

Мы склонны говорить о “Европейском сообществе”. В действительности, как напоминает нам историк Киран Патил, первоначально существовало три сообщества – ЕОУС, ЕЭС и Евроатом (Европейское сообщество по атомной энергии, созданное в 1957 году для развития ядерной энергетики для гражданского использования), – и они не были единственными голосами, говорящими от имени Европы^97. Существовала конкуренция со стороны ряда пересекающихся органов – таких как: Организация европейского экономического сотрудничества (ОЕЭС), возникшая в 1948 году в результате американского плана Маршалла и насчитывавшая шестнадцать членов плюс западные зоны Германии; Совет Европы, принявший Европейскую конвенцию по правам человека 1950 года, в котором было еще больше участников; Западноевропейский союз (1954), военный союз между Великобританией, Францией, Западной Германией, Италией и странами Бенилюкса; и Европейская ассоциация свободной торговли (1960), объединившая британских и скандинавских “аутсайдеров”. И только после 1965 года, когда было сформировано Европейское сообщество, оно утвердилось в качестве бесспорного центра тяжести. В 1973 году первоначальная шестерка приняла в свой состав Великобританию, Ирландию и Данию; Греция присоединилась к нему в 1981 году, Испания и Португалия – в 1986-м. Крах коммунизма открыл дверь в сообщество Восточной Германии как части объединенной Германии, затем нейтральным Австрии, Финляндии и Швеции в 1995 году, а в 2004-м – семи странам бывшего Восточного блока, включая Польшу, Чешскую республику и страны Балтии. Но только после 1992 года, когда был подписан Маастрихтский договор, Европейское сообщество сделало гигантский шаг, чтобы превратиться в Европейский союз с общим гражданством, внешней политикой и политикой безопасности. Единой валюты пришлось ждать до 2002 года.

Сегодня быть гражданином Европы – вторая натура немцев. Однако в 1950-е годы они были глубоко разделены по поводу того, в какой Европе хотели бы жить. По мнению социал-демократов, ЕОУС зашло слишком далеко, пожертвовав национальным суверенитетом и укрепив разделение страны на восток и запад. Для федералистов, напротив, этого было недостаточно: они хотели наднациональной Европы со своим собственным парламентом, армией и внешней политикой. Аденауэр игнорировал их обоих. То, что Европейское сообщество было детищем технократов, соответствовало его собственному стилю президентской политики – он почти не информировал бундестаг о ходе переговоров, приведших к подписанию Римских договоров 1957 года. Как ясно видно из первоначального названия, ЕЭС было “экономическим сообществом” – демократия, права человека и оборона еще не были центральными проблемами и действительно имели более сильных сторонников в Совете Европы и Западноевропейском союзе, у которых были свои парламентские ассамблеи. Точно так же наднациональную власть держали в рамках. За высшим руководством ЕОУС следил Совет министров, состоящий из национальных делегатов. У ЕЭC также будет своя собственная исполнительная комиссия и даже парламентская ассамблея, но она не будет избрана и не получит никаких полномочий, кроме вынесения рекомендаций. В своих нападках на “чудовище Франкенштейна” Шарль де Голль, а позже Маргарет Тэтчер сильно преувеличивали довольно ограниченную передачу власти Брюсселю. Когда национальные интересы правительств оказывались под угрозой, те навязывали всем свою собственную волю.

В 1958 году ЕОУС столкнулось с проблемой огромного количества неиспользованных запасов угля из-за падения спроса в Европе и притока дешевого газа и нефти и даже более дешевого угля из Соединенных Штатов. Шахты пришлось закрыть, начались забастовки. Высший руководящий орган призвал членов совместно бороться с кризисом. Вместо этого правительство Германии предоставило специальные скидки на свой уголь и установило тарифы на американский импорт. Вице-президент Высшего руководящего органа, бельгиец Альбер Коппе, обвинил Германию в “демпинге”. Что бы это ни было, это определенно не соответствовало духу общего рынка^98. Европейские законы также не применялись автоматически внутри страны. В 1974 году Конституционный суд Германии заявил о своем праве отменять положения, если они противоречат Основному закону. Лишь в 1986 году он признал, что Европейский суд соответствует немецким стандартам и что отдельная проверка больше не требуется.

Рост Европейского сообщества в эти годы, безусловно, был выдающимся, особенно благодаря Единой сельскохозяйственной политике, а чем больше общий рынок и чем больше свободы передвижения, тем больше правил, положений и встреч. По мере увеличения числа европейских комитетов увеличивалось и число входивших в них национальных экспертов и лоббистов. Государственным чиновникам пришлось научиться исполнять европейские директивы у себя дома. Результатом стало усиление сотрудничества между Брюсселем и государствами-членами, а не создание наднациональной империи. Для такой страны, как Германия, с ее собственной мощной государственной традицией, эффект был глубоким. Государственные служащие были европеизированы. К началу 1990-х годов каждый пятый чиновник федерального министерства также состоял в группе ЕС. Мышление с точки зрения государств теперь требовало от них смотреть на вещи с европейской, а не только с немецкой позиции; время покажет, удастся ли гражданам и политикам сделать то же самое в европейский кризис^674.

Каждый шаг, предпринимаемый Европейским сообществом, уводил прочь от народного энтузиазма по поводу единой Европы, охватившего континент после войны. Пророки говорили на многих языках. В 1946 году Уинстон Черчилль призвал к созданию “Соединенных Штатов Европы”, что в основном означало сотрудничество между странами, но простиравшееся лишь до берегов Ла-Манша; в конце концов, Британия все еще была империей. Более амбициозными были многочисленные федералисты, которые считали подлинный союз без границ единственным гарантом мира и демократии. Неудивительно, что именно антифашисты, носившие шрамы тоталитарной государственной власти, оказались в авангарде движения, стремящегося навсегда преодолеть национальное государство. Первым президентом немецкой секции Союза европейских федералистов был Ойген Когон, узник Бухенвальда.

Хотя опросы в двух городах Западной Германии в 1947 году показали, что 96 % жителей высказываются за отмену политических и экономических границ, федерализм никогда не был массовым движением. В 1951 году немецкие отделения насчитывали 10 тысяч членов, в основном – представителей образованного среднего класса. Недостаток численности они компенсировали общественной деятельностью. Организовывались митинги, показы фильмов и рекламные акции. В 1950 году несколько сотен молодых людей разрушили посты на пограничном переходе с Францией. Через два года передвижную выставку “Европа зовет” посетило более миллиона человек. Европа, о которой они мечтали, была демократической, единой и большой – некоторые федералисты хотели расширить ее вплоть до Урала. Другими словами, это было все то, чем развивающееся Европейское сообщество не было. ЕОУС и ЕЭС были созданы для граждан, а не гражданами; прямых выборов в Европейский парламент пришлось ждать до 1979 года, и даже тогда у парламента было немного рычагов воздействия на исполнительную власть.

Вместо того чтобы взрастить “третью силу”, которая предложила бы спасение одновременно от коммунистической Москвы и капиталистического Вашингтона, холодная война углубила раскол на континенте. В 1952 году ЦРУ, которое до сих пор финансировало федералистов, перекрыло кран. У больше не имеющих средств федералистов даже описали мебель в их франкфуртской штаб-квартире.

Федералисты перегруппировались, но, что характерно, под руководством банкира Карла фон Оппенгейма. Европейская идея теперь циркулировала в торговых палатах, а не на городских площадях, по крайней мере в Германии. Немецкие федералисты не имели ничего общего с планом итальянца Альтьеро Спинелли по обходу парламентов и мобилизации Народного конгресса, чтобы потребовать европейскую конституцию. Они утверждали, что все было чистым самообманом: “толпы [Masse], мыслящей по-европейски, не существует”100. Общественная деятельность свелась к семинарам для школьных учителей. Те, кто в начале 1950-х годов надеялся, что ЕОУС каким-то образом послужит зародышем большего союза, к концу десятилетия в значительной степени разочаровались. Франко-германское примирение было немалым достижением, но мечта о более тесном союзе во внешней политике и безопасности казалась дальше, чем когда-либо; предполагавшееся в 1954 году Европейское оборонительное сообщество не состоялось по вине Франции. Двигатель европейской интеграции начал давать сбои.

Европейским сообществом восхищались технократы, сталелитейные магнаты и фермеры. Широкая же публика почти не обращала на него внимания. По данным опроса 1958 года, только каждый четвертый западный немец знал что-то о подписании Римских договоров. Каждый второй хотя бы слышал об “общем рынке”. Как и их соседи по клубу шести, западные немцы в целом выступали за “европейскую интеграцию”. В 1962 году примерно двое из трех поддерживали свободное перемещение товаров, рабочей силы и бизнеса, а также общую внешнюю политику – немного опережая французов и немного отставая от голландцев. В то же время большинство немцев (как и большинство французов) не смогли вспомнить ни одного конкретного достижения Европейского сообщества^101. И это несмотря на то, что немецкая экономика получала огромную выгоду от европейской интеграции. В конце 1960-х годов только трети удалось назвать шесть государств-членов, в то время как практически каждый знал имена четверки “Битлз”.

Для большинства граждан путешествия и поп-музыка формировали понимание европейского единства в большей степени, чем общий рынок угля и стали. В письмах своему пропавшему сыну-пилоту, которые мы уже цитировали ранее, отец вскользь упоминает план Шумана, но только чтобы отметить, что, хотя некоторые считают, что “он сделает внутриевропейскую войну невозможной, он, вероятно, лишь усилит напряженность между востоком и западом”. В последующие годы отец будет писать о вступлении Германии в НАТО, о кубинском кризисе и о мессе за мир де Голля и Аденауэра в Реймсском соборе в 1962 году – но никогда о Европейском сообществе, и это был человек, который следил за международной обстановкой. Между тем, начиная с 1952 года, страница за страницей, письма рассказывают о ежегодных отпусках, которые он и его жена проводят в Швейцарии, Бельгии, Франции и много раз в Италии, отражая постоянно растущий интерес их автора к иностранцам и их обычаям, а также к достопримечательностям и архитектуре. “Снова и снова мы наслаждаемся дружелюбной общительностью итальянцев, их бедностью и неприхотливостью, которая просто трогательна”. Летом 1959 года отец проделал на своем “фиате” невероятный путь в 4400 километров по Доломитовым Альпам через Милан, Флоренцию и Рим, вплоть до самого каблука итальянского сапога и обратно в Шварцвальд. Проблема заключалась в том, что его соотечественники захватили bel paese[10]. Побережье Адриатического моря было настолько наводнено немецкими туристами, писал он, что “машины почти все с немецкими номерами… а в кафе слышишь только рычащие голоса соотечественников, в основном – из мест к северу от Майна”102.

Так получилось, что многие из его соотечественников ездили в страны, не входившие в Европейское сообщество, особенно в Австрию – самое популярное направление в 1980-е годы – и в Испанию, которая привлекала 12 % всех немецких туристов уже к 1971 году, когда еще правил генерал Франко. В “Eviva España”, ставшей хитом следующего года, пелось: “Солнце светит день и ночь”103. В 1956 году Европейским вещательным союзом был запущен конкурс песни “Евровидение” по образцу итальянского фестиваля в Сан-Ремо. Независимая молодежь, которая не хотела присоединяться к своим родителям на Коста-дель-Соль, могла путешествовать по Interrail, дешевому сезонному проездному, введенному в 1972 году европейскими железнодорожными компаниями, опять же без связи с Европейским сообществом. Молодежные лагеря и движение городов-побратимов, которое появилось после Первой мировой войны и начало развиваться после Второй мировой, аналогичным образом углубили контакты по всей Европе и даже за железным занавесом^104. На фоне этих популярных встреч с Европой Сообщество выглядело унылым клубом стариков в серых костюмах. В 1968 году, как мы видели, у немецких студентов был длинный список радикальных требований. Европейская интеграция не входила в их число. Их собственный континент, вызывавший всеобщие страсти после Второй мировой войны, теперь выпал из политического воображения. Вместо этого все внимание было приковано к Вьетнаму и “третьему миру”.

Глобальное сознание

Когда Аденауэр смотрел на мир, его взгляд перемещался с запада на восток. Европейский христианский мир был колыбелью западной цивилизации, которой угрожал варварский Восток. Азия для канцлера ассоциировалась со вторжением монголов в Европу в XIII веке. У русских, китайских и северо-вьетнамских делегатов Женевской конференции 1954 года были, как он заявил своим министрам, “ордынские рожи”105. Деколонизация Африки стала бы катастрофой для “белой расы”106. В 1920-х годах Аденауэр некоторое время был заместителем председателя Немецкого колониального общества, которое оплакивало потерянные после Версальского договора владения Германии.

Если карта канцлера была неподвижной, то мировая политика в 1950-х и 1960-х годах начала поворачиваться вокруг оси “север-юг”. Когда французский демограф в 1952 году Альфред Соби придумал термин “третий мир”, он имел в виду, что Глобальный Юг игнорировали точно так же, как третье сословие в преддверии Французской революции. Всего лишь десять лет спустя, в начале 1960-х, ситуация изменилась до неузнаваемости: “развитие” стало лозунгом международной политики, а солидарность с “третьим миром” сделалась центральным принципом на Западе.

За этим изменением стояли три основных фактора. Во-первых, появились новые независимые страны, которые выступали против своих бывших колониальных хозяев в “первом мире”. В 1955 году Индия, Пакистан, Индонезия, Египет, Северный и Южный Вьетнам и ряд других стран собрались на Бандунгской конференции, чтобы развивать азиатско-африканское сотрудничество и противостоять неоколониализму. Возникло Движение неприсоединения. Во-вторых, западные страны опасались наступательного движения коммунизма. В-третьих, международные организации переключили свое внимание с гуманитарного кризиса в Европе после 1945 года на Глобальный Юг: 1959 год был Всемирным годом беженцев, а в следующем году Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН призвала к “свободе от голода”. В 1961 году Организация Объединенных Наций объявила десятилетие развития. Наконец, были церкви и неправительственные организации (НПО), которые выступали за бо́льшую глобальную справедливость. В 1958 году Всемирный протестантский совет церквей принял резолюцию, призывающую богатые страны выделять 1 % своего ВВП на развитие^107. Церкви и НПО породили новый гуманизм в Германии и играли центральную роль в развитии Африки и Азии на практике.

Что касается “развития”, то тут Западная Германия опоздала. В 1956 году министерство иностранных дел выделило 50 миллионов немецких марок на техническую помощь для развития рынков немецкой промышленности в Африке. А министерство экономического сотрудничества было создано лишь пять лет спустя, и то под давлением со стороны западных союзников, потребовавших от Германии внести свой вклад^108.

Развитие стало еще одним этапом холодной войны. Западная Германия следовала так называемой доктрине Хальштейна (названной в честь дипломата Вальтера Хальштейна), которая наказывала любую страну, начинавшую официальные отношения с ГДР, разрывом дипломатических отношений в ответ. Восточная Германия использовала медицинскую и военную помощь африканским государствам как способ вырваться из международной изоляции. ГДР направляла молодежные бригады в Алжир, строила жилые дома и больницы в Танзании, а в 1970-х годах отправила военную и техническую поддержку в Анголу и Мозамбик. Помощь должна была продемонстрировать превосходство “лучшей Германии”. Передвижные выставки знакомили постколониальные общества с социалистической наукой и общественным здравоохранением. На Всемирном сельскохозяйственном конгрессе в Нью-Дели в 1959 году премьер-министр Индии Джавахарлал Неру восхищался Хайди, скульптурой из стекла в виде коровы, которая, помимо прочего, могла говорить на хинди^109.

Как для Восточной, так и для Западной Германии руководящим принципом была самопомощь. Помощь нужна, чтобы общества могли помочь самим себе. Западные эксперты покажут им, как подтянуться и стать продуктивными и самостоятельными. Оба немецких государства пошли по проторенному пути “совершенствования”. Протестанты на протяжении веков проповедовали, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам. В реальности перед Первой мировой войной имперская Германия совмещала свою цивилизаторскую миссию с крайним насилием, кульминацией которого стал геноцид племен гереро и нама в ее колонии в Юго-Западной Африке (Намибия). Развитие перенесло принципы социальной работы из европейских городов в африканскую деревню. Развитие сообщества посредством добровольного труда стало основой британской и французской колониальной политики в межвоенные годы, которую унаследовала Организация Объединенных Наций.

В действительности работа иногда была вынужденной, а вместо укрепления солидарности и самостоятельности многие проекты заканчивались соперничеством и конфликтами. В идеале как Восточная, так и Западная Германия хотели, чтобы эксперты были широко мыслящими и космополитичными, но где таких найти? Проекты часто привлекали расистов или карьеристов. В Западной Германии высшим государственным служащим ответственного министерства был Густав Зонненхоль, бывший офицер СС. Африканцы нуждаются в европейцах, которые руководили бы ими, писал он в 1966 году. В 1958 году первую финансируемую Западной Германией больницу в Южной Корее пришлось закрыть после того, как новый руководитель отделения внутренних болезней раскрыл случаи регулярно совершавшегося сексуального насилия и избиений, а также царившую бесхозяйственность. Медицинский персонал, писал он, состоит из “непеределанных, закоренелых” нацистов^110. В ГДР было меньше нацистов, но не расистов. В Камеруне ГДР использовала труд заключенных. Бригады Союза свободной немецкой молодежи (Freie Deutsche Jugend, FDJ) в 1964 году отправились на Занзибар, чтобы научить местных жителей “трудолюбию, усердию и немецкому качеству труда”. Демонстрацией социалистической дружбы и современности должны были стать многоэтажные жилые дома. Вместо этого строительная площадка превратилась в зону конфликта. Местная молодежная организация применяла силу, чтобы дисциплинировать своих работников, и ей не нравилось, когда восточные немцы в качестве поощрения раздавали одежду или деньги. Между тем иностранцы неохотно адаптировали свои планы к местным условиям, не говоря уже о том, чтобы делиться инициативой с местными экспертами. В 1971 году они сдались и уехали, оставив недостроенными многоэтажки и супермаркет^111.

Получается, что “самопомощь” редко была невинной. Тем не менее видеть в ней “старое вино в новых мехах” в равной степени несправедливо^112. В период с 1950-х по 1970-е годы самопомощь в церквях и гражданском обществе претерпела фундаментальные изменения. К призыву добрых самаритян помочь нуждающимся присоединилось структурное понимание глобального неравенства, согласно которому у богатых на севере был не только моральный долг помогать бедным на юге, но и частичная ответственность за их тяготы. “Третий мир” протянул людям “первого мира” зеркало, чтобы они могли переосмыслить свой образ жизни и идею “прогресса”. Кампании, организованные, чтобы помочь бедным странам, начали призывать к партнерству, взаимности и взаимопониманию между севером и югом, что было очень похоже на то, как воспринимались соцобеспечение, движение за мир и гражданские инициативы. Если самопомощь требует уважения к различиям, возможно, немцам есть чему поучиться у людей в Гане и Гватемале?

Первоначально объектом заботы стали жертвы голода. В 1957 году экуменическая группа в Западном Берлине решила собрать деньги для голодающих во всем мире. Позаимствовав у англичан идею “Пропусти завтрак”, за полтора года она получила 300 тысяч немецких марок от школ, пенсионеров и рабочих, которые пожертвовали средства, сэкономленные за счет пропущенного приема пищи; сумма соответствовала взносу правительства в ООН на техническую помощь. Католическое молодежное движение организовало в 1958 году собственную кампанию вокруг поста. Газета в Фульде собрала полмиллиона немецких марок на рис для Калькутты. Обе основные церкви Германии теперь перехватили инициативу и создали два агентства, которые с тех пор доминировали в сфере помощи и развития: католическое Misereor (1958) и протестантское “Хлеб миру” (1959)113. В первый год своего существования они собрали 56 миллионов немецких марок, к 1980 году сумма возросла до 190 миллионов.

Misereor взял свое название из Нового Завета, где Христос говорит: “…жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть” (Мк. 8:2). Кардинал Фрингс, давший название организации, признал, что колониальная система отчасти виновата в глобальной несправедливости. Помощь восстановила бы репутацию церкви за рубежом^114. Помимо заботы о голодающих бедняках в Азии и Африке, помощь способствовала спасению душ немцев, успевших отъесться за время экономического чуда. Кардинал надеялся на духовное пробуждение: “Как они проявят милосердие, так и Бог помилует их”. Фрингс остро осознавал растущее влияние государства в общественной жизни. Пенсионная реформа Аденауэра, сказал он епископам, помогла людям больше, чем все католические благотворительные организации, вместе взятые. Однако в сфере развития церковь хотела сохранить лидерство, завоеванное ею во времена миссионерской деятельности. Ей нужно было “обратиться к совести” власть имущих, а также своих прихожан. В 1959 году Фрингс призвал к общенациональному посту. Если у кого-то, говорил он, есть “фольксваген”, но он может купить “мерседес”, то для него было бы лучше продолжать ездить на “фольксвагене”, а предназначенные для покупки более дорогой машины деньги отдать, чтобы накормить бедных во всем мире^115.

Кампании по оказанию помощи объединили старые предупреждения о греховности роскоши с воспоминаниями об иностранной помощи после войны и новыми этическими обязательствами жизни в глобализованном мире. “Немецкая нация процветает”, – заявили католические епископы во время кампании против мирового голода во время поста в 1959 году. Они просили не милостыни, а “далеко идущих жертв”. “Как мы однажды предстанем перед Божьим судом, если тратим… на ненужную косметику… предметы роскоши и роскошную одежду, роскошный отдых и роскошные автомобили” большие суммы, которые могли бы спасти других от страданий? На банках для пожертвований были указаны выгоды от личных жертв: за счет карманных денег, на которые обычно покупается шоколадка, можно было два дня кормить целую семью в Сайгоне; похода в парикмахерскую на химическую завивку хватало, чтобы на целый год защитить пятьсот человек от брюшного тифа и смерти. Активная благотворительность требовала ощутимых жертв, потому что целью было “преодолеть материализм”, пояснялось в листовках: “Мы ленивы, когда нужно помочь страдающим собратьям, но ненасытны и до тошноты трудолюбивы, когда речь идет об удовлетворении наших собственных интересов”. Расстояние больше не было оправданием бездействия. Глобализация сузила сферу сочувствия. “Вы можете за три часа долететь из Франкфурта до Туниса… а оттуда на машине добраться за два часа до Ле-Кефа. В этом регионе 130 тысяч человек живут в норах в земле”, выживая за счет 15 килограммов пшеницы и четверти литра масла в месяц. “Глобальная помощь сегодня – это не что иное, как помощь ближнему твоему”116.

Первоначально забота о далеких других была благодарностью за помощь, которую немцы сами получили после войны. Протестантская организация “Хлеб миру”, открывшаяся в 1959 году, поставила перед собой задачу собирать пожертвования в те же контейнеры, которые прибыли с иностранным сухим молоком чуть более десяти лет назад. Они вспомнили о голоде, сказал Misereor, и возблагодарили Бога своей жертвой. Жертвователи ответили. Мужчина из Западной Пруссии, потерявший все свое имущество, написал, что “сочувствует нуждам голодающих людей”, и с радостью сделал пожертвование в пользу Misereor, хотя сам был протестантом. Вдова из Восточной Пруссии потеряла родину и мужа – она хотела поблагодарить Бога за то, что он пощадил ее единственного сына. Она накопила 10 немецких марок из своей маленькой пенсии^117.

Были и те, кто взывал не только к благодарности бедных, но и к вине богатых. Отец Леппих, известный как “Божий пулемет” за свои воодушевляющие (и усиленные аппаратурой) проповеди на фабриках и в цирковых шатрах, вернулся из турне по трущобам мира в 1958 году, чтобы принести своим слушателям тревожную весть: “Мы все наживались на них, как в Германии, так и в Англии… Мы подняли уровень жизни за счет кули[11]… Если Европа сейчас предлагает Азии руку помощи, то это акт не милосердия, а возмещение ущерба”118. Переоценка богатства началась с грехов бездействия. Проповеди 1960-х годов упрекали немцев в том, что они бездумно выбрасывают хлеб, в то время как индийцы умирают от голода. Хотя витрины магазинов были в преддверии Рождества переполнены, бедняки во всем мире оставались с пустыми руками.

К 1970 году постановка диагноза зашла еще дальше: именно действия богатых были причиной страдания “третьего мира”. Кампании за глобальную справедливость отражали отмеченный ранее новый акцент на “структурном насилии”. Развитие стало новым названием мира. В бедности юга обвиняли тарифы, картели и эгоистичных потребителей севера. Состоятельные потребители наслаждались дешевым сахаром и какао. Предупреждая людей об их соучастии, кампании возвращались к тактике начала XIX века – к бойкотированию сахара, выращенного рабами, хотя производители сахара и кофе были уже не подневольными людьми, а мелкими фермерами, попавшими под власть крупных корпораций и товарных соглашений, которые устанавливали цены.

На ЕЭС оказывалось давление с целью отменить сельскохозяйственные субсидии и открыть двери для продукции из развивающегося мира. В Ломейской конвенции 1975 года европейцы согласились предоставить странам Африки, Карибского бассейна и Тихого океана (АКТ) приоритетный доступ к единому рынку с квотами на сахар и говядину, а также помощь в развитии. Но в то же самое время Европа наводнила рынок собственным субсидируемым свекловичным сахаром и обрушила мировые цены. Разочарованные медленным прогрессом международной политики, группы “справедливой торговли” обратились непосредственно к европейским потребителям. Следуя примеру голландских участников кампании, немцы открывали магазины товаров “третьего мира” и продавали по справедливым ценам сахар и кофе, закупаемые напрямую у мелких фермеров. На смену посту пришло этичное потребление^119.

Меняющийся моральный императив помощи наложил отпечаток на репрезентацию “третьего мира”. Фотографии жертв голода могут тронуть людей до глубины души. Тем не менее участники кампании осознавали, что показ одной катастрофы за другой может вызвать ощущение, что эти отдаленные места безнадежны. В 1962 году на предвыборных плакатах Misereor был изображен голодающий ребенок. Организация поручила психологам, специализирующимся на поведении потребителей на рынке, изучить эффект. Священники, активные католики и неверующие находили эти изображения “пугающими, страшными, жуткими, ужасными, ужасающими, жестокими, мерзкими, отвратительными, омерзительными, отталкивающими, невообразимыми”. “Невозможно жить”, сказал один из опрошенных, если постоянно видишь вокруг себя такие картины. Ребенок выглядел настолько близким к смерти, что некоторые люди задавались вопросом, возможно ли еще его спасти. В 1964 году Misereor решила заменить прежний плакат изображением симпатичного ребенка, одетого в “чистую одежду”, “человека, помощь которому все еще имеет значение”. Пять лет спустя девизом кампании по пожертвованиям было: “Дать каждому человеку шанс”120.

В эти годы прошли крупные кампании в защиту жертв землетрясения в Анатолии (1966), вызванного войной голода в Биафре (1968–1970), наводнения в Бангладеш (1973) и засухи в Африке (1973). Заманчиво увидеть здесь триумф “катастрофического” подхода к помощи^121. Похоже, тем не менее, что дело обстояло как раз наоборот. Львиная доля собранных средств ушла на структурное развитие. За первые десять лет своего существования Misereor спонсировала более 6 тысяч местных проектов на общую сумму 557 миллионов марок; из них только 22 миллиона были прямой помощью жертвам катастроф. Основная часть шла на поддержку общественного здравоохранения и проектов фермеров и ремесленников. Кампания 1966 года, как и другие, подчеркивала: “Помощь при катастрофах не решает проблем будущего. Помощь проектам развития жизненно важна для создания условий для новой, лучшей жизни”. Чтобы разорвать порочный круг голода и бедности, Misereor нужны были колодцы, инструменты для фермеров и школы, подобные тем, что она поддерживала в Уганде, Боливии и Гватемале. Инициатива “Хлеб миру” продвигала похожие проекты развития. В Западном Берлине в 1973–1974 годах более восьмидесяти протестантских общин собирали деньги для своих инициатив в Африке, Латинской Америке и Азии. Они распространили почти полмиллиона листовок, показали дюжину фильмов, установили рыночные стенды и уличные ящики для пожертвований, организовали выступления духовых оркестров и проезд автоколонны через район Тиргартен и собрали впечатляющую сумму в 1,6 миллиона марок. Школы спонсировали проекты с базарами, блошиными рынками и продажей тортов. В 1978 году в маленьком городке Борт-Валлах на Рейне девятилетние дети местной начальной школы смотрели слайды о деревне Гофа в Эфиопии. Девушка написала в “Хлеб миру”: “Деревня очень бедная, нормальной школы нет. Вот почему мы собрали 50 немецких марок”. Не могла бы организация использовать эти деньги для поддержки школ в Эфиопии? Двенадцатилетняя девочка из городка Бад-Цвишенан, недалеко от Северного моря, послала 200 немецких марок от своего класса, чтобы отправить их Боливию. Они попросили предоставить отчет об использовании этих денег^122.

Эмпатия была связана с бо́льшим уважением к различным культурам и, в свою очередь, заставляла немцев задуматься о собственном образе жизни и модели прогресса. Краткое сравнение кампаний середины 1960-х годов с теми, что велись десять лет спустя, иллюстрирует пройденный моральный путь. В 1966 году организация “Хлеб миру” заставила жителей Леверкузена собрать стеклянные бутылки, металлолом, тряпки и бумагу, чтобы заполнить товарами двадцать пять грузовиков для помощи Индии. Выступления дюжины бит-групп поспособствовали привлечению 4 тысяч немецких марок. Фабрика в Штутгарте работала сверхурочно, чтобы добавить еще 34 тысячи немецких марок, а воспитатели детских садов пожертвовали деньги, которые обычно тратили на воскресное жаркое. Статьи в СМИ объясняли: “Наш технический прогресс был бы вообще невозможен без сырья из Африки и Азии”. Помощь гарантировала, что немцы смогут экспортировать товары и наслаждаться обильным завтраком. “Если они не справятся, то и белая раса в долгосрочной перспективе тоже не преуспеет”. Хотя прозвучал призыв “стряхнуть наше западное высокомерие и признать цветных людей партнерами и равными”, он едва ли выходил за рамки общего духа сотрудничества^123.

К середине 1970-х годов участники кампаний увидели бедняков со всего мира новыми глазами и попытались увидеть “их глазами” самих себя. “Получатель помощи не должен быть объектом нашей жалости… он – субъект” – разворот, который повторил аналогичный процесс в отношении соцобеспечения внутри страны^124. Слайд-шоу о товарной цепочке кофе теперь требовали не только большей справедливости в адрес аграрных стран, но и того, чтобы обеспеченные немцы переосмыслили свою собственную модель прогресса. В 1975 году семнадцатую ежегодную кампанию “Хлеба миру” открыл Клаус фон Бисмарк, руководитель Западногерманского радио (WDR) и убежденный протестант. Человек, который “претендует на право на невосполнимые ресурсы”, сказал он, “должен смириться с последующим вопросом о том, как он оправдывает право на устойчивый рост нашей потребительской экономики”125. Плакаты изображали непропорциональное потребление энергии богатым Глобальным Севером как “критерий неправильного развития”: 1 американец потреблял столько же, сколько 2 немца, 60 индийцев или 1100 руандийцев^126. Столицы и трущобы теперь оказались в одном кадре. “Живи по-другому, чтобы могли жить другие” – таков был девиз католической молодежи в конце 1970-х годов^127.

Бедняков идеализировали как находчивых и “радостных” людей, которые “день за днем демонстрировали чувство ответственности и способность справляться с жизнью”128. Если бы немцы больше ценили другие культуры, они бы начали подвергать сомнению свое потребительское мышление. Проповеди, игры и базары разъясняли, что это значит на практике: люди должны реже ездить на машине и есть меньше мяса. “Тушеная чечевица с небольшим количеством соленого мяса” представляла собой “простой, сытный и питательный обед”129. Католическая молодежь пошла еще дальше, полностью отказавшись от мяса и предложив вегетарианскую кулинарную книгу. В обмен на помощь в целях развития индийская Керала могла бы научить их тому, как улучшать вкус блюд и использовать специи. В красочной серии сказок “Хлеб миру” отправляла детей “В «третий мир» и обратно”, чтобы они представили, “что было бы, если бы Германия была развивающейся страной, а развивающиеся страны были богатыми”. Эмпатии обучали посредством ролевых игр. В католических общинах проводились медитации “пустых рук”, когда благополучных немцев просили занять позицию бедняка, не способного ничем отплатить за помощь. Межкультурные “игры-симуляторы” заставили людей играть в туземцев и международных экспертов, которые вместе строят мост. На мероприятии для детских садов немецкие дети имели возможность встретиться с “Хуаном и Хосе – двумя индейцами из Анд”, “чтобы обнаружить, что другие дети живут по-другому, одеваются по-другому, едят по-другому, выглядят по-другому и говорят по-другому”130. “Третий мир” научил взрослых быть более терпимыми друг к другу в “первом мире”: достижения священников в трущобах показали их немецким собратьям, как работать с маргинальными группами в своем собственном обществе (Randgruppen)131.

Все эти кампании в пользу “третьего мира” сейчас могут казаться наивными, однако тогдашние активисты и сами прекрасно осознавали, какие препятствия имеются на их пути. В 1969 году правительство Брандта под руководством Эрхарда Эпплера, министра экономического сотрудничества, пылкого поборника глобальной справедливости, официально признало развитие в качестве области своей политики. Были взяты обязательства по более дешевым кредитам, увеличению помощи и отправке технических экспертов. Но когда в 1973 году разразился нефтяной кризис, помощь в целях развития пришлось урезать. Немецкие рабочие места имели приоритет над глобальной справедливостью^132. Развитие снова стало слугой Realpolitik и как таковое должно было удовлетворить интерес немецкой промышленности к дешевому сырью. На Конференции Организации Объединенных Наций по торговле и развитию (ЮНКТАД) в Найроби в 1976 году правительство Шмидта выступило против требований стран “третьего мира” о предоставлении финансовых инструментов, которые могли бы помочь им в торговле.

Солидарность и сочувствие к людям Глобального Юга в Германии всегда были уделом меньшинства. Кампании по оказанию помощи выглядят впечатляюще по сравнению с другими кампаниями пожертвований, но гораздо менее впечатляющими с точки зрения совокупных расходов. В среднем житель Западной Германии в 1970-е годы тратил на развитие всего 73 пфеннига в год. Архивы органов помощи полны циничных высказываний населения. Одни говорили, что африканцы ленивы и им следует поучиться у немцев, которые после войны поднялись на ноги. Другие утверждали, что африканцы будут покупать лишь оружие. Дайте им денег – они придут и “перебьют” наших детей. Благотворительность должна начинаться дома, с местной бедноты и тех, кто бежит из ГДР. Когда людей спрашивали, как бороться с голодом в мире, большинство говорили о контроле рождаемости^133. Даже среди активных молодых католиков только половина региональных секций проводила регулярные мероприятия по вопросам развития^134.

Однако столь же неправильно было бы списывать влияние этих организаций со счетов. Помимо собственных пожертвований церкви заключили сделку с государством и выступили посредниками в сфере развития при условии, что они не будут использовать государственные средства в миссионерских целях. В Германии, как и везде на Западе, неправительственные организации все чаще работали вместе с государством^135. В период с 1962 по 1975 год Протестантское центральное бюро помощи развитию (EZE) получило федеральные средства на сумму 578 миллионов немецких марок. Кроме того, в 1969 году протестантская церковь решила направить 2 % своего церковного налогового дохода на проекты развития. Кампании развития не ограничивались несколькими идеалистами, а охватывали широкую общественность. В 1969 году боулинг-клубы “играли в боулинг за Биафру”. Устраивались веселые фестивали и немые марши. К 1974 году тысяча групп продавала чай, кофе и изделия ручной работы мелких производителей в рамках движения справедливой торговли, подразумевающего поддержку стран “третьего мира”. Христианские демократы с их нюхом на новые тенденции, которые можно присвоить, в 1970-е годы присвоили и развитие. Фонд Конрада Аденауэра спонсировал проекты христианско-демократических групп в Латинской Америке^136. В 1981 году CDU утвердил девиз молодежной секции “Мы должны жить по-другому, чтобы другие могли жить”. В Сааре члены Junge Union отправились на голодный марш в поддержку “третьего мира”. В Баден-Вюртемберге, богатой земле на юго-западе и родине Mercedes, практически у каждой районной секции был проект партнерства с “третьим миром”. Так, в Остальбе организовали рождественские стенды, вечеринки в саду и магазин секонд-хенда, чтобы собрать деньги на электрогенератор для лепрозория в Гватемале^137. Даже немецкая провинция становилась менее провинциальной.

Каждый год Misereor посвящала период поста какой-то стране. В 1983 году настала очередь Южной Африки. Кампания продемонстрировала моральную географию западных немцев до воссоединения. В Великий четверг, день памяти Тайной вечери, в церквях зажигали свечи из Соуэто. Города организовали уличные театры и марафонские прогулки. Ни один другой пост не вызвал столько жарких споров. Была ли католическая организация по оказанию помощи права, ввязавшись в ожесточенную борьбу с апартеидом? Франц Йозеф Штраус, грубоватый консервативный правитель Баварии и друг режима Питера Боты, напал на Misereor, назвав ее членов демагогами и фантазерами, которые должны оставить политику христианским реалистам, таким как он. Штраус не только поддерживал регулярную торговлю Германии с Южной Африкой, но и с ведома канцлера Коля способствовал заключению контракта на поставку подводных лодок, нарушив эмбарго ООН на поставки оружия, которое Германия подписала в 1977 году. (Бота приехал на похороны Штрауса в 1988 году.) Некоторые из лояльных спонсоров Misereor были возмущены тем, что она поддерживает партизанскую Народную организацию Юго-Западной Африки (СВАПО). “Мы ничего не дадим!” – в гневе написал один из них. Люди обвиняли Misereor в поддержке “коммунистов” и “паразитов”, а также в угрозе “сохранению этнической сущности”. Эти голоса меньшинства составили четверть из нескольких сотен писем, полученных организацией. В два раза больше людей – в подавляющем большинстве молодежь – приветствовали кампанию против апартеида и выражали “восторженную поддержку”. Только три крупнейшие диоцеза – Кёльнский, Фрайбургский и Мюнхенский – собрали 23 миллиона марок. Большинство сторонников Misereor пришли к выводу, что помощь в целях развития по своей природе является политической и что церкви необходимо заняться причинами отсталости, чтобы заложить основы для достойного существования. Благотворительность переросла в поиски глобальной справедливости. Один донор особенно благодарил Misereor за выбор Южной Африки. Он призвал организацию не отвлекаться на экономические интересы и прислал больше, чем обычно жертвовал^138.

Граждане второго сорта

Первые три статьи Основного закона закрепили фундаментальные права и свободы, которые были строительными блоками либерально-демократического общества. Проблема заключалась в том, что после 1949 года для некоторых групп они все еще оставались далекими идеалами.

Западная Германия была республикой с гражданами первого и второго сорта. Как мы видели, гомосексуалы, а также цыгане были исключены из Wiedergutmachung за несправедливость, от которой они пострадали в Третьем рейхе. Они продолжали подвергаться дискриминации, а также преследованию со стороны Федерального бюро расследований (Bundeskriminalamt), в котором было полно старых нацистов^139.

В 1950-х и 1960-х годах около 50 тысяч человек были осуждены по пресловутой статье 175, которая квалифицировала гомосексуальную связь по обоюдному согласию между мужчинами как преступление. Некоторые гомосексуалы покончили с собой. Другие в 1956 году обратились в Конституционный суд, чтобы защитить свои базовые права, но безрезультатно. В самом Основном законе говорилось, что право на “свободное развитие личности” сохраняется только до тех пор, пока оно не нарушает “нравственный закон” (Sittengesetz). Поскольку утверждалось, что гомосексуалы страдают от повышенного полового влечения и склонны к частой смене партнеров и совершению преступлений, моральная структура общества оказывалась под угрозой. Некий архитектор счел своим долгом “ответственного демократического гражданина” в 1957 году написать в суд: страну нужно было спасти от “болезни, завезенной этически сомнительными нехристианскими народами”; это было “единственное хорошее дело”, которое совершил Третий рейх^140. Примечательно, что Европейская комиссия по правам человека в 1955 году постановила, что государства имеют право принимать законы против гомосексуализма, чтобы защитить семейную жизнь.

Восточная Германия прекратила наказывать взрослых гемосексуалов за связь по обоюдному согласию с конца 1950-х годов. Западная Германия, напротив, приняла нацистскую, более жесткую версию статьи 175, которая больше не требовала физического контакта для наказания, что сделало ее не только менее либеральной, чем законодательство современных Франции и Италии, но и чем она была до нацистов. После 1969 года взрослые мужчины-геи больше не подвергались уголовной ответственности, но к ним и не относились как к равным гражданам. Учителя-геи, совершив каминг-аут, могли лишиться работы. В 1975 году, например, суд поддержал увольнение учителя-гея, заявив ему, что он не имеет права нарушать “неписаные законы чести, условностей и порядочности” страны. Суд сообщил, что все, что мужчина делал в личной жизни, было его делом, но то, что он появлялся в школе с маникюром, превращало его в “агента гомосексуализма, который, так сказать, пробирался в учительскую профессию сзади”. Его поведение угрожало склонить учеников к гомосексуальным действиям, сняв их “психологические запреты”141. Сами гомосексуалы испытывали внутренний конфликт и разрывались между бунтом и респектабельностью. Некоторые приняли свои различия и новую политику “гей-либерализации” и различий, в то время как другие продолжали идентифицировать себя как “гомофилов”, чтобы подчеркнуть свою “нормальность”. Статья 175 оставалась в юридическом кодексе до 1994 года^142.

Демократия с ограниченными возможностями

Еще одной группой, которая столкнулась с многочисленными препятствиями на пути к дому демократии, были инвалиды. Разговор об их испытаниях сам по себе поучителен, и они служат зеркалом для остального общества и раскрывают доминирующие представления о том, в каких пределах граждан считали равными.

Послевоенная Германия была страной инвалидов, которых в начале 1960-х годов было 4 миллиона только в Западной Германии. При этом “инвалидов” как группы не существовало. Их разделили, прежде всего, сообразно причине, которая привела к инвалидности. Инвалиды войны, в частности, не считали себе ровней инвалидов с рождения или тех, кто потерял слух или зрение в позднем возрасте. Когда в 1952 году было предложено облегчить гражданским инвалидам доступ на рынок труда, Ассоциация инвалидов войны, лобби с 1,5 миллиона членов, яростно выступила против этого: “Невозможно уйти от той непреложной истины, что одна группа народа больше сделала и большим пожертвовала, нежели другая”143. Помимо патриотических жертв, различное определение инвалидов во многом было обязано духу, определявшему немецкую систему страхования со времен Бисмарка. Заслуженным гражданином считался тот, кто в прошлом внес вклад в развитие общества и теперь получал взамен пенсию. Иерархия претендентов была основана на обстоятельствах, в силу которых полностью функционирующее тело было утрачено. Нога, потерянная на поле боя, – не то же самое, что нога, отсутствующая с рождения. У инвалидов войны были свои спортивные программы. Они были “элитой среди инвалидов”, как напомнил им один функционер на ежегодном соревновании в 1962 году, и должны всегда действовать, “резко контрастируя с жалкими, подозрительными калеками, которые выставляют напоказ свои изуродованные конечности и которых можно встретить среди уличных нищих или асоциальных личностей по ночам возле центрального вокзала”144.

Более широкое признание и поддержка всех инвалидов, независимо от причины инвалидности, были медленным и частичным процессом. В 1957 году закон об инвалидах предоставил государственную помощь в образовании и переподготовке тем, кто не стал инвалидом войны и не был застрахован от несчастных случаев. Четыре года спустя флагманский Федеральный закон о социальном обеспечении расширил право на личную помощь слепым и глухим, людям с нарушениями речи и людям “со слабыми умственными способностями”. Целью была реабилитация, а не милостыня, и изначально она была сосредоточена на работе. Как пояснил директор Федерального агентства занятости: “…соответствующая работа придает людям индивидуальность и помогает им справиться со своей судьбой”. Безработица, по его словам, лишь добавит “социальный недостаток” к существующему “физическому недостатку” человека^145. Ключевым словом было “недостаток”. На этом раннем этапе задачей реабилитации было исправление “неисправных” людей.

К 1970 году государство финансировало 170 тысяч реабилитационных мероприятий в год. Появились специальные школы на более чем 300 тысяч мест, и росло число мастерских, где люди с ограниченными возможностями изготавливали метлы и щетки. Но большое количество проблем осталось. Многие дети продолжали ждать появления школы, которая была бы оборудована для удовлетворения их конкретных потребностей. Степень подлинной интеграции была (и остается) низкой по сравнению со странами Северной Европы. Пособия по инвалидности выдавались Управлением социального обеспечения (Sozialamt), что делало их унизительными для многих получателей. До 1975 года в систему медицинского страхования и пенсионного обеспечения были включены только те, кто выполнял достаточно “ценную” работу.

Восточная Германия также сосредоточила внимание на интеграции инвалидов посредством труда. Когда в ноябре 1989 года пала стена, половина из 1,2 миллиона официально зарегистрированных инвалидов работала в обычной экономике; в тот год ГДР провела 40 тысяч реабилитационных мероприятий. Если оставить в стороне долгое ожидание ортопедической обуви и ужасающие условия в немногих устаревших учреждениях страны, то большая разница заключалась в подходе к детям с умственными недостатками. Если в Западной Германии их обучали чтению и письму с 1960-х годов, то в Восточной различали тех, кто “способен”, и тех, кто “не способен” к обучению, обрекая последних на публичное пренебрежение. В ГДР считалось, что умственно отсталые люди страдают от “поврежденного интеллекта” (Intelligenzschädigung) и “умственной недостаточности” (Schwachsinn) и, следовательно, не способы получить даже специальное образование^146.

1960-е и 1970-е годы ознаменовались фундаментальными изменениями, по крайней мере в Западной Германии. Может быть, люди с ограниченными возможностями не были “дефективными”? Возможно, они просто были другими и остальной части общества нужно было к ним адаптироваться? Эта смена ролей стала частью растущего признания плюрализма образов жизни. Группы инвалидов были как бенефициарами, так и движущей силой этих перемен. Совет Европы выступал за реабилитацию независимо от инвалидности или материальных выгод еще в 1950 году. Родители, врачи и священники начали вдохновляться специальными школами и мастерскими в США, Великобритании и Швеции. Развитие диагностики, терапии и образования показало, как можно значительно улучшить жизненные шансы инвалидов. В конце 1950-х годов несколько тысяч детей родились без конечностей, потому что их матерям во время беременности прописывали популярный транквилизатор талидомид (контерган). В 1961 году разразился глобальный медицинский скандал. Тяжелое положение детей вызвало сочувствие общественности. Здесь, как и в случае с растущим числом искалеченных в автокатастрофах, жертвы были невиновными, а не “дефективными” от природы. Нормальность и инвалидность не были больше отдельными состояниями: можно было быть и тем, и другим одновременно.

Большее равенство возможностей и призыв канцлера Брандта “позволить себе больше демократии” открыли общественную сферу для маргинализованных групп. Этому способствовало и то, что Западная Германия все в большей степени становилась обществом потребления. Фокус на восстановлении трудоспособности расширился до полного участия инвалидов в жизни сообщества, включая отдых и путешествия. Здания и транспорт должны были стать доступными. Новый закон, принятый в 1974 году, предоставил каждому инвалиду право на помощь в интеграции, независимо от причины его инвалидности и пенсионных взносов. Большое давление исходило от организаций самопомощи. В 1958 году группа врачей, юристов и родителей, борющихся за интересы психически больных людей, создала объединение Lebenshilfe (“Помощь для жизни”); половина из его членов-основателей не была инвалидами. Десять лет спустя в нем насчитывалось 38 тысяч членов. В 1970-е годы к ним присоединились так называемые клубы “CeBeef” (клубы инвалидов и их друзей) и радикальные “группы калек”. Постепенно инвалидность начала терять свою стигматизацию. “Кто из нас не инвалид?” – спрашивала протестантская группа в 1975 году. Пасторы говорили об Иисусе-инвалиде как о “тернии в плоти этого мира”. Инвалиды были не “неполноценными” или “минус-людьми”, а “совестью неинвалидов”147.

Вместо того чтобы изолировать людей с ограниченными возможностями в учреждениях, церковь и молодежные группы начали включать их в “открытые” программы совместной деятельности. Католические скауты впервые взяли инвалидов с собой в турне в 1965 году. Протестантская молодежь последовала их примеру с уроками танцев и дискотекой. Появились смешанные коммуны и квартиры, а центры образования для взрослых ввели уроки пользования инвалидной коляской, чтобы люди увидели и почувствовали препятствия, с которыми граждане с ограниченными возможностями сталкиваются изо дня в день. Когда в 1972 году церковный развлекательный центр отправил группу на Боденское озеро на неделю театра, игр и катания на лодках, они запретили термин “инвалиды” и вместо него предложили называть участников “гостями”. В Эссене два молодежных центра организовали совместные праздники и досуг. Им помогали триста местных добровольцев, а спонсировали их город, общины и родители. В 1973 году в Верхней Франконии инвалиды впервые были вовлечены в обсуждение того, какой должна быть работа с ними. Они рассказали опекунам, чего хотят: наслаждаться любовью и сексом, сталкиваться с проблемами и не быть идеальными, располагать большими пространством и карманными деньгами, пользоваться возможностью обустраивать свой дом и место работы. Как подытожил один из участников, они хотели “права и свободы на развитие личности” (как Основной закон обещал всем гражданам)148.

В этом заключалось главное различие с Восточной Германией. Без поддержки гражданского общества инвалиды и их родители оказались в изоляции. В Берлин-Митте родители детей, которых считали “не способными к обучению”, сформировали группу поддержки и в 1969 году выразили правительству свое разочарование: никто не проявлял к ним никакого сочувствия и не оказывал поддержку. С их детьми обращались как с “искалеченными гражданами” и помещали в своего рода гетто. Эксперты, СМИ и все остальные их игнорировали. Срок ожидания инвалидной коляски составлял четыре года^149.

Возможность быть услышанными не привела автоматически к полноценному гражданству для людей с ограниченными возможностями в Западной Германии. Оставалось много барьеров, как психологических, так и физических. Осознание – это не то же самое, что сочувствие. Aktion Sorgenkind (инициатива в действии “Трудный ребенок”) превратилась в крупнейшую телевизионную лотерею в мире. В период с 1964 по 1989 год она собрала 1,5 миллиарда немецких марок для детей-инвалидов; один мужчина привлек 30 тысяч марок, выполнив 149 сальто подряд на батуте. С одной стороны, это позволило людям узнать об ужасающих условиях в переполненных учреждениях и помогло финансировать улучшение среды. С другой стороны, пожертвования были удобным способом успокоить совесть и не думать о том, чего может потребовать от тебя совместная жизнь с инвалидом. Были жалость и облегчение, как, например, когда отец щедро пожертвовал тысячу марок в благодарность за рождение своего здорового ребенка^150. Для активистов-инвалидов благотворительность подкрепляла представление об инвалидах как о молчаливых героях, которые приняли свою судьбу, стиснули зубы и преодолели препятствия, а не как о гражданах, завоевавших право быть включенными в общество^151.

Сфера сочувствия, возможно, и расширялась, но сильнее всего оно проявлялось среди самых близких и родных. В ходе исследования общественного здравоохранения, проведенного в середине 1960-х годов, были опрошены родители детей, родившихся без конечностей и в некоторых случаях без слуха и кишечника. После первоначального шока, чувства вины и отвержения родители сплачивались вокруг ребенка. Большинство отцов стали проявлять “живой интерес к будущему положению своего ребенка в обществе”. “М. пойдет в начальную школу, – настаивал один отец, – даже если мне придется пойти в суд”. Мужья говорили, что ребенок-инвалид “только укрепил их союз с женой”. Старшие братья и сестры проявляли заботу; новобранец попросил перевести его в местную казарму, чтобы он мог навещать сестру-инвалида по выходным. Соседи тоже были в основном доброжелательны: “Не прячьте ребенка, он принадлежит нам”. “Ребенок – любимец и центр всего дома”152.

Проблема заключалась в широкой публике. Чем больше расстояние, тем больше предубеждений. Родителей с детьми остановили на улице незнакомцы, которые хотели узнать: “Вы принимали таблетки? Это от просмотра телевизора? Это последствия радиационного облучения?”153 Опрос, проведенный в начале 1970-х годов, показал, что 70 % людей испытывают отвращение при встрече с инвалидом. 63 % считают, что таким людям лучше всего жить в учреждениях, вне поля зрения, а 56 % предпочли бы не жить с ними в одном доме. Для каждого третьего человека физическая инвалидность подразумевала также умственную отсталость. В религиозных сообществах инвалидность по-прежнему рассматривалась как Божье наказание за материнский грех. Подробные интервью показали, что многие люди по-прежнему считают эвтаназию лучшим решением: “Давайте не будем упоминать Гитлера, но он навел порядок в домах и сделал им милосердную инъекцию”154. Такие мнения не были прерогативой старых реакционеров. В 1973 году шестнадцать молодых женщин, работавших на фабрике по производству кукурузного крахмала, высказали свое мнение о “детях-калеках”: лицензированные врачи “должны убивать их” сразу после рождения; “оставлять их в живых – это грех против природы; примитивные расы убивали всех, кто был непригоден к жизни, и то же самое было и в животном мире”; “жалость им не помогла; их нужно было забирать на ранней стадии, чтобы им можно было помочь”; и “нельзя заставлять других членов семьи испытывать отвращение к этим калекам до конца своей жизни”. Только одна из молодых женщин не согласилась: эти дети тоже имеют право на воспитание, сказала она, добавив, что однажды родителям придется отвечать за пренебрежение^155.

Государственные власти также не спешили облегчать совместную с инвалидами жизнь. Уже в 1959 году Совет Европы заявил, что все общественные здания должны быть доступны для людей с ограниченными возможностями. Западная Германия медлила с введением новых норм для квартир до 1972 года, но даже тогда большинство архитекторов продолжали рисовать и проектировать, думая о вымышленном “нормальном” человеке. Совершенно новый бруталистский Университет Бохума отказался сделать хотя бы одну из своих квартир доступной для инвалидов-колясочников, заявив об отсутствии спроса. В земле Гессен насчитывалось более 300 тысяч инвалидов, но только 20 тысяч из них жили в подходящих квартирах, и это, как правило, были более привилегированные ветераны войны.

Даже реабилитация и работа продолжали оставаться игрой в футбол, в которой официальные агентства и страховые организации перекидывались мячом друг с другом. Хотя все признали, что мастерские для инвалидов – это в принципе хорошо, вопрос был в том, кто на практике должен за них платить и по каким критериям. Для групп инвалидов, врачей и благотворительных организаций ценность работы заключалась в ее положительном влиянии на человека с ограниченными возможностями. Для Федерального агентства занятости, напротив, это был вопрос производительности. За окончанием бума в 1973 году последовали меры жесткой экономии. Чтобы претендовать на помощь в интеграции в мастерскую, инвалид должен был выполнить как минимум треть того, что мог сделать рабочий, не являющийся инвалидом. Равные права конкурировали с немецким идеалом Leistungsgesellschaft, который связывал справедливость с производительностью. Например, мужчина из Аугсбурга, страдающий от церебрального паралича, стал предметом перетягивания каната между Судом социального обеспечения, который защищал его основную работу, где он упаковывал штепсели в пластиковые пакеты, из-за ее социальных и психологических преимуществ, и Агентством по трудоустройству, для которого экономическая ценность была недостаточной, чтобы оправдать дальнейшую помощь; с точки зрения агентства, человеку вместо этого требовался институциональный уход.

Дискриминация продолжалась и в общественной жизни. В гессенском городе запретили умственно отсталым детям посещать общественный бассейн “по гигиеническим и другим причинам”; местный либерал объяснял, что “умственно отсталый человек не является человеком в обычном смысле слова: он всего лишь туловище, влачащее свое существование”. Дальше на север, в земле Шлезвиг-Гольштейн, жили протестантские пасторы, которые не допускали подростков-инвалидов к конфирмации. Молодая женщина с церебральным параличом посетовала, что как получательница пособия она была “обречена на положение покорной благодарности”. Двадцать четыре года ее заставляли чувствовать себя “сначала инвалидом, а уж потом человеком”156.

Организация Объединенных Наций объявила 1981 год Годом инвалидов. Выступление в рамках него Германии не было успешным. В 1980 году окружной суд Франкфурта вынес решение в пользу шестидесятичетырехлетней женщины, которая утверждала, что, помимо неисправного кондиционера, ценность ее отдыха в отеле Греции снизилась из-за присутствия людей с ограниченными возможностями; туроператору пришлось возместить ей 750 немецких марок. Для председательствующего судьи, доктора Отто Темпеля, “неоспоримым” фактом было то, что люди с ограниченными возможностями “могут ухудшить чувствительным людям удовольствие от отдыха”, особенно если в нем участвовали “уродливые, умственно отсталые люди, которые не могут говорить… издают нечленораздельные крики в нерегулярном ритме и время от времени переживают приступы бреда”. Интеграция людей с ограниченными возможностями может быть достойной целью, но оператор туристических услуг, “разумеется”, не может навязывать ее своим клиентам. “То, что в мире есть страдания, невозможно изменить; но нельзя отказать истице, если она не хочет созерцать их во время отпуска”157.

Активисты-инвалиды были в ярости. Пресс-конференция суда, на которой эти взгляды были высказаны снова, только подлила масла в огонь. Журналист Эрнст Клее, специализирующийся на разоблачении случаев дискриминации маргинальных групп, разыскал в Швеции людей, которые причинили столько страданий немецкой туристке, и нанес им визит. Оказалось, что они вовсе не были умственно отсталыми. У них был церебральный паралич, выражающийся в проблемах с речью и трудностях с координацией движений, но сами люди были спокойными, дружелюбными и способными быстро реагировать. Один из них учился на юридическом факультете. 8 мая 1980 года – через тридцать пять лет после окончания войны в Европе – несколько тысяч граждан-инвалидов и их друзей собрались во Франкфурте на День освобождения в знак протеста против приговора. Но мало того, что приговор был оставлен в силе, председательствующий судья успешно предъявил Клее иск за клевету.

В следующем году сторонники инвалидов столкнулись с сопротивлением со стороны бюргеров соседнего Кирххайна. Жилец многоквартирного дома предложил квартиру гражданской инициативе, которая организовывала проживание для людей, страдающих психическими заболеваниями или инвалидностью. Группа, основанная в 1973 году, вместе с Lebenshilfe уже руководила в городе мастерской для людей с психическими отклонениями. Мэр поддержал проект, как и местный судья. Однако жители возмутились. Гражданское собрание единогласно наложило вето на этот план. Они не хотели никакой интеграции. Один из жителей поинтересовался, не впускают ли они “полных дебилов” в свое сообщество. Родители боялись за своих детей. “Раз появившись, они не уйдут сами”, заключил один местный житель, и “тогда единственный способ – выкурить их”158; десятью годами ранее новый дом для умственно отсталых в Нижней Баварии исчез при загадочных обстоятельствах – хозяин пивной и глава местного CSU заявили, что граждане хотели, чтобы у них был “национальный парк, а не парк для идиотов”159.

Год Организации Объединенных Наций был призван открыть сердца. Когда в 1982 году ответственные протестантские организации собрались, чтобы подвести итоги, они сообщили, что вместо ожидаемых результатов столкнулись с “большим разочарованием по поводу года ООН как среди инвалидов, так и среди здоровых людей”160.

Уровень развития демократии в Западной Германии 1980-х годов не может не впечатлять. Федеративная Республика была государством с сильной конституцией, верховенством закона, высокой явкой избирателей, демократическими партиями с массовым членством, культурой дискуссий и активными группами граждан. Экстремистам и террористам не удалось его разрушить. Аденауэр оказался прав: Бонн не закончится так же, как Веймар. Это было достижение, которое мало кто из наблюдателей считал возможным после войны. И все же оставалось сделать еще многое, чтобы общество стало по-настоящему инклюзивным.

15. “Не проходи мимо! Помоги!” – призыв “Внутренней миссии”, 1950 г., одной из двух главных протестантских благотворительных организаций, оказавших жизненно важную помощь миллионам западных немцев в послевоенные годы.

16. Знаменитая “рука голода” организации “Хлеб миру”, 1959 г., – одной из двух крупнейших гуманитарных организаций, мобилизовавших немцев на сбор средств для помощи бедным и голодающим в мире.

17. Немецкая молодежь ухаживает за воинскими захоронениями близ Вердена, Франция, в знак памяти и примирения, 1966 г. К 1970 г. волонтеры поддерживали около 1,5 миллиона могил.

Глава 6. Новые социалистические люди. Разные морали ГДР

Пренцлауэр-Берг, район с небольшим холмом в Восточном Берлине, может быть, и не мог сравниться с горой Синай, но именно здесь, на пятой партийной конференции Социалистической единой партии Германии (SED) в четверг, 10 июля 1958 года, Вальтер Ульбрихт, лидер коммунистов, открыл народу Восточной Германии “Десять заповедей нового социалистического человека”. Они были такими:

1. Вы всегда должны упорно трудиться ради международной солидарности рабочего класса и всех рабочих, ради нерушимой связи между всеми социалистическими странами.

2. Вы должны любить свое отечество и всегда быть готовыми всеми силами и способностями защищать рабоче-крестьянскую власть.

3. Вы должны помочь отменить эксплуатацию человека человеком.

4. Вы должны делать добрые дела для социализма, потому что социализм ведет к лучшей жизни для всех рабочих.

5. Вы должны действовать в духе взаимопомощи и товарищеского сотрудничества в строительстве социализма, уважать коллектив и прислушиваться к его критике.

6. Вы должны защищать и приумножать государственное имущество.

7. Вы должны всегда стремиться к повышению производительности своего труда, быть бережливыми, укреплять социалистическую трудовую дисциплину.

8. Вы должны воспитывать своих детей в духе мира и социализма, чтобы они выросли всесторонне развитыми, принципиальными и физически закаленными людьми.

9. Вы должны жить чистой и достойной жизнью и уважать свою семью.

10. Вы должны проявлять солидарность с народами, борющимися за свое национальное освобождение, и с теми, кто защищает свою национальную независимость^1.

Жестокость Вальтера Ульбрихта могла сравниться только с его самонадеянностью. Лидер немецких коммунистов был известен как “немецкий Ленин” – подражая советскому революционеру, он носил эспаньолку и напоминал людям, что встречался с Лениным незадолго до его смерти в 1924 году, – а также видел себя рядом с Марксом и Энгельсом в социалистическом пантеоне. Ульбрихт был убежден, что ГДР шла на шаг впереди СССР по пути построения коммунизма, что крайне раздражало “старшего брата” в Москве. Преувеличенное чувство собственной важности приведет лидера ГДР в 1971 году к краху.

Однако было бы неправильно принижать значение “десяти социалистических заповедей”. Их непосредственной целью было начать новую атаку во все еще идущей борьбе с церковью, которая самым неприятным образом продолжала отвлекать многие молодые сердца и умы от социалистического проекта. Но Ульбрихт претендовал на большее. Как было объявлено в первоначальном названии, которое впоследствии поменяли на “Десять заповедей социалистической морали и этики”, речь шла о создании нового типа человека. Сопоставлять две Германии по конкретным темам, включая мир и агрессию, природу и окружающую среду, семью и заботу, полезно, однако во многих отношениях ГДР была единственной в своем роде, со своей собственной моральной вселенной, собственными проблемами и провалами и потому заслуживает отдельного рассмотрения. “Десять заповедей” напоминают об утопическом рвении и освободительных амбициях, которые питали режим: лучшее будущее было уже не за горами. ГДР была Neues Deutschland, новой Германией, как называлась ее официальная газета. Эксплуатация, голод и войны остались в прошлом. Целью было не что иное, как всестороннее изменение поведения, чтобы люди научились подчинять свои частные интересы интересам коллектива и идти рука об руку к миру и гармонии.

Но насколько ГДР изменила нравственную жизнь своих граждан и что в итоге случилось с моральным проектом?

Нравственность и материализм

Моральные крестовые походы и социализм составляют неловкую пару. В марксистской теории именно материальные отношения преобразуют природу и общество. Разум следует за материей, а не наоборот. Согласно знаменитой максиме Карла Маркса 1859 года, “не сознание людей определяет их бытие [Sein], а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание”2. Следовательно, социалисты должны сосредоточиться на захвате средств производства из рук классового врага. Не существует вечных моральных истин, провозгласил Фридрих Энгельс два десятилетия спустя. “Люди, – писал он, – сознательно или бессознательно, черпают свои нравственные воззрения в последнем счете из практических отношений, на которых основано их классовое положение, то есть из экономических отношений, в которых совершаются производство и обмен”. Религиозная эпоха создает религиозную мораль, буржуазная – свой буржуазный вариант. Будущее принадлежит “пролетарской морали”, которая, как считал Энгельс, приведет к рождению “действительно человеческой морали”, поскольку она не только устранит антагонизм между классами, но и сотрет память о нем из практики повседневной жизни. Когда исчезнет частная собственность, исчезнут и моральные предписания по ее защите: заповедь “не укради” станет бессмысленной^3.

Но довольно теории. В действительности руководители и народ ГДР оказались в совсем ином положении. Маркс и Энгельс могли быть уверены, что каждый материальный этап истории порождает свой собственный нравственный тип, но в то время, когда были раскрыты “десять социалистических заповедей”, ГДР находилась в процессе перехода между этапами. Частная собственность сосуществовала с коллективизированной промышленностью. Социализм все еще был строительной площадкой – отсюда и пятая “заповедь”. Моральные перемены не могли ждать перемен материальных; напротив, они могли их ускорить. Следовательно, политика в области морали преследовала две взаимодополняющие цели. Одной из них было своего рода наверстывание упущенного в этическом отношении, приведение устаревших идеалов и действий людей в соответствие с новой реальностью – теперь, когда промышленность находилась в руках государства, люди должны были научиться уважать государственную собственность (шестая “заповедь”). Другая цель была устремлена в будущее: будучи продуктивными, дисциплинированными, дружелюбными и чистыми, а также воспитывая своих детей мини-социалистами, люди смогут приблизить социализм (“заповеди” с третьей по пятую и с седьмой по девятую). Эта точка зрения была ближе к взглядам некоторых милленаристов, которые считали, что добрые дела могут ускорить второе пришествие, нежели к Марксу и Энгельсу.

Больше совпадений с Марксом и Энгельсом было в подходе к морали как целостному мировоззрению, разделяемому всем классом. Антагонизм между классами уступит место господству пролетариата, миру и согласию. “Социалистическая мораль” приведет личность в унисон с коллективом. Поскольку эксплуатация закончилась, как могут возникнуть конфликты в будущем?

Эта точка зрения игнорировала то, что сами идеалы могли быть противоречивыми, тянущими один и тот же класс, даже одного и того же человека, в разные стороны. Люди могут очень сильно заботиться о людях, живущих по соседству, а о своей стране – не очень, или наоборот. Кто-то может чувствовать большой долг перед своей работой, но не обязательно перед коллегами или профсоюзом. Ценности могут противоречить друг другу. То, что кажется справедливым одному человеку, кажется несправедливым другому. Мораль помогает людям выбирать между разными образами действий, но люди приходят к этим перекресткам с разными дорожными картами. Некоторые социалистические писатели начали признавать эти проблемы в 1980-х годах^4. В конце концов социалистическое стремление к гармонии породило больше моральных дилемм, чем смогло разрешить.

В годы, последовавшие за воссоединением Германии (1990), сложились две полярно противоположные оценки ГДР. Их можно свести к словам-формулам – “Штази” и “питомник”5. Первая осуждала ГДР как Unrechtsstaat, диктатуру, нарушавшую основные права человека. Государственная разведывательная служба (Штази) с ее беспрецедентной системой наблюдения олицетворяла дух страны, где люди шпионили друг за другом и где своих же людей держали за стеной, словно в тюрьме, и отстреливали при попытке ее пересечь. Примечательно, что “не убий” в социалистические “десять заповедей” не вошло, как и “не лжесвидетельствуй”. Противоположная точка зрения выпячивала социальные преимущества ГДР: бесплатные детские сады, поликлиники, низкую квартплату и гарантированные рабочие места для всех. ГДР гордилась своими достижениями в области социальных и экономических прав. Чем больше людей теряло работу после воссоединения и чем более неопределенным становилось для многих будущее, тем более радужными были воспоминания о ГДР. Ostalgia взяла верх. Защита положительных сторон ГДР была также способом защитить ценность собственного прошлого. Восточные немцы настаивали, что и у них была “нормальная” жизнь. Они заводили детей, женились (все чаще – именно в таком порядке), разводились, много работали, читали хорошую литературу, выращивали огурцы на своих огородах и (если повезет) проводили летние каникулы в бунгало, предоставленном государственным профсоюзом. С этой точки зрения для большинства людей имела значение именно эта “нормальная” жизнь, а не эксцессы Штази.

Тем не менее нормальность в ГДР сопровождалась множеством не совсем нормальных моральных дилемм, компромиссов и капитуляций. Чтобы понять это, нам нужно взглянуть на жизнь людей с точки зрения общества, а также с точки зрения отдельного человека и отличать последствия от намерений. В своем основополагающем эссе “Сила бессильных” (1978) чешский драматург-диссидент, а затем президент Вацлав Гавел размышлял, почему директор овощного магазина повесил у себя плакат с призывом “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”. Было бы справедливо предположить, писал Гавел, что директор на самом деле не верил в этот лозунг. Он не мечтал о мировой революции. Тем не менее, вывесив его в витрине своего магазина, он отправил важное послание остальному сообществу. Это означало, писал Гавел: “…я, зеленщик… веду себя так, как от меня ожидают… Я послушный и потому имею право на спокойную жизнь”. В глубине души директор магазина был бессилен и подчинялся страху, и плакат был удобным способом скрыть это от самого себя. Зеленщик, по словам Гавела, “жил во лжи”6.

В ГДР было полно таких зеленщиков и плакатов. На пути от колыбели до могилы большинство людей проходило через сеть социалистических организаций, начиная с пионеров и Союза свободной немецкой молодежи (Freie Deutsche Jugend, FDJ), через государственные профсоюзы и женские союзы, к Национальному фронту, союзу политических партий и организаций, управляемых режимом, и Volkssolidarität (“Народная солидарность”), которая заботилась о некоторых из многих уязвимых пенсионеров. Хорошая школа и учеба в университете, минимально пристойная квартира, отдых в бунгало, инвалидная коляска – все это и многое другое требовало коллективного участия и хотя бы внешнего конформизма. В 1960 году, например, три четверти учителей занимали по крайней мере одну функциональную должность в FDJ, Национальном фронте или другой организации режима^7. Детские сады смотрели на социалистическую благонадежность родителей, приводивших своих малышей. В школах детям рассказывали о Марксе и Энгельсе. В университете студенты начинали учебный год с “красной недели” марксистско-ленинских занятий и ассамблей FDJ и, чтобы продвинуться в учебе, должны были сдать письменный и устный тест по соответствующему базовому курсу.

Стремление к “нормальной” жизни нормализовало привычку идти вперед, подавляя сомнения и не беспокоясь о последствиях своих действий^8. Все это имело нравственные последствия. “Внутренний голос” у этих людей был приглушен. Внешние последствия были столь же значительными. Демонстрации солидарности с рабочими и крестьянами сопровождались выявлением и преследованием классовых врагов и других “непригодных”, которым в социалистическом сообществе не находилось места. Несмотря на то, что рабочие бригады и жилищные коллективы предоставляли пространство для общения, они применяли дисциплинарные меры к тем, кто не хотел играть по правилам. Поэтому неправильно рассматривать репрессивный аппарат и частную жизнь как противоположности или пытаться минимизировать первое, идеализируя второе. Принуждение и обеспечение – Штази и питомник – не столько сосуществовали, сколько обусловливали друг друга. По словам историка Штефана Волле, выросшего в ГДР, “теплота сообщества и коллективный контроль образовывали неразделимое единство”9.

Переход к социализму

ГДР представляла собой социалистический режим с немецкими чертами. С другими членами советского блока она разделяла веру в прогресс и открытые Марксом законы истории, обещание освобождения человечества посредством классовой борьбы, централизацию власти в руках социалистической партии как авангарда пролетариата, коллективизацию промышленности и сельского хозяйства, плановую экономику и цензуру. Но не менее важно было и то, чего она не разделяла. ГДР была обязана своим существованием факту советской оккупации. В отличие, скажем, от Польши или Венгрии, у нее не было национальной души и исторической памяти. Ей пришлось начинать с нуля и создавать коллективную идентичность, чтобы оправдать свое существование. Вдобавок все это пришлось делать тогда, когда Западная Германия, ее сестра, двигалась в совершенно другом направлении.

Эти два факта бросили тень на всю остальную жизнь ГДР. Вера в будущее носила особенно мессианский характер и сверхкомпенсировала отсутствие национального прошлого. Государственный гимн ГДР открывался словами: “Возрожденная из руин и обращенная к будущему…” В сознании активистов SED “утопия” была не “нигде” (что это слово буквально и означает), а прямо-таки за углом^10. Первоначально шансы страны на выживание выглядели мрачными. ГДР была временным образованием, находившимся во власти Советского Союза, и не существовала как государство на международном уровне. Даже ее собственный гимн, написанный Хансом Эйслером на стихи придворного поэта режима Йоганнеса Бехера, призывал людей служить “Германии, единому отечеству”. В 1952 году Сталин предложил западным державам воссоединение Германии в обмен на нейтралитет и демилитаризацию. С ГДР было бы покончено, если бы “ноту Сталина” не отвергли. ГДР потребовалось еще пятнадцать лет, чтобы ввести собственное гражданство. Зависимость от Москвы серьезно снижала потенциал реформ и обновления. У Чехословакии в 1968 году случилась Пражская весна. Восточная Германия знала только морозы.

Наконец, была Западная Германия. Присутствие все богатеющего немецкого соседа-конкурента оказывало на ГДР уникальное давление, но и предоставляло уникальные возможности. С одной стороны, оно задавало недостижимый образец. Поляки и венгры удивлялись тому, насколько лучше жили люди в ГДР, но восточные немцы сравнивали себя со своими кузенами в Западном Берлине и Гамбурге. С другой стороны, Западная Германия была предохранительным клапаном, который сбрасывал часть внутреннего давления. До возведения стены критики и классовые “враги” убегали, после западногерманское телевидение предоставило по крайней мере мысленный выход. У Польши была Solidarność (“Солидарность”), у ГДР – Dallas (“Даллас”). А в 1980-е годы у ГДР в лице Западной Германии был собственный помощник на самый крайний случай.

Жизнь ГДР состоит из двух частей: до возведения Берлинской стены в 1961 году и после. Ранний период заложил основы социализма. SED захватила власть. Партия была “матерью масс” и, как гласил ее официальный гимн, “она всегда была права”. Промышленность была коллективизирована советским командованием в 1948 году, и были созданы Volkseigene Betriebe (VEB; государственные предприятия). В последующие десять лет было также коллективизировано сельское хозяйство. Первый пятилетний план был принят в 1950 году и предусматривал удвоение промышленного производства. Это стало примером футуристического видения и силы воли режима – с катастрофическими последствиями. Фрида Хокауф, пятидесятилетняя ткачиха текстильного VEB в Циттау, дала этому плану окончательный девиз: “Как мы сегодня работаем, так будем завтра жить!” На самом деле это означало: работай больше и ешь меньше. Ресурсы перекачивались в тяжелую промышленность, подальше от потребления. В начале 1950-х годов магазины действительно снизили цены, но продуктов питания и товаров не хватало, а те, что продавались (мука и овес), были из сделанных ранее запасов. Большинство рабочих не хотели ждать до завтра. После неоднократного повышения “норм” работы настроение на стройках и на многих заводах было нестабильным. Весной 1953 года распространились слухи о том, что заработную плату могут снизить на 20 %.

5 марта 1953 года умер Сталин, “отец народов”. Лаврентий Берия, его непосредственный преемник, был откровенен. “Нам нужна только мирная Германия, – заявил он советскому Совету министров. – А будет там социализм или не будет, нам все равно… ГДР? Чего стоит ГДР? Это даже не настоящее государство. Его поддерживают только советские войска”11. Ульбрихта вызвали в Москву и 2 июня велели положить конец принудительной индустриализации и коллективизации и вместо этого повысить потребление, чтобы снизить напряженность в стране. Это было унижение.

Девять дней спустя, вернувшись в Восточный Берлин, Ульбрихт и Политбюро публично признали, что допустили “ряд ошибок”, и объявили “новый курс” (Neuer Kurs) с длинным списком уступок^12. В глазах многих рабочих разворот подтвердил, что режим политически обанкротился. К требованиям снижения “норм” труда и улучшения условий жизни добавились свободные выборы и воссоединение.

17 июня 1953 года забастовки распространились со скоростью лесного пожара на более чем двести городов и населенных пунктов. К восстанию присоединился миллион человек – и это в стране с населением всего 18 миллионов. Они штурмовали ратуши и освобождали политических заключенных. Руководство SED потеряло контроль. Советские танки подавили бунт и восстановили порядок. По меньшей мере 55 человек были убиты и более 10 тысяч арестованы.

Подавление восстания не прекратило забастовки полностью – более мелкие беспорядки вспыхивали в 1956 году и повторялись в последующие годы, но сами по себе эти события дали как правителям, так и управляемым наглядный урок о сущности власти в ГДР. Ни те, ни другие его не забудут. Людям он ясно показал, что, несмотря на свое название, Германская Демократическая Республика является диктатурой, в которой SED правит от их имени. Она не перерастет в правление народа для народа. Любые открытые попытки в этом направлении были тщетны и в случае необходимости будут подавлены силой. В то же время руководству SED стало очевидно, насколько шаткой была его власть. Страх перед еще одним 17 июня фактически исключил политику, предполагающую снижение уровня жизни. В этом и заключался парадокс событий 17 июня: народную власть сокрушили, но народ добился улучшения условий жизни. С этого момента режим действовал более осторожной политикой кнута и пряника. Будут экономические “планы” на будущее и нападки на оставшихся фермеров, владельцев магазинов и специалистов. Однако еда, жилье и другие предметы первой необходимости стали неприкосновенны. Меры жесткой экономии предназначались для капиталистических стран. В рабочей республике основные потребительские товары будут оставаться дешевыми любой ценой.

17 июня продемонстрировало народный гнев, но молодая ГДР не осталась без поддержки. Мир, прогресс и лучшая жизнь образовали привлекательную троицу. Поколение, родившееся до Первой мировой войны, больше всего на свете жаждало стабильности. Оно противопоставляло ГДР свой опыт войны и разрушений, нацистского террора, а до этого – массовой безработицы и бедности, а вовсе не обещания демократии и прав человека. С этой точки зрения социализм выглядел весьма привлекательно. Межвоенный кризис заставил капитализм выглядеть банкротом, в то время как быстрый переход от экономических кризисов (1923-го и 1929–1932 годов) к нацизму придал некоторую достоверность утверждению социалистов о том, что капитализм породил фашизм.

Построение социализма было также привлекательным для многих представителей так называемого “поколения Flakhelfer”, молодых людей, родившихся в конце 1920-х годов, прошедших социализацию при Гитлере и достаточно взрослых, чтобы стрелять из зенитных орудий на войне. Для них поражение поколебало их веру в национал-социализм. Новый режим дал им второй шанс и в обмен на лояльность открыл дверь к руководящим должностям^13. Члены Союза свободной немецкой молодежи (FDJ) клялись: быть “архитекторами нашего нового дома мирного труда и борьбы за гуманизм! От всей души мы приветствуем новое, наше блестящее будущее!”

Социализм ударил по определенным группам – владельцам фабрик, фермерам, мелким бизнесменам, врачам, юристам и верующим христианам, прежде всего протестантам. Именно они возглавили бегство на запад, особенно в конце 1950-х годов. Однако, когда их сбрасывали вниз по социальной лестнице, других поднимали наверх. Представители рабочего класса оказались на высших позициях в сфере образования и в профессиях. Были созданы рабоче-крестьянские факультеты. К 1954 году более половины мест в аудиториях университетов было занято рабочими и фермерами. Членство в партии было пропуском к социальной мобильности, большинство студентов принадлежали к FDJ^14. В то время как Западная Германия реабилитировала нацистских судей, ГДР разработала ускоренную подготовку для новых “народных судей”. Это была многочисленная группа лояльных функционеров, служивших режиму до 1980-х годов. Работа на фабриках не была легкой: взрослые трудились по 48 часов в неделю, подростки – по 42–45 часов, но при нацистах нормой было 60 и даже 70 часов. И, в отличие от Веймара, теперь работу можно было найти всегда.

Однако этого нельзя было сказать о еде. Продовольственные карточки отменили только в 1958 году, но это ударило по более бедным домохозяйствам, которые зависели от выдаваемых так дешевых товаров. Чтобы смягчить удар, были снижены цены на шоколад, часы и другие предметы роскоши. Менее чем через год из магазинов стали пропадать мясо, молочные продукты и даже яблоки и груши. Дефицит в ГДР оставался повсеместным явлением.

Соблазн лучшего будущего вышел за пределы старой социалистической среды. Романистка Бригита Райман, которая в большей степени, чем любой другой писатель, стала голосом восточногерманских женщин в их борьбе за эмансипацию, происходила из мелкобуржуазной семьи: ее отец был банковским служащим, семья ее матери владела небольшой ювелирной фирмой. На какое-то время, в 1957 году, она согласилась стать информатором Штази, но затем отказалась. В своем дневнике она размышляла над своим первоначальным решением принять предложение. Ее старые идеалы и религиозная вера рухнули. Она также не была уверена, что у социализма есть “моральное оправдание”. “Только будущее покажет, хороша ли эта система и правильна ли”. Тем не менее она была “уверена, что социализм с его первоначальной идеей представляет собой более высокую стадию развития и человеческого прогресса по сравнению с капитализмом”15.

Повесть Райман “Ankunft im Alltag” (“Вступление в будни”) 1961 года отражала язык, на котором режим говорил о “переходе к социализму”. Действие происходит на промышленном предприятии в Хойерсверде; Райман переехала туда в 1960 году и раз в неделю откладывала ручку, чтобы укладывать трубы. В повести рассказывается история трех выпускников средней школы, которые перед университетом проводят год на службе обществу, помогая строить гигантскую электростанцию, работающую на буром угле, “Schwarze Pumpe” (“Черный насос”): Река, девочка-“полуеврейка”, чья мать развелась со своим мужем-“арийцем” и умерла в лагере Равенсбрюк; Николаус, мальчик из рабочего класса и первый из членов семьи, поступивший в институт; и Курт, избалованный отпрыск коммунистического функционера и бойца Сопротивления. Река ненадолго очаровывается Куртом, который водит ее на танцы и в бары, но вскоре начинает понимать, что реальная жизнь – это нечто большее, чем “светская жизнь”. Она переключается на чуткого и трудолюбивого Николауса. Жизнь на электростанции – это ежедневная борьба. Машины постоянно ломаются, что вынуждает людей работать сверхурочно. Тем не менее солидарность, взаимное уважение и удовлетворение от служения общественному благу более чем вознаграждают за их жертвы. FDJ приходит на помощь юному Эрвину, который живет в приюте для трудных детей, и дарит ему велосипед, чтобы он мог присоединиться к ним в дополнительные смены и при этом успевать вернуться до закрытия приюта. “Мы вывернули страну наизнанку, – заявляет один рабочий, вспоминая последние четыре года на строительстве завода по производству угольных брикетов, – мы вывернули себя наизнанку”. Коллективная борьба чинит и неисправные машины, и отдельные души.

Во многих отношениях книга является социалистическим преемником Bildungsroman, проводящего персонажей через испытания и невзгоды, чтобы они могли стать самими собой. Река признает, что мир “не такой, каким его изображают в большинстве книг, и люди отличаются от того, что пишут в газетах”. “Но, – добавляет она, – его необходимо изменить, и то, что остается низким и плохим, мы сделаем хорошим, то, что хорошо, мы сделаем лучше, а то, что старшему поколению уже не удается, можем сделать мы, молодежь”. Жизнь при социализме развивает их личности. В свободное время рабочий Николаус рисует наброски “читающих рабочих”, а их бригадир едет на поезде в Дрезден, чтобы полюбоваться картинами. В грандиозном финале даже Курт преображается. Он понимает, что неправильно жить жизнью социального паразита и полагаться на влияние своего отца. Надеясь исправить ситуацию, он приходит пораньше на работу, но, к сожалению, направляет кран не в ту сторону, и машина разламывается пополам. Курт обещает возместить ущерб из собственного кармана. Это не вопрос денег, объясняет бригадир: Курт проявил неуважение к собственности рабочего класса и к тем многим часам, которые они потели, чтобы произвести эти машины; он не выполнил шестую социалистическую “заповедь”. Получив приказ явиться на собрание бригады для публичной критики, Курт сбегает (нарушение пятой “заповеди”). По дороге домой в нем внезапно просыпаются совесть и смелость. Он осознает, что ему придется столкнуться с последствиями своих действий. Нравственное воспитание завершено, повесть заканчивается, Курт приходит к социализму^16.

Повесть Райман появилась в июле 1961 года, за месяц до возведения Берлинской стены, и дала название целому жанру – Ankunftsliteratur (“литература вступления”). В реальной жизни большинство людей почувствовали, что вступили в жизнь в ГДР навсегда, только после возведения стены. Частично это произошло потому, что бетонное сооружение длиной 155 километров, сторожевые вышки и самострельные устройства делали побег невозможным, разве что для самых смелых и решительных; за год до появления стены из ГДР бежало 200 тысяч человек, примерно столько же, сколько осмелилось сделать это за последующие три десятилетия. Частично это произошло потому, что стена открыла новую фазу стабильности, которая облегчила людям примирение с социализмом. То, что на первый взгляд выглядело унизительным поражением, обернулось “вторым рождением”.

1960-е годы были для ГДР годами чудес. За пять лет после строительства стены заработная плата выросла на 15 %. В 1966 году рабочая неделя была сокращена до 45 часов. Выходные по субботам последовали год спустя. К концу десятилетия в большинстве домохозяйств был телевизор, а в более четверти – холодильник и стиральная машина. У восточных немцев наблюдались признаки болезней достатка: 40 % имели избыточный вес; люди ели на 50 % больше жиров, чем следует, и запивали их большим количеством пива и водки^17. Дома и под открытым небом формировалась новая культура досуга. Официальное исследование среди школьников и студентов, проведенное в 1969 году, показало, что у 68 % была пара лыж, у 66 % – фотоаппарат, у 50 % – портативный радиоприемник, у 30 % – мопед и у 17 % – кожаная куртка. А у 16 % была вещь, о которой все мечтали, чтобы получить кусочек свободы, – палатка^18. Пенсионеры, напротив, были счастливы иметь простое радио и общий туалет на лестничной клетке. Больше всего выиграли мужчины: их свободное время выросло с 37 до 48 часов в неделю; женщинам требовался скудный дополнительный час, чтобы достичь 27 часов в неделю, поскольку на них лежало домашнее хозяйство^19. Хотя ГДР никогда не была клеткой из золота, она определенно становилась комфортнее.

На международном уровне ГДР наконец превратилась в суверенное государство. В 1967 году она подписала отдельные пакты с братскими социалистическими странами Восточной Европы и была признана Камбоджей, Египтом и другими государствами “третьего мира”. В следующем году она отправила свою команду на Олимпийские игры в Мексику, а четыре года спустя в Мюнхене (Западная Германия) выступила со своим флагом и гимном; с тех пор будет звучать только музыка гимна, без слов, восхваляющих единое отечество. В 1973 году Восточная и Западная Германии подписали “Основной договор” (Grundlagenvertrag), фактически признавая друг друга суверенными государствами. В том же году две Германии были приняты в Организацию Объединенных Наций.

В социалистическом сердце борьба и любовь всегда были едины. В младенчестве режим был одержим внешними классовыми врагами. Стена обратила его взор на тех, кто внутри. Именно сейчас SED стала одновременно заботливой матерью и карающим отцом, а ее “любовь” сделалась более принудительной и агрессивной. И у власть имущих было так много любви! Эрих Мильке, недавно ушедший в отставку глава Штази, произнес перед народным собранием в ноябре 1989 года знаменитые слова: “Я люблю всех людей [alle Menschen]”. Именно “дети ГДР”, родившиеся в течение десятилетия после 1945 года, выросли с бременем этой любви на своих плечах. По словам историка Доротеи Вирлинг, любовь SED для них была “одновременно воодушевляющей и угнетающей”20. Их выбрали в качестве новых социалистических мужчин и женщин, и в то же время им постоянно напоминали об огромном долге перед их антифашистскими отцами и дедами. В целом люди стали объектами патернализма и наблюдения – как дети, которых любят, но которым не совсем доверяют. Именно в 1960-х и 1970-х годах Штази превратилась из шпионского агентства в левиафана внутреннего наблюдения, одновременно с тем, как размножились государственные детские сады и другие службы соцобеспечения. О людях заботились больше, чем когда-либо прежде, и круглосуточно наблюдали за ними.

Хотя ГДР никогда не отказывалась от физической силы, она разработала и усовершенствовала более мягкие формы дисциплины и власти. Людей учили ходить на поводке, который постепенно ослаблялся, в то время как режим следил за тем, чтобы добавленным кусочком свободы не злоупотребляли. За это небольшое дополнительное пространство для отдыха и развлечений пришлось заплатить сдержанностью^21. В 1961 году члены FDJ все еще лазили по крышам, чтобы уничтожать антенны, обращенные на Запад. В течение 1970-х годов режим смирился с тем фактом, что люди все равно найдут способ смотреть западногерманское телевидение. Это даже позволило производить и продавать цветные телевизоры, оснащенные необходимой системой кодирования цвета PAL. Точно так же молодежные клубы, рок-музыка и синие джинсы больше не подвергались нападкам, а терпелись – Levi’s поступили в продажу в Восточном Берлине в ноябре 1971 года.

Однако такая мини-либерализация всегда имела четкие пределы и происходила только под бдительным оком диктатуры. Летом 1973 года ГДР пригласила молодежь всего мира в Восточный Берлин на X Всемирный фестиваль. Она хотела, чтобы это стало демонстрацией ее открытости. Длинноволосым юнцам разрешили сидеть в парках и играть на гитаре. Западные студенты распространяли листовки, а группы свободно дискутировали перед толпой на Александерплац. Официально фестиваль был признан успешным. За ту неделю, что он длился, было арестовано не более двух дюжин участников. Но это произошло только потому, что Штази заранее прошлась по обществу частым гребнем, устраняя любых потенциальных смутьянов и инакомыслящих. В дополнение к своему регулярному персоналу в столице Штази привлекла более 4 тысяч специальных сотрудников и получила под свое командование 20 тысяч полицейских, многочисленные вертолеты и элитные армейские полки. В специальных лагерях членов FDJ обучали тому, как противостоять аргументам классового врага. Когда выступали западногерманские молодежные организации, сотрудники Штази надевали синие рубашки FDJ и занимали “стратегические позиции” среди зрителей. За шесть месяцев до фестиваля 26 тысяч человек были помещены “под наблюдение”. Телефоны нескольких тысяч человек прослушивались. Более 1800 человек были брошены в тюрьмы. Еще 3 тысячи “асоциалов” были отправлены в работные дома для несовершеннолетних, специальные приюты и психиатрические лечебницы. С 20 тысячами человек Штази провела “беседы”, чтобы отговорить их даже думать о поездке в столицу^22. Ослабление поводка для большинства обернулось ужасной ценой для меньшинства, которому не доверяли и не позволяли спокойно гулять.

Несмотря на все свои недостатки, Ульбрихт разделял утопическое видение социализма и проявлял определенную креативность. В 1963 году он запустил программу “Новая экономическая система” (Neues Ökonomisches System, NÖS)23. Целью было догнать запад в технологическом рывке, а затем и перегнать. Централизованное планирование было смягчено, и предприятиям было предоставлено больше свободы – среди прочего они могли оставить часть своих доходов для инвестиций или оплаты труда сотрудников вместо того, чтобы возвращать их государству. Огромные средства были вложены в исследования и технические разработки. Проблема заключалась в том, что эти новые экономические идеи противоречили политической реальности режима на всех уровнях. На международном уровне экономика Восточной Германии была связана с экономикой Советского Союза, что ограничивало возможности для гибкости и реструктуризации. Внутри страны было трудно развивать конкуренцию без дифференцированных вознаграждений и стимулов. Приоритет исследований и технологий будущего устанавливался в ущерб потреблению сегодня. Кроме того, расширяя возможности экономистов и инженеров, NÖS бросил вызов власти партийных функционеров.

21 января 1971 года Эрих Хонеккер и еще дюжина членов Политбюро обратились к Москве. Ульбрихт, говорили они Леониду Брежневу, технократ, оторванный от реальности; на всякий случай они также напомнили, что он груб и высокомерен. Они же, напротив, знали, какие уроки нужно извлечь из протестов в Праге 1968 года и забастовок в Польше. Ульбрихта заменили Хонеккером, провозгласившим “единство экономической и социальной политики”. NÖS был похоронен, а вместе с ним похоронены и “десять социалистических заповедей”. Больше не будет фантастических экспериментов. Что имело значение, так это результативность страны в настоящем. Ульбрихт умер во время X Всемирного фестиваля два года спустя, почти не замеченный; Хонеккер позаботился о том, чтобы стереть даже память о нем.

“Безопасность” была той арматурой, которая скрепляла восточногерманское общество. Если Агентство государственной безопасности представляло одну сторону – “щит” партии, то социальная и материальная безопасность была другой, дававшей людям чувство Geborgenheit, ощущение безопасности, уюта и заботы. Вместо утопии и приключений в 1970-е и 1980-е ценились спокойствие и комфорт. В течение этих двух десятилетий в ГДР было построено более 2 миллионов новых квартир. Когда Хонеккер пришел к власти, только в каждом третьем доме были собственный туалет, ванна/душ и теплая вода; десять лет спустя такими удобствами пользовались две трети населения. Средний доход вырос с 755 марок в 1970 году до свыше 1000 марок в 1980 году. К 1980 году более чем в каждой третьей семье был автомобиль, и практически все имели телевизор и холодильник. При этом цены на жилье, воду, газ и электричество поддерживались искусственно заниженными. Уже в 1960-е годы домохозяйства тратили на квартплату лишь 4 % своего дохода – в 1980-е годы эта цифра упала до 2 %. Ясли и детские сады росли как грибы. Были увеличены детские пособия и продлен оплачиваемый отпуск по беременности; с 1976-го отпуск по уходу за ребенком гарантировал молодым матерям 80 % их зарплаты сначала в течение шести, а затем – двенадцати месяцев^24.

Но была одна проблема: ГДР Хонеккера жила не по средствам. Она тратила больше, чем зарабатывала, и то, что начиналось как разрыв, превратилось в непреодолимую пропасть. Дефицит был постоянным. Уже в первые годы существования ГДР производительность труда по сравнению с Западной Германией была низкой, но в 1970-х и 1980-х годах она упала еще сильнее (одна из причин, по которой стране необходимо было привлечь на работу женщин). Инвестиции и доходы от экспорта также упали. Эксперты отмечали это уже в 1970-х годах, но Хонеккер отмахнулся от них. По его словам, люди хотят жить в сухой квартире и иметь постоянную работу и хлеб на столе. Пока министры обеспечивали это, режим был в безопасности^25. Хонеккер считал, что более высокий уровень жизни заставит людей усерднее работать на благо социализма. Та же идея пришла в голову и Сталину в середине 1930-х годов, когда он провозгласил: “Жить стало лучше, товарищи”. Однако ни Хонеккер, ни Сталин не понимали, что с ростом комфорта растут и аппетиты. Жители требовали от государства все больше. Более того, заработная плата была слишком одинаковой, чтобы стимулировать людей. Вместо того, чтобы стать более трудолюбивыми в цехах, восточные немцы работали дома и на своих дачах (маленькая ГДР была мировым лидером по числу загородных садовых построек – более 3 миллионов). Это была порочная спираль: увеличение государственных расходов на потребление приводило к нехватке инвестиций, что приводило к снижению производительности и уменьшению экспортных поступлений, что приводило к дефициту и необходимости международных кредитов для поддержания расходов на потребление, что снова оставляло меньше средств для инвестиций, и так далее. В довершение всего нефтяной кризис 1970-х годов положил конец искусственно удешевленной сырой нефти из Советского Союза, большую часть которой ГДР перерабатывала и продавала на Запад за твердую валюту. Чтобы не потерять полностью этот прибыльный бизнес, страна начала ограничивать потребление нефти и сжигать еще больше собственного грязного бурого угля.

Таким образом, ГДР столкнулась с политическим императивом поддержания уровня жизни, экономическим императивом привлечения инвестиций и международным императивом сдерживания кредиторов. В виде субсидируемого жилья, здравоохранения и детских садов режим вручал людям “второй пакет заработной платы”, который становился все толще и толще; в период с 1986 по 1988 год он рос на 7 % в год, почти в два раза быстрее, чем экономика^26.

Чтобы выжить, ГДР превратилась в кредитного наркомана, все сильнее увязавшего во внешних долгах. В 1970 году задолженность ГДР составляла 12 миллиардов марок, десять лет спустя – 43 миллиарда, а к 1988 году – 123 миллиарда, что сделало ее мировым чемпионом по долгам. В 1983–1984 годах Западная Германия выручила ее, предоставив кредит в 2 миллиарда немецких марок. (В это время на черном рынке 1 немецкая марка стоила 8 марок ГДР.) Более прибыльной и отвратительной была тайная продажа 33 755 политических заключенных в период с 1964 по 1989 год Западу в обмен на 3,4 миллиарда немецких марок. Эти выплаты позволяют увидеть стоимость воссоединения в перспективе (2 триллиона евро): “социальные трансферты” с запада на восток были не новым явлением, а продолжением десятилетий субсидий.

В октябре 1989 года внутренний анализ Политбюро показал, что только для того, чтобы выплатить существующие проценты и перестать еще больше погружаться в долги, ГДР пришлось бы снизить уровень жизни на 25–30 %27. Так уж получилось, что 25 % государственных расходов шло на субсидирование продуктов питания, аренды жилья, транспорта, энергии и детской одежды (в 1970 году эта цифра составляла 19 %)28. Другими словами, ГДР заслуживает меньшего одобрения за дешевое жилье и детские сады, чем это часто представляется. Фактически они были оплачены иностранными кредиторами, в первую очередь Западной Германией. Осенью 1989 года ГДР была близка к банкротству.

Наблюдение и наказание

В ГДР действовала отлаженная система формальных и неформальных репрессий. За время существования ГДР была заключена в тюрьмы 231 тысяча политических заключенных, которые затем страдали от депрессии, стресса, бессонницы и других долгосрочных последствий. Было убито от 270 до 1900 человек, пытавшихся бежать из страны. Большинство из них были застрелены, некоторые подорвались на минах, другие утонули или были сбиты на своих аэростатах и легких самолетах; цифры варьируются в зависимости от того, включают ли они сердечные приступы после ареста, самоубийства и другие смерти, произошедшие после похищения и принудительного возвращения^29. Те, кто выбрал официальный путь и подал заявку на разрешение на выезд, столкнулись с потерей работы и жизнью изгоя – их число выросло с 5400 в 1978 году до 57 600 в 1984-м; примерно половине в итоге разрешили переехать на Запад.

Однако именно слежка обеспечила ГДР собственную всеобъемлющую систему контроля. Его сердцем было Министерство государственной безопасности (Штази), его венами и артериями – официальные и неофициальные агенты (inoffizielle Mitarbeiter, IM), подписавшие письменные обязательства доносить в Штази в соответствии с указаниями. Эти люди были связаны со многими более мелкими капиллярами, которые достигали почти каждой части социального тела. Фирмы, школы, мэрии и даже больницы – везде были добровольные сотрудники, шпионившие за своими коллегами и согражданами и составлявшие отчеты в Штази. То же самое делали и соседи, которые, например, доносили на молодых женщин, слишком часто, на их вкус, менявших партнеров. Многие тысячи невинных и вполне здоровых женщин были арестованы и содержались в закрытых учреждениях, которые номинально существовали для лечения венерических заболеваний, но на самом деле были направлены на исправление недостатков социалистической личности, таких как “асоциальное поведение” и “тунеядство”. Заключенных “обучали” седьмой и девятой “заповедям”: социалистической трудовой дисциплине и чистоте^30.

Рост слежки был феноменальным. В середине 1950-х годов насчитывалось около 30 тысяч агентов. К 1989 году их было 189 тысяч, в том числе более тысячи действовали в Западной Германии. На каждые восемьдесят девять граждан приходился один осведомитель. На том или ином этапе в пользу Штази шпионили более 600 тысяч человек^31. Кроме того, в Штази на постоянной основе работала 91 тысяча сотрудников. В общей сложности министерство хранило дела на 4 миллиона восточных немцев и получало более 90 тысяч писем в день. Только бумажные папки Штази занимают 119 километров полок. По сравнению с этим гестапо с его 31-тысячным персоналом было крошечным, хотя, конечно, члены СА и соседи при нацистах тоже шпионили. Слежка и доносы распространились на все сферы жизни^32.

Штази глубоко проникло в восточногерманское общество, но не было ему тождественно. “Фирма” набирала штатный персонал в основном из числа официальных лиц: SED, полиции, армии и самой Штази. Куда отец, туда и сын – это относились ко многим чиновникам. Для штатных сотрудников Штази напоминало заводской поселок, где были собственные лагеря отдыха и врачи и даже сберегательная касса, которая делала своим подопечным выговоры, если те оказывались в долгах^33.

Мотивы, побуждавшие людей становиться агентами, были разнообразными. Внутреннее исследование, проведенное в 1967 году, обнадежило, что большинство из них подписались, потому что “признали насущные требования общества” или ощутили “чувство этического долга и морального принуждения”. Однако добрая четверть соблазнялась “личными выгодами”, обещаниями путешествий и других привилегий^34. Типичным примером такого оппортунизма был агент Лорак, который на протяжении многих лет обеспечивал себе посещение курортов, профессорскую должность и работу для своей будущей невестки^35. Для 12 % шпионаж был “самоцелью” с его очарованием тайны и приключений, а также возможностью мстить. Лишь четверть заявила, что их принудили. Хотя к этим цифрам следует относиться с осторожностью, поскольку опрос, в конце концов, проводился самим Штази, однако важность веры в то, что человек “поступает правильно” и защищает или даже реформирует социализм, подтверждается более поздними интервью с бывшими агентами. Йоганнес Диба, например, родился в 1948 году и вырос коммунистом. В 1965 году его любовь к рок-музыке привела его в тюрьму. Он был освобожден более чем когда-либо убежденным в необходимости продвижения реального социализма. В 1981 году, когда он учился в Дрезденском университете, его легко завербовало Штази. Для Дибы политические императивы холодной войны перевешивали любые нравственные сомнения. Таня X. была учительницей и была завербована после того, как вышла замуж за танзанийца в конце 1970-х годов. “Я не была членом преступной организации – я хотела лучшего общества”, – вспоминала она. Лишь в 1988 году она осознала, что режим не подлежит реформированию. По ее мнению, ГДР предала именно ее, а не людей, на которых она доносила. Георга Брюля привлекала идея получить некоторое влияние на события, и он чувствовал, что обязан режиму за то, что тот позволил ему поступить в университет. В обществе подчинения работа в Штази давала ощущение власти, которое многие, подобные Брюлю, находили непреодолимым^36.

Лишь в середине 1980-х годов вербовка сотрудников столкнулась с трудностями, и число увольнений превысило количество новых сотрудников; Теперь Штази встречало сопротивление даже со стороны членов FDJ. Информаторы стали менее надежными: к 1986 году нечестность и намеренное раскрытие собственного прикрытия (Dekonspiration) составляли треть всех случаев разрыва контрактов^37.

Таким образом, у граждан ГДР было множество идеалов, но также и слабостей, на которых могли играть офицеры Штази. Контроль над образованием, карьерой и свободой передвижения предоставил режиму дополнительные рычаги воздействия. Быть честным человеком всегда довольно сложно, но в условиях диктатуры особенно. Дело “Г.” стоит многих других. В 1977 году молодой человек подал официальное прошение о разрешении покинуть ГДР. После трех лет ожидания, в течение которых с ним обращались как с изгоем, он отозвал заявление и под давлением согласился стать осведомителем. В соответствии с девизом организации – “Кто нам помогает, тому мы помогаем в ответ” – он получил работу своей мечты на киностудии DEFA. “В первый день я чувствовал себя ужасно грязным – меня чуть не вывернуло, когда я смотрел в зеркало, – потому что я всегда был против этого, – а теперь я и сам… Я чувствовал себя величайшим холуем. Но это продолжалось недолго”38.

Как только человек становился осведомителем и начинал выдавать знакомых, ему было легче продолжать, чем остановиться. Герд С. был одним из немногих, кому хватило смелости отказаться. В 1982 году его попросили подписать ордер на арест. Человек, о котором шла речь, оказался его одноклассником. Впервые жертвой был кто-то, кого Герд хорошо знал. Его совесть восстала. Он понимал, что этот человек был позером, но не преступным врагом социализма. Герд отказался подписать ордер. Он перешел черту и вскоре подал в отставку. Ни одно предприятие не брало его на работу. В мае 1983 года его забрали из дома и на месяц отправили в тюрьму Хоэншёнхаузен.

Для членов семьи выступить против партнера, работающего на Штази, было сродни попытке покинуть коза ностра. Некая медсестра вышла замуж в 1970 году. Она получила множество привилегий – большую квартиру, два автомобиля, дачу на озере, моторную лодку – и смогла поступить на медицинский факультет университета. Через несколько лет после свадьбы она узнала, что ее муж и тесть были сотрудниками Штази. В 1979 году, когда она заявила о том, что готова вместе с детьми бежать на Запад, муж стал угрожать ей пистолетом. Она подала на развод. В считаные дни машина исчезла, квартира опустела. Жалобы на жестокое обращение с ней мужа остались без ответа. Она потеряла работу медсестры. Ее новый партнер сначала был понижен в должности, а затем покончил жизнь самоубийством. Ее дочь не смогла поступить в институт, несмотря на высшие оценки. Сама женщина оказалась в психиатрической больнице. В 1983 году Штази попыталось завербовать ее в качестве “компенсации”. Она отказалась. После десяти дней заключения она подписала обычный кодекс молчания (Schweigeverpflichtung), пообещав ничего не рассказывать о беседе^39.

Роли шпиона и подозреваемого не были зафиксированы. Штази вербовало своих жертв и преследовало информаторов. Примером последнего может служить знаменитый химик Роберт Хавеман. Хавеман был убежденным коммунистом, пережил нацистов с угрожавшим ему смертным приговором, поскольку его опыт считался незаменимым для разработки химического оружия. После войны он предоставлял разведданные своим спасителям, Советам. В 1953 году он был завербован Штази в качестве “секретного информатора” (Geheimer Informator, GI). В течение следующих десяти лет он передавал информацию о западных ученых, а также сообщал о коллегах на родине, которые неоднозначно относились к ГДР или подумывали о бегстве из страны. Проблема с Хавеманом заключалась не в том, что он не был эффективным информатором. Скорее он все больше отклонялся от официального сценария. Разоблачение Никитой Хрущевым преступлений Сталина в 1956 году пошатнуло слепую веру Хавемана в мудрость партии. Будучи своевольным, он начал проводить собственный курс к более гуманному социализму и защищать свободу мнений. Его кураторов из Штази насторожили “оппортунистические и ревизионистские взгляды”, которые он высказывал коллегам и студентам в Университете Гумбольдта. Хавеман, заключили они, развивает “неясные философские идеи”, “односторонне ориентированные на необходимость изучения философии Гегеля”40. Поскольку истину можно было найти только в работах ученика Гегеля, Карла Маркса, Хавеман явно двигался в неверном направлении. Когда в ноябре 1963 года Штази официально разорвало с ним “оперативную связь”, оно уже четыре года прослушивало его телефон. В марте 1964 года Хавемана исключили из партии. Идеологическая комиссия Политбюро разъяснила основные принципы, поставленные на карту: “Хавеман повернул девиз свободы против ГДР, против нашей партии и рабоче-крестьянского государства”. “Своими разговорами… о «свободе для всех»… он льет воду на мельницу тех, кто хочет задушить ГДР «во имя свободы»”41. В следующем году Хавеману запретили работать по специальности. Последовали обыски и наблюдение. С 1976 по 1979 год он жил под домашним арестом. Он умер в 1982 году, став путеводной звездой для диссидентов и борцов за мир.

Ожидалось, что штатные сотрудники Штази будут доносить на членов своих семей. Среди неофициальных сотрудников, напротив, слежка за членами семьи была редкостью, хотя, когда это все же случалось, эмоциональная боль была особенно острой. Печально известный случай произошел с Верой Ленгсфельд, борцом за мир в 1980-х годах, которая после воссоединения обнаружила, что ее муж шпионил за ней; она развелась с ним. Однако большинство агентов ограждали свою семью от Штази и чаще доносили на тех, кто не входил в их ближний круг: на соседей, коллег или на тех, чья дача была рядом.

Одной из стратегий, которыми Штази овладело в совершенстве, была стратегия zersetzen, то есть разрушение “подрывных” групп путем создания подозрительности и усиления напряженности. Это была форма психологической войны, используемая против широкого круга реальных или потенциальных “врагов” ГДР, от диссидентов до неполитических молодежных групп. Писатель-диссидент Юрген Фукс назвал это “тихой формой террора”. Фукс и его семья жили в садовом домике Хавемана в 1975–1976 годах, до того, как Фукс был арестован и после 281 дня в тюрьме Штази выслан вместе с женой в Западный Берлин. В университете Штази в Потсдам-Айхе преподавалась “оперативная психология”. Проверенными методами zersetzen были, по словам самих преподавателей Штази, “систематическая дискредитация общественной репутации и престижа людей” путем смешивания “ложных, правдоподобных или непроверяемых” утверждений с правдивыми, проверяемыми и дискредитирующими; “систематическая организация профессиональных и социальных неудач, подрывающая уверенность людей в себе”; “решительное разрушение убеждений… и идеалов и возникновение сомнений в личных перспективах”; “провоцирование недоверия и подозрительности… и создание или усиление соперничества внутри групп”; “создание в группе озабоченности внутренними проблемами… например, путем направления ее членов на работу далеко друг от друга”42.

На практике это означало, например, проведение кампаний анонимных писем, которые параллельно клеветали на одного ведущего члена студенческой группы и прославляли другого. Чтобы еще больше усилить подозрения, Штази размещало в местных газетах явно подлинные объявления, предлагающие на продажу личные вещи подозреваемого, что намекало на подготовку к отъезду. Популярным приемом было разжигание ревности сплетнями о внебрачных связях; это была одна из мер, примененных против Хавемана после его домашнего ареста в 1976 году^43. Zersetzen регулярно использовался против церкви и борцов за мир. Например, в Циттау, недалеко от чешской и польской границ, была одна из Teestuben, “чайных комнат”, которые спонсировались церквями и в начале 1980-х годов возникали по всей стране. Она стала магнитом для молодых людей, которые подумывали отказаться от военной службы по убеждениям. Агент Тина Том получила задание разделить группу. Самый влиятельный член группы был немедленно призван на военную службу и, таким образом, удален со сцены. Другого осведомитель уговорила служить в Эрфурте, вдали от остальных. Шаг за шагом влияние местного пастора было подорвано, и группа распалась. Вскоре молодежь перестала ходить в Teestube. Через два года после открытия “чайной комнаты” пастор согласился закрыть ее. Тина Том выполнила свою миссию^44.

Поскольку одной из их основных целей было сеять недоверие, осведомители занимали особое положение в сферах, основанных на доверии: в религии, медицине и праве. 8 % священников были агентами Штази, и этим же занималось множеством врачей. Для юристов социалистическое правосудие придало особый смысл профессиональной этике. С одной стороны, ГДР подчеркивала, что, в отличие от нацистов, она следовала правовым нормам – именно это самопонимание сделало более поздние обвинения в том, что ГДР являлась несправедливым “беззаконным государством” (Unrechtsstaat), настолько неприемлемыми для многих восточных немцев. С другой стороны, в ГДР Justitia не была слепой. Судьям и адвокатам было поручено защищать “социалистическую справедливость”. В либеральных правовых системах обязанность конфиденциальности также имеет границы, но в ГДР эти исключения шли гораздо дальше. Адвокаты были обязаны выдвигать обвинения против любого, кто планировал совершить преступление, и в целом сообщать о секретах своих клиентов. Поскольку побег из страны был незаконным, клиент, обдумывающий побег, оказывался в безвыходной ситуации. Если он обращался за советом к адвокату, была вероятность, что адвокат передаст эту конфиденциальную информацию куда следует, как многие и делали. Кроме того, после 1979 года любой адвокат, работавший с клиентом, подавшим заявление на официальное разрешение на выезд из ГДР, лишался адвокатской лицензии.

Юристы, бывшие агентами, разрывались между профессиональной этикой и политическими императивами. Их вербовка следовала поколенческим моделям взаимной поддержки, характерным для ГДР в целом. Для старшей группы стойких коммунистов работа на Штази не вызывала этических сомнений: в конце концов, они сражались, а иногда и убивали врага в веймарские годы. Эрих Мильке, глава Штази, был осужден шесть десятилетий спустя именно за убийство двух полицейских в 1931 году. Для тех, у кого было коричневое прошлое, Штази означало второй шанс. Клеменс де Мезьер, отец последнего премьер-министра ГДР Лотара, был активным членом СА и несколько менее активным и посредственным студентом юридического факультета. В 1948 году он лишился лицензии. Готовность быть информатором оказалась шагом на пути к профессиональной реабилитации. (Оппортунизм делал таких людей уязвимыми для шантажа.) Де Мезьер стал адвокатом протестантской церкви и предал многих своих клиентов. Следующее поколение было благодарно ГДР за место в университете и социальные лифты. Самой противоречивой фигурой в этой группе остается Грегор Гизи, харизматичный лидер Партии демократического социализма (PDS), партии-преемницы SED, в 1990-х годах и на момент написания этого текста член парламента от партии Die Linke (“Левая”). В 1970-х и 1980-х годах он был адвокатом нескольких диссидентов, в том числе Хавемана. В 1998 году немецкий парламент пришел к выводу, что все доказательства указывают на Гизи как на агента с кодовым именем Notar (Адвокат), и с тех пор Гизи категорически отрицает это^45.

Впрочем, иногда было полезно иметь адвоката, работающего на Штази, чтобы добиться от режима лучших условий. Однако в целом это оборачивало закон против тех, кого он должен был защищать. В 1970-х годах правосудие ускорилось до несправедливости: дела о разрешении на выезд решались чуть более чем за час. Юристы, бывшие агентами, доносили на коллег-юристов и судей, а также на своих клиентов. В политических делах или делах с участием военных они фактически были рупором Штази против своих клиентов. Осведомитель Вольфганг Шнур обвинил, среди прочего, писательницу Фрейю Клиер в том, что у нее на чердаке хранится рукопись с критикой ГДР, и заставил ее согласиться на отъезд из ГДР в 1988 году; десять лет спустя он будет приговорен к одному году условно. В других случаях подсудимые вообще остались без защитника. В 1984 году пьяный мужчина подошел к постоянному представительству Западной Германии в Восточном Берлине и, когда восточногерманские охранники велели ему уйти, вцепился в ограду. Его арестовали и приговорили исключительно на основании отчета Штази, без адвоката, что должно было подчеркнуть его ограниченную дееспособность.

То, как люди, попавшие в сеть Штази, реагировали на это, во многом зависело от их семей, исполнявших роль амортизаторов диктатуры, и взглядов на мир, передаваемых из поколения в поколение. Таким образом, столкновения людей с режимом были весьма субъективными, и личное отношение к режиму влияло на то, как жертвы переживали “Wende”, переходный период после воссоединения.

Историк Бабетта Бауэр взяла интервью у тридцати мужчин и женщин из района Хемниц, родившихся между 1933 и 1968 годами, которые привлекли внимание Штази. Она выделила пять типов реакций: от сопротивления и бегства до надежды и приспособления. Фрау Розе была примером первого. Она родилась в 1937 году в семье свободомыслящих католиков, которые перенесли свое недоверие к нацистам на новый режим. Воспитание собственных детей после возведения стены обременяло ее чувством соучастия. К какой жизни она готовила своих детей? Сама она чувствовала себя всегда находящейся в стороне от жизни внутри ГДР. Когда ее коллеги уходили на официальные собрания, она шла домой. Вместо коллективной принадлежности она знала только коллективное недоверие. Когда умерла ее мать, Штази наблюдало за похоронами, надеясь арестовать ее отца, бежавшего в Западный Берлин. Такие люди, как фрау Розе, постепенно приближались к полному разрыву с режимом. Для них единственным морально допустимым выбором был отъезд. Последней каплей стал 1970 год, когда режим отказал ей в разрешении навестить умирающего зятя на западе. В 1973 году фрау Розе попыталась бежать. Ее поймали и посадили в тюрьму на девять лет. Ее дети сначала содержались в специальной тюрьме (Kinderzuchthaus), затем были переведены в детский дом, и в итоге их передали родителям ее мужа.

Совсем иного типа были семьи, научившиеся жить двойной жизнью. Дети фермеров или ремесленников часто были свидетелями того, как их родителей заставляли отказаться от своей независимости и присоединиться к коллективу. Вместо рискованного бегства к свободе они укрывались в коконе частной жизни и смирялись с некоторыми признаками конформизма на людях.

Третью группу составляли люди, которые выросли в аполитичных семьях и начинали как попутчики, присоединившиеся к FDJ и первоначально притершиеся к режиму. У них пробуждение наступало, когда они внезапно оказывались на допросе в Штази из-за сплетен или критических высказываний друзей или партнеров. Дальше их, казалось бы, упорядоченная жизнь разваливалась, возникали проблемы на работе, в институте и дома. Доминирующими чувствами таких людей были страх и бессилие.

Это резко контрастировало с теми семьями, которые могли опираться либо на религиозную, либо на социалистическую веру. Для первых церковь была якорем, а также надеждой на возможность диалога. Последние считали себя строителями социализма. Их социалистическое воспитание позволяло им изолировать и оправдать свои собственные болезненные столкновения с режимом. Проблема, по их мнению, заключалась в Хонеккере и некоторых чиновниках, а не в социализме как таковом. Они цеплялись за веру в то, что ГДР можно реформировать^46.

Мало кто возлагал на ГДР бо́льшие надежды, чем певец и автор песен Вольф Бирман. Он родился в 1936 году в Гамбурге и вырос в семье коммунистического рабочего класса. Его отец-еврей принимал активное участие в Сопротивлении и был убит в Аушвице. Мать и сын пережили огненную бурю операции “Гоморра”, прыгнув в канал. В 1953 году юный школьник покинул Западную Германию и отправился на восток, чтобы строить социалистическое будущее. Талантливый и острый на язык музыкант, он, как шут, разоблачал пороки правящей элиты и вскоре стал бельмом на глазу власти. В 1965 году его занесли в черный список и запретили выступать. SED пыталась от него избавиться. Проблема заключалась в том, что, в отличие от тысяч других граждан, Бирман не хотел уезжать. ГДР была родиной, которую он искал всю свою жизнь, и он верил, что своими песнями, дискуссиями и иронией сможет изменить ее изнутри. SED могла запретить ему выходить на сцену, но не могла заставить его замолчать. Слежка Штази не помешала ему в 1968 году записать альбом в своей квартире в Восточном Берлине с помощью магнитофона, привезенного контрабандой с запада. Гостиная Бирмана стала социалистическим салоном для писателей и радикалов запада и востока, от швейцарского романиста Макса Фриша и западногерманского студента-радикала Руди Дучке до американской фолк-певицы Джоан Баэз. В 1976 году SED наконец добилась успеха, устроив ловушку. После того, как ранее Бирману было отказано в разрешении на такую поездку, ему наконец разрешили выступить в Западной Германии. Несколько критических замечаний на Кёльнском концерте стали для Хонеккера достаточным предлогом, чтобы лишить Бирмана гражданства. Теперь тот не мог вернуться. Известные писатели и художники выступили с простестом. Но все это показало, что режим не поддается реформированию. В Западной Германии Бирман присоединился к движению за мир и против ядерного оружия^47.

Коллективное и принудительное

“Мое рабочее место – мое поле битвы за мир” – такой девиз выбрала бригада проектного отдела VEB Automobilwerk, государственного автомобильного предприятия в Айзенахе, Тюрингия. В 1987 году она объяснила, что люди испокон веков жаждали мира, но недавняя история показала, что только “при укреплении социалистического порядка можно воплотить стремление людей к миру в действия”. Нынешняя международная напряженность демонстрирует, что недостаточно говорить о мире: “за мир нужно бороться”. Это требовало от всех продуктивной работы и укрепления социализма. “Таким образом, каждый член коллектива будет охвачен марксистско-ленинской подготовкой”. В дневнике бригады отдельные работники изображались как ветви дерева^48. Насколько преуспели эти организации в том, чтобы привить новое чувство социалистического долга коллективу и насколько они действовали посредством дисциплины и единообразия?

К концу существования ГДР в бригады, подобные айзенахской, входило более 5 миллионов рабочих – примерно две трети работающего населения. Такие командные подразделения были почти на всех государственных предприятиях. Первые бригады были сформированы еще в 1950-х годах, но в последующие десятилетия их численность и амбиции увеличились. К 1970 году в них состояло 2,5 миллиона человек. Их первоначальной целью, как и при их создателе Сталине, было поднять трудовой дух и снизить напряженность. Но со временем бригады превратились во вторую коллективную семью, которая заботилась о своих членах в других сферах их жизни, от школьных дней и брака до выхода на пенсию. Бригада была микрокосмом жизни ГДР с ее идеалистическим стремлением к коллективной гармонии, достигающейся, если это необходимо, с помощью принуждения.

В Радебойле, на окраине Дрездена, бригада местного станкостроительного завода имени Карла Либкнехта заключила наставническое соглашение с пятым классом местной средней школы. Рабочие присутствовали при выдаче школьных аттестатов. В свою очередь, ученики посещали цеха. Как и бригады в других местах, рабочие подписали контракт наставничества, в котором перечислялись различные обязательства: от отправки представителей фабрики на родительские вечера и обучения детей правилам дорожного движения до включения делегатов в походы и поездки на трамвае в Дрезден. Бригады помогали детям перерабатывать старые бутылки и бумагу, чтобы собирать деньги для Мозамбика и других кампаний “солидарности”. Взамен ученики участвовали в культурных мероприятиях и оформляли стенгазеты (Wandzeitung) к официальным годовщинам – 1 Мая, 8 Мая (освобождение от фашизма) и дням партийных конференций. В 1981 году бригада закончила строительство четырехместного бунгало на Кнаппензее, искусственном озере, известном как “маленькая Балтика”, – оно возникло в результате незапланированного затопления карьера недалеко от огромной электростанции, работающей на буром угле, где Райман написала свой роман о движении к социализму. Бунгало ежегодно предлагало отдых семидесяти четырем семьям. Имелся еще дом на колесах, принадлежащий заводу^49.

То, что бригады и государственные предприятия играли важную роль в организации отдыха и досуга, не подлежит сомнению – в 1967 году 18 % всех поездок было организовано через фирмы, а еще 26 % – через Объединение свободных немецких профсоюзов (FDGB)50. Насколько успешны были бригады в укреплении коллективного духа, это другой вопрос. Внутренний опрос сотрудников, проведенный в 1975 году, показал, что большинство из них даже не знали, каковы цели их собственного коллектива. Более трети были недовольны условиями труда и считали, что их предложения игнорируются. С другой стороны, за пределами бригады удовлетворенность и продуктивность оказались еще ниже^51. Бригадами руководило небольшое меньшинство энтузиастов. Столь же малым было и число “отказников”. Большинство участников находились где-то посередине. Именно коллегиальность – “хорошие коллективные отношения”, если использовать терминологию ГДР, – члены организации ценили больше всего. Теоретически и по закону бригады также были обязаны заботиться о социальном и культурном благополучии своих вышедших на пенсию коллег. На некоторых предприятиях были выделены “пенсионерские бригады”, которые помогали строить детские сады. Однако для подавляющего большинства выход на пенсию означал прекращение любых контактов^52.

Вместо библейского “не укради” социалистическая заповедь предписывала чтить и приумножать общественную собственность (шестая “заповедь”). Как говорил в 1961 году функционер Национального фронта, им пришлось преодолеть “старое, индивидуалистическое, эгоцентрическое отделение одного человека от другого… этот буржуазный мир, кричавший с вышитого коврика на стене… «Klein aber mein» [ «Дом, милый дом», или буквально «Маленький, но мой»]”53. В реальной жизни государственный социализм имел противоположный эффект. В мире дефицита и запасов люди привыкли “заимствовать” принадлежащую государству технику, цемент и другие стройматериалы для строительства дач и ремонта квартир. Местный трибунал в Бранденбурге в 1974 году сообщил о бесконечной борьбе с “мелкобуржуазным индивидуализмом” и указал пальцем на предприятия, терпящие эти нарушения. “Снова и снова это подтверждают граждане, совершившие правонарушение и делающие заявления типа «ну, это просто валялось»”54. Внутренний опрос 1975 года показал, что треть сотрудников считала, что Kollektiv не обязательно должен вмешиваться, если товарищ взял себе общественную собственность^55. Что такого плохого в том, чтобы взять домой дрель или краску или проехаться в трамвае без билета? Ведь это не было воровством у другого человека! В одном случае, в 1975 году, автомеханик взял со своего предприятия инструменты и расходные материалы на сумму 300 тысяч марок для выполнения работ в нерабочее время. Примечательно, что судьи обычно занимали более мягкую позицию по отношению к гражданам, которые воровали у государства, чем к тем, кто воровал друг у друга.

Вместо гордости за совместную собственность в ГДР сложилось представление, согласно которому общественные блага вообще никому не принадлежат. Общественная собственность была обесценена как морально, так и материально^56.

Таким образом, в рабоче-крестьянском государстве власть не была полностью вертикальной. Помимо бунгало и вечеринок бригады и профсоюзы предоставляли рабочим коллективный голос и солидарность. Бригады защищали свои премиальные выплаты, а профсоюзы беспокоили местные власти, чтобы обеспечить лучшие условия жизни для своих членов, а также защитить здоровье и безопасность. Например, в 1967 году делегат подал местным чиновникам жалобу от имени супружеской пары. Оба коллеги были трудолюбивыми и незаменимыми. К сожалению, шестеро из семи их детей были школьного возраста и распределены в четыре разные школы, что превратило развозку детей по школам и возвращение их домой в логистический кошмар. В защиту таких родителей должен был выступать Kollektiv^57.

В свою очередь, бригады более или менее тонкими способами прививали своим членам дисциплину. Бригады делали рабочим выговоры за безделье, отставание в работе и невнесение вклада в коллективное дело. Ожидалось, что члены организации в выходные будут “добровольно” строить те самые бунгало и детские сады или помогать фермерам собирать урожай. Мастера предприятия VEB Getreidewirtschaft (переработка зерна) в Ангермюнде вставали в четыре часа утра, чтобы собирать сахарную свеклу сменами по двенадцать – четырнадцать часов. Между семестрами студенты также должны были проводить некоторое время “in Produktion” (на производстве); невыполнение этого требования приводило к потере стипендии.

Бригада Frieden (“Мир”) в Циттау состояла из ткачей шелка. В 1967 году она потребовала, чтобы все члены добавили 10 % к своим ежемесячным профсоюзным взносам в знак солидарности с Вьетнамом. В феврале 1968 года, после обсуждения новой “социалистической конституции” ГДР, восемнадцать присутствующих членов выступили против одной коллеги, которая не купила марки солидарности “для борющегося народа Вьетнама”. Ее предупредили, чтобы она исполнила свой долг в будущем. Через два месяца, “после неоднократных споров”, женщина все же отказалась “по религиозным соображениям”. Ее официально исключили из бригады. И то, что новая конституция признавала за каждым гражданином право исповедовать свою религию (статья 39), значения не имело.

Вместе со школами-партнерами бригады также устанавливали нормы социалистического поведения для пионеров, борющихся за лучшее будущее вместе с рабочими. Во Франкфурте-на-Одере в 1986 году детей заставляли записывать свои добрые намерения. Кристиана, Свен и Сильви пообещали “вежливее общаться друг с другом”, Сильвио и Ян – быть опрятнее. Другие намеревались присоединиться к следующему возложению венков в память жертв фашизма^58.

Будучи коллективными семьями, бригады следили и за семьями частными. Ожидалось, что они станут поддерживать своих членов в их домашних проблемах и помогут им преодолевать семейную напряженность. Еще в 1955 году в ГДР разрешили развод “без вины” на основании разрыва отношений. Однако в 1960-е и 1970-е годы обе стороны кризиса часто испытывали именно это чувство – вину. Отчасти бригады действовали в собственных интересах: если семейная пара расставалась, они рисковали лишиться коллеги, который будет строить новую жизнь в другом месте. Частично они поддерживали стремление режима создать социалистическую личность. В 1960 году некая судья узнала, что докеры рассматривают любовные связи и разводы как личное дело. Она организовала для двух дюжин вахтовых рабочих семинар по “социалистической морали и этике”, чтобы научить их коллективной ответственности за личное счастье^59.

В 1960-е годы наблюдалось усиление конфликта между этими коллективными ожиданиями и чувством индивидуальных прав, хорошо отраженное в одном из дюжины фильмов, ставших жертвами цензуры в 1966 году: “Jahrgang ‘45” (“Рожденный в 45-м”). Главный герой фильма – молодой автомеханик Альфред, он же – Ал, из Восточного Берлина; зрителям показывают, как он проводит несколько свободных дней. Ал любит мотоциклы и позволяет себе плыть по течению. Он расстался со своей женой Ли, которая работает медсестрой, и решает начать процедуру развода. Его бригадир вызывает его поболтать. Разве у него нет всего: работы, квартиры и мотоцикла? Ал отвечает: “Дело не в том, что у меня есть, а в том, чего у меня нет”. Брак, напоминает ему бригадир, предполагает компромиссы. Ал парирует: “А что, если я не хочу идти ни на какие компромиссы?” Фильм заканчивается тем, что Ал и Ли лежат в траве и смотрят на новый многоквартирный дом, возвышающийся на горизонте. Но даже финала, намекающего на воссоединение супругов, не хватило, чтобы успокоить цензоров: образ жизни Ала был “практически асоциальным”, а фильм изображал социалистическую действительность “лживо”60.

В реальной жизни 14 % всех бракоразводных процессов временно приостанавливалось (ausgesetzt) судом в надежде, что пара сможет помириться. Суды по семейным делам превратились в моральные слушания и видели свою главную функцию в том, чтобы снова превратить воюющие стороны в граждан-социалистов, работающих на коллективное благо. Домашнее насилие было сведено к минимуму, как и все, что происходит в капиталистических обществах. Женщинам, которых избивали пьяные партнеры, велели дать им еще один шанс. Охладевшие мужья тоже были вынуждены чувствовать социальное давление. “Я хотел развестись с женой, – заявил мужчина в 1972 году, – но весь Kollektiv был против. Они продолжали беседы со мной, пока я не передумал”. Еще в 1976 году коллектив участвовал в 15 % всех бракоразводных процессов. И только после этого брак и развод стали считаться частным делом^61.

ГДР помнят как нацию ворчащих и стенающих. Но столь же огромными были усилия, направленные на разрешение конфликтов. Одно следовало из другого. В ГДР существовала необычная двухканальная система рассмотрения индивидуальных жалоб и разрешения социальных проблем. Один канал поощрял граждан обращаться со своими личными проблемами к партийным лидерам и властям посредством индивидуальных “петиций” (Eingaben). Другой занимался напряженностью и правонарушениями на рабочем месте и в обществе, которые рассматривались так называемыми Konfliktkommissionen или конфликтными трибуналами. Основной мотивацией создания этих трибуналов было разрешение разногласий между сторонами, что сделало бы ненужным вмешательство судов. Конфликтные трибуналы были одними из наиболее демократических институтов ГДР, и их делегаты на самом деле избирались тайным голосованием. К 1968 году в Восточной Германии действовало почти 30 тысяч Konfliktkommissionen и Schiedskommissionen (третейских трибуналов) с четвертью миллиона заседателей^62. В том же году закон об общественных трибуналах устранил “нарушение морали” из их юрисдикции. Политические дела, такие как попытки пересечения границы или клевета на государство, также были у них отобраны. Их основным занятием было разбирать происшествия на рабочем месте. Однако, поскольку работа была социалистической обязанностью, а также правом, неизбежные проблемы в других сферах жизни столь же неизбежно отражались на работе, от раздражения по поводу беспутной молодежи до жалоб на “безответственных” матерей-одиночек и беспокойных соседей.

Трибуналы представляли собой микрокосм ГДР с ее верой в воспитание социалистической личности и стремлением к гармонии и единообразию. Поддержание нравственных норм было неотъемлемой частью их работы. Они также были удушающим ошейником для тех граждан, которым было трудно ходить на поводке и которые нуждались в корректировке, чтобы вернуть их на правильный путь. Внутренняя проверка четырехсот Schiedskommissionen, проведенная в 1968 году в Потсдамском округе, дает представление о широте их полномочий. Было много обличений в безделье и промедлении на рабочем месте (Arbeitsbummelei). В Луккенвальде, к югу от Берлина, трибунал хотел отправить в приют “детей из асоциальной семьи, которым угрожает опасность”.

Новая конституция 1968 года должна была заменить формально более либеральную конституцию 1949 года и привести ее в соответствие с движением страны к коммунизму. Проект конституции был вынесен на широкое общественное обсуждение, прежде чем был принят плебисцитом с 95 % голосов. Основные права теперь были открыто привязаны к соответствующим обязанностям. Были обещаны “свобода и равенство”, однако несколько трибуналов не были уверены в том, что конкретно значат эти слова. В городе Кёнигс-Вустерхаузен делегаты хотели знать, подразумевает ли это право на ввоз западных журналов. Жители Бранденбурга хотели, чтобы суды признали прослушивание западных передач преступлением и “причиной преступных деяний”. Многим хотелось, чтобы трибуналы имели больше полномочий для наказания нарушителей более жесткими штрафами, например, путем удержания заработной платы мужей-пьяниц. В Варзове, южнее Берлина, граждане обратились в трибунал, поскольку были недовольны тем, что местный суд наказал молочницу, неоднократно уличенную в воровстве, “всего” полутора годами тюремного заключения^63.

Георгу Винтеру было шестнадцать, когда его вызвали в суд в Вустермарке, маленьком городке к западу от Берлина, в мае 1969 года. Месяцем ранее этот молодой ученик кузнеца был арестован полицией за мелкую кражу. На украденные деньги он купил себе фотоаппарат и напился. Поначалу Георг был хорошим учеником, рассказал комиссии мастер, но затем начал курить, пить и нарушать дисциплину. Когда Георг в следующий раз что-нибудь устроит, он его уволит. Родители дали показания, что они умоляли сына взять себя в руки. Трибунал угрожал ему содержанием в исправительном доме для несовершеннолетних, если его поведение не улучшится. (Ежегодно в эти учреждения отправляли около двух тысяч “трудных” молодых людей, чтобы они познали суть социалистической дисциплины и чистоты.) Чтобы спасти себя, Георгу нужно было проявить раскаяние и добровольно принять участие в общественных работах в социалистическом духе. Юноша подумывал о вступлении в местную пожарную команду. “Почему же он не сделал этого раньше?” – хотел знать трибунал. “Чего еще вы хотите?” – взмолился Георг. Он вернул украденные 230 марок и добавил еще 150 на всякий случай. Трибунал по-прежнему не был удовлетворен. Георг обещал пореже ходить в бар и сказал матери, что она скоро увидит его успехи. Подталкиваемый матерью, молодой человек также сообщил, что он в одиночку соберет полакра сахарной свеклы. Он даже принял предложение трибунала помочь в строительстве новой дороги в городе. Мы не знаем, вышел ли Георг из всего этого реформированным, социалистическим человеком, но, по крайней мере, он избежал жестоких условий исправительного дома^64.

Но не все склонили головы. Социалистические конформизм и дисциплина были сильны, но нарушения все равно случались. В том же месяце двое других молодых людей были арестованы за то, что взломали дачу и забрали часы и старое радио. При этом хулиганы “не проявили раскаяния” и просто рассмеялись, когда отец одного из их напомнил им об их социалистической ответственности. Им велели принести извинения, заплатить штраф и покрасить забор местной автостоянки.

Публичное раскаяние было неотъемлемой чертой социалистического разрешения конфликтов, и, хотя ГДР никогда не доходила до крайностей публичного позора, принятого в Китае при Мао, трибуналы следили за тем, чтобы извинения и обещания размещались на досках объявлений на работе и в подъездах домов. В особенно уязвимом положении оказались матери-одиночки. Низкий уровень “трудовой этики” (Arbeitsmoral) плохо отражался на их социалистической личности и способности воспитывать детей. Это создавало особую напряженность в 1960-х и 1970-х годах, когда детских садов было мало. Даже героям-антифашистам приходилось оправдываться перед трибуналами. Фрау Фольмер была признанной жертвой нацистского режима (Verfolgter des Naziregimes, VdN), чей “образ жизни” вызвал жалобы в 1967 году. “Она редко работает, пренебрегает детьми и много чего еще”. Фольмер отвечала, что устроится на подобающую работу, как только сможет отдать ребенка в детский сад. Комитет VdN нашел ей место в детском саду и поклялся, что будет больше о ней заботиться. Взамен ей пришлось пообещать, что впредь она “приложит все усилия, чтобы вести более приличную жизнь”, и согласится на “постоянные проверки”65.

В случае с Фольмер жалобы на нее поступили от ее соседей по Hausgemeinschaft. Эти сообщества жильцов были последним звеном в сети коллективов, призванных объединять людей в социалистической гармонии. В большинстве многоквартирных домов было такое товарищество жильцов. По словам одного функционера в 1961 году: они были “зеркальным отражением нашей новой социалистической жизни в наших домах… [и] доказательством морально-политического единства нашего населения. При капитализме ничего подобного не существует”66.

Hausgemeinschaften выполняли практические, социальные и идеологические функции. Их члены обязались чистить лестницы, убирать снег и делать ремонт. В некоторых случаях это была тяжелая работа. Например, в многоквартирном доме в центре Пренцлауэр-Берга участники установили систему горячего водоснабжения и привели в порядок внутренний двор в 1957 году, в следующем году утеплили чердак, а несколько лет спустя почистили фасад дома и покрасили подъезды внутри. В других местах Hausgemeinschaften помогали в строительстве школ и детских садов; в Дрездене в 1961 году коллектив убедил всех жильцов внести свой вклад, а не оставлять это на усмотрение лишь тех, у кого есть дети. Режиму, который сталкивался с постоянной нехваткой квалифицированных мастеров и отдавал предпочтение новым бетонным постройкам, а не восстановлению старого жилого фонда, такого рода самопомощь приносила огромную экономию. Имея своего казначея, товарищества также предлагали удобный способ сбора квартплаты. Взамен они получали премии, которые могли потратить на общественные развлечения, мероприятия или переоборудование подвалов в клубные помещения.

В двух шагах от Рейхстага, на Мариенштрассе, в 1957 году собралось сорок жильцов. Никто из них не принадлежал к партии, а половина была пенсионерами. В течение следующих четырех лет они посвятили своему дому 20 тысяч часов работы. На заработанные сбережения они превратили одну квартиру, которую оказалось трудно сдать, в клубную комнату с телевизором и собственным “домашним баром”. Кроме того, они приобрели библиотеку, стиральную машину и пылесос, оборудовали “общую баню”. В 1959 году они приняли участие в телевизионном конкурсе “10 лет ГДР” и отправились домой с проигрывателем и “ценными пластинками”. В столице они выиграли главный приз как лучший домашний коллектив – новую лодку для их коммунального домика на озере Цернсдорф. У каждого участника была своя роль. Семеро были “дежурными” по телевидению, еще шестеро работали во внутренней “культурной комиссии”. Было разработано социальное расписание клубной комнаты с занятиями для любителей карт, шахмат и кино, а также с авторскими чтениями. Просмотр пропагандистского телесериала “Der schwarze Kanal” (“Черный канал”) сопровождался обсуждением. Люди организовали взаимопомощь с обходами для помощи пожилым и больным соседям. А металлолом в своем районе они собирали вместе с пионерами местной начальной школы^67.

Лишь немногие товарищества жильцов достигли такого уровня гиперактивности. Для многих жителей ГДР Hausgemeinschaft включал в себя не более чем периодическую уборку и подметание, совместный просмотр телевизора и, возможно, развлечение студентов, приехавших из Вьетнама, за чаем из общественного самовара. Людям больше нравилось одалживать книги и пластинки, чем слушать лекции в какую-нибудь из многочисленных торжественных дат режима; в доме на двадцать квартир в Карл-Маркс-Штадте (ныне Хемниц) в 1976 году на показ слайдов в честь 100-летия со дня рождения Вильгельма Пика, первого президента ГДР, пришли всего три жильца^68.

Hausklubs (“домовые клубы”) росли как грибы в 1970-х и 1980-х годах и имели особо важное значение в новых бетонных джунглях на окраинах городов, таких как Дрезден-Пролис с его семнадцатиэтажными сборными домами; за исключением двух школ и клуба филантропической организации Volkssolidarität, в этом пригороде не было ничего, даже бара^69. Однако и в этих клубах политика всегда была рядом. Режим сознательно продвигал Hausklubs как пространство для “формирования социалистической морали и этики”. Для Национального фронта, действовавшего на местном уровне, задачей клубов было учить “коммунистическому отношению к труду и общественной собственности, культивировать социалистическое поведение по отношению к согражданам, продвигать социалистическое сознание и социалистическую личность, а также внедрять социалистические нормы совместной жизни”70.

Разумеется, в развитии добрососедских отношений нет ничего плохого. Товарищества жильцов помогали пожилым соседям, столкнувшимся с изоляцией и одиночеством. Помимо общения, они предоставляли пространство для обмена мечтами и разочарованиями. В то же время коллективы могли создавать атмосферу конформизма, которая имела тенденцию подавлять личную свободу.

Дневник Hausgemeinschaft в берлинском районе Фридрихсхайн с 1959 по 1962 год иллюстрирует, как освободительные идеалы шли бок о бок с социальным давлением. В этом доме главными активистами были женщины. Они даже время от времени выпускали информационный бюллетень и верили режиму на слово, что он стремится уравнять женщин с мужчинами. “Способны ли женщины к логическому мышлению?” – спросила одна из женщин с сарказмом. После чего раскритиковала своих соседок за то, что те застряли на низкооплачиваемых должностях вместо того, чтобы получить более высокую квалификацию и больший авторитет, так чтобы работа могла приносить им радость и они помогали строить социализм. Другие жаловались на дефицит и плохое обслуживание в магазинах. Поскольку за покупками ходили по большей части женщины, работающим женщинам было особенно неприятно, когда по вечерам они слышали от продавцов: “У нас все закончилось”. Чтобы изменить это, писали они, женщинам нужно стать функционерами.

Проблема была в том, что не все в их доме были с этим согласны. Фрау Мюллер, например, не ходила на работу, и ни она, ни ее муж не хотели этого менять. Активисты же желали ее перевоспитать.

Однако даже женщинам, занимавшим официальные должности, было нелегко совмещать три сущности – работницы, матери и функционера. Фрау Менер возглавляла секцию NDPD (Национально-демократической партии Германии, основанной в 1948 году для поглощения бывших членов нацистской партии), была членом Национального фронта, работала в местном школьном комитете и посещала вечернюю школу. Она также была секретарем, матерью и женой. Когда в августе 1960 года к ней пришли соседи, чтобы организовать сбор средств в знак солидарности с народом Конго, она им отказала. По ее словам, у нее не было времени. Делегатам товарищества не удалось ее переубедить. В открытом письме активисты рассказали всем жильцам, в чем они видят проблему: если бы муж больше ей помогал, то у нее наверняка нашлось бы время заняться сбором средств. И напомнили им, какие обязанности должны быть в приоритете: “Мы считаем, что каждый должен задать себе вопрос, правильно ли он относится к делу солидарности и готов ли он участвовать в нем финансово и идеологически, подчиняя ему свои личные дела”71.

До самого конца существования ГДР отказ от присоединения к деятельности товарищества мог поставить жильца в затруднительное положение. В 1988 году товарищество дома в Айзенхюттенштадте, близ границы с Польшей, обратилось в местный суд с двумя обвинениями в адрес соседки. Помимо того, что женщина не подметала двор, она неоднократно заявляла, что ее “не волнуют проблемы Hausgemeinschaft и она хочет, чтобы ее оставили в покое”. Женщине напомнили о ее обязанностях и призвали “пересмотреть” свою позицию. К счастью для нее, год спустя стена пала, а вместе с ней и власть товариществ^72.

Коллективы и комиссии стремились создавать гармонию и поощрять движение отстающих по направлению к социалистической личности. Иногда трибуналам удавалось достичь настоящего компромисса между спорящими сторонами, и делегаты посещали дома, чтобы проверить, соблюдается ли договор. В то же время судебные разбирательства демонстрируют большое упрямство и фиксацию на том, “что принадлежит мне”, что было полной противоположностью социалистическим заповедям. Жильцы конфликтовали по различным вопросам, от доступа к местам общего пользования до оскорблений словом и действием. В 1970 году в Луккенвальде в Бранденбурге основную часть работы трибунала составляло рассмотрение конфликтов между соседями. Он изо всех сил старался заставить стороны принять “минимум приличия и сотрудничества в соответствии с принципами мирного сосуществования”, но вынужден было признать, что “в большинстве случаев это не удавалось”. Люди были “упрямы” и отказывались идти на уступки, даже после второго или третьего слушания. Особенно упрямыми оказывались пожилые, принципиальные домовладельцы и пьющие жильцы. “Обучение или перевоспитание людей редко удается”. В соседнем Кёнигс-Вустерхаузене в 1983 году четверть всех дел доходила до суда^73.

Коллективное давление на рабочем месте – это одно, а разрешение конфликтов в частной сфере – другое. Здесь режим вел две войны, ни в одной из которых не мог победить. Подходя к конфликтам как к проявлениям неразвитости социалистической личности (“мелкобуржуазный индивидуализм”), он превращал их в индивидуальные недостатки, требующие исправления. Именно это придавало режиму моралистическую направленность и делало молодежь особой целью. Существовали комиссии по делам молодежи, в которых насчитывалось не менее 25 тысяч добровольцев, чья работа заключалась в обучении “трудной” молодежи тому, как вести себя в соответствии с “нормами” социалистической жизни (normgerechtes Verhalten) – такими как регулярное посещение работы или школы, участие в жизни коллектива и “прежде всего регулярная личная гигиена”, цитируя отчет 1984 года; невыполнение этих требований помещало человека в категорию “подвергающихся криминальному риску”74. Тем не менее все это часто было результатом жизни при социализме с его многочисленными структурными проблемами. Плохая трудовая дисциплина, например, отчасти была реакцией на нехватку рабочей силы, посменную работу, долгую дорогу и низкий уровень обслуживания. Когда разведенные пары ссорились друг с другом, едва ли помогало то, что во многих случаях раздельно проживающие стороны были вынуждены ютиться под одной крышей, а иногда – еще и вместе с родственниками, потому что маленьких квартир, куда можно было бы переехать, не хватало.

Второй фронт битвы возник из-за погружения восточных немцев в собственный кокон – процесса, которому активно способствовало безответственное стремление Хонеккера к более высокому уровню жизни. Вместо того чтобы раствориться в далеких воспоминаниях о мелкобуржуазном прошлом, “дом, милый дом” стал милее, чем когда-либо. Квартиры превращались в храмы приватного “я”, наполнялись безделушками и ремонтировались в соответствии с собственным вкусом, умением и доступом к инструментам и материалам; как и ее социалистические соседи, ГДР породила яркую культуру дизайна интерьера. Парадокс социализма заключался в том, что его экономика дефицита увеличивала ценность частных благ и связанный с ними статус, создавая, в свою очередь, новые линии неравенства. В 1970 году мать обратилась в трибунал, потому что ее сосед отказался предоставить ей и трем ее маленьким детям доступ к туалету в их общем коридоре: он установил дополнительную дверь в спальне, таким образом присоединив туалет, и заявил, что теперь он принадлежит только ему и у него есть на это разрешение домовладельца. Трибуналу не удалось убедить ни одну из сторон прийти к компромиссу.

Бунгало и дачи провоцировали особенно болезненные столкновения. В 1983 году трибунал в Бранденбурге рассмотрел дело двух ссорящихся соседей, один из которых отказал другому в доступе к его участку, где были установлены общие электрические счетчики. Это также не позволяло другому попасть к пристани, хотя он был членом лодочного клуба. Заявитель также обиделся на дым из соседской трубы: как выяснилось, дымоход был пристроен без разрешения, и его было приказано демонтировать. Камин оказался слишком роскошным частным нововведением^75.

Это нечестно!

С момента своего рождения ГДР предоставила гражданам конституционное право подавать Eingaben (петиции) с жалобами или предложениями партийным лидерам и государственным министерствам. В 1980-е годы этим правом пользовались более 100 тысяч человек ежегодно. В некоторые моменты такие официальные письма посылали две трети всех домохозяйств. Лидировали в списке жалоб и просьб жилищные условия, нехватка товаров, очереди на телефоны и автомобили, пенсии и условия труда. В 1980-е годы к этому присоединились просьбы о разрешении посетить запад.

Система Eingaben служила разным целям. Для режима это был массовый опрос, который предупреждал его о возникающих проблемах и позволял сдерживать индивидуальные проявления недовольства. Для граждан петиции предоставляли возможность выразить свое разочарование и, возможно, надежду на исправление ситуации. Некоторые ученые нашли в них свидетельства народного участия в управлении ГДР и общего убеждения граждан и чиновников в том, что социализм можно заставить работать или, по крайней мере, работать лучше. Например, в конце 1960-х годов трудящиеся женщины использовали петиции, чтобы заявить о своем праве на аборт и указать на демократические принципы конституции, и такое народное обсуждение сыграло свою роль сперва в ослаблении ограничений, а в 1972 году и в полной легализации абортов^76. С этой точки зрения петиции носили “поддерживающий систему”, а не репрессивный характер^77. Другие указывали на цинизм, с которым бессильные пытались играть с сильными мира сего в их же игре, подражая и высмеивая неуклюжий язык своих социалистических хозяев, хотя не следует преувеличивать способность к иронии среди немцев, народа, печально известного своей искренностью.

Конечно, многие просители надеялись, что их письмо продвинет их в очереди на получение современной квартиры или установку телефона, и в равной степени верно и то, что по крайней мере некоторые функционеры искренне пытались помочь. Тем не менее подавляющим настроением было глубокое разочарование. В петициях граждане не только фиксировали неправомерные действия, но и высказывали причины своего недовольства, выдвигая таким образом моральное оправдание материальных требований. Письма заставляли людей задумываться о том, что было не так в их жизни и почему, и оценивать деятельность режима в соответствии со своим представлением о добре и зле. Как и всякая мораль, это чувство питалось социальными нормами, включая идеалы, которых придерживалась сама партия. Однако петиции можно было использовать и для того, чтобы подвергнуть сомнению и бросить вызов принципам, согласно которым диктатура управляла их жизнью. Ожидать коллективного протеста было бы наивно. Логика системы подачи петиций заключалась в том, чтобы фрагментировать критику. Тем не менее разочарование в режиме было вполне ощутимо.

Одна из частых тактик заключалась в том, чтобы поверить режиму на слово и обнаружить, что он не соответствует своим собственным социалистическим принципам. Петиции Паулю Вернеру, влиятельному стороннику жесткой линии в Политбюро, служат этому хорошей иллюстрацией. Вольф Бирман в песне, написанной в 1974 году, после очередного ареста, увековечил Вернера в словах “куриный мозг со львиной пастью”78. Некая женщина из Цвиккау, написавшая Вернеру в 1986 году, похвалив действия XI Съезда партии и “успешную экономическую политику”, обратилась к тому, что было у нее на уме. Она была матерью-одиночкой, работала в медпункте государственного предприятия и, помимо множества ночных смен, ее часто отправляли в тренировочные лагеря для студентов и молодых призывников. Ей хотелось хотя бы иметь возможность позвонить своему пятнадцатилетнему сыну домой и убедиться, что с ним все в порядке. Десять лет она тщетно ждала телефонной связи. Все, что она получила, – это “бездушные” бюрократические ответы, что “это невозможно”. Как “гражданин, всегда выполнявший свой долг, я больше не могу понять этот процесс. Мой принцип всегда заключался в том, что тот, кто что-то дает нашему обществу, имеет моральное право получить что-то от общества взамен”79.

Буквально в двух словах она выразила социалистическую справедливость, как ее понимали многие из ее современников. С этой точки зрения социализм означал только заслуги. Это была обоюдная договоренность между режимом и его сторонниками, согласно которой активисты и рабочие должны были вознаграждаться прежде остальных и, при необходимости, за счет остальных.

Неудивительно, что эта версия справедливости пришлась особенно по душе пожилым людям, чьи скудные пенсии означали, что их уровень жизни отставал от уровня жизни остальной части общества, а также их кузенов и кузин в Западной Германии. Режим, жаловалась пенсионерка жене Ульбрихта в 1966 году, относится к их вкладу в построение социалистического общества с презрением. Пенсионеры в то время получали лишь четверть средней заработной платы^80. Минимальные пенсии были повышены в 1968 году, но все равно уровень жизни пенсионеров был намного ниже, чем у молодых работающих людей. “Больно, – писал в 1971 году инженер на пенсии, – осознавать в старости, что, несмотря на все свои усилия и достижения ради общего блага, взамен не получил никакой награды”. Это было “нечестно”. Семидесятилетняя женщина, проработавшая тридцать четыре года, расчищая завалы и грузя уголь в снегу и льду, и потерявшая при этом два пальца, выразилась более прямо: “Уважение к старикам – чушь собачья!” В ее комнате не было даже водопровода, зато были дырки в стене. Она пригрозила раскрыть правду приезжающим в страну иностранным социалистам. Местное отделение партии распорядилось сделать ей ремонт^81. Житель Магдебурга рассказал о своей долгой коммунистической карьере. Он вступил в партию в 1925 году, распространял коммунистические листовки после 1933 года, а после 1945 года трудился для построения социализма сначала в местных органах власти, затем в армии, и далее работал на железных дорогах (он привычным образом не упомянул о том, что был клерком в гитлеровской армии во время войны). Как “старый товарищ” с более чем сорокалетним стажем он чувствовал, что имеет право на более высокую пенсию. Его ходатайство не имело успеха. Ему указали, что пенсии основаны на трудовых заслугах, а не на годах членства в партии^82.

В то время как реформа Аденауэра увязала пенсии с ростом благосостояния и способствовала заключению соглашения между поколениями в Западной Германии, восток восстанавливал старых против молодых. Многие малообеспеченные пенсионеры видели в специальных льготах, которые режим предоставлял молодым парам и многодетным семьям, предательство основных принципов справедливости^83.

Хронические проблемы с жильем заставляли людей связывать личные проблемы со структурными. Зигрид Б. была физиотерапевтом, ее муж работал менеджером в государственной торгово-розничной организации (HO). Оба состояли в SED. У них было двое маленьких детей. В 1973 году Зигрид Б. написала в Политбюро Паулю Вернеру. Вот уже три года они жили “в поистине примитивных условиях” во Фридрихсхайне в Берлине в полуторакомнатной квартире, состоящей из гостиной с кухонькой плюс отдельной “полукомнаты” (6–10 квадратных метров). Их дом был предназначен к сносу, но этот процесс неоднократно откладывался. Женщина приложила подтверждающее письмо от старшего врача, который считал, что частые бронхиты у детей вполне могут быть связаны с нездоровыми условиями в квартире. Кроме того, как будто все и так было недостаточно сложно, ей пришлось отдать своих детей в два разных детских сада далеко от дома, а это означало, что она может работать только неполный рабочий день. По вечерам ее муж, учившийся на заочном отделении, пытался делать домашние задания в тесноте. “В нашем браке появляются трудности, – писала она, – и я вижу их причины в тех условиях, в которых мы живем”.

Это была двусторонняя критика режима, который гордился преодолением разрушительного конфликта между частными и общественными интересами, свойственного капитализму. Социализм сделал семью более (а не менее) значимой как наименьшую “ячейку” нового общества, и это видение было закреплено в Законе о едином образовании 1965 года^84. Женщина жаловалась не только на то, что плохие социальные условия разрушают ее личное счастье – они также мешали ее семье играть свою социальную роль ядра нравственного воспитания. Мэр района, к которому попал запрос, отметил, что, к сожалению, его завалили письмами от людей, оказавшихся в такой же ситуации, в том числе и от ее соседей по тому же дому. Через год ее брак распался^85.

Человек из семьи старых коммунистов указывал, что его дети жили “в точно таких же плохих жилищных условиях” в 1971 году, как и он сам в 1930-е, на которые пришлось его детство. В их квартире было сыро, и его беременной восемнадцатилетней дочери пришлось делить единственную крохотную спальню с тремя сыновьями. Его заявление о предоставлении лучшей квартиры лежало в очереди уже три года. Он потерял веру в местные власти. Конечно, этот отец писал большому начальнику, надеясь, что тот сможет помочь ему. В то же время он задавался вопросом, ради чего он как социалист работал всю свою жизнь. Спустя более чем два десятилетия режим так и не смог обеспечить ему то, что он считал основным правом: сухую квартиру^86.

В своих письмах многие граждане пытались выразить словами нарастающий диссонанс между социалистическими идеалами и реальностью. Повседневная жизнь казалась нарушенной. В 1977 году типограф из Цвиккау прямо высказался об этом. Неужели местные власти просто “издеваются”, спрашивал он. Прошло пять лет с тех пор, как он впервые подал заявку на получение одной из недавно построенных 2,5-комнатных квартир для себя, своей жены и овдовевшей матери. Когда дома были закончены, его заявку проигнорировали. Сказали, что для того, чтобы у него был шанс, ему нужны дети, “как будто 2,5-комнатная квартира зависит от детей, а не от количества людей в семье”. Когда в 1975 году его мать умерла, он последовал официальному совету и подал новое заявление на 2-комнатную квартиру. Его снова оставили без внимания. Почему бы режиму не сказать ему прямо: “Ты, урод, новой квартиры не получишь, сиди в своей дыре”? По крайней мере, это было бы честно, и он бы знал, кем его считают. Это был человек, проработавший в народной типографии почти три десятилетия, с долгими поездками на работу и многими годами сверхурочной работы по воскресеньям и ранними утренними сменами. Он состоял в партии более двадцати пяти лет и был признанным ударником труда (Bestarbeiter) и Aktivist с бронзовыми, серебряными и золотыми грамотами, а также орденом “Знамя труда”. “Добрые слова”, сказал этот ветеран, не заменят приличной квартиры. И он задавался вопросом о том, что скрывается за этими словами. Когда он печатал официальные лозунги, призывавшие всех “повышать производительность труда, чтобы обеспечить единство экономической и социальной политики, которая пойдет на пользу отдельным людям и обществу”, он чувствовал, что государство “потешается над ним”.

Жалобы печатника оставили местные власти равнодушными. По их мнению, он не страдал от “перенаселения”, и его дело не было неотложным. Что действительно произошло, так это визит представителей местного отделения партии, которые в типичной беседе по душам (Aussprache) объяснили мужчине, что его “упреки в адрес государственных органов необоснованны”87.

Эта и подобные жалобы находились в ином регистре, чем ворчание в эпоху нацизма, когда люди обычно воображали, что, “если бы только Гитлер знал”, их проблемы были бы решены. В ГДР многие петиционеры писали после многих лет разочарования в местных органах власти. Их претензии были не к коррумпированным или некомпетентным людям, а к государственному аппарату. Речь шла о системе, а не о личностях и о ярко выраженном столкновении между конкурирующими принципами социальной справедливости. Печатник не оставлял сомнений в том, что является главным правилом, когда цитировал официальные лозунги: “Как мы сегодня работаем, так мы завтра будем жить”, “Рабочий – центральная фигура!”, “Тот, кто вносит вклад в развитие общества, получает что-то от общества взамен”88. Именно этим принципом эквивалентности руководствовались в 1950-е и 1960-е годы. Напротив, в 1970-х годах режим делал все возможное, чтобы увеличить количество детей и работающих женщин, направляя средства на детские сады и беспроцентные кредиты молодым супружеским парам. При этом следовал противоположному принципу: людей вознаграждали не за то, что они сделали в прошлом, а за то, что они могли бы сделать в будущем. Конфликты по поводу жилья выразили это более глубокое столкновение между конкурирующими идеями справедливости. Обращаясь к молодым, режим терял старых. Поэтому разочарование старых рабочих и коммунистов, посвятивших свою жизнь строительству ГДР, не должно вызывать удивления. Они добросовестно вложились в проект и чувствовали, что пришло время получать проценты. Когда ими пренебрегли, они ощутили себя обманутыми.

Неравный доступ к потребительским товарам добавил еще один уровень несправедливости. Драгоценные западные товары были видимыми маркерами неравенства, особенно в последние два десятилетия существования ГДР, когда режим активно продвигал их продажу, чтобы привлечь твердую валюту. Помимо Intershops и Interhotels, где восточные немцы могли покупать западные товары за западные марки, компания Genex позволяла их западногерманским родственникам заказывать для них телевизоры, автомобили и целые бунгало. На смену “каждому по способностям” пришло “каждому по месту жительства тетушки”, как гласила известная поговорка. Как рассказал Совету министров в 1986 году житель Бранденбурга, во время недавней поездки в Восточный Берлин он несколько раз видел автомобили VW Golf C с номерами ГДР. Сам он очень много работал и тоже хотел такой.

Региональная гордость лишь усиливала чувство несправедливости. Заявитель из Баутцена был разгневан тем, что жители столицы имели привилегированный доступ к автомобилям “фольксваген” и “мазда”, в то время как ему и людям в других местах приходилось ждать вечно. Разве конституция не провозглашает всех граждан равными, спрашивал он. Ему было пятьдесят восемь лет, и он сорок лет работал над строительством страны. “Разве этого недостаточно, чтобы наконец претендовать на вторую, новую машину?”89

На самом деле людей в столице точно так же охватывало чувство несправедливости. К лету 1989 года житель Берлина двенадцать лет терпеливо ждал свой жилой прицеп, когда наткнулся на депо, где стояло несколько моделей Queck 325, готовых к продаже. Мужчине сказали, что он может прямо сейчас забрать один, если выложит 7200 западных марок. Раньше он “хорошо относился к нашему государству”, писал он, “но… в последние пять лет я снова и снова задаюсь одним и тем же вопросом: какой смысл во всей тяжелой работе и сверхурочных, которые мы с женой вложили в общее дело, если в итоге мы можем исполнить наши скромные желания только за иностранную валюту”. Несправедливость нанесла ущерб его самооценке и моральному авторитету как родителя. “Как я могу объяснить своим детям, что сосед сразу получает свою машину, фургон и многое другое, потому что у него есть родственники в Западной Германии, а мне приходится ждать этих вещей по двенадцать или четырнадцать лет?”90

Однако у этой несправедливости были домашние корни, и они уходили в повальный дефицит, характерный для ГДР. Нормирование и списки ожидания порождали постоянные сплетни о людях, которые не стояли в очереди или сумели что-то заполучить благодаря “связям”. Граждане оказались запертыми в зеркальном зале. Повернувшись в одну сторону, они видели блестящую культуру права, увенчанную новым Гражданским кодексом 1975 года, а повернувшись в другую – теневую экономику, которая учила их нарушать правила и лгать, не смущаясь. Различие между добром и злом размылось. Было ли преступлением обменивать продукты, полученные по карточкам, или, быть может, это было проявлением взаимопомощи?

Граждане тщетно ждали ответов от партии. В 1976 году житель Эрфурта прислал в ЦК партии дюжину вырезок из местных газет, где граждане открыто предлагали котлы и радиаторы в обмен на “вартбург”, трехцилиндровый автомобиль среднего размера, на уровень выше “трабанта”. На тот момент официальная очередь ожидания на машину составляла четырнадцать лет. “Здесь явно что-то не так”, – заключал мужчина^91. Помимо несправедливого доступа к благам, это означало, что новые здания не будут достроены. Он был не прав. Партия заверила его, что в бартерных сделках как таковых нет ничего противозаконного, хотя, к сожалению, спекуляция иногда все же случается. Те, у кого нет радиаторов, боролись за место в списке ожидания. В 1986 году человек из Карл-Маркс-Штадта написал в Совет министров письмо. Он хотел, чтобы его поданная девять лет назад заявка на “вартбург” была удовлетворена так же быстро, как это было сделано для друга семьи; ему не так повезло^92.

Пытаясь выполнить обещания Хонеккера о хорошей жизни, фабрики все быстрее выпускали технику, которая затем так же быстро выходила из строя. Отсутствие запасных частей и плохое обслуживание усугубляли имеющиеся недостатки. К концу 1970-х годов проблема заключалась уже не в том, чтобы заполучить стиральную машину, а в ее ремонте, когда всего через год нагревательный змеевик переставал работать. Только в министерство машиностроения в 1977 году поступило 58 тысяч обращений. Более половины из них касались проблем с приобретением запчастей. Эти недостатки “серьезно подрывают” доверие граждан к режиму, предупредило министерство в своем внутреннем отчете^93.

Нехватка товаров усугублялась нехваткой времени. Людям предоставили работу, дом (пусть и ветхий), дешевый хлеб и (с 1970-х годов) место в детском саду для их маленьких детей. Проблема заключалась в том, что во многих случаях все это находилось в разных концах города, что требовало долгих поездок на работу, добирания бегом до школы и организации вылазок в магазины. Именно женщины в конечном счете координировали большую часть этих поездок в дополнение к работе и домашним обязанностям. Попытка починить холодильник или найти пару детской обуви стала той соломинкой, которая сломала спину верблюду. В 1981 году петиционер из Дрездена, пожелавший остаться анонимным, написал Гюнтеру Миттагу, секретарю по экономике Центрального комитета SED. Без сомнения, социализм морально превосходит другие общественные системы, говорилось в письме. Тем не менее весь дефицит сказывается на работницах, которым в итоге приходится использовать отпуск для поиска дефицитных товаров и услуг. Это не только пустая трата времени и ущерб для производительности, это наносит “моральный урон”94.

Было бы ошибкой предполагать, что все просители были либералами, стремившимися к свободе. В 1979 году мужчина из Дессау отправил Вернеру свой Eingabe. В апреле его сын купил мопед на кровно заработанные деньги. Всего через два месяца мопед украли. Его, Вернера, “долгом как гражданина” было указать на рост преступности. “Недопустимо, чтобы многие месяцы упорного труда добросовестного гражданина были сведены на нет преступником (которому для получения «награды» нужны лишь секунды): это разрушало юную психику правильно воспитанного ребенка”. Он настаивал, что государство должно выплатить компенсацию, так как оно “пренебрегло своей обязанностью своевременно и эффективно бороться с преступностью”. Он сам предвидел опасность с того момента, когда подростки начали цеплять американские символы на одежду и стали “ходячей рекламой империализма в нашей республике”. Слишком много было “человеческого одурения”. Государству необходимо было расправиться с такими людьми^95.

С 1970-х годов все большее число авторов петиций ссылались на свои права, в частности, на свободу передвижения. В 1975 году ГДР подписала Хельсинкские соглашения о большей безопасности и сотрудничестве в Европе. Эти соглашения включали гарантию действий в соответствии как с Уставом Организации Объединенных Наций, так и со Всеобщей декларацией прав человека (1948), в которой наряду с правом на жизнь, свободу и безопасность, со свободой слова и религии специально оговаривалось право человека “покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну” (статья 13). Поддержка Хельсинкских соглашений со стороны ГДР может показаться циничной, но важно помнить, что режим действительно считал, что он прокладывает свой собственный исторический курс, в котором экономические права и права человека становятся единым целым^96.

Авторы петиций ссылались на эту внутреннюю культуру права, а также на международные конвенции. Анита Э. жила в маленькой деревне в Саксонии, а ее мать – в Западной Германии. Женщина просила разрешения навестить родителя в ее 70-й, 75-й и 76-й дни рождения. Каждый раз ей отказывали. Последний раз она видела свою мать девять лет назад. “Почему я не имею тех же прав, что и другие граждане нашей ГДР?” – спрашивала она^97. Департамент безопасности добросовестно ответил: ей было отказано, поскольку она не участвовала в выборах, а ее сыновья отказались проходить срочную военную службу. Впрочем, по такому случаю официальные лица предоставили ей право на недельный визит. Для Аниты Э. точкой отсчета были национальные права. Другие пошли еще дальше и ссылались на всеобщие права человека, иногда прямо цитируя Всеобщую декларацию. Семья из Берлина написала Вернеру в 1978 году, причем это была их двадцатая петиция. Они напомнили ему о его недавней речи в защиту прав человека, чтобы подчеркнуть, что “право решать, хочет ли человек вообще жить в этом государстве, должно быть первостепенным”. Они желали уехать по политическим причинам и воспитать детей так, как считают нужным. Правительство могло бы забрать их дом. Они писали, что ГДР ведет себя как “феодальное государство”, которое эксплуатирует труд рабочих и лишает их свободы выбирать, где они хотят жить. Поэтому выехать разрешали только пенсионерам. “Мы не понимаем, чего надеется добиться это государство, удерживая нас здесь силой”98.

Если 1970-е годы, по словам восточногерманского романиста Гюнтера де Бройна, были отмечены “соглашением о бездействии” между правителями и управляемыми^99, то в 1980-е годы произошел крах доверия. Вместо того чтобы спокойно принять правила диктатуры, простые люди начали высказываться или устраняться. Вдова из Цвиккау пожаловалась Вернеру, кандидату номер один в избирательном списке Народного собрания в ее родном городе, в 1981 году. ГДР возлагала надежды на молодых, а для таких пожилых людей, как она, оставалось лишь “недоверие”. Одна из ее сестер жила в Кёльне. Заявление вдовы о посещении неоднократно отклонялось, хотя она не представляла опасности с точки зрения возможного побега. В Цвиккау у нее была старшая сестра, о которой нужно было заботиться, а также сын. Для написавшей письмо вдовы разрыв уже состоялся: “Мое правительство не доверяет такой старой женщине, как я, но в то же время ожидает, что я пойду к урне для голосования, чтобы довериться кандидату”100. Она была уверена, что для победы ему не нужен ее голос. В этом она была права.

Еще более тревожным было отчуждение между активистами и членами партии. В годы, предшествовавшие 1989 году, наблюдался исход из SED и других организаций. Росли разногласия по поводу экономического направления и снижалось доверие к руководству, которое игнорировало низовые слои населения и, казалось, утратило связь с реальностью^101. Для некоторых это был глубоко личный шаг. Пенсионер из Берлина вступил в коммунистическую партию в молодости, в 1931 году. В 1983 году он чувствовал, что больше не понимает партию со всеми ее подачками молодежи, “хотя та этого и не заслуживает”102. Но и молодежь завоевать не удавалось. Вместо антифашизма и утопической веры в построение нового общества те, кто родился после возведения стены, выросли с ощущением отсутствия будущего.

В 1977 году Бернхард Т. жаловался на конфискацию личной почты из Западной Германии. Таможня вскрыла пакет и извлекла из него три предмета: две книги, в которых увидели агитацию против ГДР, и пляжный мяч “с демонстративной рекламой”. Книги, о которых идет речь, представляли собой иллюстрированное двухтомное журнальное издание об Олимпийских играх в Монреале 1976 года, написанное западногерманским спортивным журналистом. На играх ГДР завоевала сорок золотых медалей, в четыре раза больше Западной Германии, и уступила только Советскому Союзу. Тем не менее таможенная служба рассматривала эти книги как опасные примеры “политических претензий Западной Германии на то, чтобы быть единственным представителем нации”. Заявитель рассказал об инциденте своим коллегам на государственном предприятии (VEB). Они были “разочарованы тем, что простым рабочим не давали никаких прав”. Они тоже не могли понять такого решения: книги были о спорте, а не о “преступности, сексе или милитаризме”. По крайней мере, у властей должно хватить “порядочности” вернуть их Бернхарду. До сих пор, писал он, он был хорошим гражданином и будет продолжать защищать свое государство. Но “после серьезного размышления” он принял решение выйти из конфликтной комиссии. “Я не хочу вершить правосудие, если мне самому даны только обязанности и никаких прав”103.

Фантазии о лучшей жизни

18 сентября 1985 года молодая учительница Бербель Шпенглер, вчерашняя выпускница пединститута, прибыла в свою среднюю школу в Магдебурге, и ее попросили подменить заболевшего коллегу в девятом классе. Тут же она придумала оригинальное задание: “Как я представляю (свою) жизнь в 2010 году?” В своих ответах четырнадцати-пятнадцатилетние школьники, за одним исключением, сформулировали свое видение будущего и хорошей жизни, пусть и фантастическое в некоторых деталях. (Исключением был панк, верный лозунгу “Нет будущего” и бойкотировавший это упражнение.)104

Это были хонеккеровские дети, родившиеся в год захвата им власти. Подобно лакмусовой бумажке, эссе позволяют нам увидеть, какие социалистические идеалы оставили след в этих молодых умах. Ближе всего к официальной культуре была их вера в технический прогресс. Школьники представляли себе мир, в котором заводских рабочих (и учителей, кстати, тоже) заменят роботы и компьютеры, что позволит людям дольше спать и наслаждаться жизнью без труда и необходимости изучать русский язык. (В то время ГДР отчаянно пыталась произвести микрочип в безуспешной попытке догнать запад.) Несколько учеников выразили опасения по поводу ядерной войны и загрязнения окружающей среды. Однако в целом оставалась надежда на мир во всем мире и чистые реки. Резко контрастировало с их ограниченной жизнью за стеной то, что в будущем студенты видели себя носящимися по миру: мальчики обычно летали на космических кораблях на Марс, девочки – на крылатых автомобилях в Нью-Йорк и Париж. Для тех и других личный автомобиль был данностью: “можно ехать куда хочешь”; “у каждого есть хорошая машина”; некоторые прямо назвали “мерседес”.

Только Хейко М. с нетерпением ждал мира, в котором “все должно быть как при социализме”: “капиталисты мертвы, и нет больше угнетения или жадности… и никакой расовой дискриминации, бедности или голода”.

Для всех остальных международный мир – экзистенциальное обещание ГДР – сопровождался стремлением к личному потреблению: собственный дом, сад с собакой, машина, модные украшения и отпуск за границей. Вместо того, чтобы придерживаться будущего времени, несколько учеников объяснили, какой жизнь должна быть. “Все должно быть доступно”, – написала Яна. “Нужно иметь возможность пойти в универмаг и купить самые красивые вещи за небольшие деньги”, – добавила Грит. Ученики мечтали об отдыхе в Париже, Нью-Йорке и “Улу-Улу” (Гонолулу?). Для девочек идеалом была семейная жизнь с одним или двумя детьми и еженедельными визитами братьев, сестер и родителей. “Мои родители будут рады моему выбору”, – написала Эвелин: она будет парикмахером и выйдет замуж за директора банка. Мэнди видела свое будущее в качестве швеи, работающей дома, с садом, достаточно большим, чтобы там могла резвиться собака, а ее муж уезжал в свой офис на “мерседесе”: “Мы все будем счастливы, потому что мой муж будет зарабатывать достаточно денег, чтобы заботиться о нас”. Раз уж работа была неоспоримой нормой жизни для женщин в ГДР, девушки инстинктивно сочли, что они будет трудиться в подчинении у начальства. “Я представляю себя сидящей за большим столом, – писала Пегги, – работающей на мультимиллионера в качестве его секретарши”. Именно у ее мужа будет “крупная автомобильная компания”. Они будут владеть “большим домом и каждый год летать в Бразилию”, а зимой сбегать в горы.

Счастье представало частным миром материального комфорта. Богатство и роскошь были вовсе не злом, а наоборот, благом. Не было ни Kollektiv, ни добрых дел для социализма, и государственной собственности тоже не было. Если ГДР в 1985 году все еще существовала в настоящем, то право на будущее она уже потеряла^105. Проект внедрения новой социалистической морали провалился.

18. Восточные немцы забрасывают камнями советские танки во время восстания 17 июня 1953 г., которое едва не привело к свержению коммунистического режима Германской Демократической Республики (ГДР).

19. Народная армия: солдат ГДР показывает детям армейскую технику в рамках милитаризации повседневной жизни.

20. Эрих Хонеккер (член Политбюро ГДР и будущий лидер), Леонид Брежнев (лидер СССР) и Вальтер Ульбрихт (глава Коммунистической партии ГДР) приветствуют участников парада на VII съезде Социалистической единой партии Германии в Восточном Берлине, 1967 г.

Глава 7. В поисках Heimat. Восток и запад

В 1950 году среди судетских немцев, изгнанных из Чехословакии после войны, ходил любопытный текст под названием “Пророчества слепого юноши”. Слепой молодой человек в 1356 году в Праге встретил Карла IV, императора Священной Римской империи и короля Богемии, и поделился с ним своим видением будущего, столь же устрашающим, сколь и точным. Когда один иностранный правитель будет “господином Богемии более шестидесяти лет”, предсказывал он, “убийство принца вызовет большую войну”. Разве не это произошло в 1914 году, когда император Франц Иосиф I правил шестьдесят пять лет, а его племянник, эрцгерцог Франц Фердинанд, был застрелен в Сараево? Это было еще не все. Две нации будут жить бок о бок в Богемии, говорилось в пророчестве. Как только Богемский лев восстанет, та, что находится у власти, отнимет у другой свободу, пока на сцене не появится могущественный хозяин. Разразится новая война “между всеми народами земли. Германия превратится в огромную груду развалин… Великая война закончится, когда зацветут вишневые деревья”. Это было невероятно, слепой юноша снова оказался прав, на этот раз в отношении дискриминации, которой подверглись Судеты, прихода Гитлера и Второй мировой войны, закончившейся в мае, в то самое время, когда начинают цвести вишневые деревья. Однако самое пугающее заявление было еще впереди. “Пока созревает вишня, – предупредил слепой юноша, – я бы не хотел быть немцем. Но после второго урожая я бы не хотел быть чехом”. Сначала останется столько немцев, сколько “поместилось бы под одним дубом”. Но тогда “разразится новая война, и она будет самой короткой”. На этот раз “остается ровно столько чехов, сколько поместится в одной руке”. Мир не вернется до тех пор, пока Прага тоже не превратится в “груду развалин”. “Солнце упадет, и земля содрогнется”. Когда вишня зацветет во второй раз, “печальные изгнанники из Богемии вернутся к своим хозяевам, к своим ткацким станкам и полям”. Их будет мало, но они увидят новый “золотой век”1.

От убийства Франца Фердинанда и двух мировых войн до предчувствия атомной бомбы (“Солнце упадет”) – “Пророчества слепого юноши” казались поистине необычайными. Текст с его почти апокалиптическим видением XX века вызвал отклик у немецких беженцев, таких как судетцы, которые переписывали его и передавали из рук в руки, пока он не был напечатан в виде тонкой книжки с тем же названием. Это было пророчество, одновременно предвидевшее судьбу изгнанников и обещавшее им месть. Будет третья мировая война, и те из них, кто выживет, вернутся и вернут себе свою землю.

“Пророчества” были умной подделкой. Рукописи с таким же названием ходили в Богемии с XVII века, и этот жанр с его характерными словами о вишне и войне был знаком жителям региона. Однако видения катастроф XX века были творением беженца, Макса Эрбштейна, писавшего под псевдонимом “М. Гюнтер”. В то время рассказы о паранормальных видениях и наблюдениях пользовались большим успехом. Повсюду этнические немцы из Венгрии и Румынии сообщали о явлениях девы Марии, когда у бывших партизан внезапно начинались эпилептические припадки или их руки, нажимавшие на курок, усыхали в наказание за убийство немцев^2.

Судетские немцы были среди 12 миллионов немцев, бежавших или изгнанных в период с 1944 по 1950 год, что стало крупнейшим насильственным перемещением населения в европейской истории. По прибытии они называли себя “беженцами” или “изгнанными”, но вскоре их официальный статус начали оспаривать. Вместе эти группы олицетворяли многовековую историю Германии и ее нерешенные противоречия между государством и народом. В число изгнанных входили немцы, чьи семьи почти два столетия жили в немецком государстве (Восточная Пруссия, государство Тевтонского ордена начиная со Средних веков, а с 1701 года – королевство Пруссия) и в регионах, которые были немецкими провинциями до 1919 года (Позен и Западная Пруссия, в основном отошедшие к Польше, или Судетский регион, отошедший к Чехословакии), а также те, кто говорил на диалектах немецкого языка, но не жил под властью Германии на протяжении веков, так называемые “Ostsiedler”. Последние были потомками немецких мигрантов, которые начиная со Средних веков основывали поселения в Прибалтике, Румынии, Сербии и Венгрии (банатские и дунайские швабы), а позднее, при Екатерине Великой, и в России. Среди 12 миллионов также было много Volksdeutsche, людей этнически немецкого происхождения, которые были зарегистрированы нацистами на оккупированных территориях, но часто ассимилировались и даже не говорили по-немецки.

Изгнание было одним из трагических парадоксов истории. Гитлер призвал всех немцев возвратиться “Heim ins Reich” (“домой, в Рейх”). Это произошло благодаря его поражению. Но вместо великой Германии они попали в меньшую, разделенную и ампутированную страну.

Изгнанные иногда сравнивали свои лагеря и марши смерти с теми, которые пришлось пережить евреям. Следует подчеркнуть, что изгнание не было геноцидом и не должно приравниваться к массовому истреблению при нацистах. Плана истребления немецкого народа в целом не было. Однако это была форма этнической чистки, и пытки, убийства и принудительный труд, безусловно, допускались. Холодная война придала страданиям изгнанников особый резонанс, а их смерть была творчески занесена в моральный реестр, способный соперничать со списком жертв нацистов в Центральной и Восточной Европе. Официальная цифра погибших во время бегства составляла 2 миллиона человек, и это число отстаивалось как верное лоббистами изгнанников. Истинное количество было ближе к полумиллиону – результат, полученный церковной службой розыска в 1965 году и подтвержденный недавно историками^3.

Изгнание поставило немцев перед моральным вызовом, который радикально отличался от задачи противостояния нацистским преступлениям. Легко было говорить “прости и забудь”, когда жертвами были другие. Изгнанникам это давалось сложнее. В конце концов, их выселили против их воли. У них отняли родину и средства к существованию. Вопрос заключался в том, как эту ошибку следовало или можно было исправить. Когда речь шла о жертвах нацизма, лейтмотивом было возмещение ущерба и примирение. Немецким беженцам, напротив, приходилось противостоять чувству праведной мести, о чем ярко ясно свидетельствуют “Пророчества”.

Существовала опасность, что изгнанные могут впасть в стойкую ненависть к своим врагам, которую Фридрих Ницше, великий критик современной морали, называл ресентиментом. В работе “К генеалогии морали” (1887) Ницше указывал на то, что угнетенные, слишком вложившись в собственные страдания и ненависть, замыкались в положении жертв, направляющих свой гнев на “злого” врага. Вместо преодоления несправедливости ресентимент жертв снова обращался к ролям угнетенных и угнетателей^4. Это порождало настроение, противоположное тому, которое воспевал Адам Смит. Вместо “беспристрастного зрителя”, способного к сочувствию, получался “злой зритель”, жаждущий мести. Как недавно предупреждал Иэн Бурума, когда воспоминания о страданиях становятся навязчивыми, это может означать близорукость и вендетту^5.

Меняющиеся в последующие десятилетия отношения между хозяевами и их соотечественниками-приезжими могут многое рассказать о моральном ландшафте двух Германий. В 1949 году Генрих Альбертц, будущий мэр Берлина, назвал кризис беженцев “главной проблемой нынешней судьбы Германии”. “Если мы пройдем мимо ее реальности, мы окажемся за бортом жизни Германии”6. Пастор и социал-демократ, Альбертц знал, о чем говорил. Он сам был беженцем из Бреслау (Вроцлав) в прусской провинции Силезия, которая теперь принадлежала Польше, и на собственном опыте ощутил напряженность между местными жителями и пришельцами в Целле в британской зоне, где он работал комиссаром по делам беженцев.

Искоренение и появление новых корней вызвало фундаментальные вопросы об идентичности во всех ее измерениях. Где был “дом” и что такое “Германия”? Происходили конфликты обычаев, конфессий и диалектов, вплоть до принципиальных разногласий по поводу “хорошего” и “плохого” поведения. Современники беспокоились, что изгнание может привести к появлению миллионов хронически “асоциальных” людей: нигилистических, безответственных и “сумасшедших”, которые “везде чужие”, по словам Вестфальского синода 1948 года^7. Такой тип был опасен для общества в целом, поскольку был восприимчив к тоталитарным идеям. Принимающие беженцев общины также оказались под пристальным вниманием. Хотя изгнанные прибыли практически ни с чем, у многих местных жителей все еще были свои фермы, магазины и дома – но был ли у них моральный капитал, чтобы помочь? Что на практике означало “возлюби ближнего своего”, если вдруг появилось так много новых соседей?

Бегство и изгнание

Одной из 12 миллионов была Марта Цоллингер. Свое бегство она описала в дневнике. Две мировые войны были своего рода обрамлением ее жизни. Марта родилась в Восточной Пруссии, самой северо-восточной оконечности Германской империи, 4 ноября 1914 года. Крепость Инстербург (Черняховск), ее родной город, служила средневековым тевтонским рыцарям базой для колонизации Литвы с крестом и мечом. Тридцать лет спустя, в октябре 1944 года, когда русские войска наступали, Марта взяла семилетнего сына и бежала. Их первой остановкой был Эллербрух (Ольшувка) в Западной Пруссии, дом родителей ее мужа. 23 января 1945 года она, ее сын и родственники со стороны мужа переехали дальше на запад, в Штольп (Слупск) в Померании (Северная Польша). Восточная Пруссия была отрезана Красной армией, которая приближалась к ним. 7 марта, за день до того, как Красная армия заняла Штольп, семья Цоллингеров продолжила путь пешком в попытке добраться до побережья Балтийского моря по проселочным дорогам; порт Данциг, аннексированный Гитлером в начале войны, все еще находился в руках немцев. Через несколько дней их наконец настигли русские войска возле небольшого городка Гловиц (Глувчице).!••••••••••••••••! Семья пошла дальше, в следующую деревню, где на месяц ее оставили в покое.!•••••••••••••••••••! К этому моменту ее сын заболел корью, а когда наступило лето, сама Марта заболела тифом. “Все потеряно – а теперь и родина [Heimat]. Что сейчас произойдет? Жизнь под поляками – это ужасно”. Цоллингеры выживали за счет ворованных яблок и картофеля и выпрашивали еду.

5 октября 1945 года Марте и ее сыну удалось сесть на поезд из Штольпа в Берлин (путешествие длиной в 400 километров заняло неделю), а оттуда – в Шверин. В соседнем Кривице, в земле Мекленбург-Передняя Померания, мэр распределил вновь прибывших по соседним деревням. Теперь Марта находилась в советской зоне и впервые за несколько месяцев снова спала в постели. К началу ноября в деревне было около восьмисот таких же беженцев, как и она, и женщина начала беспокоиться о приближающейся зиме. “Когда я думаю о будущем, мой разум останавливается. Как я снова увижу своих родственников? Я так скучаю по мужу… Я ничего о нем не знаю, даже того, жив ли он еще”. Служба розыска Красного Креста тоже не смогла ей помочь. Марта попыталась перебраться в британскую зону, но была остановлена на границе и возвращена обратно. К началу мая 1946 года женщина была в отчаянии: “Мне так хочется умереть, чтобы этим страданиям наконец пришел конец”. Пару недель спустя она написала: “Нам больше нечего есть”. “Мы не можем оставаться здесь, где с нами никто не делится даже картошкой”.

22 мая 1946 года ей и ее сыну с помощью проводника удалось тайком пробраться в санитарный поезд, спрятавшись на тормозной площадке. В пересыльном лагере Марту обработали от вшей, а затем перевели в бывшие казармы в Киле. Месяц спустя она получила разрешение на переезд к родственникам в Билефельд, в Вестфалии. Почти через два года после того, как она покинула Восточную Пруссию, ее бегство подошло к концу – дневник обрывается в 1947 году, и мы не знаем, нашелся ли ее муж. Она больше не увидит свою родину. Марта Цоллингер умерла в Билефельде в 1952 году, ей было всего тридцать семь лет^8.

Одиссея Марты Цоллингер напоминает нам о том, что бегство и изгнание были не изолированными событиями, а длительным процессом, включавшим несколько этапов, попытки перехода границы и череду деревень и лагерей, пока наконец не открывалась перспектива нового дома. Хотя жить ей оставалось недолго, Марта и ее сын оказались в числе счастливчиков. Более 100 тысячам жителей Восточной Пруссии выжить не удалось – нацистские фанатики, грезившие об окончательной победе, оставили общины безнадежно неподготовленными. Среди погибших было более 8 тысяч беженцев на транспортном корабле “Вильгельм Густлофф”, потопленном советскими торпедами в Балтийском море 30 января 1945 года. Остальные были депортированы в Сибирь и на Урал. Какая из этих судеб ждала беженца, в немалой степени зависело от места и времени. Более 3 миллионов из 12, как и Марта Цоллингер, отправились в изгнание еще до капитуляции Германии 8 мая 1945 года. На Потсдамской конференции в августе 1945 года союзники решили судьбу оставшегося немецкого населения в Польше, Чехословакии и Венгрии, утвердив план насильственного перемещения. В следующие пять лет оно охватило еще 7,4 миллиона немцев.

Это изгнание было лишь последней главой в серии насильственных перемещений населения, которые усилились с конца XIX века, особенно с массовыми убийствами и изгнанием армян из Турции в 1915 году и принудительным обменом почти 2 миллионов человек из греческого и турецкого меньшинства, предписанным декретом Лозаннской конференции в 1923 году^9. После пакта Гитлера – Сталина 1939 года около 250 тысяч немцев были изгнаны из Восточной Польши, Эстонии, Молдовы (Бессарабии) и Буковины. Нацисты, в свою очередь, изгнали 400 тысяч поляков из Вартегау на восток, в оккупированное Generalgouvernement, чтобы освободить место для немецких поселенцев. Целью было в итоге переселить 20 миллионов этнических немцев. Таким образом, для некоторых беженцев высылка после 1945 года была вторым или даже третьим раундом перемещений.

Инженер, который впервые бежал в 1940 году в Верхнюю Силезию, когда Сталин занял Бессарабию, и в конце концов оказался в Штутгарте, указывал пальцем на нацистов и их расовую идеологию, когда летом 1945 года объяснял католической церкви про кризис беженцев^10. Однако признание столь длительной истории все же было исключением. Частные и публичные воспоминания большинства изгнанников брали начало в 1944–1946 годах, в их собственной трагедии. Прием, ожидавший их в том, что осталось от Германии, также имел предысторию. Во многих лагерях беженцев, приютивших их, перед этим содержались подневольные рабочие с востока и военнопленные. Местным жителям изгнанные немцы представлялись лишь последней волной прибывших с востока.

Перемещения населения не закончились внезапно с окончанием изгнаний в 1950 году. Позднее у немцев возникнут сложные отношения с иностранными гастарбайтерами и просителями убежища. И еще были почти 3 миллиона немцев, бежавших из ГДР, пока в 1961 году не была возведена Берлинская стена, 250 тысяч человек, которым удалось бежать после этого, и полмиллиона, которые впоследствии уехали легально.

В Потсдаме в августе 1945 года союзники согласились, что любое перемещение населения “должно осуществляться упорядоченным и гуманным образом” и что правительства Чехии, Польши и Венгрии должны пока что “приостановить дальнейшие высылки”. Реальность оказалась жестокой противоположностью этих слов. Первые перемещения весной и летом 1945 года стали известны как “дикие изгнания”, как будто долго сдерживаемое чешским и польским населением желание мести спонтанно взорвалось, обратившись против нацистских членов пятой колонны в их среде. На самом деле, по словам историка Р. М. Дугласа, эти перемещения представляли собой “всплеск массового поощряемого государством карнавала насилия”11. В основном их осуществляла полиция и военизированные формирования при полной поддержке правительств Чехословакии и Польши и молчаливом одобрении союзников. Гнев по поводу преступлений нацистов и местных коллаборационистов – что само по себе понятно – использовался для оправдания программы этнических преследований с целью создания “чистых” государств. Этнических немцев собирали и сажали, без еды и воды, в переполненные поезда, которым могло потребоваться две недели, чтобы добраться до Берлина. В сентябре 1945 года немецкие церкви и Красный Крест представили союзникам список ужасов, включая поход из Троппау в Судетах. В этот поход вышло 2400 человек. Через шесть недель в живых осталось только 1400^12. В Теплице-над-Метуйи (Векельсдорф) две дюжины женщин, стариков и детей были отправлены маршем к польской границе. Когда поляки отказались их впустить, чешский офицер отвел их в ближайший лес и расстрелял^13.

В немецких общинах действительно была пятая колонна, которая приветствовала Гитлера, но изгнание коснулось в равной степени всех немцев, включая даже тех, кто присоединился к Сопротивлению, сражался против Гитлера, или евреев, переживших нацистскую оккупацию, но случайно зарегистрированных как немцы. Антинацистам также было приказано собираться. Решающими стали немецкие корни, а не симпатии к нацистам: так, чешских или польских коллаборационистов не высылали. В отличие от своих националистических лидеров, жители Чехии и Польши часто не хотели, чтобы их немецких соседей забирали: если оставить в стороне моральные вопросы, то как они смогут собирать урожай или управлять местной фабрикой без них? В 1945 году изгнанные нередко сразу же разворачивались, пытаясь вернуться к своим домам и соседям в Судетах или Померании. Немецкие церкви умоляли союзников позволить им присоединиться к сбору урожая. Вместо этого перемещения превратили оживленные приграничные районы в бесплодные призрачные зоны.

Для тысяч обещанный Потсдамом “порядок” означал порядок в лагерях. Девизом, которым приветствовали немецких заключенных в лагере Линцер-Форштадт в Южной Чехии, было “Око за око, зуб за зуб” (Oko za Oko, Zub za Zub). В Болеславце (Бунцлау) более тысячи мальчиков содержались в качестве подневольных рабочих. Пытки, изнасилования и недоедание были обычным явлением. В сентябре 1946 года британский депутат от лейбористской партии Ричард Стоукс получил доступ в несколько чешских лагерей. Вернулся он с душераздирающим рассказом. Заключенные получали “750 калорий в день, что ниже бельзенского уровня”, отметил он, при этом сравнение игнорировало те 50 тысяч человек, которые умерли от голода, жажды и болезней^14.

После декабря 1945 года выселения стали более “организованными”. Благодаря советскому давлению на чехословацкое правительство люди получили предварительное уведомление о своем переводе и норму провоза багажа – 50 килограммов на человека. Неизбежно поезда привлекли и множество “неофициальных” пассажиров, которых не было в списке, но для которых отъезд был единственной альтернативой голодной смерти. Власти, например, задерживали “официальных” высланных, особенно молодых мужчин, для содержания их в качестве подневольных рабочих. Те, кто находился в поездах, страдали от обморожений и голода. И только зимой 1946–1947 годов Великобритания и Соединенные Штаты наконец выступили против тех высылок, которые они сами санкционировали. Разворот произошел отчасти в ответ на растущее число откровенных свидетельств людей, подобных Стоуксу, которые жаловались на нарушения прав человека, а отчасти потому, что поток голодающих и больных беженцев в итоге заполнил оккупационные зоны этих стран в Германии. Международное окно для крупномасштабной высылки закрывалось. Для Венгрии, которой удалось изгнать лишь четверть из примерно полумиллиона этнических немцев, было уже слишком поздно. Это была единственная центральноевропейская страна, откуда большинство немцев не было выселено.

“Странные и чуждые элементы”

По сравнению с потоком немцев с востока число беженцев, пытавшихся добраться до Европы в недавнем прошлом, было всего лишь ручейком. В 1950 году каждый шестой человек, живший в Западной Германии, был изгнанником, а в небольшой Восточной Германии – каждый пятый. Но такие усредненные значения недооценивают тот гуманитарный кризис, с которым столкнулись регионы, принявшие наибольшее количество людей: жители Восточной и Западной Пруссии, прошедшие через замерзшую Балтику, оказались в основном в Шлезвиг-Гольштейне (британская зона) и Мекленбурге-Передней Померании (советская зона), где в 1949 году изгнанные составляли 33 и 43 % населения соответственно; судетцы пересекли границу с Баварией (американская зона; 21 %). Французская зона находилась дальше на запад и не впускала мигрантов, которые в итоге здесь составляли всего 5 % населения^15.

Комиссар по делам беженцев Evangelisches Hilfswerk, главной протестантской благотворительной организации, в 1946–1947 годах объезжал лагеря Западной Германии. Его отчеты дают представление как о серьезности ситуации, так и о разнообразии местных условий и мер реагирования. Тысячи людей прибывали каждый день в баварский лагерь через чехословацкую границу. Не хватало кроватей, и не было даже туалета, только ведро за занавеской. Комиссар по делам беженцев чувствовал, что местные власти игнорируют проблему, надеясь, что она решится сама собой. Мэр Фурт-им-Вальда сказал ему: “Да нас[ра]ть я хотел на всех этих беженцев”. Сотрудник католической миссии Caritas сообщил об аналогичном отсутствии сострадания. Прибывали поезда, переполненные переселенцами с востока, причем некоторые из них “были полусумасшедшими от голода и… ползали на четвереньках по путям, выпрашивая еду”. Однако некоторые местные жители отвечали: “Было бы лучше, если бы они остались дома, даже если [советская] оккупация такая тяжелая… нам самим плохо… зачем они приехали к нам?”16

В Восточной Фризии и Ольденбурге на севере прием был не теплее. В Кампене стариков и младенцев поместили в хижины Ниссена (сборные полуцилиндрические строения из листового металла для солдат), но кроватей не хватало, и многим приходилось спать на кучках соломы на цементном полу. Местный фермер убрал оттуда электрическое освещение и вместо этого использовал проводку для своих хозяйственных построек. Никто не привозил людям торф, чтобы согреться. “Фермер даже отказывает им в питьевой воде, и им приходится носить воду из канавы”. Этот фермер, как отметил комиссар по делам беженцев, был главой местной протестантской общины. В Ольденбурге, в Нижней Саксонии, беженцев поместили в лагерь, где до недавнего времени размещались члены Reichsarbeitsdienst, нацистской службы труда. Еда была “плохой и дорогой”, а все кровати “были украдены фермерами”. В Альтене, небольшом городке в Вестфалии с живописным средневековым замком, шестьдесят беженцев предпочли остаться в лагере, потому что местные жители предлагали им только пустые комнаты в домах без какой-либо мебели^17.

Ситуация, которую комиссар обнаружил в Рейнской области, была более обнадеживающей. В Хильдене муниципалитет проявил “добрую волю”. Было пять лагерей на 300 человек, “в хорошем состоянии”. Помещения отапливались, работала общественная столовая. В Золингене в лагере проживало 96 взрослых и 54 ребенка. В зале было холодно, но, по крайней мере, там было две печи. Общая еда была “хорошей и бесплатной”. Раздавали одежду и обувь из иностранных пожертвований. Дети получали молоко от квакеров из-за рубежа. Был даже детский сад^18.

По общему признанию, Северному Рейну-Вестфалии пришлось принять лишь часть беженцев, хлынувших в Нижнюю Саксонию и Шлезвиг-Гольштейн. С другой стороны, этот более промышленный и урбанизированный регион также понес гораздо более серьезный ущерб от войны. Люди здесь могли дать гораздо меньше, чем фермеры на севере, чьи дома и хозяйство были почти не затронуты. Немцы, которые сами пострадали от бомбардировок, проявили большее сочувствие к изгнанным, чем те, чьи дома уцелели. В конце концов, как и эвакуированные, пострадавшие от бомбежек тоже были переселенцами. Кроме того, с конца XIX века этот регион был домом для шахтеров из Польши. Жизнь бок-о-бок с мигрантами воспринималась как нормальное явление. Некоторые лагеря в Рейнской области уже были подготовлены для эвакуированных из близлежащих городов. В таких местах беженцы с востока присоединились к существующим сетям благотворительности и заботы – местная католическая молодежь даже устраивала светские вечера в лагере в Дюлькене. Гисен был транзитным лагерем для беженцев, откуда их распределяли по частным домам по всему округу. Руководила лагерем организация Hilfswerk с большим количеством добровольцев. Его сердцем и душой была жена пастора Скрибы, мать десяти детей. Что характерно, ее собственный дом разбомбили^19.

В советской зоне ситуация в лагерях была не лучше. Сразу за польской границей находился Гёрлиц. Во время официального посещения лагеря в январе 1946 года там были только туалеты и больше ничего. Ночью 4300 человек приходилось довольствоваться 600 мешками соломы для сна. Для обогрева лагеря требовалось 100 тонн угля в месяц, а получал он только 39. Взрослым выдавали столько же еды, сколько годовалым детям: три четверти литра теплого супа в день. Беженцам с антифашистскими взглядами повезло чуть больше. В ноябре 1946 года тех, кто находился в Пирне, перевели в образцовый лагерь Зонненштайн. Там были оборудованы кухни, туалеты и специальный лазарет. Тем не менее, согласно официальному отчету, лагеря по всей Саксонии страдали от одной и той же проблемы: “Уход и обеспечение были совершенно неудовлетворительными, начиная с местных властей и мэров и заканчивая женским комитетом и комиссией по переселению”20. В сентябре 1948 года в Саксонии-Анхальт все еще не хватало 292 тысяч мешков соломы: люди спали на соломе, брошенной на пол^21.

Прием беженцев часто был оскорбительным, особенно в относительно закрытых сельских общинах. Для многих местных жителей изгнанники были не только чужаками, но и пришельцами. Наблюдатель от союзников заметил в 1948 году, как в Баварии оскорбление “SauPreusse” (прусская свинья) было заменено на “SauFlüchtling” (свинья-беженец). В Саксонии, в советской зоне, предпочтительным оскорблением было “Umsiedlerschwein” (свинья-переселенец), и было обнаружено, что фермеры обращались со своими согражданами как с Ostarbeiter, подневольными работниками из Польши и Украины, заставляя их работать с пяти утра до семи вечера; после этого им дозволялось спать на полу^22. Еще одним распространенным ярлыком было слово Polacke. Около Ганновера, в британской зоне, ходило стихотворение, в котором они изображались как “цыгане с востока, которые загрязняют нашу землю, живут за наш счет”; оно заканчивалось молитвой о том, чтобы Бог “освободил нас от влияния злой звезды”23.

Подобные взгляды высказывали не только экстремисты. Эрнст Мартенс был либеральным членом коалиционного правительства Нижней Саксонии. В мае 1947 года он написал региональному премьер-министру о своих впечатлениях от недавнего визита в Ольденбург. По его словам, изгнанники, находящиеся в городе, были ленивы и предпочитали черный рынок честному труду. Они привезли с востока привычку к сомнительным махинациям и были “законодателями моды для аморальных и асоциальных сил”, так что единственным решением было выгнать их туда, откуда они явились^24. В соседнем Эверсене пастор сомневался в том, что изгнанные имели “чистую” немецкую кровь, и беспокоился, что немецкий народ может утратить свою “подлинность”, если смешается с такими “странными и чуждыми элементами”. Один из его коллег-пасторов рассматривал кризис беженцев как заговор союзников с целью разложить немецкий Volk 25.

Такая подозрительность и враждебность показали, насколько тонкими и хрупкими были Volk и национальная идентичность для большого количества немцев. В течение многих лет нацисты призывали к созданию расовой империи, объединяющей всех немцев. Теперь местные жители не только плевали в судетцев и называли этнических немцев “тоже немцами”. Они также холодно относились к выходцам из Восточной Пруссии, которая была объединена с Бранденбургом с 1618 года и стала родиной Иммануила Канта и частью объединенной Германии Бисмарка. Побежденные и разделенные, немцы обратились к своему сообществу и региону в поисках идентичности. Внезапный приток немцев со своими обычаями, диалектами и интересами похоронил всякую склонность к ультранационализму.

Неудивительно, что главным источником конфликтов был жилищный вопрос. В советских, как и в западных зонах, меньше всего отдавали те общины, у которых было больше всего ресурсов. В Иоахимстале, к северу от Берлина, во время войны не пострадал ни один дом, но к беженцам там не проявляли никакого сострадания. В Саксонии беженец и признанная жертва фашизма пожаловался в январе 1947 года, что ему обещали крышу над головой, но городские власти предпочитали не раздражать своих местных друзей, удобно устроившихся в больших квартирах. Месяц спустя в Лейпциге пятьдесят беженцев протестовали против того, что их поселили в аварийное жилье, в то время как “нацисты все еще жили в своих больших и хороших квартирах”. В Пирне условия для вновь прибывших были неприемлемыми, но директор местного сталелитейного завода получил квартиру площадью 200 квадратных метров для себя, своей жены и единственного ребенка. Постоянно поступали жалобы на то, что мэры медлят. В небольшом городке Столпен, расположенном к востоку от Дрездена, был мэр-социалист. Когда туда приехали двадцать три семьи, он дал им список адресов и посоветовал самим организовать свое проживание. Прибывшие встретили “всеобщее неприятие со стороны населения”. Мать с детьми вернулась к мэру и сказала, что скорее повесится, чем переедет в “ту нору”, которую ей предлагают. Он сказал ей, что с радостью выдал бы ей веревку, “тогда, слава Богу, у него будет одним переселенцем меньше”26.

В британской зоне Целле также избежал худших последствий войны. И здесь жители скорее закрыли двери перед беженцами, чем распахнули их. Когда мать с двухлетним малышом решили поселить к пастору, его сестра заперла дверь и не разрешила им войти – пришлось вызывать полицию^27. Как заметил один современник, пока местные жители встречали новоприбывших с топором в руках, установить доверительные и добрососедские отношения было трудно.

На востоке, как и на западе, местные жители предпочитали убирать мебель на чердак или распределять ее среди членов семьи, а не отдавать ее тем, у кого ничего не было. Фермеры внезапно стали выделять своим слугам отдельные спальни, чтобы не пускать беженцев. В Херсфельде (Гессен) фермер был приговорен к трем месяцам тюремного заключения после того, как сначала запретил одному из проживавших с ним беженцев брать воду из-под крана, а затем избил его до потери сознания, когда застиг пьющим воду в конюшне^28.

Помощники

Хотя враждебность и подлость были широко распространены, но повсеместными они никогда не были. Жалобы и правонарушения неизбежно оставляют больший след в документах, чем простые добрые дела. Интервью того времени, а также записи благотворительных организаций и соцобеспечения рассказывают более тонко нюансированную историю. В одной деревне возле Целле фермер и бывший мэр похвалил изгнанников. “Они очень трудолюбивые, чистоплотные люди, и от них никогда не слышно никаких жалоб”. “Я считаю, – добавила к его словам пожилая женщина, – что наш моральный долг помочь им, но они также морально обязаны это признать. Мои беженцы всегда рядом, когда они мне нужны”. Старшеклассника вид беженцев и их лишения научили “уважению к нашим собратьям, которые, несмотря на все свои потери и переживания, никогда не сдавались, но мужественно и энергично строили новую жизнь”29.

Гуманитарный кризис породил мощный призыв о помощи. Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (UNRRA) помогала переселенцам и жертвам нацистов, а не немцам. Брешь заполнили иностранные церкви и благотворители. Особенно щедрыми были шведы, а также швейцарские и американские квакеры. Многие немецкие дети выжили благодаря бесплатному молоку и лекарствам, которые те им предоставили. Первоначально пожертвования поступали как в Восточную, так и в Западную Германию. Чтобы показать соотношение, скажем, что в 1948 году лютеранские общины из США и Канады отправили достаточно еды, чтобы кормить 120 тысяч детей в советской зоне в течение трех месяцев. Из 100 миллионов пакетов CARE, отправленных в Европу Кооперативом американских денежных переводов, 10 миллионов дошли до западногерманских семей. Типичный пакет содержал четыре фунта мяса (говядина, печень и бекон), несколько фунтов маргарина, сахар, изюм, яичный порошок и, что самое ценное, кофе. В народной памяти пакет CARE стал символом помощи. Фактически значительная часть иностранной помощи поступала в виде денег, лекарств и одежды, а также сырья, такого как хлопок, из которого в Германии изготовляли постельное и нижнее белье. Между 1945 и 1955 годами в Западную Германию поступило 115 миллионов килограммов иностранной помощи. Пик пришелся на 1948 год (54 миллиона килограммов), но даже в 1954 году он все еще составлял 10 миллионов килограммов^30.

Не менее важной была самопомощь. Церкви и благотворительные организации в Германии не только раздавали пакеты CARE и кормили детей. Они также собирали пожертвования непосредственно среди соотечественников-немцев, и суммы были значительными. Например, в ноябре 1946 года, когда Вюртемберг получил из-за границы 260 тысяч килограммов продовольствия и 157 тысяч килограммов одежды, протестантская организация Hilfswerk собрала на месте 2,6 миллиона килограммов продовольствия и 500 тысяч предметов одежды, обуви и мебели. Одного продовольствия хватило, чтобы заполнить 130 вагонов поездов. Немцы не выжили бы без иностранной помощи, но они не выжили бы и без самопомощи^31.

Чем самопомощь была для запада, тем солидарность была для востока. В советской зоне социалистическая “Народная солидарность” (Volkssolidarität) заменила фашистскую “Зимнюю помощь”. Ее цель заключалась в том, чтобы расчистить не только физические завалы, как объяснялось на встрече в 1946 году, но и “ментальные” и развивать дух взаимопомощи, необходимый для мира и восстановления. Организация управляла сотнями детских садов и швейных мастерских и мобилизовала добровольцев, чтобы посвятить миллионы часов бесплатного труда восстановлению школ, дорог и фермерских построек. В 1949 году шахтеры работали дополнительные смены, чтобы собрать более 5 миллионов килограммов брикетов для пенсионеров^874. Прежде всего “Народная солидарность” руководила сбором пожертвований. В Саксонии с осени 1945-го по осень 1946 года было собрано и распределено 8 миллионов килограммов продовольствия, 2,8 миллиона предметов одежды и 109 тысяч предметов мебели. Дети получили 1 миллион игрушек, а домохозяйки – 1,4 миллиона хозяйственных принадлежностей – впечатляющие цифры, которые одновременно демонстрировали степень щедрости и то, насколько хорошо были укомплектованы немецкие дома в конце войны по сравнению с соседними странами, которые они разграбили^33.

Нужда, к сожалению, имела еще больший масштаб. По данным одного опроса, к сентябрю 1947 года у 17 % прибывших еще не было кровати, а у 57 % не хватало кастрюль и сковородок, чтобы готовить еду. В том же месяце Анна Тим обратилась к окружному администратору города Хафельберг: “Как беженцы мы потеряли все. У нас нет постельного белья, только тонкое одеяло, и мы спим на полу; ни стола, ничего. Мой сын, мой кормилец, не может пойти на работу. У него нет одежды”. Она попросила пару рабочей обуви и одежду для сына. Почему, интересовалась она, здесь так плохо обращаются с “некоторыми людьми”? “Это чистая правда. Есть только несправедливость, и больше ничего, видишь много такого, чего быть не должно”34. Она получила платяной шкаф и наволочку.

Мероприятия в рамках Недель переселенцев были направлены на сбор пожертвований и повышение осведомленности о том, что вновь прибывшие никуда больше не уедут. Девизом было “Новая родина, новая жизнь”. “Никто не должен оставаться в стороне, – призывали плакаты. – Отдайте мебель и домашнюю утварь новым поселенцам и жертвам бомбежек!” “Каждый, кто сохранил какое-то имущество, должен считать своим долгом и честью помочь чем может. Каждому необходимо поставить себя на место тех, кто потерял все”35.

Реакция была неоднозначной. Некоторые маленькие города устроили большое шоу. В Букове, к востоку от Берлина, в конце октября 1947 года жители украсили рыночную площадь, там пели дети, а после выступления мэра состоялся специальный показ “Die Grosse Nummer” (“Великого номера”), цирковой мелодрамы о любви и львах. Фильм был снят при нацистах в 1942 году. Неделя прошла с танцами в ресторанах и отеле. Некоторые небольшие общины жертвовали щедро. Например, в Тюрингии несколько сотен жителей деревни Эффельдер пожертвовали 104 предмета мебели и 700 марок своим 99 новым соседям. Однако в целом, согласно официальному отчету, население продемонстрировало “отсутствие интереса”. В Эрфурте, столице провинции, даже не были празднично украшены залы. Комплексная оценка, проведенная несколько месяцев спустя, выявила прогресс в некоторых местах (Апольда), но много неиспользуемой мебели и свободных комнат в Эрфурте и других городах. В Саксонии-Анхальте подсчитали, что приезжим нужно полмиллиона костюмов и платьев, но собрать удалось лишь 1 % от этого числа. Это произошло после более чем 2 тысяч местных собраний и рекламных мероприятий в кинотеатрах и на светских вечерах. Социалистическим властям удалось вывезти из лагерей почти всех беженцев, но большинство их новых домов оказались пустыми^36.

Призыв к солидарности сталкивался с моральными и материальными ограничениями. На самом деле пожертвования не были полностью добровольными. Ходя от двери к двери, сборщики записывали, кто поделился чем-нибудь, а кто нет. В Хафельберге пять домохозяйств на Домхеррштрассе дали 10 марок, фрау Эрика Циммерманн даже собрала две маленькие тарелки, четыре кастрюли, три ложки и вешалку для полотенец. Но в доме № 3 жильцы “ничего не дали!”37 В Тюрингии и Саксонии-Анхальте ввели чрезвычайные полномочия, которые позволили сборщикам конфисковать неиспользуемую мебель, стоящую на чердаках и в подвалах, хотя новые правители воздерживались от грубых мер из страха вызвать враждебность у местных жителей. Вместо этого помощникам было предложено подчеркивать, что пожертвования добровольные, но “намекать, что существует регулирование, которое, вероятно, будет применено, если доход от сбора окажется неудовлетворительным… В отрицательных случаях может потребоваться повторный визит”38.

Проблема заключалась в том, что через два года после окончания войны многие общины либо не хотели, либо не могли дать больше. В Бранденбурге ответственный министр обнаружил, что многие мэры полностью бездействовали, а “комитеты по переселению существовали только на бумаге”39. В Гермерсдорфе было объявлено о заседании в воскресенье, 26 октября 1947 года, но явилось только одиннадцать человек. Мобилизовать школьников и социалистическую молодежь из FDJ было легче, и им удалось собрать 655 марок, но заключительная церемония снова была “довольно малочисленной”. В соседнем Лебусе несколько жителей выступили против новой кампании по сбору средств. “Общее мнение заключалось в том, что помогать должно было правительство”. Помимо войны и репараций эти общины пострадали от наводнения 1947 года. Немногие свободные столы и кровати уже успели отдать или одолжить беженцам, когда те впервые прибыли^40.

Солидарность страдания

На Западе усилия по оказанию помощи вернули к жизни благотворительные сети, которые помогали и раздавали субсидии до того, как нацисты установили централизованный контроль: Красный Крест, социал-демократическое общество социального обеспечения трудящихся (Arbeiterwohlfahrt), а также католическую Caritas и протестантскую Внутреннюю миссию. Окончание войны привело к появлению еще одного крупного нового объединения: протестантского Evangelisches Hilfswerk. Именно эти организации со своими многочисленными добровольцами управляли многими лагерями, раздавали еду и иностранную помощь, а также предлагали уход и комфорт изгнанным. Например, Красный Крест Германии обслуживал 1293 лагеря беженцев и раздал 70 миллионов обедов между 1946 и 1949 годами. Caritas за первое десятилетие после окончания войны распределила иностранную помощь на сумму почти 500 миллионов немецких марок. Проследив историю одной из этих организаций – протестантской Hilfswerk, – мы сможем увидеть, что этот новый дух благотворительности мог означать на практике.

Хотя официальное рождение Evangelisches Hilfswerk состоялось только в августе 1945 года, она была задумана Ойгеном Герстенмайером за решеткой нацистской тюремной камеры на последних этапах войны. Герстенмайер был богословом, работавшим в отделе культуры министерства иностранных дел, и членом кружка Сопротивления Крейзау. 20 июля 1944 года он сидел с Библией и пистолетом в Берлине, ожидая известия об убийстве Гитлера, чтобы вместе с другими заговорщиками захватить власть. Он был одним из немногих участников Сопротивления, которым удалось избежать казни и вместо этого попасть в тюрьму. В апреле 1945 года его освободили американцы. Первые планы послевоенной помощи еще до Сталинграда, в 1942 году, наметил Экуменический совет церквей в Женеве. К 1944 году Герстенмайеру и нескольким епископам стало ясно, что приближающийся крах нацистской Германии будет настолько тотальным, что только церкви останутся собирать осколки^41.

Как и большинство благотворительных организаций в Западной Германии, Hilfswerk была основана на принципе самопомощи. Это имело очевидный практический смысл. Хотя в 1945 году немцы были лишены международной поддержки, иностранные благотворители в принципе с большей вероятностью стали бы помогать стране, которая была в состоянии помочь себе сама. Не менее важны были духовные и политические причины. Послевоенный кризис стал часом церквей и доброго самаритянина. Для националистически настроенных церковников, таких как Вильгельм Прессель из Вюртемберга, Hilfswerk унаследовал те надежды, которые они возлагали на Гитлера, с той разницей, что теперь именно благотворительность, а не нацизм сможет освободить немцев от материализма и привести их обратно к вере. Для Герстенмайера, христианского демократа с темпераментом общественного деятеля, миссия Hilfswerk шла гораздо дальше. Как он сказал на лекции в 1947 году, Карл Маркс критиковал протестантскую этику не без оснований. Протестантам нужно было действовать, а не просто проповедовать и больше заботиться о материальных проблемах жизни людей. Это не означало, что церкви должны попытаться занять место политических партий или государства. Но им нужно было развивать политическую совесть – в этом был урок нацистского периода. Их задача заключалась в борьбе за целостную личность. Короче говоря, Hilfswerk представляла собой нечто большее, чем просто машину скорой помощи, мчавшуюся от одной чрезвычайной ситуации к другой. Благотворительности недостаточно, подчеркнул Герстенмайер: необходимо интегрировать тех, у кого нет дома.

Таким образом, как и в советском секторе, кризис беженцев стал шансом для развития социальной солидарности. Однако там, где социалисты смотрели в будущее, Герстенмайер указывал на “солидарность страдания” (Solidarität des Elends) между беженцами и местными жителями в настоящем. Он связал христианское принятие страдания как учение любви и жертвенности с политическим признанием того, что все немцы находятся в одной лодке. “Вся Германия проиграла войну, – подчеркнул Герстенмайер. – Не только силезцы и восточные пруссаки. И, к сожалению, не только НСДАП!” Им всем нужно было разделить это бремя^42.

Язык самопомощи был настолько действенным, потому что он обращался к немцам и как к жертвам, и как к акторам, разделяющим ответственность за ситуацию, в которой они оказались. “Мы знаем, что воля Божья, – заявил Герстенмайер на публичном собрании в декабре 1947 года, – состоит в том, что мы должны пройти долиной покаяния и размышлений”. “Нас обманули, но для остального мира мы не можем вести себя так, как будто нас только что невинно ввели в заблуждение. Мы сами должны взять на себя ответственность за то, что оказались в той ситуации, в которой находимся сегодня”43.

За следующие несколько лет Hilfswerk превратилась в огромное благотворительное предприятие. Уже летом 1945 года она организовала молочные кухни для тысяч матерей и младенцев, проезжавших через Хоф, недалеко от чехословацкой границы, и построило дома для детей и престарелых. Той осенью протестантские церкви Вюртемберга собрали пожертвования от своей паствы на сумму 1 миллион марок. В ноябре местное отделение Hilfswerk отправило в Берлин двадцать вагонов картофеля. В Гессене-Нассау, регионе с населением 1,6 миллиона человек, на празднике урожая 1948 года было собрано 800 тысяч килограммов продуктов питания. Даже обитатели Шлезвиг-Гольштейна, которых часто считают бессердечными, пожертвовали той осенью 390 тысяч килограммов картофеля и 11 тысяч буханок хлеба. По всей стране Hilfswerk собрала 180 миллионов рейхсмарок за первые три послевоенных года; в 1948–1949-м, в первый год после денежной реформы, пожертвования достигли 15 миллионов немецких марок. К 1948 году в Hilfswerk работали 1500 штатных консультантов по делам беженцев и многие тысячи волонтеров. Еще в 1955 году она содержала 3 тысячи лагерей для четверти миллиона беженцев, теперь в том числе и из ГДР. В 1957 году Hilfswerk объединилась с Внутренней миссией и, как и Diakonische Werk (протестантская организация социального обеспечения), стала опорой смешанной системы соцобеспечения в Западной Германии^44.

Во многих сельских районах Hilfswerk была спасательным кругом для беженцев. Например, город Шорндорф в Вюртемберге насчитывал 13 тысяч жителей и принял почти 8 тысяч беженцев. В период с 1946 по 1949 год Hilfswerk осуществила 10 тысяч индивидуальных посещений и раздала 10 тысяч обедов и 6 тысяч килограммов одежды и постельных принадлежностей. Часть продуктов питания поступила на пожертвования из-за границы, но 22 тысячи килограммов были подарены местными жителями на праздниках урожая^45.

С точки зрения церквей, пожертвования были уроками благотворительности для хозяев. В качестве “Pfennig Helfer” (“грошовых помощников”) детей учили радости принесения личной жертвы ради других. В Касселе, например, пастор основал свою группу в 1947 году. Те, у кого не было ни копейки, могли оставить сладости. Некоторые девочки пожертвовали свои куклы. Группа даже помогала детскому саду в Померании. Caritas позволяла бедным девочкам оставлять себе 5–10 % того, что они собирали, за свои усилия – в католических районах помощниками, как правило, были девушки. В Курхессен-Вальдеке, регионе, где проживает около 300 тысяч протестантских семей, дети каждую неделю просили у родителей пфенниг. Кроме того, они ходили от дома к дому с карточкой, на которой записывали своих постоянных “клиентов” на 10 и 20 пфеннигов. В период с 1949 по 1952 год дети собрали более 30 миллионов пфеннигов. Как писал ежемесячный информационный бюллетень Hilfswerk, “детей воспитывают так, чтобы их глаза и сердца были открыты к нуждам соседа”. Сбор средств назывался “олимпиадой любви”, и участие в нем было обязательным для тех, кто готовился к конфирмации. В нацистском Winterhilfswerk значки получали жертвователи, теперь же они вручались сборщикам. Через шесть месяцев маленькая помощница награждалась медной булавкой, через два года – серебряной, а через три – золотой^46.

Помощь зависела от десятков тысяч сотрудников благотворительных организаций и волонтеров, которые раздавали еду, собирали старую одежду и мебель, выдавали лекарства и говорили слова духовного утешения. На страницах истории добровольцы, как правило, предстают анонимным полком пехотинцев. К счастью, письма и отчеты в архивах Evangelisches Hilfswerk позволяют нам увидеть их лица.

Люди попадали в Hilfswerk тремя основными путями. Для одной группы заключительные этапы войны были опытом религиозного обращения. Карл-Август Штукенберг сражался в Африке и на Сицилии: там Бог “положил на меня Свою защитную руку”. Затем в финальной битве за Берлин он оказался в безвыходном положении под огнем противника. “Словно чудо, Бог благополучно вывел меня из разрушающихся руин”. И Он “милосердно защитил мою жену и моих детей во время ужасного бегства с востока”. Отняв у него имущество, Господь “еще ярче показал ему Свое великое милосердие, любовь и милость (verzeihende Liebe)”. “Не следует ли мне отблагодарить Его жизнью?” Карл-Август вступил в Hilfswerk и стал помогать беженцам в Восточном Гольштейне, недалеко от побережья Балтийского моря. Мужу Элизабет Шелленберг повезло меньше. Он был убит гранатой в собственном доме на юге Германии в последние дни войны, оставив после себя шестерых детей. Вдова была в отчаянии, пока не услышала рассказ пастора из Hilfswerk о тяжелом положении беженцев с востока. Она была впечатлена и начала заботиться об ослепших беженцах и возвращающихся военнопленных. Их смелость, по ее словам, утешала ее в собственном отчаянии^47.

Это были новобранцы. Но не менее важными были их старослужащие братья и сестры, ведь Hilfswerk могла опираться на навыки и историю благотворительности, восходящие к веймарским годам. Шарлотта Берлинг получила подготовку социального работника на протестантском женском семинаре в конце 1920-х годов. В годы нацизма она посещала тюрьмы. В 1948 году она помогала беженцам, застрявшим в болотах недалеко от Ганновера. Марга Буррляйн, вдова с шестью маленькими детьми, приняла пожилую пару беженцев, а также двух девочек-подростков, родители которых пропали без вести. Она прошла подготовку на воспитателя в детском саду и работала в сфере соцобеспечения молодежи. Помогала и ее старшая двенадцатилетняя дочь. Их семейным девизом было “Всегда готов”48.

И последнее, но не менее важное: помощь беженцам буквально означала “самопомощь”. Во многих лагерях и общинах добровольцами становились сами изгнанные. В Кведлинбурге, на окраине гор Гарц в советской зоне, в 1948 году священник заметил, что о Hilfswerk практически никто не знал до тех пор, пока беженцы не начали добровольно вступать в организацию^49. Одной из многих изгнанников, принявших участие в этом деле, была Марианна Хамм фон Зар. Будучи изгнанной из Саксонии в ноябре 1945 года и лишившись всей собственности, она оказалась на западе, в Вюртемберге. На своей старой родине она была региональным руководителем Протестантской службы женщин (Christlicher Frauendienst) и немедленно применила эти знания в своем новом окружении. Она соединяла беженцев с местными помощниками, а беженцев, готовящихся к конфирмации, – с местными наставниками.

Часто получатели помощи сами превращались в благотворителей. Аннемари Хёрих потеряла все в феврале 1945 года, когда вместе с матерью и трехлетним сыном бежала из Восточного Бранденбурга (ныне Польша). Через год они оказались в Оденвальде, близ Франкфурта. Она нашла комнату и работу на дому. Той скудной одеждой, которой они располагали, они были обязаны Hilfswerk. За полгода женщина погасила свои долги, помогая местному священнику. По ее словам, нет ничего прекраснее, чем помогать нуждающимся^50.

Самопомощь для изгнанников была вопросом гордости и признания: они хотели продемонстрировать свою ценность и независимость, а не выглядеть пассивными получателями милостыни. “Прежде всего, – объяснил один из сотрудников Caritas, – речь идет о единстве в борьбе с нуждой, а уже потом – о заботе о нуждающихся”. Беженцы имели “особое право” использовать свои ресурсы, не в последнюю очередь чтобы продемонстрировать, что они преодолели “тяжкие личные страдания”. И кто лучше других мог понять своих собратьев-мигрантов?51

Благотворительность традиционно считалась женским призванием, поэтому важно отметить, что мужчины тоже были помощниками в этом деле. В небольшом городке Кайзерслаутерн, в Пфальце, недалеко от французской границы, в 1947 году действовало 220 добровольцев. В группе состояли “мужчины, приходившие после смены в конторе или на заводе, или пенсионеры, желавшие найти новую цель в жизни”. Один из них, государственный служащий, писал, что он и его семья были верны церкви и ее благотворительным организациям “за много лет до начала Второй мировой войны”: “мы всегда собирали старую одежду… и пожертвования” для церкви, “и мы продолжали делать это и при нацистах”. Другой, инвалид, вызвался добровольцем вместе со своей пятидесятидевятилетней женой, дочерью (которая потеряла мужа в России в 1943 году) и внуками. “Величайшим счастьем” для них было помочь “бедной и достойной семье, лишившейся всего”52.

Возможно, смягчение маскулинности началось задолго до шестидесятых годов. Как католические, так и протестантские благотворительные организации призывали мужчин поддержать своих угнетенных братьев, а не проходить мимо. Плакаты и марки воспроизводили иконографию притчи о добром самаритянине, использовавшуюся в благотворительных акциях между войнами, и напоминали о солдатском идеале братьев по оружию, оказывающих поддержку друг другу^53.

Благотворительность воодушевляет. Однако не следует ее романтизировать. На каждый пример сострадания и щедрости приходится случай, связанный с безразличием или дискриминацией. Благотворительность редко бывала слепой. Распределение еды и одежды давало священникам и гуманитарным работникам возможность различать группы нуждающихся и вознаграждать тех бедных, которые “этого заслуживают”. Семья Бурцлафф была родом из Западной Померании (Северная Польша) и после переселения жила в бывших армейских казармах. Все члены семьи много работали, чтобы выжить, шили тапочки. В знак признания они получили шерстяное одеяло и несколько “обрывков южноафриканской кожи” из пожертвований. Противоположный пример – семья Фриц, жившая чуть дальше, в бывшем сарае площадью 16 квадратных метров, где, как сообщал сотрудник Hilfswerk, “бегали мыши и крысы”. Платяного шкафа не было, а вместо него стоял довольно большой радиоприемник, несомненно, “приобретенный сомнительным способом”. Жена “имела очень плохую репутацию, была неуклюжа и довольно неряшлива. У нее было семеро детей, из которых никто не выжил” – как будто это была ее вина. На самом деле семья проявила склонность к милосердию и собиралась усыновить девочку, мать которой оказалась среди многих тысяч пропавших без вести. Но сотрудник Hilfswerk отказал им в какой-либо помощи и заявил, что “неэкономная и неопрятная” женщина не годится на роль приемной матери^54.

Благотворительный импульс также не передавался благополучно от активистов к остальному сообществу. Работник Hilfswerk трезво оценивал ситуацию в Гессене в декабре 1947 года. Хотя расширить круг волонтеров удалось, их непропорционально большая часть принадлежала элите общества; только одну пятую составляли рабочие. Нарастало чувство изнеможения, отчасти из-за собственных личных забот, отчасти из-за “парализующего чувства невозможности помогать столько, сколько необходимо”. И волонтеры, и местные власти были полностью подавлены. Община была “резко разделена на две части: старых жителей и новых. Между ними не было ничего общего”. Беженцы-инвалиды не встречали вообще никакого сочувствия. Так что сотрудник организации пришел к выводу, что они как социальные работники могут “смягчить эти противоположности в отдельных случаях”, но в конечном счете этим должно заниматься государство^55. Сотрудник службы по делам беженцев организовала женские кружки, чтобы повысить осведомленность о страданиях изгнанных. По воскресеньям даже старожилы, присутствовавшие на этих собраниях, не приветствовали вновь прибывших “ни единым словом… или взглядом в церкви, а после не здоровались с ними”. Даже женщины, знающие “христианскую любовь и сострадание”, не могли заставить себя проявить доброту к “подобным «бродягам»”56.

В Западной, как и в Восточной Германии, распространялась усталость от постоянного сбора средств. Во многих приходах были недовольны тем, что Hilfswerk забирала большую часть местных пожертвований и специальных сборов, не оставляя их сообществам. Некоторые обвиняли Hilfswerk в том, что она централизованна, анонимна, не соответствует библейскому духу и даже использует нацистские методы^57. В августе 1949 года один священник писал Герстенмайеру: “Если кто-то хочет быть уверен, что сбор средств будет неудачным, ему достаточно просто сообщить, что это «для беженцев»”58.

В то время немцы называли эти пожертвования Liebesgaben – дарами любви – буквальным выражением христианского caritas. Согласно этой традиции, их истинная ценность заключается в равной степени в моральном и материальном вкладе, согревая сердца как дарителя, так и получателя и создавая связь между ними. Это не всегда было именно так. В 1947 году Потсдам посетили представители Международного Красного Креста. В одной школе они обнаружили на накрытых столах цветы; “дети, когда их спросили об этом, знали, откуда взялись пожертвования, и заверили нас, что их хорошо кормят”. Но в другой школе, расположенной неподалеку, напротив, кухня, где кормили почти четыреста детей, была “не слишком чистой”. Их матери жаловались, что еду иногда разбавляли водой и не съедали до конца. “Ни одна мать не выразила ни слова благодарности или признания благотворителям”. Женщины умолкли только тогда, когда представитель Красного Креста заметил, что они могут контролировать процесс, добровольно участвуя в приготовлении и раздаче пищи^59.

То, что недавние враги были склонны посылать немцам еду и одежду, а не смотреть, как те замерзают и умирают от голода, вызывало различные моральные реакции. Пакеты помощи от союзников подорвали недоверие немцев. Когда пастор раздавал детям молоко и булочки недалеко от разбомбленного Касселя, одна мать поначалу выразила сомнение, что белая мука была подарком американцев: “Это все ложь… мошенничество и пропаганда”. Пастор отвел ее в сторону и показал этикетку, на которой по-английски было написано: “Во имя Христа”. Американский хлеб, сказал он ей, словно оливковая ветвь, которую голубь несет после потопа. Повсюду дети рисовали голубя и крест в знак благодарности жертвователям. Весной 1948 года в Университете Майнца на иностранные пожертвования каждый день кормили семьсот студентов. “Это оказалось лучшим лекарством от нигилизма”, – писал университетский пастор иностранным благотворителям. Помощь побудила учащихся “больше доверять себе и другим”. Горечь теперь стала редкостью, и они начали чаще встречаться с иностранными гостями. Снова и снова студенты приходили к пастору с вопросом, кто присылает им эти подарки и почему^60.

Подарок требует благодарности. А благодарственные письма предлагали получателям задуматься о том, как они оказались в ситуации, в которой им требуются иностранные пожертвования, чтобы выжить. Для одного молодого человека, взятого в плен американцами, пожертвование было “претензией, даже суждением” и “постоянным вопросом к самим себе, что мы делали раньше и делаем сейчас”. Каждый дар, который достигал их, восстанавливал связь, которую они сами разорвали, писал он. Везде “мы видим последствия наших действий”. Тот факт, что другие предлагали помощь, а не месть, был актом прощения. “И зачастую только это прощение указывает на вину”61. Пожертвования были призывом к искуплению.

Однако этот молодой немец был студентом-теологом и вряд ли представлял собой типичный случай. Многие другие восприняли пожертвования как международное признание того, что они были достойными и невинными жертвами, и использовали благодарственные письма зарубежным дарителям, чтобы засвидетельствовать свои страдания. В декабре 1946 года пастор из Марбурга выразил благодарность своим христианским братьям и сестрам в Соединенных Штатах. С 1933 года, писал он, немецкий народ находился в страхе из-за режима террора. “Можете ли вы себе представить, сколько пришлось пережить нам, ненавидевшим режим, жаждавшим его краха и тем не менее посылавшим наших сыновей в бой?” Теперь Германия представляла собой “один большой концентрационный лагерь”. Американские пожертвования были высоко оценены “людьми, которых ввели в ужасный обман и жестоко оскорбили”. Другой человек попросил священника поблагодарить “щедрых жертвователей в Америке” за то, что их христианская любовь помогла смягчить их “страдания, произошедшие не по их вине”.

В обстановке надвигающейся холодной войны недавняя борьба с Советами и партизанами стала знаком отличия. В 1949 году житель Восточной Пруссии открыто рассказывал своим благотворителям, что “участвовал в боях против партизан” в Хорватии и сражался с русскими до самого конца. Четыре года он провел в Ленинграде и в колхозе в качестве военнопленного. Он не сомневался, что пожертвования дошли до тех, “кто больше всего пострадал от войны и ее последствий”, – до таких, как он сам^62.

До сих пор иногда полагают, что изнасилование было великой тайной, которую в послевоенные годы тщательно скрывали. На самом деле многие женщины упоминали изнасилование в своих благодарственных письмах и рассказах о бегстве. Семья в лагере беженцев в британской зоне в сентябре 1946 года благодарила своих “дружественных жертвователей” в Канаде. “Дома, в Силезии, у нас было все необходимое… теперь мы изгнаны с нашей родины и бедны, как нищие”.!••••••••••••••••”!63. Затем поляки загнали их дубинками в гетто, избили и заставили выполнять каторжные работы. Учительница записала для Hilfswerk воспоминания очевидца о событиях в Пархиме, в Мекленбурге, к северу от Берлина, между 1945 и 1947 годами^64.!•••••••••••••••••••! В Хусуме, на Северном море, изгнанников посетило вдохновение послать своим шведским благодетелям стихотворение с иллюстрациями. Оно начиналось со слов о том, что восток был чудесным местом, которое цивилизовали трудолюбивые немцы. К сожалению, “демон власти… бессознательно гнал верных к машинам смерти”.!•••••••••••••••••••”!65.

Изнасилование немецкой женщины стало олицетворением варварского изнасилования немецкого востока; и хотя подобные преступления также имели место в западных зонах, там они были менее распространены и не столь символичны. Католические церкви, а в 1950-х годах и правительство Западной Германии собирали свидетельства об изнасилованиях и насилии; книга “Der Grosse Treck” (“Большой поход”) 1958 года стала их популярным компендиумом^66. Рекомендованный план католической проповеди 1946 года говорил прихожанам: “…то, что немецкие женщины и девочки пережили в результате изнасилования, превосходит возможности воображения. День и ночь слышались их крики”67.

Пожертвования имели разные последствия. Некоторых получателей помощи они заставили задуматься о нуждах других, близких и далеких. В средневековом городе Ульме, на Дунае, одна женщина, получившая несколько пакетов CARE, была тронута “человеческим величием” далеких благотворителей. “Посылала ли я когда-нибудь посылки незнакомым людям в Китае или Аравии… о чьих тяготах я слышала? – спрашивала она в 1951 году, и сама же отвечала: – Никогда”68. В знак благодарности она предложила на местном уровне реализовать инициативу, в рамках которой те, кто получил помощь из Америки, в свободное время трудились, добровольно стирая белье для перегруженных работой матерей и строя спортивную площадку для школы. В 1950-е годы проводились кампании пожертвований для беженцев из ГДР, а затем и для прибывших этнических немцев с востока. К концу десятилетия сострадание стало распространяться и через границы. В Рождественский пост собирались средства для голодающего населения Палестины, Сирии и Гонконга, а также для восстановления немецких церквей за железным занавесом. Это новое глобальное чувство этической ответственности изменило отношение немцев к “третьему миру”, как мы видели ранее^69.

В Баварии в 1956 году главные благотворительные организации начали совместную кампанию “Дети помогают детям”. Несколькими годами ранее ЮНИСЕФ отправил баварским детям 235 тысяч пар чулок, 58 тысяч пар обуви и 41 тысячу костюмов и платьев. Вместо благодарственных писем или денег благотворительные организации просили баварских детей в ответ отправить “полезные и красивые подарки” нуждающимся детям в Египте. Они хотели “наконец-то сделать видимой готовность нашего народа оказывать помощь в условиях тяжелейших чрезвычайных ситуаций в мире”. По признанию организаций, заставить людей жертвовать для ближних было достаточно сложно. Тем не менее им нужно было работать над “развитием глобального сознания благодаря той благотворительности, которая черпает свою силу из лучших источников христианства и гуманизма”. В Мюнхене в кампании приняли участие сто школ. Студенческий комитет объяснял, что в даянии, как и в акте вере, мысль должна исходить из сердца. Следовательно, было жизненно важно, чтобы помощники “глубоко интересовались личностью получателя, чтобы… подарок и помощь не превратились в травму”. Дети смотрели документальные фильмы об аграрной жизни феллахов в Египте и собирали шорты, мыло, губки и школьные принадлежности; многие решили, что сельской бедноте тоже нужны карманные зеркала. Девушки шили мешочки для этих вещей и вышивали на них альпийские цветы. Результатам была посвящена выставка, где, в частности, можно было увидеть рисунок Сфинкса, лежащего у подножия башен-близнецов знаменитой мюнхенской Фрауэнкирхе; мероприятие сопровождалось исполнением народных песен. Местная газета приветствовала отправку “баварских шорт для египетских мальчиков”, рассматривая их как способ для немцев погасить часть долга, который у них образовался в результате помощи им самим. В общей сложности в акции приняли участие около 100 тысяч детей – впечатляющая цифра, хотя едва ли ее можно считать признаком абсолютного успеха в государстве, где численность детей в двадцать раз больше. Несколько школ и вовсе отказались участвовать в этой инициативе либо потому, что она не была официальной, либо потому, что их дети уже были перегружены школьной работой и сбором пожертвований для молодежных общежитий, приютов для животных и других бытовых нужд. Некоторые директора сказали организаторам: “…в первую очередь следует удовлетворить потребности детей в нашей стране”70.

До свидания, ГДР!

Исход из ГДР вносил дополнительное давление. Между 1949 и 1961 годами, когда была возведена Берлинская стена, 2,7 миллиона человек бежали на запад. Во многом они пошли по стопам изгнанников и столкнулись с тем же сочетанием милосердия и враждебности. Разделенный город Берлин оказался в центре урагана. Католики начали специальную операцию по оказанию помощи (Katholisches Notwerk Berlin). По оценкам, в мае 1953 года из “зоны, оккупированной Советами”, как западные немцы называли ГДР, прибыла четверть миллиона католических беженцев. В Западный Берлин было отправлено 112 вагонов с пожертвованной одеждой, обувью, постельными принадлежностями и продуктами питания; католики из США добавили еще 1100 тонн продовольствия на сумму 15 миллионов долларов^71. Hilfswerk, Красный Крест и другие благотворительные общества организовали аналогичные пакеты помощи.

Некоторые современники воспринимали этих новых беженцев как союзников в борьбе с коммунизмом. Однако среди населения в целом прием был сдержанным: как можно было быть уверенным, что это не коммунистические лазутчики? В 1950 году в ходе опроса людей спрашивали: “Следует ли приветствовать в Западной Германии немцев, которые считают жизнь в советском секторе невыносимой, или отправлять обратно всех тех, кто не может четко документально подтвердить, что подвергался политическим преследованиям?” Только 45 % выбрали первый вариант, 35 % отдали предпочтение депортации, а остальные не определились^72.

Фактически большинство бежало из-за ухудшения условий работы и жизни, которое спровоцировало восстание 17 июня 1953 года. В тот год число беженцев достигло рекордной 331 тысячи человек. Несколько месяцев спустя Caritas организовала конференцию с беженцами и была “поражена”, что никто из присутствующих не назвал причиной бегства свои политические или религиозные убеждения. Сотрудники благотворительной организации также услышали, что после первоначального приема местное население стало “отстраненным и даже злобным”73. Они были встревожены числом прибывающих молодых девушек с венерическими заболеваниями и распущенными нравами, хотя и признавали, что их западные сестры были немногим лучше. Hilfswerk оценила личность и поведение нескольких тысяч беженцев. Многие уехали по причинам, связанным с работой. Половине из них было от восемнадцати до двадцати одного года, 20 % не достигли восемнадцати лет. Две трети демонстрировали “хорошее” поведение, у остальных был “плохой” или “сомнительный” характер. Проблема с этим трудным меньшинством, по мнению благотворительной организации, заключалась в “их ментальности”: “их распущенность усиливалась”, они были “морально неустойчивыми”, и “часто им недоставало трудовой этики”. Для общества, где работа определяла репутацию, это был ужасный табель успеваемости^74.

Правительство выделило сбежавшим из ГДР специальные средства на жилье, обучение и интеграцию. К концу 1950-х годов стало прибывать больше беженцев с навыками и Abitur (дипломом о высшем образовании), что облегчило ситуацию. Но для многих компаний они были дешевой рабочей силой, их назначали на работу в дополнительные смены и размещали в гаражах или временных убежищах, за что взимали чрезмерную арендную плату. Молодежный работник в Кёльне в 1961 году отмечал, что с ними обращались так же плохо, как и с недавно прибывшими итальянскими и испанскими гастарбайтерами. Молодые беженцы оказывались в приютах со старыми, разведенными и морально неустойчивыми жильцами, где “выпивка и драки по ночам были обычным явлением”75.

В 1955 году каждый второй молодой беженец проходил через молодежный дом, управляемый благотворительными учреждениями и все чаще субсидируемый государством. Это были закрытые учреждения, не слишком отличавшиеся от армейских казарм. В 7 утра надо было вставать и завтракать. Затем наступало время ежедневной работы. Вечером следовали лекции или игры. В 22:00 был отбой. Нарушения или отказ от работы наказывались урезанием суммы карманных денег или выселением. Эти учреждения учили труду и дисциплине, в том числе добродетели экономии и бережливости. В конце концов молодежь отправляли в фирмы и на фермы. Большинство выглядело вполне довольными таким положением вещей, но система была открыта для злоупотреблений и эксплуатации. Неквалифицированный беженец, работавший на ферме в Восточной Вестфалии, говорил в 1955 году следующее: “Фермеры в этом регионе очень плохие, потому что здесь с нами обращаются как с рабами… Они думают, что только потому, что мы родом из восточной зоны, они вправе делать все, что захотят”. Многие воспринимали такой прием как несправедливый и патерналистский, лишающий их независимости и равного отношения. Молодой демократии предстояло еще многое сделать^76.

Около 400 тысяч человек настолько разочаровались в капиталистическом западе, что вернулись обратно в ГДР. К ним присоединилась меньшая волна миграции на восток, о которой обычно забывают, но которая привлекла 200 тысяч пришельцев с запада. Лишь немногие из них были убежденными коммунистами. Большинство искали работу, жилье или любовь. Вскоре они обнаружили, что, хотя у ГДР не было проблем с предоставлением им первого, ситуация с жильем была еще более катастрофической, чем на западе. А перенаселенность и необходимость жить вместе с будущими тещами сказывались на романтических отношениях.

Если в Федеративной Республике интеграция была трудной, то в ГДР она была трудной вдвойне. Соседи и рабочие смотрели на прибывших с запада с подозрением и растерянностью: пусть те и не были шпионами, но были конкурентами за и без того достаточно дефицитные жилье и одежду. Девушка, переехавшая с семьей в Восточный Берлин в 1960 году, вспоминала, как встретила ее учительница в первый день в социалистической школе: “Как можно быть настолько глупым, чтобы переехать с запада на восток!”77 Многие остались ненадолго. В 1960 году в транзитном лагере Фридланд было проведено исследование среди вернувшихся на запад. У подавляющего большинства изначально не было сложившихся семьи и дома, многие были сиротами. Большинство не могли справиться с политизацией жизни в ГДР или были недовольны своей работой и жильем. Две трети продержались в ГДР всего несколько месяцев. Микаэла Хейден сбежала в Восточный Берлин в мае 1959 года, чтобы быть со своим женихом. По прибытии спецслужба (Штази) безуспешно пыталась ее завербовать. Будучи квалифицированным лаборантом, она смогла поступить в университет. Через три месяца ее отправили работать на фабрику, чтобы она смогла доказать свои социалистические взгляды. 2 февраля 1960 года она сбежала обратно в Западный Берлин^78.

Neue Heimat

Помощь была жизненно важной, но в конечном счете краткосрочной. Изгнанники и беженцы должны были где-то пустить корни. Как они будут интегрированы, решали правительства, а не благотворительные организации. Восточная и Западная Германия придерживались радикально разных подходов, что отразилось в коллективных именах, данных пришельцам с востока. В советской зоне они были официально известны как “переселенцы” (Umsiedler) – термин, который делал их миграцию добровольной и заглушал любую критику в адрес братских социалистических стран, которые их вытеснили. В 1947 году группа беженцев из Силезии (с 1945 года в составе Польши), в том числе признанных жертв фашизма, собралась, чтобы потребовать улучшения жилищных условий и работы. Когда оратор обратился к ним как к Umsiedler, из зала раздались протесты: “Мы всего лишь бедные беженцы… мы изгнанники, те, у кого нет родины”. На следующий день организаторы из беженцев были арестованы, а сама группа распущена^79. Едва ГДР родилась, как объявила о завершении интеграции. “Переселенцы” были переименованы в “новых граждан” (Neubürger).

В Западной Германии, напротив, в 1953 году они были официально признаны “изгнанниками” (Vertriebene) – буквально теми, кто был изгнан со своей родины против своей воли; термин распространялся даже на их детей, рожденных после изгнания. Под “беженцами” теперь подразумевались люди, бежавшие из ГДР. В то время как восток быстро распустил свои комитеты по переселению, запад предоставил изгнанникам собственный государственный департамент и оплакивал потерю их Heimat – термин, который отсылал к эмоциональным и территориальным корням, чувству принадлежности и безопасности, – а также своей patria, месту, где человек чувствовал себя как дома.

Западная Германия вела двойную игру. Внутри страны левые и правые силы использовали чувство недовольства изгнанных и поддерживали их мечту о возвращении на родину, в то время как во внешней политике они уважали новые границы. Восточная Германия была более честной и быстрее применила горькое лекарство: беженцам велели отказаться от подобных мечтаний, признать отсутствие шансов на то, что Советский Союз или Польша вернут их прежнюю родину, и считать своим домом ГДР. Такой реализм лишал беженцев своего голоса и идентичности.

В обоих обществах интеграция была фрагментарной и неполной, но по разным причинам. ГДР удалось быстро вывести своих мигрантов из лагерей, при этом бросив большинство из них на произвол судьбы. Поддержка ограничивалась экстренной помощью, беспроцентным кредитом и земельной реформой. Первая давала людям самое необходимое. Второй предоставлял 1 тысячу марок, чтобы обставить новые дома спальным гарнитуром или диваном. Это не слишком привлекало многих беженцев, которые не имели ни работы, ни собственности или жили на скудную пенсию и не видели перспективы погашения кредита. Земельная же реформа разделила большие поместья на множество мелких ферм. Для социалистов это имело мифическую ауру. Реальность оказалась жестче. Лишь один из двенадцати переселенцев получил ферму, и все знания, которые многие из них имели о сельской жизни, были получены из романов. Они также не принадлежали к локальным сообществам. В результате беженцы часто оказывались с самой плохой почвой и слабой кобылой. Для многих ранние заморозки, мертвое животное или больной член семьи означали конец короткой фермерской карьеры. Их жилищная ситуация тоже была не слишком привлекательной. Один из новых фермеров жаловался в 1952 году: он не мог понять, как спустя семь лет после войны в рамках пятилетнего плана, призванного модернизировать дома, были построены “такие собачьи конуры”. Некоторые собрали пожитки во второй раз и бежали на запад^80.

Те же, кто остался, столкнулись с различными трудностями. В 1953 году жилая площадь “новых граждан” составляла 3,9 квадратных метра на человека, а у старожилов – 10,7. С коллективизацией те из беженцев, кто был ремесленником или мелким торговцем, потеряли шанс на независимость. Беженцы также с меньшей вероятностью вступали в партию. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что приезжие – такие как силезцы-католики в протестантских регионах Мекленбурга – часто оказывались маргиналами в устоявшихся сообществах и не могли полностью интегрироваться в местную жизнь вплоть до 1970-х годов. Некоторые пытались поддерживать старые связи под прикрытием встреч школьных выпускников и поездок с ними в зоопарки и другие места под бдительным оком Штази^81.

Тем не менее разговоры о страданиях изгнанных не были в Восточной Германии полностью табуированы, как иногда считают. В 1947 году стихотворение Петера Хухеля “Der Vertriebene” (“Изгнанник”) запечатлело их отчаяние, когда они сидели в “пыли фургонов”, холщовые покрытия которых были пронзены “шипами и ветвями”: “Почему птица плачет по ночам?”82 Несколько лет спустя Анна Зегерс, знаменитая писательница-коммунистка, переехавшая в 1950 году из Западного Берлина в Восточный, написала цикл рассказов об их судьбе и о том, как они бежали “оборванные, грязные, в разорванных ботинках и с окровавленными ногами, отравленные изнутри страхом, отчаянием и ложью”. Одна из персонажей сообщает, что через три года после отъезда из Польши “ей было так же плохо [в ГДР], как и в первый день”. Двадцать лет спустя, в 1968 году, о беженцах вышел сериал “Тропы через страну”. В книге Кристы Вольф “Образы детства” (1976) боль от лишения корней представлена как справедливое наказание. Согласно официальным объяснениям, изгнание стало результатом эффекта бумеранга нацистской агрессии. Антифашистская ГДР предложила реабилитацию: новый дом, построенный на мирных основаниях.

Под официальной личиной многие “новые граждане” сохраняли ностальгию по старому Heimat. Спустя двадцать лет после войны внутреннее исследование в ГДР показало, что треть беженцев хотела вернуться к границам 1937 года – возвратить Восточную Пруссию, Померанию и Силезию^83. Этим они не слишком отличались от своих собратьев в Западной Германии. Но разница заключалась в том, что в Восточной Германии не было публичного выхода для подобных стремлений. По крайней мере, в этом смысле беженцы были такими же, как и все остальные: они укрывались в своем личном коконе.

В Западной Германии интеграция была более затяжной и спорной. С самого начала власти выделяли значительные ресурсы. В Гессене, например, в 1949 году 85 % всех социальных пособий поступало непосредственно из бюджета и только 15 % – от благотворительных организаций. В том же году Бавария потратила 6 % всех своих доходов на беженцев, лагеря, льготы и пенсии. В земле Шлезвиг-Гольштейн этот показатель составил 12 %. В 1947–1948 годах земля Гессен собрала для беженцев 118 тысяч пар обуви, 100 тысяч рубашек и платьев, 300 тысяч столовых приборов, 85 тысяч печей и духовок и 60 тысяч матрасов и мешков соломы. “Распределение бремени”, как мы видели ранее, компенсировало изгнанникам по крайней мере часть их потерь. И тем не менее в 1954 году более 300 тысяч беженцев все еще находились в лагерях^84.

Настроение среди изгнанников было переменчивым и взрывоопасным. Главный вопрос заключался в том, должны ли они бороться за возвращение своего старого Heimat или обосноваться в новом. До 1948 года организации беженцев с политической повесткой были запрещены, но это не мешало людям высказывать свое мнение. Советник по делам беженцев Зонального консультативного совета Британской зоны в сентябре 1946 года утверждал, что точно так же, как Германия не может жить без промышленного Рура, ей нужен восток, чтобы прокормить нацию. В Берлине глава CDU заявлял, что, несмотря на Потсдамское соглашение, восточный вопрос не решен и “полякам не нужно это пространство”. Высланные подписали петиции с требованием вернуть немецкую Kulturland, землю, которую “цивилизовали” их предки. Подобные призывы перерастали в антикоммунизм и нацистский страх перед азиатскими “ордами”. “Европа никогда не обретет мира, пока граница Азии перенесена к Эльбе”, – предупреждали христианские демократы в комитетах по делам беженцев в 1948 году. “Превращение восточногерманских и судетско-германских регионов в пустыню” угрожало выживанию западной цивилизации. Это либо сделает Западную Германию тяжким бременем для союзников, либо вызовет голод, что подтолкнет страну к коммунистическому перевороту. Единственным выходом было возвращение беженцев на восток^85.

Церкви высказывались по-разному. Католики могли апеллировать к папе Пию XII, который еще в ноябре 1945 года осудил изгнание как величайшую несправедливость. Преступление не могло быть наказано новым преступлением, а грех одного народа не давал другому права совершать новые грехи. Но что это означало на практике для будущего? Для Эммануэля Райхенбергера, католического священника из Судетской области, провозглашенного “отцом изгнанников”, было крайне важно сохранить желание вернуться. Союзников, по его словам, необходимо “депотсдамизировать”. Изгнание было худшим преступлением в истории человечества, сказал он своим собратьям-беженцам: “…если истребление сотен тысяч евреев было преступлением – а в этом не может быть никаких сомнений… тогда преступлением является и уничтожение миллионов немцев”; такое уравнивание и искажение цифр в то время не было редкостью.

Многие считали, что изгнание нарушает не только права человека, но и божественное право на Heimat. Первый урок католической молодежи о “die Heimat” в 1950 году объяснял, что, поскольку родина – дар Бога, любой, кто отнимает ее, совершает кощунство и вызывает Божий гнев. “Восстановить несправедливость похищения Heimat перед Богом было единственной обязанностью, которой христианский Запад мог оправдать свое дальнейшее существование”86. Здесь была благодатная почва для “Пророчеств слепого юноши”.

Импульс, стоящий за таким “ревизионизмом”, довольно легко понять, но реальность в итоге взяла верх. Пастырские послания призывали паству принять страдания и их божественную искупительную цель. С этой точки зрения даже невиновные немцы должны были признать коллективную ответственность, а изгнанные несли Божий суд от имени всего немецкого народа. Следуя по стопам Христа, они приближались к Богу. В эти годы десятки тысяч отправились в паломничество за духовным утешением и руководством. Одно из них состоялось в Швебиш-Гмюнде под Штутгартом 15 октября 1947 года, в день святой Ядвиги Силезской, когда 8 тысяч человек пришли послушать Паулюса Сладека, священника-августинца из Судетской области. Они не забудут преступлений нацистов, сказал он им, и они знают, что им как нации придется за них заплатить. Однако это не оправдывает новые преступления против человечности, от которых они пострадали. Тем не менее они должны были быть реалистами. В ближайшем будущем возвращение на восток представляется “безнадежным”. Их “Heimat остался далеко позади”, и им нужно “создать новый Heimat для себя”87.

Протестантские священнослужители направляли аналогичные послания своей рассеянной пастве. В циркулярных письмах общине пастор из Восточной Пруссии призывал своих собратьев-беженцев принять страдания как божественный приговор за отсутствие веры в Германию, распространившееся задолго до нацистов. И Бог в итоге явит им милость. Единственный путь вперед, как учило Евангелие, – это примирение, а не ненависть. Многие беженцы, с которыми пастор разговаривал, писал он в 1950 году, соглашались с тем, что, “несмотря на всю человеческую злобу и насилие, исход из Heimat – это повеление Бога и, следовательно, должно быть благословением”. Пастор предостерегал паству против тех, кто только рождал “ложные надежды”88.

Эти голоса снова сместили акцент с поляков и союзников на отношения между вновь прибывшими и их оседлыми соседями. Бог призвал их домой. Теперь им нужно было добиться того, чтобы принимающая сторона в Германии отнеслась к ним как к равным и помогла встать на ноги. Их солидарность в страданиях должна была стать сообществом взаимопомощи для всех немцев. В ходе этого процесса вопрос о вине трансформировался. Вместо того чтобы спрашивать: “Кто виноват?”, сказал глава Evangelisches Hilfswerk в Вюртемберге, им следует спросить: “Что мы должны друг другу как христиане?”89

5 августа 1950 года, через пять лет после Потсдамского соглашения, различные землячества подписали “Хартию немецких изгнанников”90. Она отстаивала право на Heimat как фундаментальное право человека, которое дано Богом и отнято у них. Хотя они и не отказывались от претензий на свои старые земли, они отказались от “мести и возмездия” и обязались работать над объединением Европы и восстановлением Германии. Взамен они хотели равного обращения с гражданами в повседневной жизни, справедливого распределения издержек войны и интеграции всех профессиональных групп в новый Heimat. Это был компромисс, достаточно емкий для большинства: и тех, кто признавал, что восточные территории потеряны навсегда, и тех, кто цеплялся за идею, что Силезия и Восточная Пруссия по праву остаются Германией.

Что же касается их нового Heimat, то географическая судьба означала, что наибольшее количество беженцев прибыло либо в землю Шлезвиг-Гольштейн на севере, либо в Баварию на юге. В основном это были сельские регионы. Сотни тысяч людей застряли там отчасти потому, что Западная Германия представляла собой систему федеральных земель, и многие из них отказывались разделить бремя, поскольку им и так хватало забот с разбомбленными городами; их аргументом было: сначала – новые дома, затем – новые люди.

Зимой 1951–1952 годов четверть миллиона изгнанных находилась в лагерях или временных приютах в земле Шлезвиг-Гольштейн, и многим это успело надоесть. Федеральное министерство дало много обещаний, но в прошлом году ему удалось переселить только 20 тысяч из прибывших. Остальные же угрожали самостоятельно отправиться в большой “поход” на юг, если правительство наконец не придет им на помощь. “Мы подобны ручьям”, предупреждало одно из стихотворений: мы неудержимы и готовы “затопить ваш порядок”91. К весне в “поход” собралось более 30 тысяч человек, а местные фермеры добровольно предоставили повозки и лошадей. В путь были готовы отправиться люди, некогда преодолевшие замерзшую Балтику, поэтому второй исход, теперь уже в Южную Германию, должно быть, выглядел в их глазах как увеселительная прогулка.

Многие письма желающих присоединиться к походу были полны отчаяния. Рихард Роде потерял ногу на войне и застрял на берегу недалеко от Хусума. “Я часто стою на илистых отмелях и кричу о своем горе, но никто не помогает”92. Он был из Восточной Пруссии. Его жена жила в лагере для интернированных, прежде чем оказаться в Люденшайде, в 500 километрах от него. Сын, депортированный в Россию, вернулся и теперь работал чернорабочим на пароходе. С Рихардом оставалась его четырнадцатилетняя дочь. Все, чего он хотел, – это нормальную семейную жизнь, а для этого ему нужен был нормальный дом. Если будет необходимо, он пойдет на костылях. Другие жаловались на то, что застряли “в подвале, где не было ни единого луча солнечного света”, а также на местный “туманный климат”, который делал их астму и ревматизм невыносимыми. Но преимущественно люди страдали от безнадежности жизни в глуши, без работы, без будущего и без разрешения на переезд. Их будто похоронили заживо. “Мы не слишком хорошо знакомы с сельским хозяйством”, – написала одна семья. Им платили гроши, и они хотели переехать в городской Рур или Вестфалию – “прежде чем мы отправимся к черту”. Особенно сильно пострадали пожилые люди, инвалиды и вдовы с детьми. Отец – инвалид войны чувствовал себя полностью игнорируемым властями: изгоняя таких родителей, как он, в отдаленные деревни, они лишали их талантливых детей возможности посещать среднюю школу. Клерк умолял: все, что он хотел, это чтобы его отправили в маленький городок, чтобы он мог жить независимо и больше не быть обузой для государства.

Комиссии по переселению отправили делегатов из других земель в Шлезвиг-Гольштейн, где те отобрали молодых людей с наибольшим трудовым потенциалом. “Социальный багаж” стариков, инвалидов, матерей и больных проигнорировали. Местный мэр сравнил ситуацию с “рынком рабов”93.

Но в итоге идея отправиться в великий “поход” заглохла. Под давлением федеральное правительство ускорило программу переселения, построило больше новых домов и заставило земли принимать пенсионеров и менее трудоспособных людей. К концу 1952 года было переселено полмиллиона, а в следующем году – еще четверть миллиона^94.

Изгнанники сталкивались с множеством неудобств, особенно в сельской местности. В Баварии многие беженцы, приехавшие из городов и поселков Богемии, застряли в небольших сельских поселениях. Большинство были недовольны и хотели переехать в город. 20 % из них были безработными, в то время как среди старожилов таких было только 6 %. Уровень самоубийств был высоким. Лишь четверть имели собственную квартиру, и только у 30 % была кухня; в Западной Германии в целом 67 % беженцев снимали комнаты у хозяев, тогда как среди старожилов – 27 %. По словам одного исследователя того времени, “семья больше не собиралась вокруг живого огня”. Ремесленники и представители рабочих профессий находили работу по прежней специальности легче всего. Фермеры и торговцы, напротив, оказались батраками, разнорабочими или вовсе безработными. В земле Шлезвиг-Гольштейн к 1953 году каждый второй местный житель вернулся на работу, которой он занимался до войны. Среди беженцев это был лишь каждый четвертый^95.

Культурная пропасть между двумя сообществами часто была столь же обширной, как и материальная. Провинциальные города и деревни были монокультурными. Прибытие изгнанников ознаменовало собой ценностную трансформацию, как минимум не менее значительную, чем “бум” 1960-х годов, взволновавший ученых-социологов. Беженцы открыли эти провинциальные острова, принеся с собой другие верования, вкусы и обычаи.

В Баварии, например, до войны было 1400 районов, все жители которых исповедовали одну веру. К 1950 году таких районов не осталось. По всей Германии католические общины внезапно оказались в среде протестантов с востока, протестантские общины столкнулись с католиками из Силезии, а трезвым протестантским бюргерам реформатской веры Цвингли и Кальвина пришлось примириться с более жизнерадостными лютеранами из Восточной Пруссии и Померании.

Мардорф был католическим городком к северу от Франкфурта. Эвакуированные во время войны из Рейна и Рура все еще находились там, когда весной 1945 года прибыли первые семьи из Восточной Пруссии. Их поселили в общественном зале, который до 1942 года был домом Якоба и Розы Маас, членов небольшой еврейской общины, депортированных и убитых в Заксенхаузене и Аушвице. К 1949 году в городе насчитывался 351 беженец, что составляло четверть всего населения, и многие из них были протестантами. Дети бросали камни в дверь собственной церкви, когда вновь прибывшие проводили внутри свою службу. В других местах беженцы были вынуждены хоронить своих мертвецов за стенами кладбища. Иногда изгнанники проходили мили, чтобы послушать лютеранского пастора с востока (Ostpfarrer), вместо того чтобы посетить местную реформатскую церковь^96.

Вдобавок к такого рода напряженности, национальная идентичность имела разное значение для общин, которые находились внутри немецкого национального государства со времен Бисмарка, и немецкой диаспоры за его пределами. Возьмем, к примеру, гессенский город Аллендорф. За исключением горстки еврейских семей и слесаря-протестанта, до войны город был исключительно католическим. Религия была его основной идентичностью. Для протестантских Судетов, напротив, принадлежность к меньшинству в Чехословакии означала, что решающее значение имеет национальность. “Какие вы отсталые, – сказал старожилам немецкий беженец из Праги, – вы ведете себя так, как будто живете в Средневековье и ведете религиозные войны”97.

Чуть восточнее находилась деревня Герсдорф, в которой проживало 176 человек. Почва здесь была бедной, а сама деревня была слишком мала, чтобы привлечь торговцев и ремесленников. Жизнь определялась самодостаточностью, скромностью и трудом. Люди здесь были воспитаны в трезвом духе реформатской протестантской церкви. По словам одного этнографа того времени, их отличительной чертой были “простота и серьезность”. Женщины старше сорока лет носили “простую одежду серого, коричневого или черного цвета”. Еда должна была быть “хорошей и сытной”. Их дома были “без какой-либо роскоши”, и даже церковь не была украшена. Сами люди были “молчаливыми”. “Проявление чувств рассматривается как слабость, как недостаток самообладания”. У жителей этой деревни было “особое представление о чести”. Малейшая провокация могла рассорить семьи на несколько поколений. Точно так же они не принимали подарков, не отдав немедленно чего-нибудь взамен. Детей, которые “принимали еду от других семей, ругали и даже наказывали”. В результате в Герсдорфе почти не было общественной жизни.

После войны сюда прибыли 128 изгнанников из моравского города Цнайм (Зноймо). Война уже потрясла деревню, отправив ее молодых солдат во внешний мир, но появление изгнанников стало настоящим культурным шоком. Они не только говорили на моравско-австрийском диалекте, но и были выходцами из процветающего города со средневековым замком, церковью и фресками. Их почва была богата, а их ремесленники – искусны. Они представляли коммерческую культуру, где деньги тратились на красивую одежду и вкусную еду. Они наслаждались как жизнью, так и работой. Они были хорошо образованы. И они были католиками. В своем праздничном шествии в честь Тела Христова они трясли шумными погремушками. Как будто в черно-белое немое кино внезапно вторглись цвет и звук.

Беженцам относительно повезло: им разрешили взять с собой 100 килограммов багажа, включая постельное белье. Жить пришлось в тесноте, но лагерей они избежали. Однако делать им было почти нечего. Четверо из них помогали местным фермерам, и несколько женщин пряли джут. Однако большинство ремесленников зависели от пособий, а поскольку 10 % средств поступали непосредственно из деревни, это усиливало напряженность. Для местных жителей открытость прибывших была признаком празднословия, их склонность к скромной роскоши – транжирством, а демонстративная религиозность – лицемерием^98.

Политика ностальгии

Подобные сцены разыгрывались по всей провинциальной Германии. Изгнанники приносили с собой глоток свежего воздуха и модернизировали сельские регионы, помогая превратить Баварию в промышленный центр, которым она сегодня является. Местная одежда уступила место городским костюмам и платьям. Интеграцию изгнанных часто называют одной из историй успеха Западной Германии. Но насколько успешным было это мероприятие и для кого?

Изгнанников в общей сложности было 12 миллионов человек, но они были разделены по происхождению и идентичности. Только различных четко оформленных землячеств насчитывалось двадцать одно. Block (“Союз”) пытался мобилизовать их как единый политический голос в 1950-е годы. На региональных выборах, где концентрировались определенные группы, это объединение было весьма успешным: оно получило 23 % голосов в Шлезвиг-Гольштейне в 1950 году и 9 % в Баварии в 1958 году. Однако на национальном уровне избиратели из Буковины (Румыния и Украина) и Восточной Пруссии (Польша и Советский Союз) имели так же мало общего друг с другом, как и со всеми остальными немцами. В 1953 году Block прошел в бундестаг и присоединился к коалиционному правительству Аденауэра. Четыре года спустя ему не удалось преодолеть порог в 5 %, необходимый для получения места. Как показали исследования, изгнанники в основном с подозрением относились к подобным лобби. Однако более важными, чем эти негативные факторы, были государственные и частные усилия по ассимиляции.

В 1995 году, в пятидесятую годовщину высылки, глава Союза изгнанных (Bund der Vertriebenen) вспомнил прошлое и посетовал, как мало внимания уделяла общественность их судьбе^99. Это было ложью. В первые два десятилетия после войны появился целый поток книг, фильмов и мемориалов, посвященных утрате старого Heimat. В 1950-е годы большинство газет издавали специальные приложения для изгнанных; кроме того, у них было триста пятьдесят собственных газет. Там публиковались статьи о трагически затопленных кораблях с беженцами, а в романах содержались выразительные сцены насилия. Так, в последней книге Вихерта “Missa Sine Nomine” (“Месса без имени”) детей топят в выгребной яме, а священника распинают на дверях церкви. Йозеф Мюльбергер в “Galgen im Weinberg” (“Виселица в винограднике”, 1951) рассказывал о судьбе немцев нееврейского происхождения, которых после освобождения Терезиенштадта заставили перезахоронить убитых в лагере евреев. В процессе этого одного немецкого еврея насмерть затоптал разъяренный чех; автор использовал гравюру Дюрера “Братоубийство” как метафору, чтобы проследить генеалогию событий вплоть до Каина и Авеля. Бестселлером стал роман Юргена Торвальда “Es began an der Weichsel” (“Это началось на Висле”, 1949–1950) – смесь фактов и вымысла, выдержавшая пятьдесят изданий. Художники делали гравюры на дереве, изображающие депортированных девушек, и вырезали статуи матерей во время их бегства. В Берлине Дом педагогики и искусства организовал выставку с рисунками детей-беженцев с выразительными портретами многоглавой гидры большевизма^100.

Фильмы о Heimat имели большие кассовые сборы. Этот жанр сейчас часто вспоминают как ностальгический китч – и во многих случаях так оно и было. В хите 1951 года “Grün ist die Heide” (“Зеленая пустошь”) прекрасная героиня-беженка влюбляется в лихого молодого егеря, таким образом объединяя старый и новый Heimat. Тем не менее фильм не предполагал, что все путешествия беженцев заканчивались столь же счастливо. Несмотря на теплый прием в поместье дяди на Люнебергской пустоши, отец девушки настолько переживает потерю родины, что ради спасения обращается к браконьерству. “Мужчиной больше быть нельзя, – говорит он дочери. – Только когда я нахожусь в лесу, я забываю все свои страдания”101. Другие беженцы изображались артистами цирка и мечтали эмигрировать в Америку. Сценаристом был Бобби Лютге, сделавший карьеру благодаря военным комедиям, а также раннему образцу нацистской пропаганды – фильму “Hitlerjunge Quex” (1933), повествующем о юноше-нацисте из левой семьи, убитом коммунистами. Будучи силезцем, Лютге сознательно добавил в конце фильма “Песню об Исполиновых горах”: “Голубые горы, зеленые долины и среди них милый маленький дом… Исполиновы горы, немецкие горы, моя любимая родина ты!” Зрители были в слезах. Этот силезский гимн появился еще во время Первой мировой войны и показывает, как быстро были восприняты националистические традиции. Неудивительно, что Чехословакия обиделась на упоминание о “немецких горах”, и в ГДР песню запретили.

На западе беженцы могли рассчитывать на общественную поддержку со стороны федерального правительства, земель, городов и поселков. Признание их культурного наследия было так же важно для их мирной интеграции, как кирпичи, раствор и деньги. Их биографии, обычаи и история, как оно показывало, были ценной частью немецкой культуры. В этом заключалось главное отличие от более снисходительного обращения с восточными немцами после воссоединения в 1990 году. Бавария приняла судетцев как “четвертое племя”, вернувшееся домой и воссоединившееся с франками, швабами и старыми баварцами; как напоминали священники, святая Ядвига, покровительница Силезии, была баварской графиней. Более того, в контексте холодной войны беженцев с востока воспринимали как опытных “защитников границ западной цивилизации”, по словам депутата-либерала Курта Вайднера^102. Баварское правительство призвало школы сохранять наследие судетцев и силезцев, а с 1951 года субсидировало проекты, посвященные их играм и фольклору. Баварское радио (BR) еженедельно транслировало передачи об их культуре и обычаях. Поворачивая ручку радиоприемника, слушатели имели возможность услышать вновь собравшийся в Регенсбурге Силезский хор и музыкальную группу Eghalanda Gmoi из Богемии.

В 1953 году федеральный парламент включил в закон об изгнанниках специальный параграф, в котором признавалось их право на особую культуру и на общественную поддержку. Уроки востока (Ostkunde) стали частью школьной программы, а министерство по делам изгнанных распространяло карты их бывшей родины и фильмы о ней. Города и регионы на западе взяли на себя роль наставников для “потерянных” территорий на востоке. Бавария приняла под свое крыло всю Судетскую область, Шлезвиг-Гольштейн, Померанию. Появились сотни небольших музеев малой родины (Heimatstuben) с коллекциями регионального искусства, ремесленных изделий и других памятных вещей. По всей стране указатели отсчитывали расстояние до Данцига, Бреслау и Кёнигсберга и более или менее четко указывали направление. “Силезия остается немецкой”, – гласила надпись на одном из них, установленном в Гисене в 1956 году.

Память об изгнании также увековечивалась в церквях. Церковь Святого Николая в Киле была разрушена бомбардировками союзников, как и церковь Святого Иакова в Штеттине (Щецин). Когда церковь в Киле была восстановлена, к ней пристроили померанскую часовню с печатями восточных городов на полу и окнами с изображением Христа на кресте, наблюдающего за вереницей страдающих женщин, детей и стариков, бегущих с родины. Когда через несколько лет после окончания войны в свободном порту Гамбурга было обнаружено более тысячи церковных колоколов, конфискованных нацистами из-за меди и олова, колокола с востока были розданы общинам с большим количеством беженцев, чтобы они услышали “живой голос Heimat”. В других местах беженцы жертвовали церковные колокола с надписью “Я призываю Heimat”. Имена погибших при изгнании стали появляться рядом с именами местных погибших в двух мировых войнах на мемориалах и табличках^103.

На траур не существовало табу. Более тысячи скал, башен и рощ увековечивали старый Heimat. Камни и кресты вызывали в памяти романтические и националистические символы немецкой верности и христианской миссии на востоке. Одним из самых больших был крест высотой 25 метров, возвышавшийся на скалах Гарца над Бад-Гарцбургом, в пределах досягаемости границы с ГДР. Инициатором установки стал бывший майор-танкист, бежавший из советской зоны, архитектором и строителем – беженцы из Силезии и Вартегау (Западная Польша). “Крест немецкого востока” был вдохновлен крестом гигантского Танненбергского мемориала в Хоэнштайне (Ольштынек, Польша), который установили в 1927 году в память о генерале Гинденбурге, разгромившем в 1914 году русскую армию, что явилось “местью” за то, что поляки и литовцы нанесли поражение тевтонским рыцарям пятьюстами годами ранее. “Крест немецкого востока” был открыт 24 июня 1950 года под сопровождение христианских, националистических и völkisch ритуалов; за мероприятием из пивных палаток наблюдали 20 тысяч человек. За вступительными речами священнослужителей протестантской и католической церквей и ариями из Баха и Генделя последовало празднование летнего солнцестояния. Внутри постамента был замурован небольшой черный ларец, наполненный землей из старого Heimat. Затем женщины установили вокруг него деревянные доски с гербами восточных провинций.

Крест имел несколько значений. Он символизировал христоподобные страдания беженцев и обещание воскресения, отсылал к исторической миссии Германии как тевтонского крестоносца и оплота западной цивилизации против варварских “славян” с востока и, наконец, был более личным памятником умершим близким, покоившимся на кладбищах старой родины и в импровизированных могилах по пути в изгнание. На самом кресте были написаны даты “1945” и “1950”, но на правом конце оставалось свободное место для года воссоединения немецких земель. Министр по делам изгнанников Ганс Лукашек, силезский католик, заверил собравшихся, что “федеральное правительство никогда не откажется” от их восточной родины, “пока там есть немцы”. С вершины скалы открываются потрясающие виды на расстояние до 100 километров, а сама она стала популярной туристической достопримечательностью в летние месяцы. По ночам ярко освещенный крест посылал сигнал немецким братьям и сестрам по ту сторону границы, в ГДР^104.

В 1956 году изгнанные получили свой официальный праздник – Tag der Heimat (День Родины) во второе воскресенье сентября. Однако самыми большими общественными праздниками были ежегодные собрания различных землячеств. Например, десятый Судетский день в 1959 году собрал 350 тысяч человек. Для политических партий это была возможность продемонстрировать свою приверженность праву на Heimat. Канцлер Аденауэр в 1953 году сказал силезцам, что он “глубоко убежден… что и для вас наступит день, когда вы вернетесь домой”105. Несколько лет спустя Вилли Брандт, популярный социал-демократический мэр Берлина, подчеркнул: Силезия “остается в нашем сознании немецкой землей”. В 1963 году руководство SPD заявило это еще резче: “Отрицание – это предательство”106.

Такие признания смягчались оговорками о необходимости мира, примирения и европейского единства вместо агрессии и мести. Тем не менее они объясняют шок, который испытали организованные изгнанники, когда в 1970 году Брандт, теперь уже канцлер, пал на колени перед памятником восставшим в Варшавском гетто, а затем подписал договор с Польшей, признающий послевоенные границы. В условиях оттепели, созданной Ostpolitik Брандта, лобби изгнанников оказалось в затруднительном положении. Именно эта внезапная смена ролей породила idée fixe, согласно которой их страдания всегда игнорировались, и эта точка зрения лишь укреплялась по мере того, как евреи и другие группы жертв начали завоевывать общественное признание.

Культурное признание работало как форма политического сдерживания. Вместо принудительной ассимиляции, как в ГДР, в Западной Германии изгнанникам была предоставлена двойная идентичность. Сохранение их обычаев и костюмов имело политический смысл. Многие политики не хотели, чтобы изгнанные ассимилировались слишком быстро, в надежде на возможное возвращение и изменение границ. Предыдущие десятилетия показали, как быстро перемещения населения могут обратиться вспять. Тем временем ностальгия поглотила и укротила реваншистскую энергию. К концу 1950-х годов численность Союза изгнанных сократилась до 2 миллионов членов, что составило треть от количества ее участников в начале десятилетия. Некоторые землячества сохранили политическое крыло. Однако для большинства беженцев Heimat перестал быть территориальными притязаниями и продолжал жить лишь как место памяти. Когда в 1955 году издательство Brentano объявило конкурс рассказов и стихов изгнанных, оно оказалось засыпано письмами – поступило 12 тысяч заявок. Едва ли хоть один из авторов был мотивирован местью. Изданный сборник носил красноречивое название “Aber das Herz hängt daran” (“Но сердце цепляется за него”)107.

Любовь, работа и кролики

Настоящим испытанием интеграции стала повседневная жизнь. Ее относительный успех больше всего зависел от трех институтов: работы, брака и клубов.

Несмотря на многочисленные трудности, у беженцев также были ценные активы, которые отличали их от большинства предыдущих и последующих мигрантов. Они были высокообразованны, говорили по-немецки и были гражданами, имеющими права, в том числе право голоса. И они прибыли в благоприятный момент. Нацистская Германия полагалась на миллионы подневольных рабочих. Высланные заполнили образовавшуюся брешь, обеспечив немецкий бизнес дешевой и гибкой рабочей силой. Американский план Маршалла уже в конце 1940-х годов сделал доступными дешевые кредиты. Когда в 1950 году разразилась Корейская война, она предоставила немецкой промышленности прекрасную возможность. Поскольку многие из их конкурентов находились в состоянии войны, немецкие фирмы могли экспортировать и расширяться. Это было начало Wirtschaftswunder, экономического бума, который затронул всю Европу, но в Западной Германии буквально стал чудом. Без 12 миллионов беженцев это чудо было бы гораздо менее чудесным. Расширение сферы услуг в 1960-е годы также было бы немыслимо без наличия образованных женщин среди изгнанных. Кроме того, беженцы восстановили фирмы и целые отрасли, которыми они славились на востоке, такие как стекольная промышленность Габлонца (Яблонец), которая нашла новый дом в Нойгаблонце в Баварии, или производство чулок Kunert из Богемии.

С восстановлением экономики произошли коренные перемены. Если раньше изгнанных считали бременем, то теперь их ценили как человеческий ресурс. Федеральное правительство и правительства земель сыграли важную роль в этом переходе. С самого начала их девизом было “Arbeit schafft Heimat” (“Труд создает родину”). В 1947 году были введены квоты – одно рабочее место для беженца на каждые четыре, предоставляющиеся местным жителям. Фирмы могли получить стартовые кредиты, гарантированные государством. Гессен разработал собственный план и переселил беженцев с севера на промышленный юг, где фирмы в Дармштадте и Оффенбахе нуждались в квалифицированной рабочей силе. Работа была великим объединяющим фактором отчасти потому, что она выражала общую систему ценностей, прославляющую трудолюбие. Технический руководитель швейной фабрики, сам беженец, рассказал в 1949 году исследователю, что в цехах не было отдельных группировок. Старые и новые жители были “органически связаны”, потому что зависели друг от друга: “Все, что меня волнует, это производительность”108.

Государственные служащие, учителя, журналисты и другие специалисты вернулись к своей привычной работе быстрее всего. К 1952 году дети изгнанников уже могли посещать средние школы и университеты, как и дети старожилов. Тем не менее даже для фермеров и тех, кто навсегда потерял старую работу, новая жизнь была не такой уж плохой: фермер, который раньше трудился более 70 часов в неделю, теперь был занят только 45 часов как рабочий. Объективное снижение статуса могло смягчаться субъективным удовлетворением от новой должности, как в случае с независимым торговцем, который устроился курьером к врачу и пользовался заслуженным уважением пациентов. В конце 1950-х годов разрыв между новым и старым населением все еще был заметен в имущественном отношении: машина была у 12 % изгнанных против 18 % старожилов, а холодильник – у 18 % против 27 %, – но он сокращался^109.

В 1957 году Западная Германия достигла полной занятости. В следующем году пастор из Норденбурга недалеко от Кёнигсберга в Восточной Пруссии (Калининград, Советский Союз) разослал регулярный циркуляр оставшимся в живых членам своей общины, которые были разбросаны по Нижней Саксонии и Руру; сам он оказался в Дуйсбурге. Он запечатлел замечательную трансформацию в их жизни. Фриц Берендт нашел работу машинистом на заводе по производству двигателей. Фриц Кулик четвертый год трудился в AEG, компании – производителе бытовой техники, и его рабочий контракт был постоянным. Оба сына семьи Гейер учились в Геттингене. В таких письмах отражалась гордость, с которой мужчины возвращали себе работу и уважение, но в них также отмечалось, как много еще предстоит сделать женщинам. Например, Бойтеры, семейная пара парикмахеров, поселились в Ольденбурге, но мужчина вернулся с войны инвалидом, и именно его жена открыла там “хороший салон”. В заключение пастор сообщал радостные новости о своей семье: его старший сын сдал экзамены по юриспруденции и теперь проходит стажировку в окружном суде, средний собирался стать метеорологом, а младший изучает богословие в университете. Его дочь, как он с гордостью отметил, вышла замуж за пастора, имевшего стабильное положение^110.

Любовь (или, по крайней мере, брак) была вторым путем к интеграции. Рост числа смешанных браков был необычайным и показывает, как быстро два сообщества становились одним. В 1952 году 72 % всех изгнанных, вступивших в брак в Баварии, связали себя семейными узами с местным жителем. В Верхней Франконии этот показатель составлял 80 %, что современники объясняли более живым и открытым характером франконцев. Однако даже среди более бережливых и расчетливых швабов вступивших в смешанный брак изгнанников было 68 %.

Эти цифры позволяют взглянуть на предрассудки и антагонизм в перспективе. Для каждого замерзающего нашлась теплая постель. Они напоминают, насколько уникален опыт немецких беженцев по сравнению с более поздними мигрантами из Италии, Греции и Турции, которые не были гражданами и редко заводили близких друзей среди немцев (или наоборот), не говоря уже о браке. Даже в таком месте, как Мардорф, где местные жители все еще носили традиционные костюмы, а священник предупреждал, что их деревня превращается в “диаспору”, приезжие и старожилы вступали в браки друг с другом. Просто браки редко заключались между равными, по крайней мере, с точки зрения прежнего статуса. Беженцы женились “сверху вниз”, а местные жители – “снизу вверх”. В Мардорфе, например, бывшие коммерсанты и торговцы выбирали в супруги одиноких бедных деревенских женщин^111.

На первых порах региональные обычаи могли усилить сегрегацию, особенно там, где изгнанные жили в собственных поселениях на окраине города. В 1956 году в Кауфбойрен-Нойгаблонце в Южной Баварии проживало 9 тысяч жителей. 90 % из них были выходцами из Изерских гор (Йизера/Чехия). Их землячество праздновало летнее солнцестояние маршем с факелами и оркестром и заканчивало шествие около большого костра, куда люди бросали венки с криками “Выше, пламя!”, чтобы сохранить надежду на возвращение в старый Heimat. У них были свои судетский песенный и гимнастический кружки, тренер которого клялся защищать народные танцы и региональные костюмы от иностранного джаза и жевательной резинки. “Гимнаст судетско-немецкого происхождения, – сказал он, – должен быть не знатоком спорта в духе нынешнего материализма, а борцом за Heimat в духе Яна, [националистического] отца гимнастики”. Люди даже начинали больше говорить на своем диалекте, а не наоборот. В таком интровертном обществе двигаться дальше было не так-то просто. В 1950 году состоялась постановка “Изерины”, “романтической пьесы”, написанной судетцем. Оказалось, что все не так уж и романтично. Изерина – дочь немецкого графа, ее насилует богемский помещик Драгомир. Когда занавес опустился, раздались громкие крики “Heimat!”.

Однако даже здесь старое и новое начали сливаться. Дети изнанников стали копировать шествия местных детей с фонариками. Их родители отказались от многодневных свадеб и вместо этого накануне вечером в одной большой компании били старую посуду, как это делали местные жители. В этом и подобных поселениях землячества теряли своих членов. Изгнанные продолжали уверять друг друга, что Heimat “незаменим”, но к концу 1950-х годов это стало не более чем формальным причитанием^112.

В больших городах напряженное сочетание людей, торговли и культуры облегчало новичкам адаптацию. В 1950 году гамбургская газета заметила, что уже очень многие из беженцев идентифицировали себя как Hamburger, так что интерес к недельным празднествам в честь восточногерманского Heimat сильно упал^113.

Провинциальная Германия была другим миром. Здесь дверью в общественную жизнь были клубы. К сожалению, этот мир не слишком хорошо отражен в большинстве исторических источников, которые предпочитают уделять внимание городам, а не провинциальной среде, которая может показаться удушающей, консервативной и мелкобуржуазной – то, что немцы называют словом spiessig. Но в конечном счете именно здесь обитала значительная часть населения. Для сотен тысяч беженцев клубы стрельбы или кролиководства имели большое значение и превращали чужаков в своих. Для мужчин эти места были крайне важны, потому что по крайней мере до 1960-х годов клубы были мужской прерогативой, где формировались дружба и связи. Если кто-то не был членом местного клуба, он не имел никакого веса.

Двери клубов открывались медленно. В деревне Кёрле, расположенной к югу от Касселя в Северном Гессене, в течение первых семи лет местные фермеры регулярно отказывали изгнанным в разрешении на строительство собственных домов и не пускали их в свои клубы. Судетцы были народом, игравшим в футбол. Местные жители, напротив, играли в гандбол и не хотели их видеть в своем спортивном клубе. Со временем высланные создали свой собственный клуб – местные жители прозвали его “коммунистическим”. В Грине, в Нижней Саксонии, шестнадцатилетнему силезскому мальчику повезло больше. Как он двадцать пять лет спустя рассказывал этнологу: после прибытия в 1946 году “первое, что я сделал, это вступил в спортивный клуб. Они тогда все играли в гандбол… Позже я также играл в футбол… Со всеми друзьями, которые у меня есть сегодня, я познакомился через спортивный клуб”. В Штадтхагене, городе с населением 15 тысяч человек, расположенном немного севернее, изгнанникам требовалось в среднем семь лет, чтобы вступить в клуб; треть из них не принимали туда даже через десять лет. Соответственно, интеграция происходила быстрее всего там, где людям приходилось действовать быстро: например, в добровольной пожарной команде. Хотя наибольшее число членов к 1955 году насчитывалось в клубе кролиководов^114.

Провинциальный поворот после войны переориентировал сознание людей с великой Германии на местный Heimat. Парадоксальным образом это еще и облегчило ассимиляцию тем, кто утратил малую родину. Для Heimat культура не всегда была чем-то заранее данным. Ее зачастую приходилось конструировать, так что те, кто хотел пустить корни, могли здесь внести свою лепту. В баварском Ихенхаузене, например, клуб Heimat и костюмов “Лесные мальчики” (D’Waldbuam) был основан в 1947 году не местным жителем, а пострадавшим при бомбежке и эвакуированным из соседнего Аугсбурга; клуб существует и по сей день, насчитывает тридцать пять членов и собирается каждую пятницу. Беженцы приносили с собой опыт совместной жизни и самоорганизации, которого не хватало в более изолированных сообществах. А в клубах были фестивали, партнерство и обмен, которые объединяли всех. Могли быть предубеждения, но кто из старожилов Меринга в Баварии мог устоять перед вкусным гуляшем, который Donauschwaben из Венгрии подавали на своей ежегодной вечеринке каждую Масленичную субботу с 1955 года?115

Отпустить

В середине 1960-х годов центр тяжести в дискуссиях о возвращении и примирении начал сдвигаться. Еще за пять лет до того, как Брандт пал на колени в Варшаве в 1970 году, протестантская церковь опубликовала длинный меморандум, который, признавая страдания изгнанных, призывал людей и политиков отказаться от упорной фиксации на восстановлении границ 1937 года и признать территориальные права польского населения, проживающего за линией Одер – Нейсе. Диалог, подчеркивалось в докладе, возможен только в том случае, если каждая сторона признает, что другая также имеет законные притязания^116. Почтовые ящики епископов и пасторов были переполнены жалобами.

Некоторые группы изгнанников продолжали открыто выступать за возвращение восточных территорий. Студенческая ассоциация Ostpolitischer deutscher Studentenverband отвергла договор Брандта с Польшей как нарушение конституции. Силезская молодежь защищала дальнейшее существование Германии в границах 1937 года. То же самое сделал и Bund Heimattreuer Jugend (BHJ), который почтил память погибших в результате изгнания и организовал осенние лагеря с пешими походами и кострами. Апеллируя к востоку, они смешивали националистическую экологию с критикой современной цивилизации. Немецкой молодежи нужно было выбраться из холодного бетона городских многоэтажек и вернуться к природе. Иначе почему еще рос уровень наркомании и депрессии? Восточная Пруссия и Померания восхвалялись как духовная и физическая житница немецкой нации^117.

К 1970-м годам эти группировки представляли собой маргинальные явления, которые привлекали немногих правых, но не обращали внимания на подрастающих детей изгнанников. Организация силезской молодежи не насчитывала даже 20 тысяч членов, и, что характерно, к концу 1960-х годов лидер BHJ был выходцем из Брауншвейга, в Нижней Саксонии, и не имел никаких семейных связей с востоком.

Организация Deutsche Jugend des Ostens (“Немецкая молодежь востока”), основанная в 1951 году, была крупнее. Ее первоначальная цель состояла в том, чтобы поддержать стремление снова заселить восток. В 1974 году она сменила название на Deutsche Jugend in Europa, а вместе с ним и миссию, призывая уже к примирению с европейскими соседями. К тому времени в ней насчитывалось около 160 тысяч членов, но лишь меньшинство имело непосредственный опыт изгнания. “Немецкая политика” для них больше не касалась территории и границ, а была связана с культурой и интеграцией. Большинство их родителей, бабушек и дедушек также смирились с утратой своего Heimat – в упомянутом выше опросе 1992 года только 30 % изгнанных все еще настаивали на официальном признании причиненной им несправедливости, и еще меньше требовали компенсации в какой-либо форме.

Хильдегард Крепелин было семьдесят три года, когда в 1997 году она вспоминала свою жизнь для проекта устной истории. Родившись в 1924 году в Инстербурге в Восточной Пруссии (сейчас – Черняховск, Россия), она провела свою юность как Führerin в Bund deutscher Mädel, дочерней организации гитлерюгенда. Во время одной из поездок в Данциг Хильдегард даже видела Гитлера. Она рассказала интервьюеру, что никогда в жизни так не визжала. Затем, в начале 1945 года, она и ее мать бежали в Ферден в Нижней Саксонии, где она устроилась няней в английскую семью. Поначалу она не хотела работать на врага, но “вся еда и джем на кухне” мешали отказаться, а “грязные дети” после настоящего немецкого мытья оказались весьма “милыми”. Мать-англичанка даже дала ей еды, чтобы она отнесла ее своему дяде-эсэсовцу в лагерь для интернированных. В 1951 году Хильдегард вышла замуж за местного жителя из соседнего Гамбурга. В следующем году у них родилась дочь. Он построил им красивый большой дом. Они жили хорошо. Но эти двое никогда не говорили о ее потерянном Heimat – до одного дня в конце 1950-х годов. Это было воскресенье, вспоминает она, и они сидели за обеденным столом, когда их дочь внезапно повернулась к своему отцу и сказала: “Papi, ты ведь знаешь, что, как только русские уйдут, мы поедем домой”. Муж Хильдегард чуть не упал со стула. Оставаясь наедине с дочерью, женщина постоянно мечтала о своем Heimat. Сорок лет жизни в Гамбурге не положили конец ее ощущению чужой. “Я все еще восточная пруссачка”, – сказала она. И только после падения стены Хильдегард Крепелин снова увидела свою родину^118. Этот случай подавленной ностальгии служит напоминанием о том, что интеграция – это не событие, а путь. Некоторые беженцы прошли его быстрее остальных. Другие же так никуда и не прибыли.

Интеграция была относительной и постепенной, и на каждую историю успеха можно найти другую, не столь успешную. Бенте Хаген родилась в Западной Пруссии, ей было семь лет, когда ее семья бежала. Сначала они жили в лагерях под Любеком. Хотя беженцы и местные бездомные занимали разные помещения, дети тем не менее играли друг с другом. Именно родители внушали ей, что они другие. Даже после того, как они покинули лагеря, ее родители поддерживали социальные контакты только с другими изгнанниками^119.

В семьях развивалось раздвоение идентичности. Мужчина из Восточной Пруссии, 1932 года рождения, бежал с семьей сначала в советскую зону, а затем в Люнебургскую пустошь в Нижней Саксонии (где происходит действие фильма 1951 года “Зеленая пустошь”). Он учился на обивщика, прежде чем переехать в Гамбург, где поступил на службу в полицию. Накопив деньги в строительном обществе, он женился на женщине из Северной Германии и в конце концов построил дом. Для этого мужчины его жизнь была успешной историей интеграции. В то же время он возглавлял местное отделение Восточнопрусского землячества. Поскольку Польша планировала вступить в Европейский союз, предположил он в интервью 1997 года, возможно, настало время потребовать что-то взамен – “конечно, это не обязательно должно быть требование вернуть землю или то, что мы хотим германизировать ее”. По его словам, ему просто грустно видеть, что их прежние поля не обрабатываются. Его дети, родившиеся в 1960-х годах, тем временем не имели никаких связей со старым Heimat. Хотя он продолжал говорить о Восточной Пруссии, они называли ее Польшей^120. Исследование более двухсот подобных интервью, проведенных в 1992 году, выявило спектр лояльности. 40 % изгнанных идентифицировали себя как граждан Федеративной Республики Германия, 39 % имели двойную идентичность, разделенную между старым и новым Heimat, а 21 % связывал себя только со старым Heimat^121.

Упадок реваншистских настроений отражал прогресс интеграции и смену поколений, но также он был результатом растущей конфронтации с нацистским прошлым, которая сформировала восприятие бегства и изгнания как следствия немецкой агрессивной войны. “Бумеранг”, который давно заметили в ГДР, наконец-то поразил и западногерманские умы. Для многих изгнанников это было потрясением моральных основ их собственной биографии: вместо того чтобы указывать на вину других, их жертвенность теперь указывала на вину немцев. Личная невиновность была переплетена с историческим соучастием. Именно эта переориентация разорвала порочный круг ресентимента, о котором предупреждал Ницше.

Часто именно дети помогали увидеть прошлое в новом свете; вся индустрия наследия гарантировала, что старый Heimat редко станет запретной темой в семьях. Улла Даммерт родилась в Бреслау (Вроцлав, Польша) в 1921 году. Своей квартирой в Западной Германии она была обязана вмешательству Силезского клуба (Schlesierverein). Через пятьдесят лет после войны женщина все еще печалилась о потере малой родины и воспользовалась первой представившейся возможностью, чтобы вернуться туда с визитом в 1989 году. Однако к тому времени она уже не чувствовала, что ее Heimat отнят у нее несправедливо. Женщина ругалась на эту тему, пока ее дочь не сказала ей: “Mutti, ради всего святого, прекрати это – грустно, что ты потеряла свой Heimat… но ты не можешь винить в этом других и говорить, что им здесь не место”. Именно дочь, говорила женщина интервьюеру в 1997 году, “разъяснила мне ситуацию”. Ее дочь была права, когда сказала: “Это цена, которую тебе пришлось заплатить за все зло, что совершила Германия”122.

Госпожа Даммерт была не одинока в своем открытии. В 1990 году, в год объединения Германии, когда ГДР присоединилась к Федеративной Республике, Bund der Vertriebenen распространил петицию о проведении плебисцита, чтобы выяснить, не следует ли Силезии также воссоединиться с Германией. Петиция собрала всего 200 тысяч подписей и была вежливо проигнорирована канцлером Гельмутом Колем^123. Слепой юноша оказался лжепророком.

21. Канцлер Вилли Брандт опускается на колени у памятника героям восстания в Варшавском гетто, 7 декабря 1970 г.

22. Добровольцы приносят присягу в новой армии ФРГ, 1955 г. Создание бундесвера сопровождалось массовыми протестами, и подобные церемонии не проводились публично.

Глава 8. Война и мир. Дилемма оружия

Вторая мировая война закончилась в Европе 8 мая 1945 года, но война продолжала определять жизнь немцев в течение следующих десятилетий. Они были окружены наследием физического и психологического разрушения: от руин и солдат-инвалидов до многих миллионов погибших и бремени собственных преступлений. Даже когда пыль их поражения начала оседать, грибовидные облака от атомных бомб, сброшенных в начале августа 1945 года на Хиросиму и Нагасаки, еще держались в воздухе.

Западную Германию помнят как историю успеха, экономического чуда и стабильной парламентской демократии. Однако, по словам историка Франка Бисса, это также была “республика страха”1. С момента рождения в 1949 году до воссоединения в 1990 году страну преследовал призрак войны, хотя за это время ни один немецкий солдат ни разу не выстрелил в ходе боя. (Ситуация изменилась в 1993 году, когда два эсминца были отправлены в Адриатику под командованием НАТО, и серьезно изменилась в 1999-м, когда немецкие ВВС и сухопутные войска приняли участие в войне в Косово.) Формирование Аденауэром новой армии (Bundeswehr) в 1955 году, призыв на военную службу в 1956-м и желание иметь ядерное оружие в 1958-м спровоцировали забастовки и массовые протесты. За ними последовали Пасхальные марши за разоружение в 1960-е и беспрецедентные демонстрации после решения НАТО о размещении крылатых ракет в 1979 году. Если движение за мир в те годы было транснациональным, то гонка вооружений имела особое значение в стране, которая развязала последнюю мировую войну и оказалась в потенциальном эпицентре следующей.

Восточная Германия тоже перевооружалась, но с гораздо меньшими сомнениями. (Даже военная форма ГДР напоминала обмундирование вермахта.) Социализм располагал собственной теорией “справедливой войны” против классового империалистического врага. С этой точки зрения мир требовал жестокой борьбы, и режим успешно ремилитаризовал общество в Восточной Германии, не встречая особого сопротивления вплоть до конца 1970-х годов. Западная Германия также не пошла по прямому пути демилитаризации. Дети в Мюнхене и Кёльне не учились бросать ручные гранаты, как в Лейпциге и Дрездене, но, помимо миллионов регулярных новобранцев, среди молодых западных немцев было больше тех, кто добровольно пошел на курсы офицерской подготовки, чем тех, кто стал отказником по соображениям совести. Западная Германия была разделена не только между сторонниками и критиками армии. Внутри каждого лагеря также были разногласия по поводу истинного духа армии и природы мира.

Честь и совесть были главным полем битвы в этой борьбе. Если у человека был долг, то перед кем именно: перед товарищами, семьей и народом или перед самим собой, перед слабыми, перед всем человечеством и, может быть, перед Богом? За семь лет до того, как военная служба стала обязательной, Федеративная Республика зафиксировала в своей конституции, что никто не может быть принужден против своей совести взять в руки оружие (1949 год, статья 4, параграф 3). В прошлом именно церкви предлагали нравственное обоснование идеей “справедливой войны”: фраза “Gott mit uns” (“С нами Бог”), боевой клич прусских солдат, сражавшихся с Наполеоном, была выгравирована на пряжках вермахта времен Второй мировой войны. В 1958 году протестантская церковь, пытаясь избежать раскола, отступила на позицию нейтралитета: она постановила, что миру можно служить с оружием или без него. Человек должен был сам решить, что правильно, а что нет. Вскоре после этого католическая церковь добавила свои сомнения, возможна ли “справедливая война” в то время, когда ядерное оружие способно уничтожить как друзей, так и врагов. Как никогда раньше, моральные рассуждения и действия были оставлены на усмотрение отдельных граждан и социальных групп. Частная этика убеждений начала вторгаться в публичную этику ответственности, к тревоге политиков, которые считали себя хранителями последней. Таким образом, тема войны и мира – больше, чем какая-либо другая тема, – позволяет видеть, как меняется сознание немцев.

Долг до самой смерти

Современная Германия стала известна как “нация в казармах”2. Со времен Фридриха Великого военная жизнь занимала центральное место в культуре и обществе: офицеры имели высокий статус, а солдаты гордились тем, что служба отечеству ставит их выше обычных гражданских лиц. Честь, мужество, дух товарищества и самоотверженная жертвенность были благородными добродетелями.

1945 год стал для этой военной культуры ударом в самое сердце. На этот раз поражение было слишком всеобъемлющим, чтобы опять, как после 1918-го, допускать миф о том, что доблестной армии вонзили нож в спину. Немецкие солдаты не смогли защитить свои семьи и родину. Их генералы были казнены за военные преступления или сидели в тюрьме. Профессиональные солдаты оказались без оружия и пенсий, а зачастую еще и были интернированы. Пруссачество, некогда бывшее источником гордости, союзники поносили как служанку нацизма: культ слепого повиновения превратил предполагаемых рыцарей в убийц. На жестоком заключительном этапе войны немецкие солдаты казнили своих товарищей и мирных жителей, которые отказывались сражаться до конца, как “дезертиров” и “пораженцев”. Традиция немецкой армии умерла, писал Теодор Хойс в сентябре 1945 года: длинный ряд от Августа фон Гнейзенау, прусского фельдмаршала, реформировавшего армию и вместе с Веллингтоном разгромившего Наполеона при Ватерлоо, до Альфреда фон Шлиффена, начальника немецкого генерального штаба при Вильгельме II, “закончился и исчез, распавшийся и искаженный, в полной интеллектуальной и моральной неадекватности”3.

Никогда прежде профессия военного не была столь непопулярной. Опрос 1950 года показал, что три четверти немцев не хотели бы, чтобы их сыновья или мужья становились солдатами. Бог выбил ружье из их рук не единожды, а дважды, как протестантские делегаты заявили Синоду в том же году: для немцев настало время принять 1945 год как Божий суд и никогда больше не брать в руки оружие. Инвалиды войны предупреждали, что перевооружение неизбежно приведет к новой войне, и выступали против него в любой форме. В мае 1952 года около 2 миллионов рабочих присоединились к забастовкам и демонстрациям против перевооружения. В Мюнхене они несли большой черный крест с американской каской и табличкой “США Аденауэр”. Ведущий социал-демократ Карло Шмид надеялся, что без оружия Германия способна “оказать моральное влияние на остальной мир”4.

И тем не менее Германия перевооружилась. В 1950 году Аденауэр начал готовить новую немецкую армию в рамках западноевропейского союза. Пять лет спустя первые новобранцы были приведены к присяге в бундесвере. В 1956 году последовал призыв – сначала военная служба длилась двенадцать месяцев, а в 1963 году ее продолжительность выросла до восемнадцати месяцев. В 1957 году канцлер заявил на пресс-конференции, что его правительство также является сторонником идеи ядерного оружия – при этом он представил его как “всего лишь продолжение артиллерии”. На самом деле Соединенные Штаты разместили пушки “Атомная Энни” в Западной Германии в 1953 году^5. Это разоблачение вызвало беспрецедентную массовую кампанию “Борьба против ядерной смерти” (Kampf dem Atomtod). Еще раз разоружение проиграло. Почему?

Тактические навыки Аденауэра являются частью ответа. “Канцлерская демократия” в целом действовала без особого учета общественного мнения. В данном случае имели место согласованные репрессии. В 1951 году полиция арестовала 7 тысяч демонстрантов и 1 тысячу предала суду^6. В следующем году 31 человек был убит полицией. Одним из них был Филипп Мюллер, двадцатиоднолетний рабочий-коммунист, приехавший в Эссен протестовать против перевооружения. Земельный министр отказал в разрешении на проведение митинга. Когда несколько тысяч демонстрантов отказались разойтись, полиция отдала приказ стрелять. В Мюллера попало две пули: последняя – прямо в сердце. Конституционный суд предоставил вторую линию защиты. Свободные города Гамбург и Бремен настаивали на проведении плебисцита против ядерного оружия; той же самой позиции придерживался город Франкфурт. Суд отверг эту идею как нарушающую принципы парламентской демократии.

Решающим фактором, однако, было то, что противники перевооружения были так же разделены между собой, как и настроены против Аденауэра. Движение “Без меня” против призыва на военную службу включало в себя людей совершенно разных убеждений – в диапазоне от пацифистов и коммунистов до воинствующих националистов; последним не терпелось возобновить борьбу против Советов, но при этом они категорически не принимали идею служить под европейским командованием, в то время как некоторые из их старых товарищей сидят в тюрьме как военные преступники. Протестантская церковь раскололась на пацифистов, националистов и антикоммунистов. По мнению Мартина Нимёллера, армия Аденауэра уничтожила шанс на воссоединение немецкой нации и продала немецкую душу американскому “изобилию”. Его старый противник, Ханс Асмуссен, напротив, защищал ядерное оружие как “карающий жезл Бога”, охраняющий христианский запад от безбожных коммунистов^7. Корейская война и советские танки, подавившие восстание в ГДР в 1953 году и в Венгрии в 1956-м, убедили многих современников в его правоте. Папа Пий XII и его епископы поддержали перевооружение против коммунистического врага, маргинализировав те немногие католические молодежные круги, которые выступали за нейтральную Германию в объединенной Европе^8.

Социал-демократы изначально возглавили это распадающееся движение. Проиграв Аденауэру на всеобщих выборах 1957 года – с 31,8 % голосов против 50,2 % за CDU, – они изменили свою позицию. SPD хотела власти, а для этого ей нужно было завоевать расположение центра и избавиться от негативного образа любовницы коммунистов, всегда говорящей “нет”. Партия разорвала связи с движением за мир и приняла НАТО и размещение ядерного оружия, если оно не было создано в самой Германии.

Перевооружение также выиграло от растущего импульса “морального перевооружения”, как назвал это бывший генерал вермахта Йоханнес Фрисснер в 1951 году в обращении к Федерации немецких солдат^9. В том же году ему пришлось уйти с поста председателя после того, как он назвал вторжение в Польшу законной мерой защиты этнических немцев. Объектом морального восстановления был немецкий солдат. В частном порядке Аденауэр не питал иллюзий, что армия – не только СС – совершала военные преступления, но он также знал, что, если он отправит союзникам новые дивизии под командованием, как он выразился, восемнадцатилетних генералов, это не произведет на них благоприятного впечатления. Ему нужно было вернуть хотя бы часть старой гвардии. Именно это дало ветеранам рычаги влияния в дополнение к их численности в качестве избирателей. Их требования были ясны: восстановление пенсионных прав, освобождение из тюрьмы их товарищей (“так называемых военных преступников”, как они говорили) и общественное признание того, что они воевали с честью. Аденауэр согласился. Уже весной 1951 года он обещал сделать все возможное для содействия досрочному освобождению пленных и заявил, что число виновных в военных преступлениях настолько “чрезвычайно мало”, что “честь” вермахта неприкосновенна: старые солдаты не будут подвергаться никакой дискриминации в новой армии. 3 декабря 1952 года он добавил к этому официальную декларацию чести в парламенте, засвидетельствовав, что “хорошая репутация и великие достижения немецкого солдата… все еще живы среди нашего народа”. Задача теперь заключалась в том, чтобы объединить “этические ценности немецких военных с ценностями демократии”10.

Социолог Питер Бергер заявил в 1970 году, что “честь занимает примерно то же место в современном обиходе, что и целомудрие”11. Однако 1950-е и 1960-е годы показали, что она не исчезла, так как в Западной Германии произошел ренессанс чести. Это можно рассматривать как тактический прием: торжественные заявления о чести после войны отвлекали внимание от преступлений, совершенных во время нее. Однако здесь было задействовано нечто большее. Для ветеранов это был способ восстановить социальное положение и сформировать устойчивую идентичность.

Философ XIX века Артур Шопенгауэр, критиковавший дуэли за их глупость, различал внешнюю и внутреннюю честь. Первая касается мнения других людей о том, чего мы стоим. Вторая – наша боязнь этого мнения. В отличие от внутренней направленности совести честь была обращена вовне. Солдат находил свою внутреннюю ценность в борьбе, а при необходимости и в смерти за отечество. “Национальная честь” (Nationalehre), как ее начали называть немцы в XIX веке, отражалась на личной чести. Гениальность чести заключалась в том, что она убеждала человека рассматривать свою защиту не как нечто навязанное извне, а как свой собственный естественный интерес^12.

Честь была одновременно всеобъемлющей и исключительной. Солдаты сражались, страдали и умирали за весь народ, настаивали ветераны. Однако общественный долг, мужество и честь также поднимали солдата на более высокий уровень, чем обычного гражданского, сосредоточенного на своих частных интересах. На кону стояло их Standesehre, их профессиональная, а также их личная честь.

Попытки восстановить мужественность после войны предпринимались по всей Европе, но больше всего – в Германии, где солдаты сначала потерпели поражение на поле боя, а затем, по их мнению, были опозорены союзниками и соотечественниками. У Франции и Италии были герои Сопротивления, с которыми можно было себя идентифицировать. Немецкие войска, напротив, почти полностью погибли, сражаясь на стороне Гитлера. Именно поэтому официальные попытки Федеративной Республики построить свою моральную легитимность на нескольких офицерах-аристократах, казненных после неудавшегося заговора с целью убийства Гитлера, стали предметом разногласий. Ведь если граф фон Штауффенберг и его соратники 20 июля 1944 года действовали этично, тогда что было со всеми миллионами солдат и офицеров, которые продолжали повиноваться фюреру? В 1952 году Отто-Эрнст Ремер, офицер, который помог сорвать операцию “Валькирия” и был за это повышен Гитлером в звании, публично осудил заговорщиков как “предателей”; он был приговорен к трем месяцам тюремного заключения, но сбежал в Египет, где стал военным советником президента Насера. В 1980-х годах Ремер вернулся в Германию, организовывал небольшие, но активные неонацистские группы и был осужден за разжигание ненависти и подстрекательство к мятежу (Volksverhetzung), однако снова бежал, на этот раз в Испанию, где и умер в 1997 году.

После ожесточенных распрей глава Федерации немецких солдат, в 1951 году бывший адмирал Готфрид Хансен, выдвинул удобную формулу, признающую честь всех сторон: тех, кто поставил свою верность Volk выше святости своей присяги (“действовать в духе безоговорочного повиновения фюреру”), и тех, кто остался своей присяге верен. Эта моральная равнозначность станет акушеркой бундесвера. Важно отметить, что Хансен предоставил некоторую информацию о “ходе событий”, как он эвфемистически назвал военные преступления, лишь заговорщикам, что оправдывало их решение нарушить клятву. Подразумевалось, что все остальные исполняли свой долг с искренней верой в то, что сражаются за правое дело. Критике подлежали лишь те немногие товарищи, которые действовали из корыстных интересов и без “благородных мотивов”13.

В свою защиту ветераны армии подчеркивали, что в Нюрнберге союзники признали вермахт невиновным. Waffen SS повезло меньше, и от этого они только громче кричали о своей чести. Генерал Феликс Штайнер, последний командир германского танкового корпуса СС (танкового полка, набранного в основном из этнических немцев в Румынии), обратился к тысяче ветеранов Waffen SS на первом из их ежегодных собраний в Нордмарке в 1954 году. Молча промаршировав через Рендсбург, они почтили память своих 350 тысяч товарищей, павших в “борьбе с большевизмом”. Штайнер резюмировал то, что станет мантрой их лоббистов на долгие годы вперед. Вынесенный им всем “коллективный приговор” был беспрецедентной исторической несправедливостью, сказал он. Они покорно сражались за свою родину и даже были пионерами Европейского сообщества: “В Waffen SS мы воспринимали Европу не как политическую цель или видение, а как человеческое сообщество”. Они были исключительно военным формированием, которое ошибочно связывают с собственно СС. Это было неправдой, поскольку тысячи человек переходили из Waffen SS в СС и тоже служили охранниками в лагерях. Воспитанные в “традициях лучших солдатских ценностей”, они могли гордиться своими достижениями. Их “этические концепции” представляли собой триаду “мужества, любви и смерти. Мужество сердца, являющееся мужским свойством, любовь ко всему, что нас создало, любовь к семье, Heimat и нашей стране. Смерть не является решающим фактором. Мужество и любовь сильнее!”14 Они были естественными кандидатами в новую армию, подчеркнул Штайнер, и были готовы служить новому демократическому государству, но могли сделать это только после того, как их последний товарищ будет освобожден из тюрьмы. Хотя ветераны Waffen SS так и не добились полностью равного отношения, к которому они стремились, некоторые из их льгот все же были восстановлены. И они были допущены в бундесвер: сперва – только нижние чины, но с 1961 года – и старшие офицеры, и генералы.

В 1950-е годы в Западной Германии действовало около 2 тысяч ассоциаций ветеранов. Многие из них были мелкими. Например, у 77-го пехотного полка был собственный информационный бюллетень, который рассылался 665 выжившим товарищам. Они проводили регулярные ежемесячные встречи в гостинице в Бонне, собирали информацию для истории полка и помогали вдовам с подачами заявлений на пенсию. Забота о выживших и инвалидах для некоторых сделала полки второй семьей, отражающей “более мягкие” добродетели товарищества. Популярность ветеранских клубов не следует преувеличивать – к 1959 году организаторы ассоциации 77-го пехотного полка сетовали, что только 13 % их товарищей отвечают на их письма^15. Однако и недооценивать их не стоит. В 1970-х годах они все еще насчитывали 2 миллиона членов. Их встречи сочетали в себе общение и поиск товарищей, пропавших без вести (еще в 1977 году было проведено 1,7 миллиона поисков) с заверениями, что они вели “хорошую” войну.

В сентябре 1956 года около 18 тысяч солдат бывшего Deutsches Afrika Korps высадились в Дюссельдорфе. Их возглавил Эрвин Роммель, “лис пустыни”, – будучи обвиненным в том, что он поддерживал офицеров в ходе подготовки ими заговора 20 июля 1944 года, Роммель был вынужден покончить с собой в октябре, чтобы избежать позорной казни, но его дух присутствовал в лице его вдовы. По улицам ездили старые джипы. Несколько протестующих бросили вонючие бомбы и написали на памятнике павшим героям: “Война: никогда больше”. Их заглушал голос Лале Андерсен, исполнявшей “Лили Марлен” перед собравшимися. Все было почти так же, как в старые времена, только на Рейне, а не в африканской пустыне. Решающим признаком “восстановления” чести стало присутствие высоких чинов союзников, в данном случае генерала Ричарда Гейла из британской Рейнской армии. Честно говоря, войска Роммеля не входили в СС, но и не все они были рыцарями; они тоже участвовали в отравлении гражданских колодцев и были готовы арестовывать евреев^16. В 1976 году “лисы пустыни” отпраздновали свое двадцатипятилетие грандиозным гала-концертом. За речами об их “рыцарской” войне последовали хор узников из “Набукко” Верди (“Oh mia patria”) и “Panzerlied” (ветераны были достаточно дипломатичны, чтобы остановить свой выбор на оркестровой версии этой любимой нацистской песни, хотя воинственный текст, завершающийся героической гибелью в танке, наверняка помнили все присутствующие). Богатство и респектабельность развеяли послевоенную неопределенность. На смену разъезжающим джипам пришли бальные танцы. Завершился вечер “Полонезом-сюрпризом” и кучей призов^17.

Пруссия тоже была реабилитирована – военный марш “Слава Пруссии”, посвященный победе Германии над Францией в 1871 году, был хитом “лис пустыни” и подобных собраний. Гитлер, как заявили ассоциации ветеранов, извратил ее благородные идеалы своим культом безусловного повиновения. Настоящее прусское послушание было добровольным актом и давало офицерам свободу и ответственность учитывать конечную цель приказа. Подобный эпизод, рассказ о котором широко цитировался ветеранами, произошел во время Семилетней войны, в битве при Цорндорфе в 1758 году, когда Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц отказался выполнить приказ Фридриха II о немедленной кавалерийской атаке, потому что это было бы самоубийственно и контрпродуктивно^18. Когда Фридрих стал угрожать ему, что тот заплатит за исход битвы своей головой, фон Зейдлиц якобы ответил: “Передайте королю, что после битвы моя голова будет в его распоряжении, но на время битвы он, возможно, позволит мне воспользоваться ею на его службе”. Это решение принесло пруссакам победу над русскими войсками, хотя и с ужасающими потерями с обеих сторон.

К сожалению, такое признание традиционной способности офицера к критическому мышлению мало что дало его прямому потомку, генералу Вальтеру фон Зейдлицу, который после капитуляции под Сталинградом пытался убедить своих коллег-офицеров в том, что продолжать войну бесполезно и саморазрушительно. Когда он в 1955 году вернулся из плена в свой родной город Ферден, его встретили надписями: “Предатель, убирайся домой”. Его семья подверглась остракизму; даже его собственная жена не понимала, как ее муж мог нарушить клятву верности^19. Напротив, осужденных военных преступников, таких как Курт “Панцер” Майер, нацистский командир 12-й танковой дивизии СС “Гитлерюгенд”, после освобождения из тюрьмы встречали гирляндами и духовыми оркестрами; он был осужден за казнь канадских военнопленных, хотя его преступления начались сразу после вторжения в Польшу с убийства евреев^20.

Изменение атмосферы ощущалось в литературе, кино и культуре в целом. В конце 1940-х годов антивоенная тематика была на подъеме. Бесспорным бестселлером стал роман Теодора Пливье “Сталинград”, основанный на более чем сотне бесед, которые автор провел с военнопленными в советских лагерях. Опубликованная в 1945 году, книга была продана в Восточной и Западной Германии в количестве 2 миллионов экземпляров, ее читали по радио и поставили на сцене. Пливье был выдающимся персонажем, который, проведя детство в бедном берлинском районе Веддинг, путешествовал по миру в качестве моряка, анархиста и бармена. Но прежде всего он был антимилитаристом.

“Сталинград” был моральным романом, который вел читателей через дегуманизирующий эффект войны к перспективе освобождения человечества. Пливье развеивал мифы о духе товарищества, долге и героической жертве. Генералы выходят на охоту, пока их люди мочатся и испражняются кровью. “Я не герой, я голоден”, – протестует один солдат. “Мы – объекты”, – жалуется другой. Читатель погружается по колено в расчлененные тела, кровь и кости. У мертвецов разрубают черепа, высасывают и едят мозги. “Это следствие доктрины высшей расы!” – объясняет главный герой, полковник Вильсхофен, одному из солдат. Война представлена как жестокая и агрессивная. “Они умерли, чтобы немец мог жить” – “какая ложь”. “У отечества не было границы, которую нужно было бы защищать на Волге”. Более того, солдат предал не только Гитлер, но и их генералы, и они сами. Солдаты вспоминают убийства жителей деревни и детей и размышляют о своей вине. Один думает о своих сломанных костях как о должном наказании – за “все страдания, которые мы принесли в эту страну”. “Да, – отмечает Вильсхофен, – мы совершили преступления”.

В книге полковник выступает как голос совести, которая медленно поднимается и осмеливается возражать генералам: “Битву продолжают полуживые и умирающие люди! И с какой же целью? Только чтобы погрузиться в безнадежный хаос. То, что здесь требуют и приказывают, противоречит совести… и чести, чести солдата”. Сталинград, сказал Пливье читателям, был не только военной катастрофой – это было “глубочайшее моральное и политическое падение немецкого народа”. Последние страницы романа дарят частицу надежды и искупления. Вильсхофен сдается Красной армии. Он думает не только об их поражении, говорит он солдату штрафбата, но и о своей вине перед собственным заблудшим и уязвимым народом: “…здесь нужно многое чинить!” Офицер и солдат идут бок о бок по снегу, объединившиеся в надежде на лучшую, мирную Германию^21.

Пливье покинул советскую зону в 1947 году, разочаровавшись в ужесточающемся коммунистическом режиме. Шесть лет спустя ему надоела Западная Германия и ее мышление времен холодной войны, и он переехал в Швейцарию. Его отъезд не ознаменовал конец антивоенного жанра. В последующие годы, в частности, вышел популярный фильм “Die Brücke” (“Мост”, 1959), который разоблачал роковой фанатизм, заставивший группу школьников пытаться защитить местный мост от армии США в последние дни войны; к концу только один из них остается в живых. Конфликт между совестью и слепым повиновением получил продолжение в фильме “Unruhige Nacht” (“Беспокойная ночь”, 1958), рассказывающем о дезертире на Восточном фронте в последние часы перед казнью; фильм основан на вышедшей в 1950 году книге Альбрехта Гоэса, который, будучи армейским священником, наблюдал несколько таких казней^22.

Однако теперь у подобных работ появились конкуренты. Пошла лавина милитаристских мемуаров, романов и грошовых буклетов. Их объединяющей темой были “Утерянные победы” (Verlorene Siege), если воспользоваться названием мемуаров Эриха фон Манштейна, вышедших в 1955 году. С этой точки зрения немецкая армия сражалась героически и честно и могла бы победить, если бы не Гитлер. Хороший вермахт отделялся от преступного СС. Там, где упоминались преступления против евреев и гражданского населения – как, например, в романе Питера Бамма о войне на востоке “Die unsichtbare Flagge” (“Невидимый флаг”), который в период с 1952 по 1961 год был продан тиражом почти полмиллиона экземпляров, – они, казалось, происходили без ведома или участия армии. В бестселлере Хайнца Конзалика “Der Arzt von Stalingrad” (“Врач из Сталинграда”) 1958 года жестокие русские столкнулись с героическими немцами, а еврей был “мерзким клопом”23.

Для юных читателей был Landser, еженедельный журнал, основанный в 1957 году и наполненный боевыми действиями, военными хитростями и краткими биографиями смельчаков с Железным крестом. В киосках он продавался за 60 пфеннигов, причем его тираж достигал примерно полумиллиона экземпляров в месяц и даже в 1970-е годы составлял четверть миллиона экземпляров. Лишь на короткое время, в 1959 и 1960 годах, несколько номеров были запрещены как опасные для молодежи^24. Журнал превратил Вторую мировую войну в серийное приключение, рассказанное с точки зрения рядового солдата (Landser). Читая эти истории сейчас, иногда приходится напоминать себе, что немецкая армия эту войну в действительности проиграла. И именно в этом заключалась транслируемая точка зрения: Гитлер проиграл войну, однако немецкий солдат сражался доблестно и даже в военном поражении оказался моральным победителем. В отличие от “трусливых” партизан, которые полагались на засады, немецкие солдаты были “настоящими мужчинами” (ganze Kerle), которые противостояли врагу. Они боролись упорно, но всегда чисто и честно. Это были “бойцы, которые преодолели себя, потому что знали, что им предстоит выполнить свой долг”. Например, в рассказе об обороне Бреста в Бретани в 1944 году вымышленный десантник Болле подкрадывается к двум американцам. Он ненадолго задумывается о том, чтобы бросить в них ручную гранату, прежде чем “покачать головой с отвращением. Это было бы убийство, откровенное убийство, мой дорогой Болле, и ужасное свинство [grenzenlose Schweinerei]! Убивать безобидных солдат во сне. Французские партизаны могли бы это сделать. Но он, Хэншен Болле, был десантником!”25

Результатом всего этого стало то, что израильский писатель Амос Илон после своего путешествия по Германии в 1965 году назвал “моральной шизофренией”. Публично война осуждалась как плохая война, но, когда о ней говорили отдельные люди, она превращалась ими в их личную хорошую войну. Немцы начали узнавать о холокосте, но цеплялись за память о своем героическом отце или деде. Именно миф о “чистой” армии предотвратил перетекание одного в другое и объясняет ту яростную реакцию, которую еще в 1995 году вызвала передвижная выставка, где преступления вермахта были выставлены на всеобщее обозрение^26.

Однако и у непримиримости старых солдат были свои пределы. Изменчивая судьба репутации фельдмаршала Альберта Кессельринга является тому хорошей иллюстрацией. Кессельринг был командующим группой армий “С” в Италии. В 1947 году британский военный суд приговорил его к смертной казни за то, что он допустил казнь заложников и приказал не проявлять сдержанности в борьбе с партизанами, в том числе с женщинами и детьми. В следующем году приговор был заменен пожизненным заключением. Кессельринг был одним из “так называемых военных преступников”, которых ветераны хотели видеть на свободе. Люди вызывались отбыть наказание вместо него и провести Рождество в его камере. Фельдмаршал использовал разбирательства в суде и за его пределами, чтобы изобразить себя невиновным образцовым офицером. По его словам, у него был “долг” бороться с обвинениями не только для того, чтобы восстановить свою честь, но и для того, чтобы защитить “высокий моральный дух” всех немецких солдат и доказать “скорбящим матерям, женщинам и детям, что жертва их любимых не была напрасной”; “…возможно, это также облегчит международное взаимопонимание”, – добавлял он дипломатично^27. В 1952 году Кессельринг был досрочно освобожден по состоянию здоровья. Он вышел из тюрьмы популярным героем и сразу стал почетным президентом трех ветеранских ассоциаций, включая Stahlhelm. В декабре того же года Аденауэр принял его, чтобы обсудить положение оставшихся заключенных.

Апофеоз был недолгим. Мемуары Кессельринга 1953 года и последующие выступления вызвали серьезный общественный резонанс. Фельдмаршал имел наглость сказать итальянцам, что вместо того, чтобы преследовать его за военные преступления, им следует поставить ему памятник за спасение Рима. В широко растиражированном интервью Би-би-си он объяснил, что при лучшей подготовке вторжение в Англию увенчалось бы успехом и означало бы более короткую войну для всех. Антибольшевизм – это одно, но с предложением Западной Германии вернуть на службу ветеранов СС – “лучшую кровь Германии” – Кессельринг зашел слишком далеко. “Могло бы, могло бы, могло бы”, – озаглавила одна из газет статью о противоречащем фактам взгляде на войну, выраженном Кессельрингом, который не смог понять, что война всегда была идеологической, а не обычной. Даже газеты, восхвалявшие военный талант фельдмаршала, сочли, что его вымысел об аполитичном солдате невозможно переварить. Фантазия Кессельринга о том, что “окончательная победа” (Endsieg) могла быть возможна, игнорировала многочисленные бессмысленные смерти немецких солдат. Газеты хотели знать, почему он продолжал подчиняться Гитлеру до конца. Где была его совесть и забота о подчиненных? Фон Зейдлиц проявил “истинную добродетель”, когда выступил против Фридриха II. У Кессельринга ее не было, и поэтому он был не способен защитить западную цивилизацию от тоталитарной угрозы. Политики дистанцировались от фельдмаршала, в том числе это сделали даже ярые сторонники перевооружения, такие как грубоватый баварский союзник Аденауэра Франц Йозеф Штраус, который вскоре стал его министром обороны; Штраусу посчастливилось избежать ада Сталинграда, когда его отправили домой с обморожением обеих ног. “Никогда больше, – сказал Штраус партийным делегатам, – такие люди, как он [Кессельринг], не будут находиться у власти”. Если бы все они следовали приказам в те дни, сказал Штраус, гораздо больше людей погибло бы напрасно. Он призвал фельдмаршала, который поддерживал “коричневых негодяев”, проявить некоторое раскаяние.

Выступление Кессельринга в качестве свидетеля на нескольких судебных процессах по делам о преступлениях “завершающей фазы” разрушило то, что осталось от его ауры военачальника. Кессельринг защищал офицеров, которые вешали “дезертиров” и казнили мирных жителей за отказ взорвать их деревню в апреле 1945 года. По его словам, офицеры действовали “обдуманно”. Сопротивление до последнего человека было оправданным. Это вызвало поток гневных писем. Председатель ассоциации инвалидов войны посоветовал Кессельрингу проявить хоть немного уважения в свете таких “ужасающих убийств”. Другой ветеран предлагал фельдмаршалу просто заткнуться, учитывая, какую он нес “огромную ответственность за этот преступный период”28.

Одним из людей, которых защищал Кессельринг, был генерал Шёрнер (“кровавый Фердинанд”); на заключительном этапе войны он приказал казнить несколько человек и был приговорен к четырем годам тюремного заключения за убийство второй степени. Шёрнер был среди последних 10 тысяч военнопленных, вернувшихся из Советского Союза в 1955 году. Их возвращение на родину добавило новое измерение моральному перевооружению нации. Для Аденауэра, поехавшего в Москву вести переговоры об их освобождении, это был триумф. Для семей и общества в целом это означало встречу лицом к лицу с военными преступниками и нераскаявшимися милитаристами, с одной стороны, и сломленными людьми – с другой. Ни то, ни другое не соответствовало идеалу хорошего солдата.

Возвращение домой

Судьба немецких военнопленных рождала и большие надежды, и отчаяние. Через пять лет после безоговорочной капитуляции распространились слухи о том, что около 1,5 миллиона человек, пропавших без вести, возможно, еще живы. Немецкий Красный Крест и благотворительные организации начали рассылать родственникам тысячи писем из советских лагерей. В 1952 году Аденауэр снизил порядок ожиданий до 100 тысяч выживших. В следующем году Verband der Heimkehrer (Ассоциация репатриантов, VdH) организовала 10 тысяч демонстраций. 7 миллионов граждан Западной Германии подписали петицию с призывом освободить заключенных; она была помещена в почетный реликварий. Люди зажигали свечи в окнах в знак поддержки. Женам, ждущим возвращения мужей, присылали цветы и пожертвования. VdH устанавливала мемориалы и призывала школы и компании отправлять пакеты помощи военнопленным в советских лагерях. Каждое воскресенье днем по радио транслировалась песня, выбранная родственником, – ритуал, который поддерживал жизнь Wunschkonzert военного времени; любимым произведением был хор узников из “Набукко” Верди. Считалось, что военнопленные идут по пути страстей Христовых, страдая за нацию. Школьники присылали им на Рождество подарки, сделанные своими руками, с посланиями вроде: “Я вас не знаю, а вы страдаете за меня. Вы меня не знаете, но я рисую для вас”29.

Честь и товарищество были основными принципами VdH, которая формально исключала из своих рядов тех, кто поступал со своими товарищами по оружию дурно или совершал против них какое-либо преступление. Однако это не помешало лагерным охранникам подать заявку на вступление; им отказали из опасений, что члены организации, побывавшие в лагерях, выйдут из нее в знак протеста. Общение внутри VdH показывало, что лидеры прекрасно осознавали: война, которую вели солдаты, не всегда была “чистой”30.

Освобождение Советским Союзом последних 10 тысяч заключенных в 1955 году было произведено по инициативе Западной Германии: ГДР не была заинтересована в приеме группы, в которую входили многие нацисты и военные преступники. Однако географическая судьба была такова, что этим поездам нужно было пройти через Восточную Германию по пути из России на Запад. В ГДР ветеранские объединения были запрещены. Это делало полицейские отчеты о реакции общественности на поезда такими захватывающими: они дают нам редкую картину того, как обычные восточные немцы воспринимали этих людей. В октябре 1955 года около сотни человек каждый день собирались вдоль железнодорожной линии возле Цигельроде, к западу от Лейпцига, чтобы поприветствовать вернувшихся, когда их поезда ненадолго останавливались там. Полиция не могла удержать людей, чтобы они не подходили к вагонам. На окраине Берлина, в Кенигсвустерхаузене, жители, игнорируя приказы, раздавали пассажирам еду и сигареты. Медсестра Красного Креста передала им ведра с водой и кофе и сказала ошеломленным полицейским: “Вам должно быть стыдно носить эту форму и предавать отечество”.

По всей Восточной Германии шли оживленные дебаты по поводу испытаний военнопленных и амнистии. Были ли все эти люди действительно военными преступниками, как считали власти? Рабочие в Магдебурге возмущались, что среди освобожденных были фанатичные нацисты, такие как Рудольф Йордан, правивший их городом, но были готовы сделать исключение для шестнадцати- и семнадцатилетних подростков, поскольку те “действовали либо под давлением, либо по слепоте”. В других местах многие пошли еще дальше. Рабочий фабрики в Хальберштадте сказал своим коллегам, что “эти люди не военные преступники, они лишь выполняли свой долг”. Тот факт, что среди освобожденных были и женщины, является наглядным доказательством этого. Среди населения – от врачей до фермеров – преобладало мнение, что эти люди воевали с Советским Союзом и, следовательно, были военнопленными, а не военными преступниками. Некоторые проводили грань между невиновными солдатами и виновными офицерами. Настоящими виновниками, по словам одного человека из Торгау (Саксония), были нацисты, а не солдаты. Все, что они делали, это выполняли приказы. Если бы они этого не сделали, их бы расстреляли – тот же миф циркулировал и в Западной Германии^31.

Возвращение домой стало таким болезненным вопросом потому, что оно касалось не только солдат, совершивших преступления во время войны, но и несколько тысяч гражданских лиц, задержанных за преступления, совершенные после войны. Последняя группа была осуждена военными трибуналами подчас лишь за опрометчивое слово в адрес нового режима и находилась либо в тюрьмах в ГДР, либо в лагерях в Советском Союзе. Таким образом, амнистия для военных преступников была переплетена с вопросами социалистической справедливости. На электростанции в Саксонии рабочие вели “горячие дискуссии”: “Они не могут понять, как преступников, на совести которых тысячи убийств, отпускают на свободу, в то время как люди, совершившие преступления в ГДР и не имеющие ничего общего с военными преступлениями, должны провести несколько лет в тюрьме”. Под Лейпцигом, на угледобывающем комбинате Эспенхайн, работница столкнулась с полицией. Одним из “военных преступников” оказался местный молодой человек, которого депортировали после того, как в 1948 году на футбольном матче он сделал несколько пьяных “вражеских высказываний”. “Народ”, по ее словам, не согласился с таким суровым наказанием, потому что нарушивший закон был молод и неосторожен, а его семейная жизнь была разрушена из-за романа, в результате которого его жена забеременела от другого мужчины. Мы не знаем, что случилось с этим молодым человеком. Одним из счастливчиков, которым удалось вернуться, был Герхард Лейпольд. Будучи студентом, в 1951 году он был приговорен к пяти годам лишения свободы за “шпионаж” и депортирован в Советский Союз. В 1955 году его помиловали. Сотня человек приветствовала его дома аплодисментами и цветами^32.

В 1955 году поезда следовали прямо в Западную Германию, но ранее, в 1953–1954 годах, они высадили несколько тысяч возвращавшихся заключенных в Восточной Германии. Власти внимательно следили за ними. Один из них сказал, что они будут “форменными идиотами”, если “еще хоть раз прикоснутся к оружию” после того, через что им пришлось пройти. Однако многие другие усвоили противоположный урок. Попытки спорить с мужчинами и убедить их остаться в ГДР имели неприятные последствия. Бывшие эсэсовцы заявили, что “с их дружбой с Советским Союзом покончено”. Они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь в построении социалистического государства, и не примут новую границу с Польшей: “Немцам все-таки придется подумать о своем жизненном пространстве [Lebensraum]”. “Я больше не возьму в руки оружие, – сказал мужчина из Аахена, – разве что придется воевать с Советским Союзом, чтобы отомстить за все, и тогда я убью любого, кто встанет у меня на пути”33. Почти все они решили переехать в Западную Германию.

Вернувшиеся прибыли в Западную Германию в разном состоянии здоровья. Врачи сообщили о росте импотенции и семейных проблем; каждый третий брак заканчивался разводом. Некоторые из них были психологическими катастрофами. Возвеличивание самопожертвования могло вызвать невыносимое чувство провала и вины у тех, кто выжил, а их товарищи – нет. Молодого солдата Дитмара Ф., например, преследовал один и тот же кошмар, в котором ему приходится нести в могилу на своих плечах пятнадцать мертвых товарищей^34.

Те, кто помогал военнопленным и беженцам, получили бронзовую медаль VdH с словами “Свет, жизнь, любовь” и “Верность за верность”. На ней была изображена Сталинградская Мадонна – изначально рисунок был сделан Куртом Ройбером, военным хирургом и пастором во время одного из его последних транспортных рейсов. Ройбер сдался с остатками 6-й армии в январе 1943 года и через год умер от брюшного тифа в лагере для военнопленных в Татарстане.

Для некоторых жизнь в одном из советских лагерей была опытом обращения. Однако многие другие вернулись со своим прежним мировоззрением, только ожесточившись^35. Бывшие военнопленные заявляли о своей невиновности, но иногда только для того, чтобы показать, насколько мало опыт советских лагерей изменил их фашистские взгляды на добро и зло. В 1956–1957 годах Франкфуртский институт социальных исследований провел интервью в фокус-группах с почти четырьмястами репатриантами. Результаты выявили сильные тоталитарные тенденции, отрицание преступлений нацистов и желание, чтобы немецкая нация вновь стала сильной, хотя более трети были против перевооружения, опасаясь, что они могут стать пушечным мясом на новой войне. Лобби VdH эти открытия не понравились, и оно отказалось от поддержки исследования. По ее словам, оно было предвзятым и нерепрезентативным^36. На самом деле, когда вернувшиеся прислали в VdH свои личные воспоминания, они были еще более откровенными. Один человек посвятил сотню страниц несправедливости, которую ему причинили Советы. Он писал, что стал жертвой неправильного установления личности и жестокого обращения. Он объявил голодовку, а также подал официальную жалобу властям лагеря на неприемлемые санитарные условия; в камере у него не было туалета, и ему приходилось использовать ведро. По сравнению с “произвольными” условиями в советском лагере, писал он, “политика уничтожения Гитлера была гуманной”. “Гитлер хотя бы был честен: евреи – деструктивный элемент, и, следовательно, их надо уничтожить; количество славян увеличивается слишком быстро, и их необходимо истребить, чтобы восстановить европейский баланс”. Автор письма видел в России так много евреев, что сомневался, что “несколько существующих печей” могли убить 6 миллионов человек. Когда в 1956 году он прочитал в заслуживающей доверия газете для репатриантов (Der Heimkehrer), что, возможно, было убито до 4 миллионов человек, ему стало “стыдно”: “Я не предполагал, что все так плохо”, как будто будь цифра меньше, это означало бы, что все в порядке^37.

Как мы видели, к середине 1950-х годов такой подход уже не был приемлемым для общественности. Вне зависимости от личных взглядов возвращающихся, само их появление и опыт оказались уроком, который соответствовал потребностям Западной Германии, прокладывавшей свой путь через холодную войну и экономическое чудо. Вернувшиеся стали темой передвижной выставки “Wir Mahnen” (“Наше предупреждение”). Ее посетил миллион человек, включая многих школьников, приходивших целыми классами. В маленьких городах ее видела половина жителей.

Когда выставка была открыта в 1951 году, она фокусировалась на страданиях в лагерях. К концу десятилетия это уже не считалось целесообразным. Посетителям следовало перенести практические идеи из прошлого в настоящее. Выставка должна была “противостоять Zeitgeist”. Пространство, посвященное страданиям, сократилось, а пространство, посвященное урокам, расширилось. Цель, как объясняли организаторы, заключалась в том, чтобы показать, как “из самого опыта возникает новая задача [Aufgabe], которая… позволяет применить полученные знания в повседневной жизни на благо всех, а также себя”. На входе посетителей встречал девиз: “Мы были несвободны, бесправны, и наш мир рухнул, но мы развили силы, о существовании которых даже не подозревали”. На выставке было представлено все: от стихов, деревянных ложек ручной работы и шахматных наборов до одежды, сшитой из мешков из-под сахара, как доказательство того, что немецкие военнопленные смогли преодолеть “материальные… и духовные страдания посредством творческой деятельности”. Старые добродетели были столь же важны, как и прежде. Самым “драгоценным сокровищем, которое мы привезли с собой домой”, писал один из них во Frankfurter Allgemeine Zeitung, были “наши нерушимые духовные ценности”: “Ни один Volk и тем более никакое демократическое государство не могут существовать в долгосрочной перспективе, если нарушены такие понятия, как честь и лояльность”38.

Чего выставка не показала, так это того, что к 1953 году благотворительные организации получали от военнопленных все более длинные списки пожеланий, включавшие наручные часы, музыкальные инструменты, спортивную обувь и другие мелкие предметы роскоши. Число случаев психических заболеваний также росло^39. Выставка, напротив, уверяла, что заключенные в результате лагерного опыта не пострадали. Из жертв, нуждающихся в сострадании, вернувшиеся превратились в образцы для подражания, заслуживающие уважения и восхищения. И их искупление было направлено не только против Москвы. Во времена растущего благосостояния морально стойкий военнопленный также давал уверенность тем, кто беспокоился о том, что американское “массовое” потребление может развратить немецкую душу.

Такова была точка зрения кураторов и спонсоров. Но что же вынесли с выставки сами западные немцы? По счастливой случайности в Федеральном архиве сохранилась пачка отзывов посетителей за 1957 год. Некоторые были озадачены экспозицией. “Что мешает нам сказать: мы больше не хотим войны?” – поинтересовался один из них. Двое подростков во Франкфурте задавались вопросом, не пытается ли выставка отвратить их от службы в армии. Для подразделений бундесвера, напротив, выставка стала долгожданным доказательством того, “почему нам снова нужна армия”. Однако большинство ответов касались внутренней силы и духовного стержня людей. Благодаря своей личной борьбе и “хладнокровию” (Haltung) военнопленные светили “сияющим светом” в “беспокойные времена, которые угнетают нашу внутреннюю человечность”, написал один посетитель. Выставленные предметы воспринимались не как знаки материального “я”, а как их полная противоположность – напоминания о мимолетной незначительности вещей для человеческой души. Для школьника из Тюбингена выставка показала, как “отступает все несущественное, и важна только внутренняя жизнь”. Платон и немецкие романтики могли бы одобрительно кивнуть. Комментарий ясно выразил моральную двойственность и отрицание, которые немцы продолжали испытывать по отношению к миру вещей, даже несмотря на то, что (или, возможно, потому что) они чувствовали себя в нем все более и более комфортно. “Несчастье разрушает материальную жизнь, – писал другой студент, – но духовная жизнь обогащается, если человек достаточно силен, чтобы вынести страдания”. С этой точки зрения опыт военнопленных был проверкой личной души и характера, и немцы доказали, что они достаточно сильны, чтобы пройти его^40.

Спорный траур

Путь вернувшихся военнопленных привел их из России во Фридланд, деревню в Нижней Саксонии, носившую название средневековой крепости, буквально означавшее “умиротворенная земля”. Здесь находился центральный транзитный лагерь, сначала для изгнанных, а затем для беженцев из ГДР и позднейших репатриантов (Spätaussiedler) из Восточного блока. До тех пор, пока в 1961 году Берлинская стена не остановила поток беженцев, через лагерь прошло около 2 миллионов человек. С 1949 года вновь прибывших приветствовали звоном колокола. На публичных церемониях в годы холодной войны вернувшиеся военнопленные шли вместе с политическими беженцами по совместному “пути к свободе”.

В 1963 году Фридландский колокол отправился в турне по Западной Германии со специальными остановками возле границы с Восточной Германией. 22 июня он прибыл в небольшой городок Шёппенштедт. После богослужений в протестантской и католической церквях и концерта полицейского музыкального корпуса на рыночной площади сирены возвестили о прибытии колокола. В официальном приветствии участвовал мэр, его сопровождали депутат Федерации возвращающихся и делегаты местных школ, клубов и других организаций. Школьник прочитал стихотворение ветерана: “Звони в колокол, возвещай веру, которую не смогут похитить ни тиран, ни граница. Дела проходят, но сердца долговечны, а наши сердца крепче стен”. После дальнейших речей, букетов и государственного гимна колокол продолжил свой путь.

В самом Фридланде три года спустя были воздвигнуты четверо массивных “ворот к свободе” – памятник высотой 28 метров, достаточно высокий, чтобы его можно было увидеть из Восточной Германии. На каждой из этих четырех частей были таблички с количеством погибших немецких солдат, военнопленных и изгнанников. Как гласил документ, заложенный в фундамент, это был “памятник жертвоприношению [Opfergang] немецкого Volk и его сыновей”41.

Немцы все больше расходились во мнении, за что именно нужно поминать их павших сыновей. Официально с 1952 года национальный день траура был посвящен погибшим солдатам обеих войн, а также жертвам нацистов. В том же году президент Хойс объявил, что время “героизации” закончилось: остались только “бесконечные страдания”. Тогда же Союз по уходу за военными захоронениями (Volksbund der Kriegsgräberfürsorge) посоветовал местным общинам подготовить речи, в которых бы восхвалялись проявленные солдатами “любовь и преданность Германии… их мужество, побеждающее смерть… и преданное товарищество”, а также то, как они “несли свою тяжелую службу на фронте в молчаливом послушании… как часть своей природы”42.

Общественные настроения все больше разнились. В 1956 году в день траура с официальной речью выступил писатель Манфред Хаусман, который сам был попутчиком в годы нацизма. Он призвал немцев помнить не только о своих солдатах и жертвах бомбардировок, но и обо всех тех, “кто из-за своих… благородных убеждений, своей веры, своей глубокой человечности, своей политики или своего рождения был умышленно подвергнут пыткам, избит, расстрелян, обезглавлен, повешен и отравлен в газовой камере”43. Четыре года спустя президент Генрих Любке заявил, что солдаты пережили “трагический конфликт” между собственной добросовестностью и растущим осознанием того, что они больше не сражаются в справедливой войне: чтобы не отчаяться, они обманывали свою совесть.

Тем временем министерство внутренних дел пыталось вернуться к традиционному взгляду на военные захоронения как на предназначенные для павших героев. Группы жертв нацизма были возмущены: они подчеркивали, что Вторая мировая война не была обычной войной.

Однако в целом местные поминки следовали формуле, принятой ветеранами: нацистская война была злом, солдаты, сражавшиеся в ней, злом не были, а те, кто погиб, были героями. Любимой песней в местные дни траура по-прежнему оставался “Добрый товарищ”: “Пуля прилетела. Моя очередь или твоя? Его унесло… Ты останешься моим добрым товарищем в вечной жизни”44.

Некоторые протестовали. В 1958 году Генрих Бёлль, сам ветеран, хотел, чтобы героические смерти солдат были разоблачены, подобно “фальшивым деньгам” (Falschgeld). Настоящие герои, говорил он, действовали по собственной воле и умирали, взывая к потомкам: “Свобода”. По его словам, мертвые немецкие солдаты были другими: то, что они совершали, было “не действием, а страстью”. Матери должны забрать своих сыновей с официальных поминок и оплакать их смерть в одиночестве. Десять лет спустя, во время церковной службы в день траура в Вольфенбюттеле, двое студентов-теологов развернули транспаранты, на которых было написано: “Война среди нас” и “Это дух Гитлера”. Сидевшие в первом ряду схватили молодых людей и избили их. На следующей неделе один из них вернулся с топором и разбил мемориальную доску героям Первой мировой войны – именно такой тип христианства сделал возможным Аушвиц, сказал он. Примечательно, что именно молодые протестующие, а не те, кто напал на них, предстали перед судьей, который вынес им выговор за то, что они не проявили должного уважения к прошлому.

В начале 1970-х годов активисты закрасили аэрозольной краской надпись “Они умерли, чтобы Германия могла жить” на памятнике воинам 76-го пехотного полка в Гамбурге (воздвигнут в 1936 году), и здесь и в других местах возникли инициативы по сносу подобных монументов. Но они не увенчались успехом. Ветеран Первой мировой войны и отец солдата, погибшего во Второй мировой, заявил газете, что будет трусом, если не защитит памятник. Для других павшие были героями, не позволившими русским дойти до Рейна. Письма в газеты показали, что любовь к отечеству и уважение к солдатам остались для многих граждан неразделимы: уничтожить мемориалы – значит уничтожить патриотизм^45.

Хранителем траура и немецких военных захоронений за границей была Volksbund. Основанная после Первой мировой войны, Volksbund перегруппировалась после Второй мировой и превратилась в одну из крупнейших гуманитарных организаций страны. К 1970 году в ней насчитывалось 700 тысяч членов, организованных в 12 тысячах районных групп, включая несколько тысяч школ и предприятий. С помощью тысяч добровольцев организация ухаживала за 1,5 миллиона военных могил.

Критики называли Volksbund “троянским конем милитаризма”46, и легко понять почему. В 1970 году, например, выступали ораторы, восхвалявшие “личную честность, мужество и нетронутую честь” немецких солдат, а журнал Volksbund призывал людей помнить “масштаб их последней жертвы, примеры побеждающего смерть товарищества в бою… и рыцарские действия” и поблагодарить их за “выполнение своего долга в любви к своему Heimat”. Неофашистские группы использовали день траура для встречи с фламандскими националистами, чтобы почтить Waffen SS^47.

Однако наряду с такими протестами мемориальные акции все-таки менялись, и в особенности – благодаря молодым добровольцам, которые ездили в Бельгию и Францию, чтобы ухаживать за тамошними кладбищами. В 1954 году один школьник написал, что солдаты погибли, “чтобы мы могли жить”, все еще повторяя стандартную фразу. Уход за могилами объединял умерших и живых немецкого народа. “Примите мертвых в свой круг – как безмолвных товарищей, – обращалась Volksbund к молодежным группам, – которые живут в вас и ваших делах”48. В последующие годы мертвых все чаще стали воспринимать как говорящих о человечности и примирении. Группы начали совмещать поездки к военным могилам с посещением лагеря Берген-Бельзен – молодые люди, по их словам, не взяли на себя вину своих отцов, но были обязаны признать “ужас” и задуматься о его причинах. В 1961–1962 годах около 15 тысяч молодых людей подали заявки на посещение молодежных лагерей, что более чем в два раза превышало количество имеющихся мест. Для некоторых это был дешевый способ попутешествовать. Однако для многих это была возможность залечить раны. Один молодой человек, чей отец умер в России, писал, что эта работа научила его не просто проявлять “сентиментальное благочестие”, но “уважать жизнь и помогать остановить манию людей к истреблению”. Другой вернулся с кладбища во Франции, гордясь тем, что оказал услугу не только погибшим немцам, “но и погибшим из того народа, с которым мы не могли мирно уживаться в прошлом”49.

Кристиане Паль было пятнадцать, когда летом 1962 года она отправилась в свой первый молодежный лагерь Volksbund в Велю на севере Франции. Свои впечатления девушка описала в школьном сочинении. Ее дедушка погиб во время Первой мировой войны, дядя – во Второй мировой. В ее группе были самые разные молодые люди – школьники, студенты и призывники; сама она посещала среднюю школу (Realschule). Их провожал сенатор из Гамбурга. Мертвые, сказал он им, поднимутся и спросят: “Разве наша жертва была напрасной?” Работа молодых людей станет ответом, “актом мира и примирения”, который продемонстрирует уважение к другим, истине и справедливости. Это будет “очищением себя и человечества”. С киркой и лопатой Кристиане прибыла на военное кладбище, чтобы убрать с могил сорняки. Одна из могил, которые она расчищала, принадлежала немецкому солдату, убитому в 1917 году. “Остались ли у него жена и дети?” – размышляла девушка. Она положила цветы на его могилу. В деревне Лан их удивил теплый прием со стороны мэра, который прошел через концентрационный лагерь и считался “ненавистником Германии”. Каждый из них получил в подарок бутылку вина. Кристиане танцевала с местными юношами. В Париже она восхищалась писсуарами и Версалем. Это была ее первая поездка за границу, которая заставила ее задуматься о культурных различиях. “Француз… – революционер”, – писала она. “По нашим меркам у него мало вкуса”. “Он к тому же неопрятный… чулки и грязная одежда лежат в каждом углу”. Однако она также полюбила эту культуру и ее людей. Когда Шарль де Голль посетил Гамбург в сентябре того же года, девушка приветствовала его: “Vive de Gaulle, vive la France!” Ее текст содержал посвящение: “Да здравствует франко-германская дружба!”50

Культ смерти, насилия и жертвоприношения начал уступать место международному миру и примирению. К 1980-м годам Volksbund организовывала уроки, посвященные теме мира, в начальных школах. В кукольном спектакле месье Дюпон и герр Майер были соседями и жили счастливо через границу друг от друга, пока темные тучи войны не разлучили их. Дюпон потерял ногу, Майер – двоих сыновей. Затем однажды в один и тот же час они вышли в свой сад, поприветствовали друг друга и пожали друг другу руки со слезами на глазах. В этот момент из старого ствола выросло новое дерево: “дерево Европы” (Europabaum). “Мир – пьеса для детей?” использовала ролевую игру, чтобы научить детей “поворачиваться лицом к другому… разделять общую ответственность… и объединяться в сотрудничестве”. Целью было сделать военные захоронения “памятниками действий ради мира в настоящем”51.

Разделенные казармы

Немецкую армию считают жестокой боевой машиной. Насколько бы эта репутация ни была заслуженной в прежние времена, к новой федеральной армии она явно не относилась. В бундесвере царил хаос. Армия страдала от низкого уровня образования в целом и хронической нехватки сержантов в частности. Молодые офицеры, обученные при Гитлере на скорую руку, практически не имели стратегической подготовки. Войска столкнулись с новыми технологиями, такими как сверхзвуковые истребители Starfighter, около трехсот из которых разбились в 1960-х годах, принеся множество жертв. В 1962 году журнал Spiegel опубликовал обличительный вердикт по итогам учений НАТО: обороноспособность армии “ограничена”52. Это спровоцировало политический скандал, который начался с незаконного обыска в редакции журнала – редактор был неправомерно брошен в тюрьму за государственную измену на сто три дня – и завершился отставкой министра обороны Франца Йозефа Штрауса. В молодой армии росло число дисциплинарных нарушений. Общественность была шокирована несколькими случаями обыденной жестокости и унижений. В 1957 году пятнадцать солдат погибли, когда сержант приказал им в полной боевой экипировке переправиться через холодную и бурную реку Иллер; оказалось, что старшие офицеры не возражали против этой практики. Парашютистов заставляли прыгать и квакать, как лягушки, другим приходилось отжиматься над ножами. В 1963 году парашютист погиб после того, как потерял сознание во время изнурительного марша и офицер избил его, чтобы заставить продолжить путь^53. Этот инцидент привел к роспуску Учебного батальона 6/9 (Ausbildungskompanie 6/9), что стало беспрецедентным шагом в анналах немецкой армии.

Прежде всего бундесвер страдал от кризиса идентичности. Был ли он новорожденным слугой демократии или гордым продолжателем военных традиций? Путаница распространялась даже на самые базовые правила поведения. Некоторые настаивали на том, что солдаты должны приветствовать всех старших офицеров. Другие хотели, чтобы такое уважение оказывалось только командирам. Результатом стал хаос и конфуз. Когда немецкий военно-морской флот посетил Нидерланды в 1959 году, моряки не приветствовали ни своих голландских союзников, ни других немецких офицеров – к недоумению обоих^54. В прошлом военные ритуалы были источником общественной гордости. Первая сотня добровольцев бундесвера, напротив, была приведена к присяге под навесом для автомобилей за забором казармы. Как будто молодая армия пыталась скрыться от глаз общественности.

Процесс вербовки отражал эту напряженность. Явные антисемиты получали отказ, но в целом вербовщиков больше волновал боевой опыт, чем демократические взгляды. За первые два года бундесвер принял 125 тысяч солдат-ветеранов и 37 тысяч офицеров. 31 из 38 генералов служил в Генеральном штабе Гитлера. У 80 % всех командиров в 1961 году имелся Железный крест первой степени, но помимо наград у них были еще и идеи. Так, Академия руководства (Führungsakademie) новой армии была создана по образцу системы подготовки Генерального штаба, разработанной в 1936 году^55.

Однако посреди старого пытался утвердиться новый дух. Его носителем был граф Вольф фон Баудиссин. Баудиссин родился в старинной дворянской семье в Саксонии и пошел в армию еще в веймарские годы. Будучи одним из людей Роммеля – он служил в Генеральном штабе Африканского корпуса, – он попал в плен в 1941 году и провел следующие шесть лет в лагере для военнопленных в Австралии. Вернувшись в Западную Германию, именно Баудиссин разработал концепцию Innere Führung (лидерства в гражданском духе), которая стремилась заложить демократические основы для армии. Его миссия заключалась в том, чтобы заставить солдат воспринимать себя как “граждан в военной форме”, а не как отдельную касту воинов. Никакого безусловного подчинения, как при Гитлере, быть не могло. Солдаты бундесвера обязались “защищать права и свободу немецкого Volk”56. Преступным приказам нужно сопротивляться. Офицеры, планировавшие убийство Гитлера в июле 1944 года, стали официальным пробным камнем этого демократического самопонимания.

К сожалению, Баудиссина окружала сплоченная группа офицеров-орденоносцев, которые были невысокого мнения о нем как о солдате и черпали вдохновение в прошлом. Одним из них был его заместитель Хайнц Карст. До того, как воевать под началом Гитлера, многие служили в Веймарском Reichswehr, некоторые даже при кайзере Вильгельме II. Нарушение клятвы верности противоречило самой сути их воинского духа. Когда в 1957 году возле семейного замка Штауффенбергов была освящена часовня в честь братьев Клауса и Бертольда, отсутствие офицеров бросалось в глаза. В 1969 году генерал горнострелковой пехоты Хельмут Граши заслужил аплодисменты сослуживцев, заявив, что у людей, участвовавших в заговоре 20 июля, не было чести. То, что солдат не подвергает приказы сомнению, оставалось незыблемой истиной и на самом верху бундесвера. Долг был основной ценностью для Ульриха де Мезьера, который в качестве генерального инспектора был самым высокопоставленным офицером; он был братом Клеменса, юриста и сотрудника Штази в ГДР, упоминавшегося ранее. С этой точки зрения солдат не мог пойти против совести^57. Короче говоря, представление бундесвера о том, против чего он борется – против коммунистической угрозы, – было намного более четким, чем представление о том, за что он борется.

В 1969 году традиционалисты перешли в наступление, выпустив взрывоопасный меморандум. Они писали, что выживание и защита имеют приоритет над демократическими ценностями. Гражданским ценностям позволили смягчить воинский дух. Солдат был прежде всего бойцом. Чтобы восстановить дисциплину, традиционалисты хотели ввести отдельную военную юстицию. Федеративная Республика отразила вызов своей демократической власти. Карст предпочел досрочную отставку. Столкновение выявило не только то, насколько армия все еще далека от демократических ценностей, но и то, что западногерманская демократия достаточно прочна, чтобы помешать бундесверу стать государством в государстве.

Неудивительно, что традиции и ритуалы были горячими точками в этих битвах за душу новой армии. Прошлые достижения полков были основной частью их идентичности, особенно это касалось элитных родов войск. Учитывая причастность армии к военным преступлениям, традиции оказывались деликатным вопросом. Танкисты, например, обожали генерала Хайнца Гудериана за его стратегию блицкрига, но он также отдавал приказы о расстреле пленных и гражданских. Спустя пятнадцать лет после окончания войны журнал Panzer все еще одобрительно цитировал итоговое коммюнике вермахта от 9 мая 1945 года с призывом к безоговорочной лояльности до конца. В поисках подходящей традиции молодой бундесвер метался взад и вперед. Некоторые хотели видеть солдат, как и раньше, стоящими по стойке смирно, другие предпочитали видеть сжатый кулак как знак перемен. Офицерам разрешили носить старые медали при условии удаления свастики; ее часто заменяли крестом. В центре подготовки офицеров были выставлены флаги полков Восточной и Западной Пруссии. В 1958 году танковая песня “Panzerlied” подверглась критике со стороны Innere Führung как восхваляющая нападение и была исключена из армейского песенника. Однако петь ее солдатам не запрещалось. Пять лет спустя песня вернулась, но без последней строфы, где смертельная пуля превращает танк в могилу; песня будет запрещена только в 2017 году в рамках новых усилий по искоренению правых элементов.

Но чувствовался и ветер перемен. Солдаты получили свой профсоюз, к ужасу офицеров старой закалки. Стало больше уважения к частной сфере. Начиная с 1970 года, после серии протестов новобранцев, солдатам больше не нужно было подавать письменное подтверждение, что выбранная ими невеста имеет “безупречную репутацию” и происходит из “благородной семьи”, достаточно было заявления о намерении жениться. Новобранцы теперь прибывали с прическами в стиле Beatles, а солдаты союзников шутили о “немецких волосатых силах” (German Hair Force). В 1971 году армия попыталась решить вопрос, приняв постановление о ношении сеток оливкового цвета для волос. Год спустя вступило в силу более практичное правило: допускались волосы такой длины, чтобы они не касались воротника мундира^58.

В 1965 году был принят общий указ о традициях. Это был акт, акробатически балансировавший между новыми демократическими устремлениями и старыми воинскими ценностями. Его автором стал министр обороны Кай-Уве фон Хассель, христианский демократ. Родившийся в немецкой Восточной Африке в семье офицера жестоких колониальных войск, он служил переводчиком в военной секретной службе адмирала Вильгельма Канариса во время Второй мировой войны и был награжден Железным крестом второй степени. Указ начинался со слов о том, что традиция является “фиксацией ценного наследия” и позволяет солдату “понимать и выполнять приказы, диктуемые настоящим”. Это требовало уважения как к “достижениям, так и к страданиям прошлого”. Солдаты должны были выполнять свои “задачи добросовестно ради разумного действия”. Офицеру, нарушившему клятву (“защищать права и свободу немецкого народа”), можно было не подчиниться. С этой точки зрения бундесвер актуализировал принцип “свободы в повиновении”, который прошел через немецкую военную традицию до нацистов. Это была прямая отсылка к людям 20 июля 1944 года и фон Зейдлицу под командованием Фридриха II. Солдат должен был быть “политически мыслящим и действующим гражданином”, в соответствии с идеалом Баудиссина. В то же время указ восхвалял рыцарское поведение и верность. Основные установки, которые имели значение, включали терпимость, справедливость и уважение человеческого достоинства, но в равной степени “мужество и самопожертвование… сдержанность во внешности и образе жизни [и] самодисциплину ума, тела и языка”. Солдатам было рекомендовано развивать отношения со всеми своими бывшими товарищами; ни один клуб бывшего вермахта не мог быть исключен. “Ветераны должны видеть, что бундесвер ценит их солдатские достижения и жертвы”59.

Указу о традициях удалось одновременно внести политику в бундесвер и вывести ее из вермахта. Он старался проявить уважение одновременно к демократии и к гитлеровским солдатам. И только в 1982 году новый указ признал, что части армии “погрязли в вине”, однако даже тогда военные обычаи продолжали рассматриваться отдельно от преступлений вермахта, а его каски можно было найти в “памятных комнатах” полков. Казармы носили имена не только Штауффенберга, но также нацистских генералов и военных преступников, таких как генерал Эдуард Дитль, чей горный корпус казнил подневольных рабочих и солдат штрафных частей в Норвегии и Финляндии; в последнем случае казармы были переименованы в Allgäu-Kaserne только в 1995 году, после десятилетия протестов. В честь летчика-истребителя Вернера Мёльдерса – первого, кого Гитлер наградил Рыцарским крестом Железного креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, – назвали эсминец и целый истребительный авиаполк^60.

Между дисциплиной и демократией

Таким был вид сверху. А что значило быть солдатом для рядовых бундесвера? В 1961 году около пятидесяти кандидатов в унтер-офицеры в рамках семинаров по Innere Führung написали эссе с ответом на вопрос: “Как изменилось положение солдата в немецком Volk за последние пятьдесят лет?” Большинство этих людей пришли в армию на несколько лет и собирались стать унтер-офицерами. Их ответы отражают диапазон воинских идеалов, которые считались актуальными в то время. Некоторые уважали деятелей 20 июля 1944 года – в то время, как писал один, “совесть многих немцев… принадлежала только партии и ее идеологии”, и мятежники были “прокляты и унижены”, но теперь стало ясно, что они восприняли свою присягу в “самой высшей и чистой форме”. Они дали Западной Германии “моральное право” иметь армию, сказал другой, разделяя официальную точку зрения.

Однако многие пришли к совсем другим выводам. Гитлер, возможно, вел несправедливую войну, но основные солдатские ценности продолжали жить: “мужество, послушание, верность, чувство долга и товарищество”. Во время Второй мировой войны действия солдат были “чистыми”, и все немцы, включая тех, кто отказывается от военной службы по убеждениям, должны испытывать гордость за то, как те “так мужественно сопротивлялись сильному врагу”61. Любимой книгой одного солдата бундесвера был военный роман о группе летчиков-истребителей. Что ему в нем понравилось, объяснял он, так это то, что люди знали, “что они служат делу, которое обречено на провал”, но, тем не менее, продолжали сражаться. Их чувство “чести и стыда” придавало им целостность (Haltung) и делало их “внутренними победителями”62. Жесткий, самоотверженный солдат был нужен больше, чем когда-либо, чтобы спасти цивилизацию от надвигающейся с востока лавины, потому что представители среднего класса были слишком сытыми, “выродившимися” и “дистанционно управляемыми” различными интересами – классический антисемитский образ. Один солдат завершил свое эссе личным стихотворением:

Гордитесь делами отцов своих,

Кто добросовестно выполнял свои обязанности

И стоял за Германию как солдат,

Не думайте о славе и выгоде….

Берегите страну, берегите своих близких,

Подумайте о страданиях немецкого востока,

Помогите всем, кто был изгнан силой, —

Тогда вы будете верными сынами Германии!63

“Лучшие” работы, отобранные для публикации в 1962 году, охватывали темы от Организации Объединенных Наций до двигателей будущего. Однако первое эссе сборника было посвящено браку и пришло от тридцатитрехлетнего унтер-офицера, который принадлежал поколению, управлявшему противовоздушными зенитными орудиями на заключительных этапах Второй мировой войны. Для него солдат был жизненно важным противоядием от “современного мировоззрения”, которое продвигало массовую культуру “внутренне одинаковых людей… пляшущих вокруг золотого тельца”. Солдат, напротив, завоевал свою “внутреннюю свободу” посредством “смелости повиновения”. Изобилие было похоже на рак, разъедающий “клетку” общества – семью. Как отец и создатель сообщества, солдат имел особую обязанность следить за тем, чтобы брак и семья оставались “чистыми”. Прежде чем связать себя узами брака, солдат и его невеста должны были убедиться, что они соответствуют “физическим, психологическим… а также моральным и социальным требованиям”. Унтер предположил, что было бы полезно установить порог для брака по возрасту или воинскому званию или же предоставить командиру право вето^64.

Гражданский дух Innere Führung может быть идеалом, писал один солдат в 1961 году, но на самом деле первичный долг солдата был перед немецким Volk. Они не обычные граждане, добавляли другие. “Быть солдатом – это не работа, а качество [Eigenschaft]”. “Солдата нужно тренировать, чтобы он был стойким”. Для большинства Innere Führung означало товарищество, а не гражданство. Внутреннее исследование, проведенное несколько лет спустя, показало, что офицеры считали, что для достижения этого гражданского идеала потребуется еще пятьдесят лет. Работа над этим продолжается и по сей день^66.

Таким образом, немецкий солдат менялся, но не в одном направлении. Все еще были неперестроившиеся милитаристы. По мнению одного оберст-лейтенанта (подполковника), солдат должен всегда руководствоваться только тем, что лучше “для своих людей, своей части, своей родины”. Если офицер брал заложников и казнил их в отместку за нападения партизан, писал автор эссе, это было совершенно оправдано, поскольку бездействие ослабило бы боевую мощь его войск и сделало бы его “убийцей собственных людей”. На поле битвы не было места закону и правам человека. Однако были и те, для кого личная совесть, закон и уважение к человеческой жизни были тем, что создает настоящего солдата. Как писал один солдат, гуманное обращение с пленными и мирными жителями было критически важной проверкой их этики. Для других новобранцев моральные действия проистекали из религиозного сознания. Только совесть, писал еще один солдат, указывала человеку, где найти “добро”, освобождая его от всех земных уз. Именно это, объяснил он, сделало коммунизм с его материалистическим мировоззрением таким опасным: его фиксация на “здесь и сейчас” отключила этот божественный внутренний голос.

Солдаты, находящиеся между этими двумя полюсами, пытались привить новые идеи к старым идеалам. В 1963 году унтер-офицеров попросили критически сравнить “В стальных грозах” Эрнста Юнгера (In Stahlgewittern, 1920) – классическое изображение храбрых и жестоких сражений Первой мировой войны – с недавним “Портретом офицера” Пьер-Анри Симона (Portrait d’un officier, 1961), исследовавшим нравственные колебания французского офицера во время Второй мировой войны и войны в Индокитае. Решение солдата № 265 заключалось в том, чтобы взять элементы от обоих: от Юнгера – мужество и жертвенность, от Симона – совесть как руководство к действию. Проблема внутреннего конфликта исчезнет, писал он, как только политики и генералы перестанут отдавать “незаконные и недостойные” приказы^67.

В 1963 году на армейских семинарах молодых призывников спрашивали об их ролевых моделях. Среди общественных деятелей лидировал врач-гуманист и критик ядерной бомбы Альберт Швейцер – его выбрали 27 % ответивших, за ним следовал Роммель (18 %), которым восхищались за его силу воли, мастерство и “мужественную” смерть. Штауффенберг c 2 % занял место значительно ниже и разделил позицию в рейтинге с Кирком Дугласом; политики Аденауэр и Брандт набрали по 4 %. Когда дело коснулось социальных ролей, отцы стандартным образом превозносили звезд спорта и кино, учителей и военачальников. Ожидалось, что образец для подражания будет заботиться точно так же, как и руководить. “Он должен любить своих собратьев… и обладать властью”, – сказал один солдат. Идеалом был “цельный человек”, тот, кто одновременно был бы отцом, другом и товарищем^68.

Многие из первого поколения бундесвера оказались там, уже будучи солдатами, закаленными Второй мировой войной. Другие были новичками, которые неохотно приняли военную службу или столкнулись с гибелью своих идеалов. “Это было шоком”, признавался в своем дневнике в 1963 году молодой человек, записавшийся на обучение в качестве офицера запаса, как за шесть месяцев “его интерес к этому месту радикально угас и исчезли последние капли идеализма”. Все это было “бессмысленной чепухой”, где “почти не было места для личной инициативы”. Единственное, что он узнал, это издевательства. Когда в 1964 году молодой человек покинул армию, он почувствовал, что два года у него просто “украли”69.

Однако в бундесвере были и гражданские лица, которых превратили в профессиональных солдат. Эриху Хинкелю было семнадцать, когда в 1956 году он записался на двенадцатилетнюю службу. Когда в следующем году он подошел к воротам казармы, никаких воинских идеалов у него не было. Для него армия была дорогой в лучшую жизнь. Эрих бросил школу в тринадцать лет и с тех пор работал на обувной фабрике. Его расчет был прост: на фабрике он зарабатывал 35 немецких марок в неделю, часть этой суммы отдавал родителям; в бундесвере он будет зарабатывать 120 немецких марок и пользоваться бесплатным питанием и жильем. Кроме того, семинары для унтер-офицеров дали бы ему образование. Большинство родственников и коллег считали, что он “спятил”. Дом его семьи разбомбили, а его дедушка и двоюродный дед погибли на войне. Только его отец, который воевал на Восточном фронте и вернулся из плена в 1949 году, одобрил его выбор. Хинкель вышел из армии в 1969 году унтер-офицером, пройдя курсы подготовки, которые позволили ему выполнять все функции в мотопехоте. Он был награжден золотой наградой за меткую стрельбу и умел стрелять из всего, от пистолета до базуки; он также имел право возглавить подразделение, предназначенное для защиты от оружия “ABC”: атомного, биологического и химического. Он гордился своей формой и надел ее на свадьбу^70.

В своих воспоминаниях Эрих подвел итоги своему опыту конца 1950-х и 1960-х годов. Хотя старые военные песни были запрещены, фашистские песни времен Гражданской войны в Испании оставались обычным явлением. Таким же был и силезский националистический гимн. Другие мужчины, однако, пели “Moorsoldaten”, походную песню узников-коммунистов, копавших торф, родом из 1933 года. Чтобы сохранять ощущение великой Германии, его первый командир приказал каждой роте взять в качестве названия регион из потерянных территорий – в итоге Эрих оказался в Восточной Пруссии, а на стены они повесили фотографии Кёнигсберга и Танненбергского мемориала. Однако Хинкель и его товарищи также пошли смотреть антивоенный фильм “Мост”. Традиции – это хорошо, заключил он, если они служат справедливой цели. Лично он хотел добиться большего признания лидеров Крестьянской войны (1524–1525), таких как благородный рыцарь Флориан Гейер (Гитлер также очень его уважал). Эрих был среди немногих, кто не считал участников событий 20 июля 1944 года предателями. Военный лидер не всегда был прав, а вермахт не был полностью “чистым”, отмечал он. Он полагал, что бундесверу необходимо проявить “нравственное мужество” и учиться на ошибках. Большинство солдат в его полку считали отказников от военной службы по убеждениям уклонистами, хотя и были согласны с тем, что демократия должна делать им послабления. “Мужество без справедливости – это рычаг зла”, – цитировал молодой человек Фому Аквинского, средневекового философа^71.

Эрих соглашался с Innere Führung, но лишь до определенного момента. Их задачей было защищать справедливость и свободу, а не участвовать в военных авантюрах. Тем не менее он полагал, что армия не может быть по-настоящему демократической, поскольку армии нужны порядок и дисциплина. Солдат был гражданином с особым долгом и миссией, которая включала в себя высшую жертву. Хинкель предпочитал переводить Innere Führung как “внутренняя миссия” и “внутренняя порядочность”. Избиения ремнем были “чрезмерными”, но принуждение новобранца с небрежным отношением к “чистоте” принять холодный душ – это “хорошо проверенная воспитательная мера”. Дисциплина и уважение налагают ограничения на права и свободы личности.

В 1968 году Хинкелю назначили длинноволосого водителя. Он приказал ему принять душ и подстричься. Водитель отказался, сославшись на то, что приказ не имеет официального обоснования и нарушает свободное развитие его личности – последний пункт перекликался со статьей 2 конституции. Хинкель пожаловался своему начальнику, тот посоветовал ему расслабиться. Утром Эрих пошел к командиру роты и сказал тому, что от него нельзя требовать, чтобы он сидел рядом с “немытым и нечесаным” солдатом, и что он откажется, если понадобится: его собственное “человеческое достоинство” имеет большее значение, чем право на развитие чьей-то личности. После недолгих раздумий Эриху назначили нового водителя^72.

Унтер-офицер Хинкель покинул бундесвер в 1969 году; для армии это был исключительно беспокойный год. Сначала произошел традиционалистский выпад генералов Хайнца Карста и Альберта Шнеца. Затем, весной 1970 года, последовало контрнаступление группы молодых лейтенантов, чьи “Девять тезисов” формулировали новый демократический дух. “Я хочу быть таким офицером, – гласил их четвертый тезис, – который может подвергнуть сомнению поступки начальника и позволяет своим собственным поступкам стать предметом критики со стороны подчиненного или кого-либо еще”. Офицеры должны “не только поддерживать мир, но и способствовать его созданию”; лучшим бундесвером будет такой, “который никогда не перестает спрашивать, когда же он сможет самораспуститься” (седьмой тезис). Авторы тезисов, широко обсуждавшихся по телевидению, в газетах и в казармах под именем Leutnant 70, хотели, чтобы все солдаты узнали о разрешении конфликтов без использования военной силы.

Командующий академией генерал Ганс Хинрихс был возмущен. “Естественный авторитет” для офицера имеет решающее значение, заявил он журналистам. Разгневанные ветераны почувствовали падение дисциплины и порядка. Напротив, министр обороны Гельмут Шмидт, который сам служил лейтенантом танкового полка на Восточном фронте, приветствовал “Девять тезисов”: они показали, насколько хорошо армия интегрировалась в демократическое общество. Но как будто и этого было недостаточно, представитель демократических лейтенантов Антон Утеманн занял первое место в классе офицерской академии. Традиционалисту Шнецу как начальнику штаба выпало поздравить его и вручить ему полагающиеся по этому случаю золотые часы. В конце концов, традиция имела некоторые преимущества^73.

Солдатская служба стала целенаправленной и как таковая ничем не отличалась от гражданской работы в инженерном деле или управлении. Верность и долг были обращены на разумную цель, а не на человека в силу его ранга. Там, где ритуал терял свой смысл, от него нужно было отказаться. Зачем, спрашивали молодые лейтенанты, заставлять танкиста нести на параде винтовку, если в бою у него ее не было? Leutnant 70 вызывал отклик, потому что отсылал к идеям модернизации, циркулировавшим в то время. Баудиссин в “Солдате мира” привел перечень навыков, необходимых для новых времен: мышление и действие в меняющемся разделении труда. Вместо нисходящей иерархии командования решения распределялись горизонтально. “Работа в команде” вошла в словарный запас немецкого языка^74. В “Белой книге” по армии в 1970 году социал-либеральная коалиция Брандта подтвердила вердикт военного комиссара (Wehrbeauftragter), своего рода парламентского омбудсмена бундесвера: “…сотрудничество и координация предшествуют автоматическому повиновению”. Войска прошлого уступили место “солдатам-специалистам”, которые работают вместе в “разных командах”. К духу товарищества присоединилось “партнерство”75.

Здесь пахло 1968 годом с его критикой власти и стремлением к коллективным дискуссиям. Однако в основном армия шла в ногу с развитым индустриальным обществом, в которое превращалась Западная Германия. В эпоху технократов и менеджеров традиционный офицер уступил место военному эксперту. Важны были навыки и заслуги, а не происхождение и стаж. По иронии судьбы демократическая Федеративная Республика воспользовалась плодами гитлеровской социальной революции, которая ослабила власть старой элиты над офицерским корпусом. До Гитлера аристократы составляли 25 % немецкого офицерского корпуса. К 1944 году этот показатель упал до 7 %, поскольку фюрер продвигал новых людей на основании боевого духа и фанатизма. К 1964 году эта цифра снизилась до 3 %76. Лейтенантами теперь становились клерки, а не аристократы. Офицерская служба перестала быть семейным призванием и превратилась в работу.

Социальной мобильности способствовала и модернизация подготовки офицеров. Шмидт и генеральный инспектор де Мезьер основали специализированные армейские университеты, где начинающие офицеры изучали экономику и международные отношения, а также стратегию, и все это поддерживалось щедрыми стипендиями^77. Число выпускников школ, записавшихся на двенадцатилетнюю службу, мгновенно резко возросло. Впервые бундесвер начал рекламную кампанию. В 1974 году дни открытых дверей привлекли более миллиона посетителей, а военные прочитали 3 тысячи лекций перед публикой. Тысячи школ посетили “офицеры по работе с молодежью” (Jugendoffiziere)78. Ребрендинг армии и рост ее популярности бросались в глаза, хотя и движение за мир было у всех на виду.

В первые годы своего существования бундесвер в лучшем случае терпели, а в худшем ненавидели, но к 1977 году 79 % опрошенного населения считали его “важным” или “очень важным”79.

Реакция

Но немаловажное меньшинство чувствовало себя отчужденным или, что еще хуже, преданным армией с ее новым демократическим духом. В отличие от Италии, неонацистам в Германии не удалось привлечь массовую поддержку, необходимую для того, чтобы преодолеть пятипроцентный барьер и пройти в федеральный парламент – ближе всего они подошли к этому в 1969 году, набрав 4,3 % голосов. Однако в дебрях местной политики слышался ропот недовольства. Сегодняшний популизм опирается на старые разочарования, связанные со сдвигом доминирующих ценностей. Избрание фашистской Национально-демократической партии (NPD) в региональные ассамблеи, падение участия избирателей в национальных выборах – 91 % в 1972 году, 84 % в 1987-м – и откол националистических республиканцев от баварского CSU в 1983 году намекнули на существование этой глубинки.

В 1965 году группа молодых людей в Киле вызвала ветеранов Waffen SS на публичные дебаты по поводу их ежегодного немого марша в честь погибших товарищей. Память о войне была “моральным вопросом”, и несколько молодых ораторов хотели, чтобы ветераны продемонстрировали свою историческую ответственность, вместо этого присоединившись к маршу в защиту жертв в духе искупления. Однако не все представители общественности пришли к такому моральному выводу. Архитектор, потерявший на войне сына, поблагодарил ветеранов за “героическую и рыцарскую” борьбу с большевизмом. По крайней мере, добавил мужчина, у ветеранов, в отличие от его собственного поколения, был идеал, за который они боролись^80.

В 1970-х годах в городах и поселках христианские демократы и многие либеральные делегаты боролись изо всех сил против инициатив, направленных на изменение или снос военных мемориалов. Даже в социал-демократическом Гамбурге контрмемориал был открыт только в 1985 году, и даже он был посвящен не только жертвам нацизма, но представлял всех местных жителей, погибших во время огненного шторма, и заключенных из лагерей, умерших в результате ошибочного затопления англичанами лайнера “Cap Arcona” в последнюю неделю войны (нацисты перевезли на корабль заключенных, надеясь уничтожить следы лагерей, и планировали взорвать их). В следующем году молодежная секция христианских демократов в Бремене назвала идею памятника казненным “дезертирам” “издевательством над всеми павшими на войне”81.

Последний глава Третьего рейха умер только в канун Рождества 1980 года – это был адмирал Карл Дёниц, кратковременный преемник Гитлера. Он был осужден как военный преступник, освободился в 1956 году и поселился в Аумюле, на окраине Гамбурга, недалеко от того места, где прожил свои последние годы Бисмарк. В 1963 году, во время одного из своих редких появлений на публике, Дёниц провел урок истории в средней школе в Гестахте, в Северной Германии. Ни преподаватели, ни ученики, ни местные жители не нашли в этом ничего плохого. И только когда Le Monde и национальные журналы ухватились за эту историю, увидев в ней типичный пример фашистского мышления в провинциальном городе, она превратилась в скандал; директор школы, который не приглашал адмирала, но дал разрешение на мероприятие, покончил жизнь самоубийством после того, как в одной из статей его несправедливо изобразили нацистом^82.

Когда в 1960 году умер военный преступник адмирал Эрих Редер, на похоронах выступил вице-адмирал бундесвера Фридрих Руге, который, что примечательно, непрерывно служил в немецком флоте с тех пор, как стал кадетом при кайзере в апреле 1914 года. Ко времени похорон Дёница 6 января 1981 года общество Западной Германии во многих отношениях изменилось. Впервые министерство обороны возглавил не участвовавший в войне Ханс Апель, социал-демократ, объявивший, что Дёница похоронят без воинских почестей, обычно оказываемых кавалерам Рыцарского креста. Военнослужащим бундесвера запретили присутствовать в форме. Официальная линия заключалась в том, что обычные люди могли утверждать, что их обманул Гитлер, но не верховный главнокомандующий^83.

Недовольство властей, однако, не помешало 5 тысячам человек собраться в Аумюле, чтобы отдать последний долг. Среди них были старые товарищи, генерал и контрадмирал бундесвера в штатском, а также пара офицеров в форме, которые впоследствии были наказаны. Уве Баршель, президент школьного совета, который семнадцатью годами ранее пригласил Дёница выступить в своей школе, к тому времени стал министром внутренних дел земли Шлезвиг-Гольштейн и, как утверждали, появился инкогнито в цилиндре и накладной бороде. Возмущенные граждане выразили свой гнев по поводу “позорного” и “недостойного” пренебрежения в адрес Дёница в письмах в газеты и главе государства президенту Карлу Карстенсу. Симпатизировавшие Дёницу хотели верить, что он спас многие тысячи немецких беженцев весной 1945-го – восточнопрусские изгнанники вручили адмиралу свою высшую награду, Прусский щит. Позднее удалось доказать, что Дёниц в действительности препятствовал спасательной операции на Балтике, отправляя горючее в зону боев на западе^84. Реакция недовольных варьировалась от защиты военных ценностей и отрицания вины за войну до более широкого чувства морального кризиса. Как мог Карстенс приехать на похороны югославского диктатора и “массового убийцы” Иосипа Броз Тито в прошлом году, но проигнорировать Дёница, преданного патриота и одного из своих предшественников на посту? Некоторые возлагали вину за войну на Великобританию и “мировое еврейство”. Если Дёниц и Гитлер были военными преступниками, то как насчет Черчилля? “Во всем мире почитают бывших солдат, – писала одна женщина, – кроме Германии, и это позорно”; ее брат был подводником и погиб. “Клевете на всех солдат” необходимо положить конец. Разве бундесвер не принял с радостью в свои ряды многих ветеранов? Мужчина, который четыре года воевал на Восточном фронте, сказал, что ему “теперь стыдно быть немцем”.

История и поминовение также были опосредованными войнами в битве за моральные изменения в настоящем. “Во что превратилось это государство!” – сокрушалась Эдит Х. “Я признаю власть, потому что уважаю конституцию”, но все, что она видела вокруг себя, это “алкоголь, наркотики, аборты, порнография, похищения людей, терроризм, короче говоря, повальная безнравственность!” Почему все, что делает “наш Volk великим”, всегда надо выбрасывать на помойку? “Я также вижу смертельную опасность в наводнении страны иностранцами [Überfremdung]”, – добавляла Эдит. Другие говорили, что правовая терпимость к абортам и гомосексуализму привела их к “разочарованию в государстве” (staatsverdrossen). Причем не все эти голоса исходили от неперестроившихся ветеранов или пенсионеров. Тридцатилетний водитель грузовика написал, что в начале 1970-х годов он с гордостью отслужил в армии. Теперь все, что он чувствовал, это “разочарование, стыд и гнев”, которые освободили его, как он выразился, от “демократического мышления”. “Это государство для меня мертво. В будущем я лучше буду арестован, чем ради этого захудалого клуба возьму в руки ружье, не говоря уже о том, чтобы использовать его”. Он хотел бы бросить военный билет Апелю в лицо лично, но, не имея возможности сделать это, возвращает его по почте^85.

Красная Пруссия

ГДР в отношении армии подобных сомнений не испытывала. В социалистической стране солдат и нация были едины и неделимы. Защищать завоевания рабочих и крестьян было не только честью, но и долгом. Милитаризм проник в общество. В то время как Западная Германия пыталась сделать солдата гражданином, Восточная Германия превращала своих граждан в бойцов с помощью рабочих боевых полков и военных учений для школьников. В 1973 году календарь для пионеров напоминал детям от шести до четырнадцати лет: “…сражаться – это хорошо”86. Пожалуй, больше героев, чем любая другая сфера, подарила ГДР именно армия – среди них были крестьянский вождь Томас Мюнцер (1525), прусский реформатор Герхард фон Шарнхорст, который ввел всеобщую воинскую повинность во время наполеоновских войн, баденские революционеры 1848 года, моряки, участвовавшие в мятеже 1917 года, “коммунистический бандит” Макс Гёльц и его ополчение во время восстания 1920 года^87. Когда в 1968 году ГДР готовилась к возможной войне и заранее чеканила новые медали, их назвали в честь Гебхарда фон Блюхера^88, прусского генерал-фельдмаршала, сражавшегося с Наполеоном в освободительных войнах, в том числе при Ватерлоо. Гитлеровский вермахт воспринимался здесь как краткосрочная аберрация. С чести, долга, жертвенности и повиновения отряхнули пыль и дали им новую жизнь на службе классовой борьбы. Соответственно, Nationale Volksarmee (Национальная народная армия, NVA) получила прозвище “Красные пруссаки”.

NVA была создана в 1956 году в ответ на формирование бундесвера; всеобщий призыв на военную службу последовал шесть лет спустя, после возведения Берлинской стены. Однако ремилитаризация фактически началась сразу после окончания войны. Летом 1945 года советские власти создали народную полицию. Пять лет спустя в казармах находилось около 100 тысяч вооруженных полицейских, в десять раз больше, чем в Западной Германии. Большинство из них было вернувшимися военнопленными, преследуемыми за их военный опыт и часто оказывавшимися в полиции по принуждению^89. Однако руководство собственно восточногерманской армией ознаменовало разрыв с прошлым. В отличие от бундесвера, только 3 % офицеров NVA служили в вермахте, и еще меньше – в Веймарском рейхсвере^90. На фоне популярности военно-морского флота и военно-воздушных сил, обещавших приключения и навыки, в конце 1970-х и в 1980-х годах NVA стало все труднее убедить молодых людей сменить гражданскую карьеру на десятилетнюю службу в армии.

Наряду с армией существовали боевые группы рабочего класса (Kampfgruppen der Arbeiterklasse). Их создали после восстания 1953 года как военный резерв для защиты предприятий и охраны приграничных районов от диверсантов и классового врага. В Венгрии и Чехословакии, где социалистических правителей едва не свергли, были аналогичные военизированные формирования. Поначалу дисциплина была плохой – в 1958 году половина “бойцов” не явилась на учения. Несколько тысяч человек охраняли Берлинскую стену во время ее возведения, но несколько сотен из них воспользовались шансом бежать^91. После возведения стены дисциплина улучшилась. Участников Kampfgruppen обучали стрельбе из автоматов и зенитных орудий, у них имелись свои медали и церемонии. Одни считали службу в боевых группах своим социалистическим долгом, для других это была обязанность, подслащенная некоторой мужественной социализацией. Таких “бойцов” было 200 тысяч, что почти сравнялось с численностью NVA при Хонеккере. Но насколько близки к армейским были их боевые способности и мотивация – это большой вопрос.

Перевооружение вызвало некоторое сопротивление. В середине 1950-х годов часть рабочих отказалась вступать в Kampfgruppen. В Тюрингии подростки повредили стрельбище. Когда в 1961 году был объявлен призыв на военную службу, группа школьников в Анкламе, недалеко от побережья Балтийского моря, пришла в школу, одетая во все черное, чтобы показать, что они хоронят свое будущее. Весь класс исключили, зачинщика приговорили к трем годам тюремного заключения, учителей уволили^92. В последующие два года около 3 тысяч молодых людей отказались проходить военную службу даже под угрозой заключения в тюрьму. В 1964 году правительство пошло на компромисс. Оно прекратило криминализировать лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям, при условии, что они соглашаются выполнять небоевую роль в качестве так называемых Bausoldaten (“солдат-строителей”). Однако в целом в ГДР не было пространства для гражданского общества, которое могло бы составить оппозицию милитаризму, вплоть до движения за мир в начале 1980-х годов.

Государство милитаризировало все новые и новые сферы общественной жизни. Общество спорта и техники (Gesellschaft für Sport und Technik) было основано в 1952 году. За невинным названием скрывалась массовая военизированная организация. Все начиналось как добровольное мероприятие по подготовке молодых рабочих к обороне, однако после Пражского восстания 1968 года ситуация изменилась. Для учеников технических училищ и студентов подготовка стала обязательной. Руководителем Общества был назначен генерал-лейтенант NVA Гюнтер Теллер. Он объяснял, что индустриально-технологическая революция требует начала военной подготовки задолго до призыва в армию. Нужна более высокая дисциплина, более квалифицированные учителя и особенно “морально-политическое воспитание следующего поколения профессиональных солдат”93. На практике это означало больше уроков и упражнений. Общество стало вербовочной площадкой для собственно армии. В 1977 году предпризывная подготовка состояла из шестидесяти часов строевых занятий, стрельбы, пересечения местности и перевязки ран. Тем, кто записался в NVA на офицерскую подготовку, предстояло пройти еще пятьдесят шесть часов упражнений, включающих дайвинг и прыжки с парашютом. Общество насчитывало более полумиллиона членов, имело собственное оружие, грузовики, моторные лодки и планеры. (Несколько храбрецов применили свои знания о подъемной силе и потоках воздуха неожиданным образом и перелетели через границу на запад.)

В учебнике “Что значит быть солдатом” армия объясняла каждому новому поколению новобранцев и их семьям, что они могут гордиться тем, что являются “первой немецкой армией на службе народа”. Вместо того чтобы брать в руки оружие ради крупного бизнеса и феодальных юнкеров, они – сыновья рабочих и крестьян – пользовались конституционным правом защищать свои собственные интересы. “Приказы должны исполняться безоговорочно”, “не может быть никаких дискуссий, никаких «если» или «но»”. Но все же это отличалось от “слепого повиновения” фашистского и империалистического врага. Поскольку социализм, как предполагалось, положил конец эксплуатации, послушание стало выражением свободы. “Наше повиновение проистекает из взаимных интересов свободных граждан нашего государства”.

Социалистическая армия по определению была защитником мира. Было немыслимо, чтобы офицер когда-либо приказал солдатам сражаться в завоевательной войне: это было просто “несовместимо” с их классовым положением. Понятно, что эта оборонительная философия умалчивала об оружии массового поражения, которое убьет гораздо больше народу, чем классовый враг. На учениях в начале 1980-х годов офицеры должны были поклясться, что в случае необходимости применят ядерное оружие, а тактическое атомное оружие было частью стратегического плана ГДР по прорыву линий противника^94.

Что при этом игнорировалось, так это приказы, направленные против граждан внутри ГДР. “Тот, кто не уважает нашу границу, почувствует пулю”, как выразился министр обороны Хайнц Гофман. Гофман был олицетворением милитаристского духа ГДР. В 1933 году коммунист-механосборщик Гофман сперва ушел в подполье, а затем уехал в Советский Союз. Он вернулся в Восточную Германию обученным офицером. Именно Гофману было поручено развивать вооруженную полицию в первые годы существования ГДР, и он возглавлял министерство обороны при Ульбрихте и Хонеккере; его смерть в 1985 году спасла его от судебного преследования за приказ стрелять на поражение в тех, кто перелезает через стену. “Никогда не забывайте, – сказал он школьникам на церемонии совершеннолетия в Бранденбурге в 1972 году, – гражданами какой страны вы являетесь, и никогда не упускайте из виду, кто ваш друг, а кто – враг!” Он хотел, чтобы, вступая в мир взрослых, молодые люди вспомнили свое драгоценное мирное детство: “Никто никогда не слышал из уст матери тревожного вопроса: переживем ли мы эту бомбардировку?” Они знали только мир и безопасность. Те, кто мечтал о модной одежде или телевизоре, были несчастными людьми. Разве не было бы гораздо благороднее узнать, что их помощь в сборе урожая и переработке отходов улучшила “всю нашу жизнь и вскоре принесет мир детям во Вьетнаме!”95

“Борьба” всегда занимала центральное место в социалистическом лексиконе. Усиление милитаризации общества в 1970-е годы было реакцией частично на протесты в Праге, частично на ослабление Feindbild (образа врага) внутри страны. Оправдание потенциальной борьбы против братьев-немцев за границей всегда требовало идеологической акробатики. “Наш враг – империализм”, – объясняли в NVA, и он включал в себя также Западную Германию, которая продолжила идти по фашистским и националистическим стопам предыдущих мировых войн. Врагами были не только капиталисты и генералы, но и рядовые солдаты бундесвера, которым впрыскивали яд империализма. “Поэтому мы воюем не против «немцев»”, заявило NVA, а “против наемников империализма”. В совокупности Détente (попытки снизить напряженность между Соединенными Штатами и Советским Союзом), принятие Брандтом линии Одер – Нейсе (западной границы Польши), Хельсинкские соглашения 1975 года и западные движения за мир означали, что фашистский враг начал выглядеть менее устрашающим. Молодые люди соглашались на предвоенную подготовку, докладывал Теллер министерству обороны в 1979 году, но для них образ врага “недостаточно четко определялся с точки зрения класса… Ненависть к врагу развита слабо”. Почти половина из них считала, что военная конфронтация с Западной Германией “маловероятна”. Другие полагали, что Советский Союз предлагает достаточную защиту и что они могли бы сделать больше для социализма, выбрав гражданскую карьеру^96. Подавляющее большинство школьников согласились с тем, что мир требует военной защиты. Однако доля тех, кто заявил, что готов записаться в офицеры, упала с 37 % в шестом классе до 7 % в десятом. И это, как правило, были худшие ученики в классе^97.

Милитаристское наступление охватывало путь от детского сада до средней школы. У тех, кто ходил в детский сад, были игрушечные солдатики, а в казармах они посещали настоящих. В одной игре дети садились в круг и друг за другом двигались в центр, напевая: “Когда я вырасту… Я буду водить танк, тра-та-та, тра-та-та… когда вырасту, буду заряжать пушку, бум-бум-бум” – и так далее. В колонках советов женские журналы призывали матерей знакомить детей с армией, чтобы помочь им сформировать “картину мира, где друг против врага”. “Уже дошкольник знает, что солдаты защищают нашу родину”. У западногерманских ветеранов была “Песня о старом товарище”, у пионеров в Восточной Германии – “Маленький трубач”, песня времен Первой мировой войны, к которой социалисты добавили строфу о том, что его смерть в бою не была напрасной: социалистическая молодежь выполнила свою задачу. В детском журнале Bummi мохнатый мишка рассказывал читателям истории о том, как солдаты NVA присматривают за ними, чтобы они могли спать спокойно. Были еще куклы в форме, раскраски “Папа – солдат” (1976) и книги о командирах танков. Те пионеры, которым действительно было интересно, могли забраться в Schützenpanzer SPW 152 и покататься на бронемашине масштаба один к двум в ходе первомайской демонстрации^98.

Милитаризация достигла своего апогея в 1978 году, когда была принята директива, согласно которой уроки военного дела стали обязательной частью школьной программы. В девятом классе все четырнадцати- и пятнацатилетние получали по восемь часов военного образования. Кроме того, мальчики должны были посещать двенадцатидневный военный лагерь, а девочки – лагерь гражданской обороны. В десятом классе следовали три дня военной подготовки (Wehrbereitschaft). В то время некоторые пасторы и родители считали это радикальным шагом со стороны ГДР. Но, по правде говоря, в предыдущее десятилетие военное образование расширялось по всему Восточному блоку. В Польше и Чехословакии уроки военной подготовки начинались еще раньше, в шестом и седьмом классах, а болгарские дети занимались ею в два раза дольше^99. В ГДР предармейские соревнования были введены в средних школах уже в 1967 году. В Hans-Beimler Wettkämpfe, названных в честь коммуниста, погибшего во время гражданской войны в Испании, дети стреляли из пневматических винтовок и малокалиберного оружия, а также бросали тренировочные ручные гранаты. В начале 1970-х в программу добавили десятикилометровый марш-бросок на выносливость.

На фоне этого неуклонного наращивания милитаризации внезапные протесты 1978 года против новых военных уроков застали власти врасплох. Проявления недовольства были слышны на родительских вечерах и в церквях, возросло также количество официальных жалоб, иногда подписываемых всей общиной. На церковных службах по всей стране зачитывались письма с критикой новой директивы. Во Франкфурте-на-Одере глава церкви призвал свою паству не подчиняться. В Мекленбурге прихожане пели третий куплет старой церковной песни: “Даже если враг нас притесняет, мы не поддадимся страху”100.

Эти критические голоса черпали силу из трех источников. Первым был новый “разговор о правах”, инициированный конституцией ГДР 1968 года, которая открыто защищала свободу совести и вероисповедания. Как могло социалистическое государство навязывать военную подготовку всем ученикам, независимо от их убеждений? Кроме того, были Хельсинкские соглашения, которые ГДР с большой помпой подписала. Новая директива поставила их в безвыходную ситуацию, рассказали церковные лидеры министру по делам церкви. Как, задавался вопросом епископ Альбрехт Шёнхерр, мог он продолжать уверять церкви за рубежом, что “ГДР не готовится к войне”, если в ее школах проповедовали агрессию и ненависть? По его словам, церкви поддерживают национальную оборону. Однако новые уроки представляют собой “милитаризацию мысли”. Молодые умы могут прийти к тому, что начнут “восхвалять все военное”. Епископам также стало труднее успокаивать молодых радикалов из числа священников^101. Наконец, было ядерное оружие, и его потенциал массового уничтожения ставил под большой вопрос социалистическую защиту “справедливой войны”. “В мире, полном оружия, – заявили протестантские церкви в своем официальном руководстве в 1978 году, – сила как средство разрешения конфликтов саморазрушительна”. Вместо этого военная безопасность требует взаимного доверия. “Мышление штампами «друзей» и «врагов» делает человека неспособным признать всеобщую ответственность за мир завтрашнего дня”102.

Это были первые признаки создания кружков мира, которые помогут свергнуть коммунизм десятилетие спустя. Однако в 1978 году режим все еще твердо держался в седле и не видел необходимости отзывать директиву. Если она и выявила критические голоса, то показала также, насколько маргинальными и легко сдерживаемыми они по-прежнему были. Например, на родительском вечере в школе в Заальфельде, в Тюрингии, протестантский епископ и его жена раскритиковали военные уроки как “пощечину” их детям. Председатель родительского комитета и директор школы быстро заставили их замолчать^103. Дело было закрыто. В маленьком городке Нешвиц в Саксонии местный пастор, органист и студент-теолог решили послать Хонеккеру совместное письмо. Они попросили его еще раз подумать, были ли новые военные уроки “действительно необходимыми”, и вместо этого рассмотреть вопрос о запрете военных игрушек в виде танков и солдатиков. В ответ на свое предложение авторы получили длинную лекцию от местных партийных боссов, которые разъяснили им природу “международной классовой борьбы и роль ГДР как проводника мира в Европе”. Все трое выразили “благодарность” за разъяснения, хотя официальные лица сомневались, что действительно переубедили их^104.

Влияние христианства в Восточной Германии постепенно уменьшалось, а в тех немногих местах, где церкви продолжали пользоваться авторитетом, SED могла рассчитывать на поддержку своих лидеров. Было очень мало откровенно высказывающих свои взгляды молодых пасторов, и за ними пристально следили. Всего власти получили не более 2500 писем о военном образовании – ничтожная доля по сравнению с жалобами на плохое жилье. В одной школе округа Фрайберга (Саксония) весь десятый класс объединился и отказался участвовать в военной подготовке^105. Однако такое открытое неповиновение случалось крайне редко. Официальные посещения выявили хорошую дисциплину почти во всех школах. Во всем округе Карл-Маркс-Штадт – регионе с почти двухмиллионным населением – только пятьдесят девять учеников отказались участвовать в уроках^106. Большинство скептически настроенных родителей и учеников предпочитали изображать согласие, чтобы не рисковать потерять место в университете или возможность достойного профессионального обучения.

Ключ от ада

В мае 1958 года делегация города Франкфурта-на-Майне вернулась из двухнедельной поездки в Хиросиму. Депутатов городского совета сопровождали такие общественные деятели, как Ойген Когон, автор книги “Государство СС” (Der SS-Staat, 1946) и поборник европейской интеграции. Официальные брошюры демонстрировали гражданам душераздирающие фотографии деформированных голов и крупные планы молодых девушек, умирающих от ожогов. Делегаты объяснили немцам, что их собственный опыт бомбардировок во время войны – ничто по сравнению с этим. Единственная ядерная бомба, подобная той, что была сброшена на японский город, одним ударом уничтожила бы весь Франкфурт и его 700 тысяч жителей. Брошюра называлась “Ваша жизнь под угрозой”107.

Кампания Франкфурта была частью общенациональной “борьбы против ядерной смерти”, которая представляла собой одну большую волну в растущем море антивоенных демонстраций, прокатившихся по Европе и Северной Америке с 1950-х по 1980-е годы. Движение за мир предшествовало появлению глобального гражданского общества в XIX веке, и немецкие активисты продолжали черпать силы из международных связей. Председателем немецкой секции Международного объединения противников войны в 1950-х годах был Теодор Михальчев, эмигрант, который отказался проходить военную службу в Болгарии в 1920 году и перенял свою веру в ненасилие от Толстого, Ганди и британского анархиста Уильяма Годвина. В 1960-х годах немецкие активисты, как и их товарищи в других странах, ежегодно в пасхальные выходные участвовали в маршах мира, цитировали Мартина Лютера Кинга и протестовали против войны во Вьетнаме.

Что придало этим международным тенденциям такой мощный резонанс в Германии – к 1980 году ее движение за мир станет сильнейшим в Европе, – так это их взаимодействие с конкретными национальными проблемами. Ядерные боеголовки казались более опасными в географическом центре холодной войны, чем на ее окраинах. Забота о мире во всем мире также основывалась на антиамериканизме и националистических опасениях по поводу выживания немецкого Volk^108. Для многих немцев противодействие вооружению было проверкой того, насколько далеко они продвинулись после Гитлера и были готовы взять ответственность в свои руки и противостоять государству. Поскольку значение мира расширилось от отсутствия войны до миролюбия в более общем плане, люди задавались вопросом, что они делают для укрепления взаимного доверия и устранения причин конфликтов. Частная совесть оккупировала публичную политику.

В послевоенных немецких городах Хиросиму постоянно держали на виду. Таблички “Помните Хиросиму и Нагасаки” призывали граждан к “борьбе с ядерной смертью” в конце 1950-х годов. Хиросима была включена в память о местных бомбардировках с воздуха. В Дармштадте в 1958 году речи в годовщину бомбардировки гессенского города в сентябре 1944 года закончились предупреждением о судьбе японского города, а в Гамбурге транспаранты на массовой демонстрации напоминали об огненной буре 1943 года и предостерегали от “второй Хиросимы Гамбурга”.

Хиросиму признали чем-то большим, чем просто товарищем по несчастью, еще одной жертвой недавней войны. Это было человеческое лицо ядерной смерти, возможной в ближайшем будущем. Решающую роль в кампании сыграли фотографии и свидетельства очевидцев. В 1955 году на кинофестивале Берлинале был показан документальный фильм “Хиросима”. Несколько лет спустя в кинотеатрах прошел фильм “Schlüssel zur Hölle” (“Ключ от ада”). На художественной выставке были показаны фотографии жертв. Во время лекционного тура по Западной Германии профессор Ясуси Нишиваки из Осаки рассказал аудитории, как радиация от испытаний водородных бомб в Тихом океане нанесла ущерб здоровью и репродуктивным органам рыбаков. Немецкое отделение Международного женского союза за мир и свободу опубликовало воспоминания детей, бывших свидетелями взрыва атомной бомбы, а женские кружки читали аудитории лекции о врожденных дефектах детей, родившихся девять лет спустя. Популярный футуролог Роберт Юнгк, проведший несколько недель в Хиросиме, рассказал, что он видел, как люди, которые сегодня выглядели здоровыми, назавтра плевались кровью. В 1960 году, в годовщину бомбардировки – 6 августа, протестующие в Мангейме воздвигли пятиметровую башню, покрытую с каждой стороны фотографиями и статьями о Хиросиме^109.

Ненасилие стало вторым международным источником вдохновения. В Гамбурге пацифисты в течение четырнадцати дней и ночей проводили бдения на городской площади, где к ним присоединились швея Ёсико Мурато и Хаяо Симидзу, лидер студенческого союза, у которого были шрамы от взрыва. Организатором бдений был Конрад Темпель, молодой квакер и учитель начальной школы. Двумя годами ранее он переписывался с Джином Шарпом, последователем Ганди и американским пацифистом, который протестовал против призыва на военную службу во время Корейской войны и издавал в Лондоне журнал Peace News. Вместе со своей будущей женой Хельгой Темпель выпустил немецкие издания классических текстов о ненасилии Шарпа, Генри Дэвида Торо и других. На пикете к Темпелю присоединились Байард Растин, соратник Мартина Лютера Кинга, и Эйприл Картер из британской группы, организовавшей в том году первый Пасхальный марш против атомного оружия. Два года спустя за Темпелем на собственный Пасхальный марш последовала тысяча немцев – Фасия Янсен, наполовину либерийка, наполовину немка и имевшая опыт борьбы с расовой дискриминацией, спела “We Shall Overcome”, американский гимн движения за гражданские права. На второй марш собралось 9 тысяч человек. К Пасхе 1964 года их было уже около 100 тысяч.

Общей точкой отсчета были годы нацизма. Не так давно, как напомнил участникам марша университетский пастор, государство превратилось в “массового убийцу”. Отец Ганса и Софи Шолль, студентов из группы Сопротивления “Белая роза”, казненных нацистами, взывал к их памяти ради борьбы с ядерным оружием. Участники кампании в Гамбурге выразились просто: “Кто ничего не говорит, тот становится соучастником”110. Пунктом назначения первого Пасхального марша в 1960 году был Берген-Хоне, где НАТО недавно разместило ракеты “Честный Джон” (ракеты “земля – земля”, способные нести ядерный заряд), неподалеку от концлагеря Берген-Бельзен.

Проверка совести

На самом деле лишь немногие участники кампании были такими строгими пацифистами, как Конрад Темпель, и большинство поддерживало использование ядерной энергии в мирных целях. Шире была распространена вера в то, что в ядерный век выживание является обязанностью всех и каждого. “Кто примет атомную бомбу, тот погибнет от атомной бомбы”, – было написано на плакате бдения. В условиях демократии, по словам Темпеля, “высшей властью является совесть, а не парламентское большинство”111. Студенты университетов пришли к аналогичному выводу. По словам студентов Гейдельберга, когда государство включало массовое уничтожение в свою политическую концепцию, оно ставило под угрозу свободу совести своих граждан и расшатывало “этические основы общества”. Протестующие любили цитировать фразу драматурга Герхарта Гауптмана: “Единственный человек – это этический человек”.

Свобода совести была одним из основных законов Конституции, но в отличие от других свобод было неясно, что именно так важно защищать. Как отметил в 1965 году Никлас Луман, юрист, ставший социологом, к совести относились как к чему-то “внутреннему”, очень личному и даже тайному, выражавшему себя только в действии. Поскольку она больше не ограничивалась религиозным сознанием – как это было еще в веймарские годы, – ее сущность была настолько субъективной, что ее оказалось трудно определить. Если принципом было “каждому – своя совесть”, то почему бы просто не предоставить совесть самой себе? Решение Лумана заключалось в том, чтобы вывернуть проблему наизнанку. Совесть, утверждал он, “это не голос, а функция”. Она работала как амортизатор, позволяющий человеку преодолевать все сложности современного общества и при этом сохранять свою индивидуальность во времени. Таким образом, общество могло функционировать гладко, даже несмотря на то, что оно принуждало людей к различным социальным ролям. Совесть была психологическим поиском “формулы жизни”, которая связывала прошлое, настоящее и будущее. Однако, согласно Луману, ее роль неуклонно сокращалась, во-первых, потому что истина была разделена между законом, наукой и религией, а во-вторых, потому что все больше и больше забот делегировалось другим правилам и институтам. Продавец не чувствовал личной ответственности за продажу другому вещи, которую тот не мог себе позволить. Вместе с делегированием приходило и оправдание. Именно поэтому нацисты смогли убить так много людей, отмечал Луман. За исключением нескольких физиков-ядерщиков, писал он, большинство людей смогли устроиться так, чтобы не беспокоить свою совесть. Жизнь превратилась бы в хаос, если бы люди начали перекладывать последствия своих действий на свою совесть^112.

Однако именно так и поступало все большее число немцев. Они пришли к выводу, что мир и выживание человечества зависят лично от них. Частное сознание расширилось и взяло на себя ответственность за глобальные последствия. Что стояло за этой замечательной сменой ролей? Одна из причин заключалась в том, что религия и наука пережили свой кризис морального авторитета. Вместо того, чтобы давать нравственное руководство беспокойным душам, епископы, как и ученые, высказывали собственные сомнения по поводу ядерного оружия. Делегирование застопорилось и пошло вспять.

Карл Фридрих фон Вайцзеккер работал над военным потенциалом деления атомного ядра в нацистской Германии. Он стал одним из выдающихся физиков, возглавивших борьбу против ядерного вооружения. Он не возражал против обычного оружия, но атомное оружие было для него не его продолжением (как для Аденауэра), а принципиально иной вещью. Он предупреждал, что человек рискует оказаться рабом технологий. Если отказываться от технологий было бы ошибкой, говорил Вайцзеккер студентам, то столь же неправильно пытаться сделать все, что возможно технически. Страх перед ядерной эскалацией приводил к более общему беспокойству по поводу американизации и современности, которое в немецком движении за мир было особенно острым. Вайцзеккер подчеркивал, что не осуждает американских ученых, создавших первую бомбу; они боролись за свободу. Но он критиковал американцев за то, что они всегда выбирают то, что кажется самым простым путем. Помимо прекращения атомных испытаний, Вайцзеккер призывал к новой “этике в технологическую эпоху”. Людям необходимо “учиться оставаться людьми, а в решающие моменты – учиться становиться людьми”, говорил он. К 1970 году, проанализировав большое количество военных сценариев, Вайцзеккер предупредил, что для предотвращения войны в будущем больше нельзя рассчитывать на сдерживание. Граждане, а также ученые должны взять ответственность на себя. Ядерная война висела над их головами, как дамоклов меч, писал он. Будет ли она висеть на тонкой нитке или на прочной веревке, зависело от политического сознания и действий людей^113.

Со времен Лютера протестантская церковь была послушной сторонницей государства. Христианам приходится жить в условиях конфликта и признавать власть государства и его монополию на насилие там, где это необходимо. Ядерное оружие разрушило четкое разделение на личную совесть и общественный долг. Некоторые протестанты настаивали на том, что атомное оружие является законным средством сдерживания врага или даже борьбы с ним – “справедливой войны”. По их словам, важен не мир любой ценой, а “мир в свободе”, и ядерное оружие помогало обеспечить его, удерживая коммунизм под контролем. “Лучше быть мертвым, чем красным”, или, как любили говорить более культурные люди, цитируя поэта Фридриха Шиллера, “жизнь не высшее из благ”114.

Другие, однако, осуждали ядерное оружие как греховное и несовместимое с христианской этикой войны. Идея оборонительной или превентивной войны была бессмысленной в системе контрударов и коллективного самоубийства. Атомное оружие всех сделало убийцами, сказал теолог Хельмут Гольвитцер, потому что для его создания требовалась “убийственная этика”. Вся жизнь принадлежит Богу, говорил своим слушателям Нимёллер, и потому было бы кощунством со стороны людей заявлять о своем праве решать вопросы жизни и смерти человечества. Гитлер был “первоклассником по сравнению со своими преемниками”, располагающими атомным оружием. Тем, кто цитирует Шиллера, добавил он для верности, следует делать это полностью: “…но величайшее из зол – вина”. Если они не выступят против ядерного оружия, это сделает их соучастниками массовых убийств.

Перед лицом этих полярных крайностей церковные лидеры предпочли единство последовательности. Синод в 1958 году постановил, что размещение (американского) ядерного оружия считается христианским стремлением к миру, но то же самое можно сказать и об отказе от оружия. Как выразились протестантские церкви десятилетием позже в запоминающейся формуле, они поддержали тех, кто “служит миру с оружием и без него”. Пасторы давали советы как солдатам, так и лицам, отказывающимся от военной службы по убеждениям. В конечном счете им предстояло решить, в каком направлении ведет их собственная совесть^115.

Антикоммунизм сделал католическую церковь изначально решительным сторонником перевооружения. Но и здесь ядерное оружие заставило пересмотреть вековые учения. В 1963 году в ответ на кубинский ракетный кризис Папа Иоанн XXIII написал энциклику “Pacem in Terris” (“Мир на земле”), в которой призвал положить конец гонке вооружений. В ходе Второго Ватиканского собора критика привела к более широкой переоценке сущности мира. Завершенная его преемником папой Павлом VI в 1965 году, пастырская конституция “Gaudium et spes” (“Радость и надежда”) определяла мир уже не негативно, как отсутствие войны, а позитивно, как содействие миролюбию и гармонии. Военный конфликт был рябью на поверхности. Его фундаментальные причины лежали в нищете, отсталости и ненависти – “структурном насилии”, как его стали называть в следующем десятилетии^116. Мир стал символом человеческого процветания и все больше распространялся на все разумные существа^117. Стремление к миру больше не могло делегироваться правительствам и армиям. Мир выражал любовь к “ближнему” и способность решать проблемы без насилия. Отсюда миролюбие распространялось на общество и мир в целом.

Минимизация конфликтов становилась делом каждого. К 1966 году у немецких католиков появился собственный прогрессивный аналитический центр, “Круг Бенсбергера”, который, подобно их собратьям-протестантам, давал советы лицам, отказывающимся от военной службы по убеждениям. Укоренялась новая этика личной ответственности^118.

Лучше активный, чем радиоактивный

Движение за мир часто помещают под вывеской “Новые социальные движения” наряду с феминистками, экологами и борцами за права геев, получившими известность в конце 1960-х годов, что вызывает образы длинноволосых студентов и молодых специалистов из нового среднего класса. На самом же деле именно способность движения за мир обращаться как к старым, так и к новым обеспечила его силу. Уже в 1950-х годах, когда им еще руководили SPD и профсоюзы, его база выходила далеко за пределы среды рабочего класса. Борьбу против перевооружения поддерживали домохозяйки и пенсионеры, врачи и актеры, а также молодежь из рабочего класса в социалистических группах Falken (“Соколы”) и Naturfreunde (“Друзья природы”). Во Франкфурте в мае 1957 года дизайнер собрал более 3 тысяч подписей среди домохозяек, ремесленников, учителей и студентов против ядерного оружия. Помимо радикальной молодежи там были и респектабельные матроны Западногерманского женского движения за мир (WFFB), основанного в 1951 году, – его почетным президентом стала принцесса Ольга цур Липпе.

После того, как SPD дистанцировалась от протестов в 1959 году, чтобы избежать обвинений в сотрудничестве с пятой колонной Москвы, движение за мир переросло во внепарламентскую оппозицию (Ausserparlamentarische Opposition, APO) и повернуло влево. Участниками Пасхальных маршей были не только молодые радикалы. В 1963 году, например, в число сторонников инициативы входили семидесятидвухлетняя бабушка и квакер, книготорговцы, почтовые работники и молодые клерки. Маршировали целые семьи^119. Отец пропавшего летчика-истребителя, которого мы встречали раньше, врач на пенсии, присоединился к группе противников ядерного оружия в 1966 году^120. В следующем году кампания за разоружение могла рассчитывать на участие юристов, священников и инженеров, а также преподавателей университетов, студентов и профсоюзных деятелей. Среди ее сторонников были Бёлль, Нимёллер и Юрген Хабермас, а также дирижер Ханс-Иоахим Вундерлих и звезда немецкого киноэкрана Лиль Даговер. В 1920 году она сыграла в классическом немом фильме “Кабинет доктора Калигари” и при нацистах продолжала пользоваться большим спросом. В 1943 году она развлекала войска на Восточном фронте. Двадцать пять лет спустя Даговер выступила вместе с Нимёллером, чтобы привлечь внимание к благотворительному “синглу” вьетнамских народных песен, выпущенному для сбора средств для больниц и помощи Северному Вьетнаму^121.

Гонка вооружений разделила не только разные поколения, но и ровесников. В 1965 году молодой человек левых взглядов ходил от двери к двери в своем районе в Гамбурге, где жили представители низшего среднего класса, чтобы собрать подписи в поддержку разоружения. Он сообщил о своих трудностях комитету Пасхального марша. Некоторые обзывали его “коммунистической свиньей” и хлопали дверью перед его носом. Другие обещали вызвать полицию. В местной пивной он напомнил всем о бомбардировках 1943 года. “Это было двадцать лет назад!” – кричали в ответ молодые люди. Когда он попытался объяснить им, что именно поэтому им нужно вести кампанию против войны во Вьетнаме, чтобы предотвратить ее повторение, “хулиганы” (Halbstarken) ответили, что “самые большие убийцы” живут в ГДР. Один из них схватил молодого человека за куртку и попытался ударить по лицу. Тот выбежал, разбив стеклянную дверь, а двое “гангстеров” преследовали его по горячим следам. Его спасли люди в проезжающей мимо машине^122.

Пасхальные марши стали историческим мостом между антиядерными протестами 1950-х годов и движением за мир 1970-х и 1980-х годов. Некоторые из активистов более позднего времени ходили на первые акции протеста в 1960-х годах вместе с родителями. Новым в Пасхальных маршах была их низовая политическая философия. Лозунгом первого Пасхального марша было “Верьте в силу личности”. Это было движение снизу вверх, без членства, выборных должностных лиц и партийных программ. Группы дискутировали, пока не достигали консенсуса^123.

Открытая атмосфера побуждала протестующих проявлять творческий подход. Политика была наполнена яркими красками и весельем, что было ближе к карнавалу. Помимо музыки, маршей и запоминающихся лозунгов – “Лучше быть активным сегодня, чем радиоактивным завтра!” – присутствовали уличный театр и юмор висельника. В Гессене в 1965 году активисты организовали акцию “Народный гроб”, которая высмеивала недавно принятый закон о чрезвычайном положении с его статьями о гражданской обороне и убежищах от радиоактивных осадков. С помощью листовок и плакатов участники рекламировали предполагаемый новый федеральный закон, который гарантировал “каждому гражданину гроб”. В сонном городке Оберурзель (Гессен) они выставили модели Народного гроба трех типов, которые были изготовлены из картона и выкрашены в черный цвет. Людям, предпочитающим кремацию, были предоставлены альтернативные варианты. Боясь не успеть на раздачу, некоторые жители попытались заказать гроб немедленно. Они хотели знать, покрываются ли гробы социальными пособиями^124.

У участников Пасхального марша не было единого политического видения. Их свел вместе страх, и в этом была их сила и одновременно слабость. Страх перед ядерной войной усиливался благодаря трем взаимодополняющим источникам. Во-первых, существовал страх перед авторитарным, даже неофашистским возрождением. Законы о чрезвычайном положении были постоянной темой дебатов с 1958 года и в итоге были приняты в 1968 году, после того как Курт Кизингер из CDU сформировал большую коалицию с SPD Брандта. Законы давали правительству широкие полномочия в чрезвычайных ситуациях: от гражданской обороны и цензуры до ареста без причины и ограничения свободы человека в выборе профессии (что нарушало конституцию). То, что авторитаризм порождает войну, издавна было основным принципом радикальной мысли. “Наше «нет» бомбе – это «да» демократии” – таков был лозунг номер один участников Пасхального марша^125.

Во-вторых, был Вьетнам. Ужасающие картины агрессии США подрывали ощущение советской угрозы, которая использовалась для оправдания ядерного сдерживания; в 1962 году 63 % немцев считали, что коммунистическая угроза очень велика, а к 1971 году их число снизилось до 39 %126. Вьетнам обеспечил движения за мир по всей Европе общей целью, но она имела особое значение в стране, ответственной за холокост. Американские войска прибыли во Вьетнам в 1964 году, когда во Франкфурте предстали перед судом двадцать два человека из числа персонала Аушвица среднего и низшего ранга (шестерых приговорили к пожизненному заключению за убийство, еще десять – к заключению сроком от трех до четырнадцати лет за соучастие). Для протестующих было очевидным, что Аушвиц и Вьетнам имеют много общего. Фотографии оттуда регулярно публиковались рядом, а американские президенты изображались со свастикой. “Тот, кто сегодня отождествляет себя с Вьетнамом, может с таким же успехом отождествиться с Аушвицем”, – заявил на демонстрации в 1967 году секретарь молодежного профсоюза^127. Как объясняла местная газета, война во Вьетнаме была опасным признаком “морального извращения”, показывающим, насколько легко людям относиться к другим как к “недостойным жизни” (lebensunwert), что помещало Вьетнамскую войну в традицию нацистской евгеники и геноцида. Участники Пасхального марша проводили демонстрации и базары солидарности; дети собирали игрушки и цветные ручки для детей Северного Вьетнама. Две девочки, пережившие печально известную резню, которую американцы устроили в деревне Сонгми (Милай) в 1968 году, посетили Германию во время своего европейского турне в феврале 1970-го^128.

Наконец, имело место насилие в более широком смысле. Вместе с его пониманием росла и актуальность мира. Новое папское определение мира стало шагом в более широкой переоценке, которая вывела насилие за пределы физического проявления к его социальным, экономическим и психологическим формам. Протестантский защитник лагерей мира так объяснял новое видение в 1970 году. Мир, по его словам, является высшей формой человеческого бытия. Чтобы достичь этого, необходимы как внутренние, так и международные изменения. Людям необходимо научиться справедливости и примирению в своей жизни, но для этого им также необходимо признать структурные источники насилия. Индустриальное общество было отмечено “скрытой агрессией”. Запад страдал от “тайной экзистенциальной тревоги (Angst)”, возникшей из-за глубокого беспокойства по поводу технологий и прогресса, а также разрушения семьи и сообщества. Признаки агрессии были повсюду: беспорядки, жестокость полиции, спорт, кино – даже агрессивное вождение на автобане. Другие современники добавили в список сексуальное насилие, насилие в школах и семьях и агрессивное сочетание рекламы и шоппинга (Konsumterror)129.

Попытки превратить “внепарламентскую оппозицию” в силу внутри парламента с треском провалились. На выборах 1969 года Немецкий союз мира вступил в союз с Коммунистической партией и получил всего 0,6 % голосов. Вилли Брандт в том году стал победителем и сформировал коалиционное правительство вместе с либералами. Новая мирная партия не сумела также остановить гонку ядерных вооружений; количество боеголовок сократилось только в конце 1980-х годов, когда Советским Союзом правил Михаил Горбачев.

Однако долгосрочное влияние движения за мир на политическую культуру было глубоким, и не только для будущей Партии зеленых. Гражданский менталитет и активизм изменились, что продемонстрировала следующая серия общественных волнений – массовые демонстрации против размещения крылатых ракет с ядерными боеголовками НАТО в начале 1980-х годов. В 1980 году форум в Крефельде (Северный Рейн-Вестфалия) опубликовал обращение, призывающее федеральное правительство отказаться от поддержки размещения ракет и вместо этого настаивать на разоружении. Обращение предупреждало о “ядерной смерти”, перекликаясь с лозунгом предыдущих протестов, а в число организаторов входили ветеран общественных кампаний Нимёллер, а также молодая Петра Келли, которая ранее в том же году помогла основать Партию зеленых. К 1983 году обращение подписали более 4 миллионов граждан. Несколько сотен тысяч человек выстроились в 108-километровую цепочку от Штутгарта до Ной-Ульма. Города, компании и сообщества принимали мирные инициативы. Районы объявляли себя безъядерными зонами. Католическая молодежь устраивала бдения перед американским и советским посольствами, призывая к разоружению. В провинциальном Ильцене в Нижней Саксонии хиппи и прочие горожане вместе смотрели фильмы о Нагасаки. Жители соседнего Тоштедта организовали в своем маленьком городке Неделю мира и собрали 1425 немецких марок на проект развития в Сомали – на 200 марок больше, чем Бонн тратил каждую секунду на оборону, отмечали они. Парадоксальным образом именно церкви, которые официально продолжали придерживаться позиции “да и нет”, в итоге оказались в выигрыше от новой политики совести. После десятилетий постоянной убыли прихожан миллионы людей устремились в церковные кружки мира и чайные в поисках ответов от Господа Мира. Некоторые церковные съезды привлекали больше людей, чем концерты Rolling Stones. Для католической, как и для протестантской молодежи, мир теперь был прочно связан со справедливостью во всем мире и в их собственной жизни^130.

Этика ответственности

Политических лидеров особенно раздражало множество христиан, которые обращались к Нагорной проповеди за политическим руководством: “Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими… кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую… любите врагов ваших… во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними” (Мф. 5:1–7:12). 19 апреля 1981 года, во время официального открытия собора Святого Петра в Бремене, президент Карл Карстенс раскритиковал священников за злоупотребление своим духовным положением в политических целях; Карстенс служил настоятелем этого собора после войны. Будучи набожным протестантом, он категорически отвергал идею о том, что политика ядерного сдерживания правительства является нарушением Нагорной проповеди. Наоборот, министры несли свою общественную ответственность, защищая граждан от опасности, сказал он^131. К этому публичному конфликту присоединился также канцлер Гельмут Шмидт. Применять заветы Иисуса к внешней политике было бы совершенно наивно, сказал он: это привело бы к тому, что Советы стояли бы на Рейне и на Крите, а не только на Эльбе. В 1958 году, будучи молодым депутатом, он предупреждал парламент в совсем другом тоне, что принятие ядерного оружия однажды будут считать настолько же судьбоносным, как Закон о чрезвычайных полномочиях 1933 года, который дал Гитлеру право издавать законы по своему желанию. Теперь Шмидт прибегал к Максу Веберу, чтобы провести четкую грань между частной этикой убеждения и публичной этикой ответственности. Верующие должны придерживаться первой и оставить политикам вторую^132.

Эти два заявления вызвали бурю протестов. Так говорили диктаторы, писал Генрих Альбертц, популярный пастор и бывший мэр Берлина. Нагорная проповедь была не просто “правилом жизни для психов и мечтателей”. Духовный призыв к миру потерял бы свою убедительность, если бы ограничивался частной жизнью. Христианские группы писали открытые письма канцлеру, защищая Нагорную проповедь как реалистичную основу политических действий и обещая противостоять вооружению^133. Следование своей совести не сделало их врагами конституции, заявляли они. В Вольфсбурге (Нижняя Саксония) группа протестантов опубликовала буклет “Нет «перевооружению»”. Спрос на него был настолько велик, что к концу года было напечатано 100 тысяч экземпляров. Протестанты нападали на правительство за попытку монополизировать вопрос обороны и заклеймить критиков как “коммунистов”. “Не так давно, – предупреждали они, – немцы устроили охоту на ведьм против «евреев», «коммунистов», «цыган», которая закончилась газовыми камерами”. По их словам, христианская этика не была частным делом. Человека нельзя разделить на прихожанина с одной стороны и гражданина – с другой. Эти протестанты также цитировали Вебера, но доказывали, что этика совести и этика ответственности были “не абсолютными противоположностями, а частями целого, которые только вместе составляют настоящего человека”. Им казалось, что “люди в движении за мир думают о своей ответственности и последствиях своих действий больше, чем те, кто находится на «ответственных» должностях и призван заботиться о нашем выживании”. Нагорная проповедь была Realpolitik, потому что, предложив людям сделать первый шаг, она освободила их от ненависти и способствовала доверию^134. В своем пастырском письме в 1983 году католические епископы аналогичным образом призвали к более широкому диалогу и рассмотрению того, как слова Иисуса могут быть применены к обществу и политике. Девизом их конференции был красноречивый лозунг “Справедливость создает мир”135. Несколько сотен тысяч читателей обратились к “Frieden ist möglich” (“Мир возможен”), бестселлеру журналиста Франца Альта, одновременно католику и члену CDU, который описывал свой личный путь к Нагорной проповеди.

Природа протестов такова, что они бросают вызов власти, но не удерживают ее. Гельмут Коль сверг Шмидта в 1982 году, выразив вотум недоверия, а год спустя выиграл выборы c CDU/CSU, набрав 49 % голосов. Многие сотни тысяч немцев могли бы поддержать разоружение, но еще больше граждан проголосовали за Коля и, как следствие, за крылатые ракеты. Сам Коль любил цитировать слова Бисмарка о том, что с помощью Нагорной проповеди править невозможно. Набирало силу также консервативное молодежное движение, а не только альтернатива ему, и в немалой степени именно эта волна привела Коля к власти. Junge Union организовал клубы в школах и удвоил количество своих членов за десятилетие после 1968 года; к тому времени, когда Коль пришел к власти, в движении состояла четверть миллиона человек, что было беспрецедентным в европейских масштабах. Молодые консерваторы начали призывать к солидарности с “третьим миром” и ставить под сомнение неограниченный рост, но в вопросах обороны христианская солидарность переросла в поддержку решения НАТО, которое планировало разместить в Германии ракеты средней дальности, чтобы восстановить ядерный баланс сил и подтолкнуть Советский Союз к разоружению.

Католических пацифистов встречали подозрением и откровенным сопротивлением. На идиллических берегах баварского Аммерзее студенты хотели организовать мирный пост вместе с Pax Christi, международным католическим движением за мир. В местной церкви им сказали, что общественный центр открыт только для молитвы и размышления. В Райнберге, на нижнем Рейне, участники Пасхального марша в 1985 году буквально стояли перед закрытыми дверями. Декан счел сторонников движения за мир настроенными слишком антиамерикански и отказал в использовании приходского центра. Возле Райнберга была размещена база армии США, и община ценила то, что они защищают “наши свободы”. Пацифистам декан процитировал Мао: “Политическая власть исходит из ствола винтовки”136.

CDU также мог рассчитывать на многих женщин, которые боялись коммунистов больше, чем ракет;!••••••••••••••••! В рассказе, написанном для женских клубов в 1983 году, депутат Урсула Бенедикс-Энглер описала вечеринку в саду, превратившуюся в дебаты о мире. Несколько гостей носят стикеры с призывом к миру и уверяют друг друга в необходимости мира любой ценой, пока не приходит фрау Клар и не рассказывает им о своем личном опыте “коричневой” и “красной” диктатуры. Она знает, насколько драгоценна свобода не только для них самих, но и для всех тех, кто был помещен в ГУЛАГ из-за своей веры в запад. США, продолжает фрау Клар, никогда не начинали завоевательных войн, это делал только СССР. История показала, что пацифизм терпит неудачу. Хозяйка дома Сабина, ее подруга, хочет знать: как она может говорить такие вещи, будучи христианкой, верящей в Нагорную проповедь? Она действительно христианка, объясняет фрау Клар, но это ее личная вера, и она не применима к вопросам, в которых мы несем ответственность за других. В движении за мир полно коммунистических кукловодов, предупреждает она. Истории придавал достоверность личный опыт самой Бенедикс-Энглер, молодой зенитчицы, оказавшейся в Богемии в марте 1945 года и два года спустя бежавшей из советской зоны на запад^137.

Это вымышленное барбекю отличалось от сцен, имевших место в Мутлангене утром 1 сентября 1983 года – в сорок четвертую годовщину нападения Германии на Польшу, – когда тысяча человек собралась возле армейского склада в ожидании прибытия ракет “Першинг-2”. Вахтовыми шестичасовыми сменами они три дня сидели перед входом. В итоге их обвиняли в Nötigung (принуждении).

Ненасильственная блокада стала кульминацией предыдущих мирных кампаний – их идей, действий и заметных участников. Помимо Альбертца, Келли и больного Бёлля, ныне лауреата Нобелевской премии по литературе, там была Инге Айхер-Шолль, старшая сестра Ганса и Софи из группы Сопротивления “Белая роза”. Ведущим организатором был Клаус Вак, чье противостояние ядерному оружию привело его от SPD и профсоюзов в 1950-х годах к участникам Пасхального марша и внепарламентской оппозиции в 1960-х. Как и он, его жена Ханне, секретарша, происходила из рабочего класса и была членом молодежной секции социалистической организации Naturfreunde. Как она рассказывала на суде по обвинению в принуждении, фильмы о Хиросиме и концентрационных лагерях (“Ночь и туман”) произвели на нее глубокое впечатление. В составе молодежной группы она посетила Аушвиц. В 1960-х годах она и ее муж блокировали советское посольство в знак протеста против ядерных испытаний и остановили движение транспорта, демонстрируя поддержку Вьетнама. Судье Ханне процитировала слова Ганди: “Нет пути к миру, мир – это путь”. Она практиковала это в своей семье: никогда не била своих детей, проблемы всегда решались “полюбовно и по обоюдному согласию”.

Ханне Вак принадлежала новому поколению, выросшему после нацистов; она родилась в 1940 году. Для Меты Ламбертц, которая была на четыре года старше, мир был тем, чему надо учиться и что пришло поздно в ее жизнь. Она была из старшего поколения учителей, призналась она суду, для которого было естественно прибегать к “случайным оплеухам”. “Я аполитичный человек, склонный слепо доверять власти”. Именно декларация Экуменического совета церквей в 1981 году и гонка вооружений разбудили ее. Мета чувствовала, что ей нужно что-то делать, особенно в свете соучастия людей при нацистах. Она присоединилась к бойкоту южноафриканских товаров. Она также осознавала, что как налогоплательщик замешана в наращивании вооружений: “Я не могу оставить это политикам; я должна вмешаться”. Она начала с того, что вычла 5,72 немецких марки из своего автомобильного налога – один пфенниг за “Першинг-2” или крылатую ракету.

Гюнтер Фукс был санитаром, родившимся в 1960 году. Вооружение следует рассматривать в контексте глобальной бедности, заявил он суду. С помощью экономической политики Западной Германии и экспорта оружия “мы помогаем стабилизировать эксплуататорские режимы, которые относятся к человечеству с презрением”. Даже если ни один “Першинг” не был выпущен, он уже убивает бедняков. На плакатах того времени были изображены ракеты рядом с бутылочками детского питания: “Оружие убивает – каждый день”.

Блокада также привлекла пожилых людей, таких как Хельга Айнзельне, высокопоставленная государственная служащая на пенсии. Ей было тринадцать, когда Гитлер пришел к власти. “Я принадлежу поколению, которое так и не смирилось с тем фактом, что не село на рельсы, когда [военные] поезда начали ходить в Рейнскую область в 1934 году, в Австрию в 1938-м и в Польшу в 1939-м”. Самым возрастным обвиняемым был родившийся в 1917 году Фриц Хартнагель, который был женихом Софи Шолль и после войны женился на ее сестре Элизабет. Сталинград превратил молодого офицера в ярого сторонника сопротивления войне. Так получилось, что он тоже был судьей, недавно вышедшим на пенсию, и он был возмущен криминализацией ненасильственных протестов.

В период с 1983 по 1985 год более тысячи протестующих получили судимость (Vorstrafe). Айхер-Шолль и несколько других упомянутых выше обвиняемых были вынуждены заплатить штраф, а еще двести человек отправились на пару недель в тюрьму – судьи и прокуроры, использовавшие свои официальные должности для публичной поддержки протестов, были привлечены к дисциплинарной ответственности. В этом состояла горькая ирония. На протяжении целого поколения движение за мир расширяло определение насилия. Теперь государство использовало это против них. Эти решения будут отменены Конституционным судом в 1995 году^138.

“Мечи на орала”

В Западной Германии движение за мир заклеймили как коммунистического троянского коня. Однако история пошла в противоположном направлении: движение за мир способствовало падению ГДР.

28 января 1982 года, всего через год после “Krefeld Appell” по ядерному разоружению, пастор Райнер Эппельман и диссидент Роберт Хавеман сделали то же самое в Восточном Берлине. “Berlin Appell” отразил многие из уже высказанных опасений. Утверждалось, что для того, чтобы получить шанс на выживание, Европе необходимо стать зоной, свободной от ядерного оружия. Деньги лучше потратить на голодающих в “третьем мире”, чем на ракеты массового поражения. Государство должно разрешить мирную гражданскую службу в качестве альтернативы военной. Также цитировалась Нагорная проповедь Иисуса.

Большая разница заключалась в том, что в Восточной Германии подобные идеи наносили удар по одному из ключевых самоподдерживающихся мифов социалистического режима. С точки зрения власти, как мы видели, только SED могла гарантировать мир, построив социализм и защищая страну от капиталистическо-империалистического врага. Теперь некоторые пасторы и диссиденты заявляли, что оборонная политика SED угрожает массовым самоубийством, и призывали к “миру без оружия”. Ядерное оружие, утверждали они, сделало мышление в терминах “друзья vs. враги” устаревшим. На смену ненависти и антагонизму должен прийти диалог. Как и их западные собратья, активисты в ГДР призывали к терпимости, свободе выражения мнений и поддержке “спонтанных деклараций воли к миру”. Они хотели демилитаризовать повседневную жизнь, запретить игрушечных солдатиков и положить конец военной подготовке в школах. Вдобавок ко всему они обращались за поддержкой к “общественности”: “Блаженны миротворцы”139.

Церкви в ГДР уже однажды бросили вызов мышлению “друзья vs. враги” в ядерный век, в 1965 году, в листовке для внутреннего распространения, где они представляли тех, кто отказывался носить оружие, как более ясное свидетельство мира, предложенного Господом, чем те, кто это оружие носил. В то время церковные лидеры быстро поддались давлению со стороны режима. Ситуация в начале 1980-х годов была более благоприятной, поскольку совместно действовали два фактора: всплеск молодежных кружков мира внутри страны и экуменическая поддержка из-за границы. Идея “десяти дней мира” возникла у Экуменического молодежного совета в Европе в 1979 году – под “десятью днями” подразумевались десять дней перед Днем покаяния и молитвы в ноябре. В следующем году инициатива была принята протестантскими молодежными организациями ГДР и получила собственный импульс.

Тем, чем символ мира был для борцов за ядерное разоружение на Западе, в ГДР стал лозунг “Мечи на орала”. Эти слова взяты из Ветхого Завета (Михей 4:3) и относятся к образу человека, перековывающего меч на лемех, – его изображала скульптура Евгения Вучетича, которую Советский Союз подарил Организации Объединенных Наций в 1959 году. Символ был выбран молодежным пастором Саксонии, который напечатал 100 тысяч закладок в местной фирме по печати на текстиле. Поскольку они были напечатаны на флисе, а не на бумаге, лицензия не требовалась. Творческая молодежь вырезала лозунг и носила в качестве бейджей на пальто. За вторым тиражом закладок последовала повестка в суд. К тому времени, когда весной 1982 года сотрудники Штази посетили типографию и конфисковали форму для печати, эти бейджи уже превратились в заметный общественный знак. Во Франкфурте-на-Одере около пятидесяти учеников пришли в школу с ними. Половину вынудили бейджи снять, другая половина отказалась. Полиция выводила подростков-нарушителей с футбольных полей, а в некоторых случаях и арестовывала. В Дрездене, одном из очагов инакомыслия, почти триста учеников продолжали носить бейджи вопреки требованиям директоров школ и FDJ. Другие снимали свои под угрозой исключения, только чтобы приколоть на их место кусок белой ткани.

В своем отчете окружной чиновник, ответственный за церковные вопросы и сам бывший пастором, указал церковнослужителям на опасность жесткого запугивания. На родительских вечерах учителей критиковали за то, что они угрожают детям вместо того, чтобы урезонить их. Хуже того, писал он, режим утратил то небольшое доверие, которое к нему питали студенты, внезапно оказавшиеся в одной группе с врагами государства. Результатом стали лицемерие и страх. Чиновник привел в качестве примера случай с двумя подростками, которых директор школы унижал до тех пор, пока те не удалили и белую ткань. В итоге “такое образование” оказалось контрпродуктивным. Два мальчика “ушли, чувствуя себя победителями… а директор школы ощущал себя морально-педагогическим неудачником – и я вынужден с ними согласиться”140.

Эти молодые восточные немцы не были детьми нескольких пасторов. В конце 1970-х годов стали развиваться программы “открытой молодежи”, которые превратили церкви в одно из немногих безопасных мест, где атеисты и христиане могли выражать свои надежды и страхи. Недели евангелической молодежи в Потсдаме в 1979 году собрали 4 тысячи человек. Кружки мира стали заменой публичной сферы, которая, в свою очередь, служила прикрытием для защитников окружающей среды и других диссидентов. Граждане Восточной Германии подписывали частные пакты о ненападении со своими западногерманскими сверстниками и обменивались рождественскими письмами, чтобы оказать друг другу моральную поддержку.

Основные узлы этой сети находились в крупных городах. Весной 1982 года, например, в церкви в Альт-Панкове в Восточном Берлине прошел молодежный вечер. Он начался в 22:00 с часа песен, за которым последовала проповедь, шествие со свечами в полночь и широкая групповая дискуссия, а затем – рок-музыка. Штази наблюдала и слушала. В эту ночь мир и перевооружение были связаны с изгнанием Вольфа Бирмана, репрессиями профсоюза Solidarność в Польше несколькими месяцами ранее и подавлением молодежи в целом. Подобные мероприятия состоялись той ночью и в нескольких других церквях. У Сионскирхе в Восточном Берлине была собственная подпольная библиотека и мимеографированные листовки. Однако ответвления движения проникли даже в провинцию, где молодежные группы привлекали учеников и молодых фермеров, а также студентов. В деревне Гроссеннерсдорф, расположенной недалеко от чешской и польской границ, был свой кружок мира, и летом 1983 года в память о Хиросиме там был организован трехдневный “пост мира”. Штази регулярно срывала такие мероприятия, но предотвратить их совсем не могла^141.

Пребывание в меньшинстве было для этих групп источником силы. Они гордились тем, что сумели разглядеть доминирующее потребительское мышление и его пренебрежение к окружающей среде. Многие надеялись реформировать социализм, а не уничтожить его. Тем не менее, выступая за самоопределение и повышая осведомленность о социальных проблемах, глубокое понимание мира бросило вызов самим основам диктатуры SED. “Что для нас значит мир?” – спросило мирное сообщество в Йене и ответило: “Жить в свободной ответственности в сообществе друг с другом”. Где было место партии в этом видении? Ненасильственное разрешение конфликтов принесет справедливость и восстановит гармонию с миром природы. Поддержка мира включала “активное противостояние личным и социальным ситуациям”, вступление в диалог и открытость новым способам чувств и мышления. Группы мира ездили и разыгрывали пророчество Михея в кукольных представлениях и заботились об инвалидах. Мир – это не абстрактные разговоры, напомнили участникам Дрезденской недели мира в 1981 году. Он включает в себя помощь людям, страдающим от болезней и изоляции, путем чистки их печей и ремонта крыш. Членам сообщества нужно понимать людские нужды и проблемы. Новые решения могли появиться только через диалог^142. Фактически организаторы говорили, что SED не всегда знает, как лучше.

Неудивительно, что режиму это не понравилось. Вплоть до падения стены диалог осуждался как заговор империалистического врага. Боевые группы рабочего класса учили отделять “реакционные круги церкви” от ядра нарушителей спокойствия, чтобы помешать им мобилизовать “негативные вражеские силы, преступников, декадентов и социально отверженные группы”, как это называется на языке, напоминающем нацистский^143. Режим в 1989 году свергло не движение за мир, но оно создало альтернативное пространство и стиль политики, которые позволили сделать это.

Солдаты с лопатами

Одной из самых глубоких сфер конфликта между индивидуальным сознанием и общественными обязательствами в современную эпоху является военная служба. Напряженность – неизбежный результат параллельного распространения воинской повинности, с одной стороны, и расширения свободы совести – с другой. Должны ли люди иметь право отказаться от ношения оружия и участия в национальной обороне? Если да, то на каком основании? И как отличить святых от трусов?

С этими вопросами пришлось столкнуться всем современным обществам, но их ответы сильно различались. Религиозные секты, такие как квакеры и меннониты, в некоторых странах уже в XVIII веке получили освобождение от военной службы. Тотальная война и последовавшая за ней обязательная военная служба сделали отказников по убеждениям проблемой национального значения. Великобритания признала право отказаться от ношения оружия, когда ввела воинскую повинность в 1916 году, как и Нидерланды годом позже. В следующем десятилетии все страны Северной Европы разрешили ту или иную форму гражданской службы. Франция, напротив, легализовала отказ от военной службы по убеждениям только в 1963 году, Италия и Испания – в 1972 и 1976 годах, а Швейцария – в 1996-м. Социалистические страны определяли свою военную службу как мирную и, следовательно, не могли признать возможность отказа. В мировой политике этот вопрос остается спорным. Всеобщая декларация прав человека 1948 года включала “право на свободу мысли, совести и религии” (статья 18), но включало ли это право на отказ от военной службы по убеждениям, было решено только в 1993 году, когда Комитет ООН по правам человека высказал это прямо. На момент написания этого текста Китай, Турция и Израиль такого права все еще не признают^144.

Отказ от военной службы приобрел непропорционально большое значение в Германии, хотя и в радикально разных формах на востоке и на западе. ГДР праздновала вооруженное освобождение от нацистов, и в ней было мало места для тех, кто категорически отказывался от насилия.

В Западной Германии не было такой прогрессивной генеалогии насилия. Ружья и пули отсылали к нацистам, завоеваниям и военным преступлениям, а не к свободе. У отказников от военной службы по соображениям совести было меньше моральных соперников, которым приходилось противостоять. Тем не менее право на отказ от военной службы по соображениям совести не было предрешено. В конце 1940-х годов у него были критики как среди демократов, так и среди реакционеров. Для либерала Теодора Хойса, который вскоре стал первым президентом страны, воинская повинность была “законным детищем демократии”; национал-либералы уже давно с ностальгией вспоминали прусские реформы наполеоновской эпохи, когда (предположительно) ополчения и политические реформы шли рука об руку. Хойс не возражал против отказа носить оружие в индивидуальном порядке, но был против того, чтобы делать это конституционным правом. Демократия подразумевала обязанности, а военная служба была необходимой, даже экзистенциальной. “Расширительное понимание совести, – полагал он, – превращает совесть в следствие безответственности”145. Критики проиграли. Бавария, Гессен и Берлин включили отказ от военной службы по соображениям совести в свои конституции в 1947–1948 годах. В следующем году федеральный Основной закон высказался недвусмысленно: “Никто не может быть против своей совести принужден к военной службе с оружием” (статья 4, параграф 3).

ГДР формально не признавала отказ от военной службы по убеждениям, но, в отличие от своих социалистических союзников, в 1964 году достигла компромисса, создав специальные строительные отряды (Bausoldaten) для тех, кто отказывался носить оружие. Первоначально таких было несколько сотен в год, но к концу существования ГДР их количество превысило тысячу^146. Свидетели Иеговы и все остальные, кто отказывался от любого варианта службы, отправлялись в тюрьмы на восемнадцать месяцев; так называемых “полных” отказников постигла та же участь в Западной Германии.

Для режима, как и для большинства противников, эта договоренность была моральной фикцией. Стройбатовцы были освобождены от упражнений по стрельбе, но, тем не менее, оставались частью армии. Вместо типичной присяги флагу (Fahneneid) им пришлось давать особую клятву (Gelöbnis), обещая защищать Варшавский договор от врага, быть “искренними, смелыми, дисциплинированными” и “безоговорочно повиноваться”147. В первые годы отказ произносить клятву мог означать тюрьму. К началу 1970-х годов некоторые офицеры стали неохотно мириться с молчанием. Однако о том, чтобы предложить отказникам исключительно гражданские функции, не могло быть и речи. Военная служба олицетворяла их “высокий политический и моральный долг перед государством”. Как выразился в 1969 году адмирал Вальдемар Фернер, заместитель министра обороны и младший брат Пауля из Политбюро, ГДР обращалась к Bausoldaten, которые “до сих пор не поняли, что в нашем социалистическом государстве вооруженная служба является службой мира”148. Работа на военных объектах сделала конфликт совести неизбежным. Полоть сорняки – это одно, а таскать боеприпасы – совсем другое. Отказники ходатайствовали о предоставлении им работ, не имевших “смертоносного потенциала”. Самое большее, на что пошел режим, – это поручить им строительство военных аэродромов и обслуживание систем отопления казарм.

Отчет о сорока восьми Bausoldaten в Рудных горах в Саксонии в середине 1960-х годов дает представление об этой группе людей. Большинству из них было от двадцати до тридцати лет, и они были женаты. В подавляющем большинстве они были пацифистами по религиозным причинам. Половина из них были лютеранами или кальвинистами, еще несколько – адвентистами и свидетелями Иеговы. Половина из них была рабочими, остальные – ремесленниками, фермерами или представителями “интеллигенции”. Все они прошли проверку совести военными приказами, но их ответы значительно различались. Некоторые приняли участие в стратегических учениях, другие отказались – без последствий. Одного Bausoldat посадили в тюрьму за отказ построить тир, как и адвентистов, которые не отмечали официальные государственные праздники. Церковные службы, хотя и не разрешенные официально, допускались, и некоторые солдаты пели в хорах в близлежащих церквях. Однако их совместные библейские занятия постепенно сошли на нет. Некоторые “смирились”, другие “приспособились”, были и те, кто “оставался обеспокоенным” и чувствовал себя морально скомпрометированным: “Мы сделали то, чего не должны были делать”149. Некоторые продемонстрировали свою приверженность социальному служению, работали с умственно отсталыми по выходным, а кто-то даже записался на месяц волонтерами в Aktion Sühnezeichen после восемнадцати месяцев службы в армии. Хотя это вряд ли было типично. Как следует из отчета следующей группы, сделанного в 1969 году, для большинства служба была “личным делом и редко социальным обязательством”150.

Несмотря на дискриминацию, с которой они столкнулись, большинство этих “солдат с лопатой” считали себя частью социалистического сообщества, а не находящимися вне его. Они организовывали сборы для Северного Вьетнама и освободительных движений в Африке. Когда в 1969 году умер Хо Ши Мин, восемь Bausoldaten на острове Рюген направили свои соболезнования послу Северного Вьетнама в ГДР. Они выразили “искреннее сочувствие боли вьетнамского народа” и осудили “американскую кампанию истребления”. “Мы, как и вы, хотим мира: просто у нас разные взгляды на то, как его достичь”. Возможно, физически они находились за стеной, но интеллектуально они тоже были частью международного движения за мир. Они говорили о Мартине Лютере Кинге, а также о Мартине Нимёллере и пели “We shall overcome” в честь Анджелы Дэвис, американской активистки за гражданские права, которую почитали в ГДР. Они обсуждали тексты о гонке вооружений Вайцзеккера и американца Лайнуса Полинга, который удостоился уникальной чести получить две Нобелевские премии: одну – по химии, а другую – за мир, за свою кампанию против ядерного оружия^151.

Bausoldaten составляли менее 1 % в каждом призыве, но их влияние намного перевешивало их небольшое число. Однако их работа в церквях и молодежных группах сделала их рупорами оппозиции в ГДР, которая питала движение за мир в 1980-х годах. До того как стать пастором-диссидентом в Восточном Берлине, Райнер Эппельман был отказником совести; в 1966 году он провел восемь месяцев в тюрьме за отказ принести клятву послушания. По сладкой иронии истории, именно Эппельман в 1990 году свернул армию Восточной Германии в качестве министра разоружения и обороны в последнем правительстве перед воссоединением. Хансйорг Вайгель родился в Хемнице в 1943 году. Его бунт против отца-нациста изначально сделал его образцовым социалистом. Он даже вызвался стать пограничником. Религиозное обращение заставило его в 1963 году сложить оружие. В 1970 году он был избран в церковный совет небольшого саксонского городка Кёнигсвальде. Четыре года спустя он возглавил там молодежную работу и организовал первый из многих семинаров по вопросам мира^152.

От критики милитаризма со стороны Bausoldaten до требования демократических прав был один небольшой шаг. Сама концепция службы “с винтовкой в руке” в эпоху ядерного оружия стала бессмысленной, утверждала группа в анонимном письме протеста в 1985 году. Ее участники требовали полного равенства между гражданской и военной службой, включая “растущую демократизацию командного принципа”. Они хотели, чтобы их собственные избранные делегаты представляли их интересы в армии. В конечном счете военная служба должна быть добровольной, оставляя на усмотрение граждан, как они хотят служить своей стране^153. Этот выбор придет, но не раньше, чем исчезнет сама ГДР.

Я отказываюсь!

В Западной Германии в 1960-х и 1970-х годах вопрос совести и альтернативной службы стал испытательным полигоном для морального направления общества в целом. Гражданская служба стала означать саморазвитие, социальную заботу и живую демократию. Число Zivis (Zivildienstleistende), отказников, проходящих гражданскую службу, резко возросло, и шестнадцать – двадцать месяцев альтернативной службы превратились в жизненный этап для нового поколения западных немцев, который делал из них граждан точно так же, как и армия якобы “делала мужчин” из своих новобранцев. В 1982 году был зафиксирован 500-тысячный отказник от военной службы по убеждениям.

Конституция прямо заявляла, что никого нельзя принуждать против совести взять оружие, однако она не уточняла, что такое совесть и как ее будут проверять. В течение следующих четырех десятилетий совесть была предметом перетягивания каната между государством, судами, церквями и общественными движениями.

Одно разногласие касалось ее глубины. Должно ли применение оружия всегда вызывать у человека кризис совести (“универсальная” позиция) или достаточно было тревожиться из-за перспективы конкретной войны, такой как ядерный конфликт, или необходимости направить ружье на своих кузенов в Восточной Германии (“конкретная” позиция)? Закон об армии 1956 года (пункт 25) занял первую позицию. Однако “конкретная” точка зрения не осталась без поддержки, и не только среди участников сопротивления войне. Молодой христианский демократ Хайнер Гайслер в 1960 году написал на эту тему докторскую диссертацию по юриспруденции – он дослужился до воинственного партийного секретаря CDU в 1980-х годах, прежде чем возвыситься до роли Йоды, как его прозвали в старости за внешность и мудрость. Гайслер защищал отказ от военной службы по соображениям совести как источник силы демократического государства и утверждал, что положение конституции одинаково охватывает и конкретных, и абсолютных отказников. Те и другие пришли к общему выводу по одной и той же причине: “не убий” в данной конкретной ситуации. Это было все, что имело значение. И если между этими двумя группами нет разницы, с ними нужно обращаться одинаково: таким образом, закон об армии нарушал конституцию.

К аналогичному выводу пришел, возможно, самый выдающийся юрист своего поколения Эрнст-Вольфганг Бёкенфёрде, который был одновременно социал-демократом и, как ученик Карла Шмитта, твердым защитником государства. С этой точки зрения, следуя Гегелю, государство опиралось на этику и мораль граждан, которые, в свою очередь, признавали государство гарантом своей свободы. Отвержение конкретных возражений как неуместных принижало определенные типы совести и, таким образом, нарушало целостность самого государства. К 1985 году Бёкенфёрде заседал в Конституционном суде. Конституция, по его словам, защищает свободу совести в целом, независимо от того, какую форму та принимает. Более того, проверялась не совесть в абстрактном смысле, а отказ от военной службы по соображениям совести, то есть решение, ею продиктованное, а решение по определению принималось в конкретной ситуации. Бёкенфёрде не удалось поколебать убежденность своих коллег, но его особое мнение нанесло существенный ущерб господствующим установкам^154.

Поиск “абсолютных” критериев имел глубокие последствия. За четырнадцать дней до прохождения военной службы отказники по убеждениям должны были представить письменное обоснование своих доводов, которое служило основой для устного допроса в трибунале под председательством представителя министерства обороны. Окончательное решение оставалось за народными заседателями, проводившими экспертизу. Этот процесс неизбежно сравнивали с испанской инквизицией, что было преувеличением, но зерно истины в этом сравнении все же имелось. Чтобы выдать сертификат, трибунал должен был быть убежден в глубине и искренности этических проблем кандидата. Давнее членство в церкви, секте или пацифистской организации в данном случае работало в его пользу. С другой стороны, внезапное обращение или перерыв в карьере могли легко быть использованы против кандидата. В случае с автомехаником, ставшим социальным работником, смена места работы рассматривалась не как доказательство его искренности, а как доказательство его “неустойчивости” (Unausgeglichenheit). Заявки других отклонялись, потому что те состояли в стрелковом клубе. Некоторые трибуналы ожидали, что отказники будут догматичными, другие видели в этом признак схематизма и, следовательно, неискренности^155.

Совесть должна была быть представлена как часть личности связно и убедительно. Внутренний голос должен был высказаться, и это требовало как эмоционального, так и интеллектуального ответа. Недавние авторы отмечают, что в последние годы страдания становятся все более важной лакмусовой бумажкой в политике предоставления убежища и социального обеспечения во многих частях мира^156. Однако политика сострадания началась не с наших собственных неолиберальных времен. Увлечение сочувствием восходит к эпохе Просвещения. Выше мы неоднократно видели, как выражение страданий сыграло решающую роль после войны, особенно для изгнанников.

Трибуналы для лиц, отказывающихся от военной службы по соображениям совести, создавали новое пространство для эмоциональных доводов. Если ношение оружия вызывало у кого-то экзистенциальный кризис, даже тогда, когда его собственная страна подверглась нападению, то глубина этого беспокойства должна быть ощутимой: принуждение должно было бы нанести ущерб его “этическому я” (sittliche Person), выражаясь словами Высшего административного суда (Bundesverwaltungsgericht). Трибуналы утверждали, что в Германии “естественно” иметь идиосинкразию к убийству, но ее можно преодолеть с помощью силы воли. “Естественные” отказники от военной службы по соображениям совести в этот момент спрашивали: “…несмотря на Аушвиц?”157 Группы самопомощи давали советы кандидатам, чего ожидать и как подготовиться к трибуналу: быть пунктуальным и выглядеть уверенным, “нужно усвоить свою позицию”; “чуть-чуть актерства не повредит – позвольте эмоциям немного выплеснуться”. Кандидаты могли прибегнуть к типовым вопросам и утверждениям. “Что вы чувствуете, если смертельно ранили нападавшего?” Еще один частый вопрос касался тираноубийства: “Поддержали бы вы убийство опасного диктатора, такого как Гитлер, или, возможно… даже совершили бы его сами?”158

Учитывая все еще широко распространенную идею о том, что содержание 1960-х сводились лишь к конфликту поколений, стоит подчеркнуть, что многие участники сопротивления пользовались поддержкой своих отцов. Молодой печатник из Мюнхена – первый в своей фирме, зарегистрировавшийся в 1961 году в качестве отказника, – выбрал отца в качестве свидетеля, чтобы подтвердить свою честность; тот потерял на войне обоих братьев и согласился, что любая война и любая подготовка армии к ней – преступление. Десять лет спустя студент, увлекшийся политикой из-за Вьетнама, благодарил своего отца, участвовавшего в войне, за то, что тот воспитал его антимилитаристом; он также был благодарен своим учителям, бывшим военнопленным, за то, что они познакомили его с кровавой стороной войны. В целом родители и сверстники были более важными проводниками на пути к отказу от военной службы по убеждениям, чем внепарламентская оппозиция^159.

Группы поддержки советовали кандидатам записать свои собственные доводы против войны, объединив личную трагедию, убеждения и эмоции в единую моральную автобиографию. Одно письмо 1976 года могло служить образцом. Его автором был отказник, родившийся в 1955 году. Боль войны была частью его биографии с раннего детства. Его дяди погибли, сражаясь в России и Франции, отец вернулся из лагеря для военнопленных. “Этот факт, – говорилось в письме, – сделал идею войны ужасной для меня, потому что война убила тех, кого я хотел бы любить как своих дядюшек”. Когда он сказал отцу, что подумывает подать заявление об отказе от военной службы по убеждениям, его отец “внезапно заплакал – я впервые видел его таким. Никогда раньше я не был с ним так близок”. Отец сказал ему, что гордится им. Ненасилие, добавил сын, было частью его воспитания. Даже когда во время поездки в Англию на него напали бандиты, он не стал сопротивляться: первоначальная ненависть переросла в жалость к нападавшим. Чтение вслух антивоенных стихов Курта Тухольского заставило его заплакать перед подругой (“А если они придут и будут угрожать тебе пистолетами! Не уходи… Никакой воинской повинности! Никаких солдат! <…> Ты – будущее! Земля твоя! Стряхни с себя оковы крепостничества. Если захочешь, будешь свободен”, 1922). Письмо отказника завершалось документальным подтверждением его социальных обязательств. Он работал волонтером в местном молодежном центре: “Мы считаем себя альтернативой дорогим и дурацким дискотекам и барам”. В будущем он видел себя социальным работником и уже прошел стажировку в больнице, где ему пришлось лицом к лицу столкнуться со страданиями людей: “Я часто чувствовал такое уныние”. Так перед трибуналом обнажалась чувствительная душа^160.

Конечно, не все кандидаты могли убедительно изложить свои эмоциональные побуждения, и не у всех были в наличии погибшие дядюшки и плачущие отцы. Процент отказов был высоким – в 1969 году трибуналы на первом же этапе отклонили заявления половины кандидатов. В решениях прослеживалась тенденция отдавать предпочтение привилегированным студентам перед их менее образованными и бедными сверстниками и, следовательно, противоречие нормативному принципу равенства, лежащему в основе всех конституционных прав.

Церкви были обеспокоены процедурой. Кандидаты должны были доказать, что они всегда были противниками войны и, по сути, большими “этическими пуристами”, чем сами католическая и протестантская церкви, которые на протяжении веков проводили различие между “справедливыми” и “несправедливыми” войнами. Духовные наставники оказались в неловком положении, беспокоясь из-за того, что устный допрос поощряет лицемерие и отталкивает молодых граждан от государства.

К 1970 году в обеих церквях возникли глубокие разногласия. С одной стороны, протестантский армейский епископ Герман Кунст и католический епископ Франц Хенгсбах диагностировали отказников как “болезнь общества”. Кунст был убежден, что только у каждого третьего кандидата есть “истинные соображения совести”; остальные были рады вообще уклониться от службы. Таким образом, трибуналы играли жизненно важную роль в отделении подлинных отказников от уклонистов. С другой стороны, все большее число христиан требовало отменить трибуналы^161.

В 1977 году социал-либеральная коалиция Гельмута Шмидта уничтожила трибуналы и заменила их требованием отправить обычную открытку с выражением отказа, без необходимости указывать какие-либо причины. Христианские демократы взбунтовались и обратились в Конституционный суд, который признал решение с открытками нарушением Основного закона. В праве на отказ говорилось, что людей нельзя заставлять применять оружие “против своей совести”, а не то, что они могут выбирать между военной и гражданской службой по своему усмотрению. Совесть поэтому нужно было как-то проверять. В 1983 году был достигнут компромисс. Устный допрос отменили, но письменное обоснование было сохранено; только от тех отказников, которых уже призвали в армию, продолжали требовать и то, и другое.

Резкий рост числа отказников по соображениям совести – 6 тысяч заявлений в 1967 году, 27 тысяч в 1971-м и 70 тысяч в 1977-м – поднял еще один острый вопрос: возможно, гражданская служба стала такой привлекательной потому, что она была “мягким” вариантом? По закону эти два вида службы считались эквивалентными. Некоторые христианские демократы предлагали переселить всех протестующих в казармы, другие хотели, чтобы они рубили деревья и расчищали болота – такие лесные работы были, по сути, нормой для их коллег в Норвегии, Великобритании и США, но ассоциация с нацистской службой труда сделала такой подход политически невозможным. Продление срока службы рассматривалось как способ отличить настоящих отказников от уклонистов, особенно после того, как устный допрос отменили. В 1984 году правительство Коля продлило гражданскую службу на пять месяцев по сравнению с пятнадцатью месяцами в армии. В Конституционном суде против этого снова выступил Бёкенфёрде, на этот раз ссылаясь на соображения равенства: более длительная служба рисковала заклеймить отказников по убеждениям как трусов или менее достойных граждан. Однако принцип эквивалентности также подвергся нападкам со стороны лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям, и их друзей в церквях. Существовала огромная разница между службой в армии с ядерным оружием и службой в доме престарелых. В последнем случае шла работа над уменьшением конфликтов и укреплением доверия, тогда как в первом происходило противоположное. По мнению католической инициативной группы, относиться к ним как к равным и взаимодополняющим означает затушевывать их фундаментальные различия. Углубление мира ставило гражданскую службу на более высокий моральный уровень^162.

“Мир, равновесие и мягкость”

В первое десятилетие после введения всеобщего призыва число тех, кто подавал заявление об отказе от военной службы по соображениям совести, было невелико: не более 5 тысяч из 400 тысяч мужчин, призывавшихся ежегодно, 3 тысячи из этих заявлений были удовлетворены^163. Поскольку призыва можно было избежать, переехав в Западный Берлин, к этим официальным цифрам нужно относиться с осторожностью. Тем не менее, в первые годы соотношение призванных и отказников в Западной Германии было сопоставимо с соотношением первого поколения противников войны в Британии во время Первой мировой. Именно с конца 1960-х годов число заявок в Западной Германии начало расти, пока к началу 1980-х годов их не подавали уже 12 % от каждого призыва, а к 1990 году – даже 25 %. В этом буме не было ничего типичного; в Дании, например, в 1970-е годы число отказников сокращалось.

Личности тех, кто отказывался от военной службы по убеждениям, показывали фундаментальные сдвиги в том, как западные немцы воспринимали себя, свое общество и свое место в мире. До середины 1960-х годов квакеры и участники сопротивления войне представляли собой небольшие группы с ограниченным охватом. Если их вообще приглашали выступить в школах, их поражало то, как мало учеников знают о своих конституционных правах. Некоторые считали, что отказникам придется работать десять лет, другие – что им грозит казнь^164. Суд над служившими в Аушвице (1963–1965), война во Вьетнаме (1955–1975), Второй Ватиканский собор (1962–1965) это отношение изменили. Количество консультационных бюро увеличилось, и католики добавили свою поддержку к поддержке протестантов. Право на отказ начали обсуждать в школах, и листовки попадали в казармы. Для солдат, у которых уже были сомнения, ядерное оружие еще больше осложнило оправдание их службы с точки зрения обычной обороны; с 1968 года ежегодно несколько тысяч человек подавали заявление об отказе от военной службы по соображениям совести. Одновременно поворот к активному миролюбию повысил ценность гражданской службы. Вместо того чтобы быть негативным актом, чистым отрицанием, он делал отказников совести участниками позитивного процесса роста доверия, примирения и социального исцеления. В ходе этого процесса совесть превратилась из репрессивной в освободительную силу, которая, по мнению прогрессивных католиков, “проявляет себя в ходе достижения социальных целей, политического планирования и коммуникативных действий”, – “силу взаимного действия во имя мира”165.

К 1972 году по радио можно было услышать, что Zivi – более ценный член общества, чем рядовой солдат, потому что он не только советуется со своей совестью, но и помогает тем, кому общество помочь не сумело. Гражданская служба является служением миру, объяснял в том году протестантский делегат по делам лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям в Гессене, потому что работа с уязвимыми группами и меньшинствами дает “совершенно новый опыт обучения” и заставляет “задуматься о своей социально-политической значимости”166.

Забота о других не была автоматически бескорыстной. Напротив, она вдохновляла на новую заботу о себе. Социальная служба требовала сочувствия, которое, в свою очередь, заставляло человека заглянуть глубоко в собственную душу. Страх перед ядерными технологиями и растущие сомнения в государственном планировании нашли свое выражение в новом романтизме – недаром немецкая прог-рок-группа Novalis назвала себя в честь возвышенного поэта-романтика. Пролитие слез было признаком новой, чувствительной мужественности. Если армия подавляла личность, то гражданская служба освобождала ее.

Эти культурные сдвиги, конечно, прокатились по всему Западу. Что сделало их столь резонансными для отказников в Западной Германии, так это два дополнительных фактора: особая природа государства всеобщего благосостояния и нацистская тень, нависшая над властью. Многие больницы и дома престарелых находились в руках церквей и независимых органов социального обеспечения. Таким образом, гражданская служба легко воспринималась как антигосударственная, что было шагом к автономии и свободе, которая устранила бы авторитарные элементы фашистской личности. Например, Zivi, работавший с онкологическими больными в центре альтернативной медицины, понимал свою гражданскую службу как форму “прямого действия”. Общество, как он писал в 1966 году, стало слишком бюрократизированным: “Жизненный путь полностью спланирован, и для всего есть министерство, комитет и чиновник”. Для самого отказника гражданская служба была шансом практиковать “социальную ответственность”, осознавая свой долг перед больными и помогая тем, кого общество и его институты подвели. Гражданская служба давала ему “мир, равновесие и нежность” – он называл ее “образом жизни”167.

Когда в 1969 году некоторых Zivi поместили в казармы на армейской территории со сторожевыми вышками, это сразу же привело к сравнениям с Аушвицем и спровоцировало забастовки. В этом антиэтатистском настрое таился глубокий парадокс. Ведь это поколение не только выиграло от беспрецедентного и финансируемого государством расширения доступа к средним школам и университетам, что позволяло сделать карьеру в качестве социального работника или психолога. Расширение социальных услуг в конечном счете также было гарантировано государством, хотя многие из них предоставлялись церквями. Короче говоря, рост числа отказников от военной службы по соображениям совести был бы немыслим без возникновения социального государства.

До середины 1960-х годов отказы происходили в основном по религиозным мотивам. Однако к 1968 году гуманитарно-этические причины (их назвали 49 %) вытеснили религиозные (23 %) на второе место; оставшуюся долю составили социальные и политические мотивы^168. Махатма Ганди и Мартин Лютер Кинг обошли Иисуса Христа. Отказники все чаще могли опираться на альтернативную среду, простиравшуюся от недель мира и Aktion Sühnezeichen до “открытой” молодежной работы и магазинов “третьего мира”. Важными единомышленниками были голландские активисты, а также британские и американские пацифисты^169.

Вместо иерархии и подчинения социальное служение обещало равенство и свободу. В 1970-х Zivi объяснял, что привлекло его в работе в психиатрической больнице под Мюнхеном: его приняли в “команду”. Все включились в обсуждение. “Я имею те же права, что и педагоги”. Другой отказник написал о своем пребывании в школе для детей-инвалидов. Еда порой была ужасной, признавался он, но, по крайней мере, у него была своя комната, и любой мог к нему прийти, что резко контрастировало с жизнью в казармах: “Я могу приходить и уходить, когда захочу”. Не всем так повезло – в Рурской области правительство поместило сотню Zivi в бывшем пансионате для шахтеров и гастарбайтеров. Однако к 1975 году каждый второй отказник имел собственное жилое помещение. Большинство из них также нашли работу благодаря собственным усилиям – или усилиям своих матерей; только 15 % мест было организовано с помощью церквей^170.

Свобода и признание были завоеваны с большим трудом. В начале 1960-х годов основная протестантская благотворительная организация считала отказников от военной службы по убеждениям “симулянтами или необходимым злом”171. Католические дома для детей и престарелых были укомплектованы почти исключительно женщинами, а молодым мужчинам часто отказывали, чтобы они не принесли с собой “некоторое беспокойство”, как выразился представитель Caritas в 1970 году. Те, кто принимал отказников на работу, были в основном удовлетворены, хотя неоднократно поступали жалобы на “плохую пунктуальность, отсутствие усердия, безответственное обращение с детьми-инвалидами, нарушение мирных трудовых отношений и подрыв трудовой этики”. Некоторые Zivi приводили медсестер в свои комнаты, где на стенах висели фотографии Председателя Мао – что было худшим прегрешением, не уточнялось. Zivi с дипломом высшей школы (Abitur) характеризовали как лишенных “необходимого духа служения и должного внутреннего настроя”. Католические институты имели лучший опыт работы с религиозными, чем с политическими отказниками.

Напряженность усилило столкновение ожиданий. Отказники хотели оказывать практическую помощь миру, исцелять больных и кормить стариков. Многие учреждения, напротив, видели в них дешевую пару рук на кухне. В 1963 году в католическом детском санатории на юге Германии работало трое отказников. Один был носильщиком. Второго использовали в качестве разнорабочего (“чрезмерный расход электроэнергии, вызванный игрой в карты по ночам”, был постоянным источником жалоб). А третьему поручили чистить картошку и кормить свиней (как он мог отказываться от этого в праздники и вместо этого “неоднократно оказываться спящим на сеновале”, было за пределами разумения начальства)172.

В 1970–1980-е годы расширились объемы работы с пациентами, инвалидами и уязвимыми группами населения. Прежде всего, именно распространение амбулаторного лечения (ambulante Pflege) дало Zivi новое публичное лицо. Предатель и симулянт прошлых лет превратился в симпатичного молодого человека, который разносил обед пожилым людям и катал инвалидную коляску в парке. Вместо того чтобы бойкотировать прием отказников, работодатели начали ценить гибкость и независимость, которые несли с собой бывшие Zivi. К 1980-м годам большинство жителей Западной Германии стали считать социальную службу такой же важной, как и военная. Для растущего числа людей она становилась даже более ценной^173.

Легитимация социальной службы не обошлась без своих проблем. Для “полных отказников” гражданская служба на манер военной была неприемлемым требованием государства. Они утверждали, что гражданская жизнь все равно подчиняется военной логике, и в чрезвычайных ситуациях отказники могли быть задействованы в гражданской обороне. (По оценкам, в 1983 году количество “полных отказников” составляло от 10 тысяч до 30 тысяч человек, и они либо находились в тюрьме, либо жили в безопасном Западном Берлине, где не было призыва.) Не обязательно было быть фундаменталистом, чтобы выражать сомнения в том направлении, куда движется гражданская служба. В 1978 году наставники в церквях сообщали, что призывники последних лет все чаще “искали свое личное счастье”. “Антимилитаристских элементов, которые частично еще оставались, когда они подавали заявления как отказывающиеся от военной службы по убеждениям, в их сознании почти не осталось”174. Картина жизни в сельской коммуне была для них ясной в той же степени, насколько политическое видение миротворческой службы стало туманным.

Даже для тех, кто имел самые благие намерения, миролюбие представляло собой путь, полный сомнений и препятствий. Сама природа “структурного насилия” предполагает, что его корни лежат глубже, чем то, что человек мог бы надеяться исправить самостоятельно. Является ли социальная служба лекарством или она просто решает системные проблемы, задался вопросом молодой человек, служивший в психиатрической больнице. Он чувствовал, что многие пациенты потерпели крах из-за своих родителей и людей вокруг. Это сделало его “частью мастерской по ремонту некачественных товаров, производимых обществом”. Лучшее, что он мог сделать, – это помочь своим подопечным вести “незаметную жизнь”175.

“Солдаты – убийцы”

В 1981 году в земле Шлезвиг-Гольштейн печатник получил от начальства задание напечатать рекламу серии книг с дневниковыми свидетельствами немецких солдат времен Второй мировой войны. Он сказал, что не может совместить со своей совестью публикацию материалов, прославляющих войну, и отказался. После этого он был уволен. Три года спустя на публичном собрании в школе во Франкфурте врач сказал молодому армейскому офицеру, что “каждый солдат – потенциальный убийца, и вы тоже”. Офицер подал на него в суд за клевету.

Подобные дела занимали немецкие суды в течение следующих нескольких лет. Они показывают, как далеко продвинулась Германия с 1945 года, но также насколько поляризованной оставалась страна. Эти годы часто называют Vergangenheitsbewältigung или Aufarbeitung, то есть обучением противостоять прошлому и прорабатывать его. Вторая мировая война была центральным этапом этого противостояния, но люди извлекали из прошлого разные моральные уроки. Вместо того чтобы привести к разрешению или закрытию, этот процесс породил новые противоречия.

Иск печатника, который оказался признанным отказником от военной службы по убеждениям и сторонником жертв фашизма (VVN), о несправедливом увольнении был отклонен сначала местным, а затем областным судом по трудовым спорам на том основании, что молодой человек, похоже, возражал против насилия лишь со стороны фашистов, но не со стороны коммунистов. Таким образом, его отказ выражал его политические взгляды, а не нравственные принципы. Книги не были незаконными. Суд пожелал, чтобы молодой человек проявил большую гибкость. Потребовалась еще одна апелляция, прежде чем Федеральный суд по трудовым спорам в итоге отменил решение. Он не только согласился с печатником в том, что рассматриваемые книги прославляют нацистскую войну, но также пришел на помощь его совести. Именно потому, что у молодого человека была совесть – “действительно ощутимый психический феномен”, – он не мог быть восприимчивым к “разумным” аргументам и прийти к компромиссу со своим работодателем^176.

Франкфуртский врач служил в армейской бригаде скорой помощи, прежде чем присоединиться к кампании за ядерное разоружение. Его дело прошло пять судов и в 1992 году было в итоге прекращено исключительно по причине “незначительной вины”177.

Тем временем лозунг “Солдаты – убийцы” вызвал жаркие дебаты на городских площадях и в казармах по всей стране. У него была политически окрашенная история. Эти слова были взяты из статьи антивоенного писателя Курта Тухольского 1931 года. Редактор, ответственный за ее публикацию, Карл фон Осецкий, был привлечен к ответственности за клевету на рейхсвер. Осецкий уже сидел в тюрьме за государственную измену: он раскрыл факт тайного наращивания немецких военно-воздушных сил в обход Версальского договора. Осецкий был признан невиновным в клевете и освобожден по рождественской амнистии. В 1933 году он был одним из первых, кого нацисты бросили в концлагерь, и ни международная кампания за его освобождение, ни Нобелевская премия мира в 1936 году не смогли его спасти. Он умер в берлинской больнице в 1938 году, будучи под надзором гестапо, от туберкулеза, последствий пыток в разных концлагерях и голода.

Пятьдесят лет спустя полиция конфисковала у пары пацифистов в Оснабрюке, на севере Германии, плакаты и листовки с тем же лозунгом за то, что они препятствовали работе призывного пункта военно-морского флота. Другая группа военных взяла листовку и написала членам парламента, заявив, что ее участники согласны с этим определением: ядерное сдерживание создавало для них кризис совести, поскольку его провал вовлек бы их в “неизбирательное массовое убийство”. Как следствие, майор был подвергнут дисциплинарному взысканию и понижен в звании до капитана – решение, которое будет отменено Конституционным судом. Федеральный административный суд в итоге признал его мотивы продиктованными “высокими этическими стандартами”, но, тем не менее, оштрафовал на 500 немецких марок^178.

Кристоф Хиллер не отделался так дешево. В феврале 1991 года этот тридцатиоднолетний социальный работник наклеил на свою машину три наклейки: “Мечи на орала”, “Солдаты – убийцы” и изображение умирающего солдата, основанное на культовой фотографии Роберта Капы времен Гражданской войны в Испании. Месяцем ранее США начали операцию “Буря в пустыне” против Ирака, оккупировавшего Кувейт. Кампания обнажила больное место послевоенной Германии, представляющей себя постмилитаристской нацией. Считалось, что бундесвер существует только для национальной обороны; миссии за рубежом ограничивались гуманитарной помощью. Идея отправки войск не только в бой, но даже за пределы зоны действия НАТО вызвала общественную и конституционную тревогу. Правительство Коля отклонило просьбу американцев о прямом участии, но, тем не менее, направило эскадрилью истребителей-бомбардировщиков в Турцию и тральщики в Персидский залив в качестве закулисной поддержки своих партнеров по НАТО; оно также выписало чек на сумму 17 миллиардов немецких марок. Когда старший лейтенант запаса наткнулся на машину Хиллера со всеми наклейками, он подал на него в суд за подстрекательство (Volksverhetzung). Местный суд должным образом оштрафовал того на 8400 немецких марок – четырехмесячную зарплату. Хиллер подал апелляцию, сославшись на свободу совести и мнений. В ответ офицер добавил иск о компенсации (Schmerzensgeld). Зарплата Хиллера была удержана для покрытия штрафа, включая судебные издержки, до тех пор, пока Конституционный суд в августе 1994 года не пришел ему на помощь и не отменил решение: наклейки выражали общее суждение и не порочили конкретно солдат бундесвера^179.

Но значительная часть немецкой общественности понимала этот лозунг не так. Приговор вызвал широкий общественный резонанс. Всего месяцем ранее Конституционный суд постановил, что немецкие войска могут быть законно отправлены “за пределы территории”, если парламент поддержит это. Это постановление оправдало историческое решение правительства Коля, принятое в 1993 году, направить самолеты в зону боевых действий в Боснии. Впервые с 1945 года немецкие солдаты вступили в бой. На этом фоне газеты осудили приговор по делу “Солдаты – убийцы” как “нетерпимую дерзость”: конституционное право на свободу выражения мнения нарушалось, если его использовали как щит для дискриминации целых групп^180. Бундесвер не был армией Гитлера. Это была сила защиты мира и гуманизма, солдаты которой неслись под градом пуль, чтобы накормить голодающих в Сараево. Их работа заключалась в том, чтобы помешать боснийско-сербским самолетам бомбить и нарушать бесполетную зону ООН. Они заслужили благодарность и защиту нации.

Такого же мнения придерживалась Эвелин Хаас, единственная несогласная судья Конституционного суда. Государство, которое обязывает мужчин служить в армии, писала она, также обязано защищать их от клеветы. “Взаимные отношения между защитой и повиновением” были “фундаментальным принципом правовой системы”181. Газета Die Welt изложила моральный урок, который следует извлечь из нацистского прошлого: жертв лагерей спасли “солдаты с танками и пушками, а не протестующие сторонники мира”. Тот же Хайнер Гайслер (CDU), который, будучи юным студентом юридического факультета, написал проникнутую свободомыслием статью в защиту отказа от военной службы по соображениям совести, предупреждал о “полном вырождении [Verwilderung] политических дискуссий”. В парламенте либерал Ганс-Дитрих Геншер, ветеран и бывший министр иностранных дел, назвал это скандалом, который лишал солдат и их семьи первого права по конституции: защиты человеческого достоинства. Для канцлера Коля это было личным оскорблением: оба его сына записались на двухлетнюю военную службу^182.

Почтовые ящики редакций газет трещали по швам от писем, в которых гнев был перемешан с сочувствием. Некоторые читатели предлагали ввести ограничения на свободу выражения мнений там, где это угрожало интересам общества. Офицеры хотели признания своего вклада в “самый длительный период мира в истории Германии”: “Разве у нас, действующих и бывших солдат бундесвера, нет чести?” Других беспокоила непропорциональная реакция на антивоенный лозунг, в то время как неонацисты получали условные сроки, поскольку суды установили, что отрицание ими холокоста не угрожало общественному спокойствию. Как и остальная часть немецкого общества, ветераны войны все больше разделялись. Лозунг был совершенно правильным, написал один из них в 1995 году: “…мы были убийцами”. Он сомневался, что сейчас для солдат бундесвера что-то изменится. “Есть ли еще люди, которые не понимают, что тот, кто потянется за мечом, тоже погибнет от меча?”183

23. “Борись с ядерной смертью” – один из множества массовых протестов против ядерного оружия. Центральная площадь Гамбурга, 1958 г.

24. Пацифистская кампания против игрушечных танков и милитаристских ценностей в повседневной жизни, Рождество 1965 г.

25. Круг ненасилия, 1960 г., с инициаторами Пасхальных маршей за мир в Германии, включая квакеров Конрада Темпеля и Хельгу Штолле (сидят справа).

Глава 9. Чужаки дома. Трудности инаковости

Накануне воссоединения, в 1989 году, в Западной Германии проживало 5 миллионов иностранцев. Большинство из них были гастарбайтерами (Gastarbeiter), приезжими рабочими из Италии, Испании, Португалии, Греции, Югославии и особенно Турции, которые начали прибывать во время экономического бума и в итоге остались навсегда, привезя с собой семьи и детей. Вместе они составляли 8 % населения. За стеной, в Восточной Германии, проживало около 160 тысяч иностранцев, в основном рабочих по контракту из братских социалистических стран Вьетнама, Польши и Мозамбика, а также небольшое количество иностранных студентов – около 1 % населения ГДР, не считая около 360 тысяч советских солдат, дислоцировавшихся там.

“Германия не является страной иммиграции [Einwanderungsland]” – таково было евангелие западногерманских лидеров. По правде говоря, миграция формировала Германию уже долго. В XIX веке в Новый Свет эмигрировали как раз немцы. С 1890-х годов поток пошел в другом направлении: польские рабочие отправились на угольные шахты Рура. Возникли и более мелкие колонии итальянских рабочих и османских евреев. Во время Первой мировой войны к работе было привлечено почти 2 миллиона военнопленных. Нацисты перевезли в рейх 8 миллионов мирных жителей из Восточной Европы, заставив их работать на военных заводах, на фермах и в частных домах.

Другими словами, иностранцы были обычным явлением в немецком обществе, и немецкая промышленность долгое время питалась их потом и мускулами. Явление было настолько привычным, что вновь прибывших из Средиземноморья часто называли тем же словом, которое использовалось в годы нацизма: Fremdarbeiter (иностранные рабочие)1.

Новый термин, который получит распространение, – Gastarbeiter (гастарбайтер) – обозначил одно фундаментальное различие между мигрантами с юга и их непосредственными предшественниками с востока: они приехали добровольно и могли свободно вернуться домой, когда захотят. Фактически именно так и поступило большинство. Ярлык “гастарбайтеры”[12] не был совсем уж неправильным. 11 миллионов человек, поехавших на заработки в Западную Германию во время бума, все же возвратились на родину. Но было и 3 миллиона человек, решивших остаться.

То, что миграция такого масштаба поставит перед принимающим обществом проблемы, было очевидно с самого начала. В 1963 году во Франкфурте собрался постоянный комитет по вопросам труда – совместный орган Федерального бюро труда, органов социального обеспечения и ведомств социального обеспечения земель. Хотя около 800 тысяч иностранных рабочих к тому времени проживали в Западной Германии и некоторые начали привозить свои семьи, комитет обнаружил, что все еще “неясно, следует ли интегрировать иностранцев, кого следует интегрировать, при каких условиях и в какой форме”. Чиновники, похоже, понятия не имели, “куда все это приведет”2. Время покажет.

Что стали значить призыв “больше демократии”, партнерство, сострадание и уважение к другим, когда далекие чужаки стали близкими соседями и когда бум обернулся крахом? В случае с ГДР иностранных рабочих было меньше. Тем не менее их присутствие представляло собой отдельную проблему в Восточной Германии – обществе, где призывы к солидарности с социалистическими братьями и сестрами сопровождались нехваткой товаров. То, как хозяева обходились со своими гостями, может многое рассказать нам о том, что на самом деле означала жизнь с “другими” в двух Германиях.

В отрицании

Западная Германия подписала свое первое соглашение о наборе персонала с Италией в 1955 году, а затем с Испанией и Грецией – в 1960-м. Но по-настоящему серьезный рост количества иностранных рабочих случился после 1961 года, когда стена перекрыла приток дешевой рабочей силы – немцев, бежавших из ГДР. Чтобы восполнить этот пробел, Западная Германия заключила договоры с Турцией (1961, 1964), Португалией (1964) и Югославией (1968). Южная Корея (1963) прислала столь нужных медсестер.

Соглашения отвечали взаимопересекающимся интересам всех сторон. Западная Германия процветала, и там было много машин, в Южной Европе имелось много праздных рук – в Германии уровень безработицы упал ниже 2 % в 1960 году, и рабочие-мигранты могли рассчитывать на заработок в четыре раза больше, чем дома. Для Федеративной Республики программа привлечения гастарбайтеров была масштабной “игрой без проигравших”. Мигранты подпитывали двигатель экономического роста и брали на себя самые тяжелые рабочие места в угольной, сталелитейной и текстильной отраслях, тем самым позволяя местным работникам переключиться на лучшую работу и подняться вверх по лестнице социальной мобильности. Своими налогами преимущественно молодые и здоровые иностранцы финансировали государство всеобщего благосостояния, не предъявляя к нему никаких требований. Усиление перемещения рабочей силы в дальнейшем служило европейской интеграции и внешнеполитическим интересам правительства. Чиновники надеялись, что гастарбайтеры по возвращении станут послами новой Германии и ее реформированной репутации, что было немаловажно в случае с Грецией и Югославией, которые сильно пострадали от нацистов. “Турок” тем временем “превратится в европейца благодаря встрече с немцами”, рассуждал чиновник Федерального агентства труда, который был одним из поборников этого соглашения^3.

В свою очередь, для стран Средиземноморья миграция ослабляла демографическое давление и обещала денежные переводы в ценных немецких марках. Для Турции, которая вступила в НАТО в 1959 году, набор рабочей силы выглядел как еще один мост на Запад. Кроме того, существовала надежда, что мигранты вернутся с навыками и сбережениями, которые помогут развитию родной страны. Будучи членами Европейского экономического сообщества (ЕЭС), итальянцы пользовались свободой передвижения с 1961 года, хотя страны сохраняли за собой право зарезервировать ключевые рабочие места в трудные времена. С 1968 года итальянцы (и другие граждане ЕЭС) могли остаться в Западной Германии даже после окончания работы. Первоначально разрешения на работу турецких рабочих были ограничены двумя годами, но этот срок был отменен в 1964 году после протестов против того, чтобы рабочим из Испании и Греции (ни одна из которых еще не входила в ЕЭС) было разрешено привозить с собой свои семьи. Отправляющие и принимающие страны исходили из одного и того же предположения: со временем гастарбайтеры вернутся домой. И большинство так и сделали, но миллионы остались. Это была хрестоматийная иллюстрация того, как экономические интересы могут искажать понимание реального мира, игнорируя то, как люди на самом деле живут.

В понедельник, 7 сентября 1964 года, тридцативосьмилетний плотник Арманду Родригеш де Са сел на поезд в Канас-де-Сеньорим в Португалии. Когда через три дня он прибыл в Кёльн, его торжественно встретили как миллионного гастарбайтера. Это событие стало знаковым моментом, запомнившимся тем, как Арманду недоуменно смотрел на многочисленных фотографов и мопед “цюндапп”, который получил в подарок. Забыт был откровенный ответ, который он дал, когда его спросили, надолго ли он приехал. По его словам, он не был уверен и знал лишь то, что планировал, что к нему присоединятся жена и двое детей^4. Это был сигнал о том, чего стоит ждать.

Если в начале 1960-х годов миграция следовала логике рынка труда, то к концу десятилетия она делала это все меньше и меньше. В период с 1964 по 1972 год около 400 тысяч рабочих ежегодно возвращались на родину, но численность вновь прибывших превосходила эти цифры. Для растущего числа мигрантов Западная Германия становилась страной, в которой они могли обосноваться. Существовало множество индикаторов этих перемен для каждого, кто хотел их увидеть. Официальные данные 1973 года показали, что 19 % иностранцев находятся в стране от четырех до шести лет, а 16 % – десять лет и более^5. 56 % женатых рабочих уже жили вместе со своими семьями. И национальный состав миграционного сообщества менялся. Граждане Турции теперь были доминирующей группой. В отличие от итальянских гастарбайтеров, которые (как члены ЕЭС) могли расчитывать на пособие по безработице дома и жены и дети которых оставались в Mezzogiorno[13], где получали семейные пособия от Федеративной Республики, турецкие родители все чаще привозили своих детей жить с ними в Германии. Многие все еще мечтали о грядущем возвращении, но, поскольку они были последней группой, прибывшей en masse, у них, как правило, было меньше всего сбережений, которые позволили бы легко сняться с места.

Правительство Германии решило за них, оставаться им или уезжать. В ноябре 1973 года, в связи с нефтяным кризисом, ростом безработицы и опасениями по поводу связанных с этим требований к государственной казне, оно решило полностью прекратить найм иностранцев, чтобы сократить количество мигрантов. Эффект оказался противоположным. Мало того, что в Турции было мало рабочих мест, так теперь поездка домой означала потерю статуса проживания и любого шанса вернуться в Западную Германию. Вместо того чтобы уехать, “гости” решили привезти свои семьи и пустить корни. Для многих моментом, когда они пришли к осознанию того, что они навсегда останутся в Германии, стал день, когда их дети пошли в немецкую школу. “Остановка” найма иностранцев привела одновременно к уменьшению числа иностранцев, работающих официально и платящих налоги, и увеличению количество детей, иждивенцев и безработных, зависящих от помощи государства. Военный переворот в Турции в 1980 году и последовавшие за ним массовые аресты и преследования привели к новой волне беженцев. В 1973 году в Федеративной Республике проживало 900 тысяч турок. К 1981 году их было более 1,5 миллиона – общее число иностранцев выросло до 4,6 миллиона. Как заметил историк Питер Гатрелл, “миграция не была краном, который можно было открыть и закрыть в любой момент”6.

Мантра о том, что “Германия не является страной иммиграции”, была роковым самообманом, который вывел из строя сменявшие друг друга правительства и подвел как граждан, так и мигрантов. Вместо политики был экспресс Hellas – Istanbul, который доставлял мигрантов, заключивших контракты с немецкими фирмами, в Мюнхен и Дортмунд. Бездействие было отчасти удобным ответом на непримиримый конфликт интересов. Западная Германия пыталась получить свой пирог и съесть его. Министерства труда и иностранных дел хотели как можно большего свободного передвижения рабочей силы с как можно меньшим количеством условий – это было лучше всего для немецкого бизнеса и европейской интеграции. Министерство внутренних дел, однако, хотело, чтобы безопасность и ограниченные разрешения на работу не допускали нежелательные элементы и иностранных коммунистов и не позволяли боевикам продолжать свою борьбу на немецкой земле: в 1962 году правые хорватские сепаратисты бросили бомбу в югославское торговое представительство в Бонн-Мелем.

Новый Закон об иностранцах 1965 года предложил прагматичный компромисс. В вопросах получения вида на жительство иностранцы зависели от пятисот местных служб по делам иностранцев, которые решали, отвечает ли их присутствие “интересам Германии”. Эти службы имели широкие полномочия и могли отклонять заявления о воссоединении семьи и отзывать разрешения за нарушения, что вело к выдворению гостя. Политическая деятельность была прямо запрещена в статье, которая также использовалась против забастовщиков.

Однако корнем проблемы было немецкое гражданство. Попытки контролировать миграцию широко распространены в современном мире. Что отличало Западную Германию от других, так это ее Закон о гражданстве и связанное с ним жесткое мышление. Предполагалось, что только люди общего происхождения могут быть гражданами. Это не была глубокая традиция, как иногда полагают. До объединения в 1871 году гражданство предоставлялось на основе места жительства, а не крови^7. Последнее (ius sanguinis) стало нормой только в 1913 году. Нацистское правление оставило после себя страну, которая была не только усечена и разделена. Помимо этого она была этнически более однородной, чем раньше, и именно на этом фоне политики рассматривали приток иностранцев. Это создало радикально иную ситуацию, чем, скажем, в Британии, куда в течение двух десятилетий после войны мигранты из бывших колоний прибывали как граждане Содружества с правом на работу и пребывание до того, как иммиграция была ограничена в 1968 и 1971 годах. В Западной Германии гастарбайтеры находились вне ментальных и юридических границ гражданства, а также говорили на другом языке. По всему политическому спектру существовал широкий консенсус в отношении того, что человек либо родился гражданином Германии, либо нет. Гражданство не было чем-то, во что можно было “врасти”. Попытка ассимилировать гастарбайтеров только навредит им, как объяснил в 1971 году ведущий социал-демократ Карло Шмид, один из отцов Конституции: это отрежет “корневую основу, которая заставляла их расти и из которой они черпали соки и соли, без чего не может быть духовного и умственного роста”8.

В этом догматическом курсе не было ничего неизбежного. Нидерланды также пострадали от нефтяного кризиса, но держали свои двери открытыми и способствовали воссоединению семей. В Швеции, как и в Германии, гражданство определялось происхождением, но в 1975 году страна приняла принцип мультикультурализма, упростила натурализацию и дала иностранцам право голосовать на местных выборах. Она признала равные права мигрантов на благосостояние и предоставила им решать, хотят ли они ассимилироваться или сохранить свою родную культуру^9. За немецкой “остановкой” не последовали массовые депортации. Гастарбайтеров нельзя внезапно выгнать, настаивал канцлер Брандт: обращаться с ними как с “промышленной резервной армией” было бы “асоциально… бесчеловечно” и, добавил он, “неэкономично”10; фирмы не хотели повторять найм и обучение снова и снова, как только экономика заново поднимется. Но если шведский премьер-министр Улоф Пальме открыто поддерживал мультикультурализм и права иммигрантов, то девиз немецкого канцлера “Позвольте себе больше демократии” был предназначен только для ушей немцев. Иностранцам пришлось подождать до 2000 года, когда гражданство было либерализовано.

Статус “гостей”, а не граждан имел фундаментальные последствия для взаимодействия принимающей стороны и мигрантов. С одной стороны, Западная Германия избежала расистских беспорядков, подобных тем, что произошли в Ноттинг-Хилле в 1958 году, когда несколько сотен белых лондонцев напали на своих соседей из Вест-Индии. Дискриминации и индивидуальных стычек было много и в Германии, но они не переросли в коллективное насилие – поскольку иностранцы были всего лишь “гостями”, они казались скорее временной неприятностью, чем постоянной угрозой местным рабочим местам, жилью и идентичности. Находясь во власти Управления по делам иностранцев и мечтая о возвращении, мигранты стали менее склонны направлять свое разочарование на принимающее общество. Когда вспыхивало насилие, оно касалось будущего их родины и было направлено против их соотечественников, как это было в боях между хорватскими националистами и сторонниками Югославии Тито, греческими левыми и греческими правыми после военного переворота в 1967 году, а также нападениями воинственной Рабочей партии Курдистана на турецкие объекты в Германии и других странах Западной Европы.

С другой стороны, отсутствие прав и общая иллюзия неизбежного возвращения лишали мигрантов особой заинтересованности в стране, в которой они жили, и не давали права голоса в отношении ее будущего. Натурализация была возможна после десяти лет проживания и подтверждения ассимиляции, но это было крайним исключением из правил и категорически не поощрялось властями. Недостаточный доход, проблемы с алкоголем и даже автомобильные аварии служили основаниями для отказа. Отсутствие положения о двойном гражданстве стало дополнительным препятствием, поскольку многие мигранты не хотели полностью разрывать связи с родной страной. В период с 1973 по 1986 год 900 тысяч жителей Турции получили право на натурализацию, но только 8 тысяч подали заявки^11. Вероятность натурализации югославских мигрантов в Бельгии была в три раза выше, чем в Германии^12. Дети мигрантов, поселившихся в Германии, рождались и оставались иностранцами, как, в свою очередь, и их дети.

Федеративную Республику широко провозглашали demokratischer Rechts- und Sozialstaat (демократическим государством всеобщего благосостояния, основанном на верховенстве закона). Для гастарбайтеров она не была ни демократической, ни тем более социальной. В 1960-е годы налоги на их заработную плату и потребление приносили государству в десять раз больше дохода, чем оно тратило на них. Другими словами, итальянские и турецкие рабочие не только строили “фольксвагены-жуки” и перелопачивали уголь, но и оплачивали немцам пенсии и школы. По оценкам, иностранные жители Мюнхена обеспечили четверть всех пенсионных пособий, выплаченных городом в 1970 году^13. Когда же дело доходило до собственных нужд мигрантов, они оказывались в самом низу пищевой цепочки. Драгоценные муниципальные квартиры и детские сады сначала доставались немцам.

К началу 1980-х годов многие немецкие города на словах поддерживали интеграцию. Тем не менее, когда их просили поддержать Неделю дружбы или освободить местное футбольное поле на пару часов, внезапно не оказывалось ни денег, ни места^14. Контраст по сравнению с обращением с 3 миллионами этнических немецких иммигрантов (Aussiedler), прибывшими из Восточной Европы в 1980-е и 1990-е годы, был разительным. До 1989 года большинство из них приезжало из Польши, а затем из бывшего Советского Союза. Как граждане они были обласканы хорошо отлаженной машиной государственных чиновников и социальных работников, которые встречали их на вокзале, организовывали им интенсивные языковые курсы, вручали щедрый стартовый пакет, расставляли мебель и находили им работу. Для детей таких иммигрантов даже удавалось найти места в детских садах, которые официально были заполнены^15.

“Мы просили рабочих, а приехали люди”

У “гостей” было много лиц. Это были врачи из Стамбула, крестьяне из Калабрии, ремесленники из Португалии и студенты из Ирана. Ярлык “гастарбайтер” прижился в средствах массовой информации и повседневной речи, отражая и укрепляя восприятие мигрантов как однородной группы. Разнообразие их биографий и опыта игнорировалось. В 1965 году, например, уже 36 % всех греческих мигрантов составляли женщины, однако среди приехавших из Турции женщин было только 13 %. Пару лет спустя в Кёльне выяснилось, что из всех женатых мужчин-греков живут вместе со своими женами 56 %, а из турок – только 13 %16. Среди тех, кто пересек Босфор, помимо этнических турок были алавиты и курды. Вопреки широко распространенному мнению, первые группы турецких мигрантов были наиболее (а не наименее) квалифицированными из всех групп, с лучшим образованием и навыками, нежели итальянцы и испанцы, которые, как правило, происходили из сельской местности. Многие из турецких мигрантов были ремесленниками, портными и опытными горняками. У женщин было образование, и они могли работать на фабриках электроники и текстиля. Некоторые из них были врачами, как, например, доктор Пала, которая на первую зарплату купила себе “фольксваген-жук” и поехала из Гамбурга в Альпы кататься на лыжах. Ее коллега-мужчина состоял в местном парусном клубе и владел собственной лодкой.

В эти первые несколько лет большинство турецких мигрантов прибыли из Стамбула и близлежащего региона Мраморного моря. Они были городскими, образованными и светскими людьми. Германия пользовалась у них положительной репутацией отчасти благодаря тому, что сражалась бок о бок с Османской империей в Первой мировой войне. Некоторые учили немецкий в школе. Вспоминая свое прибытие в середине 1960-х годов, турецкий врач и его жена сказали: “…на самом деле не было ничего странного или необычного… ну, мы были поражены множеством автомагистралей… порядком и тем, что всегда есть вода. Но в остальном ничего такого. Никаких проблем”17. Лишь в конце 1960-х годов баланс сместился в сторону мигрантов из сельской Анатолии, которые были более религиозными и в большинстве своем необразованными, что породило немецкий стереотип “турка”.

Затем последовали иностранные студенты, численность которых в крупных университетах доходила до 10 % и которые в основном приезжали из Ирана, Греции и Египта. Одним из них был Бахман Тагизаде, который прибыл в 1958 году из Тегерана изучать гражданское строительство и остался работать по специальности в железнодорожной компании. Он был из тех немногих иностранцев, которые натурализовались после демонстраций против шаха и угроз во время своего визита домой. Немецкое гражданство требовало узнаваемого личного имени. В 1988 году Бахман стал Джоном: у него всегда была слабость к Джону Уэйну, герою вестернов^18.

Трудовые мигранты прибывали тремя путями: через государственные схемы найма (особенно из Турции и Греции), через личное предложение о работе и консульскую печать или незаконно, въехав в страну по отпускной визе, а затем оставшись работать (по оценкам профсоюзов, в начале 1970-х годов таких лиц было около 100 тысяч). Большинство рабочих мест для них было в угольной и сталелитейной промышленности, автомобилестроении и строительстве.

В ознакомительном буклете 1966 года новобранцам на их родном языке рассказывалось, чего ожидать в Германии. “Привет, Мустафа! / Привет, Марио! / Привет, Хосе! / Привет, Спирос! Мы хотим быть хорошими друзьями. Мы сограждане не только во всем мире, но и в этой маленькой Европе, которую мы стремимся восстановить вместе в мире просто потому, что все мы друг другу родные”. “Вы иностранец, но не чужой. Мы все сидим в одной лодке”. В буклете говорилось о перспективе долгосрочного будущего. При наличии упорства и некоторой гибкости приехавшие наверняка добьются успеха и “не останутся навсегда иностранцами или гостями”, а будут приняты как “равноправные и уважаемые сотрудники”19. Основным автором буклета был не немец, а Джакомо Матури, молодой юрист из Северной Италии, который работал с мигрантами сначала в католической Caritas, а затем в немецких компаниях и давал советы многим тысячам своих соотечественников в специальной программе на Западногерманском радио (WDR).

Реальность оказалась несколько иной. Гастарбайтерам поручали самые грязные, опасные и плохооплачиваемые работы. Случаев дискриминации было слишком много, чтобы их перечислять. “Четырехдневный период обучения, а затем сборочная линия, переноска камней и тяжелые грузы” – так исследование, проведенное в Кёльне в 1967 году, подытожило общий подход к гастарбайтерам. “Немцы, – продолжало оно, – поручают им тяжелую работу, например, откопать большую трубу… пока сами они наблюдают и курят сигареты – а в конце закручивают несколько винтов, едва пошевелив пальцем”20.

Но изредка наблюдались и признаки растущей признательности. Профсоюзы, первоначально обеспокоенные наличием рабочих мест для своих членов, пришли к выводу, что иностранцы необходимы для роста и процветания. Несколько местных жителей рассказали участникам кёльнского исследования, что гастарбайтер был “хорошим, прилежным и порядочным работником” – немалая похвала в обществе, где трудолюбие (Fleiss) стояло рядом с аккуратностью. Однако условия диктовали хозяева. Турецкий рабочий вспомнил, как его бригадир говорил ему: “Делай то, что тебе велит немец”21. Обучение и продвижение по службе, как правило, доставалось местным. “Чем усерднее я работал, тем быстрее меня выбрасывали, как выжатый лимон”, – вспоминал Джемаль Тюмтюрк в 1970-е годы. Немецкие коллеги ненавидели его за то, что он показывал лучшие результаты. Вместо награды начальник перевел его в самое опасное место – на пыльную каменную мельницу^22.

Очень немногие мигранты были наняты из-за своих навыков, но им так и не дали возможности их применить. В конце 1960-х – начале 1970-х годов было набрано несколько тысяч медсестер из Южной Кореи и Филиппин. У них было высшее образование и часто более высокая квалификация, чем у их немецких коллег. Треть в итоге была вынуждена мыть полы в больницах. “Порой я ничего не понимаю, – сказала одна из них, – потому что не знаю, уборщица я или помощница на кухне… Я помню, что в Корее я выписывала лекарства и делала инъекции”23. На встрече с ними в 1975 году немецкие начальники согласились: корейские медсестры регулярно подвергались дискриминации со стороны своих немецких коллег, им поручали самые неприятные и грязные задания, им отменяли выходные без предупреждения, и через шесть месяцев им все еще платили по самой низкой ставке, как будто они не прошли обучение. Наблюдалась волна самоубийств. По словам социальных работников, было “неудивительно”, что в такой “чуждой и часто холодной среде” многие страдают психическими заболеваниями^24.

Неоднократно вспыхивали стихийные забастовки. Крупнейшие из них произошли в начале 1970-х годов в сталелитейной и автомобильной промышленности. Жалоб было множество: от низкой зарплаты и небезопасных условий труда до отказа работодателей предоставить неоплачиваемые отпуска, чтобы можно было поехать домой на более долгий срок. Рабочих часто нанимали без четкого информирования об их заработной плате и отчислениях. На заводе автомобильных деталей Hella в Липпштадте (Северный Рейн-Вестфалия) гастарбайтеры объявили забастовку, потому что им как неквалифицированным рабочим не выдали прибавку к зарплате, которую получили их квалифицированные немецкие коллеги. Работодатели пытались стравливать стороны, но это все чаще приводило к обратным результатам, поскольку все больше и больше иностранцев вступали в профсоюзы. К 1972 году почти 4 тысячи из них состояли в рабочих советах. Во время забастовки сталелитейщиков компании Mannesmann весной 1973 года иностранные и местные рабочие выступили вместе и добились повышения зарплаты для всех. На заводе автозапчастей в Пирбурге лидерство взяли на себя иностранки: многие из них застряли на самой низкой зарплате, предназначенной для новичков, хотя проработали там по пять лет. Полиция арестовала нескольких забастовщиц, но в итоге победу одержали рабочие, и самая низкая категория оплаты труда была отменена^25.

Забастовки показали, где “гости” видят свое будущее – в Германии. В то же время они подчеркнули их уязвимость как чужаков. Например, в 1975 году более ста корейских шахтеров потребовали восстановления на работе своих соотечественников, уволенных за прогулы. Это было серьезное правонарушение, поскольку увольнение, как и политическая активность, означало лишение вида на жительство. По факту один из рабочих выздоравливал после несчастного случая на работе, в то время как другие оказывали помощь больным членам семьи. Начальство вернуло четырех человек, необходимых для глубоких разработок. Остальные были уведомлены Управлением по делам иностранцев о необходимости добровольно покинуть страну, иначе их ждет депортация^26.

Другой острой проблемой было жилье. Имея мало шансов получить муниципальную квартиру, гастарбайтеры оказались перед трудным выбором: жить во временных бараках или искать жилье на частном рынке по завышенной цене. Первый оставлял их на милость боссов, второй – на милость акул-арендодателей. В Северном Рейне-Вестфалии, промышленном центре страны, в 1971 году четверть иностранных рабочих все еще жила в бараках, половина из которых не соответствовала федеральной норме в 6 квадратных метров на человека. В общежитии в Эшвайлере были тесные четырехместные комнаты и одна душевая на 150 человек^27. В других бараках была общая комната, но не было ни стола, ни стульев. По возвращении с ночной смены рабочих встречали сторожевые собаки. Многие бараки были огорожены – по словам работодателей, чтобы защитить жителей и не допустить проституток. Внутри царили строгие правила. Посторонним и женщинам вход был воспрещен. Там, где в общей комнате был телевизор, контроль над ним лежал на начальнике, который также штрафовал за неподдержание чистоты полов и другие нарушения. В правилах внутреннего распорядка бараков для итальянских рабочих двигательной корпорации MAN слова non è permesso и è proibito упоминались девяносто семь раз: не разрешалось вешать какие-либо картины на стены или шкафы; нельзя было лежать в постели в одежде; перед тем, как включить свет, жильцы “должны” были раздвинуть шторы^28.

В 1970 году церковные и гражданские группы организовали в Гессене один из первых Дней иностранного соотечественника. Когда представители духовенства и итальянские делегаты попытались пройти в бараки строительной фирмы Holzmann под Франкфуртом, им преградили путь. Фирма взимала со своих работников 396 немецких марок в месяц, позволяя делить комнату размером 12 квадратных метров с пятью другими людьми – примерно столько же платил арендатор за собственную муниципальную квартиру. “Расселились, как при Гитлере”, – гласил заголовок одной из газет. Другие говорили о рабстве и крепостном праве. В статье, написанной по заказу немецких церквей и благотворительных организаций, делался вывод: “…они [рабочие] были интегрированы в экономику, но как люди оставались за ее пределами… Согражданами они становились только тогда, когда дело касалось уплаты налогов… [в противном случае] их основные права ограничиваются”29.

На небольшом рынке частного жилья (все еще восстанавливающегося после войны) гастарбайтеров встречали либо объявления “не для иностранцев”, либо арендодатели-спекулянты. Во Франкфурте к 1964 году 60 % мигрантов уже арендовали жилье в частном порядке. При этом оно было чересчур дорогим, лишенным удобств и часто сырым. Суд в Штутгарте оштрафовал одного домовладельца на 100 тысяч немецких марок за завышение квартплаты иностранным арендаторам; в приговоре речь шла о потере чести (Ehrverlust), что означало лишение гражданских прав^30.

Власти Франкфурта и других городов были полностью осведомлены об ужасающих жилищных условиях, но не хотели их исправлять, опасаясь только привлечь еще больше мигрантов. Ветхие дома планировалось снести, чтобы вместо них построить прибыльные высотные здания. В начале 1970-х годов иностранные жители и немецкие студенты во франкфуртском Вестенде объединили усилия в забастовке квартиросъемщиков и заняли несколько домов. В подавляющем большинстве суды вынесли решение против съемщиков. В конце концов город пообещал переселить их в другое место. Мигранты, бывшие гражданами, оказались в совершенно иной ситуации. В 1979 году на земле Гессен было построено 1360 квартир для 4200 этнических немцев. От полумиллиона иностранцев он отделался всего лишь 91 квартирой^31.

Вот здесь и была темная сторона изобилия. В значительной степени сегрегация была результатом дискриминации. В начале 1970-х годов города ввели законы о зонировании, которые не позволяли мигрантам переезжать в районы, уже “перегруженные” иностранцами, то есть туда, где их было больше 12 % населения; правило не распространялось на итальянцев и других граждан ЕЭС. Это было объявлено стратегией против гетто, но ее основным мотивом была попытка помешать турецким мужчинам привозить с собой своих жен и детей. К концу десятилетия суды объявили такие законы неконституционными, но к тому времени ущерб был уже нанесен: турецкие семьи стали козлами отпущения, ответственными за сокращение детских пособий, социального жилья и других государственных услуг в трудные времена.

В появлении параллельных обществ не было ничего неизбежного. Правда, первые годы не были свободны от предрассудков и неприязни. На заводе Volkswagen в 1962 году происходили драки, когда итальянские рабочие начали танцевать с немецкими женщинами. Шесть лет спустя, после перестрелки возле бара в Аугсбурге, в которой погиб один итальянец, во многих ресторанах вывесили таблички “Гастарбайтерам вход воспрещен”. Эта практика была признана законной высшим судом Баварии на том основании, что гастарбайтеры не были подлинной частью населения и что это правило не распространялось на других иностранцев^32.

Задним числом кажется поразительным, как много взаимодействия и доброй воли было между хозяевами и гостями в первые годы. Наряду с покровительственной добротой и любопытством были и попытки инклюзивности. Газеты хвалили итальянских мигрантов за то, что те привнесли немного цвета, темперамента и la dolce vita в серую атмосферу немецких городов; некоторые также изображали их трудолюбивыми, чувствительными и изобретательными. Глава консультационной службы Caritas сравнил их теплоту со скрипкой с ее богатым регистром “драматических, трагических, ликующих [и] плачущих” звуков. В Гамбурге муниципальный поставщик электроэнергии организовал кулинарный клуб со студентами из развивающихся стран, чтобы навести мосты между разными культурами^33. Когда Фархунде Тагизаде приехала в провинциальный город Ольденбург из Ирана в 1962 году, ее пожилая хозяйка пригласила ее выпить кофе с тортом и сыграть в карты с ее друзьями^34. Эвсер Ю., турчанка, приехавшая в Германию четыре года спустя, вспоминает, как женщины-коллеги сразу же подошли к ней в столовой. Они “показали нам все”. “Через месяц они уже приглашали нас к себе домой каждые выходные”. “Возможно, – размышляла она, – это потому, что мы были первыми турками”35.

Как показали опросы, мнения всегда разделялись. Но те же исследования показывают, что отношение к гастарбайтерам становилось более гостеприимным и чутким в годы, предшествовавшие прекращению найма иностранцев в 1973 году. В 1964 году немцы почти поровну разделились на тех, кто считал, что с гастарбайтерами “дела идут достаточно хорошо” (36 %), тех, кто видел “серьезную проблему” (32 %), и тех, кто не определился (32 %). К 1972 году положительное мнение высказывали уже 46 %. Во всех ключевых категориях – трудолюбие, отзывчивость, дружелюбие, вежливость и бережливость – у немцев в 1972 году сложился более позитивный образ своих иностранных соседей, чем восемь лет назад, несмотря на их растущую численность^36. Даже в небольшом городке Грене в Нижней Саксонии только 9 % считали, что мигрантам следует покинуть Германию. Две трети высказались за интеграцию, но только если иностранцы согласны жить так же, как и местные. Половина жителей не перемолвилась ни единым словом со своими португальскими, итальянскими и турецкими соседями^37. В свою очередь, экономия не позволяла многим мигрантам участвовать в повседневной жизни и досуге.

В тот момент, когда государство закрыло ворота, в гражданском обществе открылось новое видение: мультикультурализм. В частности, церкви и органы социального обеспечения достаточно рано осознали, что возникает новая, многоэтническая Германия. В горнодобывающем секторе компании открыли молитвенные комнаты для рабочих-мусульман и посылали им поздравления по религиозным праздникам; Deutsche Bahn (Немецкие железные дороги) ввела молитвенные вагоны. В 1965 году Кёльнский собор открыл свои двери для турок Кёльна, чтобы те могли отпраздновать Рамадан^38.

Немногие слова цитировались так широко в дебатах о миграции, как слова швейцарского писателя Макса Фриша: “…мы призывали рабочих, а вместо них прибыли люди”. Их он написал для предисловия к книге 1965 года об итальянских рабочих в Швейцарии, где действовала строгая система ротации. Фактически почти такие же взгляды на пару лет раньше уже высказывали католические Caritas и протестантские благотворительные организации^39.

Иностранцы выделялись, по словам Caritas, потому что немецкое общество стояло “перед ними, как стена”. Они тоже были людьми с человеческими потребностями и желаниями. Дальний сосед теперь “жил и работал среди нас”. То, что они приехали “добровольно”, оставалось “пустой фразой, если только она не наполнялась человеческим духом”40. Поразительно, говорил оратор на заседании Всемирного совета церквей в 1963 году, что греков до сих пор называют словом Fremdarbeiter, несущим отголоски нацистской эпохи. Он призвал местные общины проявить некоторый интерес к культуре Греции и вспомнить “чудовищные дела”, которые немцы творили там во время оккупации. Он также был недоволен термином Betreuung, который делал иностранных рабочих объектами под присмотром – в конце концов, “даже гестапо говорило, что оно betreute [присматривало] за евреями”. Вместо этого общины должны относиться к ним как к “партнерам”: “…их отличия следует признать и смириться с ними, даже если это потребует от нас некоторой адаптации”41. Большее взаимопонимание и уважение принесут пользу обеим сторонам, помогая вновь прибывшим обосноваться, а немцам расширить кругозор и научиться симпатии к другим.

Некоторые могут вернуться к себе на родину, сообщало Caritas Федеральному министерству труда в 1966 году, но “многие” останутся. Необходимо было рассмотреть возможность их “вероятной натурализации”42. Caritas напоминала своим помощникам о сказанном в книге Левит (19:34): “…пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской”. С ними следует обращаться как с “согражданами”, а не как с “гастарбайтерами”43.

Жизнь вместе и порознь

В 1970 году Общество христианско-еврейского сотрудничества посвятило иностранцам, находившимся в их среде, Неделю братства с языковыми курсами, экскурсиями и общественными мероприятиями. В школах устраивались фольклорные вечера, на которых девочки из Греции и Марокко пели песни своей родины. Турецкие родители готовили кофе по-турецки – “жест, который произвел большое впечатление на немецких родителей”, равно как и тот факт, что они сшили костюмы вручную. В следующем году дети из школ по всему Берлину присылали свои предложения, как помочь одноклассникам-иностранцам. “Не отталкивайте их – заботьтесь о них”, – писал третьеклассник. Другие добавляли: играйте с ними, навещайте их в больнице, помогайте им по дому, отдавайте им свою старую одежду. Некоторые предлагали назначать школьных товарищей. Однако не все думали в столь позитивном ключе. Двенадцатилетняя девочка пожелала устроить отдельный “дом, где жили бы все иностранные дети, особенно турки и другие люди, у которых не наш цвет кожи”, со своей отдельной школой. “Тогда никто не сможет говорить о них плохо, потому что они не будут так часто вместе с немцами… Тогда дети могли бы двигаться более свободно, и никто больше не мог бы над ними смеяться”44.

В 1971 году социал-демократический орган соцобеспечения (AWO) пришел к выводу, что идея о том, что Германия не является страной иммиграции, “более не состоятельна”45. Во Франкфурте главная протестантская благотворительная организация (Diakonisches Werk) разработала совместно с греческими иммигрантами концепцию “частичной интеграции”: совместная жизнь с правом отличаться от других и сохранение возможности возвращения. Совет немецких протестантских церквей (EKD) в 1971 году заявил, что встреча с незнакомцами стала “обогащением” для страны^46. Он согласился на “остановку” найма два года спустя, но взамен хотел большей поддержки для тех, кто решил остаться, включая неограниченное право на это после пяти лет пребывания в стране.

Немки, вышедшие замуж за иностранцев, организовали юридическую помощь и протестовали против повседневной дискриминации со стороны чиновников и домовладельцев. Список их жалоб был длинным: от невозможности найти место в детском саду для своего “иностранного” ребенка до отъезда мужей. Одна жена пошла в Управление по делам иностранцев, чтобы спросить, почему ее мужу-иранцу дали такой короткий вид на жительство. Госслужащий взорвался: “Сначала ты связываешься с таким типом, а потом еще хочешь все это узаконить!” Другая женщина рассказала о трудностях при подаче заявления на получение паспорта для ребенка. Чиновник сказал ей: “Выйти замуж за француза или англичанина – это я мог бы понять, но за испанца! <…> это уже слишком”47.

Для органов социального обеспечения основной целью было воссоединение семей, поскольку семья в католической мысли – основная ячейка общества. Половина мигрантов были католиками и прибыли одни. В 1962 году ежегодный конгресс городов подчеркнул, что “безответственно с человеческой и моральной точки зрения разлучать женатых мужчин со своими семьями на долгие годы”48. Церкви возобновили работу своих консультационных центров для иностранных рабочих, которые были впервые открыты еще до Первой мировой войны: католические благотворительные организации заботились об итальянцах и испанцах, протестантские – о греках; AWO взяло на себя ответственность за турецких мигрантов. К 1965 году таких консультационных центров было около двухсот. Благотворительные организации занимались поиском квартир и выступали посредниками в общении с местными властями. Как неоднократно жаловались социальные работники, чиновники, глазом не моргнув, позволяют запихивать рабочих-мигрантов в переполненные общежития, но когда те хотят привезти с собой свои семьи, однокомнатная квартира внезапно оказывается слишком маленькой и не соответствует официальным требованиям.

Было высказано множество благородных аргументов в пользу воссоединения семей: лучшее здоровье и благополучие, а также стабильная среда для детей. Благотворительные организации утверждали, что постоянный дом также сделает мигрантов лучшими работниками и сэкономит им деньги, потому что их жены умеют выбирать продукты и готовить. Столь же выраженными были опасения по поводу распущенности сексуальной морали и, как следствие, краха социального порядка. В 1962 году социальный работник-католик пожаловался на “образ жизни, похожий на проституцию”, некоторых испанских девушек, работающих на промышленных предприятиях и в гостиницах недалеко от Ганновера. Одна только что родила ребенка вне брака. Двое других попали под влияние молодых людей с “дурной репутацией” и были беременны. Их консультанты предпочли бы, чтобы те находились в надежных руках католического общежития. Предложение было отклонено “на том основании, что они [девушки] так или иначе планировали обратиться в протестантскую веру [местных] мужчин”. Утрата девственности увенчивалась потерей веры. В других случаях испанские женщины, как утверждалось, “самым возмутительным образом навязывали себя немцам в жены”49. В конце 1960-х годов на первых полосах новостей появилась серия материалов о сексуальных преступлениях и нападениях мигрантов. В 1966 году Кёльн потрясли девятнадцать случаев преступлений, связанных с насилием. Превратили ли гастарбайтеры город в “Чикаго на Рейне”? Газеты возлагали вину на их высокий уровень тестостерона и варварские обычаи – “они содержат своих женщин, как верблюдов”, гласил один из заголовков^50. В руках средств массовой информации некогда трудолюбивый и душевный южанин превратился в одержимого сексом преступника, размахивающего ножом. Эти стереотипы имели большие последствия.

В Кёльне турецкие и итальянские мужчины совершили больше жестоких преступлений, чем их немецкие собратья, но греки и испанцы – меньше. (Что касается мошенничества и порчи имущества, то в списке лидировали немцы.) Тот факт, что молодые турки чаще подвергались подозрениям, обыску и арестам со стороны полиции, неизбежно искажало статистику. В исследовании, проведенном по заказу Управления социального обеспечения Кёльна в 1968 году, социальные психологи пришли к выводу, что нигде, в том числе в государственных учреждениях, они не встречали “такого количества предрассудков, стереотипов и невосприимчивости в отношении турок”. Для авторов обвинение в адрес гастарбайтеров в том, что те “неопрятны, грязны и отбирают наши деньги”, было способом замалчивания темы принудительного труда при нацистах и превращения предрассудков в рациональное на первый взгляд мнение^51. Сравнения с молодыми немцами не имели большого смысла, поскольку, как показало исследование, большинство из криминальных мигрантов уже были сломленными людьми, когда покидали свою родную страну, – это, по сути, стало одной из причин их эмиграции. По прибытии их изначально изолировали. Это не было средством здоровой социализации.

Физическая сегрегация в расположенных за городом бараках добавляла напряженности. В Volkswagen несколько тысяч иностранцев жили в деревянных бараках на окраине Вольфсбурга (Нижняя Саксония). Бары и танцевальные кафе были для них закрыты, а до 1978 года не было и иностранных работниц. В начале 1970-х годов местные женщины выступили против “растущей проблемы подавления сексуальности этих… пылких южан” и признали, что “они люди из плоти и крови и не могут жить только работой и хлебом”. Они предлагали, чтобы город организовал для них бордель^52.

Для многих семей миграция была не улицей с односторонним движением, а долгой поездкой на работу. Ливия Мартино родилась на Сицилии и впервые приехала в Рейнскую область в 1958 году, когда ей было пять лет. Следующие пять лет она курсировала между Дюссельдорфом и Италией^53. Тридцатичетырехлетний Абдулла Д. А. из Турции начал работать шахтером в Гельзенкирхене в 1969 году. В следующем году к нему присоединились его жена, двое сыновей восьми и шести лет и двухлетняя дочь. В 1972 году, через год после рождения второй дочери, его жена устроилась в Siemens оператором станка. Между 1974 и 1980 годом она одного за другим забрала с собой в Турцию всех своих детей. Два года спустя женщина вновь приехала в Германию с двумя младшими детьми, а в 1984 году вернулась в Турцию насовсем. Последним, в 1985 году, на родину возвратился отец^54.

Такие перемещения туда-сюда оставили свой след в жизни людей, не в последнюю очередь ограничив доступ к образованию. Образование находилось в руках региональных земель. Только после 1962 года они стали вводить обязательное школьное образование для детей-иностранцев – целых восемь лет спустя после первого соглашения о наборе персонала с Италией. В течение следующего десятилетия посещаемость была ужасной. В Северном Рейне-Вестфалии большинство детей-мигрантов даже в 1970 году не ходили в начальную школу. Земли и города не видели особой необходимости выделять ресурсы группе, которая, как предполагалось, должна будет уехать, а не ассимилироваться. Многие мигранты, планировавшие вернуться на родину, соглашались с этим. Их жизнь была достаточно сложной и без необходимости учиться в иностранной школе. Однако даже те, кто собирался остаться, часто не могли найти место в школе для своих детей. Для семей мигрантов с двумя кормильцами нехватка мест в дошкольных учреждениях представляла серьезную проблему. В Мюнхене в 1970 году в дошкольные учреждения ходили всего 10 % иностранных детей. Увеличение количества мест в детских садах было одним из требований во время забастовок в начале 1970-х^55.

Смешение образовательных программ усугубляло и без того плохую ситуацию. Одни земли предлагали факультативные занятия по родному языку в дополнение к обычной учебной программе, в то время как другие оставляли языковые занятия на усмотрение соответствующих стран, которые назначали своих собственных “консульских учителей”. Северный Рейн-Вестфалия и Гессен ввели отдельные “национальные классы” с целью выучить детей мигрантов в достаточной степени, чтобы подготовить их к возвращению, и ровно настолько, чтобы помочь им выжить, пока они находятся в Германии. В обоих случаях они потерпели неудачу. Исследователи в 1976 году обнаружили, что дети мигрантов не были ни интегрированы в свое немецкое окружение, ни достаточно подготовлены к жизни на родине. Лишь каждый пятый ребенок-иностранец входил в немецкую компанию друзей. Немецкие дети редко навещали своих иностранных одноклассников дома. Двое из трех детей “гастарбайтеров” в начале 1970-х годов бросали школу, не получив базового образования (Hauptschulabschluss), которое помогло бы им овладеть профессией. Преобладающее мнение заключалось в том, что школа не оправдала себя, поскольку высок процент пропусков занятий и отсева. Все, что удалось сделать, по словам исследователей, – это “произвести германизированный субпролетариат”56.

В течение следующего десятилетия ситуация улучшилась, хотя и не намного. К 1980 году 92 % всех детей в семьях мигрантов посещали школу. Проблема заключалась в том, что, когда они покидали ее, почти половина все еще не имела базового образования, и только каждый пятый подросток начинал профессиональную подготовку; в эти цифры входят также дети, рожденные в Германии от родителей-мигрантов. В том году 80 % всех немецких детей в возрасте от трех до шести лет посещали дошкольные учреждения (Vorschule), но среди детей-иностранцев таких было лишь 47 %, а среди турок – только 15 %. Дети мигрантов обычно попадали в “специальные школы” (Sonderschulen)57.

Туда или сюда

К концу 1970-х годов государственная политика металась в противоположных направлениях. На федеральном уровне правительство придерживалось идеи, что Германия “не является страной иммигрантов”. На региональном уровне, напротив, предоставление жилья и образования заставило штаты и города признать, что они стали именно такими. В итоге Дуйсбург, промышленные ворота Рейнской области, отказался от модели двойного образования. В 1975 году свободный город Гамбург заявил, что желающие того иностранцы должны быть интегрированы, и выступил за двойное гражданство, а также за предоставление дополнительных прав негражданам. В портовом районе Санкт-Паули, где началась слава Beatles, к тому моменту каждый пятый житель был иностранцем. Демократическое общество не может исключать людей из политического участия только потому, что они иностранцы, утверждали правящие социал-демократы. Мэр другого свободного города, Бремена, соглашался: все разговоры о том, что это “страна без иммиграции”, были иллюзией и оправданием бездействия^58.

В 1978 году Бонн решил действовать. Канцлер Шмидт назначил первого федерального комиссара по делам иностранцев (Ausländerbeauftragte) Хайнца Кюна для разработки плана. Меморандум, с которым он вернулся девять месяцев спустя, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Кюн потребовал “признания фактической иммиграции”. Должна произойти полная интеграция, вплоть до включения турецкого и греческого языков в обычные школьные уроки^59. Второе и третье поколения должны иметь право на гражданство с восемнадцати лет. Взрослые иностранцы, прожившие в стране восемь лет, должны получить избирательные права на местном уровне. Вся логика натурализации была перевернута. Вместо того, чтобы заставлять мигрантов доказывать, что они хорошие немцы, прежде чем подать заявление на получение гражданства, они сначала получали права, облегчающие их интеграцию. Ни одно из предложений не было принято. К 1980 году Кюн ушел.

Такие идеи нашли более восприимчивый отклик у церквей и органов социального обеспечения, которые выступали в качестве основных посредников между мигрантами и местными властями. Интеграция, подчеркивала Организация социального обеспечения трудящихся (AWO), должна двигаться в обоих направлениях: немцам, как и иностранцам, необходимо научиться понимать взгляды и обычаи друг друга. Занятия родным языком привели лишь к долгосрочной разобщенности – примером тому была Бавария. Вместо этого языки иммигрантов должны были стать частью обычных занятий. “Все решения, – говорилось в докладе, – обязаны исходить из предположения, что подростки останутся здесь надолго”. Будучи налогоплательщиками, иностранцы имеют право быть услышанными при принятии решений относительно государственных услуг и инфраструктуры^60.

Но без федеральной поддержки слова об интеграции оставались только словами. Социальных работников и волонтеров было очень мало. В Дортмунде, угольной и сталелитейной столице Рура, проживало 22 тысячи турок и 7 тысяч выходцев из Югославии. Консультативные бюро органов социального обеспечения были перегружены запросами на перевод официальных форм и документов, оставлявшими мало времени для других неотложных нужд. Начиная с 1981 года восемьдесят три турецких ребенка в одном районе получали после школы помощь с домашними заданиями. Для прибывших в возрасте шестнадцати-семнадцати лет было пятнадцать интенсивных курсов немецкого языка. Но для города, где проживает более 10 тысяч детей-иностранцев, это было каплей в море. В районе Менгеде начальная школа взяла немецких и турецких учеников на совместную экскурсию в местный игровой парк и организовала совместную немецко-турецкую музыкальную группу. В 1980 году был открыт немецко-турецкий кружок, который должен был помогать бороться с предрассудками. Его девизом было “Жить вместе в одном районе”. Из пятнадцати членов только двое были немцами – домохозяйка и педагог. Но после летних каникул 1981 года деятельность кружка была приостановлена из-за “отсутствия интереса среди участников”. В Дортмунд-Дерне социальные консультанты проводили семинары по вопросам воспитания детей, школы и жилья. Единственными, кто присутствовал на мероприятии, были турецкие семьи. Интеграция была, по меньшей мере, в той же степени немецкой проблемой, как и турецкой^61.

Интеграция в местную экономику сталкивалась с дополнительными препятствиями. Помимо видов на жительство, Управление по делам иностранцев также контролировало выдачу разрешений на открытие бизнеса. Совместно с местными властями оно проводило “Bedürfnisprüfung” – проверку, чтобы установить, есть ли “необходимость”, скажем, в турецком магазине или греческом ресторане. Для чиновников эта потребность была прежде всего этнической. У них не было проблем с хорватом, желающим открыть балканский ресторан в районе, где проживает много жителей Югославии. Однако если тот же человек хотел открыть бар для пьющих всех наций, ему отказывали. Греческая еда была для греков. В 1980 году почти половина всех деловых заявлений от иностранцев, не входящих в ЕЭС, была отклонена; только Швейцария и Австрия были еще более строгими.

С 1978 года иностранцы были освобождены от проверки “необходимости”, если они состояли в браке с немцем или прожили в стране не менее восьми лет. Для этих счастливчиков магазины этнической еды, рестораны и туристические бюро открывали дверь к социальной мобильности. В 1973 году у 2 % греков был свой бизнес. Десять лет спустя эта цифра вырастет до 11 %. Как и их владельцы, магазины часто возникали в результате курсирования между старой и новой родиной. Так произошло и в случае с Нечи Кайскансом, который впервые приехал в Берлин в 1973 году в возрасте двенадцати лет, позже управлял рестораном в Измире, на западе Турции, прежде чем вернуться в Берлин-Шарлоттенбург, чтобы открыть там гастроном.

Национальная кухня не представляла что-то радикально новое для Германии в 1980-е годы. В ее активе уже были возникшие ранее польские закусочные, балканские грили и итальянские кафе-мороженые. Первый китайский ресторан открылся в Берлине в 1923 году и обслуживал как немцев, так и китайских студентов^62. Тем не менее, вместо того чтобы способствовать культурному обмену, проверка “необходимости” оставила после себя ландшафт отдельных этнических островов. Стоило ли идти перекусить к “турку”, или “греку”, или “итальянцу”? Тот факт, что в некоторых итальянских ресторанах на кухне стояла жена-немка, тщательно скрывался. Культурное знакомство редко выходило за рамки заказа донер-кебаба, который был адаптирован к немецкому вкусу: с курицей, залитой чесночным майонезом, а не с ягненком с оттенком баранины и острого перца.

1970-е и 1980-е годы были отмечены углублением поляризации. С одной стороны, были поборники мультикультурализма. Возникали местные инициативы, призванные облегчить взаимопонимание и помочь иностранцам в их повседневных проблемах. В Мюнхене одна такая группа открылась в 1971 году. Десять лет спустя она насчитывала двести шестьдесят участников, в основном домохозяек, студентов и пенсионеров. Они сопровождали иностранцев к врачу, заполняли официальные формы и помогали детям с домашними заданиями. В рамках специальной недели в 1973 году немецкие дети во вторник вечером исполнили “фольклорный” танец. В четверг их греческие сверстники поставили спектакль. В воскресенье прошла викторина на шести языках. Начиная с 1975 года церкви организовывали общенациональный День иностранного соотечественника, чтобы показать, насколько те и их наследие являются ценным активом для немецкой культуры. В городах устраивались общественные фестивали: фестиваль в Гостенхофе, районе Нюрнберга, собрал тысячу участников. Однако даже здесь расовые стереотипы не исчезли. В музыкальной игре дети учились песне “В Гонконге живет Чин-Чонг Ли, борода у него до земли”, а учитель немецкого языка показывал им “особенности и типичные обычаи китайцев”63.

С другой стороны, были те, кто видел непреодолимую цивилизационную пропасть между немцами и турками. Процент немцев, считавших, что гастарбайтеры должны вернуться домой, вырос с 39 % в 1979 году до 60 % в 1982-м. В Берлине на стенах появились зловещие граффити: “То, что у евреев уже позади, у турок еще впереди”64. Это были годы после бума, когда уровень безработицы поднялся до 9 %; и хотя первыми, как правило, увольняли иностранцев, это не уменьшало беспокойства принимающего населения.

Политики внесли свой вклад в то, чтобы сделать гастарбайтеров козлами отпущения, ответственными за трудные времена и кризис в сфере государственных услуг. Их крестоносцем был министр внутренних дел Фридрих Циммерман, правый католик с грязным прошлым; он был замешан в скандал о взяточничестве в отношении казино и приговорен за дачу ложных показаний. В 1984 году он настаивал на том, чтобы ограничить право на воссоединение семьями с детьми в возрасте до шести лет. Он утверждал, что дети старше этого возраста не могут интегрироваться, а их приезд в страну – всего лишь предлог для получения льгот, который усилил бы давление на и без того испытывающую трудности экономику. Его коллега-либерал Ганс-Дитрих Геншер, министр иностранных дел, это предложение отверг, пригрозив уйти в отставку.

Канцлер Коль, пообещавший сократить вдвое иностранное население, попытался решить проблему “золотым рукопожатием”. Уволенным была предоставлена возможность до 30 июня 1984 года подать заявление на получение государственной помощи по возвращению домой в размере 10 500 немецких марок плюс 1500 немецких марок на каждого ребенка – на тот момент это составляло треть среднегодового дохода. Для тех, кто принимал это предложение, единовременная выплата была синицей в руке, которая позволила бы им заняться бизнесом или купить немного земли на родине. То, что на первый взгляд казалось щедрым предложением, скрывало долгосрочные интересы государства: каждый репатриант сохранял государственную казну по безработице и другим пособиям сейчас, а также огромные пенсионные выплаты в будущем – вернувшиеся получали только то, что они заплатили, без процентов; взносы работодателей оставались в Германии. В итоге лишь 150 тысяч взяли наличные и уехали^65. При числе иностранного населения, приближающемся к 5 миллионам, эта мера едва ли повлияла на ситуацию.

В конечном счете вопрос был не в деньгах, а в идентичности. Для Циммермана и его единомышленников-консерваторов принятие мигрантов было равносильно отказу от немецкой нации, принадлежность к которой основана на общей истории, языке и культуре, подкрепленной христианством. Мечети и школы по изучению Корана воспринимались как инопланетное вторжение. Первая мечеть в Дуйсбурге открылась в 1974 году, в то время как немецкие церкви все больше опустевали. Хотя к середине 1980-х годов 85 % населения все еще были зарегистрированы как католики или протестанты (в 1961 году таких было 97 %), большинство теперь находило дорогу в церковь только в Рождество или на свадьбу^66. Это, возможно, объясняет, почему самые громкие возражения против ислама поступали от политиков из Баварии, которая оставалась одним из центров христианства. Министры (левые и правые) получили множество писем от граждан, которые хотели “Германию для немцев”. Против иностранцев протестовали не только пенсионеры или безработные, но и, например, группа правых профессоров, которые предупреждали, что миграция разрушает этническую сущность немецкого Volk^67.

Но и у мультикультурализма левых были пределы. В 1970-х годах прогрессисты все еще указывали на социальные факторы, объясняющие трудности, с которыми сталкиваются турецкие женщины в Германии, такие как изоляция и языковой барьер. К началу 1980-х годов вину возложили на “традиционные” обычаи. Немецкие феминистки писали о “продаже невест”, чтобы разоблачить угнетение турецких женщин. Платок стал зримым символом всего того, что отделяло отсталый Восток от просвещенного Запада. Чтобы ассимилироваться, гастарбайтерам нужно было сначала отказаться от своих обычаев с помощью их западных сестер. Это был последний этап в длинной череде цивилизаторских миссий, движимых добрыми намерениями, но омраченных невежеством и снисходительностью. Он упускал из виду центральную роль семьи для турецких женщин, а также их собственные стратегии сопротивления. В этом заключался парадокс. Немецкие прогрессисты и феминистки выступили против расизма в Америке. Что же касается гастарбайтеров в их собственной стране, то они либо не видели их вообще, либо если и видели, то лишь находили признаки отсталости, которые усиливали их гордость за собственную эмансипацию^68.

Германия, “горькое отечество”

Насколько “традиционными” в действительности были турецкие семьи, остается под вопросом. Мы уже отмечали, что большинство приехавших в 1960-е годы были горожанами, образованными и вестернизированными. С конца 1960-х годов прибывало все больше работающих женщин. Это оставило след на гендерных отношениях, особенно когда в 1970-х годах жертвой безработицы оказывался мужчина-кормилец. Хиллал Белим было шестнадцать, когда она впервые приехала в Германию в 1970 году, чтобы работать в компании, производящей принадлежности для черчения. В 1978 году девушка вернулась в Турцию, чтобы выйти замуж. Три года спустя она снова приехала в Гамбург, сначала на свою старую работу, а затем устроилась помощницей по уходу за пожилыми людьми. Когда ее муж получил разрешение присоединиться к ней, именно у нее была оплачиваемая работа и знание немецкого, который она выучила с помощью своих коллег и соседа. Мужу же удавалось находить лишь случайные заработки, например по поклейке обоев. “Я была мужчиной”, – резюмировала она^69. Новые роли могли привести к конфликту. Тем не менее трудоустройство также приносило большую уверенность и свободу – иногда только у жены были водительские права^70. Пожилые люди сталкивались с аналогичными проблемами, связанными с их авторитетом для детей.

С конца 1960-х годов турецкие мигранты все чаще приезжали из сельской местности, принося в немецкие города деревенские обычаи. Антрополог проследил за семьями, прибывавшими из Анатолии в Германию в 1970-х и начале 1980-х годов. Для некоторых работа в Стамбуле была важным этапом на этом пути, и уже здесь они (а не большая семья) выбирали себе супруга. Фатме Эрен было двадцать два года, когда в 1972 году она покинула Турцию; ее муж присоединился к ней в следующем году. В Берлине деревенские нормы добра и зла, чести и стыда смягчались параллельно с тем, как сменялись соседи, а социальный контроль был намного слабее, чем там, где иммигранты выросли. В браке Фатме Эрен прижились новые формы разрешения конфликтов. Когда случалась ссора, Фатма замолкала не на неделю, а на день. Жизнь в чужой среде также делала партнеров более зависимыми друг от друга. Досуг и экскурсии стали цениться как совместная деятельность. Когда дело доходило до стирки и уборки, основную работу по-прежнему выполняли турецкие женщины, как и женщины во всем мире. Тем не менее роли в домашнем хозяйстве больше не были деревенскими: если муж просил чаю, г-жа Эрен говорила ему, чтобы он заварил его сам. Новое чувство свободы отразилось в поговорке: “Burasi Almanya” (“Это Германия”)71.

Мигрантов время от времени приглашали на свадьбы их коллеги, и были некоторые признаки солидарности с участниками голодовки после переворота 1980 года в Турции. В то время каждый второй иностранец в свободное от работы время “общался” с немцами; среди турчанок это была каждая третья. Однако в основном это были отношения на расстоянии вытянутой руки. Лишь у каждого двадцатого турка был “тесный контакт” с немцами, а трое из четырех никогда не ступали на порог немецкого дома.

Мигранты говорили о Германии много положительного: здесь было чисто и правильно, царили закон и порядок, и можно было рассчитывать на зарплату в конце месяца. Их ожидания дружелюбия, однако, были очень скромными и часто простирались лишь немногим далее простого ответа на вопрос, как пройти куда-то, когда они спрашивали об этом немцев^72. Кончетта приехала со своими детьми из Италии в 1966 году. В свое первое Рождество она зашла к соседям, чтобы подарить им пуансеттию, бутылку вина и пригласить к себе – “если вам как-нибудь захочется выпить кофе”. Семь лет спустя она все еще ждала реакции на свой жест. Общение ограничивалось коротким формальным “добрый день” – “как будто они боятся встретиться со мной”, сказала она^73. Холодная атмосфера была особенно болезненной для мигрантов, оставивших свою семью, как это отражено в стихотворении одного из них: “Deutschland, горькое отечество // Никогда человеку не улыбается. // Я пока этого не знаю – // Некоторые никогда не возвращаются…”74

Те, кому все же протянули руку помощи, скорее всего, наталкивались на стену предрассудков в другом месте. Благодаря вмешательству местного социал-демократа турецкому рабочему удалось найти квартиру в немецком районе, но новые соседи избегали его и просили покинуть местный бар; в конце концов рабочий вернулся в турецкий квартал^75.

Турецкая учительница подробно рассказала о своей жизни в Германии в 1970-х годах в автобиографии. За первые шесть лет пребывания в стране она вспомнила всего три контакта с немцами: с начальником на работе, с врачом, который принимал у нее роды, и с женщиной из Управления по делам иностранцев. Ситуация изменилась в 1978 году, когда она начала преподавать турецким детям в начальной школе. Когда ее сын умер от лейкемии, ее коллеги-учителя проявили сострадание. Однако к беспокойству турецких родителей и их детей было мало сочувствия. Ее собственному сыну сказали, что он не способен понять немецкую грамматику, потому что он турок, хотя его отец-турок как раз преподавал немецкий. Проигнорированная профсоюзом учителей немецкого, женщина организовала свою собственную группу^76.

Примерно в это же время врачи начали диагностировать “язву желудка гастарбайтеров”, которую они связывали с ежедневным беспокойством о будущем. Когда дети заболевали, они пытались скрывать это от родителей, опасаясь, что их матери могут потерять работу, если останутся дома, и тогда им придется покинуть страну^77. Девятилетняя Пина вспоминала, как во время встречи в детском саду немецкие матери отводили своих детей в сторону и отчитывали на глазах у всех: разве они не говорили им перестать играть с “этими дерьмовыми иностранцами” (Scheiss-Ausländer)? В 1982 году один из немногих турок, поступивших в университет, пришел к выводу, что в Германии едва ли “есть место для таких универсальных понятий, как доброжелательность, любовь, дружба и братство”. Немцы, говорил он, работают, приходят домой, едят, смотрят телевизор, ложатся спать и снова встают, чтобы идти на работу. Он не видел, что это были те самые годы, когда миллионы немцев маршировали за мир или делали пожертвования “третьему миру”. Они жили параллельными жизнями. Работница Айше Тюмен чувствовала “пустоту в жизни немцев”78.

Социалистические крепостные

В Восточной Германии была собственная программа по набору иностранных рабочих: первое соглашение было подписано с Польшей в 1965 году, затем последовали соглашения с Венгрией (1967), Кубой (1975), Мозамбиком (1979) и Вьетнамом (1980). В последние годы режима численность рабочих выросла вчетверо, с 24 тысяч в 1981 году до 94 тысяч в 1989-м. За свою короткую жизнь ГДР стала временным домом для 100 тысяч вьетнамцев и 22 тысяч “Madgermanes” (мозамбикцев). Гастарбайтеров здесь было гораздо меньше, чем за стеной на западе, но это не делало контакты с чужаками менее проблематичными.

Официальная пропаганда восхваляла соглашения как доказательство интернациональной дружбы социалистических народов. Иностранцы были учениками и студентами, которых ГДР взяла под свою опеку, чтобы помочь им развивать свою молодую социалистическую родину, сбросившую иго империализма; Мозамбик получил независимость от Португалии в 1975 году, в том же году закончилась Вьетнамская война. В начале 1970-х годов пара тысяч вьетнамцев действительно прошла обучение в области электроники. Однако главный интерес заключался в другом. Для ГДР контрактные рабочие частично облегчили хроническую нехватку рабочей силы: венгры потели на угольных шахтах, а мозамбикцы работали на фабриках и скотобойнях – их труд был натуральной отработкой денег, которые ГДР были должны ее более бедные социалистические собратья. Страна отправляла оружие в Мозамбик и товары во Вьетнам, но ни в том, ни в другом не было особых ценностей для обмена, поэтому вместо этого они отправляли людей. В ГДР им платили минимальную заработную плату, но иностранные рабочие видели лишь ее часть в своем ежемесячном пакете зарплаты. Остальное переводилось правительствам их стран, которые выплачивали людям по возвращении еще часть заработанного; у вьетнамских рабочих удерживалось 15 % заработной платы, у рабочих из Мозамбика – сначала 25 %, а после 1986 года – целых 60 %. Максимальный срок пребывания составлял пять лет. Как и в Западной Германии, иностранцы на востоке получили самую грязную работу. Те навыки, которыми они обладали, не имели большого признания: медсестры, мывшие полы в больнице в Лейпциге, оказались из Мали, а не из Южной Кореи, как в Кёльне^79.

Но имелось одно принципиальное отличие: иностранные рабочие в ГДР были полностью привязаны к государственным контрактам. Рабочий из Ханоя или Мапуту не имел права уволиться или сменить работу. Протесты, невыполнение норм труда, длительная болезнь и, как ни печально, беременность заканчивались мгновенным увольнением и смещением. Люди приезжали в ГДР работать, а не рожать детей и начинать новую жизнь – в этом вопросе правительства соответствующих стран были согласны; только польские женщины имели право остаться в случае беременности. Воссоединение семей не предусматривалось, а браки с местными жителями категорически не поощрялись.

Угроза отстранения представляла собой мощный дисциплинарный кнут, пряником же был “бонус за отделение”, который давал иностранцам по завершении контрактного пребывания несколько дополнительных марок за каждый день выполнения ими своей квоты. Но это не останавливало ропот и сопротивление. В 1975 году несколько тысяч мозамбикцев объявили забастовку из-за условий труда. В следующем году шестьсот алжирцев сложили свои инструменты в знак протеста против того, что их использовали в качестве дешевой неквалифицированной рабочей силы вместо обещанной подготовки. В Циттау, на границе с Польшей и Чехословакией, вьетнамские ученики взбунтовались против еды в столовой их завода грузовиков и объявили голодовку; они хотели риса. Дюжину из них посадили в самолет, летевший в Ханой. В 1987 году тридцать девять кубинцев объявили забастовку в Лейпциге, когда они открыли свой первый пакет заработной платы и обнаружили, что из нее вычли четверть – по соглашению, заключенному в 1975 году, она должна была быть выплачена им в песо по возвращении. Их фирма, производившая изоляцию для атомных электростанций, не смогла разрешить ситуацию и установила за рабочими наблюдение в общежитии. Двое “нарушителей спокойствия” были немедленно отправлены домой, остальным грозили дисциплинарные взыскания и лишение выходного пособия. Годом ранее власти Восточной Германии выслали обратно тысячу кубинцев после серии жестоких столкновений с местными жителями. В 1988 году Фидель Кастро соглашение расторг^80.

Годы после воссоединения были омрачены жестокими нападениями на иностранцев. Это придает особую важность вопросу о том, как обращались с иностранцами раньше, в старой ГДР. В 1993 году Вольфганг Тирзе, социал-демократ и будущий президент Федерального парламента, выросший в Тюрингии, заявил, что настоящий социализм в его бывшей стране создал “свой собственный тип апартеида”81. Права контрактных рабочих были ограничены, их размещали в отдельных общежитиях, как и иностранных студентов. Использование бараков было исключено, поскольку они напоминали о принудительном труде при нацистах. Посещения разрешались до 22:00, но только в специальной комнате для свиданий и после предварительного уведомления и одобрения вахтера. Но в реальности резкий рост численности контрактных рабочих в последние годы режима сделал невозможным строгий контроль над переполненными общежитиями. Игнорируя официальные правила, некоторые мозамбикцы завязали отношения с местными женщинами, а вьетнамцы превратили свои комнаты в мастерские по пошиву джинсов и курток.

За пределами общежитий существовало два радикально разных мира. У большинства восточных немцев вообще не было контактов с иностранцами. Те же, кто работал в фирмах, зависевших от наемных рабочих, напротив, постоянно с ними взаимодействовали, поскольку “бригады” были смешанными. Две трети иностранцев описывали свои отношения на работе как “довольно-таки товарищеские”, согласно официальному опросу, проведенному в декабре 1990 года, сразу после воссоединения. Только 15 % считали, что отношения были “скорее негативными”. Две трети также “часто” общались с немецкими коллегами после работы. Четверть даже проводила свой досуг “в основном” с ними. Это не означало, что отношения были действительно взаимными. Франкфурт-на-Одере, например, полагался на контингент польских рабочих, которые добирались до работы через близлежащую границу. Режим спонсировал спортивные и культурные мероприятия, чтобы укрепить социалистическую дружбу. Результат был довольно неравномерным. В то время как почти половина поляков контактировала со своими коллегами, подавляющее большинство немцев с ними никак не общались. Они не выучили ни одного слова по-польски, за исключением отдельных ругательств^82.

Иностранным рабочим было предложено работать в дополнительные смены, что не нравилось местным жителям, которые предпочитали более медленный темп. Официальный профсоюз (FDGB) в 1981 году отмечал, что за весь год ни один из шестидесяти двух вьетнамских рабочих стекольного завода не пропустил ни одной смены. Проблема, по его словам, заключалась не в том, что иностранные рабочие не были прилежными. Скорее со временем они “подпадали под влияние частично негативного уровня дисциплины восточногерманских рабочих”83.

Официально расизма не существовало. Поэтому контрактных работников, которые жаловались на дискриминацию, отправляли домой. Мозамбикцев часто критиковали за лень или пьянство, хотя у самих восточных немцев были серьезные проблемы с алкоголем. Если мозамбикскому рабочему отрывало станком палец, это объясняли собственной неосторожностью человека, а не неисправностью станка. Внутренние отчеты свидетельствуют о том, что в цехах часто наблюдались проявления расизма. Говорят, что в 1984 году на автомобильном заводе в Зуле “нередко” можно было услышать: “Вы, черные, пришли сюда только работать. Если вы этого не делаете, возвращайтесь туда, откуда приехали”84. Но именно так и поступали многие иностранные рабочие – в некоторые годы четверть контрактов была расторгнута досрочно либо потому, что рабочие находили труд тяжелым, а условия жизни и питание невыносимыми, либо из-за болезни, несчастных случаев и дисциплинарных проблем.

Были некоторые признаки солидарности, но до определенного момента. В Ростоке немецкие рабочие вышли на работу в дополнительные смены, чтобы помочь вьетнамскому коллеге получить дополнительную зарплату. Однако условием такой симпатии, как правило, было то, что руководить будут местные жители. В тот момент, когда расовая иерархия оказывалась под угрозой, солидарность исчезала. Когда иностранец дослужился до мастера, местные рабочие в Ростоке отказались подчиняться его приказам: “Вьетнамец, Fidschi [чучмек]? И он будет мне приказывать? Что это такое? Я не согласен”85.

ГДР была режимом дефицита – одна длинная очередь, и имело значение, какое место в ней занимали иностранцы. В частности, за встраиванием в очередь были замечены поляки. Когда в 1972 году открылась “граница дружбы” между двумя странами, 9 миллионов поляков отправились в ГДР и скупили женскую обувь, нижнее белье и жевательную резинку. Их появление в магазинах усилило существовавшие ранее ксенофобские стереотипы. “Поляки – это рой саранчи”, – говорили люди. В шахтерских районах местные жители жаловались, что польские контрактники получали новые квартиры и ездили на мопедах, а им приходилось ждать и того, и другого. В 1989 году петиции заимствовали антисемитские образы и призывали власти не допускать иностранцев: “Поляки – торгаши, они не могут устоять перед этим”86.

В обществе, страдающем от дефицита текстиля и бытовой техники, неудивительно, что пакеты с вещами, которые увозили иностранные рабочие, вызывали зависть и сплетни. Соглашения включали специальные условия для покупок, позволяющие работникам отправлять шесть посылок в год плюс ящик объемом 2 кубических метра по возвращении без уплаты налогов. За пять лет вьетнамский рабочий мог перевезти до 2 мопедов, 5 велосипедов, 2 швейных машинки, 150 метров ткани, 50 рулонов пленки и 100 килограммов сахара. Ходили слухи, что иностранным рабочим платят в твердых западных марках и они могут поехать на Запад – на самом деле им приходилось сдавать паспорт, как только они сходили с самолета в аэропорту Берлин-Шёнефельд.

Но именно вьетнамцы предложили местным жителям способ выйти из очереди. Среди приезжих было много замужних женщин, которые отсылали свои дополнительные заработки домой – классическая стратегия для мигрантов. В своих общежитиях они производили модную одежду и переписывали кассеты с западной музыкой, которые было трудно достать на востоке. В небольшой городок Грёдиц съезжались со всей Саксонии за стильными вельветовыми брюками, которые вьетнамцы шили в свободное время, пока не работали на местном сталелитейном заводе. В Штази подсчитали, что каждый второй рабочий подрабатывал на стороне. Такие левые заработки терпели, пока люди выполняли свою повседневную работу^87.

Крупнейшей группой иностранцев были 300 тысяч советских солдат, дислоцированных в ГДР. Советско-германская дружба была центральным элементом официальной пропаганды, в диапазоне от детских рассказов до публичных парадов. В повседневной жизни этого почти не замечали. Для солдат, запертых в своих казармах, встречи с людьми были редкими. Когда режим организовывал “дружеские встречи” с советскими солдатами, большинство местных жителей предпочитали держаться от них в стороне. В 1969 году внутреннее исследование показало, что две трети молодых людей никогда не посещали эти собрания; 16 % были один раз, и только 19 % – несколько раз^88. Признание напряженности между советскими солдатами и местным населением было официальным табу,!••••••••••••••••!

Иностранных студентов было меньше – всего около 75 тысяч за сорок лет существования ГДР – преимущественно из Индии, Замбии, Чили и советского блока. В 1960-е годы, когда восточные немцы не могли поехать даже в Польшу или Венгрию, эти студенты привносили глоток свежего воздуха в застойную провинциальную атмосферу. Режим старался внимательно следить за ними и предотвращать любые нерегулируемые контакты с местными жителями. У ответственного за таких студентов Института Гердера был девиз: “Где нет нас, там враг”. А враг таился повсюду – в барах, ночных клубах и везде, где их иностранные подопечные могли попасть под влияние “людей с мелкобуржуазным мышлением”. Приезжих размещали в отдельных общежитиях в двух- и трехместных комнатах; только одна шестая часть жила вместе с немецкими студентами. Для властей дружба перерастала в патернализм. Когда в День иностранного студента некоторые пожаловались на однообразное питание, им посоветовали привыкнуть к немецкому рациону. Студентам-вегетарианцам из Индии приходилось есть немецкую свинину. В более общем смысле ГДР была обязана цивилизовать их и избавить от привычки “бездельничать, тянуть время и нездорово долго спать”, как это сформулировал директор Института Гердера. Идеал “рационального досуга” возник в XIX веке как буржуазная миссия по “цивилизации” рабочих. Теперь диктатура рабочего класса взяла на себя работу по реформированию “отсталых” иностранцев.

К сожалению, ГДР и сама страдала от нехватки организованного досуга. Это означало, что иностранные студенты в свободное время налаживали контакты с местными жителями. Индийский выпускник, который учился в Лейпциге и Дрездене, переехал в 1961 году в Западную Германию, где он осудил ГДР как нацистское государство. Тем не менее он вспоминал: “…каждый раз, когда нас видели на улице, в автобусах или в ресторанах, к нам сразу подходили [местные жители] и часто приглашали к себе домой. Прежде всего они хотели услышать от нас о жизни в наших странах и на западе”89.

Государства могут запретить браки, но они не могут остановить секс и деторождение. У мозамбикских отцов родилась тысяча детей – только в трех случаях режим разрешил заключить брак. Несколько детей из смешанных семей были отправлены в специальные детские дома. Вьетнамско-немецкие пары оказались более успешными: они заключили триста двадцать три брака, хотя власти противодействовали им изо всех сил. “Пять с половиной лет мы боролись, пока не получили разрешение на брак, – вспоминал вьетнамец, – мы постоянно жили… в состоянии неуверенности, беспокойства и страха”. Вьетнамских женщин заставляли делать аборт, если они не хотели, чтобы их отправили обратно. ГДР вела себя более благородно с венгерскими партнерами, но и соотечественники-европейцы не избежали дискриминации. Беременная женщина, вышедшая замуж за поляка, хотела покинуть страну, потому что с ней обращались “как с выродком”90. В 1980 году иностранцы получили право на проживание при заключении брака с немцем, но на этом пути все еще оставалось множество других препятствий. Студентам и учащимся профтехучилищ, например, приходилось выплачивать 27 тысяч или 12 тысяч марок, если они не возвращались на родину, – даже неквалифицированному рабочему, не получавшему выгоды от многолетнего обучения, выставлялся счет в 8 тысяч марок.

Социализм, расизм

Амина Селемане была родом из Мозамбика, она пережила последние годы ГДР и работала техником-электронщиком. За все это время “я не сталкивалась с расизмом”, сказала она позже восточногерманским исследователям, пытающимся защитить ГДР от всестороннего негативного изображения. После работы “я могла без проблем свободно перемещаться по барам и дискотекам”. Ночью она ездила в поездах и на частных такси – “и я никогда не боялась”, добавляла она. По ее мнению, проблемы начались после 1989 года^91.

Не всем так повезло. В 1964 году двух сирийских студентов избили восточные немцы, еще одного из Малави – трое студентов, а марокканец чуть не погиб от ножевых ранений, нанесенных местным жителем. Год закончился новогодней вечеринкой в баре, где восточногерманских подруг южноафриканских студентов начали оскорблять, называя их “негритянскими шлюхами”: “При Гитлере мы бы обрили их налысо”92.

Если расизм и не был повсеместным, то он оставался широко распространенным явлением повседневной жизни. Приглашенный профессор из Колумбии отметил, что всякий раз, когда он заходил в ресторан, чтобы сесть, граждане ГДР, как правило, вставали из-за стола и уходили. В Лейпциге такси отказывались везти африканцев в сопровождении немок. Местные хотели знать, являются ли африканцы на родине каннибалами и “живут ли еще на деревьях”. На Синоде в 1978 году пастор признался, что им нужно взглянуть в лицо тому факту, что расизм – это не просто что-то к западу от Эльбы. Его список проблем варьировался от дискриминации в отношении Polacks до разговоров об алжирцах как о “погонщиках верблюдов” и о евреях как о “мошенниках”93. В следующем году двое кубинцев были убиты, когда они пытались бежать от нападавших после драки в Мерзебурге.

Ситуация ухудшилась в 1987 году, когда на иностранцев начали нападать открыто. В октябре того же года была арестована группа скинхедов, терроризировавших иностранцев в течение месяца. В следующем году власти регистрировали пятьсот нападений ежемесячно. У молодежных клубов происходили столкновения, когда восточные немцы пытались не дать иностранцам войти. В апреле пятеро молодых немцев были осуждены за избиение жителя Мозамбика. В Берлине группа из Йемена подверглась нападению в общественном парке, поляки – в палаточном лагере, а мозамбикцы средь бела дня – на центральной Александерплац^94. Но худшее было еще впереди.

В конце 1980-х годов Штази насчитывала в ГДР 6 тысяч неонацистов. Западная Германия, как мы видели, не была так свободна от насилия со стороны правых сил, как ей хотелось верить. Тем не менее с учетом численности населения не исключено, что в восточной части страны неонацистов было в шестнадцать раз больше; однако прямые сравнения затруднительны, поскольку Штази, возможно, была более дотошной, чем ее западногерманские коллеги. Проблема правого экстремизма в ГДР была во многом внутренней (до 1990 года западные неонацисты имели мало влияния) и стала результатом трех взаимоусиливающих факторов: антифашистского кредо режима, отчуждения восточногерманской молодежи от социалистического проекта и отсутствия гражданского общества.

Антифашизм был легитимирующей основой социалистической диктатуры. Это сделало невозможным признание доморощенного насилия со стороны правых и противодействие ему. Для режима это означало бы пилить сук, на котором он сидит. В 1988 году Штази запустила проект по расследованию деятельности правых сил. Когда стало ясно, что те, кто приветствовал Гитлера, были не “хулиганами”, которыми манипулировали западные агенты, а прилежными учениками и хорошими рабочими, часто выходцами из партийных семей, проект был немедленно свернут.

В том же году Лейпцигский институт молодежи обнаружил, что 2 % молодых восточных немцев открыто идентифицируют себя как скинхеды; еще 12 % считали, что у фашизма были хорошие стороны, – и это были только те, чьи ответы для официального исследования не подверглись самоцензуре. Для этого поколения социалистическая утопия потеряла свое волшебное очарование. Они были дезориентированы и разочарованы и выбрали своим девизом “No future” (“Будущего нет”). Фашистские лозунги стали привлекательным способом бросить вызов правителям. Кризис легитимности должен был увидеть и услышать каждый. На финале футбольного кубка в 1988 году Эриха Мильке, главу Штази, встретили старыми нацистскими маршевыми песнями. Несколько неонацистов были брошены в тюрьму, но это принесло только большую популярность коричневым сетям. Фашистские идеи распространялись также в армии и в полиции^95. В стране, где исключение “асоциалов” и сект было нормой, нападки (и нападения) на иностранцев мало что значили.

Контрмеры, поощрявшие инклюзивность и многообразие, были немногочисленными и редкими. Отсутствие гражданского общества означало, что у иностранцев в ГДР не было поддержки со стороны благотворительных организаций и ассоциаций, которые на западе отстаивали их право отличаться от других. Несколько церквей проводили двуязычные молебны. Когда в 1982 году пастор пригласил мозамбикцев в свой дом в Зуле, местные жители, ошеломленные тем, что он позволил гостям вытереть руки полотенцами, обозвали его жену “шлюхой”. Протестантская миссия начала проводить в Лейпциге в 1986 году ежемесячные встречи с иностранцами, однако они сопровождались жестким противодействием со стороны церкви и государства. Лишь в предпоследний год существования ГДР общественный центр (Cabana, “маленькая хижина”) открыл свои двери в Восточном Берлине, чтобы показать, что солидарность нужна не только тем, кто живет за границей^96.

Негостеприимное убежище

Хотя право на убежище гарантировано международным правом, оно по своей сути является политическим. Беженцу необходимо доказать, что он подвергался преследованию или находится под угрозой преследования. Однако вопрос о том, что считать преследованием и кто имеет право на защиту от него, остается спорным. Что для одного убежище, для другого – дом. Людей, ищущих убежища, необходимо разместить и накормить – особенно если им не разрешают работать, – и среди них есть “фиктивные” просители, надеющиеся на лучшую жизнь, а также “настоящие” беженцы. Таким образом, то, как с ними обращаются и кто считается заслуживающим убежища, является лакмусовой бумажкой для определения масштаба и глубины сострадания в обществе. Это говорит нам, как страна рассматривает свои обязанности перед уязвимыми другими на фоне собственных граждан. Общества по всей Европе боролись с этими проблемами, и Германия – больше остальных. Накануне падения Берлинской стены ни один вопрос не разделял немцев сильнее, чем вопрос о предоставлении убежища.

Режим беженцев, возникший после 1945 года, стал прямой реакцией на миллионы людей, бежавших от тоталитарного правления и теперь оказавшихся неприкаянными повсюду в Европе. Беженцем, согласно Конвенции ООН 1951 года, считался тот, кто не мог или не желал вернуться в свою страну “в силу вполне обоснованных опасений стать жертвой преследований по признаку расы, вероисповедания, гражданства, принадлежности к определенной социальной группе или политических убеждений”97. Такое лицо “никоим образом” не должно быть возвращено в страну, где оно сталкивается с угрозой его жизни или свободе, – принцип “невыдворения”. Они также могут рассчитывать на ряд социальных и экономических прав, в то время как принимающее их государство обязано способствовать их “ассимиляции” и натурализации. Первоначальное беспокойство вызывала исключительно послевоенная Европа: преследования должны были быть результатом событий, произошедших до 1 января 1951 года.

Западная Германия была среди многих стран, подписавших конвенцию. Но ни одна другая страна не закрепила принцип убежища в своей конституции: “Лица, преследуемые по политическим мотивам, получают право убежища” (статья 16, параграф 2 в редакции 1949 года; сейчас – статья 16а, параграф 1). ГДР не подписала конвенцию и ограничила право запросить убежище коммунистическими борцами за свободу: иностранцев нельзя было высылать или депортировать, “если они подвергались судебному преследованию за рубежом за борьбу за принципы, заложенные в этой конституции” (статья 10, параграф 2).

Что означали эти принципы на практике, было гораздо менее ясно. В Западной Германии дебаты, предшествовавшие принятию Конституции, уже сигнализировали о столкновении мнений. Некоторые политики сами пережили изгнание. С их точки зрения, трагическая судьба евреев, которым отказали в праве получить убежище в их попытках спастись от Гитлера, а также их собственный опыт диктовали новой стране обязательство быть защитой всем беженцам. Другие хотели, чтобы это право ограничивалось только соотечественниками; существовали опасения, что в случае восстания на востоке западные союзники могут депортировать вовлеченных немцев обратно в оккупированную Советским Союзом зону – вопрос стал спорным, когда Конституция распространила гражданство на всех немцев^98. На практике конституционное право было изначально неактуальным и почти забытым, поскольку действующий указ о предоставлении убежища (Asylverordnung) основывался только на Женевской конвенции 1951 года; ссылка на Конституцию была добавлена лишь в 1965 году. Позднее судья-либерал раскритиковал это упущение как фундаментальную ошибку, которая “блокировала интерпретацию закона о предоставлении убежища в соответствии с Конституцией”99.

На практике о просителях убежища судили в соответствии с политикой холодной войны, а не универсальными принципами. Типичным беженцем в 1950-х и 1960-х годах был человек из коммунистической Венгрии, Чехословакии или Югославии – было также некоторое количество нацистских коллаборационистов и солдат СС из Франции и Нидерландов^100. Общее количество было небольшим – от 2 тысяч до 3 тысяч в год, а получивших убежище еще меньше – около 25 %. Однако существовало молчаливое понимание того, что к тем беженцам из коммунистического блока, которым было отказано, будут “относиться терпимо” и их не будут депортировать, – гражданам отколовшейся Югославии Тито повезло меньше.

Напротив, когда дело дошло до жертв западных союзников Федеративной Республики, она закрыла дверь. Несколько тысяч алжирцев бежали через Рейн в конце 1950-х – начале 1960-х годов во время Алжирской войны за независимость (1954–1962). В 1959 году некоторые из них стали жертвами организованных французским государством нападений и покушений на немецкой земле. Немецкие власти свободно делились подробностями об алжирских просителях убежища со своими французскими коллегами, подозревая, что все они должны быть арабскими “террористами” – явное нарушение Женевской конвенции, которая исключает людей только в том случае, если есть веские основания полагать, что они совершили преступления против человечности или другие тяжкие преступления. После палестинских террористических атак на Олимпийских играх в Мюнхене в 1972 году просители убежища, а также арабские и североафриканские студенты были взяты под наблюдение, или у них отобрали вид на жительство^101. В 1980-х годах власти Западной Германии обменивались информацией о курдских просителях убежища с Турцией, их союзником по НАТО. Интересы государства взяли верх над жизнями беженцев.

В 1956 году теплый прием был оказан 15 тысячам венгров, а в 1968 году – 5 тысячам чехов после восстаний в их странах. Это показало, что как население Германии, так и власти были способны открыть свои сердца (и кошельки) беженцам, когда условия были подходящими. Важно, что те бежали от коммунистического врага. В 1956 году в их поддержку прошли массовые демонстрации, и Аденауэр гарантировал им возможность въезда в обход обычных процедур; чтобы выполнить требования Женевской конвенции 1951 года, их бегство рассматривалось как долгосрочный эффект смены режима в 1948–1949 годах.

Однако такое сострадание было исключительным. В целом немецкие власти действовали исходя из того, что их страна не может принять больше беженцев, о чем они неоднократно заявляли Управлению Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН). Даже когда их численность была маленькой, следовали отказы; место было зарезервировано для миллионов послевоенных немецких беженцев и тех, кто бежал из ГДР.

В ГДР защита также была подчинена интересам холодной войны. Едва родившись, новое государство приняло более тысячи детей греческих коммунистов, погибших во время гражданской войны в Греции. В специальном детском доме в Радебойле на окраине Дрездена их обучали греческому и немецкому языкам, чтобы подготовить к окончательному возвращению. Большинство из них прошли обучение на квалифицированных рабочих, некоторые поступили в университет. Проблемы начались, когда они стали общаться со своими немецкими сверстниками. Ведь они приехали в ГДР, чтобы готовиться к предстоящей антифашистской борьбе, а не чтобы заниматься любовью с местными подростками. Немного самбы и рок-н-ролла привели к тому, что дюжина греческих беженцев оказалась на скамье подсудимых после новогодней вечеринки в 1957 году. Восемь из них лишились статуса признанных жертв фашизма и дополнительных льгот, связанных с этим. Пятерых выслали в Грецию.

ГДР также предоставляла убежище ветеранам гражданской войны в Испании. В конце 1950-х к ним присоединились несколько сотен алжирцев и марокканцев. Для чиновников их дела и образ жизни представляли особую опасность для нравственности и чистоты немецкой женщины – признак того, что старые предрассудки не останавливались на границе. Были ли они вообще “настоящими” коммунистами, задавались вопросом чиновники. Солидарность не означала, что ГДР должна была поддерживать их “авантюризм или любовь к путешествиям”102. На одной фабрике вспыхнула драка, когда алжирцы отказались занять “свои” места в столовой. Беженцы, в свою очередь, протестовали против слишком большого количества свинины в рационе и недостаточного обучения. Некоторые угрожали вернуться на запад: в конце концов, что такое Цвиккау (Саксония) по сравнению с Парижем?

Военный переворот в Чили, совершенный в 1973 году генералом Пиночетом, привел к изгнанию 200 тысяч чилийцев. 2 тысячи выбрали своим вторым домом ГДР, особенно представители интеллигенции – такие как ведущий функционер Карлос Альтамирано и поэт Гонсало Рохас. Рохасу повезло: он получил должность преподавателя в Университете Ростока. Большинство его соотечественников, напротив, были направлены на работу на автомобильные заводы и заселены в новые многоквартирные дома в Цвиккау. Это облегчало слежку за ними, но неизбежно приводило к напряженности. Бывшие студенты хотели сидеть в лекционных аудиториях, а не лежать под шасси автомобиля “трабант”. Когда некоторые объявили забастовку, Штази пригрозила лишить их статуса “гостя”. Чтобы помочь чилийцам обосноваться, им выдали наличные и беспроцентный кредит, а также современные квартиры. Что раздражало восточных немцев больше, чем деньги, так это свобода беженцев в их путешествиях на запад, чтобы встретиться с соотечественниками в изгнании^103.

Приливы и отливы сочувствия

К середине 1960-х годов европейский послевоенный кризис странствующих беженцев закончился. Большинство “перемещенных лиц” были репатриированы или эмигрировали в Израиль и Соединенные Штаты. В Германии все еще оставалось несколько вынужденных переселенцев, в том числе 35 тысяч русских и украинцев, но лагеря для них прекращали работать. Бавария закрыла свой последний “лагерь для иностранцев” в 1964 году. За пределами Европы, напротив, деколонизация, голод и гражданские войны принесли новые кризисы с беженцами. В 1967 году новый протокол к Конвенции о статусе беженцев отменил ее географические и временные ограничения. Беженцы теперь имели права независимо от того, где и когда в мире они подвергались преследованиям. Когда Западная Германия подписывала протокол 1967 года, ее система убежища была рассчитана на несколько тысяч беженцев в год из коммунистической Восточной Европы. В 1970 году наибольшее количество просителей убежища составляли 5272 чеха, за ними следовали 2 тысячи человек из Венгрии, Югославии, Польши и Румынии. Однако в период с 1976 по 1979 год в страну прибыло около 40 тысяч беженцев, в том числе из Пакистана, Индии, Ливана, Ганы, Бангладеш и других стран. Военный переворот в Турции в 1980 году добавил еще 58 тысяч человек. В том же году число просителей убежища впервые превысило 100 тысяч (107 818)104.

Реакцией Западной Германии стало усиление крайностей с нарастающей волной гуманизма, с одной стороны, и более высокими стенами, отгораживающими просителей убежища, – с другой. Важно отметить, что разделение по этим крайностям прошло через общество и государство, а также между ними. Муниципалитеты и регионы, которые несли ответственность за просителей убежища, действовали в направлении, противоположном курсу федерального правительства. В 1975 году, например, через два года после “остановки” найма иностранных рабочих, просителям убежища было предоставлено право на работу – разумный шаг для них и местных властей, принесший экономию на льготах, но одновременно бросивший вызов федеральной политике сохранения работы для немцев.

Колебания между гостеприимством и сдерживанием достигли апогея в 1979–1980 годах, когда операция по спасению вьетнамских “людей в лодках” совпала с новым режимом защитных мер против просителей убежища. В ноябре 1978 года мир наблюдал, как поврежденному грузовому судну, на борту которого находились 2 тысячи отчаявшихся вьетнамцев, включая множество детей, было отказано в разрешении на высадку в Малайзии после двух недель пребывания в море; страна не подписала Конвенцию ООН о статусе беженцев. Они были частью 800 тысяч так называемых “людей в лодках”, бежавших от гнета коммунистического режима Вьетнама; особенно пострадали этнические китайцы. Канада тут же предложила принять несколько десятков тысяч человек. Соединенные Штаты – более 400 тысяч. Великобритания увеличила свою квоту до 10 тысяч. Первоначально Западная Германия пыталась ограничить число беженцев, которых она готова принять, 1300 человек и заплатить за свой выход из-под международной ответственности, предлагая деньги организациям по оказанию помощи.

Губернатор Нижней Саксонии Эрнст Альбрехт сумел, тем не менее, переиграть Бонн. Амбициозный христианский демократ пообещал переправить тысячу беженцев из Малайзии в свою землю. Эта инициатива положила начало беспрецедентной акции гуманитарной помощи. Города начали конкурировать за свою долю вьетнамских беженцев, газеты стали проводить собственные кампании пожертвований, а клубы Бундеслиги продавали с аукциона футбольные мячи с автографами своих звезд. Вскоре федеральное правительство подтвердило свое обещание принять 30 тысяч “людей в лодках”. Самым драматичным образом граждане стали играть активную роль в спасательной операции. Телеведущий Руперт Нойдек и его жена Кристель зафрахтовали грузовое судно “Cap Anamur”. С помощью команды врачей и медсестер за следующие три года они оказали медицинскую помощь 35 тысячам человек и спасли еще 10 тысяч; сама идея была позаимствована из аналогичного французского проекта. За несколько месяцев пожертвования на их судно превысили 6 миллионов немецких марок^105.

Бедствие вьетнамцев затронуло особые струны в сердцах немцев. Тот факт, что в Южно-Китайском море были обстреляны беззащитные люди на хлипких лодках, напомнил многим о судьбе их немецких братьев, пытавшихся преодолеть Берлинскую стену. И те, и другие были жертвами коммунизма. Коллективная память сделала помощь еще одним способом искупить преступления нацистов. Мы уже видели, как движение за мир обращалось к прошлому, чтобы пробудить моральную ответственность в настоящем: те, кто ничего не делал, становились соучастниками, как при нацистах. Публичное признание как жертв, так и преступников достигло новых высот с показом американского телесериала “Холокост” в январе 1979 года. По словам историка Франка Бёша, поддержка “людей в лодках” “сработала почти как компенсация за массовое убийство евреев”106.

Это было также важным актом для немецких изгнанников. Сам Нойдек был ребенком-беженцем из Данцига (Гданьск) и бежал за несколько дней до потопления советскими торпедами лайнера “Wilhelm Gustloff” в январе 1945 года. Графиню Марион Дёнхофф, журналистку, которая руководила сбором пожертвований еженедельника Die Zeit, выгнали из семейного замка под Кёнигсбергом (Калининград) на берегу Балтики. В парламенте и мэриях изгнанники напоминали общественности о своем трагическом бегстве. Не все изгнанные проявляли сострадание к другим беженцам. Но культура памяти давала конкурентное преимущество. Поскольку больше внимания наконец стало уделяться жертвам холокоста, немецкие изгнанники хотели убедиться, что они не потеряют свое место в коллективной памяти. “Люди в лодках” повысили их значимость в прошлом и настоящем страны: они прошли через это испытание и теперь могут выступать в роли послов сочувствия. Именно в этот момент появилась серия детских книг, написанных авторами, которые помнили собственное изгнание из Судетской области и Восточной Пруссии^107.

Прием вьетнамцев основывался на частной этике гражданского действия, культивировавшейся в движениях за мир и поддержку “третьего мира” гражданами, которые чувствовали личную ответственность и потребность сделать что-то, чтобы минимизировать насилие, страдания и голод в мире. Неудивительно, что “Cap Anamur” получил горячую поддержку от Генриха Бёлля, Франца Альта, Клауса фон Бисмарка и многих других. Основное отличие заключалось в том, что предыдущие кампании требовали лишь ограниченной, в основном косвенной поддержки чужаков. Пожертвования отправлялись в Биафру, а помощь в целях развития – в Латинскую Америку. Теперь же люди, терпящие бедствие, приехали в Германию, и немцы вытащили беженцев из открытого моря. “Cap Anamur” подняло планку прямой гуманитарной деятельности.

Оказавшись в Германии, вьетнамские “люди в лодках” были ошеломлены общественным сочувствием и поддержкой. Между государством и гражданским обществом наблюдалась замечательная координация без участия бюрократии. Например, двести пятьдесят беженцев, прибывших во Франкфурт в январе 1979 года, встретил в аэропорту немецкий Красный Крест, который поддерживал связь с местными больницами. Город позаботился о юридических вопросах и организовал размещение в туристическом лагере. Благотворительные организации и город объединили усилия в сборе пожертвований. Фирмы предлагали прибывшим работу, арендодатели – свободные квартиры, а Общество по правам человека – заботу и поддержку^108. Немцев, желавших стать “крестными отцами” (Pate) или наставниками, оказалось больше, чем беженцев. Они предлагали учить их немецкому, помогать в общении с властями и ходить с ними за покупками. Вожатый одной группы беженцев жаловался: “…наших вьетнамских детей постоянно приглашают в боулинг-клубы, Stammtischen, хоры и спортивные клубы. Даже епископ их пригласил! Однажды я сказал: достаточно”. Наставник, когда его спросили, что его больше всего впечатлило в беженцах, сказал о “терпении и спокойствии, с которым они переносят накатывающую на них волну немецкой помощи”109.

Не все были рады такой помощи. Прямой гуманизм вторгался в государственные дела в международных отношениях. Он также наступал на пятки классическим агентствам по оказанию помощи. Генеральный секретарь немецкого Красного Креста обвинил “Cap Anamur” в том, что оно предоставило “фиктивным” просителям убежища бесплатную поездку в Германию. Некоторые левые, поддерживавшие Хо Ши Мина, высмеивали беженцев из среднего класса, называя их спекулянтами и пособниками Америки. Поскольку большинство вьетнамцев бежали от экспроприации и экономического коллапса и не соответствовали жестким конституционным критериям “политических беженцев”, их приняли как “беженцев по квоте”, и только 4 тысячи из них подали прошение о предоставлении убежища в Германии.

Общественное настроение также было нестабильным. За волной сочувствия скрывались предрассудки и корысть. Земля Рейнланд-Пфальц изначально старалась выбирать молодых, здоровых и обученных ремесленников. Члены организации “Немецкая молодежь Европы” (ранее организация беженцев “Молодые немцы Востока”) провели серию интервью на торговой улице в Падерборне через год после прибытия первых “людей в лодках”. “Я ничего против них не имею, – сказал им один человек, – но не стоит переусердствовать”. Другой пожелал, чтобы “они вернулись туда, откуда прибыли, и как можно быстрее”. “Мне очень жаль вьетнамцев, – сказал еще один опрошенный, – но это не наша проблема… Я видел некоторых в универмаге – в шубах. До последнего времени моя жена не могла позволить себе такую. Именно те, у кого были деньги, и поднялись первыми на борт «Cap Anamur»”. Среди всех опрошенных только один пожилой мужчина был “доброжелательным и позитивным без оговорок”110.

Гражданам, добровольно вызвавшимся принять несовершеннолетних без сопровождения, в большинстве случаев было за сорок, и у них самих был по крайней мере один ребенок. Для большинства приемный член семьи стал новым этапом жизни; только у 20 % из них ранее был такой опыт. Это были благополучные семьи среднего класса. Однако не все они были членами космополитического мультикультурного племени. В Бадене две трети помогавших проживали в деревнях и небольших городках. Еда и одежда были основными источниками напряженности: некоторые дети выпрашивали у своих приемных матерей дорогую обувь и широкие джинсы; социальные работники полагали, что, получая вначале многочисленные подарки, дети портились. Однако в целом большинство семей подчеркнули положительные аспекты, особенно школьное обучение, а также доверие и гармонию, возникшие у них дома. И сказали, что они сделают это снова. Один родитель выразил мнение многих: “У меня было чувство, что я нужен”111.

Интеграция старших поколений оказалась более сложной. Вспоминая 1982 год, сотрудница Caritas сказала, что она была ошеломлена тем, что люди представляли интеграцию “почти детской игрой”. Небюрократический прием привел к появлению различных условий. Одни беженцы жили в централизованных общежитиях, другие – в децентрализованных или в семьях. Для сотрудницы организации ключом к успеху было “уважение к их [беженцев] различиям, религиозным ценностям и независимости”. Чрезмерной заботы нужно было избегать любой ценой^112.

“Люди в лодках” оказались в иной психологической, а также юридической ситуации, чем политические беженцы, такие как чилийцы; отойдя от своей прежней антикоммунистической предвзятости, Западная Германия также предоставила убежище спасавшимся после 1973 года от военной диктатуры генерала Пиночета. Чилийцы, как обнаружили социальные работники, адаптировались легче, потому что у них была сильная групповая солидарность и общая надежда на возвращение. Вьетнамцы, напротив, представляли собой разнородную группу с разными мотивами и малой перспективой возвращения. Когда социальные работники опросили группу людей во временном приюте в 1979 году, только 7 % упомянули о “политическом преследовании”. Многие мечтали о “золотом Западе”. Через два года после прибытия треть оставалась без работы, а еще треть перебивалась случайными заработками. Большие семьи иногда оставляли детей. Были широко распространены депрессия и суицидальные мысли^113.

Волна сочувствия угасла так же быстро, как и возникла. В начале 1981 года несколько земель Германии отказались принимать новых “людей в лодках”. Рецессия начала 1980-х годов, когда безработица выросла вдвое, достигнув 8 % в 1983 году, создала менее гостеприимную атмосферу. Однако винить во всем экономику было бы слишком просто. Страх по поводу рабочих мест и льгот усилил существующую ксенофобию, а не вызвал ее. Уже 30 июля 1980 года в федеральном лагере для беженцев в Цирндорфе близ Нюрнберга взорвались самодельные бомбы. Две недели спустя еще один комплект попал в дом эфиопских беженцев в Лёррахе в Баден-Вюртемберге. Под Штутгартом был совершен поджог гостиницы, в которой проживали просители убежища. Вскоре после полуночи 22 августа 1980 года три “коктейля Молотова” были брошены в еще один центр временного размещения в Гамбурге. Погибли двое беженцев. На стене появилось граффити “Иностранцы, убирайтесь вон!”. За терактом стояла группа неонацистов: водопроводчик, врач и адвокат, лишенный звания. В следующем году произошли нападения на турок и распространялись листовки с угрозами “Турецких свиней – в концлагерь!”. В 1982 году на дискотеке в Нюрнберге были застрелены двое чернокожих американцев и египтянин^114.

Лодка полна

Беженцы стали козлами отпущения, на которых выместили всю накопившуюся антипатию к гастарбайтерам. Западная Германия подписала Конвенцию о статусе беженцев, но это не означало, что люди и политики имели ясное представление о беженцах и их правах. Упомянутые ранее интервью на торговой улице выявили то, что общественность не делала различий между просителями убежища и гастарбайтерами: “иностранец равен иностранцу”, как выразился один гражданин^115.

К 1982 году никто больше не вспоминал об изгнанных из Германии после 1945 года, заметил представитель Caritas, не говоря уже о 50 миллионах беженцев по всему миру. Показатели изменились. Теперь несколько тысяч беженцев вызвали тревогу Überfremdung, или наводнения иностранцами, хотя немцы составляли 93 % населения страны. В Федеративной Республике проживало 62 миллиона жителей, и после войны она приняла 12 миллионов изгнанных, как отметила организация “Немецкая молодежь Европы”: как может лодка теперь быть чересчур полной для того, чтобы принять 30 тысяч вьетнамцев? Сочувствия к беженцам было так мало, что эти молодые немцы разработали настольную игру “Бегство и изгнание по всему миру”, чтобы научить ему. Игрок, попадавший на поле B9, оказывался в лагере беженцев в Гессене, где он заболевал из-за “незнакомой еды, невозможности работать, отсутствия контактов с внешним миром и беспокойства о семье, оставшейся дома”. Приходилось пропустить один ход. “Прежде чем возобновить игру, вы должны представить, как вы бы себя чувствовали в такой ситуации”116.

Несколькими годами ранее эта настольная игра не имела бы смысла. Воображаемая сцена была частью нового режима сдерживания и наблюдения, который был введен в действие в 1980 году. Шаг за шагом у просителей убежища отбирались небольшая поддержка и свободы, в то время как подача заявлений и апелляций занимала годы. Беженцы теряли право на труд, и им приходилось ждать два года после регистрации (с 1986 года срок был увеличен до пяти лет). Беженцы из Восточной Европы первоначально были освобождены от этого. Вместо этого искателям убежища могли приказать выполнять общественные работы за 1 марку в час – десятую часть того, что зарабатывал немецкий рабочий в то время. Языковые курсы были отменены. Родители лишились пособий на детей, а другие пособия были заменены услугами в натуральной форме. Беженцам было запрещено готовить себе еду, и они должны были есть то, что было в меню в определенные часы в столовой, независимо от того, была ли это свинина и был ли Рамадан. Чтобы ускорить принятие решений, коллегию трибунала заменил один судья, а количество апелляций было сокращено. Юридическая помощь практически отсутствовала, а адвокатам, которые пытались давать бесплатные консультации, коллегия адвокатов угрожала штрафами. И, наконец, всего через пятнадцать лет после гордого закрытия лагерей иностранцев министры с такой же гордостью открыли новые региональные лагеря.

Теперь все просители убежища были собраны в лагерях, включая тех, кто до этого успешно нашел частное жилье. Даже люди, которым спустя годы был предоставлен статус беженца, должны были вернуться в эти лагеря, если хотели находиться вместе с женами и детьми, несмотря на то, что те приехали присоединиться к беженцу, а не просить убежища. Прибывшим из Афганистана, Шри-Ланки и других неевропейских стран теперь требовалась предварительная виза, и авиакомпании наказывались за перевозку кого-либо без нее (даже если путешественнику позже предоставлялось убежище) – это стало широко распространенной европейской практикой. В течение нескольких лет Восточный Берлин служил запасным ходом. ГДР организовала прибыльное предприятие по предоставлению убежища в разделенном городе, позволяя африканцам и азиатам приземляться в аэропорту Шёнефельд, а затем переходить в западный сектор, где они просили убежища. Угроза экономических санкций закрыла в 1986 году и эту лазейку^117.

Политика предоставления убежища превратилась в оружие против экономических мигрантов. Поскольку запрет на найм гастарбайтеров провалился, теперь министры хотели, по крайней мере, остановить приток искателей убежища. С моральной точки зрения это был скользкий путь, поскольку в глазах политиков и средств массовой информации почти каждый беженец оказывался коварным мигрантом, приехавшим в Германию, чтобы получить часть ее богатства и благосостояния. Министры откровенно рассказали о своих мотивах. В июле 1980 года губернатор Баден-Вюртемберга Лотар Шпет – тот самый христианский демократ, который проводил кампанию за солидарность со странами “третьего мира” и принимал “людей в лодках”, – доложил Федеральному совету министров (Bundesrat), какой результат принесла его стратегия: отказ от разрешения на работу снизил количество просивших убежища в его земле с 5 тысяч до 1400. Размещение их в лагере еще больше облегчит ситуацию. “Причина проста, – объяснил он. – Турки больше не едут в Баден-Вюртемберг, потому что больше не получают разрешения на работу и не могут приезжать к своим знакомым, а вместо этого должны отправиться в сборный лагерь для беженцев [Sammellager]”118.

Конечно, не все лица, ищущие убежища, признавались беженцами. Большинству всегда отказывали – таких была 47 тысяча в период с 1976 по 1980 год. Почти половина из них выехала добровольно; 2 тысячи были депортированы. Большое количество ушло в подполье – 44 % в Баварии в 1989 году. Проблема заключалась в том, что, сдерживая “фиктивных” беженцев, новый режим терпел неудачу и с “настоящими”. Жертва преследований вряд ли придет в посольство Германии просить визу на глазах своих мучителей. А те, кто добирался до Германии, страдали от бесчеловечных условий в центрах сильнее, чем экономические мигранты. Вторые могли вернуться домой, первые – нет.

В 1983 году глава европейского отдела УВКБ ООН посетила несколько центров для беженцев. Она получила отчеты из их офиса в Бонне, но “трудно было представить, насколько плохи условия на самом деле… не видя их своими глазами”. Центр в Хирземюле располагался в симпатичном здании старой школы в Гессене, но во всех остальных отношениях был типичным примером: он находился “в нескольких километрах от ближайшей деревни… полностью изолированный, без местного транспорта… с поломанной мебелью”. Преставителя УВКБ ООН поразило “состояние полного уныния” афганцев и эритрейцев, которых она там встретила. За все время пребывания там их лишь однажды посетил священник. Другой связи с внешним миром у них не было. Она выслушивала рассказы об “их страданиях и панике по поводу своего будущего” и беспокоилась об “опасности для их психического здоровья и снижения способности интегрироваться в общество, которого они научились бояться и которому научились не доверять, поскольку оно отвергло их и уничтожило их человеческое достоинство, но в котором они должны оставаться, поскольку им больше некуда идти”. Как она отмечала, ограничения на их свободу передвижения, наряду с обязательными общественными работами, вероятно, являются нарушением как Всеобщей декларации, так и Европейской конвенции о правах человека. Представитель УВКБ ООН отметила, что во Франции и Швейцарии доля иностранцев выше, а число просящих убежища сопоставимо или больше, но там, тем не менее, предлагают языковые курсы и позволяют просителям убежища работать^119. Это был резкий отчет. Министр внутренних дел оперативно отреагировал, отменив запланированную встречу с Верховным комиссаром. Последующая проверка УВКБ ООН центров, организованных немецкими властями, была столь же разоблачительной.

Сдерживание оказалось недальновидной политикой как для беженцев, так и для местных жителей. Будучи изолированными и страдая от безделья, беженцы впадали в депрессию или набрасывались друг на друга. Местное население, в свою очередь, было напугано и становилось более враждебным, чем когда-либо, и убежденным в том, что просители убежища ленивы, живут за их счет и представляют опасность для безопасности их женщин. Для интеграции тех, кто после многих лет ожидания наконец получил признание в качестве беженцев, а также для многих, кто получил отказ, но кого “терпели” и не выселяли, это была заранее запрограммированная катастрофа.

Сдерживание сопровождалось основанным на еще больших ограничениях подходом судов. Что считать “политическим” и что называть “преследованием”? В то самое время, когда беженцы со всего мира бежали из мест, где государство прекратило свое существование, Федеральный административный суд ужесточил определение “преследования” как политически мотивированного со стороны организованного государства^120. Тамилам, спасавшимся от насилия в Шри-Ланке, было отказано в убежище на том основании, что “условия гражданской войны” не являются “политическим преследованием”. Мусульманам-ахмади, пострадавшим от погрома в Пакистане в 1974 году и опасавшимся репрессий как религиозное меньшинство в случае их возвращения, также было отказано – в данном случае потому, что они предположительно столкнулись только с юридической и экономической дискриминацией. По мнению конституционного эксперта, критерии становились настолько ограничивающими, что “вероятно… даже у евреев, участвовавших в восстании в Варшавском гетто, не было бы шанса получить у нас убежище”121. Потребовалось указание Конституционного суда о том, что религиозная дискриминация может считаться политическим преследованием^122.

С 1986 года немецкие суды также игнорировали основания, возникавшие после первоначального бегства, за исключением случаев, когда это являлось продолжением прежней оппозиционной деятельности. Это, опять же, противоречило Женевской конвенции, защищавшей людей, которые могли выехать в качестве экономических мигрантов, но в итоге оказывались в положении беженцев в принимающей стране (“sur place”), например, из-за последующей смены режима на родине. Иногда лица, ищущие убежища, становились политически активными после своего бегства, чтобы предоставить ценные доказательства, которые принимающая страна требовала от беженцев; другие делали это, чтобы создать риск преследования там, где его не было. Какими бы ни были их мотивы, с точки зрения международного права важнейшим критерием было наличие у них “обоснованных опасений преследования” по возвращении. Вместо этого немецкие суды сделали процедуру проверкой на благонадежность.

Курдам и другим лицам, подвергшимся пыткам со стороны турецкого военного режима, было отказано, поскольку пытки были “нормальным” явлением в Турции и следы истязаний не обязательно были связаны с политическими мотивами. Жертвам коммунистических государств такие доказательства не требовались. В вопросах информации о ситуации в стране суды, как правило, полагались на министерство иностранных дел, которое, в свою очередь, принимало за чистую монету то, что его союзник по НАТО говорил о своем уважении к закону и порядку. Вместо того чтобы исходить из интересов отдельного беженца (как требовали и Конституция Германии, и Женевская конвенция), суды рассматривали убежище с точки зрения государства – с трагическими последствиями. В 1983 году, столкнувшись с угрозой депортации, Джемаль Кемаль Алтун, критик турецкого режима, выбросился с шестого этажа Федерального суда в Берлине и разбился насмерть.

В тот год число просивших убежища упало ниже 20 тысяч. Вопрос о том, насколько велика в этом заслуга концентрационных центров, остается спорным; в конце концов, в начале 1980-х годов число беженцев сократилось вдвое во всей Европе. Однако политика предоставления убежища осталась навсегда. Фотографии людей, спасающихся от глобального кризиса, в новостях имели обоюдоострый характер. Они вызывали сочувствие, но также разжигали опасения, что Западная Германия будет “наводнена” иностранцами. Каждая европейская страна убеждала себя, что ее система социального обеспечения сделала ее избранной для угнетенных людей со всего мира. На самом деле большинство беженцев оказались перемещенными лицами в соседних странах Африки и Азии. Однако в руках сенсационных СМИ и политиков-популистов Германия была на грани превращения в современный Ноев ковчег для остального мира.

На карту был поставлен уже не “фиктивный” искатель убежища, а само право на убежище. Когда число беженцев снова начало расти (74 тысячи в 1985 году), лидеры христианских демократов Баварии, Берлина и Баден-Вюртемберга стали рисовать апокалиптические сценарии: страну “наводнят” миллионы людей, если правила предоставления права на убежище не будут изменены. Бывший председатель Конституционного суда предупредил, что необходимо будет принять “миллиард китайцев”, если принудительная политика одного ребенка на семью будет квалифицирована как преследование^123. В 1985 году три федеральных земли перешли в наступление: они предложили давать временное убежище (с двумя проверками через два года – каждая для подтверждения того, чтобы необходимые требования все еще выполняются) и распространить определение “явно необоснованных” заявлений на случаи, когда люди бежали от военных конфликтов или общих кризисов. Либералы в коалиции Коля поначалу сопротивлялись, но, когда федеральные выборы 1987 года были уже не за горами, в итоге отказались от своих возражений. Никакого “временного убежища” (Asyl auf Zeit) не будет, но другие положения нашли отражение в новом законе. Растущие антимигрантские настроения затрагивали партийную политику. Министр внутренних дел Гессена от социал-демократов отверг любые изменения в конституционном праве на убежище как “бесчеловечные” и “слепые к истории”. Это не помешало ему и его коллегам в Гамбурге и Северном Рейне-Вестфалии договориться с министрами CDU о том, что поляков, которым было отказано в убежище или которые не подали заявку на него, следует высылать обратно: если высылают обратно турок, то чем лучше они?124 Обе больших партии лихорадило от принципов послевоенного режима предоставления убежища, который гарантировал эмигрантам из коммунистических стран терпимость к их пребыванию. Только “Зеленые” хотели предоставить убежище беженцам, спасающимся от гуманитарного кризиса.

Распад советского блока вызвал две новые волны мигрантов в Западную Германию. В первой были поляки и югославы – в 1988–1989 годах они составили около 100 тысяч просителей убежища, вдвое больше, чем выходцы из Турции, Ирана и Шри-Ланки. Вторая группа включала людей с немецкими корнями из Советского Союза, Румынии и Польши. В 1988 году 200 тысяч так называемых Aussiedler прибыли в Западную Германию. Два года спустя их число достигнет пика в 400 тысяч человек.

Как этнические немцы они были гражданами и имели автоматическое право остаться. Тем не менее они тоже не смогли избежать ксенофобской реакции, поскольку каждая сторона натравливала своих “хороших” мигрантов на “плохих” мигрантов других. Христианские демократы защищали привилегированный статус Aussiedler, “Зеленые” и SPD оспаривали его. Оскар Лафонтен (SPD), красный “Наполеон Саарский”, который проиграет Колю на выборах 1990 года, осмелился спросить, не должна ли “экзистенциальная потребность чужака” иметь приоритет над тем фактом, что у кого-то “был немецкоязычный предок сколько-то поколений назад”125. Даже среди старых изгнанников сострадание имело пределы. “А зачем вообще нам нужно принимать так много людей?” – спросила шестидесятидвухлетняя женщина, которая сама была изгнана из Силезии в конце Второй мировой войны. По ее мнению, то, что у кого-то был дедушка-немец, не делало их “настоящими” немцами. Сначала они плохо обошлись с немцами, потом забрали их имущество, а теперь приехали в Германию за новой добычей? “Честно говоря, у меня нет какой бы то ни было симпатии к этим людям, и нет вообще никакой, если они настоящие поляки”126. В сознании людей беженец, мигрант и этнический немец слились с “иностранцами”, независимо от юридических и социальных различий^127.

Линия разлома, проходящая по всему обществу, становилась все глубже. Примут беженцев или нет, больше не было вопросом жизни и смерти только для них самих и переросло в экзистенциальный кризис для их хозяев, немецкой нации. Для некоторых абсолютное право на убежище оставалось отличительной чертой новой Германии после Гитлера: без него Федеративная Республика теряла моральное право на существование. Для других оно означало национальное самоубийство: государство должно было в первую очередь служить интересам своего народа, а затем уже давать убежище чужакам.

Консервативный мэр идиллического городка Фильсхофен-на-Дунае высказался от имени многих разгневанных местных политиков. Он хотел, чтобы беженцев разделяли по этническому признаку и помещали в лагеря сразу после того, как они пересекли близлежащую границу с Австрией и Чехословакией. Все остальное было “преувеличенным гуманизмом” и ущемляло “интересы немецкого Volk”: “Сегодня мы отдаем просителям убежища велосипеды, а завтра – некоторых из наших дочерей”128. Города запустили новые автобусные маршруты, чтобы немецким детям больше не приходилось ходить мимо центра для беженцев. В деревне Нойройт на окраине Баварского леса жители не позволили просителям убежища добраться до пустой гостиницы, которая должна была стать их временным приютом.

В 200 километрах к западу, в старом баварском городе Аугсбурге, картина была совершенно иной. В октябре 1989 года лютеранская церковь Святого Иоанна собралась предоставить “церковное убежище” семи молодым людям, бежавшим от военного режима в Бангладеш. Их ходатайства о предоставлении убежища были отклонены судами как “явно необоснованные”, и теперь им грозила депортация; министерство иностранных дел сочло ситуацию спокойной, хотя посольство в Дакке сообщало о сотнях смертей в результате ожесточенных столкновений и предостерегало немецких студентов от поездок. Молодых людей связали с церковью через группу партнерства с “третьим миром”. Некоторые члены общины активно участвовали в группах поддержки просителей убежища еще со студенческих времен в конце 1970-х годов, когда организовывали христианско-исламско-индуистские молитвы и протестовали против политики концентрации; в 1986 году была основана национальная головная организация (Pro Asyl).

Это дело получило поддержку всего сообщества. Добровольцы обучали беженцев немецкому языку, а те взамен готовили для них. Четырнадцатилетний школьник почти каждый день проводил в церкви и болтал с членами общины или играл в футбол. Для домохозяйки средних лет и ее мужа, государственного служащего, этот случай изменил их жизнь: “…когда-то мы были аполитичными прихожанами, а теперь превратились в критически мыслящих граждан”. Женщина-плотник вспоминала, как она изо всех сил старалась не смотреть на “темных мужчин” на площади, потому что не знала, как контактировать с чужаками, – знакомство с этими беженцами научило ее видеть отдельного человека в массе. Пенсионеру вспомнились солдатская молодость и плен, а также собственное бессилие тогда. Для него идея о том, что люди бежали в Германию, чтобы забрать ее богатства, была полной чепухой. Изобилие сделало его сограждан слишком материалистичными. Налоговый консультант и его жена считали, что они стали бы “соучастниками”, если бы проигнорировали тяжелое положение семерых из Бангладеш. Страховой агент сказала, что она не могла не принять участие в судьбе этих людей, потому что “их проблемы голода и социальной несправедливости, в конце концов, вызваны нами и несправедливым распределением благ на нашей планете”. “Не только мы нужны чужим, – подчеркнула она, – нам тоже нужны чужие”. Когда они стали друзьями, она научилась быть более терпимой.

Однако 8 тысяч подписей, поддержки епископа и дебатов в баварском собрании оказалось недостаточно, чтобы заставить власти передумать. Поскольку депортация была неизбежна, в августе 1990 года семерка бежала на север, в Нижнюю Саксонию, в церковь в Хильдесхайме; местный пастор прежде жил в Южной Африке и своими глазами наблюдал апартеид. Еще девять месяцев убежища дали им и их сторонникам время, необходимое для признания все-таки их беженцами в Германии, где они продолжают жить^129.

Оба немецких общества боролись против того, чтобы жить с “чужими”. Ни одна из стран не считала себя плавильным котлом. Мигранты и беженцы страдали от нападений и проявлений расизма как на западе, так и на востоке. Однако имелись и глубокие различия. Миллионы мигрантов действительно сделали Западную Германию своим домом – в либеральном обществе прекращение найма иностранцев не могло помешать семьям присоединиться к иностранным рабочим, уже находившимся в стране. Дискриминация была широко распространена, но приезжие жили среди местных и преобразовывали районы. Они могли переезжать и менять работу. Мантра о том, что Германия “не является страной иммиграции”, стала подвергаться сомнению теми, кто поддерживает мультикультурализм и ассимиляцию.

В Восточной Германии, напротив, миграция была незначительной, а прибывшие контрактные рабочие и студенты были изолированы, насколько возможно, от местного населения и не могли обосноваться или привезти свои семьи. Встречи с иностранцами были редкими, или их вообще не было, а степень предубеждений и ксенофобии была высокой.

То, насколько по-разному каждая из двух Германий уживалась с чужими среди своих, также увеличивало их отчуждение друг от друга. Когда стена рухнула, восточные немцы начали скандировать: “Мы – один народ”. Но кто будет включен в эту категорию, было еще не известно.

26. “Никогда больше! Поэтому: откажись от военной службы!!” – брошюра с советами для растущего количества отказников по убеждениям, 1970-е гг. В 1982 г. в Западной Германии был зарегистрирован 500-тысячный отказник.

27. Марш протеста людей с инвалидностью и их сторонников во Франкфурте-на-Майне в 1980 г. Активист за права инвалидов Густи Штайнер (в центре) прикрепил к одежде желтую звезду, напоминающую о звезде, которую евреи были вынуждены носить в нацистской Германии.

28. “Живи по-другому, чтобы могли жить другие” – девиз молодых католиков, выступавших за глобальную солидарность и развитие в 1977 г. Западное благополучие представлено здесь в качестве причины бедности в “третьем мире”.

29. Уют, цвет и достаток: домашний интерьер семьи в Западной Германии, 1960-е гг.

30. Социалистическая современность: модели на Лейпцигской ярмарке в Восточной Германии, 1972 г.

31. Добродетель сбережений, как ее представила четырнадцатилетняя участница конкурса ко Дню сбережений в 1956 г. Сбережения восхвалялись как способ помочь индустриальной реконструкции и как средство воспитания дисциплины, жертвенности и бережливости. Для девочки-подростка, однако, это означало возможность накопить на шубу.

32. Миллионный гастарбайтер Арманду Родригеш де Са из Португалии получает в подарок мопед по прибытии в Кёльн в 1964 г. Несколько миллионов мигрантов из Южной Европы и Турции приехали в ФРГ на работу, но принимающая сторона настаивала на том, что “не является страной иммиграции”.

33. Женщины-мигрантки требуют равной оплаты труда в ходе одной из многочисленных стихийных забастовок 1973 г. Их протесты ясно дали понять, что они намерены остаться в Германии. Автозавод Pierburg в Нойсе, Северный Рейн-Вестфалия.

Часть третья. После падения стены. 1989–2022

Глава 10. Объединенные и разделенные. Цена свободы

Когда вечером 9 ноября 1989 года Берлинская стена пала, она не просто похоронила ГДР – она опрокинула послевоенный международный порядок и потрясла основы, на которых другая Германия построила свою идентичность. По крайней мере, в холодной войне каждая сторона знала, на чем стоит. В страхе была и стабильность. После воссоединения в 1990 году Германия вступила в период турбулентности. Распад Восточного блока поставил большую воссоединенную страну в центр Европы. Какова будет ее новая роль в мире?

Для восточных немцев воссоединение быстро превратилось из надежды в шок. Для многих оно означало конец их жизни, какой они ее знали, а еще они лишились работы. Почти 2 миллиона человек собрались и уехали на запад, особенно молодые женщины. Уровень рождаемости резко упал – за десять лет после Wende – “поворота”, как принято называть период воссоединения, – было зачато на четверть меньше детей, чем за десять предшествующих лет. Западные немцы не испытали подобных потрясений, но они тоже видели, как быстро рушатся старые убеждения. В 1993 году право на убежище было ограничено историческим изменением Конституции. Шесть лет спустя Германия приняла участие в своей первой боевой миссии со времен Второй мировой войны, отправив истребители “Торнадо” в Косово в рамках операции НАТО. В 2000 году гражданство было окончательно либерализовано, и право на его получение распространилось на детей, рожденных на немецкой земле от родителей-иностранцев. Немецкая марка (Deutschmark) – символ стабильности – в 2002 году была заменена на евро. В следующем году произошла перестройка системы социального обеспечения с глубоким сокращением пособий по безработице.

С момента воссоединения страну сотрясает кризис идентичности. Частично это происходит потому, что жители запада захватили контроль над процессом воссоединения, не обращая особого внимания на своих сограждан на востоке. Но беспокойство по поводу отношений внутри Германии сопровождалось беспокойством по поводу отношений Германии с миром. Глобализация усложнила объединение нации. Решение канцлера Ангелы Меркель открыть границы для более чем 800 тысяч беженцев в 2015 году обнажило глубокие разногласия по всей стране. Демонстрировала ли Германия столь необходимое Западу моральное лидерство или совершала национальное самоубийство? Общественная жизнь стала морально насыщенной и поляризованной. Пока миллионы волонтеров приветствовали беженцев, другие бросали в них зажигательные бомбы. На всеобщих выборах 2017 года 12,6 % проголосовали за популистскую Alternative für Deutschland (“Альтернатива для Германии”, AfD). Впервые с 1950-х годов крайне правые снова заседали в федеральном парламенте^1.

Каждая из этих конвульсий имеет свою собственную историю, но все они связаны между собой. Воссоединение вызвало эффект домино. Канцлер Коль, например, отказался от немецкой марки в обмен на поддержку воссоединения со стороны президента Франции Франсуа Миттерана. В свою очередь, стремление к единой валюте (евро) до создания финансового союза лишило Европейский союз возможности быстро справиться с глобальным финансовым крахом 2008 года и последовавшим за ним кризисом еврозоны. Воссоединение также запустило разные внутренние процессы. Его издержки были намного выше, чем ожидалось, и оплачивались за счет дополнительных взносов в пенсионное и социальное страхование, но последние, в свою очередь, удорожали стоимость рабочей силы, что отрицательно сказалось на продажах и привело к безработице, лишь увеличив бремя для государства. Чтобы разорвать этот порочный круг и стимулировать экспорт, преемник Коля социал-демократ Герхард Шрёдер сократил пособия по безработице и ввел низкооплачиваемые “рабочие мини-места” в рамках неолиберальной реформы системы социального обеспечения. Германия начала упорно стремиться к нулевому государственному долгу, распространив это на европейскую арену, что почти уничтожило европейский проект. Ни одна сфера не была застрахована от кампании жесткой экономии. В 2000 году в бундесвере состояло 320 тысяч солдат. Двадцать лет спустя их число сократилось чуть более чем вдвое; призыв на военную службу был отменен в 2011 году. Это стало яркой иллюстрацией неразрешенных противоречий новой, более крупной Германии, ищущей свое место в мире.

Через эти штормы Германию провели три лидера, и их политические стили были столь же различны, как и их личности: Гельмут Коль (CDU, канцлер в 1982–1998 годах), Герхард Шрёдер (SPD, 1998–2005 годы) и Ангела Меркель (CDU, 2005–2021 годы). Коль, “канцлер единства”, по убеждениям был федеральным европеистом, а внешне – буквально колоссом при росте 1 метр 93 сантиметра и большом объеме талии, обожавшим заумаген (Saumagen), который готовят в его родном Пфальце. Внутри этого вполне обычного человека жил феодальный властитель, который с годами создал обширную сеть верных крепостных и сторонников. Последние годы его жизни омрачит коррупционный скандал. Один из парадоксов истории заключается в том, что неожиданные события 1989–1990 годов катапультировали этого провинциального человека на центральную сцену мировой политики.

Шрёдер был лошадкой другой масти. Человек скромного происхождения, добившийся всего сам, он стал первым канцлером Германии, дружившим со средствами массовой информации, и привлекал внимание блестящими волосами, четвертой женой, сигарами Cohiba и итальянскими костюмами – несмотря на то, что он рос в 1960-е, у него не было ни одной пары джинсов. Харизматичный Шрёдер получил в наследство не только издержки воссоединения, но и его возможности. Народ, как он заявил в своем первом обращении в качестве канцлера в 1998 году, уполномочил его и его коалиционное правительство SPD и “Зеленых” “вести Германию в следующее тысячелетие”. Пришло время Германии действовать с “самоуверенностью зрелой нации”2.

У Ангелы Меркель не было ни харизмы Шрёдера, ни феодальных инстинктов ее покровителя Коля. Дочь пастора и физик по образованию, она выросла в ГДР. Когда она пришла в политику в 1989 году, ей было уже тридцать пять лет. За десять лет она поднялась на вершину CDU, совершив беспрецедентно стремительный взлет. Чего у Меркель действительно было в избытке, так это хладнокровия. Обладая аналитическим умом, она преодолевала самые сложные проблемы и тщательно взвешивала варианты, пока не обнаруживалось наименее плохое решение. То, что кому-то казалось осторожным и мудрым, у других вызывало сомнения, обогатившие немецкий язык новым словом merkeln. Еще один парадокс истории заключается в том, что именно не склонная к риску и скромная Меркель оказалась в эпицентре бури, требующей энергичного руководства и быстрых действий, как в случае глобального финансового кризиса и кризиса еврозоны, так и в случае пандемии. Оба раза она действовала решительно и совершила резкие развороты, которые поставили Германию на отдельный от остальной Европы путь, остающийся спорным и по сей день, – поэтапный отказ от ядерной энергетики после катастрофы на японской АЭС в Фукусиме в марте 2011 года и открытие границ для беженцев в 2015-м.

Народная революция

ГДР в начале 1989 года напоминала заснеженную гору после дождя. Внешне покрытый снегом склон выглядел безопасным. Режим контролировал ситуацию, пользовался международным признанием и готовился отпраздновать 7 октября свое сорокалетие. Несколько тысяч человек в кругах сторонников мира и гражданских прав вряд ли представляли реальную угрозу и находились под пристальным наблюдением Штази. Однако внутри начатая новым советским лидером Михаилом Горбачевым перестройка подтапливала снег. Тысячи восточных немцев, которые летом 1989 года искали убежища в посольствах Западной Германии в Праге и Будапеште, стали лавиной, которая сметет ГДР.

Перестройка и гласность возникли в 1985 году как попытка реформировать советскую экономику и спасти коммунизм, но закончились выборами весной 1989 года и распадом Советского Союза. Горбачев придал смелости реформаторам всего Восточного блока. Однако их сила по отношению к своему режиму заметно различалась. До 1989 года в ГДР не было ни массового движения, такого как Solidarność (“Солидарность”) в Польше, ни гражданского общества в масштабе Чехословакии с ее “Хартией-77”. Когда диссиденты становились слишком беспокойными, их депортировали в Западную Германию.

Возможно, именно отсутствие критической массы противников дало лидерам SED фатально ложное чувство безопасности. В то время как Венгрия проводила реформы сверху, немецкие лидеры упирались. Как объяснял в 1987 году главный идеолог SED Курт Хагер: “Только потому, что ваш сосед меняет обои, чувствуете ли вы себя обязанным ремонтировать и свою квартиру?”3 У аналогии был один недостаток. Советский Союз был не просто соседом: он был еще и экономкой, и охранником. В прошлом он спешил поддержать соседей, когда дела шли наперекосяк, – отсюда доктрина Брежнева о военной интервенции. Горбачев объявил новые правила по дому: соседи теперь предоставлены сами себе. В отличие от 1953 года, по улицам больше не будут катиться советские танки, чтобы спасти ГДР^4.

В 1988 году 30 тысяч граждан Восточной Германии получили разрешение переехать на Запад. Кроме того, 10 тысяч человек пересекли границу незаконно – вдвое больше, чем в предшествующем году. К июлю 1989 года на рассмотрении находилось около 133 тысяч заявлений на выездную визу. В прошлом режим использовал изгнание как клапан для сброса сдерживаемого давления. По мнению Эриха Хонеккера, люди, попиравшие “наши моральные ценности”, исключили себя из социалистического сообщества и “не стоили того, чтобы проливать слезы”5. Проблема заключалась в их растущем числе, напористости и опыте. Каждый ушедший оставлял после себя брешь, напоминавшую всем остальным о безнадежности их жизни: закрылась еще одна врачебная практика, заколочена мясная лавка. Те, кто ждал разрешения, больше не впадали в отчаяние, а собирались на городских площадях и привязывали белые флаги к своим машинам. С 1982 года в средневековой церкви Святого Николая в Лейпциге каждый понедельник проводился небольшой молебен о мире, за которым следовала прогулка по старому городу. К марту 1989 года к небольшой группе борцов за гражданские права присоединились несколько сотен претендентов на выездную визу.

Возможность въехать в Чехословакию без визы (с 1972 года) или в Венгрию с простым разрешением на поездку (Reiseanlage) создала новые возможности. К июлю 1989 года первая группа граждан ГДР нашла убежище в посольстве Западной Германии в Будапеште. 11 сентября Венгрия нарушила правила. Вместо того чтобы останавливать людей на границе с Австрией и возвращать их в ГДР, им разрешили отправиться дальше в страну по их выбору. В течение нескольких дней около 18 тысяч человек уже были в пути. Посольства Западной Германии и коммунистические пограничные переходы превратились в ворота к свободе. Все больше и больше восточных немцев решали – “сейчас или никогда”. К тому времени, когда ГДР приостановила действие разрешений на выезд, тысячи людей уже уехали. В конце сентября посольство в Праге было битком набито более чем 3 тысячами восточногерманских беженцев внутри и еще несколькими тысячами, разбившими лагерь на территории. Под советским давлением Хонеккер уступил и 1 октября разрешил им уехать на Запад.

Однако ГДР настаивала на том, чтобы по пути поезда с беженцами проходили через ее территорию – демонстрация национального суверенитета, которая приводила к обратным результатам. Сотрудники Штази, солдаты и полиция пытались оцепить вокзалы, куда теперь стекались люди. В районе Карл-Маркс-Штадт более 3 тысяч отчаявшихся людей пытались запрыгнуть в специальные поезда, направлявшиеся из Праги в Хоф в Баварии. За первые девять месяцев 1989 года 102 тысячи восточных немцев покинули ГДР, и две трети – по венгерскому маршруту. Это было только начало.

Исход пошатнул веру стареющего режима в себя. ГДР была диктатурой с политическими тюрьмами и тайной полицией, но она правила не только посредством террора и принуждения. Она также опиралась на публичные демонстрации поддержки. Недаром она называла себя “демократической” республикой. Конечно, SED сохраняла монополию на власть, но считала себя голосом народа. Первая трещина в этом фасаде легитимности появилась в мае 1989 года. То, что выборами манипулировали, было общеизвестно. Новым было то, что граждане фиксировали серьезные нарушения и призывали власти к ответу; в Лейпциге и Дрездене наблюдатели присутствовали практически на каждом избирательном участке. Массовое бегство превратило трещину в пропасть. Люди явно разочаровались в режиме. Писатель Юрек Беккер, переехавший из Восточного Берлина в Западный десятью годами ранее, объяснил это “потерей надежды”: молодые люди боялись закончить как их родители, которые пытались переждать проблемы только для того, чтобы в итоге оказаться разочарованными, потому что ничего не менялось^6.

В секретных докладах между июлем и сентябрем 1989 года отмечалось растущее недовольство граждан по отношению к далеким функционерам, которые не хотели или не могли видеть их ежедневные разочарования. Жалобы касались не только нехватки бананов и деликатесов. Штази сделала перечень дефицитных товаров – в него вошли предметы от кастрюль и сковородок до хлеба, молока и нижнего белья. В провинциальной Саксонии граждане начали открыто выступать против режима, вызвав “настоящие беспорядки” в одном из рыночных залов. В Карл-Маркс-Штадте граффити призывали к “свободе” и настаивали: “Эрих [Хонеккер], отдай ключи!” На все большем числе автомобилей номера ГДР оказывались украшены стикерами с изображением западногерманского флага^7.

В подавляющем большинстве население проявляло симпатию к тем, кто бежал. На заводе по производству турбин Bergmann-Borsig в Берлине профсоюзные активисты написали открытое письмо, в котором раскритиковали изображение в СМИ бегства как работы классового врага: чиновникам необходимо признать и решить основные политические и экономические проблемы, которые отталкивают людей^8. Лояльные члены партии теряли веру в своих лидеров и уходили в отставку.

Потребовалось меньше месяца с того момента, как Венгрия открыла границу 11 сентября, чтобы исход вызвал революционную ситуацию на улицах. Ее ареной стал Лейпциг, где ритуал еженедельных мирных молитв и прогулок по городу предоставил пространство для объединения массового движения. 11 сентября 1989 года к церкви Святого Николая пришли более тысячи человек. Снаружи к скандированию “Мы хотим уйти” теперь присоединилось “Мы останемся здесь”. Второй лозунг содержал угрозу режиму, ставя поддержку в зависимость от реформ. Днем ранее борцы за мир, права человека и женщин основали Neues Forum (“Новый форум”), чтобы вступить в диалог с режимом. Вскоре их поддержали тысячи граждан, которые присоединились к демонстрации и подтолкнули их к большей активности. По большому счету участники жили в своем собственном “гетто”, как признала несколько лет спустя художница Бербель Боляй, одна из основателей “Нового форума”9. Их имена были известны Штази, но больше никому. Граждане, пытавшиеся поставить подписи в поддержку движения, не смогли найти даже его адрес. В Восточной Германии не было харизматичного лидера, такого как Лех Валенса в Польше или Вацлав Гавел в Чехословакии. Революцию сделал народ.

Прорыв произошел между 7 и 9 октября 1989 года. 7 октября, когда режим праздновал свое сорокалетие, уже утром около пятисот протестующих собрались вокруг церкви Святого Николая. Впервые полиция применила против них дубинки и водометы. Едва толпу разогнали, как прибыли новые люди. К полудню их численность составила 7 тысяч человек. Тот факт, что это был рыночный день, позволял легко перемещаться между демонстрацией и рыночными прилавками, избегая задержания. В 17:00 полицейские двинулись к толпе, ударяя дубинками по щитам. Демонстранты скандировали “Нет насилию!”, “Штази? Вон!” и “Новый форум!”; некоторые пели “Интернационал”. На центральный вокзал были отправлены Боевая группа рабочего класса (Kampfgruppe) и полицейские с собаками. Более двухсот человек схватили и заперли в конюшне.

Большим вопросом, который волновал всех, было: что произойдет 9 октября, во время ближайшей мирной молитвы по понедельникам. Местные чиновники подготовились к ожидаемым в Лейпциге 50 тысячам протестующих. К полудню 2 тысячи переодетых офицеров Штази и членов партии хлынули в церковь Святого Николая, заняв весь центральный неф; еще 5 тысяч человек расположились на площади снаружи. К 18:00 они оказались в меньшинстве, поскольку 70 тысяч человек начали марш, скандируя: “Нет насилию!”, “Мы – народ!” и “Демократия, сейчас или никогда!”10 Армейские части и вооруженная полиция стояли наготове, но, ожидая приказа, позволили протестующим пройти. Не прозвучало ни единого выстрела. Незадолго до 21:00 толпа вернулась на площадь Карла Маркса и мирно разошлась. Лейпциг стал “городом героев”.

Лех Валенса позже будет преуменьшать героизм тех осенних дней в Германии^11. Народу Восточной Германии, по его словам, было легко: они лишь прыгали в поезд, который, рискуя жизнью, привели в движение польские рабочие. В этом есть доля правды; только в декабре 1970 года в Гданьске был убит сорок один забастовщик. Тем не менее немалое мужество потребовалось и жителям Лейпцига, чтобы противостоять войскам и мирно маршировать в то историческое 9 октября, и войскам – чтобы не открыть огонь.

Сейчас эти события вспоминают как мирную революцию, но тогда в воздухе висело предчувствие насилия. Войска были вооружены, и было далеко не очевидно, что этот день не закончится как Кровавый понедельник. Неделей ранее протестующие дрались с полицией и поджигали автомобили. В Дрездене 4–5 октября военные применили дубинки и собак против демонстрантов, пытавшихся штурмовать железнодорожный вокзал, что было заснято американской телекомпанией. В ответ люди бросали камни и складывали стулья и столы в баррикады. Главный вокзал превратился в зал битого стекла. Люди скандировали “Вешай коммунистов!”, а также призывали: “Горби”12. Бойня на площади Тяньаньмэнь в Пекине произошла всего четырьмя месяцами ранее, и все ее помнили. Эгон Кренц, будущий лидер SED, направил китайскому правительству поздравления с жестоко подавленным протестом. Хонеккер воспользовался приемом китайской делегации на праздновании сорокалетия, чтобы заявить, что строгое соблюдение социалистических принципов является “фундаментальным уроком контрреволюционных беспорядков”13. Китай находился “не так далеко, как могло показаться географически”, предупредил руководителей церкви один из министров^14.

Почему же в ГДР не применили “китайское решение”? В отличие от преимущественно студенческих протестов в Пекине, демонстрации в Восточной Германии были разрозненными как в социальном, так и в географическом отношении. Наряду с молодыми активистами в них участвовали родители с детьми и пенсионеры. Некоторые добирались в Лейпциг на машинах из сельской местности. Протесты вспыхивали по всему региону. Все это значительно затрудняло изображение восставших как “хулиганов” и внушение войскам образа “контрреволюционного врага”. Несколько членов боевых отрядов рабочего класса сложили оружие или остались дома: они не хотели иметь ничего общего с борьбой со своими соседями и обычными гражданами, тем более что те выглядели мирными. Ненасилие было большим подарком, который маленькие миролюбивые круги преподнесли революции. К 1980-м годам физическое насилие в целом было, возможно, менее приемлемым в Восточной Германии, чем в Китае, где миллионы людей погибли в ходе недавней Культурной революции (1966–1976). ГДР гордилась тем, что была борцом за права человека. Тот факт, что октябрьские демонстрации совпали с сорокалетием режима, также сработал против возможности кровавого подавления “беспорядков”. Мир наблюдал. В октябре Хонеккер действительно рассматривал возможность отправки танков в Лейпциг в качестве средства сдерживания, но его отговорили. О стрельбе из танков не может быть и речи, сказал ему Эрих Мильке, руководитель Штази. Да и войска не были закалены в боях. В Лейпциге генерал, командующий войсками, сказал начальнику полиции, что его молодые сержанты едва умеют обращаться с дубинками^15.

Однако решающим фактором стал раскол в самой власти. В августе Хонеккеру удалили желчный пузырь и часть толстой кишки; от него скрыли, что рак распространился и на почки. В сентябре Хонеккер вернулся в Политбюро, будучи призраком самого себя. Пока в Лейпциге росло число демонстрантов, в Восточном Берлине шла борьба за то, кто станет преемником. Именно в этом вакууме власти лейпцигскому дирижеру Курту Мазуру удалось встретиться с местными партийными лидерами и добиться от них публичного обещания поддерживать мирный диалог, призывая всех сохранять “спокойствие” (Besonnenheit). Когда демонстранты начали марш, местные командиры ждали указаний из Берлина: остался ли в силе первоначальный приказ остановить толпу силой, если это необходимо? Ответа из Берлина не последовало: Эгон Кренц, наследный принц, был занят устранением Хонеккера и не хотел пачкать руки в крови. Командиры решили последовать примеру местных партийных боссов и деэскалировать ситуацию. К тому времени, когда в 19:30 Кренц перезвонил, толпы уже окружили старый город и прошли мимо здания Штази. Ненасилие победило.

Кренц сменил Хонеккера 18 октября 1989 года, но режим так и не восстановил свой авторитет. SED умирала, как и сам Хонеккер. События той осени обнажили степень дезориентации и потери воли, невиданную со времен восстания 1953 года. Однако на этот раз Советский Союз и пальцем не пошевелил. Советские танки остались стоять в ангарах. Для ГДР это было точкой невозврата.

Инициатива теперь была на стороне протестующих. Воодушевленные люди собирали все более многочисленные демонстрации. В последний понедельник октября к протестам в Лейпциге присоединились около 300 тысяч человек, едва ли не больше половины жителей города. В Дрездене и Карл-Маркс-Штадте в начале ноябре на улицы вышла четверть населения. Молитвенные собрания, петиции и молчаливые марши распространились по всему региону. У церкви в Цвиккау (с населением города в 100 тысяч человек) собралось 10 тысяч поддерживающих демократию, воссоединение и Neues Forum^16.

Для некоторых диссидентов в происходящем было слишком много народовластия. Они хотели, чтобы люди разошлись по домам, предоставив им возможность вступить в диалог с SED и реформировать социализм от их имени, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля или окажется в руках западных капиталистов. Сам Neues Forum разделился. В Берлине Бербель Боляй была рада оставить SED за рулем, лишь бы на борт поместилось больше людей. В Саксонии, напротив, низы не были заинтересованы в реформировании партии.

Кренц пообещал Wende с экономическими реформами, конституционным судом и признанием лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям, но с SED во главе. Потрясенная партия согласилась на сотню диалогов на местах, но они лишь подтвердили подозрения, что SED пытается удержаться у власти любыми доступными способами.

Газеты, внезапно ставшие критически настроенными, и публичные рассказы арестованных протестующих о жестоком обращении с ними со стороны сил безопасности еще больше усилили недоверие. То, что у двенадцатилетней девочки взяли “образец запаха” для использования в будущем служебных собак, отдавало теми самыми нацистскими методами, против которых боролась антифашистская ГДР^17. Активисты, выступающие в защиту гражданских прав, и писатели продолжали агитировать за реформированную социалистическую республику. Романист Стефан Гейм высмеивал тех, кто бежал из ГДР, называя их филистерами-потребителями (Spiessbürger) с примитивным взглядом на демократию^18. У диссидентов была “собственная стена в головах”, как позже самокритично заметила Боляй: “Мы могли видеть только до стены, но не дальше нее”19. Все больше и больше людей поступали именно так. В октябре лишь несколько демонстрантов тут и там размахивали флагом Западной Германии или сжигали флаг ГДР^20. К началу ноября призывы к прекращению правления Штази и SED дополнились призывами к воссоединению.

Режим был парализован. 1 ноября Кренц прилетел в Москву и признался Горбачеву, что ГДР фактически обанкротилась. Волнения в стране продолжались. В течение недели на улицы вышло более миллиона человек, призывая лидеров уйти в отставку. 4 ноября 1989 года от четверти до полумиллиона человек собрались на берлинской Александерплац на демонстрацию, которая, что уникально, была официально разрешена и транслировалась в прямом эфире по государственному телевидению. Известные актеры призвали SED отказаться от монополии на власть, и присутствующие их поддержали. Бывший глава Штази Маркус Вольф был среди официальных ораторов – его освистали.

Поток людей, бежавших в Западную Германию через Чехословакию, продолжался. Горбачев приказал Кренцу открыть границы, чтобы выпустить пар и предотвратить взрыв. 6 ноября Политбюро опубликовало новый закон о путешествиях, согласно которому тридцатидневные визы должны быть выданы в течение тридцати дней. Всего пару месяцев назад в этом увидели бы чудо. Однако теперь это вызвало возмущение общественности. Люди жаловались на множество подвохов, лазейки для произвола чиновников и (по их мнению) чрезмерно долгое время обработки. Те, у кого не было семейных связей и западногерманских марок, были раздражены тем, что в законе ничего не говорится об иностранной валюте. Лидеры SED были озадачены гневной реакцией. Что еще хуже, Чехословакия пригрозила закрыть границу с ГДР, чтобы остановить поток. У режима возникла новая идея: что, если дать заявителям на выездную визу разрешение напрямую пересечь границу с Западной Германией, без обхода через Чехию? Это позволит сэкономить драгоценное топливо! Но была одна загвоздка. Граждане, которые просто хотели съездить с визитом, чтобы посмотреть запад, могли в итоге подать заявление на выездную визу и никогда не вернуться.

9 ноября 1989 года ЦК партии собрался и среди прочего внес поправки в правила поездок. Заявки на постоянную эмиграцию будут рассматриваться без задержек. Кроме того, поездки на Запад могут быть осуществлены в кратчайшие сроки и без необходимости документировать семейные связи. Вечером того же дня, пока поправка еще ждала официального одобрения Совета министров, член Политбюро Гюнтер Шабовски дал пресс-конференцию. В конце он зачитал поправку. В 18:57 журналист спросил его, когда вступит в силу новое постановление. Пропустив предыдущее обсуждение новых правил, Шабовский заколебался, прежде чем объявить: “Немедленно”. Был ли он плохо проинструктирован или инсценировал свое замешательство, остается предметом спора^21.

Тысячи людей поверили ему на слово и бросились к пограничным переходам в Берлине. Еще больше включили западногерманское телевидение и из вечерних новостей узнали, что граница открыта. Поток вышел из берегов. Подробность о том, что новые правила по-прежнему требуют бюрократических проверок и визы, затерялась в суматохе. Пограничники, которых держали в неведении, были ошеломлены. Никто, включая лидеров, не хотел брать на себя ответственность за кровавую бойню. Незадолго до 23:00 командир пограничного перехода на Борнхольмерштрассе сдался и открыл контрольно-пропускной пункт, а вместе с ним и шлюзы. Запланированная поправка к туристической политике превратилась в открытую границу. Всего за несколько часов Берлинская стена, которая на протяжении двадцати восьми лет казалась нерушимым бастионом между востоком и западом, пала.

“Мы – один народ!”

В событиях 9 ноября были элементы фарса. Однако они выявили два серьезных факта: SED потеряла контроль над ГДР, и Советский Союз тоже больше не контролировал ситуацию. Вместе это означало, что на карту поставлено не только будущее SED, но и само существование отдельной социалистической Восточной Германии. Воссоединение перешло в область возможного.

Миллионы восточных немцев теперь устремились на запад, где они получили свои “приветственные деньги” – по 100 немецких марок на человека и в некоторых землях 40 марок сверх того – и потратили их на товары, знакомые по западному телевидению и журналам. Только 17 ноября границу пересекло более 3 миллионов человек. Через неделю писательница Криста Вольф и реформаторы из числа деятелей искусства выступили с обращением “за нашу страну”. Они предупредили о “продаже наших материальных и моральных ценностей” и призвали своих сограждан остаться и построить социалистическую альтернативу Западной Германии, которая гарантировала бы “мир и социальную справедливость, свободу личности… и сохранение окружающей среды”22. Это был призыв к тому, что сделала героиня ее романа “Der geteilte Himmel” (“Расколотое небо”), вышедшего двадцать пять лет назад: вместо того чтобы последовать за своим возлюбленным на запад, она осталась, чтобы совершенствовать социализм. 200 тысяч человек подписались в поддержку этой позиции.

Однако для гораздо большего числа людей распродажа уже произошла. Критика диссидентами капиталистического общества потребления в социалистическом обществе дефицита оставалась без внимания. Это не означало, что люди думали только о покупках, как любили сетовать некоторые интеллектуалы на востоке и западе. Важно отметить, что люди продолжали оказывать давление на режим, выходя на протесты, и не только в Лейпциге, где к концу ноября сотни тысяч человек прошли маршем в поддержку объединенной Германии. В небольшом городе Плауэн, например, еженедельные демонстрации проходили с 7 октября 1989 года вплоть до первых (и последних) демократических выборов в ГДР 18 марта 1990 года. В отличие от Берлина, Neues Forum здесь поддерживал воссоединение. 13 ноября в Лейпциге протестующие начали петь “Германия, единое отечество!” – оригинальные слова гимна Восточной Германии, которых никто не слышал с 1960-х годов. “Мы – народ” превратилось в “Мы – один народ” – в таком виде лозунг впервые появился на баннерах в начале декабря 1989 года. Тогда же местные фирмы устроили предупредительную забастовку в поддержку референдума по объединению. В январе около 80 тысяч человек собрались на “чемоданную демонстрацию” в районе Айхсфельд (Тюрингия): “Если SED вернется к власти и снова обретет силу, той же ночью мы уедем”23.

Падение Берлинской стены застало врасплох всех: как западных немцев и их западных союзников, так и Горбачева и восточногерманский народ. В июне 1989 года Горбачев посетил Бонн. В совместной декларации Советский Союз обязался уважать самоопределение всех наций, включая право на свободные выборы. Его советники сразу же пояснили: это не означает, что вопрос о воссоединении стоит на повестке дня. Мнения западногерманских политиков резко разделились. С одной стороны, восстановление национального единства было закреплено в Конституции. В июле 1989 года министр финансов и глава баварского CSU Тео Вайгель зашел так далеко, что включил в состав Германии Восточную Пруссию (которая была разделена между Польшей и Советским Союзом в 1945 году). С другой стороны, опросы выявили ослабление чувства национальной общности, особенно среди поколений, родившихся после войны. Более трети западных немцев видели в ГДР чужую страну.

Спустя сорок лет Федеративная Республика выработала свою собственную идентичность, основанную на приверженности Западу и признании своей вины за Вторую мировую войну и холокост. 8 мая 1985 года президент Рихард фон Вайцзеккер в своей исторической речи в парламенте охарактеризовал окончание Второй мировой войны как “день освобождения”. Эта идея не была совершенно новой и получила распространение еще с 1960-х годов. Особый вес этим словам теперь придавало то, что их произнес не только глава государства, но и тот, кто послушно сражался в гитлеровской армии с момента нападения на Польшу в 1939 году и до конца и кто после войны защищал своего отца-дипломата на Нюрнбергском процессе от обвинений в соучастии в депортации французских евреев в Аушвиц, хотя и безуспешно: Эрнст фон Вайцзеккер был приговорен к семи годам тюремного заключения. В своей речи президент вышел за рамки зацикленности немцев на собственных страданиях и почтил память всех жертв нацистской Германии. И все же, когда дело дошло до вины немцев, он остановился. По его словам, осуществление геноцида было делом “нескольких человек”. Он критиковал большинство, включая свое собственное поколение, за то, что они “не обременяют свою совесть, избегают ответственности, отводят взгляд, хранят молчание”, только чтобы добавить, что вина индивидуальна, а не коллективна. Преступники остались неопределенными, и в своих мемуарах Вайцзеккер продолжал ссылаться на “демоническую силу зла”, столь популярную после войны^24.

На следующий год в обществе разразилась буря – так называемый Historikerstreit, – когда в 1986 году философ и историк Эрнст Нольте попытался представить Гитлера подражателем сталинского ГУЛАГа. Признание преступлений нацизма и демократическая стабильность страны были двумя сторонами одной медали. Релятивизация первого автоматически становилась националистической угрозой для второго. “Единственный патриотизм, который не отдаляет нас от Запада, – сказал Юрген Хабермас, – это конституционный патриотизм”25. С этой точки зрения раздел страны был недвусмысленным уроком истории: национальное государство было злом.

Принятие на себя ответственности за геноцид возложило на немцев особую миссию. Это сделало их “абсолютно обреченными взять на себя ведущую роль в… наднациональном объединении Европы”, – заявил в 1988 году Оскар Лафонтен, заместитель лидера SPD. Лафонтену был один год, когда закончилась война. В отличие от Брандта (родившегося в 1913 году), национальный вопрос для него и послевоенного поколения социал-демократов был красной тряпкой. В сентябре 1989 года председатель партийного совета Норберт Ганзель (1940 года рождения) заявил, что у воссоединения “нет шансов” и что немцам в ГДР следует дать “исторический шанс на свободу”. Два месяца спустя Лафонтен выдвинул идею остановить движение миллионов людей через границу; в ответ пришлось указать ему, что, согласно Конституции, они являются гражданами, имеющими право приехать в Западную Германию и остаться там. Самыми сильными противниками воссоединения были “Зеленые”. Пацифизм, защита окружающей среды и надежда на “третий путь” между капитализмом и социализмом сделали их естественными союзниками диссидентов на востоке. Панически реагировать на “все национальное” через сорок пять лет после Аушвица, сказал лидер “Зеленых” Йошка Фишер, было “не поводом для стыда, а жизненно важным долгом всех демократов по крайней мере еще на сорок пять лет”26.

Тем, кто взялся за национальный вопрос и начал его решать, был канцлер Коль. Немедленная реакция населения была неоднозначной. Когда он обратился к толпе в Берлине на следующий день после падения стены, его освистали. Коль призвал людей в Восточной Германии сохранять хладнокровие. “Мы на вашей стороне!” – заверил он их. В то же время он напомнил им, что на карту поставлены глобальные и европейские, а также немецкие интересы. Он закончил речь призывом к “свободной, единой Европе” и “свободному немецкому отечеству”. Слово Wiedervereinigung (“воссоединение”) не слетело с его губ. Речь Коля была обращена как к нервным союзникам, так и к народу Восточной Германии. Брандту пришлось заявить, что “теперь срастается то, что должно быть вместе”, повторив то, что он сказал, будучи мэром Западного Берлина двадцать пять лет назад. 28 ноября Коль отбросил осторожность. Не предупредив союзников заранее, он представил парламенту план из десяти пунктов. Помимо обещания помощи ГДР в обмен на реформы он предложил создать конфедерацию двух государств. Как именно будет выглядеть объединенная Германия, сказал Коль, никто не знает, но он был уверен, что это произойдет, “если люди в Германии этого захотят”. Все партии поддержали этот план, кроме “Зеленых”27.

Всенемецкий поезд тронулся и стал набирать скорость, поскольку народное давление поддавало жару. Призывы к воссоединению, вдохновленные Колем, стали всеобщими. К началу декабря Кренц и старая гвардия SED отреклись от власти. Потеряв монополию на власть, реформированная SED присоединилась к круглому столу с борцами за гражданские права. Обе стороны надеялись сохранить отдельную Восточную Германию, но они также согласились провести весной 1990 года свободные выборы. 19 декабря Коль впервые ступил на территорию ГДР, посетив Дрезден. В отличие от Берлина, здесь его встретили как героя. Тысячи людей приветствовали его в аэропорту, размахивая западногерманским флагом. “Моей целью, если этот исторический час позволит это сделать, – заявил он позже в тот же день, – остается единство нашей нации”. Толпа взорвалась, скандируя: “Единство, единство!” и “Гельмут, Гельмут!”28 Вернувшись в гостиницу глубоко за полночь, заметно взволнованный Коль подвел итоги дня со своими сотрудниками: “Я думаю, мы сможем добиться единства. Процесс запущен… его невозможно остановить, этого хотят люди”29.

Канцлер поддержал восточного партнера своей партии (CDU-Ost), который проводил кампанию вместе с новым, меньшим по размеру Deutsche Soziale Union (Немецким социальным союзом, DSU) и группой за гражданские права Demokratischer Aufbruch (“Демократическое пробуждение”). На выборах 18 марта 1990 года их “Альянс за Германию” набрал 48 % голосов (41 % голосов был отдан за CDU-Ost), значительно опередив SPD (22 %). Партии, выступавшие за отдельную Восточную Германию – Partei des Demokratischen Sozialismus (PDS, переименованная SED) и Bündnis 90, зонтичная группа борцов за гражданские права и зеленых активистов, – набрали лишь 16,4 и 2,9 % соответственно. Подавляющее большинство голосов было за воссоединение.

Но возникли препятствия. Десять пунктов Коля вызвали тревогу в Москве, Париже и Лондоне – только президент США Джордж Буш заявил о своей полной поддержке. Франсуа Миттерану в кошмарах снился 1914 год, а Маргарет Тэтчер, премьер-министр Великобритании, носила в сумочке карту великой Германии 1937 года как предупреждение о том, к чему приведет объединение.

Как можно было держать немцев под контролем? У Миттерана был ответ: отобрать у них могучую немецкую марку и глубже интегрировать их в Европу. Это означало скачок через согласованные этапы европейской интеграции: Маастрихтский договор (1992) ускорил создание валютного союза до того, как был создан союз политический. Для Коля это была цена, которую стоило заплатить. Для остальной Европы спешка имела болезненные последствия, как показал кризис евро, когда несколько средиземноморских стран и их банки обнаружили себя втянутыми в затяжной долговой кризис. Тем временем Советский Союз был не в состоянии оказать помощь Восточной Германии; перестройка лишь усугубила его собственный экономический кризис. Предложенная Колем щедрая помощь подвела Горбачева к тому, что он даже принял единую Германию, которая будет в НАТО.

В сентябре 1990 года бывшие союзники, а также Западная и Восточная Германия подписали Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии (Договор “два плюс четыре”). Четыре державы – Британия, Соединенные Штаты, Франция и Советский Союз – отказались от прав, которыми они обладали с 1945 года, и вернули Германии полный суверенитет. Германия, в свою очередь, признала нынешнюю границу с Польшей и отказалась от претензий на утраченные территории восточнее линии Одер – Нейсе. 3 октября 1990 года, менее чем через год после падения стены, Германия воссоединилась^30.

“Ни работы, ни любви, ни Heimat”

Семь лет спустя под дворниками автомобилей, припаркованных в баварском городке Хоф, расположенном прямо на старой границе с Тюрингией, где приветствовали восточных немцев, прибывающих на поездах из Праги в октябре 1989 года, появились анонимные листовки:

Привет, Осси [жители Востока]! Настало время рассказать вам, что о вас думают Весси [жители Запада]. Вы не имеете права ничего требовать. Держите рот на замке и будьте благодарны за всю поддержку, которую вам оказывают. Было бы лучше, если бы вы сами выбрались из собственного беспорядка… Или вы думаете, что наше процветание на западе свалилось нам в руки… Вы, вероятно, были заняты шпионажем за другими людьми… Вам должно быть стыдно за свинарник, который вы оставили после себя. Неудивительно, что вокруг него была возведена стена… если вам это не нравилось, почему вы не протестовали?.. [Как только граница открылась], вы повели себя как гунны, совершенно беспардонно, только чтобы заполучить приветственные 100 марок. Затем пришли Осси и отобрали у Весси рабочие места… То, что Германия сейчас застряла в финансовом кризисе, – это полностью ваша вина… Было бы неплохо снова выстроить стену и добавить сверху 10 метров – добровольцев было бы много, – чтобы вы, высокомерные Осси, остались наедине с самими собой.

Несколько дней спустя стал распространяться ответный флаер:

Привет, Весси!!! …Кем вы себя возомнили, выродившиеся обезьяны!!! В то время как восточные немцы страдали от русских и выполняли сверхчеловеческие задачи, чтобы сохранить государство в живых… Amis [американцы] вас насквозь испортили… и построили ваше государство на свои миллиарды!!! А поскольку вы самые ленивые засранцы с незапамятных времен, вы привезли в страну кучу иностранцев, чтобы они сделали грязную работу за вас^31.

Эти два флаера показали, насколько далеки друг от друга могут быть две группы населения в новой объединенной стране, а также какие предрассудки, недоверие и обвинения каждая сторона предъявляла другой. Одно дело – соединить две территории политически, и совсем другое – объединить сердца и умы живущих на них людей. Сами термины, выбранные для определения этого процесса, разделили новую страну. Было ли это демократическим “присоединением” (Beitritt), предполагавшимся 23 статьей Конституции, неолиберальным “переворотом” (Übernahme) или даже “колониализмом” – “Ko(h)lonialism”[14], как некоторые писали? “Внутреннее воссоединение”, как его называют немцы, было медленным, болезненным процессом, который и по сей день остается хрупким и незавершенным. Как показывают эти две листовки, свобода сопряжена с огромными издержками – как моральными, так и материальными, – которые распределены неравномерно и связаны с конкурирующими взглядами на права и надлежащее поведение.

Ликвидация ГДР была этической, юридической и экономической задачей. В условиях закрытия предприятий и массовой безработицы ГДР подверглась публичному вскрытию. Была ли она “беззаконным государством” (Unrechtsstaat) или “заботливой диктатурой”? Коллективные вердикты в отношении ГДР неизбежно поднимали этические вопросы о жизни людей в ней. Более того, как признавалось во второй листовке, воссоединение никогда не было исключительно немецким делом: оно также затронуло миллионы иностранцев, проживающих в стране. Единство было настолько расколото, что великое достижение народной революции было почти забыто.

В 1990 году Коль обещал восточным немцам “цветущие ландшафты”. Это вводило в заблуждение так же, как и описание Хонеккером ГДР как одной из ведущих промышленных стран мира. За три месяца до собственно воссоединения вступил в силу валютно-экономический и социальный союз. Взрослые могли обменять до 4 тысяч марок ГДР на 4 тысячи немецких марок; пенсионеры – чуть больше, дети – чуть меньше. Зарплаты, пенсии и арендная плата были также конвертированы один к одному. Эквивалентность была требованием последнего премьер-министра ГДР Лотара де Мезьера (CDU). Это в пять раз превышало реальную стоимость восточногерманской продукции и рабочей силы. Для Коля политика взяла верх над экономикой. Он хотел, чтобы его переизбрали и запомнили как “канцлера единства”, а не как человека, принявшего двухклассовую систему.

Экономика Восточной Германии перешла в свободное падение. Из-за чрезвычайно завышенных цен экспорт мгновенно рухнул. То, что поляки и чехи решили девальвировать свою валюту, только ухудшило ситуацию. Было создано “трастовое агентство” (Treuhand) для надзора за приватизацией всех государственных предприятий; это решение было одним из последних, принятых реформированным парламентом ГДР. Хотя это и не позволило старой элите захватить драгоценности короны, как это произошло в России и других странах, в результате приватизации было закрыто почти столько же предприятий, сколько удалось спасти. Консолидация Carl Zeiss Jena, всемирно известного производителя оптики, – это одно. Совсем другое – поиск покупателей для старых, непроизводительных заводов. За четыре года была ликвидирована треть из 12 тысяч предприятий. Двое из трех промышленных рабочих были уволены. Летом 1993 года рабочие в Бишоффероде (Тюрингия) объявили голодовку, отчаянно пытаясь предотвратить закрытие калийного рудника, но безрезультатно. В других местах западногерманские покупатели забрали драгоценные патенты и оборудование, а затем законсервировали заводы, питая слухи о том, что западные поглощения на самом деле были хитрым способом уничтожить конкуренцию; поколение спустя все еще звучали призывы к созданию комиссии по установлению истины^32.

Treuhand обещал прибыль в размере до 600 миллиардов немецких марок. Когда компания была ликвидирована в 1994 году, ее баланс вместо этого показал убыток в размере 270 миллиардов немецких марок. Приватизация была отчасти политическим расчетом: оставив все на усмотрение рынка, правительство Коля сняло ответственность с себя. По сравнению с другими посткоммунистическими странами Германия проводила особенно догматическую линию. В отличие от Польши правительство отказалось взять на себя управление ключевыми отраслями промышленности или предоставить временную подушку безопасности. Многие мелкие семейные фирмы, чудом пережившие коллективизацию, также были брошены на произвол судьбы. Однако основным источником недуга был не Treuhand, а ГДР и катастрофическое состояние, в котором она оставила экономику. К ее концу 39 % предприятий оказались на грани банкротства^33.

Почти в мгновение ока республика рабочих превратилась в общество, живущее на пособие по безработице. В 1994 году безработица на бывшем востоке достигла 15 %, а десять лет спустя – даже 20 %. Кроме того, почти 2 миллиона человек вышли на досрочную пенсию или прошли курсы переподготовки. Рано или поздно безработица оставляла свой след в биографии большинства восточных немцев. Исследователи из Лейпцига начали изучать четырнадцатилетних подростков в 1987 году. Когда они снова посетили их в 1996 году, каждый второй из их испытуемых хотя бы раз оказывался безработным; а к 2009 году – почти что три из четырех. Хуже всего пришлось женщинам; в этой выборке они были без работы в среднем двадцать четыре месяца по сравнению с пятнадцатью месяцами среди мужчин. Неудивительно, что многие страдали от депрессии и плохого физического здоровья^34.

Кате Крамер было тридцать шесть лет, когда ее страна исчезла. Прежде она была образцом женщины-профессионала ГДР: матерью-одиночкой и инженером по образованию, а в 1987 году присоединилась к группе, занимающейся компьютерными технологиями. Однако чипы, которые были передовыми при социализме, оказались бесполезными на мировом рынке. Едва высохли чернила на договоре о валютном союзе, как Кате сообщили, что сокращения неизбежны. К сентябрю 1990 года она стояла на бирже труда, униженная и без работы. В своем дневнике женщина записывала, как новая реальность обесценила все, чего она достигла в жизни. Сами бумаги, которые ей приходилось заполнять, были основаны на западногерманском жизненном пути. Ее спросили, посещала ли она Gymnasium – школу, в которую попадали в результате отбора и которой не существовало в ГДР, – и “училась ли я за пределами Федеративной Республики”. “Они хотят нас полностью уничтожить”, – чувствовала она. “Я училась в политехнической средней школе (POS) и расширенной средней школе (EOS) в ГДР и не вижу причин это скрывать; я горжусь этим. Почему они отказываются это признать? Меня от этого тошнит”. Она и ее коллеги были “такой хорошей командой”. Теперь у них отобрали “систему жизнеобеспечения”. Через несколько месяцев “ноябрьская радость” и “чувство общности и уверенности” уступили место чувству “гнева и бессилия”. Для Кати 1990 год стал “крутым пике” и закончился “торгом за наши души”, как записала она. 2 октября, последний день существования ГДР, было “одним из самых черных дней в моей жизни”. Она чувствовала себя “как каторжник, ожидающий казни… изгнанный, чужой в своей стране… невыразимо грустно. Ни работы, ни любви, ни Heimat, ни счастья”. Незадолго до полуночи женщина включила государственный гимн, чтобы поблагодарить свою родину за “все хорошее и прекрасное за последние тридцать шесть лет”. “Это похоже на похороны”35.

Жизнь в ГДР не была для женщин праздником. Им приходилось совмещать три смены: работу, домашнее хозяйство и коллективные обязанности. В то же время работа дарила чувство гордости, равенства и независимости. “Уважение женщины и человека, а не обращение как с гражданином второго сорта, как с матерью-одиночкой” были важными ценностями для г-жи Крамер. Безработица обесценила всю ее биографию. Переподготовка, получение льгот, устройство на временную работу и необходимость приспосабливаться к западногерманскому начальству оставили “мозоль на душе”, как выразилась другая женщина. Когда стена рухнула, ей было пятьдесят, она занималась садоводством и принадлежала к поколению, которое наслаждалось восходящей социальной мобильностью в ГДР. Это еще больше усугубило падение после воссоединения. К 1995 году, благодаря схеме создания рабочих мест, Катя нашла позицию в сфере экологии. Ее новым начальником стал западный немец, который был на двадцать пять лет моложе ее, изучал право и мало что знал об окружающей среде. Когда она проявила инициативу, он публично сделал женщине выговор. Атмосфера ожесточенного соперничества угнетала ее: “Каждый видит только ошибки другого, а не его качества и хорошие стороны”36.

Квалификация специалистов, которым удалось сохранить работу, была подвергнута сомнению или понижена. Приватизация научила ассистента радиолога важным вещам касательно кредитов и долга, но лишила ее отпускных и рождественских бонусов, а также двадцати пяти лет верной службы в коллективной системе здравоохранения. Это был человек, который объективно преуспел от воссоединения; у этой работницы была своя квартира, дом, где она проводила выходные, страховка жизни, цветной телевизор, видеомагнитофон и холодильник с морозильной камерой. Однако неопределенность на работе, назойливая реклама по телевизору и переход на частные пенсионные взносы заставили женщиину почувствовать себя “нищей”, находящейся во власти других^37.

Те, у кого не было квалификации, столкнулись с другим испытанием. Пятидесятилетняя мать, всю жизнь проработавшая в коллективной пекарне, в итоге стала продавать билеты в кинотеатр. У нее никогда не было многих вещей – ни цветного телевизора, ни тем более машины, – но теперь реклама новых модных брендов внушала ей, что она неудачница. Она никогда не была членом партии, но идентифицировала себя со старой ГДР, такой же неудачницей, как и она, подавленной западом. К концу 1994 года женщина заметила, что совершает поступки, которые всего несколькими годами ранее сочла бы “аморальными”. На работе она угощалась бутербродами и пирожными и даже контрабандой приносила домой мясное ассорти, не платя за него. Новый мир изменил ее представление о добре и зле: “Поскольку это не мое предприятие, мне мало платят и мне приходится мириться с психологическим террором, я должна как-то компенсировать это себе”38.

Не все было так мрачно. Пенсионеры получили большие выгоды от социального союза, и в начале 1990-х годов наблюдался бум стартапов. Однако в целом восток был местом, откуда уезжали, а не куда приезжали. Инициативные люди, как правило, переносили свою энергию с собой на запад. Семья Фаберов была среди них. Муж почувствовал воодушевление от новых возможностей: наконец он смог взять свою жизнь в свои руки. Он получил работу инженера недалеко от Боденского озера. Его жена последовала его примеру и устроилась на работу в небольшую фирму по производству электроники. На западе не было детских садов продленного дня. У ее сына был двухчасовой обеденный перерыв, и ей приходилось забирать ребенка ровно в 11:30. Однако в целом она отнесла себя к числу бенефициаров воссоединения. “Я многому научилась”, – сказала она. Когда у пары родился второй ребенок, женщина отказалась от мысли “воспитывать детей на стороне”; ее старые друзья жалели ее как ставшую “западной домохозяйкой”. Ответные визиты все чаще вызывали “шок”, писала она в 1997 году: “Несоответствие между востоком и западом, кажется, только усиливается”39.

За двадцать лет, прошедшие после воссоединения, восток потерял 10 % своего населения. Разговоры о “плантации Коля” были понятны, но, в отличие от порабощенных туземцев в колониях, восточные немцы были гражданами, и западногерманское ядро не только извлекало богатства из своей восточной периферии, но и вливало в нее большие ресурсы. Трансферты были огромными: по оценкам, от 1,6 до 2 триллионов евро каждый год в течение двадцати пяти лет с момента объединения, что составляет примерно 3 % от ВВП^40. В 2014 году трансферты были эквивалентны 20 % всего, что было сделано в Восточной Германии. Бремя легло в основном на западных немцев, которые имели работу и были более обеспеченными, в виде более высоких пенсионных взносов и взносов социального страхования, а после 1991 года – “надбавки солидарности” к подоходному налогу (надбавка, которая будет отменена только тридцать лет спустя и лишь для большинства налогоплательщиков, но не для всех).

Если у Западной Германии уже были проблемы с системой социального обеспечения и государственными финансами, то воссоединение превратило их в кризис^41. К 1994 году государственный долг увеличился вдвое. Западу теперь пришлось иметь дело с собственным порочным кругом: более высокие налоги и взносы увеличивали расходы, что наносило ущерб экспорту и инвестициям, что означало потерю рабочих мест и увеличение числа людей, получающих льготы, что увеличивало бремя для государства, и так далее. Все это стало фоном для появления листовок, где разгневанный “Весси” жалуется на ленивого “Осси”.

Трансферты создали моральную экономику, которая отличала Германию от всех других посткоммунистических государств: восточные немцы были низведены до получателей западногерманской щедрости. Взаимное непонимание и патерналистская снисходительность в значительной степени коренились в таком неравенстве. О том, что не все восточные немцы были “берущими”: те, кто платил подоходный налог, также вносили свой вклад в фонд солидарности, – обычно забывали.

Снова переходное правосудие

Яблоком раздора было то, что следует считать ГДР. Федеральный парламент создал комиссию, посвященную “проработке истории и последствий диктатуры SED”. С точки зрения PDS (преемницы SED), это название чересчур приближало ее к нацистской диктатуре. Партия предпочитала нейтральный термин “властные отношения” и, пользуясь послевоенным языком, осуждала комиссию как часть политически мотивированного правосудия победителя: запад подвергал суду всех восточных немцев. То, что ГДР не осуществляла геноцид, подчеркнул президент Роман Херцог, не означает, что нельзя извлечь важные уроки из рассмотрения двух диктатур рядом: обе с самого начала правили посредством открытого террора^42.

Однако 1990 год не был 1945-м. Это не было полное поражение, и не вся страна лежала в руинах. Только одна часть страны проиграла, в то время как у другой были политические и экономические ресурсы, необходимые для ее поглощения. В отличие от 1945 года, немцы (а не союзники) судили других немцев. И на западе также было много немцев с добротными демократическими рекомендациями, готовых занять вакантные посты.

Самая большая зачистка произошла в судах и в армии. К 1996 году только каждый шестой судья на востоке работал при ГДР. Когда NVA объединили с федеральной армией, половину офицеров отправили в отставку, особенно старших. Из 8180 подполковников (Oberstleutnant) осталось только 612. В какой-то степени сокращение было неизбежным. ГДР была чрезвычайно раздутым государством; при населении в 16 миллионов более 2 миллионов были заняты в армии, администрации или почтовой службе – вдвое больше, чем на западе. Но способ проведения кадровых перестановок вызвал озлобление. Для генералов ГДР было унижением то, что их увольнял госсекретарь, а не глава государства, а отставные офицеры теряли право пользоваться прежним званием. Те, кого оставляли на службе, часто понижались в звании и получали лишь 60 % зарплаты своих западных коллег. Тем временем западным солдатам давали премию за работу на востоке – колониальные упоминания о “деньгах Буша” только усугубляли недовольство. В Берлине полицейские западной части города отказывались идти на операцию со своими коллегами с востока. Профессора лишались кафедр и институтов. Некоторые должности судей могли быть заняты юристами из Восточной Германии, но вместо этого доставались низкоквалифицированным юристам Западной. Неудивительно, что многие почувствовали горечь и отчуждение от своей новой страны и погрузились в ностальгию и поддержку PDS^43.

Шумное ворчание проигравших может легко отвлечь от общей картины поразительной преемственности. Штази была ликвидирована, но “дештазификации” в духе денацификации не произошло. Увольнения были выборочными и требовали доказательства личной вины. Многие функционеры нашли новое пристанище в Treuhand, хотя и на второстепенных должностях. Различные федеральные министерства (включая министерство юстиции и обороны) приняли на работу почти 19 тысяч чиновников; только 1300 были отправлены в отставку. Из всей полиции было уволено лишь 7 %. Учителя почти везде остались на своих должностях. Те немногие, кто потерял работу, оказались в такой ситуации главным образом потому, что у них не было педагогической квалификации, а не потому, что они были информаторами Штази. В 1996 году из 1200 директоров школ на востоке только 8 были выходцами с запада. В Саксонии министр даже предложил через пять лет дать возможность тем, кто связан со Штази, начать новую жизнь. Федеральный конституционный суд применял тонкие градации. В случае с тремя адвокатами – все они были членами Штази – суд признал лишь одного из них виновным в нарушении прав человека по отношению к клиенту^44.

Уголовное преследование не сводилось к схеме “запад против востока”. Первый шаг в этом направлении был сделан еще перед воссоединением государственным прокурором ГДР, который обвинил шестьдесят руководителей SED в фальсификациях на выборах, экономической коррупции и злоупотреблении служебным положением^45. За годы после воссоединения прокуратура инициировала в общей сложности 75 тысяч расследований. Они привели лишь к 1021 судебному преследованию 1737 обвиняемых, из которых были осуждены чуть более половины (54 %). 165 человек отделались штрафом, в основном за использование допинга в спорте и экономические преступления, хотя некоторые – и за жестокое обращение с заключенными. Только 580 человек попали в тюрьму: 266 – за насильственные преступления на границе, 169 – за воспрепятствование отправлению правосудия, и 38 – за преступления Штази; остальные – за доносы, коррупцию и жестокое обращение с заключенными. Подавляющее большинство (90 %) вышли из тюрьмы менее чем через год. Кроме того, по подозрению в шпионаже были привлечены 7099 человек – ничтожная часть империи Штази, причем треть составляли граждане Западной Германии. Почти никого не осудили. Лишь дюжина шпионов получила тюремное заключение сроком более двух лет^46.

Хотя ГДР публично называли “беззаконным государством”, суды в итоге наказали только несколько сотен преступников. Решающим фактором в объяснении этого парадокса было то, что суды оценивали действия восточногерманских чиновников, военных и шпионов на основании правовых кодексов, которыми те были связаны в то время, – законов ГДР. Объединенная Германия не хотела повторять американские горки коллективной денацификации, за которой последовала массовая амнистия, бросившая коричневую тень на годы правления Аденауэра. Простое проведение линии (Schlussstrich) под ГДР подвело бы ее жертв и лишило бы общество жизненно важного урока демократии, а именно – того, что “государственная власть тоже имеет свои пределы и связана с фундаментальными принципами права и морали”, как объяснил парламентской комиссии профессор права^47. После 1990 года амнистии не будет – политики и судьи были едины в этом вопросе.

Однако на практике уголовное право в итоге предоставило именно это. Все, за исключением немногих несчастных, отделались легким испугом. Закон уделял внимание только индивидуальным преступлениям, а не коллективной вине режима, при котором они имели место. Именно поэтому так мало сотрудников Штази было осуждено. Прослушивание телефонных разговоров или вскрытие частных писем в ГДР не считалось предметом уголовного дела. Постоянная слежка могла разрушить жизнь жертвы, но в лучшем случае она выливалась в незначительное преступление, такое как незаконное проникновение, немногим более серьезное, чем кража в магазине. Глава тайной полиции Маркус Вольф был осужден не за шпионаж, а за незаконное задержание и причинение телесных повреждений. Доносы, угрозы и официальное преследование также редко квалифицировались как преступления. Жертвы были в растерянности, в том числе председатель комиссии Райнер Эппельман, диссидент, ставший депутатом от CDU, который напомнил своим коллегам-членам, что офицеры Штази рассматривали возможность его уничтожения: “…мы имеем дело с насилием, шантажом, принуждением и многим другим, что делалось по приказу государства или, по крайней мере, по его воле, а не [лично] Кутте, Луизой или Фрицем. Я не могу понять, что это одни и те же вещи и к ним относятся одинаково”48.

Пробным камнем для такого индивидуального подхода к правосудию стали расстрелы у Берлинской стены. Более сотни человек погибло при попытке пересечь ее. Одним из них был Михаэль Шмидт. 1 декабря 1984 года, вскоре после полуночи, двадцатилетний плотник взял заранее заготовленную лестницу из здания недалеко от границы и перелез через первое предупреждающее ограждение. Двое охранников заметили его со своей сторожевой вышки и начали стрелять. Шмидту удалось достичь последнего барьера, но там его сбили дальнейшие выстрелы в спину и ногу. Мужчина умер позже тем же утром в полицейском госпитале на востоке^49.

Охранники заявили, что не несут ответственности за смерть Шмидта, ссылаясь на приказы и статью 6 (пункт 27) закона о границе. Однако в этом случае закон того времени не давал места, где можно было бы укрыться. Выстрелы нарушили Международный пакт о гражданских и политических правах, который ГДР подписала в 1966 году, постановил Федеральный суд; он одновременно запрещал произвольное лишение жизни и защищал право граждан покидать свою страну. Двое охранников, застреливших Шмидта, были приговорены соответственно к восемнадцати и двадцати одному месяцам тюремного заключения, но действие приговора было приостановлено: на момент преступления одному из них было двадцать лет. Суд по делам несовершеннолетних принял во внимание, что эти двое выросли после возведения стены, подверглись идеологической обработке и служили на нижних уровнях военной иерархии. В некотором смысле, как постановил суд, охранники тоже были “жертвами” (Opfer). Тем не менее, заключил суд, даже для них “элементарный” принцип “не убий” должен был быть очевиден^50.

В 1992 году суды расширили свою сферу действия на “преступников, стоящих за преступниками”. Хотя режиму нельзя было предъявить коллективное обвинение, его можно было предъявить тем, кто подписал приказ о стрельбе на поражение. Среди них были, в частности, Хонеккер и министр обороны Хайнц Кесслер. Первого спас рак печени – в январе 1993 года суд приостановил разбирательство против него из-за плохого здоровья – через год он умрет в изгнании в Чили. Однако Кесслер был приговорен к семи годам тюремного заключения. Из 132 обвиняемых в убийстве в Берлине и Потсдаме 10 были лидерами SED и 42 – старшими офицерами. Широко распространенное представление о том, что “маленьких людей” наказывают, а “большую рыбу” отпускают с крючка, оказалось по крайней мере частично ошибочным^51.

В своем подходе к правосудию переходного периода Германия вряд ли была чем-то исключительным. Примирение, а не месть было предпочтительным путем практически во всех государствах-преемниках Восточного блока. Предполагаемая преемственность закона при коммунизме защищала функционеров почти повсюду; только Албания посадила своих лидеров в тюрьму. Настоящим исключением была Чехословакия, в 1991 и 1993 годах принявшая два закона, которые признали Коммунистическую партию преступной организацией и осудили режим за нарушение национального законодательства, а также прав человека и разрушение ценностей европейской цивилизации на протяжении всего ее сорокалетнего существования. Жертвам было предоставлено право на моральное возмещение^52. В Германии, напротив, только в отношении расстрелов у стены была формально признана преступная природа режима.

Для многих жертв этого было слишком мало. “Мы хотели справедливости, а вместо этого получили верховенство закона”, – сетовала диссидентка Бербель Боляй^53. Конечно, нелегко получить первую без второго, но наличие верховенства закона также само по себе не гарантировало справедливости. Помимо юридической реабилитации жертвы требовали морального признания и материальной компенсации. Как и в 1950-е годы, закон не был настолько совершенен, чтобы дать им все три. Бывшие политические заключенные получали компенсацию в размере 550 немецких марок за месяц пребывания в тюрьме. Описать, каким образом преследование также причинило ущерб их разуму и телу, оказалось гораздо сложнее, и большинство жертв избегали навязчивых процедур документирования своих страданий. Лобби жертв обнаружило, что из 100 тысяч политических заключенных, реабилитированных в период с 1991 по 1994 год, только 5 % были признаны страдающими от психологических последствий и лишь 2 % получили пенсию по здоровью. В Котбусе 20 % заявителей по закону о помощи заключенным (Häftlingshilfegesetz) умерли до того, как было принято решение.

Можно было бы подумать, что предшествовавший этому опыт работы с выжившими в лагерях давал объединенной Германии преимущество в диагностике жертв ГДР. Но все было ровно наоборот. Исследование психиатрических больниц Берлина показало, что большинство врачей по-прежнему игнорировали международные критерии выявления посттравматических синдромов. Более того, реабилитационные выплаты задумывались как небольшая помощь в трудные времена или восполнение пробелов в пенсиях, а не как полная компенсация. Не было никакой компенсации потери заработка или ущерба, причиненного чьей-то карьере. Таким образом, бедность была обычным явлением. Семьи погибших у стены не получили ни копейки. Несмотря на то, что многим жертвам были повышены пенсии – так, в период с 1990 по 1996 год земля Саксония выплатила 109 миллионов немецких марок, – ощущение несправедливости осталось. То, что ключевые чиновники диктатуры получили прибавку к пенсии, не помогло. Парламентская комиссия рассмотрела дело молодого человека, который в 1960-х годах провел семь недель в тюрьме за то, что якобы сорвал флаг ГДР (он отрицал это), и теперь его заявление о реабилитации было отклонено государственным прокурором на том основании, что режим имел право защищать свои символы от оскорбления. Другая жертва обнаружила, что его дело рассматривалось тем же человеком, который изначально отправил его в тюрьму Баутцен; только в Берлине судьям ГДР не разрешалось присутствовать на слушаниях по реабилитации. Наконец, были люди, которые пострадали от режима, но не так, как это признавал или компенсировал закон: пары, чей брак был разрушен сплетнями и подрывной деятельностью Штази; христиане и панки, которым запрещали поступать в университет; люди, которые отказались подчиняться и жертвовали карьерой, и многие другие^54.

Оставить расплату с ГДР на откуп уголовным судам означало исключить из нее политику. На самом деле это создавало тяжелое политическое наследие, поскольку все чувствовали, что с ними обошлись несправедливо: деятели режима, их жертвы и большинство восточных немцев, которые не были ни теми, ни другими. Лишь меньшинство состояло в SED. ГДР действовала на основе видимости согласия. Она не вовлекала людей в совершение преступлений такого масштаба, как нацисты. Резкое разделение между государством Штази и его жертвами, которое стало доминировать в общественном дискурсе, не оставило места ни героям 1989 года, ни обычной жизни людей в ГДР – браку и разводу, созданию семьи, трудовому коллективу и сбору огурцов по выходным на даче. Вместо того чтобы признать, что повседневная жизнь связана с режимом, люди возмутились и отступили.

В начале революции, осенью 1989 года, были подняты неудобные вопросы о соучастии. За десять дней до падения стены писательница Криста Вольф опубликовала статью о своем недавнем публичном выступлении. Врач призвал аудиторию высказать свое честное мнение и не бояться. Женщина сказала “тихо и грустно”, что она не может вот так сразу сформулировать свое мнение, поскольку даже не знает, каково оно. С детства она была обязана подчиняться и давать тот ответ, которого от нее ожидали. “Хроническая шизофрения” опустошила ее личность. Для Вольф, которая хотела спасти социализм от него самого, это стало “позорным, но не удивительным открытием”. Единственным путем вперед было признать правду: “наших детей воспитали в духе лжи” и оставили “изуродованными, разочарованными и лишенными гражданских прав”. Многие граждане, заключила Вольф, теперь находятся в процессе “выдавливания раба из себя”, причем не по капле, как это описал Чехов в исходной метафоре, а литр за литром.

Ее статья вызвала бурю эмоций. Пятидесятилетняя женщина (экономист) нашла ее “освобождающей”: “Я так рада, что дожила до того дня, когда настолько откровенные слова напечатаны”. Она была членом партии на протяжении тридцати лет. Им нужно искать ответственность за “опустошенное состояние” страны внутри себя, а не просто обвинять других: “в каком-то смысле мы все были испорчены и чувствовали себя комфортно”. Некоторые читатели выразили чувство стыда: живя во лжи, они предали себя настолько же, насколько и социалистический проект. Однако для других родителей и учителей это был удар ниже пояса. Ставить под сомнение ГДР означало ставить под сомнение их жизнь в ней. Пятидесятисемилетняя женщина была “потрясена”. Она была продавцом газет и “простым человеком”, но помнила войну. Статья Вольф была “пощечиной всем тем людям, которые пережили ужасную войну, потеряли родственников или видели свою родину опустошенной”. Дети и внуки этой женщины выросли порядочными людьми, получили хорошую работу и не предали свою республику. Им была дарована долгая эпоха мира. Она гордилась ГДР так же, как гордилась ими^55.

В декабре 1990 года, через полгода после воссоединения, один из немногих уволенных учителей раскрыл душу в своем дневнике. Он был лояльным местным секретарем SED и чувствовал себя трусом из-за того, что поддался давлению и заставил студентов покинуть церковь. Он критиковал себя за годы самообмана: как бы ему ни хотелось верить в то, что Пражская весна 1968 года была контрреволюционным восстанием, теперь он признавал, что убийство остается убийством. Прежде всего он винил себя за то, что лгал своим ученикам насчет стены. “Мертвые у стены останутся со мной до конца моей жизни”. Но ничто из этого не уменьшило его признания достижений ГДР. Видение лучшего мира продолжало придавать ему силы; он заседал в местном собрании PDS.

Изобретение лучшего прошлого

В буре, последовавшей за воссоединением, большинство восточных немцев изо всех сил пытались удержаться на плаву, не размышляя над вопросами пособничества рухнувшему режиму. Чем больше сгущались экономические тучи на горизонте, тем ярче становились их воспоминания о ГДР. Родилась Ostalgie – ностальгическая тоска по восточным конфетам, песням и свитерам ушедших времен; этот термин был придуман дрезденским комиком Уве Штаймле в 1992 году. Посещение ретровечеринки с участием двойника Хонеккера не означало, что люди хотели вернуть оригинал. Скорее восточным немцам были нужны вещи из социалистического прошлого как способ утвердить свою особую идентичность в настоящем, где доминируют звезды и товары с запада. В рекламе возрожденной Club-Cola это произносилось открыто: “Ура, я еще жив!”56

Позитивный ребрендинг ГДР коснулся детей, родившихся после ее заката. Исследование 5 тысяч старшеклассников, проведенное в период с 2005 по 2007 год, выявило значительные различия между бывшими Восточной и Западной Германиями. Двое из трех учеников на западе считали, что до 1989 года Федеративная Республика была лучше, чем ГДР, но на востоке с ними был согласен только каждый третий. Большинство школьников востока не считали ГДР диктатурой; на самом деле четверть полагала, что некоторые репрессии были оправданы и что те, кого расстреляли при попытке побега, должны винить только себя. Большинство перекладывало ответственность за стену на Советский Союз. Никто не знал о существовании смертной казни, а Штази была для них обычной секретной службой. Исследователи были ошеломлены “наивностью”, мифами и невежеством, с которыми столкнулись. Поколению родившихся после 1989 года ГДР казалась социальным раем, благословленным не только детскими садами повсюду (верно для 1980-х годов), но и более щедрыми пенсиями и местами в университетах, чем на западе (и то, и другое неверно). Режим SED подвергся “морально-политическому оправданию”. Откуда у молодежи эти идеи? Образовательный материал был “мрачным”, отмечали исследователи, но в итоге вина за распространение искаженных идей возлагалась на семьи. Учителя сообщали о негативной реакции со стороны родителей, бабушек и дедушек всякий раз, когда они пытались представить на уроках более критический образ ГДР. Десятилетие безработицы, неопределенности и дезориентации заставило многих забыть, насколько невыносима для них была ГДР в 1989 году^57.

Другими жертвами этих войн памяти стали люди, которые ее разрушили. После двух неудач (1848 и 1918 годов) в Германии в 1989 году наконец произошла успешная революция. Несколько диссидентов заняли видные государственные должности: Эппельман возглавлял парламентскую комиссию, расследовавшую диктатуру SED, а Марианна Биртлер была федеральным комиссаром, ответственным за отчеты Штази (2000–2011). Однако люди на улицах практически исчезли из общественной памяти.

Для немецких героев изначально было мало места в культуре “негативной памяти”, которая с 1980-х годов концентрировалась на памяти жертв немецкой агрессии^58. То немногое, что еще оставалось, выдавливалось за пределы сознания поляризованным представлением о ГДР как о тюрьме Штази или как о социальном рае. Музеи посвящали себя либо шпионским технологиям и сырым тюремным камерам, либо “тысяче мелочей” повседневной жизни. Были венки тем, кто погиб у стены, а не памятники тем, кто ее разрушил.

В 1998 году, через девять лет после падения стены и вскоре после второго конкурса на памятник убитым евреям, Лотар де Мезьер, последний премьер-министр ГДР и союзник Коля, начал кампанию по возведению “памятника гражданину” (Bürgerdenkmal) в честь единства Германии на постаменте монумента кайзера Вильгельма, снесенного SED после войны. Таким образом предполагалось увековечить память о людях, осмелившихся бросить вызов режиму. Когда предложение впервые поступило в парламент, комитет по культуре его отклонил. В 2006 году оно наконец получило официальную поддержку, но десять лет спустя бюджетный комитет парламента снова попытался отменить проект: для его реализации пришлось бы перемещать колонию летучих мышей, что делало затраты неприемлемыми. В конце концов комитет уступил и нашел немного средств, но пожелал, чтобы они пошли на восстановление монумента кайзера Вильгельма. Бывшие депутаты-диссиденты были в ярости из-за маневров в кулуарах и после лоббирования отстояли оригинальный дизайн, победивший на конкурсе, – интерактивную 50-метровую кинетическую чашу, которая будет плавно двигаться, когда посетители проходят по ней. “Качели единства” будут нести лозунг “Мы – народ. Мы – один народ”. Критики возражали, что памятник объединял свободу и единство, словно все революционеры автоматически выступали за воссоединение. Наконец, в 2020 году строительство началось, но быстро заторомозилось – теперь уже не из-за летучих мышей, а из-за недостатка стали и рабочих рук^59. В Лейпциге, “городе героев”, инициатива 2011 года по установке памятника мирной революции также сошла на нет. В 2016 году в Берлине назвали улицу в честь Бербель Боляй, через шесть лет после того, как она умерла от рака.

Незавершенное дело

Каждый год правительство выпускает пухлый отчет о том, как проходит процесс воссоединения. В 2020 году документ сиял показателями всего, что было достигнуто за тридцать лет, прошедших с 1990 года. Для восточных немцев ВВП на душу населения увеличился в четыре раза. Демографический отток в 2014 году прекратился, также сократился пенсионный разрыв. К 2018 году доход домохозяйств жителей востока достиг 88 % дохода жителей запада. В процветающих Лейпциге и Дрездене ситуация была практически идентична. Исторические центры городов снова сияют великолепием, хотя самые блестящие куски теперь принадлежат жителям запада. Тем не менее правительству пришлось признать, что “процесс обретения внутреннего единства еще не полностью завершен”60.

Фактически основное сокращение разрыва между востоком и западом произошло уже к середине 1990-х годов. С тех пор прогресс был незначительным. Возьмем, к примеру, ВВП на душу населения. В Саксонии в 2019 году этот показатель составлял две трети от показателя в Баварии, почти столько же, сколько и в 1996 году. В 2019 году рабочий на западе по-прежнему производил на 20 евро в час больше, чем его коллега на востоке, как и двадцатью годами ранее^61. При нынешних черепашьих темпах пройдет еще как минимум пятьдесят лет, прежде чем паритет будет достигнут.

На западе также имеются структурно слабые регионы, такие как Саар, Рур и Бремен, но это острова в море богатства. На востоке все наоборот: за исключением Лейпцига, Дрездена и Эрфурта, весь регион страдает от структурных проблем, в частности от низкой производительности и меньшего количества исследований и разработок. Это регион с маленькими фирмами и немногочисленными крупными предприятиями. Тот факт, что восточная немка Ангела Меркель шестнадцать лет занимала канцлерский пост, не утешает, поскольку из 500 крупнейших фирм только 34 имеют штаб-квартиру к востоку от Эльбы. К концу 2020 года только два восточных немца входили в советы директоров почти двухсот фирм, котирующихся на индексе немецкого фондового рынка (DAX)62. В исследовательских центрах у руля с большей вероятностью будет стоять иностранец, чем восточный немец. В Восточной Германии есть только две команды в высшем дивизионе футбольной Бундеслиги, и, что характерно, лишь одна из них является традиционным клубом (Union Berlin), а другая (Red Bull Leipzig) – недавним предприятием австрийской корпорации по производству энергетических напитков.

Фундаментальная проблема заключается не в региональных различиях как таковых. Разрыв в богатстве между Миланом и Сицилией или между северо-востоком и юго-востоком Англии бесконечно больше. Скорее это связано с предположением, что восток должен быть похож на запад – еще одна версия сложности жизни с “другими”, отмеченная ранее в отношении мигрантов, инвалидов и прочих. В 1994 году Конституция провозгласила “эквивалентность условий жизни” (Gleichwertigkeit) явной целью; раньше это была “единообразность” (Einheitlichkeit). Запад продолжает оставаться мерилом, по которому измеряется восток. Когда он не может следовать западной модели крупных промышленных компаний, это значит, что он проигрывает. Восток рассматривается не как другой, а как неполноценный. Таким образом, данные в конечном счете подтверждают отсутствие признания, которое восточные немцы испытывают в других сферах жизни. В 1960-х и 1970-х годах, как мы уже видели, у некоторых западных немцев развивался интерес к другим культурам, от стран “третьего мира” до альтернативного образа жизни дома. Но когда дело касалось их собственных новых сограждан после 1990 года, такого сочувствия было мало. Трансферты, какими бы щедрыми они ни были, не возмещали отсутствие уважения.

Во всех разговорах о разрыве легко упустить из виду ценности, которые восточные и западные немцы разделяют, особенно важность, придаваемую семейной жизни, долгу и добродетели тяжелого труда. Гедонизм распространялся по обе стороны стены, прежде чем она рухнула^63. Социальное обеспечение в двух государствах представляло собой вариации на одну и ту же тему. После революции социологи изучали жизнь в двух небольших городках в регионе Фогтланд, разделенных границей пополам. В обоих городах люди ценили трудолюбие, умеренность и, прежде всего, общность (Gemeinschaft). Они были “достойными людьми”, твердо стоявшими на земле, владевшими собственными домами, принадлежавшими к местным клубам и подозрительно относившимися к чужакам и переменам. Ментальный разрыв был не между востоком и западом (пресловутая “стена в голове”), а между идеализированным оберегающим сообществом и чуждым, опасным внешним миром. Для тех, кто был готов помочь себе, существовала взаимопомощь. Люди, получающие льготы, и другие лица, не соответствующие местным моральным принципам, подвергались стигматизации и исключению. Когда проезжали машины с польскими или чешскими номерами, люди в обоих городах быстро закрывали двери и окна^64.

Тем не менее спустя тридцать лет после воссоединения наиболее поразительным является расхождение в образах жизни и мышления; конвергенция числа женщин, входящих в состав рабочей силы, является исключением из правил. Западные немцы с большей вероятностью будут владеть своим домом, а жители востока – снимать его. Разрыв в ожидаемой продолжительности жизни среди женщин сократился, но восточные мужчины по-прежнему умирают в среднем более чем на год раньше, чем мужчины на западе. В целом в бывшей ГДР меньше мигрантов и больше расистов. Хотя большинство западных немцев считают, что неважно, с какой стороны стены кто-то вырос, большинство восточных немцев полагают, что это имеет решающее значение. Жители востока помнят конец ГДР как свое достижение, жители запада – как неизбежный крах социализма. Мало кто на востоке хочет вернуть ГДР, но поддержка представительной демократии здесь остается более вялой – только 78 % считают ее системой, наиболее подходящей для страны, по сравнению с 91 % на западе. Среди восточных немцев в возрасте от восемнадцати до тридцати четырех лет 56 % чувствуют себя людьми второго сорта^65. В их жизни подлинное объединение не приблизилось, а стало еще более далекой мечтой. В 1990 году восточногерманские подростки надеялись, что “внутреннее единство” будет достигнуто в 1998 году. К 1996 году они отложили его на 2019 год, а к 2013 году – еще на двадцать пять лет, до 2038 года^66.

Что такое “народ”?

1990 год разрешил немецкий вопрос, перед которым пасовали либеральные националисты со времен неудавшейся революции 1848 года: он завоевал свободу в единстве. Но чьей страной была объединенная Германия? Как мудро заметил Ницше веком ранее, для немцев было типично, что вопрос “Что значит немецкое?” никогда не терял актуальности^67. Когда правительство следит за прогрессом “внутреннего единства”, оно рассматривает его почти исключительно как семейное дело этнических немцев. Однако в прежней Федеративной Республике проживало 5 миллионов “гастарбайтеров” и иностранцев. Внезапное присоединение 15 миллионов восточных немцев в одночасье изменило их жизненную ситуацию.

“Я вырос здесь”, в Западном Берлине, сказал турецкий студент в первую годовщину падения стены, “но никогда раньше не чувствовал себя таким чужаком”68. Его друзья, забредшие в Восточный Берлин, подверглись нападению со стороны местных скинхедов. Как выразился в более позднем радиоинтервью эксперт по миграции Хаджи-Халил Услукан, “первое место всегда занимали западные немцы… но теперь развернулась борьба за второе место”69. В этом соревновании признание “настоящим” немцем приобрело новую ценность.

Годы после 1990 года шли зигзагообразным путем. В 2000 году коалиционное правительство Шрёдера представило новый закон о гражданстве, который распространял его на детей, родившихся в Германии от родителей-иностранцев, если один из родителей прожил там восемь лет. Сначала таким детям приходилось выбирать между немецким гражданством и гражданством своих родителей по достижении совершеннолетия. В 2014 году им разрешили оставить оба.

Немедленно последовала обратная реакция. Теперь, когда “кровь” больше не требовалась по закону, консерваторы обратились к национальной культуре, чтобы отделить “настоящих немцев” от “паспортных”. Они утверждали, что мультикультурализм потерпел неудачу. Было крайне важно, чтобы мигранты присоединились к (западно)германской “основной культуре” (Leitkultur). Все остальное означало социальный хаос и национальный упадок. Некоторые утверждали, что конституционный патриотизм, отстаиваемый Юргеном Хабермасом, слишком слаб, чтобы удержать единую страну в эпоху глобализации. Другие указывали на теракты 11 сентября и угрозу фундаментализма. Проблема заключалась в том, из чего состоит это предполагаемое “ядро” в обществе с множественностью вкусов, стилей жизни и сообществ.

Для второго и третьего поколения турецких мигрантов новая Германия оказалась сложной средой. Кое-что улучшилось. Сегодня дети-мигранты с большей вероятностью пойдут в детский сад и закончат школу. Угур Шахин, председатель BioNTech и отец немецкой вакцины против коронавируса, был первым ребенком гастарбайтеров в Кёльне, сдавшим Abitur; его жена и соучредитель BioNTech Озлем Тюреджи была дочерью хирурга и биолога – напоминание о том, что не все турецкие “гастарбайтеры” были крестьянами. Джем Оздемир, чей отец приехал из провинциального города, чтобы работать на немецкой текстильной фабрике, в 2008 году занял одно из ведущих мест в Партии зеленых, а в 2021 году сделался министром сельского хозяйства, став первым членом кабинета министров, имеющим родителей-турок.

Однако подобные истории успеха остаются исключением. Например, каждый третий житель Мёнхенгладбаха в регионе Рейн-Рур был в прошлом мигрантом, однако среди шестидесяти шести советников этого города в 2009 году таковых не было; в других местах они составляли от 1 до 5 % представителей^70. По сей день образовательный разрыв остается огромным: только 15 % студентов турецкого происхождения заканчивают обучение с Abitur в сравнении с 45 % коренных немцев. Даже в детских садах разрыв увеличился^71. Турко-немцам по-прежнему труднее получить профессиональную подготовку, а вероятность оказаться безработными у них более чем в два раза выше.

Дискриминация остается неотъемлемой частью общественной и частной жизни. Женщинам, носящим хиджаб, труднее найти работу и получить поддержку со стороны социальных работников, а молодым мужчинам турецкого происхождения обычно не разрешают посещать дискотеки и фитнес-студии. Тем же, кто ищет квартиру, как свидетельствует недавний федеральный доклад о дискриминации, нередко попадаются объявления вроде “немецко-турецким семьям не обращаться; домашние животные – не проблема”72.

Ксенофобия, конечно, свойственна не только немцам. В ходе опроса, проведенного в 1997 году, европейцам из стран ЕС был задан вопрос, является ли этнически смешанное общество “плохим явлением”. Немцы оказались посередине: менее открытые, чем голландцы и британцы, но более терпимые, чем греки и бельгийцы. Где немцы лидировали (с 79 %, наряду с греками и бельгийцами), так это в согласии с тем, что их “страна достигла пределов своих возможностей” и не может принять больше иностранцев. Хотя разрыв в уровне безработицы между мигрантами и местными жителями может быть меньше в Великобритании и Италии, но в Бельгии и Норвегии он еще выше^73.

Новый закон о гражданстве 2000 года стал шагом в правильном направлении, но был принят слишком поздно, чтобы исправить десятилетия упущенных возможностей интеграции. Исследование, проведенное в 2014 году, показало, что только один из пяти турок, проживающих в Германии, получил ее гражданство^74. Многие были счастливы жить здесь, но половина чувствовала себя людьми второго сорта. Что касается двойного гражданства, точных цифр не существует, но опросы показывают, что второй паспорт получали в основном российские и польские мигранты.

Парадоксальным образом для многих чувство принадлежности за годы после получения гражданства стало более неоднозначным. Турция запустила собственную политику в отношении диаспоры, чтобы напомнить ее представителям об их корнях^75. Турецко-исламский союз (DTIB) сегодня имеет тысячу отделений в Германии и направляет имамов прямо из Турции. В 2014 году Турция изменила свои законы, чтобы предоставить туркам, живущим за рубежом, право голосовать на президентских выборах. Четыре года спустя на выборы пришло более 600 тысяч человек (почти половина тех, кто имел право на участие в выборах в Германии): две трети отдали свои голоса за Реджепа Эрдогана. В 2000 году каждый третий ощущал свои корни в Турции (Heimatverbundenheit), к 2017 году – каждый второй; число тех, кто считал Германию своей единственной родиной, сократилось с 22 до 17 %, число тех, кто идентифицировал себя с обеими, – с 42 до 30 %. Молодые люди турецкого происхождения более свободно общались с немецкими сверстниками, чем их родители, но в это время в США и других странах росло число этнически смешанных браков. В Германии же женщины турецкого происхождения выходят замуж почти исключительно за мужчин, которые также имеют турецкое происхождение. Число межконфессиональных браков между мужчинами-мусульманами и женщинами-христианками сократилось^76.

После десятилетий отрицания в 2005 году была введена официальная статистическая категория для людей “иммигрантского происхождения”. За одну ночь в Германии появилось 11 миллионов человек с мигрантскими корнями. Замысел состоял в том, чтобы дать им большее признание. Вместо этого, объединив всех лиц, родившихся за границей, с теми, у кого были родители иностранного происхождения, это в конечном счете скрыло огромные различия между жизнью беженцев, этнических немцев из России, специалистов из ЕС, детей немецко-американских родителей и детей турецких гастарбайтеров.

Земля Северный Рейн-Вестфалия, где проживает 2 миллиона иностранцев, в 1989 году начала “интеграцию через спорт”. В течение следующих двух десятилетий Ольденбург и другие города организовали футбольные команды для девочек-мигрантов. На чемпионате мира 2010 года немецкая футбольная ассоциация отметила сборную с участием игроков из восьми стран как образец вновь обретенной толерантности: разнообразие было “возможностью и преимуществом”. (Германия дошла до полуфинала, где проиграла Испании.)77

Одним из ярких образов многообразия был Месут Озиль, родившийся и выросший в Гельзенкирхене, в “ржавом поясе” страны. В 2010 году он получил медиапремию Bambi за успешную интеграцию. Два года спустя, на чемпионате Европы, этого величайшего игрока своего поколения раскритиковали в Твиттере как “ложного немца”. Озиль выдвинул обвинения. Накануне чемпионата мира 2018 года в России талантливый полузащитник вместе со своим товарищем по команде Илкаем Гюндоганом сфотографировался с президентом Эрдоганом. Их родная страна взорвалась. Двух игроков обвинили в отсутствии лояльности к Германии и подвергли нападкам за поддержку нарушителя прав человека. Но никто и глазом не моргнул, когда игрок-ветеран Лотар Маттеус встретился с Владимиром Путиным, российским автократом, присоединившим Крым четырьмя годами ранее. Явно имели место двойные стандарты. Как прокомментировал один журналист: “Кто немец, тот немец навсегда, а кто стал немцем, у того испытательный срок”78. Когда команда вылетела из чемпионата в первом раунде – беспрецедентный разгром, – больше всего показывали пальцем на Озиля. Вместо того чтобы поддержать его, футбольная ассоциация отстранилась. Для Озиля это стало последней каплей. По его словам, он просто хотел выразить свое уважение президенту родной страны своей семьи. Ему надоел расизм в верхах футбольной ассоциации. Для них он был “немцем, когда мы побеждаем, и иммигрантом, когда мы проигрываем”. Озиль ушел из сборной^79.

Немецкая история и память усилили ощущение, что мигранты в лучшем случае оказываются гражданами второго сорта. К 1990-м годам ответственность Германии за холокост стала гражданской религией, определяющей национальную идентичность. Мемориал убитым евреям Европы архитектора Питера Эйзенмана с 2711 бетонными стелами возле Бранденбургских ворот был завершен в 2004 году.

Уникальность холокоста не исключила автоматически внимание к другим геноцидам, как иногда утверждают^80. Можно сказать, что Аушвиц порой поминали к месту и не к месту: от войны во Вьетнаме в 1960-е годы до войны в Косово в конце 1990-х. В других случаях это приводило к сравнению задним числом. Историк Танер Акчам, например, искал убежища в Германии, когда в 1990-е годы начал писать о геноциде армян (1915–1916)81. В 2015 году президент Йоахим Гаук признал соучастие страны в зверствах, а в следующем году немецкий парламент добавил свое официальное признание к признанию Франции, Канады и России. Пять лет спустя правительство попросило прощения за геноцид гереро в бывшей немецкой колонии Юго-Западной Африки (Намибии). Не может быть никаких сомнений в том, что колониальные преступления заслуживают большего внимания, и вопрос о том, является ли 1 миллиард евро достаточной компенсацией, остается спорным; африканцы требуют прямых извинений и репараций. Тем не менее по сравнению с Великобританией, которая просто вычеркнула из своей официальной истории для новых граждан миллионы порабощенных людей, погибших на британских кораблях и впоследствии ставших жертвами имперского насилия, осведомленность о холокосте помогла Германии сделать, по крайней мере, шаг в правильном направлении^82.

Признание коллективной ответственности за холокост имело парадоксальный побочный эффект. Будучи членами Schicksalsgemeinschaft (сообщества судьбы), этнические немцы занимали исключительное моральное положение, недостижимое для недавно прибывших, хотя это было положение кающихся^83. Если правовая реформа гражданства сделала кровь менее актуальной, то культура памяти усилила ее значимость. Грехи отцов давали этническим немцам монополию на историю и делали их хранителями коллективной памяти. Сторонники “основной культуры” ожидали, что каждый, кто захочет стать гражданином, подпишется под этим^84. Турецко-немецкая журналистка, родившаяся во Фленсбурге в 1977 году, вспоминала свои школьные годы: “История Германии свободна от турок”. Ей осталась роль “наблюдателя”, прокладывающего свой путь во Вторую мировую войну, “без дедушки в вермахте”85. Консервативный баварский депутат в 2015 году прямо заявил: студентам мусульманского происхождения или беженцам нет необходимости посещать концентрационные лагеря, поскольку они “не имеют никакого отношения к истории немецкого национал-социализма. И это должно оставаться так”86. Холокост был в руках немцев.

На самом деле история не была столь однозначной – турецкие евреи жили в межвоенном Берлине и тоже были среди жертв нацистов^87. Германия боролась за включение мигрантов и беженцев в общественную память. При посещении музеев и лагерей от них ждали, что они будут проявлять сочувствие к еврейским жертвам, а не говорить о том, что они сами боятся стать жертвами. Упоминание о нападениях неонацистов в Берлине или преступлениях Израиля против палестинцев нарушало моральный сценарий, поскольку казалось, что те конкурируют с жертвами холокоста^88.

34. У Бранденбургских ворот, 10 ноября 1989 г., на следующий день после падения Берлинской стены.

35. Открытие границы на улице Борнхольмер, Берлин, 11 ноября 1989 г. Одиннадцать месяцев спустя произошло воссоединение Германии.

Глава 11. В большом мире. Германия на пределе

Как будто проблемы внутри страны были недостаточно велики, объединенной Германии пришлось еще и найти свое место в резко меняющемся мире. Правящей мантрой со времен Аденауэра были сдержанность и невмешательство под прикрытием НАТО. Теперь страна столкнулась с новой волной глобализации, расширением Европейского союза на восток, войнами на Балканах и Ближнем Востоке, финансовыми кризисами, подъемом Китая и российско-украинским конфликтом.

Вопреки опасениям Маргарет Тэтчер, Германия не превратилась в великую державу, пристрастившуюся к территориальным завоеваниям. Роль, которую она взяла на себя, определить труднее. Ее действия (и бездействие) бросали вызов привычным категориям империи, гегемона или сверхдержавы. Аналитикам пришлось изобретать новые гибриды, такие как “полугегемон” и “гражданская власть” (civilian power)1. Один из наиболее проницательных, Ханс Кунднани, поставил диагноз, назвав это “немецким парадоксом”: страна, столь же экономически “напористая” в Европе, сколь “ненапористая” за ее пределами^2. Германия может быть чемпионом мира по экспорту, но у нее нет геополитических амбиций Великобритании или Франции. Ее военные расходы были ближе к расходам Швейцарии, пока конфликт в Украине в 2022 году не вынудил правительство выделить 100 миллиардов евро в качестве дополнительного финансирования бундесвера; правда, еще неизвестно, какая часть этой суммы пойдет на танки и оружие.

На самом деле никакого парадокса нет. Германия смогла продавать свои товары миру (включая оружие), в то время как другие страны (в первую очередь Соединенные Штаты) платили цену за ее безопасность. Она повела себя как “безбилетник”. Деглобализация, пандемия и вызванный ею дефицит, а также конфликт в Украине выявили издержки этой стратегии: военную и экономическую уязвимость благодаря одновременной зависимости от американской военной мощи и от нескольких зарубежных рынков, поставщиков и источников энергии.

Военная интервенция продолжалась в формате шаг вперед и шаг назад. В 1994 году Конституционный суд постановил, что бундесвер может участвовать в военных и гуманитарных акциях за пределами территории НАТО, пока у него есть мандат ООН. Годом ранее канцлер Коль отправил в Боснию самолеты-разведчики. Война в Косово в 1999 году подняла ставки. В своем коалиционном соглашении новое правительство социал-демократов и “Зеленых” заявило, что “немецкая внешняя политика – это политика мира”. Теперь Йошка Фишер, непобедимый министр иностранных дел “Зеленых” в правительстве Шрёдера, умолял свою партию поддержать интервенцию НАТО с целью остановить сербский геноцид албанцев в Косово, несмотря на отсутствие мандата ООН. “Не повторим войну! Не повторим Аушвиц”, – сказал он делегатам; эти два пункта шли у него рядом. Мораль была перевернута с ног на голову: аргумент против оружия теперь использовался для того, чтобы взять оружие в руки. Германия отправила истребители.

Однако то, что Фишер использовал моральные принципы, чтобы привлечь на свою сторону партию и общественность, не означало, что они были движущей силой интервенции. Несколько месяцев спустя тот же Фишер заявил Немецкому обществу внешней политики (DGAP), что речь идет “не только о моральных ценностях, но и об интересах”, прежде всего о стабильности в Юго-Восточной Европе; признание Германией Словении и Хорватии в 1992 году внесло свою лепту в националистический распад Югославии, вызвавший волну мигрантов в Германию. Косово, подчеркнул Фишер, не было ни “прецедентом” одностороннего вмешательства, ни поворотным моментом во внешней политике Германии. Он выступал за дальнейшее самоограничение, многосторонность и европейскую интеграцию, что не сильно отличалось от свода правил Коля. Фишер сказал “нет” гуманитарному интервенционизму во всем мире. Действительно, для него “европейские предпочтения” Германии естественным образом возникли из “ее истории как неморской и неколониальной державы”, демонстрируя довольно любопытную амнезию насчет короткой, но жестокой эпохи Германии как колониальной силы^3.

Канцлер Шрёдер пообещал президенту США Биллу Клинтону поддержку еще до того, как занял свой пост. И при этом Германия не просто выполняла свой долг верности, следуя за своим американским союзником, как было сказано немецкой общественности. Первоначально в мае 1998 года Министерство иностранных дел Германии призывало НАТО наращивать военную угрозу и планировать наземные операции, а также воздушные удары. Трудно сказать, какой была бы общественная реакция, если бы дело дошло до развертывания немецких сухопутных войск численностью 16 тысяч человек. В конце концов Сербия сдалась и в июне 1999 года приняла международный мирный план. Несмотря на все жаркие споры, фактическое военное участие Германии было крайне ограниченным, составив не более 3 % всех воздушных ударов^4.

После терактов 11 сентября правительство Шрёдера немедленно выразило поддержку Соединенным Штатам. Первые немецкие солдаты были отправлены в Афганистан еще до конца 2001 года. Однако многосторонность и военное вмешательство имели четкие пределы. В 2002 году Шрёдер заверил немецких избирателей, что не будет поддерживать дальнейшие американские авантюры – это принесло ему победу на новых выборах. Одно дело – борьба с террористами, другое – смена режима. По его словам, он будет следовать “немецкому пути”, а не “американскому пути”, и это политика мира. Еще до заседания Совета Безопасности ООН (на котором в то время Германия не имела права вето) Шрёдер заявил, что не одобрит американское вторжение в Ирак^5. Германия была спасена от изоляции благодаря последующей поддержке со стороны России и Франции.

Публичная напористость Шрёдера по отношению к Соединенным Штатам была бы немыслима во время холодной войны. Однако и предыдущие канцлеры не были вашингтонскими пуделями. Политика мира Германии использовала моральные принципы для продвижения национальных интересов, как недавно напомнил нам бывший редактор еженедельника Die Zeit Йозеф Иоффе, хотя можно поспорить, делает ли это страну “моральной сверхдержавой”6. Когда Брандт пал на колени в Варшаве, он провозгласил искупление и одновременно открыл восточную дверь для внешней политики Западной Германии. Европейская интеграция аналогичным образом драпировала национальные интересы в мантию мира. Именно Гельмут Шмидт, преемник Брандта, вместе с президентом Франции Валери Жискаром д’Эстеном добивался проведения первого мирового экономического саммита в 1975 году. Шмидт вместе с американцами бойкотировал Олимпийские игры в Москве в ответ на советское вторжение в Афганистан в 1979 году, но не применил экономические санкции. С Советском Союзом было заключено крупное соглашение о газопроводе. Как загадочно выразился Шмидт в разговоре с промышленниками: “Нормальный бизнес с Советским Союзом должен продолжаться, но он просто не может быть обычным бизнесом”7. Примечательно, что именно архитектор восточной политики Брандта Эгон Бар после воссоединения настаивал на том, что страна имела право проводить свою внешнюю политику, как и любая другая. Вместо особого пути (Sonderweg) у Германии был свой “нормальный” путь: преступления прошлого не должны быть препятствием для этого^8.

По правде говоря, вновь обретенное военное участие Германии было далеко не “нормальным”. “Война” в немецком лексиконе оставалась ругательным словом. Шрёдер предпочитал говорить о “борьбе с терроризмом”. Его министр обороны Рудольф Шарпинг настаивал на том, что страна не находится в состоянии войны, а просто проводит “полицейские действия военными средствами”9. Кампания была представлена как гуманитарная миссия по стабилизации Афганистана.

Такое принятие желаемого за действительное разлетелось на куски ночью 4 сентября 2009 года, когда немецкие войска вызвали истребитель США для упреждающего авиаудара по двум танкерам, украденным повстанцами в провинции Кундуз. В результате также погибли сто мирных жителей поблизости. Начальник штаба и министр обороны были вынуждены уйти в отставку после того, как изначально преуменьшили вероятность гибели мирных жителей. Только после этого канцлер Меркель открыто заговорила о “боевой миссии”. Солдаты, которые раньше просто “умерли”, теперь признавались “павшими”.

Кундуз выявил не только кровавую реальность войны, но и системное противоречие, лежащее в основе немецкой политики. Еще годом ранее солдаты Германии были готовы строить дороги и сохранять мир, а не сражаться, если только они не подвергались нападению. Превентивные удары были исключены как контрпродуктивные для стабилизирующей миссии. Немецкие войска сидели в казармах и предоставляли сражаться союзникам. У них не было даже собственных вертолетов. Талибы воспользовались предоставленной им свободой в ходе наступления на север. Распространение повстанческого движения на деревни застало немецкие войска врасплох. И только в 2008 году командиры отправили их патрулировать улицы вместе с афганскими партнерами и дали им зеленый свет на то, чтобы воевать.

Афганская миссия стала жертвой непримиримых интересов Берлина, бундесвера и общественности: правительство Меркель не хотело терять лицо перед союзниками, но в равной степени рисковало потерять поддержку общественности, если превращало армию в реальную боевую силу. Результатом стала недоукомплектованная и недостаточно оснащенная армия без четкой стратегической задачи. Боевые войска были сокращены до семнадцати действующих пехотных батальонов, а силы безопасности пришлось собирать из других подразделений. В этих условиях сетевое гражданско-военное решение с низким уровнем риска имело смысл для немецких генералов и министров обороны. Просто так получилось, что оно не учитывало ситуацию на местном театре военных действий. После Кундуза даже четверть немцев не хотела, чтобы их солдаты продолжали участвовать в Международных силах содействия безопасности, и только 15 % считали, что миссия в Афганистане способствовала укреплению национальной безопасности^10.

К моменту унизительного ухода союзников в 2021 году около 160 тысяч немецких солдат на том или ином этапе служили в Афганистане. Однако именно американцы после афганцев заплатили самую высокую цену. В Афганистане погибло 2442 американских солдата и только 58 солдат бундесвера, что меньше, чем количество убитых журналистов; Вашингтон потратил в семьдесят раз больше, чем Берлин. Разговоры о “немецком Вьетнаме” лишь показывают, что чувство войны в стране все еще странным образом искажено.

Солдаты могли рассчитывать на некоторое общественное признание своей храбрости и самопожертвования: Ральф Рёнкендорф потерял зрение, спасая товарища, и удостоился медиапремии Bambi в 2011 году, – но это по-прежнему далеко от того, что является “нормальным” где-нибудь в другом месте. В то время как Соединенные Штаты, Великобритания и Франция поминают своих павших “героев” огромными памятниками в столицах, мемориал солдатам бундесвера, открытый в 2014 году, спрятан в “лесу памяти” на территории казарм под Потсдамом^11.

Зов востока

За воссоединением последовала глобальная переориентация. В то время как старая Федеративная Республика заглядывала через Атлантику, новая все больше смотрела на восток, на рынки Восточной Европы, России и Китая. Трансатлантический альянс начал ослабевать задолго до того, как Дональд Трамп назвал его “устаревшим” в 2017 году. Причина была проста: с исчезновением общего врага – Советского Союза – Германия и Соединенные Штаты стали меньше нуждаться друг в друге.

Значительная часть новообретенного мирового благосостояния Германии была чистой удачей. Революции в Восточной Европе в 1989–1990 годах открыли доступ как к новым рынкам, так и к дешевой квалифицированной рабочей силе; в 1991 году VW приобрел чешскую Škoda. Заниженный курс евро дал немецкому экспорту конкурентное преимущество вопреки тому, чего опасались защитники немецкой марки. Прежде всего, китайское экономическое чудо создало миллионы новых клиентов среднего класса, жаждущих немецких автомобилей и продуктов. Больше, чем когда-либо, Германия жила за счет своего экспорта; к 2010 году экспорт составлял половину ВВП, а десятью годами ранее – только треть. Хотя торговая статистика преуменьшает степень зависимости страны от иностранных рынков, поскольку игнорирует растущее число заводов, перемещающихся за границу. Глобальная Германия больше не означает “сделано в Германии”, она включает и немецкие продукты с надписью “сделано в Китае”. В 2017 году Mercedes впервые собрал за границей больше автомобилей, чем дома.

Однако для того, чтобы заработать на глобализации, также требовалась удача смелых. Это выпало на долю социал-демократа Герхарда Шрёдера, который реализовал самый крупный пакет социальных реформ со времен Аденауэра. В конце 1990-х годов Германия получила прозвище “больной человек Европы”, так как была угнетена из-за низких темпов роста, высокого уровня безработицы и растущих затрат на заработную плату и налоги и изо всех сил пыталась нести расходы на воссоединение. В 1996 году безработица превысила отметку в 4 миллиона человек и составила 10 %. Шрёдер сделал ее снижение проверкой для своего канцлерства. Отвлеченный внешней политикой в свой первый срок (1998–2002), он посвятил свой второй срок (2002–2005) “Agenda 2010” – программе, направленной на создание более гибкого (и более дешевого) рынка труда. Ее центральным элементом были “реформы Харца”, названные в честь руководителя отдела кадров VW Петера Харца, старого друга Шрёдера еще со времен пребывания того на посту премьер-министра Нижней Саксонии, родины VW. Харц имел смелость мечтать о четырехдневной рабочей неделе, в 1993–1995 годах она была введена в тестовом режиме. Реформы облегчили увольнение людей и найм их на низкооплачиваемую работу с частичной занятостью; взносы на социальное обеспечение были отменены для тех, кто зарабатывает менее 400 евро в месяц. Кроме того, щедрые пособия по безработице были резко сокращены и объединены с базовыми социальными пособиями. Если безработный отказывался от работы, можно было удерживать его пособие независимо от того, насколько низкооплачиваемой или не соответствующей приобретенным навыкам была новая работа. Официальным девизом было “Поддержка и требование” (Fördern und Fordern).

При Коле накопилось множество так и не проведенных реформ. Но зачем социал-демократу проталкивать их? В наше время, пожалуй, мало случаев, когда политика и личность так тесно связаны. Вдохновленный голландскими реформаторами и Тони Блэром в Великобритании, Шрёдер следовал “третьему пути”, полагая, что единственный способ спасти социальное государство – это его либерализация. Личная ответственность должна была прийти на смену перераспределительной социальной справедливости. В отличие от привилегированного представителя среднего класса Блэра, который ходил в частную школу, Шрёдеру пришлось подтягиваться собственными силами. “Третий путь” был такой же частью его личной биографии, как и политическая философия. Ему едва исполнилось шесть месяцев, когда его отец погиб на фронте в Румынии в 1944 году. Шрёдер вырос в бедности и бросил школу в четырнадцать лет, чтобы работать сначала помощником в хозяйственном магазине, а затем в магазине в маленьком городке. Вероятно, он единственный из ныне живущих лидеров, умеющий украсить витрину. Ему пришлось пойти в вечернюю школу, чтобы получить школьный аттестат, необходимый для изучения права. Его карьера была свидетельством достоинств личной ответственности, железной дисциплины и творческой гибкости. “В нашем обществе не существует такого понятия, как право на лень”, – заявил он таблоиду Bild в 2001 году. Шрёдер защищал введение низкооплачиваемых “мини-работ” на основе личного опыта: без случайных подработок по уборке, по его словам, его мать никогда не смогла бы воспитать своих детей^12.

За пределами своего кабинета Шрёдер столкнулся с мощной оппозицией со стороны рядовых членов парии, профсоюзов и молодых социалистов, которых он возглавлял в конце 1970-х годов. Для проведения реформ ему нужна была поддержка оппозиции. Для многих социал-демократов он в одиночку убил вековую традицию социальной справедливости. Рабочие почувствовали себя преданными сокращением пособий по безработице, а безработные – униженными угрозой санкций. Однако бизнес ликовал. К 2007 году безработица упала ниже 10 %, а четыре года спустя – ниже 7 %.

То, что немцы считали справедливым вознаграждением, для других было результатом несправедливого “демпинга”. Вместе с дешевым евро реформы сделали немецкую рабочую силу самой дешевой в Европейском союзе. В 2008 году в Германии затраты на рабочую силу, не связанные с заработной платой (в частности, отчисления на социальное обеспечение и отпускные), были более чем на четверть ниже, чем в Испании и Греции, и даже десять лет спустя, после еврокризиса и последовавших за ним сокращений, они все еще были ниже на 10 %13.

Шрёдеру пришлось наблюдать за происходящим, покинув канцлерский кабинет. Он спас немецкую экономику, но при этом расколол SPD. На выборах 2005 года Шрёдеру удалось сыграть вничью с Ангелой Меркель, но он был вынужден оставить поле своему сопернику, поскольку не было никаких шансов на создание коалиции с отколовшимися левыми. Меркель сформировала свою первую большую коалицию с SPD в качестве младшего партнера. Голоса за SPD упали с 39 % в 2002 году до 23 % в 2009 году и так и не восстановились полностью (в 2021 году за партию проголосовали 25,7 %).

Результатом экономического пробуждения стала растущая асимметрия между коммерческими интересами страны, поворачивавшимися на восток, и ее безопасностью и моральными принципами, укорененными на западе. Профицит текущего счета не только вызвал проблемы с европейскими партнерами, но и увеличил разрыв внутри страны, поскольку на востоке было меньше промышленности, богатства и экспорта. Процветал бизнес с авторитарными режимами Китая и России. Шрёдер предпочел “идти на восток” и поручить поездки через Атлантику своему министру иностранных дел Фишеру. Шрёдер посетил Поднебесную шесть раз за шесть лет; Коль за свои шестнадцать лет на посту канцлера побывал там пять раз, а Шмидт – лишь однажды, в 1975 году. Эти годы стали известны как период расцвета неолиберализма. Но, по правде говоря, успех Германии был в такой же степени детищем меркантилизма. В 1999 году Шрёдер заключил контракт на строительство высокоскоростного поезда из Пекина в Шанхай на сумму 6 миллиардов немецких марок, но только после того, как выделил немецкую субсидию, снизившую цену. В дальнейшие поездки Шрёдер брал с собой своего партнера по теннису – Хайнриха фон Пирера, главу Siemens^14.

В России Шрёдер сразу же нашел общий язык с Путиным: оба происходили из бедных семей, оба изучали право, и оба были альфа-самцами. В январе 2001 года он взял жену с частным визитом в Москву, чтобы вместе с Путиными отпраздновать православное Рождество. Результат их партнерства появился в октябре 2005 года, за десять дней до национальных выборов, когда правительство Германии подписало соглашение о строительстве гигантского трубопровода “Северный поток – 1”, идущего через Балтику для доставки российского газа напрямую в Германию. Проиграв выборы, Шрёдер вернулся в качестве председателя его правления. Второй трубопровод, “Северный поток – 2”, добавила его преемница Ангела Меркель.

С самого начала эти проекты вызывали споры. Для их сторонников они были важным источником дешевой и безопасной энергии, которая свяжет Россию с Европой. Для критиков они были дорогостоящим отвлечением от возобновляемых источников энергии и приносили в жертву Путину Польшу и Украину. “Северный поток – 2” был согласован в июне 2015 года, через год и четыре месяца после присоединения Россией Крыма, и угрожал отрезать Украину от российского газа. Строительство началось в 2018 году. 22 февраля 2022 года новое коалиционное правительство под руководством социал-демократа Олафа Шольца приостановило сертификацию “Северного потока – 2” в ответ на признание Путиным народных республик Донбасса. Но было слишком поздно. Два дня спустя развернулся полномасштабный конфликт. Включая и отключая передачу газа в рамках “Северного потока – 1”, Путин требовал от Германии выкуп. Критики оказались правы.

Бизнес с авторитарными режимами велся под официальным лозунгом “перемен через торговлю” (Wandel durch Handel). Идея, стоящая за этим, имеет внушительную историю. Она восходит к Монтескье и другим мыслителям Просвещения, которые верили в douceur[15] коммерции, которая своим мягким, цивилизующим прикосновением могла бы уменьшить агрессию и способствовать взаимопониманию. Шрёдер и Меркель, напротив, были реалистами, а не идеалистами. Оба доверяли “видимой руке”, заключая крупные сделки, гарантированные государством. В 2005 году Шрёдер сказал президенту Джорджу Бушу, что он “убежден, что Путин действительно хочет демократизации”: ему просто нужно сначала построить сильное государство на руинах коммунизма^15. Эрдогана аналогичным образом представляли как начинающего демократа. Имея дело с Китаем, правительства Германии приняли политику “одного Китая” и вместо того, чтобы поднимать вопросы прав человека, предпочитали сосредоточиться на коммерческих правах своих фирм и их патентах.

Принцип Wandel durch Handel наивно предполагал, что авторитарные режимы каким-то образом станут больше похожи на своего торгового партнера – Германию, но после двух десятилетий роста торговли и инвестиций Путин и Китай стали еще более авторитарными и агрессивными, а Шрёдер превратился в лоббиста Путина, занимая с 2017-го до мая 2022 года место председателя правления “Роснефти”, энергетической компании, контролируемой российским правительством. Даже российско-украинский конфликт в феврале 2022 года не заставило Шрёдера дистанцироваться от своего российского друга. В мае того же года парламент лишил его привилегий бывшего канцлера, а Немецкая футбольная ассоциация – почетного членства. От почетного гражданства Ганновера Шрёдер отказался прежде, чем родной город смог его у него отобрать. За бывшим канцлером сохраняется почетная докторская степень Санкт-Петербургского университета.

Внешняя политика Германии после воссоединения пошла по кругу. Каждые несколько лет ведущий политик призывает страну повзрослеть и отстоять свои моральные принципы. Затем следует реакция тех, кто призывает к сдержанности и осторожности, за которой идет еще один тревожный сигнал. В 1999 году президент Хорст Кёлер заявил, что страна больше не может просто требовать соблюдения прав человека – ей нужно за них бороться. За этим последовали “изменения через торговлю”. Министр иностранных дел при Меркель, либерал Гидо Вестервелле, в 2012 году выступил против “необеллицизма” (“neo-bellicism”) и так называемых хирургических ударов, которые могли бы привести к гибели мирных жителей. Два года спустя, во второй большой коалиции Меркель, его преемник (и предшественник) Франк-Вальтер Штайнмайер, социал-демократ, объявил, что Германии пора набрать вес и играть более важную роль в кризисном регулировании: культуре сдержанности нельзя позволять превратиться в пассивное наблюдение со стороны. Президент Йоахим Гаук был еще более откровенен: время сдержанности прошло – теперь стране предстоит бороться за демократию и против диктаторов, а если необходимо, то и “взять в руки оружие”16.

Призыв остался без внимания. Внешнее участие остается незначительным по любым историческим меркам. В 2015 году бундесвер обучал курдские войска на севере Ирака, а в следующем году отправил шестьсот пятьдесят солдат в Мали для помощи французским войскам в борьбе с “Исламским государством”[16]. Там разбился их боевой вертолет “Тигр”. Дома все подводные лодки ждали ремонта в доках, а подавляющее большинство истребителей стояли на земле. Многочисленные вышедшие из строя самолеты и штурмовые винтовки, которые не стреляют точно, возможно, отражают и некомпетентность, и удобство. В 2019 году расходы на оборону составляли всего 1,1 % ВВП, что ниже, чем во Франции (1,7 %), Италии (1,3 %) и даже Дании (1,2 %) и далеко от требований Америки и НАТО достичь доли в 2 %. В 2020 году они были повышены до 1,5 %, хотя на 2023–2025 годы уже планировались “значительные сокращения”.

Потребовался конфликт в Украине, чтобы заставить правительство Шольца взять на себя обязательство выделить 2 % и пообещать давно назревшую модернизацию вооруженных сил. Но даже эту цифру следует рассматривать в исторической перспективе: в годы Аденауэра она составляла более 4 % и даже при Брандте – 3,5 %. Первоначально промедлив, к августу 2022 года Германия отправила Украине десять самоходных гаубиц (Panzerhaubitze 2000), 14 900 противотанковых мин и 3 тысячи противотанковых средств (Panzerfaust 3), а также палатки, каски и готовую еду. Лишь в январе 2023 года к этому добавились боевые танки “Леопард-2”. Насколько большую военную поддержку готова предоставить страна и на какой срок, еще предстоит увидеть. Только правая популистская партия Alternative für Deutschland (AfD) хочет вернуть армейский призыв. И генералы, и министры исключают такую возможность^17.

Санкции последовали аналогичному маятнику. Шрёдер призвал ЕС отменить оставшиеся санкции на экспорт оружия, которые были наложены на Китай после бойни на площади Тяньаньмэнь в 1989 году. В 2014 году Меркель поставила европейскую безопасность выше национальных экономических интересов, когда поддержала санкции против России в ответ на присоединение ею Крыма. Однако, хотя экспорт оружия в Россию был остановлен, Меркель одновременно выступила против американского плана военной помощи со стороны НАТО. Каждый из этих случаев можно рассматривать исходя из конкретных условий. Тем не менее они следуют определенной схеме. Когда моральные принципы служили немецким интересам, их выставляли напоказ, когда они мешали, от них отказывались. После насильственного переворота в Мьянме весной 2021 года Германия и ЕС быстро ввели санкции. Когда Китай напал на Гонконг, они этого не сделали. Весной 2022 года Германия присоединилась к санкциям против России, но при этом продолжала покупать у нее газ. Спустя полгода немцы поровну разделились на тех, кто был готов нести издержки санкций, и тех, кто призывал к их прекращению^18.

Отношения с Израилем являются исключением. Когда Меркель заявила Кнессету в 2008 году, что безопасность Израиля никогда не станет для нее предметом переговоров, она пошла по стопам Аденауэра и Коля. Корни непоколебимой поддержки Израиля со стороны Германии очевидны. Но это уникальное обязательство требует своих моральных компромиссов. Вопрос о том, насколько отправка Израилю атомной подводной лодки согласуется с “мирной политикой” Германии, остается предметом дискуссий. В 2021 году министерство иностранных дел оспорило право Международного суда расследовать военные преступления на палестинских территориях и было сразу же подвергнуто критике за то, что пожертвовало приверженностью Германии универсальным правам человека^19.

Суровая любовь

Воссоединенная Германия составляет пятую часть населения и четверть экономики Европейского союза. Она слишком мала, чтобы руководить, но слишком велика, чтобы от нее отмахнуться. Общая европейская армия и внешняя политика были бы очевидным выходом из этого тупика. К сожалению, единство, необходимое для таких геополитических амбиций, было принесено в жертву на алтарь политики жесткой экономии во время финансового кризиса и кризиса еврозоны 2007–2015 годов. Германия с ее дисциплинарным кризисным управлением действовала как центрифуга. Вместо того, чтобы сблизиться, Европейский союз почти распался. Часть ответственности лежит на Ангеле Меркель. Ее осторожный, медлительный стиль руководства не подходил для кризиса, требующего быстрых действий.

В глубине души Меркель была атлантисткой: будучи подростком в ГДР, она мечтала посетить Соединенные Штаты, и когда рухнула стена, одним из первых дел, которые она сделала, была поездка с мужем в Калифорнию^20. Понятно, что для человека, выросшего за стеной, европейская интеграция никогда не была велением сердца, как для Коля. Вместо еще более тесного союза с федеральным центром Меркель стремилась сохранить власть национальных правительств – и достигли это, заключив Лиссабонский договор 2007 года, который сделал Европейский совет голосом их представителей. Если Коль был машинистом европейского поезда, то Меркель нажимала на тормоза.

Однако сводить это к вопросу личности было бы слишком просто. В своем подходе к кризису Меркель сформулировала нормы и интересы, которые широко разделяли по всей Германии средства массовой информации, эксперты и население в целом, а также ее кабинет министров и парламент. Они раскрывают своеобразное немецкое понимание мира финансов и достоинств хорошего ведения домашнего хозяйства. Глобальный кризис ликвидности и долга превратился в пьесу с моралью. Пакеты помощи были направлены не только на спасение других, но и на защиту немецкого образа жизни и имиджа Германии.

Финансовый кризис 2007–2008 годов был спровоцирован кризисом субстандартного ипотечного кредитования в США. Однако основная причина была глобальной: везде банки имели чрезмерную задолженность, а межбанковский кредит перестал работать. Однако когда 7 октября 2009 года Меркель проинформировала парламент о кризисе, она связала его с “жадностью, безответственными спекуляциями и неэффективным управлением в финансовом секторе” и закончила похвалой социальной рыночной экономике страны как “лучшей экономической и социальной модели” в мире^21. Ее правительство поспешило оказать помощь мюнхенскому банку Hypo Real Estate, но возложило вину на “плохие” американские банки, чья халатность заразила в остальном “солидных” немецких коллег. Христианские демократы восхваляли надежные инвестиции семейных фирм (Mittelstand), социал-демократы – многие местные сберегательные банки (Sparkassen) и государственные Landesbanken (региональные банки, поддерживаемые налогоплательщиками) как альтернативу англо-американскому капитализму казино. В отличие от спекулятивной анархии по ту сторону Атлантики, немецкое государство, с этой точки зрения, гарантировало стабильность и порядок^22.

Все это игнорировало то, что правительства Германии также провели дерегулирование рынков капитала после 1990 года. Немецкие банки больше не были копилками, предоставлявшими кредит горстке местных бизнесменов: они присоединились к миру высокорискованной торговли и были глубоко вовлечены в глобальное обеспечение безопасности. И никто в большей степени, чем Deutsche Bank, который выжил благодаря щедрости Федеральной резервной системы США; в рамках программы количественного смягчения он продал ФРС больше ценных бумаг, обеспеченных ипотекой, чем любой американский банк^23. Сберегательные банки действовали немногим лучше. Газеты сообщили, что местная сберегательная касса уговорила женщину из Франкфурта купить сертификаты Lehmann Brothers как безопасный способ пополнить свой пенсионный план – за ночь она потеряла 20 тысяч евро.

По официальному мнению, банкиры были не инвесторами, стремящимися к прибыли, а поставщиками услуг, которые предоставляли кредиты достойным клиентам. Авторитетная газета Frankfurter Allgemeine Zeitung отличала “реальные деньги” (наличные) от “виртуальных денег” деривативных рынков^24. Такие идиллические взгляды могли бы соответствовать жизни в провинциальном немецком городке веком ранее, но они были совершенно оторваны от мира капитализма с 1970-х годов. Немцы могли быть чемпионами по экспорту, но когда дело касалось финансов, они были фактически неграмотны.

В то время как Федеральная резервная система США взяла на себя роль глобального кредитора последней инстанции, европейцы вступили в препирательства. 5 октября 2008 года Меркель и ее министр финансов Пеер Штайнбрюк выступили по телевидению, чтобы заверить граждан Германии, что их сбережения в безопасности, тем самым застигнув своих европейских партнеров врасплох и вызвав на рынках панику вместо того, чтобы их успокоить. Каждое правительство теперь формировало свои собственные гарантии и фонды для капитализации. Германия наложила вето на “трансферный союз” и разделение бремени. После национальной помощи пришла пора жесткой экономии. Вместо того чтобы потушить пожар, Германия распространила его по всей еврозоне. Когда кризис ликвидности перерос в кризис государственного долга, состав злодеев сменился с “безответственных” банкиров на “экстравагантные” правительства – сначала Греции в 2010 году, затем Португалии, Испании и Италии (PIGS). Лишь в 2012 году Европейский центральный банк начал применять лекарство ФРС после того, как его президент Марио Драги пообещал “сделать все возможное, чтобы сохранить евро”25.

В экономическом отношении Греция была периферийной страной: ее ВВП не составлял и десятой части ВВП Германии. Однако с политической точки зрения она стала решающей проверкой правил, регулирующих еврозону. В конце 1990-х годов страны ЕС согласились поддерживать дефицит своего бюджета ниже 3 %, а долг – ниже 60 % ВВП. Первыми странами, нарушившими соглашение, были Германия и Франция в 2003 году. Однако им это сошло с рук. Греции так не повезло. В октябре 2009 года выяснилось, что ее дефицит превысил 12 %, а общая долговая нагрузка достигла 115 % ВВП – и страна была неплатежеспособна. Ради выживания ее долг необходимо было реструктурировать с помощью европейских партнеров. Более богатые северные страны – Нидерланды, Финляндия и в первую очередь Германия, – тем не менее, хотели быть уверены, что они не выбрасывают приличные деньги на ветер и не подвергаются риску со стороны тех, кого считали расточительными южанами. Без гарантии проведения реформ Греция могла создать опасный прецедент. В начале 2010 года министр финансов Вольфганг Шойбле выдвинул идею создания федерального европейского фонда по образцу Международного валютного фонда. Меркель отвергла это предложение: она не была заинтересована в переносе финансового контроля из Берлина в Брюссель.

Дальше последовали пять лет ожесточения и боли, когда один европейский пакет помощи за другим подвергал Грецию глубоким сокращениям государственных расходов и социальных пособий. Демократическое государство и член ЕС оказалось отдано на милость Европейской комиссии – неизбираемого органа. Повторное кровопролитие означало обвал спроса и рост безработицы (25 % к 2015 году), бедности и гнева. Другие средиземноморские страны с высоким уровнем долга столкнулись с аналогичными мерами жесткой экономии, хотя здесь операция проводилась менее агрессивно.

Произошло возрождение националистических предрассудков и враждебности, невиданное с 1950-х годов. Вместо посла мира и демократии Европейский союз оказался бархатной перчаткой, скрывающей железный кулак Четвертого рейха. Германии не забыли ее жестокую оккупацию Греции во время войны. В Афинах на плакатах Меркель была изображена с гитлеровскими усами, в Лиссабоне ее приветствовали словами “Гитлер, убирайся домой!”. Не превращалась ли европейская мечта в антидемократический кошмар? Юрген Хабермас, самый влиятельный из ныне живущих мыслителей, сетовал на то, что Греция была сведена на уровень “протектората”26.

Почему Германия была так упряма, что почти разрушила европейский дом, который так тщательно строила? “Нет дефицита” и “нет инфляции” превратили стабильность в светскую религию, которая исключала более интервенционистские или кейнсианские меры, способные избавить молодых греков и испанцев от многих лет боли. Лауреаты Нобелевской премии по экономике и международные организации, такие как МВФ, в отчаянии качали головами. Однако существовали взаимосвязанные убедительные причины, по которым немецкие политики и общественность придерживались домашнего средства.

Во-первых, страна справилась с проблемой относительно хорошо. Она быстро оправилась от мировой рецессии 2008 года. В следующем году в Конституцию был включен федеральный “долговой тормоз”, призванный сбалансировать федеральный бюджет. В то время как по Средиземноморью пронесся шторм, Германия наслаждалась устойчивым ростом, устойчивыми финансами и почти полной занятостью. Зачем менять то, что работает? Вместо этого больным соседям нужно было дать дозу немецкого лекарства. В целях защиты от многочисленных иностранных критиков в 2017 году министерство финансов подчеркнуло, что увеличение государственных инвестиций окажет лишь незначительное влияние на текущий счет и что в любом случае фискальная стабильность не является скупостью, а позволяет увеличить государственные инвестиции на 4,5 % в год с 2015 года^27. Чиновники, по-видимому, никогда не ездили на поезде и не ступали на порог школы. Задержки поездов, нехватка линий электропередачи, отсутствие ноутбуков и Wi-Fi, сломанные туалеты были лишь верхушкой айсберга многих лет недофинансирования; государственные инвестиции выросли, но только потому, что выросла вся экономика.

Во-вторых, финансовая дисциплина отражала особую экономическую философию, которая стала доминировать в Западной Германии после Второй мировой войны, – “ордолиберализм”. С этой точки зрения здоровая экономика требует строгих правил и порядка. Нарушьте правила, и последует хаос^28. Греции пришлось преподать урок и заставить ее почувствовать боль, чтобы она могла изменить свое поведение. В 2014 году Шойбле с гордостью объявил, что со следующего года дефицит федерального бюджета останется в прошлом. “Мы не хотим быть образцовыми учениками, – объяснял он в ордолиберальном духе, – но мы думаем, что было бы неплохо, если бы все в Европе придерживались правил. Мы не ожидаем от других ничего такого, чего не выполняем сами”29. Если бы правила принимались только для того, чтобы их нарушать, всякое доверие исчезло бы. Но эта точка зрения игнорировала то, что правила не применялись на равных условиях. Они оказались на стороне Германии благодаря дешевому евро, который давал ей преимущество перед соседями, а также большому положительному сальдо торгового баланса. Для Греции, Италии или Испании, напротив, евро и сбалансированные бюджеты были смирительной рубашкой, которая в условиях экономического спада не позволяла им снижать процентные ставки, увеличивать государственные расходы или девальвировать валюту для стимулирования экономики^30.

Более того, внутренняя политика препятствовала нарушению правил в Европе. Поскольку в результате реформы Харца немцам урезали их собственные льготы, они не были склонны проявлять добросердечие к своим греческим и итальянским соседям. Фактически европейский кризис обсуждался на том же языке, что и предыдущие реформы внутри страны. Шойбле призывал к “помощи другим, чтобы помочь себе”. 17 июля 2015 года, в свой день рождения, Меркель обосновала перед депутатами последний европейский кредит Греции на сумму 86 миллиардов евро. Помощь, подчеркнула она, предоставлялась с условиями и проверками и только на основе quid pro quo (“услуга за услугу”). Ее принципами были “уважение к хорошей работе – ответственность и солидарность”. Это был международный эквивалент “поддержки и спроса” для своих безработных. “В долгосрочной перспективе, – сказала Меркель, – Германия будет преуспевать только в том случае, если остальная Европа также будет преуспевать”. Другой вопрос, верно ли и обратное^31.

Что в итоге скрепило эти различные аргументы и сделало их такими несокрушимыми, так это простое моральное убеждение, что экономический успех страны отражает добродетели ее граждан. Когда премьер-министр Греции Георгиос Папандреу посетил Меркель в Берлине 5 марта 2010 года, таблоид Bild приветствовал его открытым письмом, в котором говорилось, что он въезжает в страну, где люди работают до достижения шестидесяти семи лет, “на заправочных станциях есть кассовые аппараты, таксисты выдают чеки, а фермеры не выманивают у ЕС субсидии на миллионы несуществующих оливковых деревьев”. У немцев тоже были долги, но им удалось их погасить: “потому что мы встаем рано и работаем весь день… и всегда откладываем копеечку на черный день”32. Для каждого, кто когда-либо стоял возле немецкого офиса, закрытого на один из, казалось бы, бесконечных “кофе-брейков”, это было странное заявление. У немцев было больше отпусков, чем у греков и большинства других смертных, и они выходили на пенсию в среднем на несколько месяцев раньше достижения шестидесяти двух лет, как и обычные греки; греческие пенсии казались такими большими, потому что других льгот было мало.

Самым бестактным замечанием было то, что немцы всегда расплачивались с долгами. Это был миф, который не только преуменьшал значение растущих проблем с частной задолженностью. Это также была замечательная форма коллективной амнезии, поскольку, когда дело дошло до дефолта, именно Германия оказалась величайшим грешником XX века. На Лондонской конференции по долгам в 1953 году Западная Германия списала половину своей задолженности, что позволило ей начать творить свое экономическое чудо, имея на шее на 15 миллиардов немецких марок меньше. Греция не могла ожидать такой щедрости. Напротив, Германия изо всех сил боролась против попыток Греции вернуть долги и расходы, связанные с ее военной оккупацией. В 2016 году Греция оценила долги Германии в 270 миллиардов евро – примерно 10 % от общих затрат на воссоединение. Правительство Германии отвергло эти требования, сославшись на “глобальные соглашения”, достигнутые в 1960-х годах, когда оно заплатило Греции сумму, эквивалентную 60 миллионам евро, главным образом за убийство греческих евреев. В последние годы родственники взрослых и детей, убитых СС в 1944 году, подали собственные гражданские иски, а итальянский суд приступил к конфискации активов, принадлежащих Deutsche Bahn, национальной железнодорожной компании. Во всех этих случаях Германия продолжала ссылаться на государственный иммунитет (который, согласно международному праву, защищает одно государство от преследования в судах другого) независимо от связанных с этим преступлений против человечности^33.

Меркель считала хорошо управляемую семью микрокосмом сильной экономики. Почему финансовые рынки оказались на грани краха, было “на самом деле довольно просто”, сказала канцлер своим партийным делегатам в Штутгарте в 2008 году: “швабская домохозяйка” напомнила бы им простую житейскую мудрость, что “невозможно жить не по средствам. Вот это кризис в двух словах… (Аплодисменты)”34. Для любого, кто немного разбирается в истории или экономике, эти слова звучат как утверждение, что Земля плоская: так, государственный долг Великобритании в период с 1750 по 1850 год всегда превышал 100 % ВВП, а именно в это столетие она стала мировой сверхдержавой. Национальное хозяйство не похоже на домашнее. Государства могут печатать деньги и закачивать их в экономику. Как отметил лауреат Нобелевской премии по экономике Джозеф Стиглиц, когда швабская домохозяйка затягивает пояс, ее муж не теряет работу, но когда это сделает вся нация (режим жесткой экономии), работы лишатся многие^35. У этого простого морального трюизма есть еще один недостаток. Добродетельное частное поведение не обязательно приносит общественную пользу, как заметил еще Бернард Мандевиль в своей “Басне о пчелах” (1714): напротив, колеса коммерции часто вращают “частные пороки”, такие как роскошь и тщеславие.

По всей Европе политика жесткой экономии распределяла моральную вину, но первенство в этом принадлежало Германии. Тот факт, что евро благоприятствовал Германии за счет Греции, исчез из поля зрения, а вместе с ним исчезло и чувство солидарности, согласно которому более сильные должны помогать более слабым. Вместо этого понадобилась “суровая любовь”. Среди газет высоколобая Handelsblatt была единственной, кто выступал за помощь и реструктуризацию долга. Согласно опросу, проведенному весной 2010 года, трое из четырех немцев считали ответственным за проблемы Греции правительство этой страны, а не глобальный финансовый кризис, тогда как в Великобритании, Франции и Италии с этим был согласен только каждый второй. Лишь четверть немцев была готова поддержать Грецию. 55 % чувствовали, что они выше всякого кризиса и находятся в безопасности, – в других странах настолько самоуверенны (или наивны) были только 36 %. В 2015 году, когда был собран третий пакет помощи, большинство немцев хотели, чтобы Греция осталась, но половина считала, что “Грексит” не окажет никакого влияния на Европейский союз^36. Их главной заботой было то, что эти пакеты сделали не с греками, а с ними самими – “честными” трудолюбивыми немцами, которые жили в соответствии с добродетелями “ответственности” и не были обузой для государства. Только финны относились к кризису еврозоны еще жестче, но тогда кредиты Греции составляли 10 % их национального бюджета, и в начале 1990-х годов они пережили разрушительную рецессию.

Немцы считали себя казначеями Европы, а не ее бенефициарами. Как писала Bild: “Мы снова – дураки Европы!” В 2017 году бывший главный экономист Deutsche Bank – того самого банка, который спасли Соединенные Штаты всего восемь лет назад, – предупреждал: “мы будем вечно платить за Грецию”, как будто европейские кредиты были подарками немецких налогоплательщиков^37. Тот факт, что Германия извлекла из греческой трагедии выгоду в размере 100 миллиардов евро, был удобно проигнорирован; инвесторы, ищущие безопасного убежища, потянулись к Bunds (долговые ценные бумаги, выпущенные правительством Германии) и в процессе этого снизили процентные выплаты^38.

Немцы гордятся тем, что являются “хорошими европейцами”, и они менее евроскептичны, чем их соседи. Но какой Европы они хотят? Осенью 2018 года социал-демократический Фонд Фридриха Эберта исследовал ожидания людей от Европейского союза. Для четверти преимущества членства в ЕС перевешивали его недостатки, для другой четверти все было наоборот, а оставшиеся не определились. Особенно скептически относились к ЕС пожилые люди и группы с низкими доходами. Для большинства немцев ЕС был символом мира, демократии, прав человека и экономического успеха. Солидарность и толерантность заняли последнее место в списке. В идеале ЕС должен был заботиться об окружающей среде, преступности и внешней безопасности, но оставить пенсии, социальное обеспечение, образование, здравоохранение и долги каждому государству-участнику. Более половины рассматривали ЕС как организацию, управляемую банкирами для банкиров. Две трети считали, что европейская политика “не заботится о таких людях, как я”39. Противодействие облегчению долгового бремени было столь же сильным, как и поддержка европейского налога на выбросы углерода и минимальной заработной платы. Некоторые комментаторы стремились к тому, чтобы их страна взяла на себя роль “дружественного гегемона” и действовала как “американцы Европы”, то есть примерно как Соединенные Штаты с их планом Маршалла после войны^40. Но именно этого и не хотело большинство немцев. Поскольку Европа для них не означала солидарности, то и особого желания распределять бремя у них не было.

“Мы можем это сделать”

31 августа 2015 года на пресс-конференции возле лагеря беженцев недалеко от Дрездена Ангела Меркель заявила: “Нам удалось столь многое – мы можем это сделать”41. Это станет определяющими словами ее шестнадцати лет пребывания в должности. Четыре дня спустя вместе с Австрией она открыла границу для тысяч беженцев, направлявшихся из Сирии, Албании и Афганистана через Балканы и Венгрию. К концу года в Германию добрались 890 тысяч человек, многие из них, хотя и не все, были беженцами. Еще 310 тысяч последовали в 2016 году. К концу 2017 года Германия стала убежищем для 1 миллиона беженцев; еще 300 тысяч человек получили ограниченное разрешение на пребывание или ждали решения о предоставлении убежища. По сравнению с Турцией и Ливаном это были не особо большие цифры – по отношению к их населению эти страны приняли в четыре и в десять раз больше беженцев соответственно^42. Однако для Европы они были экстраординарными – только Швеция приблизилась к этому числу.

Призыв Меркель к европейским партнерам разделить это бремя остался без внимания. Ограниченная солидарность во время финансового кризиса вернулась бумерангом при кризисе беженцев. Точно так же, как Германия заблокировала “трансфертный союз” по долгам, остальные страны ЕС теперь торпедировали планы по переводу людей, ищущих защиты. Германия была предоставлена сама себе.

Решение Меркель резко разделило мнения. Для многих беженцев, иностранных журналистов и гуманитарных деятелей Германии это превратило канцлера в святую. Германия, казалось, завершила свою метаморфозу и, столкнувшись лицом к лицу со своим темным прошлым, вновь стала моральным маяком. “Когда дело доходит до помощи другим, мы – чемпионы мира”, – с гордостью заявила парламенту в сентябре 2015 года глава Партии зеленых Катрин Гёринг-Эккардт^43. Однако для других это было безрассудством, угрозой национальной целостности, закону и порядку. По словам премьер-министра Венгрии Виктора Орбана, канцлер была эгоистичным агентом “морального империализма”. Как будто грехи отцов заставили немцев думать, что мораль – их собственность. Были ли они действительно “лучше”, чем другие европейцы?44 В самой Германии критики, в основном правые, обвиняли Меркель в том, что государство “потеряло контроль” (Kontrollverlust). Эти крайние взгляды выражали сильные мнения, но для истории они не особенно убедительны. Каждое из них больше искажает, чем объясняет. Если начать с последнего обвинения, то, возможно, государство и потеряло контроль над ситуацией, но это произошло в августе 1992 года, когда полиция и политики отстранились, пока толпа правых в Ростоке под аплодисменты тысяч зрителей бросала в просителей убежища камни и бутылки с зажигательной смесью.

Что заставило Меркель сделать этот исторический шаг? Он не был результатом глубоко укоренившегося гуманизма. Всего за год до этого Меркель говорила с прихожанами церкви Марии Магдалины в Темплине, где она выросла, об этике работы канцлера. Она рассказала о военной интервенции, об ассистированном суициде и о том, имеет ли лидер одной страны право критиковать главу другой. После этого члены парламента начали давить на Меркель по поводу тогдашней ограничительной политики правительства в отношении беженцев. Вывоз беженцев в безопасные страны, ответила она, возможно, на первый взгляд не выглядит по-христиански, “но, вероятно, было бы еще менее по-христиански принять слишком много людей и затем не найти места для тех, кто действительно подвергается гонениям”45. Это была версия старого подхода “лодка полна”, но с любопытным вывертом, позволяющим с якобы нравственных позиций отказывать в помощи тем, кто сейчас терпит бедствие, на том основании, что в будущем помощь будет нужнее кому-то другому. Это было далеко от библейской истории о самаритянине, которую Меркель могла слышать в детстве.

Ее решение в сентябре 2015 года в первую очередь было связано с управлением все более хаотичной ситуацией. Тысячи людей уже двигались по автомагистралям в сторону Германии. Выбор был между тем, чтобы впустить их, и тем, чтобы дать им отпор и вызвать гуманитарный кризис и потенциальное насилие у порога страны, что повлекло бы за собой политические издержки. Меркель выбрала первый вариант как наименее плохой – классическая демонстрация ее стиля антикризисного управления. Как и в случае с финансовым кризисом, она реагировала на события, а не пыталась их предупредить с помощью стратегического руководства.

“Кризис” беженцев назревал уже давно, но, удобно расположенная в центре Европы, Германия попыталась умыть руки. После многострадального “компромисса по предоставлению убежища” 1993 года беженцы, прибывшие из другой страны ЕС, больше не могли просить убежища в Германии; фактически это оставило им возможность попасть в страну только через короткую береговую линию или самолетом. Десять лет спустя Дублинский регламент превратил беженцев в проблему того государства Европейского союза, в которое они первым прибыли, например Греции. Короче говоря, европейское ядро передало проблему периферии. Глубокая рана вряд ли помогла греческому государству справиться с растущей численностью беженцев. И только прочувствовав проблему на собственной шкуре, Германия дозрела до идеи совместной европейской системы квот – и лишь в 2023 году ЕС сделал первые шаги в том направлении. Когда Меркель заявила: “Мы можем это сделать”, остальные европейцы отошли в сторону.

Кем же тогда были “мы” и чего именно они должны были достичь? Открытие границы было авантюрой, но она была мыслимой и осуществимой, поскольку Меркель могла рассчитывать на жизненно важную поддержку из двух источников: нуждающегося бизнеса и активного гражданского общества.

Осенние события теперь помнят как породившие “культуру приветствия” (Willkommenskultur): миллионы немцев стекаются на вокзалы, чтобы встретить беженцев одеялами, едой и игрушками. Фактически термин появился еще до этих событий. Официально он был придуман тремя годами ранее как последняя в длинной серии попыток привлечь квалифицированных иностранцев. Прекращение найма в 1973 году висело камнем на шее экономики. Канцлер Шрёдер попытался смягчить это бремя, выдав рабочую визу для “компьютерных индийцев” в 2000 году. Меркель подхватила инициативу, приняв новый закон об иммиграции и более либеральное право на проживание в 2005 и 2007 годах. Но они практически не изменили ситуацию. Не приехало даже 20 тысяч ИТ-специалистов. Многих отпугнули сохраняющаяся бюрократическая волокита и правила, запрещающие самозанятость и право их партнеров на труд. Что еще хуже, немецкие профессионалы искали счастья в других местах: в период с 2003 по 2009 год почти 200 тысяч человек покинули страну. Особенно не хватало математиков, ученых и техников. Тысячи мест профессиональной подготовки оставались вакантными. Согласно прогнозу Федерации работодателей, к 2035 году нехватка специалистов достигнет уровня в 4 миллиона человек. Чтобы восполнить этот пробел, немецкие корпорации открыли для себя разнообразие. В 2006 году Daimler (Mercedes), Deutsche Bank и Telecom подписали Хартию разнообразия (Charta der Vielfalt), взяв на себя обязательство создать рабочие места, где уважали бы всех сотрудников, независимо от этнической принадлежности, пола, возраста или религии. К 2013 году к ней присоединилось более тысячи фирм. Вновь обретенная толерантность была делом трезвым: говоря словами хартии, “признание и продвижение этих многообразных потенциалов создает экономические преимущества”46. В совокупности глобализация и нехватка навыков привели к переоценке мигрантов, старых и новых. Вместо того чтобы рассматривать их как дешевый заменитель, в них стали видеть ценный актив, который приносит компании свежий воздух, мобильность и “межкультурную компетентность” и способен открыть двери на новые рынки. Deutsche Telecom, например, ввела международные меню и “приятелей” для иностранных сотрудников, а Ford создал турецкие сети, чтобы привлечь к бренду больше турецко-немецких клиентов.

11 июня 2013 года более двухсот компаний и организаций провели свой первый День многообразия, во время которого их сотрудники могли “на один день почувствовать себя беженцами”, что дало бы им “изменение перспективы, возможность увидеть окружающую среду в новом свете и осознать предрассудки и проблемы”47. Santander Bank даже предоставил сотрудникам, которые вызвались помогать беженцам, оплачиваемый отпуск. Именно на этом фоне теплый прием, оказанный бизнесом беженцам осенью 2015 года, заставил главу Daimler Дитера Цетше мечтать о “следующем немецком экономическом чуде”. Страна, по его словам, не могла позволить себе отвернуться от таких “высоко мотивированных” людей^48. Тот факт, что у многих прибывших сирийцев были академические степени, только добавил оптимизма – то, что это были не совсем те навыки, которые необходимы бизнесу, и что многие афганцы не имели их вообще, вскоре усложнило картину^49.

Кроме того, этот прием мог способствовать растущему осознанию проблемы беженцев в церквях и гражданском обществе. В 1997 году группа монахинь-бенедиктинок села перед полицейской машиной в Динклаге (Нижняя Саксония), чтобы воспрепятствовать выдворению украинца, ищущего убежища^50. К 2012 году около пятидесяти церквей предоставляли церковное убежище. Два года спустя католические церкви в Кёльне начали кампанию “Новый сосед” в помощь беженцам. Прихожане открывали кафе во временных общежитиях.

Для других волонтеров трамплином были заботы о семье и политика. После выхода на пенсию герр Э. сначала заботился о своей теще, страдавшей от болезни Альцгеймера, а затем переключился на помощь беженцам. Фрау Х., пятидесятитрехлетняя учительница, предлагала бесплатные уроки немецкого языка – она была активисткой социал-демократической организации социального обеспечения AWO. Герр И., педагог, работал с молодежью и пожилыми людьми. Именно погром в Ростоке в 1992 году убедил его в том, что важно продемонстрировать свою поддержку просителям убежища. Он присоединился к молчаливому маршу и взял покровительство над легальным беженцем из Африки^51. Появлялись новые инициативы на низовом уровне. В Потсдаме в 2002 году граждане инициировали “ужин для всех”, в Дрездене открыли женские кружки и велосипедные курсы. В Берлине в 2014 году молодая пара основала гуманитарный Airbnb для беженцев; с тех пор проект распространился и на другие страны. Берлинский клуб “Сцена за права человека” представил свои “монологи о предоставлении убежища” в восьмидесяти городах по всей стране. Спортивные клубы начали открывать свои двери для беженцев; футбольный клуб SGV Freiberg (недалеко от Штутгарта) мог рассчитывать на поддержку четырех преданных фанатов-барабанщиков из Гамбии^52.

Депортации стали объектом ненасильственных протестов после трагической смерти Амира Агиба, суданца, который задохнулся, будучи удерживаемым на борту самолета Lufthansa в 1999 году. Два ответственных за это офицера пограничной службы были приговорены к девятимесячному тюремному заключению условно. “Ни один человек не является незаконным” стало девизом демонстраций в последующие годы. Немецкие активисты творчески адаптировали недавнюю голландскую кампанию и создали собственную национальную авиакомпанию, вызвав замешательство в аэропортах и туристических агентствах. Делая вид, что они проводят опрос для рекламного агентства, активисты спросили пассажиров Lufthansa, ожидающих посадки: соблазнит ли их тридцатипроцентная скидка и дополнительная норма провоза багажа на то, чтобы забронировать место в “депортационном классе” и путешествовать вместе с просителем убежища, получившим отказ? “Если это дешевле, то почему бы и нет?” – отвечали многие. Умные плакаты стыдили авиакомпанию, высмеивая ее логотип: “Аист приносит детей… журавль – уносит”53. Пытаясь минимизировать ущерб для бренда, Lufthansa временно приостановила депортационные рейсы, вынудив город Гамбург нанять чартерный самолет для вывоза турецкой семьи.

Общественная реакция на призыв о помощи в “кризисе” беженцев основывалась на этих давних тенденциях и подняла их на новую высоту. С осени 2015-го по весну 2017 года так или иначе беженцам помогало 55 % населения. Многие жертвовали деньги, еду и одежду, другие писали письма в прессу или собирали подписи в поддержку. Четверть населения были “активными помощниками”, которые сопровождали беженцев к врачам и в официальные инстанции, учили их немецкому языку, помогали с покупками или водили с собой в местный спортивный клуб. В среднем они посвящали этому пять с половиной часов в неделю. 11 % активных помощников взяли отдельных беженцев под свою опеку (став так называемыми Paten, крестными), а 6 % предложили им погостить у них какое-то время. Это впечатляющие цифры для любого исторического воображения.

Большинство волонтеров были новичками: ранее они не общались с беженцами и не занимались никакой другой благотворительной деятельностью. Для этой группы кризис беженцев открыл дверь к волонтерству – к 2017 году половина из этих помощников-новичков перешла к другим общественным инициативам. Однако не менее важным было опытное ядро активных помощников. Большинство из них в прошлом работали волонтерами или организовывали пожертвования на другие цели. И каждый четвертый сам был выходцем из среды мигрантов – намного большая доля, чем в других гражданских инициативах. Часто предыдущие мигранты вели беженцев через кафкианский лабиринт немецкой бюрократии, в котором им самим пришлось учиться ориентироваться^54.

Моральный импульс основывался на политике совести, которая делала важным противостояние правым тенденциям, но это не было в первую очередь стремлением искупить преступления нацистов. Подавляющее большинство хотело помочь нуждающимся людям и осуществить социальную справедливость. Интересно, что только четверть добровольцев назвала тяжелое положение самих беженцев своей главной мотивацией. Для вдвое большего числа людей речь шла о будущем их сообщества и страны: интеграция, по их словам, нуждалась в их помощи^55.

Во многих случаях волонтерство развивалось в неформальных кругах и начиналось с частных встреч с беженцами по соседству, на работе или в спортивных клубах. В Потсдаме, например, футбольный клуб SV Babelsberg 03 открыл новую секцию: “Welcome United 03”. Церкви и благотворительные организации имели здесь второстепенное значение. Главное отличие от других благотворительных кампаний заключалось в том, что прием, оказанный беженцам, иногда был ответом на уже существовавшие местные потребности. Германия страдала от нехватки не только квалифицированных рабочих, но и школьников, футболистов и многих других. Тренер KSV Lützkendorf набирал беженцев с 2011 года, чтобы на поле было достаточно игроков. В Гольцове (Бранденбург) мэр убедил местных жителей принять три семьи беженцев, чтобы предотвратить закрытие недоукомплектованной деревенской школы. В небольшом городе Эркрат (Северный Рейн-Вестфалия) ежегодные дни общественных акций предоставили местным фирмам и гражданским инициативам готовую платформу для работы с беженцами. В Швебиш-Гмюнде, на юге Германии, вышедший на пенсию инженер, прежде работавший с неблагополучными подростками, открыл мастерскую и вместе с девятью пенсионерами-единомышленниками обучил работе с инструментами более трехсот беженцев^56.

Таким образом, “мы можем это сделать” относилось в первую очередь к местным сообществам, а не к государству, и уж тем более не к другим странам. В этом была сила, но также и слабость. Волонтерством можно добиться не слишком многого. Мастерская, например, прекратила свое существование, когда ее основателю не удалось получить официальную поддержку для найма мастера-механика на полный рабочий день. В Гольцове жители были готовы принять не более трех семей беженцев. Местные власти, вероятно, при любых обстоятельствах стали бы возражать против прибытия миллиона человек. Однако годы недофинансирования привели к тому, что ситуация стала более хаотичной, чем она могла бы быть. Одержимость сокращением государственного долга имела человеческие последствия. Накануне кризиса беженцев в Нидерландах, например, на одно лицо, принимающее решения, приходилось тридцать просителей убежища, в Германии же – четыреста. В Берлине муниципальное управление здравоохранения и социальных услуг, которое регистрировало беженцев, уже много лет жаловалось на сокращение кадров и невозможный рабочий график. Сейчас, в 2015 году, от него требовалось регистрировать по тысяче прибытий в день. Одним из прибывших был Анис Амри, тунисец, ранее судимый за поджог и другие преступления. Он воспользовался вымышленным именем, которое переводится как “таракан” и “голубок”. Полтора года спустя он въехал на грузовике в рождественскую ярмарку, убив дюжину человек^57.

Гостеприимство всегда имело свои пределы. В 2015 году на дома беженцев было совершено более тысячи нападений. Преступления на почве ненависти и правый террор активизировались по всей Европе – насколько это стало результатом улучшения учета, спорный вопрос. Сравнение осложняется тем фактом, что, помимо Германии, только Греция, Финляндия и Нидерланды регистрируют преступления на почве ненависти, направленные конкретно против лиц, ищущих убежища. С какой стороны на эти цифры ни смотри, они производят удручающее впечатление. В Германии в 2015 году количество нападений на центры беженцев увеличилось в пять раз, а сами нападения становились все более жестокими, затрагивая в том числе детей и женщин. В 2014–2015 годах произошло 157 поджогов и 195 атак; для сравнения, в маленькой Финляндии зафиксировано 47 случаев нападения на центры для беженцев. Наибольшее количество инцидентов зарегистрировано в Саксонии, на территории бывшей ГДР. Нападения также имели место в западной части страны, особенно в Северном Рейне-Вестфалии, но с учетом численности населения насилие было наиболее выраженным на востоке; в районе на границе с Чехией в 2014–2015 годах произошло пять случаев поджога и тридцать одно нападение^58.

Как и гостеприимство, враждебность не возникла из пустоты. Число преступлений правых неуклонно росло: с 14 725 в 2001 году до 23 555 в 2016-м – большинство из них были разжиганием ненависти (Volksverhetzung). Число же преступлений, совершенных в этот период анархистами и левыми, оставалось стабильно небольшим. За тридцать лет после воссоединения расисты убили более двухсот человек. Правые убивали как на западе, так и на востоке – например, в мае 1993 года три девушки и две женщины турецкого происхождения погибли, когда группа скинхедов подожгла их дом в Золингене в Рейнской области на западе. В 2013 году в Шнеберге – саксонском городе с 15 тысячами жителей на востоке – около 2 тысяч человек вышли на улицу, протестуя против беженцев. К этим протестам присоединились неонацисты, которые несли факелы и кричали: “Мы – один народ!” Во многих местах беженцев приходилось доставлять в центры убежища под охраной полиции.

Когда дело дошло до насилия и террора со стороны правых, Германия превзошла средний уровень по Европе. Полиция часто была слепа к правым мотивам преступлений и смотрела не туда, как это происходило и в Швеции. Когда в 2000 году средь бела дня застрелили турка, владевшего магазином в Нюрнберге, сначала заподозрили, что это дело рук иностранной организованной преступности. Это позволило Национал-социалистическому подполью (NSU) в течение следующих пяти лет убить еще девять этнических турок и греков, а также одного полицейского. 19 февраля 2020 года правый экстремист убил одиннадцать человек в двух кальянных в Ханау на западе. Официальные данные фиксируют рост числа скинхедов, но преступники на самом деле часто были хорошо интегрированными членами местного сообщества. Одним из трех экстремистов, бросивших коктейль Молотова в центр беженцев в Зальцхеммендорфе, в Нижней Саксонии, на западе, в ночь на 28 августа 2015 года, был двадцатичетырехлетний сотрудник местной пожарной команды^59.

Само государство было двуликим Янусом. Большему количеству мигрантов разрешили въехать, но еще больше было снова выдворено. В 2015 году депортировали 21 тысячу человек – более чем в два раза больше, чем в 2014 году; в 2018-м их будет уже 26 тысяч. Цифры были бы еще выше, если бы не отвергнутые просители убежища, которые заболели или ушли в подполье. Германия также начала вытеснять беженцев обратно в европейские страны, из которых они прибыли, осуществив в 2018 году 9200 так называемых “дублинских трансферов”. Это были полицейские рейды с собаками, когда на беременных женщин надевали наручники. Опять же, цифры были бы еще выше, если бы Греция не отклоняла практически все запросы о “возвращении”60. Не имея возможности убедить своих европейских коллег разделить бремя, Меркель и ЕС в 2016 году обратились к Турции, чтобы остановить волну нелегальных мигрантов в обмен на несколько миллиардов евро и безвизовый режим для граждан Турции.

Внутри Германии правительство использовало двухклассовую систему: одну – для признанных беженцев, вторую – для остальных. Признанные беженцы пользовались упрощенным доступом к работе и образованию. Даже просители убежища, все еще ожидающие решения, могли работать уже через три месяца. Наблюдателей этот новый способ быстрой интеграции беженцев в рынок труда приводил в восторг. (Во Франции просителям убежища приходилось ждать девять месяцев, а в Великобритании они вообще не имели права на работу.) К осени 2016 года каждый десятый беженец трудоспособного возраста, приехавший годом ранее, имел оплачиваемую работу, как и каждый третий из приехавших в 2013 году^61. Однако не все было так радужно. Право на образование распространялось только на детей до шестнадцати лет. Поскольку просители убежища получали вид на жительство лишь на шесть месяцев, работодатели также опасались предоставлять им трехлетнее обучение. Более того, пока те находились в одном из центров приема, им вообще не разрешалось работать: Бавария и Саксония имели право продлить этот период до двадцати четырех месяцев. Даже счастливчики, получившие свободный доступ к языковым и интеграционным курсам, часто оказывались на низкоквалифицированной низкооплачиваемой работе, подкрепленной льготами^62.

Остальные мигранты попали во второй класс системы. Все большему числу людей вместо статуса беженца предоставлялась “дополнительная защита”. Это давало им право остаться в Германии. Однако весной 2016 года новые правила Asylum Package II воспрепятствовали стремлению их семей присоединиться к ним. В 2016–2017 годах половина сирийцев оказалась в этой категории; в 2018 году количество семейных виз было ограничено тысячей в месяц. У тех же, кто бежал из Афганистана, дела обстояли еще хуже. Многим отказали в дополнительной защите и отправили на депортационные рейсы, поскольку чиновники считали Кабул и провинцию Панджшер достаточно безопасными для молодых людей, способных работать, – за это обоснование лица, принимающие решения, упорно цеплялись даже тогда, когда до захвата столицы талибами в августе 2021 года оставались считаные дни^63.

Для многих волонтеров Asylum Package II стал пощечиной. Они посвятили месяцы нуждающимся афганцам, сирийцам и албанцам и в процессе узнали их самих, их биографии, боль и надежду. Они восприняли слова “мы можем это сделать” как помощь в том, чтобы бежавшие заново начали свою жизнь в Германии. Теперь государство приостановило для многих воссоединение семей, отменило языковые курсы и начало избавляться от тех, кто только что поступил в школу или прошел стажировку. Напряженность особенно возросла в Баварии, где союзник Меркель, правящая CSU, использовала риторику против беженцев и ввела различные сокращения и ограничительные меры; когда популист Орбан, премьер-министр Венгрии, напал на Меркель, обвинив ее в “моральном империализме”, он выступал в Баварии, а не в Будапеште. Многие из волонтеров научились видеть свое государство немного глазами беженцев. Были протесты против криминализации беженцев. В Ландсберге сторонники интеграции организовали двадцатичетырехчасовую забастовку. В других местах они обращались в суд, чтобы оспорить требование дополнительной платы, которую просители убежища должны были вносить за проживание^64.

Низовые объединения, которые разрослись в 2015 году, не исчезли в одночасье. Однако к 2017 году они потеряли многих членов, которые остались недовольны или разочарованы тем, что государство вернуло себе контроль. Что активизировало большую часть оппозиции, так это спорные депортации в Афганистан, страну, находящуюся в состоянии войны, с тысячами жертв среди гражданского населения. Студенты просили спасти своих однокурсников, а работодатели требовали оставить своих стажеров. Депортационные рейсы саботировались пассажирами, которые отказывались садиться, и пилотами, которые не хотели взлетать. В 2017 году именно пилоты предотвратили более двухсот высылок в Афганистан, большинство из которых осуществляла Lufthansa^65.

Во время празднования Нового 2015 года в Кёльне более тысячи немецких женщин подверглись сексуальному насилию, в основном со стороны молодых мужчин из Северной Африки. Правые популисты поспешили интерпретировать эти инциденты как доказательство неизбежной опасности, которую мигранты представляют для немецкого Volk и в особенности для женщин. Однако, вопреки заголовкам средств массовой информации, существует мало свидетельств того, что эти события ознаменовали резкую перемену настроения от культуры гостеприимства к культуре отказа в гостеприимстве. Действительно, некоторые опросы показывают, что число активных помощников в течение 2016 года продолжало расти^66. В свете огромных проблем, связанных с этим, отношение населения было на удивление ровным. В 2018 году 53 % немцев заявили, что они счастливы, если мигранты чувствуют себя в Германии как дома, а 19 % – что нет, как и до “кризиса” беженцев (в 2014 году цифры составляли 55 % против 19 %)67. Через три года после того, как границы были открыты, только каждый четвертый немец считал, что страна взяла на себя больше, чем может выдержать, и что в будущем ей следует принимать меньше людей, спасающихся от конфликтов^68.

На протяжении всех этих лет немецкое общество разрывалось между гуманистической чувствительностью с одной стороны, страхом и враждебностью – с другой и прагматичным приемом между ними – диапазон, который был искажен первоначальным односторонним и восторженным освещением событий в СМИ. Немцы не были святыми. Согласно опросу Евробарометра, проведенному в 2016 году, они относились к мусульманам и иммигрантам из-за пределов ЕС так же негативно, как и их соседи (около 53 %). Немцы выделялись (вместе со шведами) тем, что только каждый десятый был против помощи беженцам – в остальной Европе таких было почти втрое больше^69. Однако наблюдались большие разногласия относительно того, какой помощи те заслуживали. В конце 2018 года 45 % считали, что правительство делает слишком много для беженцев, 17 % – что слишком мало, а остальные – что примерно столько, сколько нужно.

Аналогичные разногласия существовали и относительно того, чего можно ожидать от людей. В организации “Хлеб миру” глава отделения по правам человека настаивал на том, что христианам необходимо вставать на сторону слабейших, даже если это означает противостояние государству. Консервативные богословы соглашались с тем, что благотворительность является христианским долгом, но считали, что отдельные люди не могут нести ответственность за весь мир – лучше всего оставить это государствам^70. В конце 2017 года лютеранский епископ Генрих Бедфорд-Штром признавал, что многие граждане ощущали давление постоянных призывов “возлюбить ближнего твоего”. По его словам, церковь должна противостоять такому морализму так же, как она сопротивлялась требованиям установления верхнего предела для нуждающихся незнакомцев^71.

С беженцами мир, возможно, и прибыл в их сообщество, но большинство граждан смотрели на ситуацию с местной точки зрения. Для них убежище и право на пребывание не сводились полностью к гуманитарным принципам. Три четверти считали, что тем, кто интегрирован и имеет работу или проходит стажировку, следует разрешить остаться, даже если их не признали беженцами. Право остаться рассматривалось в связи с перспективой мигранта внести вклад в жизнь своего сообщества^72. Критерием было не преследование, которому подвергался человек, а его соответствие принимающему обществу. Словом, это было весьма условное гостеприимство.

Постоянство насилия

От нападений на иностранцев до виселицы, “зарезервированной” для Меркель и ее министров, правый популизм продвигал все более жестокий стиль политики. 2 июня 2019 года неонацист убил Вальтера Любке, главу администрации округа Кассель и христианского демократа, известного своей поддержкой просителей убежища. Политическое насилие характерно не только для Германии, но его возвращение стало особым шоком для общества, которое гордилось своей успешной метаморфозой от милитаризма к миру после 1945 года. Такая самооценка была не лишена оснований, но она легко скрывала то, что Федеративную Республику поразили и другие виды насилия. Как мы видели ранее, в 1952 году немецкая полиция застрелила более тридцати человек. С тех пор цифры сократились и остаются невелики по сравнению с Францией (где в 1961 году несколько сотен алжирских демонстрантов были убиты в Париже за один день) и Великобританией (где в Кровавое воскресенье 30 января 1972 года британские войска убили четырнадцать человек во время марша за гражданские права в Дерри). Однако полицейское насилие в Германии не исчезло полностью. В последнее время ежегодно проводится около 2 тысяч расследований, но лишь несколько десятков из них привели к судебному преследованию. Неофициальные оценки уровня насилия значительно выше. Например, только один из десяти протестующих сообщал, что полицейские пинали или били его во время демонстрации, включая тех, у кого были зафиксированы переломы^73.

В гражданском обществе, в школе и в семье физическое насилие сначала было подвергнуто стигматизации, а затем вообще объявлено вне закона, но и здесь история успеха также не была линейной. Уже в 1950-е годы педагоги, обозреватели советов и социальные работники призывали родителей заменить ремень и розгу любовью и пониманием. В 1954 году Федеральный суд признал порки в школе незаконными. Однако три года спустя это решение было отменено, и только в 1970-х годах земли окончательно запретили телесные наказания в школах.

Это было симптомом неравномерного и неполного продвижения миролюбия. Вместо того чтобы быть в авангарде либерализации, Западная Германия отставала от стран Северной Европы. Швеция запретила телесные наказания в средних школах еще в 1920-х годах, распространив правило на младших школьников в 1957 году и на семьи – в 1979-м. Германия ждала до 2000 года, чтобы сделать этот последний шаг. Изнасилование в браке стало уголовным преступлением лишь тремя годами ранее. Жертвы домашнего насилия получили большую защиту с 2002 года, когда у полиции появилось право запрещать преступнику появляться в доме – раньше именно их жертвам часто приходилось сбегать в кризисные центры. Эти реформы и помогли делегитимизировать насилие, но не искоренили его. Хотя серьезные порки сегодня встречаются редко, около трети немецких родителей по-прежнему время от времени прибегают к “легким шлепкам” по лицу или заду – чаще, чем в Швеции, но реже, чем во Франции. Число детей, переживших серьезное насилие, удвоилось в период с 1995 по 2010 год. Примечательно, что, хотя количество грабежей с начала 2000-х годов снизилось, число опасных и серьезных телесных повреждений не уменьшилось (140 тысяч в 2018 году). Убийств и детоубийств (Kindestötung) в Германии в 2018 году было столько же, сколько и в 1938-м, хотя, конечно, государственное насилие тогда по отношению к расовым, политическим и социальным врагам было на другом уровне.

Насилие в отношении женщин снизилось, но не исчезло. Исследование ЕС, проведенное в 2014 году, поместило немецких женщин в середину спектра. Хотя женщины в возрасте за двадцать были в большей безопасности, чем их матери и бабушки, каждая пятая по-прежнему подвергалась насилию. Каждые пятые отношения были связаны с насилием в отношении женщин. Лесбиянки, бисексуалы и трансженщины регулярно подвергались публичным нападениям. Насилие было как психологическим и структурным, так и физическим – связь, которую правовые реформы не смогли устранить. А существующие законы редко соблюдались. В 2010 году Федеральное министерство по делам семьи обнаружило, что полиция фотографировала травмы, полученные в результате домашнего насилия, только в 2 % случаев. Три из четырех судебных разбирательств были приостановлены или прекращены зачастую потому, что судьи и прокуроры считали, что те недостаточно отвечают общественным интересам. Вместо этого женщинам, подвергшимся избиениям, было предложено подавать иски в частном порядке. Их обидчикам (часто их партнерам) нечего было бояться – половина из них даже не прошла до конца “программы для преступников”, разработанные для них государством^74.

Физическое насилие остается рутинной частью взросления как на западе, так и на востоке страны. Одним из примеров является город Норденхам. Расположенный в устье реки Везер на Северном море, город производит фюзеляжи для самолетов и может похвастаться морским парком для туристов и их друзей-собак. В 2017 году его средние школы стали объектом углубленного расследования. Каждый третий из учащихся с седьмого по десятый класс сообщал, что стал жертвой физического насилия – нападение было наиболее распространенным типом. Хотя большинство из них жили в условиях родительской любви, каждому четвертому подростку родители отпускали оплеухи или бросали в него предметы, а каждого пятого били, пинали или делали что-то еще хуже. Каждый шестой признался, что сам совершал акты насилия. 12 % считали, что следует применять “целенаправленную силу против притеснений со стороны государства и полиции”75.

Норденхам был Германией в миниатюре, когда дело доходило до связи между нетерпимостью и насилием. В школах Ростока, на востоке, каждый пятый ученик идентифицировал себя как ксенофоба и одобрял насилие^76. В 2016 году, в разгар кризиса беженцев и популистских атак, каждый пятый немец на западе и востоке заявлял, что “вполне готов использовать физическое насилие для отстаивания своих интересов”. По данным последнего опроса (2020), эта цифра снизилась, но даже тогда каждый шестой говорил, что, хотя сам он никогда не применил бы силу, “хорошо, что рядом есть люди, которые могут договориться с помощью кулаков, когда прочие доводы исчерпаны”77.

Популизм по-немецки

Всеобщие выборы 2017 года стали для немецкой политики сродни землетрясению: крайне правая AfD набрала 12,6 % голосов. Четырьмя годами ранее ей не хватило нескольких тысяч голосов, чтобы преодолеть пятипроцентный барьер и пройти в бундестаг. Теперь это была третья по величине партия с девяносто четырьмя делегатами, уступающая только CDU и SPD и опережающая либералов, левых и “зеленых”. Выборы 2021 года показали, что AfD пришла надолго; ее доля голосов немного снизилась, но осталась выше 10 %. Что же происходило с немецкой демократией?

Ответ зависит от точки отсчета. Тех, кто оглядывается назад на Веймар и Гитлера, результат встревожил. Возможно, примирение с прошлым не было таким глубоким, как казалось. Напротив, для тех, кто смотрит на Европу и через Атлантику, Германию просто захлестнул повсеместный рост популизма; в конце концов, во Франции Национальный фронт был неотъемлемой частью политической жизни на протяжении трех десятилетий, в Италии существовала Lega Nord, в Венгрии – Fidesz (Гражданский союз), и даже обычно умеренная Великобритания поддалась варианту болезни, вызванному Брекситом^78.

Конечно, AfD единодушна с правыми партиями в других странах: она выступает против “истеблишмента”, Европейского союза, иностранцев и ислама и за сильных лидеров, “традиционные” ценности и славное национальное прошлое. Она высмеивает парламентскую демократию и рассматривает прямые референдумы как единственный способ остановить “авторитарное и частично тоталитарное поведение” выборных должностных лиц, как написано в ее манифесте 2021 года^79. Ее центр силы – на востоке, пережившем исход и населения, и промышленности. Тем не менее во многих отношениях эта партия ненормальна: она занимает как прорыночные, так и антимигрантские позиции, и ее сторонниками являются не только безработные или необразованные люди.

Правый популизм не возник на пустом месте. Он неоднократно поднимал голову. Republikaner, фракция, отколовшаяся от баварского CSU, в конце 1980-х и начале 1990-х годов набрала около 10 % на серии региональных и европейских выборов. Ее девизом было: “Да Европе – нет этому Европейскому сообществу”80. Немецкая нация, предупреждала она, наводнена иностранцами. Беженцы оказались мошенниками, приехавшими в страну лечить зубы за счет налогоплательщиков. В Гамбурге Рональд Шилль, широко известный как “беспощадный судья” за свои жесткие приговоры, в 2000 году основал собственную партию правопорядка, чтобы очистить город от иностранцев-преступников и защитить “маленького человека” от “большого бизнеса” (Grosskapital) и политического непотизма^81. Шилль обвинял евро в инфляции и хотел вернуть немецкую марку. На городских выборах он получил 19 % голосов (в округах с большим количеством мигрантов – почти вдвое больше) и присоединился к коалиционному правительству с либералами и христианскими демократами. Однако эти правые волны не смогли прорваться на федеральный уровень. У них не было партийной базы, и их везение было кратковременным. Менее чем через два года пребывания у власти Шилль был уволен, а затем исключен из собственной партии; когда он снова появился в национальных СМИ, он нюхал кокаин в Бразилии.

AfD была совсем другим делом. Она была основана в 2013 году как фундаменталистский либеральный вызов Меркель и евро. Название партии было ответом на заявление канцлера о том, что пакетам помощи “нет альтернативы”. В AfD были свои распри: в 2015 году крайние националисты вытеснили отцов-основателей, бывших экономическими либералами. Но партия также внутренне структурировалась, пустила корни в городах и компаниях и, что важно, быстрее, чем существующие партии, осознала силу Фейсбука и других социальных сетей в мобилизации поддержки.

Кризис беженцев предоставил AfD прекрасную возможность, партия воспользовалась уже существующим запросом. Избирателям с крайне правыми взглядами наконец-то предложили респектабельный фасад. Лидерами AfD были не фашистствующие маргиналы и хулиганы в тяжелых ботинках, а профессора, бизнес-консультанты и журналисты в твидовых пиджаках и галстуках, с милыми лабрадорами. В подавляющем большинстве случаев их успех в 2017 году был обусловлен их способностью привлечь две группы: консерваторов, которые чувствовали, что CDU их бросила, и неизбирателей, чувствовавших, что их бросила политическая система в целом. Подтягивая христианских демократов к центру, Меркель неизбежно жертвовала ранее священной почвой правых, даже несмотря на то, что сама в 2017 году голосовала против однополых браков. AfD предоставила приют бездомным консерваторам.

Другими словами, подъем популистов не отражал общего подъема правых настроений в немецком обществе. Наоборот. Опросы показывают, что в годы правления Меркель немцы в целом становились более терпимыми по отношению к иностранцам, инвалидам, геям и многим другим – например, ксенофобские настроения в 2016 году были распространены вдвое меньше, чем десятилетием ранее^82. AfD охватила сокращающуюся группу, которая чувствовала себя все более приниженной и маргинализированной, по мере того как остальная часть общества двигалась к более либеральным взглядам, – сыграв роль, мало чем отличающуюся от роли Дональда Трампа в Соединенных Штатах^83. Именно это чувство нахождения в осаде и осознание того, что к твоим когда-то респектабельным взглядам относятся как к отсталым, вызвало громкую и агрессивную реакцию против политической элиты, СМИ и добродетельных “хороших людей” (Gutmenschen), как их цинично стали называть.

Политический импульс, стоящий за подъемом крайне правых в Федеративной Республике, был прямо противоположным тому, который привел к падению Веймарской республики. Эрозии середины не было – центр держался крепко. Односторонний акцент на правых популистах склонен отвлекать внимание от этого факта. Партийная лояльность слабела. Тем не менее большинство немцев продолжают отдавать свои голоса за кого-то посередине – они просто перешли от CDU к SPD, “Зеленым” и либералам, как это произошло в 2021 году, когда христианские демократы потерпели худшее поражение за всю историю (набрав 24 % голосов по сравнению с 33 % в 2017 году и 42 % в 2013-м). В отличие от Веймара, экстремисты не съели середину с обеих сторон. Фактически Германия потеряла радикальных левых; на выборах 2021 года партия Die Linke не набрала даже 5 % и пролезла благодаря конституционному положению, которое поддерживает партию, которой удается получить как минимум три прямых мандата – у Die Linke их как раз столько и было. Тем временем “Зеленые” превратились из противников государства и бизнеса, какими они были в первые годы своего существования, в надежных партнеров истеблишмента.

Популизм часто называют бунтом проигравших от глобализации. Как бы это ни было верно для сторонников Дональда Трампа или Марин Ле Пен, это не объясняет существование AfD. В отличие от многих американцев, французов и итальянцев, для немцев 2010-е годы были хорошим временем. Экономический рост был уверенным, безработица низкой, а неравенство – стабильным. Сторонники AfD – это в основном мужчины среднего возраста, имеющие хорошую работу или собственный малый бизнес. Фактическим неудачникам глобализации AfD мало что может предложить. Безработные голосовали за SPD и “Зеленых” не меньше, чем за AfD. В 2016 году ее правый лидер в Тюрингии Бьорн Хёке заявил, что социальный вопрос больше не сводится к распределению богатства сверху вниз; “новый социальный вопрос XXI века заключается в его распределении между внутренним и внешним”84. У социальных империалистов 1900-х были похожие идеи. Новым в AfD было то, что внутри партия была столь же либеральной, как и ограничительной снаружи. Социал-империалисты хотели, чтобы внешние барьеры частично финансировали социальные реформы. У AfD не так. Она верит в необходимость “свертывания” государства и стимулирования людей, пользующихся льготами, к занятию низкооплачиваемой работой; “паразиты” на соцобеспечении в списке врагов идут сразу после мигрантов. Редким исключением является “культура приветствия детей”, предложенная партией: чтобы обратить вспять демографический спад, родители получат 20 тысяч евро при рождении ребенка.

Основным электоратом AfD были квалифицированные рабочие, ремесленники и представители низшего среднего класса, особенно на востоке, которые сами не бедствуют, но полагают, что мир вокруг них вышел из-под контроля. Между восприятием и реальностью образовалась огромная пропасть; многие, например, считали, что в 2016 году безработица составляла 20 %, что более чем в четыре раза превышало фактический уровень^85. То, что многие из них никак не пострадали от глобализации, не мешало им беспокоиться о том, что в ближайшее время они могут оказаться в проигрыше. Именно этот страх упадка разжигала AfD своим видением конца света, когда иностранные захватчики придут, чтобы отобрать рабочие места и льготы, а также разрушить социальный мир и общественную нравственность.

Однако чувство незащищенности голосующих за AfD не совсем лишено оснований. Оно возникает из-за разрушения сообществ, в которых они живут, когда молодые люди (и особенно женщины) переезжают в города, а местные магазины и вокзалы закрываются^86. Вот главный источник феноменальной привлекательности AfD для бывшей ГДР. В Саксонии и Тюрингии в 2021 году она получила 24 % голосов, что сделало ее самой сильной партией, а в Бранденбурге и Мекленбурге-Передней Померании – 18 %. В немногих процветающих восточных городах, таких как Лейпциг, ее дела идут хуже. В западных же землях партии удалось набрать лишь от 5 до 9 %. Депопуляция распространила ощущение отставания, укрепив коллективную идентичность жителей востока как жертв захвата власти западом. По правде говоря, в ГДР Хонеккера население деревень и маленьких городов уже сокращалось^87. Опустошение регионов не было чем-то уникальным для Восточной Германии. Эту судьбу разделили стареющие общины от Южной Италии и Латвии до сельской Японии. Решающее отличие заключалось в том, что западногерманские политики поклялись обратить это вспять. Где же спустя тридцать лет после падения стены обещанные Колем “цветущие ландшафты”? Парадокс в том, что регионы, которые больше всего нуждались в привлечении новичков, чтобы выжить, были также наиболее полны решимости не допускать их.

Ощущение, что столичный “истеблишмент” тебя “оставил” и забыл, создало питательную почву для популистов. Восточногерманские женщины больше всего пострадали от воссоединения, но они также были готовы пойти на риск, собрать чемодан и искать счастья в другом месте. Восточногерманские мужчины, как правило, были не столь гибкими. Это придавало тем, кто остался, еще больше решимости оборонять то, что оставалось от их мужской власти, против гендерного равенства, альтернативной сексуальной идентичности и семейных структур, а также от попыток сделать немецкий язык гендерно нейтральным – то, что популисты поносят как “гендерное помешательство” (Genderwahn). В Тюрингии профессиональный статус людей улучшался за два десятилетия до появления AfD, но демографический баланс как раз ухудшился^88.

Раскол “деревня vs. город” пролегает не просто физически. Чтобы выработать менталитет осажденных, не нужна настоящая деревня. Городская сегрегация может с тем же успехом создать в голове деревню, находящуюся под угрозой. Вот почему AfD также исключительно преуспела в нескольких пригородных жилых комплексах и городских кварталах на западе, где старые жители и недавние мигранты фактически жили в отдельных деревнях, таких как Пфорцхайм-Хайдах (43 % в 2017 году) и Мангейм-Шёнау (21 %), оба в Баден-Вюртемберге. В Шёнау жители нападали на беженцев еще в 1992 году. Популизм основывался на давней традиции драк “наши против соседей”89.

Защита AfD христианской семьи, власти и нации нашла хороший отклик у этнических немцев из бывшего Советского Союза, которые чувствовали себя брошенными Меркель; “Молодая альтернатива” официально связана партнерством с “Молодой гвардией Единой России”, молодежной организацией Путина. Первоначальный основатель AfD, экономист Бернд Лукке, является убежденным протестантом. Издатель Гётц Кубичек, соучредитель немецкого идентитарного движения и мозг нынешнего крайне правого руководства, – верующий католик с биологически-расистскими наклонностями. Бог, по его мнению, создал человека по нациям, таким как немецкий Volk. Массовая миграция, следовательно, является вызовом божественной воле^90. Однако, за исключением этнических немцев-Aussiedler и небольших кругов христианских фундаменталистов, христианство не играет большой роли в немецком популизме, в отличие от Соединенных Штатов. Сердце AfD – бывшая ГДР – практически дехристианизировано, как и подавляющее большинство ее сторонников.

Что еще более важно, ГДР оставила после себя сильную ксенофобию и слабое гражданское общество, которое еще больше истощилось в 2000-е годы из-за программ жесткой экономии. Популисты смогли захватить общественные места без особого сопротивления. 20 октября 2014 года триста человек собрались в центре Дрездена, чтобы предостеречь от исламского фундаментализма, хотя в столице Саксонии проживало лишь несколько мусульман. Единственной мечетью, которую жители Дрездена когда-либо видели, была старая сигаретная фабрика, построенная по ее образцу. Но это не остановило протестующих, встревоженных местными планами разместить больше просителей убежища и новостями о том, что исламский террор может распространиться на немецкую землю. К январю 2015 года число участников еженедельных протестных “прогулок” по понедельникам (Spaziergänge) увеличилось до 25 тысяч человек – многие из них прибыли из глубинки провинции. PEGIDA (Patriotic Europeans Against the Islamicisation of the Occident – “Патриотичные европейцы против исламизации Запада”) не смогла оправдать территориальные амбиции своего названия. Она не вызвала никакого европейского движения, за исключением выступления в качестве гостя нидерландского популиста Герта Вилдерса. В Саксонии, однако, протесты распространялись, как лесной пожар в засушливый год: к концу 2015 года каждый понедельник вечером по Дрездену все еще “гуляли”, как они это называли, 3 тысячи человек.

Это было популистское дежавю прогулок по понедельникам, кульминацией которых стала мирная революция 1989 года. “Мы – народ” вернулось, только с другим врагом: вместо безответственной социалистической элиты теперь была элита демократическая, как утверждалось, против воли народа наводнившая страну мигрантами. Высокий уровень ксенофобии и недоверия к представительной демократии создавал токсичную смесь повсюду в бывшей ГДР, но особенно – в Саксонии, где люди гордились сопротивлением чужакам, будь то из Берлина или Дамаска. “Прогулки” по понедельникам стали готовым ритуалом народной власти. Их лозунги были направлены в первую очередь против немецкого истеблишмента, а не против иностранных мусульман: “лживая пресса”, “предатели народа” и “Меркель должна уйти”. В западных городах PEGIDA была почти сразу подавлена местной оппозицией. В Саксонии, напротив, местный правящий CDU терпел крайности правых и позволял им завоевывать популярность. Ни одна из западных демократических партий не сумела укорениться в этой земле^91.

Человеком, стоящим за PEGIDA, был Лутц Бахман, владелец маленького рекламно-фотографического агентства, ранее отсидевший три года в тюрьме за кражу со взломом и нападение. Он приобрел жизненно важные организаторские навыки, работая волонтером и оказывая помощь во время великого наводнения 2013 года, за что получил медаль. Все, что ему нужно было для запуска PEGIDA, – это страница в Фейсбуке. Это же привело и к его падению, когда появились посты, в которых он называл просителей убежища “грязью” (Drekspack), и стала распространяться фотография, на которой он позировал с гитлеровскими усами. Бахман ушел с поста председателя – по крайней мере, официально.

Что заставило людей следовать за этим гаммельнским крысоловом, стало предметом жарких споров. Организаторы поспешили представить своих последователей простыми гражданами, которые просто реализуют демократическое право на протест. Они были обычными обеспокоенными людьми, а не расистами, заверил нацию один из них в ток-шоу в прайм-тайм. Да, большинство сторонников PEGIDA не были нацистами, но это не делало их среднестатистическими гражданами. Как и в случае с AfD, большинство из них были мужчинами среднего возраста с приличным доходом. Выпускников университетов и мелких предпринимателей было даже слишком много. Они также не вели себя как типичные протестующие – в отличие от представителей других социальных движений, большинство из них отказывались разговаривать с исследователями или оскорбляли их; именно поэтому опросы, как правило, рисуют довольно предвзятую картину. “Вечерние прогулки” сопровождались расистскими выкриками и националистическими лозунгами. Некоторые члены формировали ополчения, чтобы не пускать беженцев, другие били окна своим политическим оппонентам. Ксенофобия глубоко укоренилась и была проблемой не просто нескольких паршивых овец. Один исследователь обнаружил, что сторонники PEGIDA в три раза чаще относили себя к правым и голосовали за AfD, чем остальное население^92. Социологически они могли принадлежать к средним слоям общества, но идеологически они были крайне правыми.

В 1986 году канцлер Коль заявил, что у его сограждан и особенно у молодого поколения “иммунитет” к антисемитизму. Это была всего лишь случайная оплошность, когда граф фон Шпее-Мирбах, мэр небольшого рейнского городка Коршенбройх в Нижнем Рейне, заявил, что для устранения дыры в местном бюджете, возможно, придется “убить несколько богатых евреев”93. Коль, как и Аденауэр до него, совершил наивную и опасную ошибку. Антисемитизм может быть официально табуирован, но он не похож на полиомиелит, болезнь, которая практически уничтожена и которую можно сдержать быстрыми мерами при случайных вспышках. Скорее он процветал внутри общества, черпая из резервуара предрассудков и ненависти, который не смогли осушить мемориалы холокоста и уроки истории^94.

Этот резервуар пополнялся как в западной, так и в восточной половинах страны. Социологическое исследование, проведенное в начале 1980-х годов, пришло к выводу, что каждый пятый житель Западной Германии был антисемитом (Коль отверг эти выводы как “абсурдные”). Согласно некоторым исследованиям, в середине 1990-х годов антиеврейские настроения были сильнее в Западной Германии, чем в Восточной, и только последующий спад в первой выделил вторую. В 2018 году 35 % жителей востока полностью или частично согласились с тем, что “даже сейчас евреи имеют слишком большое влияние”; на западе таких было 30 %95. В школах Норденхама на Северном море на западе каждый шестой ученик считал, что бывает “достойная и недостойная жизнь”. Каждый восьмой согласился с тем, что “евреи имеют слишком большое влияние в этом мире” и что у Гитлера и нацистов тоже были свои “хорошие стороны”. 5 % подростков сами совершили преступления правого толка, например, нарисовали свастику на стене дома или написали “Иностранцы – вон!” в общественном туалете.

Официально AfD защищает еврейскую жизнь, и внутри партии даже есть небольшая еврейская секция, хотя это не более чем фиговый листок. Ее лидеры неоднократно принижали значимость холокоста. В 2017 году Хёке пожаловался, что немцы были единственной нацией, которая установила “памятник позора” в своем сердце – мемориал убийства евреев в Берлине; активисты нанесли ответный удар и разместили две дюжины копий бетонных камней возле его дома в Тюрингии. В следующем году, после эксцессов правых в Хемнице, Александр Гауланд – лидер партии, носивший галстук с лабрадорами, – заявил, что годы нацизма были не более чем единственной “неприятностью” в тысячелетней славной немецкой истории. Несмотря на несколько умеренных голосов, антисемитизм широко распространен среди рядовых членов AfD. Воспоминание об освобождении Аушвица в январе 2020 года спровоцировало на странице партии в Фейсбуке появление комментариев о том, что “холокоста на самом деле не было”. 15 % избирателей AfD считают его пропагандой союзников. Более половины согласны с тем, что “евреи имеют слишком большое влияние в мире”, – примерно в три раза больше, чем среди других избирателей^97.

Антисемитизм мутировал, но не исчез из немецкого общества. Религиозные мотивы, такие как убийство Христа, и биологический расизм отступили, но предрассудки переработали многие другие антиеврейские стереотипы и теории заговора: от кукловодов глобальных финансов и бенефициаров памяти о холокосте. Также всех евреев считают ответственными за политику Израиля. В 2020 году 34 % жителей Восточной и 29 % жителей Западной Германии были твердо убеждены, что политика Израиля в Палестине такая же порочная, как и политика нацистов во Второй мировой войне. Более 40 % полагают, что репарации было вызваны “индустрией холокоста, состоящей из хитрых юристов”. Каждый четвертый немец на западе и каждый третий на востоке согласился с тем, что “в евреях просто есть что-то особенное и не совсем подходящее нам”. Лишь для трети принадлежность евреев к немецкому населению была “само собой разумеющейся”98.

9 октября 2019 года двадцатисемилетний экстремист пытался убить евреев в синагоге в восточном городе Галле в Йом-кипур. Только тяжелая деревянная дверь не позволила Дню искупления превратиться в резню. Двое местных жителей были застрелены на улице. В 2016 году в стране было зарегистрировано 644 преступления антисемитского характера; их реальное число, по оценкам, во много раз превышает эту цифру, поскольку преступления, виновные в которых не были установлены, обычно классифицировались широко как “правые”, в то время как о менее жестоких преступлениях часто вообще не сообщалось. Четыре года спустя власти насчитали 2351 антисемитское преступление на почве ненависти^99. Большинство из них произошло на востоке, но не все. В Рейнланд-Пфальце – на родине Коля – ежегодно начиная с 2014 года фиксировалось около тридцати антисемитских инцидентов. Они варьировались от антисемитских лозунгов во время демонстраций правого толка, сожжения израильского флага и граффити с угрозами отправить евреев и ведущих политиков “в газовые камеры” до физического насилия^100.

После кризиса беженцев рост числа инцидентов часто воспринимался как иностранный импорт, вина за который возлагалась на мигрантов из исламских стран, мало знающих о холокосте. По правде говоря, многие проблемы возникли внутри страны. В Рейнланд-Пфальце практически все преступления были совершены местными гражданами правого толка; в целом по стране власти аналогичным образом отнесли 95 % преступлений к продиктованным правыми взглядами^101.

Земля Рейнланд-Пфальц была первой, где в 2017 году назначили специального представителя по еврейской жизни и вопросам, касающимся антисемитизма. Вскоре ее примеру последовали другие земли и федеральное правительство. Новые синагоги открылись на востоке и западе, в Котбусе и Шверине, а также в Майнце и Констанце. Еврейские общины выросли и теперь насчитывают 100 тысяч членов. Они сталкиваются с открытым антисемитизмом: от антисемитских веб-страниц до концертов “хейткорных” рок-групп, таких как Racial Purity и White Resistance^102. “Scheissjude” и “еврейская сука” – распространенные в школьных дворах оскорбления. Старые стереотипы о жадности и дьявольских силах находят отклик среди левых врагов глобализации, а также среди правых националистов. В результате нападений на евреев как на “детоубийц” на Ближнем Востоке на поверхность вновь всплыли мифы. Немецкие учителя временами оказывались либо глухими к подобным стереотипам, либо сползали от критики нарушений прав человека Израилем на оккупированных территориях к возложению на евреев коллективной ответственности за них^103.

С либерально-демократической точки зрения, есть хорошие и плохие новости. Хорошая новость заключается в том, что по сравнению с Францией, Италией или Америкой Трампа правый популизм в Германии был ограничен, а его рост – остановлен. В национальном масштабе партия AfD располагала 10 % голосов поддержки в начале 2022 года. В феврале 2023-го результаты голосования показали 16 %, но даже тогда партия находилась в изоляции. Сильная демократия должна уметь с этим жить. Снова и снова популисты оказывались в меньшинстве по сравнению с десятками тысяч граждан, которые присоединялись к шествиям при свечах, демонстрациям и музыкальным фестивалям против расизма. “Мы больше”, – справедливо заявляли они. Плохая новость заключается в том, что популизм пустил обширные корни, особенно в восточной части страны, бывшей ГДР, где правая партия регулярно набирает до четверти голосов. Весной 2023 года результаты голосования в Саксонии и Тюрингии показали, что AfD поддерживает 30 %, и это превосходило результаты остальных партий. Популизм углубил разрыв между востоком и западом, усилив чувство отчуждения у миллионов людей, которые ощущают себя забытыми. Ксенофобия, нетерпимость и неуважение к представительным институтам закрепились.

36. Беженец с портретом канцлера Ангелы Меркель на вокзале в Мюнхене, сентябрь 2015 г. Меркель открыла границы, позволив почти миллиону беженцев въехать в страну.

37. “Аист приносит детей, журавль [символ Lufthansa] – уносит”: плакат кампании Kein Mensch ist Illegal (“Ни один человек не является незаконным”), направленной против депортации соискателей, которым было отказано в предоставлении убежища, на рейсах Lufthansa, 2000 г. Ежегодно депортировались тысячи человек.

38. “Сегодня мы толерантны, завтра – чужие у себя на родине”: демонстранты на марше против приема беженцев, Фрайлассинг, Бавария, январь 2016 г.

Часть четвертая. Попытка быть хорошими. 1950 – настоящее время

Глава 12. Денежные дела. Экономные, богатые и неравные

В 1956 году на торговой улице провинциального города встретились две женщины. “Фрау Мюллер, как вам удалось позволить себе шубу?” – спросила одна. “Ну, фрау Майер, – начала объяснять другая, – я экономила каждый пфенниг”. Эта сцена была изображена на одной из работ, представленных школьниками на конкурс Недели сбережений в том же году, и демонстрировала ценность сбережений для четырнадцатилетней девочки. Бережливость часто приравнивают к скромности. Здесь же она становилась путем к роскоши. Более того, молодая художница поместила двух женщин перед витриной магазина с модными платьями, которым управляет Neckermann, одна из новых компаний по доставке товаров по почте, предлагавших кредит и рассрочку^1.

Экономия стоит в центре мифа о том, что значит быть немцем: бережливым, дисциплинированным и сдержанным, готовым противостоять искушениям сейчас ради безопасности и удовлетворения потом. В отличие от расточительных англо-американцев, которые не могут устоять перед мгновенным удовольствием и живут не по средствам, бережливые тевтоны поклоняются алтарю стабильности. У многих до сих пор нет кредитной карты, но сберегательные банки есть повсюду – их около четырехсот, с более чем 15 тысячами филиалов. Это коммерческие предприятия, но их основными акционерами являются города или благотворительные организации, и они действуют по общественному мандату, служа своим сообществам. У других наций есть королева и Статуя свободы, а у немцев – немецкая марка, осязаемая икона экономического чуда. Они были “патриотами немецкой марки”2. Прошедшая выставка типичным образом представляла бережливость как особую “немецкую добродетель”, укоренившуюся настолько глубоко, что она стала “самоочевидной”3. Однако это явно было не так для немецкой девочки-подростка, в воображении которой бережливость представала в виде экстравагантной шубы, и для некоторых из ее сверстников, восхвалявших своих бабушек и дедушек как образцовых вкладчиков, которым довелось построить свое солидное существование с помощью ипотеки (противоположность сбережениям)4. Сбережения также не были чем-то уникальным для немцев. В 1950-х и 1960-х годах американцы, итальянцы и японцы откладывали большую часть своих доходов.

Что действительно нуждается в объяснении, так это то, почему люди, чьи с трудом заработанные сбережения недавно были уничтожены не один, а два раза – гиперинфляцией 1923 года и конвертацией валюты после Второй мировой войны, – тем не менее начали откладывать снова, а затем продолжали это делать, в то время как почти все остальные в 1980-е годы делали это реже и реже. Норма сбережений немецких домохозяйств выросла с 3 % в 1951 году до 10 % в 1964-м году и с тех пор колеблется около этой цифры; единственной крупной страной с таким же высоким постоянным показателем в последние десятилетия является Франция^5.

Культ стабильности был продуктом политики и интересов. Это подкрепляло особое представление о справедливости, основанной на заслугах: успех достается тем, кто много работал и жил в умеренности. Это был идеал. В действительности такие добродетели подверглись серьезному испытанию, самым драматичным из которых стали экономическое чудо и расширение возможностей для досуга и потребления с середины 1950-х годов, а также безработица, бедность и растущее неравенство с начала 1990-х годов. Культ порождал как победителей, так и проигравших.

Евангелие бережливости

В нашу эпоху легких кредитов бережливость может показаться традиционной и устаревшей. На самом же деле экономия была современным изобретением, столь же революционным, как паровой двигатель и самолет. “Если вы хотите быть богатым… научитесь не только зарабатывать, но и быть экономным”, – советовал американским колонистам Бенджамин Франклин в середине XVIII века. В следующем столетии бережливость стала мантрой буржуазных либералов и социальных реформаторов: дисциплина и сдержанность освободят людей от рабской зависимости от кредиторов и вместо этого научат их самостоятельности, сделав прививку против социалистов и революционеров. Почтовые и национальные сберегательные кассы распространились по Европе, Америке и Японии, служа рабочим и фермерам, католикам и протестантам. Дети начали получать карманные деньги, а школы открыли собственные сберегательные фонды. Предполагалось, что, обучая детей самоконтролю с юного возраста, бережливость воспитывает в них характер в той же мере, что и создает капитал. Ожидалось, что домохозяйки будут домашними менеджерами, чье рациональное ведение хозяйства спасет их семьи от бедности. В Первую и Вторую мировые войны воевали не только бронированными танками, но и сберегательными облигациями^6.

Немцы вышли из Второй мировой войны без особого вкуса к сбережениям. Нацисты использовали сберегательные счета людей для погашения своего огромного военного долга. В то же время они напечатали много рейхсмарок. Результатом стала безудержная инфляция на фоне нормирования и черного рынка. В 1948 году западные союзники провели денежную реформу в своих зонах, чтобы проложить путь к свободной рыночной экономике. Немецкая марка (Deutschmark) заменила рейхсмарку. (Купюры печатались в США и отправлялись в деревянных ящиках в Германию.) Каждый житель получил 60 немецких марок наличными за 60 рейхсмарок. Все суммы свыше этого конвертировались в соотношении один к десяти. Конверсия стала отличной новостью для всех, у кого были долги или ипотека, поскольку мгновенно списала 90 %. Для вкладчиков же это обернулось катастрофой: 1000 рейхсмарок на сберкнижке в один день превратились в 100 немецких марок. Людям, владевшим недвижимостью или материальными активами, повезло больше. Цены резко взлетели, как и безработица, что привело к требованиям разворота, нового контроля и национализации. Людвиг Эрхард, человек, отвечавший за экономику, сохранил самообладание. Цены начали стабилизироваться, экономика повернула за угол.

Введение немецкой марки сейчас помнят как старт экономического чуда, но это было делом будущего. Все, что знали современники, – это прошлое в руинах и сомнительное настоящее. Более половины опрошенных в то время сказали, что они точно не станут больше делать сбережения или не были уверены, что станут^7. Корейская война 1950 года добавила новые волнения. Зачем копить на неопределенное будущее и снова рисковать? Веселитесь сейчас! Церкви и банки – близнецы-хранители нравственной экономики – были в отчаянии. Через год после денежной реформы архиепископ Кёльна Йозеф Фрингс раскритиковал роскошную жизнь, азартные игры и неуместные вечеринки, которые “ставят под угрозу нашу молодость, разрушают брак и семью, ослабляют нашу рабочую силу и подрывают нашу волю к сбережениям”8. Люди обманывают себя, предупреждали в 1950 году сберегательные банки Гессена. “Мы продолжаем делать вид, будто не проиграли войну. На самом деле мы нищие. Самообман является результатом того, что мы потребляем весь свой доход – в некоторой степени даже влезая в долги”9.

Через десять лет после окончания войны социальные исследователи спросили рабочих и служащих, считают ли они, что имеет смысл строить планы на будущее. “Nein, – сказал им один из них, – государство достаточно часто нас обманывало… две денежные реформы, плохое социальное страхование”. “Мои родители дважды пытались откладывать на черный день, – сказал другой, – и оба раза все пошло прахом”10. Каждый третий из опрошенных был настроен глубоко скептически. Даже среди тех, кто придерживался более осторожной точки зрения, лишь небольшая часть имела сберегательный счет. Тот факт, что банки в эти годы сообщали о внезапном всплеске депозитов во время популярных кампаний, таких как Всемирный день сбережений (30 октября), позволяет предположить, что многие люди копили наличные дома^11.

Гиперинфляция не побуждает людей автоматически делать сбережения ради стабильности. В Венгрии в 1946 году и Югославии в 1994-м году ситуация была еще хуже, но люди там не стали бережливыми аскетами, в то время как в странах, переживших длительные периоды высокой инфляции, таких как Аргентина (1974–1991) и Бразилия (1980–1995), желание населения делать сбережения сильно колебалось^12.

Экономии необходимо обучать, и ее надо поощрять и усваивать. Сберегательные банки проводили маркетинговые кампании и заманивали новых клиентов “призовыми” и “премиальными” счетами, которые позволяли получать денежные призы и облегчали планирование более крупных покупок, таких как мебель, иногда с добавлением кредита. По всей стране на школьных соревнованиях пытались заинтересовать детей. Так, в 1958 году в маленькой земле Гессен в мероприятиях приняли участие более 300 тысяч детей. Помимо цветных карандашей и календарей каждый новый ученик получал сберегательный купон^13.

Важно, что у бережливости были влиятельные друзья в политике и финансах. Президент Теодор Хойс обратился к общественности во Всемирный день сбережений в 1952 году, объясняя, что экономия объединяет частные и общественные интересы. “Думая о себе, человек, делающий сбережения, помогает другим”14. Уверенность в своих силах означала, что человек не был обузой для общества. Экономия заключалась не только в нескольких марках и пфеннигах: она давала людям свободу. И это сообщало им заинтересованность в стабильности и порядке, в отличие от людей, которые следовали за авантюристами, потому что им нечего было терять. Подобные взгляды были не новы, но они имели дополнительный вес в молодой демократии после многих лет нацистской диктатуры. Теперь к ним добавилась и необходимость восстановления экономики. Германия, так же как Япония и Италия, отчаянно нуждалась в капитале для восстановления промышленности. Людям нужно было экономить, а не тратить, чтобы банки могли вкладывать средства в промышленность. Правительство подталкивало своих граждан целым рядом стимулов, больших и малых, от щедрых налоговых льгот до сберегательных ваучеров для новорожденных, которые банки раздавали молодоженам при регистрации брака^15. В отличие от Японии Германия получала средства американского плана Маршалла, но сберегательные банки предупреждали, что нельзя допустить, чтобы это парализовало “волю к самопомощи” и поставило страну в зависимость от “изменчивой воли иностранного народа”. Если немцы не хотят стать “илотами” (рабами в Спарте), им необходимо заново открыть для себя бережливость. “Здоровые люди помогают себе сами”, – пришли они к выводу, который совпал с лозунгом нацистской “Зимней помощи”16.

Наконец, существовал центральный банк, Бундесбанк, денежный первосвященник умеренности. Борьба с инфляцией сделала его естественным союзником вкладчиков. Однако это не было его основным мотивом. В то время, когда обменные курсы были фиксированными, а торговых барьеров не существовало, контроль над ценами и заработной платой был способом дать немецкому экспорту преимущество перед конкурентами – форма “денежного меркантилизма”17. Немецкая марка была не такой стабильной, как часто думают. За первые два десятилетия существования Федеративной Республики она потеряла треть своей стоимости. Но все равно была сильнее британского фунта и французского франка, которые за те годы лишись почти половины своей цены. Этот разрыв частично объясняет экономическое чудо. Для иностранного покупателя “фольксваген-жук” неуклонно становился дешевле, чем “моррис-минор” или “ситроен” deux chevaux[17].

О власти Бундесбанка буквально ходили легенды. Союзники стремились иметь независимый центральный банк, а Аденауэр хотел, чтобы тот стал подразделением его правительства. Это была одна из немногих битв, которые канцлер проиграл. При любой возможности Банк немецких земель и Бундесбанк, пришедший ему на смену в 1957 году, использовали призрак инфляции для защиты своей автономии. Из гиперинфляции 1923 года с ее ужасающими картинами людей, кативших по улице тачки, полные обесцененных банкнот, чтобы заплатить за буханку хлеба, мог быть только один урок: для того, чтобы придерживаться курса на долгосрочную стабильность и противостоять сиюминутным выгодам, центральный банк должен был быть независимым. На ранней стадии формирования своего образа Бундесбанк даже специально нанял одного журналиста для распространения этой истории^18. Его версия прошлого была скорее мифической, нежели исторической. В 1923 году Рейхсбанк был независим от правительства. Но и сохраняющаяся независимость не гарантировала стабильности; последние кризисные годы Веймарской республики, приведшие к власти Гитлера, были весьма сомнительной рекламой.

В конечном счете сила позиций Бундесбанка объяснялась относительной слабостью молодого демократического государства. Аденауэр раскритиковал центральный банк за то, что тот не подотчетен ни парламенту, ни правительству. Но именно в этом и было дело. Банк представлял себя слугой общественных интересов вопреки интересам всех групп, которые думали только о себе. “Мы не служим промышленности, – объяснил в 1955 году первый президент Банка немецких земель Вильгельм Фоке, – мы не служим ни рабочим, ни сельскому хозяйству, ни какой-либо другой группе… Даже самые крупные группы являются меньшинствами по сравнению с общей численностью нашей нации, которой мы служим безраздельно; в нее входят домохозяйки… чиновники, пенсионеры и, наконец, что не менее важно, вкладчики”. Важно было подавить инфляцию в зародыше, что Фоке и сделал, повысив процентные ставки. “Твердую валюту” нельзя было защитить “мягкими мерами”19. Только независимый центральный банк был способен уберечь нацию от планов экстравагантных расходов как правых, так и левых. Когда в 1957 году возникла необходимость обновления договоренностей, гарантировавших независимость, руководители центральных банков могли рассчитывать на Эрхарда, министра экономики Аденауэра, для которого зависимый банк означал инфляцию.

Ключевым словом в те годы было masshalten (умеренность) в отношении как доходов, так и расходов. Бизнес, профсоюзы и потребители – всем им необходимо проявить сдержанность. Это была не только экономическая, но и культурная проблема. Преемник Фоке, Карл Блессинг, беспокоился, что “танцы вокруг золотого тельца” подорвут ценности Bürgertum. Был ли технологический прогресс “благословением или проклятием”, спросил он на публичном выступлении в разгар бума в 1962 году. Пока он способствовал “культурному развитию [Bildung] и этическому совершенствованию”, его следовало приветствовать. “Но потребитель до кончиков ногтей, которому все недостаточно, – зрелище не из приятных”. К счастью, заключил он, появились признаки того, что “уважение к вечным этико-моральным ценностям” возрождается^20.

Насколько преуспел Бундесбанк во внедрении этого идеала в сердца и умы людей дома? Жак Делор, президент Европейской комиссии, был уверен, что знает ответ. “Не все немцы верят в Бога, – сказал он в 1992 году, – но все они верят в Бундесбанк”21.

На самом деле позиции немцев были более противоречивыми и изменчивыми, чем банкиры хотели признавать. В 1963 году, в разгар холодной войны, немцы заявляли социологам, что инфляция пугает их даже больше, чем конец света. Семь лет спустя, напротив, при росте безработицы, более чем в два раза больше респондентов хотели, чтобы государство тратило средства и создавало рабочие места, а не экономило и удерживало цены на низком уровне^22. Похожая история будет и во время рецессий середины 1970-х, 1986-го и конца 1990-х годов. Не все вкладчики также были убеждены, что Бундесбанк защищает их интересы или что немецкая марка настолько тверда, насколько ее представляли. В 1968 году центральный банк подвергся нападкам за “преступления против вкладчиков”, лишившие их 50 % покупательной способности^23. В 1990 году только 30 % немцев знали, что Бундесбанк независим. Стабильность немецкой марки считало заслугой промышленности такое же число людей, какое ставило ее в заслугу центральному банку. Больше людей чувствовало, что Бундесбанк служит другим банкам, а не общественным интересам. В конце 1990-х годов большинство немцев хотели, чтобы европейский центральный банк подчинялся Европейскому парламенту, а не был независимым, как их собственный^24.

Также остается дискуссионным вопрос о том, проявляют ли немцы особое неприятие инфляции. В 1976 году европейцев начали спрашивать о том, что они считают наиболее важной задачей своего государства: политическую стабильность, борьбу с инфляцией или защиту свободы слова. В течение следующих двух десятилетий 41 % бельгийцев и 31 % французов ставили стабильность цен на первое место. Среди немцев таких было всего 19 %, и тенденция была нисходящей. Неудивительно, что страны с низкой инфляцией, такие как Германия и Дания, как правило, меньше заботились о стабильности цен – до тех пор, пока те не взлетели.

Легко предположить, что немцы знают о финансах больше, чем на самом деле. Согласно исследованию банков, проведенному в 2011 году, лишь четверть населения смогла назвать приблизительный уровень инфляции; среди молодежи количество осведомленных составило шокирующие 6 %25. Все это не означает, что немцы не беспокоятся о росте цен, просто стабильность цен не является таким уж фетишем, как часто думают.

За железным занавесом, в Восточной Германии, сбережения были не менее официальной мантрой, хотя и с социалистическим подтекстом. Советы закрыли все банки в своей зоне, но уже осенью 1945 года вновь открыли коммунальные сберегательные кассы, чтобы способствовать экономии. Когда в 1948 году Восточная Германия провела собственную денежную реформу, это нанесло вкладам меньше вреда, чем на Западе: у сберегательного банка в Дрездене на востоке осталось 25 % депозитов по сравнению с 5 % в Вюрцбурге на западе. Для Карла Маркса сберегательные кассы были “золотой цепью”, с помощью которой капиталистические режимы контролировали рабочий класс. Обеспечивая жилье, здоровье и безопасность в старости, социализм освободит от необходимости быть бережливым. Вместо того чтобы откладывать деньги на черный день, люди смогут отложить немного денег на что-то особенное. Это был идеал. В действительности нехватка товаров и капитала делала сбережения национальной необходимостью. В 1960-х годах четверть общего объема инвестиций приходилась на сбережения. ГДР повышала заработную плату людям, но поскольку вещей было мало, сберегательные вклады были нужны для поглощения избыточной ликвидности.

Как и у западного соседа, в ГДР проводились сберегательные акции для родителей и школьников с путевками и лотерейными розыгрышами; подростки из Союза свободной немецкой молодежи (FDJ) откладывали деньги на экскурсии, а родители, у которых родился пятый ребенок, получали от президента “почетный крестный подарок” в размере 500 марок, которые нужно было положить на счет и сохранить до достижения ребенком школьного возраста. В отличие от Западной Германии вклады не были полностью добровольными. Это был социалистический долг. Начиная с 1951 года фирмы требовали от рабочих отчислять 3 % своей заработной платы в Национальный фонд реконструкции – в обмен они получали лотерейный билет на одну из современных квартир на монументальном новом бульваре столицы – Сталин-аллее (сегодняшняя Карл-Маркс-аллее).

Кредит также был слугой социалистического планирования. С 1971 года молодые пары с низкими доходами могли подать заявку на беспроцентный кредит на сумму до 5 тысяч марок для обустройства своего гнезда – каждый новорожденный уменьшал их обязательства до тех пор, пока третий ребенок не списывал их полностью. (Политика была скопирована с аналогичной у нацистов.) К моменту падения стены этими дешевыми кредитами воспользовались почти 3 миллиона граждан. Однако в других областях стимулы остались без изменений. ГДР спонсировала вклады в строительных обществах даже больше, чем на Западе, предлагая работникам беспроцентный кредит на большую часть их строительных расходов. Программа была так малопопулярна, что в 1970 году ее отложили. Что хорошего в плане строительного общества без строительных материалов в продаже?

В целом восточные немцы не только откладывали меньше, чем их собратья на западе, но и делали это по-другому. Когда их заработная плата снижалась – как это произошло в 1962 и 1980 годах, – они не затягивали пояса, а начали забирать свои сбережения. Экономия была частью ожидания того момента, когда дефицитные товары вдруг выбросят в продажу. Режим пытался извлечь из этого максимальную выгоду, введя специальные планы закупок ненужных проигрывателей и моделей мебели, которые пылились на складе, – с ограниченным успехом. Вместо этого большинство людей предпочитало хранить несколько тысяч марок под матрасом^26.

Семейные ценности

В современном обществе деньги являются символическим маркером жизни людей, отражающим их достижения и амбиции. Тратите ли вы то, что зарабатываете, и живете одним днем, откладываете ли на неопределенное будущее или покупаете сейчас, а платите позже, потому что рассчитываете на большие успехи в долгосрочной перспективе? Экономисты рассматривают сбережения как рациональную реакцию на финансовые возможности (такие как высокие или низкие процентные ставки), а также на взлеты и падения на жизненном пути, поскольку благоразумное предвидение среднего возраста уступает место старости, когда человек опустошает копилки (“растрачивание денег”). Это многое объясняет, но не все. Такой подход игнорирует то, что люди могут иметь принципиально различные представления о том, что рационально, в одной и той же ситуации. И эти различающиеся денежные культуры являются результатом воспитания, памяти (и амнезии) и представлений как о характере, так и о рынках.

В 1996 году группа социологов опросила более ста немцев трех поколений: самые старые из них родились около 1900 года и пережили гиперинфляцию 1923 года, их дети застали конвертацию валюты и экономическое чудо, а внуки выросли в 1960-е годы и стали свидетелями падения стены и замены немецкой марки на евро в 2002 году. Примечательно, что половина первого поколения заявила, что не извлекла никаких уроков из того, что их сбережения были уничтожены в 1923 году, и только четверть пыталась вбить своим детям в головы некое предостережение. Многим это казалось “ударом судьбы”, находящимся за пределами их понимания, не говоря уже о контроле. “Посмотри, как вы справитесь с этим, и извлеки максимум пользы из всей этой истории” – таковы были единственные мудрые слова, которые один человек получил от своего деда.

Семьи, для которых их потери стали уроком, пришли к диаметрально противоположным выводам. У герра Зиттлера (который родился в 1908 году) был только один девиз для жены: “Покупай! Покупай! <…> Я не хочу копить деньги… Я хочу их превращать во что-то другое, чтобы мы что-нибудь с них имели”. Их дочь и внучка соглашались с этим, хотя внучка все же вложилась в пенсионный план и оформила страхование жизни. Другие семьи придерживались “довольно позитивного” взгляда на кредит.

Напротив, фрау Мёллер каждый удар по семейным финансам делал только более бережливой. Ее отец потерял свою небольшую транспортную фирму в 1924 году, а муж – магазин в 1948 году. “Nein, nein, nein”, сказала она исследователям, до чего бы докатился мир, если бы вместо того, чтобы экономить, люди просто тратили или, что еще хуже, набирали кредиты? “Морально это было бы ужасно, потому что страдали бы другие… у них бы отбирали вещи, nein, я считаю это мошенничеством”. Конвертация валюты уничтожила сбережения каменщика, но не повлияла на ценности, на которых он был воспитан: “Прусские ценности… верность, доброта, искренность, чувство долга”. Фрау Менне потеряла не только мужа на войне, но и 10 тысяч рейхсмарок в 1948 году. Но ее бережливость оставалась непоколебимой и помогала ей продолжать работу в магазине фарфора, которым она теперь управляла одна. Экономия в этих случаях была скорее психологической стратегией выживания, чем оценкой финансовых рисков. Бережливость защищала ценности добра и зла в хаотичном мире, который потерял моральные ориентиры, и давала людям ощущение, что они сохраняют над своей жизнью некоторый контроль. Это возвращало чувство гордости. Ей это удалось, сказала фрау Менне: “потому что мы не предъявляли к жизни больших претензий… Всегда довольствуемся тем, что имеем… честность – лучшая политика”27.

Однако на практике экономия и кредиты не обязательно исключали друг друга. Они все больше дополняли друг друга по мере того, как в Западной Германии начинало разворачиваться экономическое чудо. В то время как заработная плата росла медленно, витрины магазинов были битком набиты товарами. Кредит с рассрочкой и помощь родителей восполняли этот пробел. В конце 1952 года почти каждая четвертая семья носила рубашки и платья, купленные в рассрочку – это был настолько прибыльный рынок, что на него перешли сберегательные банки, предлагая кредиты, например, на покупку мебели. В следующем году 15 % всех розничных продаж финансировалось за счет кредита – вдвое меньше, чем в Соединенных Штатах, но вовсе не незначительное число^28. И чем крупнее была покупка, тем важнее становился кредит. “Как вы заплатили за свое самое дорогое приобретение в прошлом году?” – спрашивали людей в ходе опроса, проведенного в 1957 году. И если 31 % честно откладывал деньги, то 27 % покупали в рассрочку^29.

Ханс Г., молодой печатник из Мюнхена, рассказал о своих финансовых бедах в 1961 году. Он недавно обручился и наконец получил возможность приобрести свою первую квартиру. Ему едва исполнилось двадцать два года, и денег не хватало ни на залог, ни на мебель. Ведение домашнего хозяйства для этой молодой пары было настоящим жонглированием всеми доступными инструментами: сбережениями и кредитами, подарками и расходами. Сначала Ханс обратился к теще, но тщетно. Эта овдовевшая изгнанница потратила все, что получила от “разделения бремени”, на своих детей, новую швейную машинку и “очень дорогой аккордеон”. Больше молодому человеку повезло с местным кооперативным банком, который одолжил ему 2 тысячи марок. Однако после уплаты арендной платы за несколько месяцев вперед у него осталось всего 25 марок, на которые он купил электрический утюг – “гладильная доска появится позже”. Домовладелец предоставил плиту, невеста – постельное белье, а теща – стереосистему, которая ей была не нужна, поскольку у нее теперь был аккордеон.

Каждую неделю пара ходила в магазины, чтобы сравнивать цены. Ханс составлял “длинные списки” того, что им нужно, разделяя на “абсолютно необходимое, нужное и то, что можно купить позже, если понадобится”. Жена коллеги работала в мебельном магазине и продала им стол и четыре стула за половину обычной цены – это по-прежнему было вдвое больше, чем они планировали, но, поскольку мебель была прочной и могла прослужить долго, “мы лучше обойдемся без холодильника”.

На свадьбу коллеги подарили им наличные, которые Ханс потратил на фотографа, а также на черный “мерседес” и “шевроле-импала”, которые он арендовал на один день. Хранение еды оказалось проблемой, потому что в их подвале было слишком тепло, чтобы он мог служить кладовой. Если бы только они подождали с мебелью! Самый дешевый холодильник стоил 475 марок. Теперь уже жена Ханса хотела купить его сразу в рассрочку, он не мог этого себе позволить. В конце концов, ему все еще нужно было вернуть 2 тысячи немецких марок, которые они взяли в долг, и он не был уверен, сколько сверхурочной работы будет в ближайшем будущем. Заработок его жены-продавщицы едва покрывал арендную плату, косметику и походы в парикмахерскую. Ритуал вручения подарков все больше его раздражал: в августе начинали копить на Рождество. “Если сложить все это, я всегда трачу больше, чем планировал. Я покупаю вещи, в которых не нуждаюсь, и тогда у меня не оказывается денег на то, что мне действительно нужно”. Попытки найти подходящие подарки по цене, которую молодой человек мог себе позволить, утомляли его – за исключением подарка жене, которая любила духи Chanel № 5. В феврале настроение Ханса улучшилось, и они с женой отправились на неделю покататься на лыжах в Австрии.

Для этой молодой пары бережливость, осмотрительное планирование и чувство “основных потребностей” сосуществовали со скромной роскошью, импульсивными покупками и погоней за “хотелками”30. Хансу едва ли недоставало гражданского мужества; он был одним из первых отказников от военной службы по соображениям совести и участвовал в Пасхальных маршах за мир. Но ему было неловко, когда приходилось идти в отдел кадров, чтобы получить справку с места работы, необходимую для подачи заявления на кредит в банке: “Это отстой: теперь все женщины там знают, что мне нужны деньги, а у меня их нет”31.

В этом отношении Западная Германия еще не догнала Соединенные Штаты, где потребительский кредит стал восприниматься как признак многообещающих мужчины и женщины. Возможность покупать в кредит продолжали называть “приданым маленького человека”. Тем не менее характер кредита теперь менялся, как можно видеть из колонки советов в Hörzu, теле- и радиожурнале, который каждую неделю читали миллионы людей. Покупка женой шубы в рассрочку в 1959 году вызвала бурный спор. Один читатель предупреждал об “американских условиях” и революции полов: чтобы платить за такую роскошь, домохозяйкам придется сменить фартук на оплачиваемую работу. Другие защищали кредит как стимул к действию и самосовершенствованию – аргумент, который американские пророки изобилия выдвигали после 1900 года. Фрау Ирена, популярный обозреватель газеты, придерживалась либеральной точки зрения – в реальной жизни за этим именем скрывался Вальтер фон Холландер, писатель, который еще в веймарские годы выступал за брак как партнерство равных; его nom de plume был самым охраняемым секретом в немецких издательствах. “Строгая экономия весьма похвальна для молодых людей”, говорила читателям фрау Ирена в 1959 году, но если “время лишений длится слишком долго, они устают”. Экономить каждую копейку, пока не будет достаточно, чтобы вместе построить комфортный дом, означало жертвовать многими годами счастья. Ирена сообщала девятнадцатилетней горничной, что вопреки желанию родителей та абсолютно вправе распоряжаться жалованием по своему усмотрению, а не отправлять его домой для сбережения: некоторые могли бы счесть это “безрассудным”, но в деньгах, как и в жизни, “каждый должен быть свободен стремиться к своему собственному счастью”, пока не становится обузой для родителей^32. Этот хорошо известный девиз был придуман Фридрихом Великим в поддержку религиозной терпимости. Более спокойное отношение к деньгам теперь также ссылалось на “прусские ценности”.

Накопи себе богатство!

Активисты сберегательных кампаний были в отчаянии из-за морального упадка, который они вокруг себя наблюдали. Исследование, проведенное Союзом сберегательных банков в 1961 году, показало, что, помимо карманных денег, родители, бабушки и дедушки баловали большинство детей дополнительными наличными на “сладости, мороженое, книги, пластинки, запчасти для велосипедов, экскурсии, духи и чулки”. Хуже всего были дети, у которых было двое работающих родителей. Вместо того чтобы отправить их в школу с приготовленными дома бутербродами, им разрешалось купить пирожное! “Принципы по большей части утрачены”, – вздыхал автор. Средняя школа в Кёльне подарила родителям двести вещей, от которых их дети отказались, не оценив их ценности, в том числе совершенно новые кроссовки. Две трети восьмиклассников регулярно ходили в кинотеатр, чтобы посмотреть фильмы для взрослых. “Знают ли родители, что они делают со своими детьми?” Они создавали “мягкое” поколение. Хвастовство, расточительность и недостаток самообладания были неизбежными побочными эффектами такого “неправильного отношения к деньгам”. Только бережливость могла научить здоровому среднему пути между крайностями расточительности и скупости^33.

В действительности сберегательные банки в Западной Германии сыграли активную роль в переходе к более гедонистическому и материалистическому отношению к деньгам. Вместо того чтобы проповедовать бережливость как признак личной добродетели и осторожности, они рекламировали сбережения как путь к богатству. Лозунги сберегательных кампаний в эти годы рассказывают историю: “Будь бережлив и помогай себе” (1954) превратились в “Кто экономит, тот впереди” (1961) и “Богатство начинается со сбережений” (1965). К началу 1970-х годов сберегательные кассы ориентировались на молодые семьи как на “богатых завтрашнего дня”. Сберегательная книжка стала “книгой желаний”34.

Два события способствовали появлению идеи “Накопи себе богатство!”. Одним из них было расширение персонального банковского обслуживания. С середины 1950-х годов заработная плата все чаще выплачивалась непосредственно на счета “saver-giro”, которые включали в себя текущий счет и предлагали удобную оплату и “кредит для всех”, как объяснялось в рекламе^35. Новые “контрактные” и “целевые” сберегательные счета автоматически списывали определенную сумму каждый месяц. Сбережения здесь больше не были функцией силы воли и привычки: однажды созданные, они стали постоянным порядком. Второй и решающий импульс исходил от правительства. В начале 1950-х годов все партии, включая либералов и христианских демократов, продвигали совместное владение фирмами как способ предоставления гражданам доли в создании богатства. Понятно, что фирмы, как и многие профсоюзы, не были заинтересованы в этом. Специальные налоговые льготы для вкладчиков предлагали альтернативный путь создания активов; депозиты в строительных обществах пользовались налоговыми льготами с 1934 года. С конца 1950-х годов ряд мер поощрял людей откладывать деньги на дом или создавать будущее богатство; акции Volkswagen стали доступны в 1960 году. Сотрудники могли попросить свою фирму перевести до 312 немецких марок из своей ежемесячной заработной платы в сберегательную кассу или строительное общество без вычета социального страхования; в 1970 году эта сумма была увеличена вдвое. Выдавались субсидии на строительство дома. В общей сложности эти схемы принесли 128 миллиардов немецких марок “экономии на строительстве” (Bau-Sparen) в период с 1950 по 1974 год, что обошлось государству в 37 миллиардов немецких марок (1950–1974)36.

Зачем государству, не славящемуся своей щедростью, так легко раздавать столько денег? Поощрение сбережений частично объяснялось привлечением капитала для промышленности. Речь шла также об особом идеале хорошего общества: справедливости, основанной на заслугах. Придя к власти в 1949 году, Аденауэр сформулировал этот принцип: “предоставление прилежным и трудолюбивым людям всех возможностей для продвижения вперед” было “необходимым условием” социального мира^37.

Немецкое “социальное государство” (Sozialstaat) было гибридным существом, и, возможно, уместнее было бы говорить о бюджетно-социальном государстве. Одна рука помогала бедным и уязвимым, другая – способствовала богатству среднего класса^38. Бонусы вкладчикам вознаграждали тех, кто хотел “выдвинуться вперед”, встать на ноги и жить в собственном доме. Целью была республика граждан-собственников. Для христианских демократов схемы сбережений и строительства выступали противовесом социализму: они обещали людям большее богатство без необходимости его перераспределения. “Богатство для всех” – таков был знаменитый лозунг Эрхарда, но трудолюбивые люди особенно заслуживали лучшей жизни. Привилегированные сбережения и владение жильем были финансовым эквивалентом пенсионной реформы Аденауэра: вознаграждение привязывалось к “результатам” (Leistung).

В действительности вознаграждения поддерживались государством – это также справедливо и в отношении пенсий, где государство вмешивалось в виде специальных грантов (Sonderzuschuss), сумма которых к моменту воссоединения достигла 26 миллиардов евро в год и после этого еще больше раздулась. К 1969 году более трети всех домохозяйств имели сберегательную книжку с налоговыми льготами, и почти у четверти был “строительно-сберегательный” счет. Наибольшим преимуществом воспользовались более состоятельные люди: 44 % государственных служащих вложили деньги в “строительные сбережения”, но среди рабочих физического труда – только 20 %39. Налоговая политика поощряла людей с высокими доходами покупать недвижимость.

Очевидно, что не все вкладчики были одинаковыми. Возник разрыв между старомодными благоразумными сберегателями и новой породой, накапливавшей богатство. Первые помещали свои деньги на базовый процентный счет, где их поедала инфляция, вторые вкладывались в землю, дом, а с 1970-х годов – в ценные бумаги, и их капиталы росли. Простая вера в ценность сбережений скрывала их роль в усилении неравенства.

Тревоги изобилия

Призывы к бережливости основывались на более глубоких страхах перед материализмом. По сравнению с соседними торговыми империями, такими как Великобритания и Нидерланды, Германия в раннее Новое время осваивала мир товаров медленно. Гильдии и церкви были мощными бастионами против моды и новинок, которые угрожали подорвать господство мужчин и слово Божье: женщин, носивших яркие экзотические хлопчатобумажные шарфы из Индии, штрафовали или бросали в тюрьму в Вюртемберге еще в XVIII веке^40.

Для критиков американизация в 1950-х и 1960-х годах была просто последней из личин их старого врага Маммоны. Подозрение в отношении потребительской культуры было тем, что объединяло церкви, консерваторов и левых образца 1968-го. Экономическое чудо одновременно угрожало христианству, Kultur и подлинному “я”. Как предупреждал в 1964 году уходящий в отставку глава протестантской благотворительной организации Evangelisches Hilfswerk, жертва Христа столкнулась с беспрецедентной конкуренцией с потребительскими желаниями. Чем большего хотели люди, тем меньше они думали о своем Спасителе. Задача становилась все серьезнее с каждым днем, потому что “с помощью миллиардов и умнейших умов” капитализм “искусственно поддерживал ненасытный человеческий спрос на товары”. Люди теряли способность идти на жертвы, поскольку потребительский кредит побуждал их покупать больше, чем они могли себе позволить. Они вступали в одинокий механизированный мир, в котором все продавалось^41. В том же году брошюра, поощряющая волонтерство, предупреждала об опасностях материализма. Молодым читателям говорили, что то, что называется “прогрессом”, на самом деле является “производством изобилия… тираном, к которому обращено все мышление и планирование и который неустанно размахивает своим кнутом над массой потребителей”. Авторы надеялись, что молодые восстанут против “бездушной диктатуры” и найдут себя в семье. Только “жертва, страдание и сострадание” делали жизнь достойной того, чтобы ее прожить^42. Эти взгляды поддерживались Федеральным министерством по делам семьи и молодежи и церквями.

Поменяйте свободную любовь на ранние браки и добавьте несколько отсылок к Марксу, Фрейду и нацистам, и это будет мало чем отличаться от того, что проповедовали молодые радикалы в своих коммунах и на “хеппенингах”. Консюмеризм промыл людям мозги и оттолкнул их от их истинной сущности и друг от друга. В 1963 году группа “подрывных” антиавторитарных художников атаковала “высокоиндустриальное общество потребления как полностью интернализованную фашистскую систему, которая понимает рождение как начало обусловленности через гипноидальное состояние транса” – гипноидальное состояние было причиной истерии, вызванной сексуальными фантазиями, согласно отцам-основателям психоанализа Йозефу Брейеру и его протеже Зигмунду Фрейду. Людей “обусловливали с помощью рекламы”. Год спустя листовки были нацелены на “массажистов души”, прививавших потребности, которых у людей не было^43. Эти тексты были вдохновлены ситуационистом Ги Дебором и неомарксистом Гербертом Маркузе, которые распространили марксовский анализ превращения в товар с труда на потребительскую культуру, чтобы показать, как отчуждение стало всепроникающим. Люди были рабами телевидения, писал Маркузе, настолько зацикленными на удовлетворении своих потребностей, что их самих было легко контролировать и подавлять. Его коллеги по Франкфуртской школе Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер в 1944 году, находясь в американском изгнании, уже предупреждали, что “культурная индустрия” радио и кино вводит своих слушателей и зрителей через “ретроактивные потребности” в состояние пассивного конформизма^44. Эти идеи привлекали международную аудиторию, но предполагаемая близость между потребительством и фашистской личностью вызвала особый отклик у молодежи в стране преступников. Когда в 1967 году “Одномерный человек” Маркузе вышел на немецком, он сразу же стал бестселлером.

Антипотребительство началось с игривых насмешек над рекламой и призывов к бойкоту. “Подрывная акция” обновила библейскую историю Рождества следующим образом: “И случилось, что во времена экономического чуда каждый был классифицирован как потребитель”. “Сегодня любовь рождается как товар, что означает Gleichschaltung [нацистскую тотальную координацию общества] и эксплуатацию”. Людей призывали “гасить свечи” на Рождество, “подумать об убожестве” своей жизни и “объединиться в сопротивлении” таким потребительским ритуалам^45.

Вскоре акция приняла жестокий характер. Радикальный художник Дитер Кунцельманн стал главным провокатором первой коммуны Берлина. Будучи сыном директора сберегательного банка, Кунцельманн знал слабые места буржуазного общества. Одно из них – секс, другое – коммерция. В 1962 году он и его коллеги-художники по ситуационистской группе Spur (“След”) были осуждены за богохульство и порнографию. В 1968 году, через год после того, как триста человек погибли в результате случайного пожара в универмаге в Брюсселе, Kommune I спрашивала: “Когда же сгорят берлинские универмаги?” Настоящие зажигательные бомбы взорвались в универмаге Франкфурта, хотя никто и не пострадал. Среди арестованных были Андреас Баадер и Гудрун Энслин, которые основали террористическую “Фракцию Красной армии”. “Потребительство терроризирует вас, мы терроризируем товары” – таково было их оправдание^46. Война против Konsumterror и американского империализма распространилась на сионизм и евреев. 9 ноября 1969 года, в годовщину Kristallnacht – погрома 1938 года, была заложена бомба замедленного действия, чтобы взорвать еврейский общинный центр в Берлине. Сотни людей были спасены благодаря устаревшему детонатору. Ответственность за нападение взяла на себя группировка “Черные крысы”. Ее лидером был Кунцельманн. Инцидент не привел к судебному преследованию. Однако в следующем году Кунцельманна приговорили к трем годам тюремного заключения за нападение с “коктейлем Молотова” на виллу берлинского журналиста.

Богатство беспокоило больше, чем экстремисты. В 1962 году, через полгода после возведения Берлинской стены, чувствительный девятнадцатилетний школьник записал в дневнике: “Наше политическое мышление разрушается ужасной борьбой за золотого тельца”. В приближающейся войне с “красными” какой “прок от всего технического прогресса, если мы гнием духовно? Наш век – век излишеств”47. Девять лет спустя школьный журнал в Билефельде поместил на обложке изображение обнаженного мужчины, привязанного к телевизору, рядом стоял мальчик с автоматом. У фото было название “Konsum KZ [концлагерь]: прибыль от манипулирования досугом”. Статьи в журнале критиковали коммерческую рок-музыку и манипуляции модной индустрии. Отчеты о “третьем мире” и слова Че Гевары задавали контекст для немецкого изобилия^48. На своих конференциях молодые реформаторски настроенные христианские демократы также предупреждали, что чрезмерное потребление загрязняет воздух и разрушает города частными автомобилями и торговыми центрами. Реклама была ориентирована на имидж, а не на продукт. Список виновных (Schuld) был длинным, его возглавлял универмаг “Вертхайм” и его рог изобилия – продуктовый зал, переполненный 8 тысячами товаров^49. Подобные сетования получили новый импульс в докладе Римского клуба о “пределах роста”, опубликованном в следующем, 1972 году, что совпало по времени с открытием в Мюнхене первого в Западной Германии “Макдональдса”.

Беспокойство по поводу богатства не означало, что люди стали потреблять меньше, – наоборот. Образованные и обеспеченные современники осуждали материалистические “массы”, но редко обращали критику на самих себя. Когда hoi polloi расстилали свои полотенца на Коста-Брава, это был потребительский подход. Когда образованный Bürger или радикальные студенты ехали в Италию на прожорливом “мерседесе”, это была Kultur и самопознание. Сосредоточившись на эстетическом характере личности, критически настроенные элиты одновременно утверждали свое отличие от “масс” и затушевывали собственные материальные аппетиты. На самом деле взыскательный вкус пришел с появлением большего количества автомобилей, большего количества авиарейсов и более просторных домов; в 1971 году, например, топ-менеджеры и государственные служащие ездили в отпуск в два раза чаще, чем рабочие^50. Яростные противники Konsumterror были столь же непоследовательны. Террорист Баадер любил быстрые роскошные автомобили и в итоге был арестован за рулем эксклюзивной “исо-ривольта”. Переезд в коммуну не означал автоматически, что делятся большим, а потребляют меньше. Исследование, проведенное в 1974 году, показало, что в коммунах было больше телевизоров, стереосистем, стиральных и сушильных машин, чем в других домохозяйствах, – возле одной из коммун было припарковано три личных автомобиля^51. Короче говоря, совесть Германии, возможно, и была нечиста, но сама страна по-прежнему оставалась в значительной степени обществом потребления.

В результате экономического чуда реальная заработная плата отставала от роста, но тем не менее все равно быстро увеличивалась, и это расширяло спрос на все: от автомобилей и телевизоров до губной помады и спиртных напитков. Норма сбережений выросла всего до 12 %, и это оставляло много возможностей для расходов. “Не так давно было достаточно игристого вина, – писал один молодой сержант, – но сегодня на столе должно быть шампанское”. Никто, жаловался он в 1963 году, больше не делает подарки на день рождения своими руками^52.

Такая ностальгия удобно игнорировала долгосрочные тенденции. Культура потребления не была внезапным американским вторжением в страну скромных, самодостаточных людей. В кайзеровской Германии были универмаги. До этого в магазинах мануфактуры проводились распродажи и были скидки. Досуг и развлечения стали источниками самореализации задолго до 1960-х годов, как это показывают женские дневники^53. Идеализированная трудовая этика была не более чем идеалом. Уже в 1929 году исследование среди молодых рабочих показало, что половина из них рассматривает работу как “принуждение” (Zwang), а еще четверть – просто как средство “выдвинуться”. Двадцать четыре года спустя, когда экономическое чудо едва началось, другое исследование пришло к выводу, что “радость от работы или смысл жизни как стимул для работы, безотносительно зарабатывания денег и комфортной жизни, не фигурируют в ответах респондентов”54. Одной из причин, по которой последовавшее за этим товарное цунами так легко пронеслось по стране, было то, что моральная защита от наводнения уже была в значительной степени смыта.

В 1960-е годы расходы на косметику увеличились более чем в три раза, и к концу десятилетия женщины в Мюнхене и Франкфурте использовали столько же губной помады и подводки для глаз, сколько в Париже и Лондоне. Немецкие тинэйджеры следовали по пятам за американскими собратьями со своей особой музыкой и модой. “Подростковая ярмарка” в Дюссельдорфе в 1969 году собрала 300 тысяч из них всего за неделю – немецкие певцы теперь делили сцену с The Small Faces; два месяца спустя Pink Floyd и Fleetwood Mac произвели фурор в Эссене^55. Вопреки неомарксистской антиутопии все большего единообразия и неподлинности, потребительская культура диверсифицировалась на сегменты и субкультуры, которые предлагали новые идентичности и новый опыт – фиксация на отчуждении труда сделала марксистов слепыми к освободительному использованию вещей в процессе самоопределения.

“Зеленые” добавили новую экологическую критику, но едва ли обуздали тягу к большему. Между 1965 и 1975 годами количество автомобилей увеличилось вдвое – с 10 до 20 миллионов; к 1989 году оно достигло 31 миллиона, приблизительно одна машина на двоих. Падение продаж новых автомобилей после первого нефтяного кризиса 1973 года было недолгим. Воскресенье без автомобилей, впервые введенное в ноябре того же года, оказалось настолько непопулярным, что головная организация экологических групп (Deutscher Naturschutzring) изменила свою стратегию и обратилась к личным интересам водителей как потребителей: если снять ногу с педали газа и время от времени пересаживаться на велосипед, то это позволит сэкономить на топливе деньги, которые они потом “смогут потратить на другие вещи!”. Новым девизом этой экологической организации в 1981 году стал “Optimismus”56.

Финансируя города-спутники, государственное жилье, транспортную и энергетическую инфраструктуру, государство активно продвигало новую культуру мобильности и комфорта. Именно после первого нефтяного кризиса большинство немцев начали принимать душ и ванну чаще одного раза в неделю. Муниципальные поставщики энергии провели рекламные кампании, чтобы донести, что ежедневный горячий душ – это “забавно!” и “прекрасно”, и развеять подозрения, что частое мытье “истончает кожу”57. Горячая вода – а также газ, нефть и (вырабатываемая с помощью угля) электроэнергия, необходимая для топки котлов, – это тоже потребление.

К середине 1970-х годов большинство немцев не только потребляли больше, но и чувствовали себя от этого хорошо. Исследование 1975 года показало, что 64 % итальянцев и 52 % французов относятся к обществу потребления скептически или враждебно. Среди немцев таких набралось 39 %58. “Революционные ячейки” продолжили борьбу с Konsumterror в конце 1980-х годов нападениями на офисы Международного валютного фонда и Siemens, а также на универмаги (лозунг сохраняет свою силу среди некоторых активистов-антиглобалистов по сей день). Однако в целом критически настроенные группы все больше приспосабливались к миру товаров.

Борьба против потребления превратилась в битву за более этичное потребление. Кампании за “справедливую” цену для мелких производителей имеют долгую историю, восходящую к бойкоту сахара, выращенного рабами, еще в 1800-е годы. Движение за торговую справедливость, возникшее в 1960-х и 1970-х годах, черпало свою силу из трех источников: миссионерских сетей, католической и протестантской заботы о “третьем мире” и студенческой солидарности с антиколониальной борьбой. Магазины “Dritte Welt” (“Третий мир”), открывшиеся в Германии в начале 1970-х годов, были вдохновлены нидерландским примером. Первоначально отсталость стран Глобального Юга и процветание богатого Севера казались двумя сторонами одной медали. Как объясняла группа Kritischer Konsum (“Критичное потребление”) накануне Рождества 1970 года, немцы могли наслаждаться большим количеством дешевого шоколада только “потому, что фермеры в Камеруне или Гане получают плату на грани выживания”59. Чтобы помочь бедным во всем мире, требовалась простая жизнь на родине, а также “справедливые” цены за рубежом. Как мы видели, студенты и церковные группы верили, что они могут научиться равновесию и смирению у “третьего мира”60.

Первые магазины “Dritte Welt” считали себя школами более ответственного, альтернативного образа жизни. Однако к 1990-м годам их вытеснил сертифицированный лейбл “справедливой торговли”, который стал мейнстримом. Справедливая торговля превратилась в бренд. “Справедливые” кофе, шоколад и бананы появились в супермаркетах рядом со сладостями и безалкогольными напитками мировых корпораций. В 2009 году Саарбрюккен стал первым в Германии городом справедливой торговли – сегодня к нему присоединились 1400 других городов и школ. Сейчас в продаже имеется почти 8 тысяч продуктов справедливой торговли. В свою защиту сторонники такого подхода могут указать на рост продаж после перехода из тусклых альтернативных магазинов на прилавки ярких, больших супермаркетов и договоров с такими кофейными гигантами, как Tchibo и Darboven. Их оборот вырос со 190 миллионов евро в 2003 году до 2 миллиардов евро в 2019-м. Тем не менее все эти покупки занимают в корзинах людей лишь крошечный уголок. В среднем немецкий покупатель тратит всего 22 евро на товары справедливой торговли за год (по данным 2019 года), что немного больше, чем французы и итальянцы, но меньше, чем ирландцы, шведы и особенно швейцарцы (80 евро). Какую бы шкалу мы ни применяли, экономическую или этическую, 22 евро в год – это капля в море^61.

Растущая моральная ценность денег не ограничивалась потребительскими расходами. Она распространилась по всему обществу. Иммануил Кант, отец немецкой философии, провел резкую грань между деньгами и достоинством. “В царстве целей, – писал он в конце XVIII века, – все имеет или цену, или достоинство”62. То, что имеет цену, может быть заменено чем-то эквивалентным. Человеческое достоинство превыше денег. Гражданский кодекс Германии, вступивший в силу в 1900 году, уделил возмещению нематериального ущерба (здоровью или репутации) единственную статью, и сочувствия в ней не было. В то время была популярна поговорка: у человека немного чести, если он надеется восстановить ее, предъявив денежный иск.

В 1960-х годах ветер подул в другую сторону. В 1961 году Сорайя, бывшая жена иранского шаха, подала в суд на немецкий бульварный журнал за публикацию фальшивого интервью с ней. Окружной суд присудил ей компенсацию в размере 15 тысяч немецких марок. Знаковое решение позже было подтверждено Конституционным судом. Но это было только начало. Каролина Монакская в 1996 году получила 180 тысяч немецких марок за сфабрикованное объявление о своей свадьбе в иллюстрированном журнале Bunte. Поскольку гражданское право оказалось бесполезным, судьи обратились к конституционным принципам “неотчуждаемого” человеческого достоинства и права на развитие личности для доказательства причиненного ущерба. Финансовая компенсация была призвана принести удовлетворение и предотвратить подобные вторжения. По британским и американским меркам суммы были скромными – актриса Ку Старк получила от одной британской газеты 300 тысяч фунтов за выдуманную историю о возобновлении романа с принцем Эндрю, а Эльке Зоммер, немецкая модель, ставшая голливудской актрисой, – феноменальные 3,3 миллиона долларов от суда Лос-Анджелеса, когда ее гламурная партнерша по фильму Жа Жа Габор публично очернила ее (в немецких журналах) как настолько бедную, что ей пришлось продавать свитера ручной вязки (по общему признанию, практически все были бедными в сравнении с Габор, которая жила в особняке площадью 9 тысяч квадратных футов в Бель-Эйре). Тем не менее шлюзы были открыты. В 2015 году метеоролог получил от таблоида рекордные 635 тысяч евро в качестве компенсации за ложные обвинения в изнасиловании. В следующем году бывший канцлер Коль подал в суд на своего бывшего литературного негра и запросил 5 миллионов евро в качестве компенсации за нарушение его права на личность путем публикации более сотни приписываемых ему цитат; одна из них заключалась в том, что Меркель не умела есть ножом и вилкой. Коль умер в 2017 году, не успев получить присужденный ему 1 миллион; его вдова продолжила борьбу, но ей пришлось узнать, что такие награды не передаются по наследству^63.

Канта перевернули с ног на голову. Мало того, что достоинство больше не считалось бесценным, превентивная функция таких исков (нацеленная на СМИ) означала, что нематериальный ущерб стал стоить дороже, чем физический вред. Шестнадцатилетняя беременная женщина, которую неоднократно насиловали и запугивали в течение семидесяти двух часов, когда она находилась под контролем своего мучителя, в 2013 году получила всего лишь 50 тысяч евро за свои испытания и шрамы, которые они оставили после себя, – и это вдвое больше суммы предыдущих дел. Когда умственно и физически неполноценная женщина была изнасилована своим отцом и забеременела, суд постановил, что ей причитается лишь часть этой суммы, поскольку она не может получить “удовлетворение” от возмещения ущерба. В 2007 году рекордная сумма за “полное разрушение” личности составила 620 тысяч евро, и она досталась ребенку, который десятью годами ранее получил серьезное повреждение головного мозга при родах из-за врачебной халатности^64.

Имущие и неимущие

С 2010 года Бундесбанк начал каждые три года проводить исследования благосостояния немецкой нации. Первые результаты были ошеломляющими. В 2013 году 10 % самых богатых владели 60 % всего чистого богатства. В то же время нижние 9 % вообще не имели средств или были в долгах. Среди беднейших 25 % средняя семья располагала всего лишь 5400 евро – по сравнению с 6600 евро четырьмя годами ранее. Коэффициент Джини, который измеряет неравенство, составил 76 %, что значительно выше среднего показателя по Европе (63 %). Если мы проведем линию между самой богатой и самой бедной половиной Европы, то совокупные активы домохозяйства на медиане составят 140 тысяч евро. В Германии эта цифра доходила лишь до 51 400 евро. Одна из самых богатых стран Европы оказалась в первых рядах и по уровню неравенства^65.

Измерение неравенства – чрезвычайно сложное дело, поскольку то проявляется во многих формах: доход, богатство, здоровье, образование и многое другое, – и эти вещи часто не складываются в единую картину. Например, немецкая система здравоохранения обеспечивает высококачественную и доступную медицинскую помощь независимо от дохода. Школьная система, напротив, как мы видели, продолжает подводить детей и внуков “гастарбайтеров”. В том, что касается экономического неравенства, Германия была частью более широкой тенденции к поляризации на Западе с 1970-х годов, что было вызвано глобализацией, дерегулированием финансовых рынков и рынков труда, а также сокращением хороших рабочих мест^66. В Германии неравенство доходов начало увеличиваться вскоре после воссоединения, вместе с ростом уровня безработицы; доля рабочих в валовом доходе упала с 55 до 48 %. При Меркель доходы были такими же неравными, как и при кайзере столетием ранее^67.

Разрыв в доходах перестал увеличиваться примерно в 2008 году. Однако рост унаследованного богатства и налоговых льгот для богатых привел к еще более глубокому укоренению неравенства; в 2005–2020 годах 10 % самых богатых получали половину всего наследства^68. Однако статистика может дать преувеличенную картину, поскольку данные не учитывают значительные пенсионные накопления немцев и множество недавних беженцев (которые, как правило, беднее)69.

Со стороны обеспокоенность немцев по поводу неравенства может показаться преувеличенной. В стране по-прежнему действует одна из самых щедрых в мире систем здравоохранения и социального обеспечения. В 2019 году, накануне пандемии коронавируса, страна направила на социальные выплаты 30 % своего ВВП, что больше, чем в 1990-е (27 %), 1980-е (25 %) или 1970-е годы (23 %)70. Театры и концертные залы получают щедрые государственные субсидии и предлагают дешевые билеты для бедных, студентов и пожилых людей. Если бы такие льготы и трансферты были приняты во внимание, неравенство доходов (которое касается заработной платы) выглядело бы менее выраженным.

Однако внутри страны признаки неравенства разъедают самооценку Германии как справедливого общества. В течение долгого времени она отрицала неравенство^71. Крайности считались англо-американской болезнью. Теперь и в Германии появились еще более богатые наследники и начальники с огромными зарплатами, с одной стороны, и низкооплачиваемые рабочие и пенсионеры, которые ходят в продовольственные банки, – с другой. Неравенство, как и бедность, бывает как относительным, так и абсолютным. Европейский союз считает, что люди живут “на грани бедности”, если они зарабатывают менее 60 % медианного дохода в своей стране. В 2020 году это был почти каждый четвертый немец (23 %), но только каждый восьмой чех (12 %); средний показатель по ЕС составлял 22 %72. Можно возразить, что немец с 2 тысячами евро в месяц не по-настоящему бедный и считался бы в Чешской Республике зажиточным. Но, конечно, люди в основном оценивают себя как бедных по отношению к своим согражданам, а не к далеким чужакам, не говоря уже о тех, кто страдает от абсолютной бедности на Глобальном Юге.

Одновременное увеличение богатства и бедности в период экономического роста и (с 2006 года) снижение безработицы привели к столкновению двух основных принципов “социальной рыночной экономики”: вознаграждать успех и предприимчивость – и в то же время гарантировать равные возможности и базовый минимум для всех. Что случилось с заслугами и справедливостью, если родители передают все большую часть богатства своим детям, которые и пальцем не пошевелили? Именно поэтому расширение границ богатства (а не доходов) стало таким чувствительным вопросом.

Бремя долга

Неравенство имело в Германии некоторые ярко выраженные черты: глубокое убеждение, что должников следует наказывать; большое уважение к семейным фирмам и консолидации семейного богатства; приостановку взимания налога на богатство в 1997 году; обширный рынок аренды и малая доля владения домами; небольшое накопленное богатство в бывшей ГДР; и широко распространенный страх перед риском. Давайте начнем снизу, с тех, у кого было меньше, чем ничего.

В общественной морали, как и в законе, грешный должник представляется противоположностью добродетельного сберегателя. “Man macht keine Schulden” – широко распространенная поговорка: влезать в долги нельзя. Должников нужно наказывать за безответственность – иначе все остальные тоже станут жить не по средствам. До 1999 года к неплатежеспособному лицу в Федеративной Республике относились так же, как и во времена кайзера Вильгельма I. Согласно закону о банкротстве (Konkursordnung) 1877 года, должники должны были исполнять требования своих кредиторов в течение тридцати лет. Даже после реформ 1999 и 2013 годов должник в Германии должен был быть “честным” (redlich) и демонстрировать “хорошее поведение” (Wohlverhalten) в течение шести лет, прежде чем он будет очищен от остаточной задолженности. Облегчение долгового бремени нужно было заслужить.

Во времена кайзера такой карательный подход к моральной угрозе был международной нормой. Однако столетие спустя положение Германии стало исключительным, поскольку все больше и больше стран склонялись к либеральному кредитованию и давали должникам второй шанс. США ввели правило “нового начала” с 1898 года, Дания перешла к быстрой реинтеграции в 1984 году, Швеция проверяла “честность” человека отдельно, а Франция (с 2003 года) позволяла даже в самых безнадежных случаях встать на ноги через два года. В то время как другие страны оказывали должникам помощь, Германия продолжала их стигматизировать. Приоритетом была защита кредиторов, и если это означало исключение “провалившихся” граждан из социальной и коммерческой жизни, то эту цену стоило заплатить. Шесть лет “хорошего поведения” были современной версией средневековой долговой тюрьмы^73.

История еще не создала ни одной “хорошей” системы получения и расходования средств. Несмотря на все свои преимущества, легкий кредит вызвал множество проблем, как это обнаружили миллионы американцев во время кризиса высокорискового ипотечного кредитования после 2007 года. Но то же самое произошло и с немецкой демонизацией долга. Во времена кайзера Вильгельма банкротство в первую очередь касалось бизнесменов. Ко времени Гельмута Коля это был кошмар миллионов потребителей. В 1980-х и 1990-х годах произошел взрывной рост числа граждан, неспособных погасить свои долги. Когда в 1970-х годах открылись первые консультационные центры по долгам, они предназначались бывшим заключенным и группам, принадлежащим к маргинальным слоям общества. К концу столетия более тысячи таких центров консультировали широкие слои общества. В 1999 году почти 3 миллиона домохозяйств (7 % населения) имели чрезмерную задолженность, то есть были не в состоянии обслуживать свои непогашенные обязательства – средний долг составлял 40 тысяч немецких марок на западе и 20 тысяч немецких марок на востоке. В 2017 году у 3,4 миллиона домохозяйств, в которых проживало около 7 миллионов человек, была чрезмерная задолженность, несмотря на почти десятилетие устойчивого роста и падения безработицы^74.

Вопреки общественному восприятию, большинство должников попадали в беду не потому, что были безрассудными или расточительными. Бесчисленные исследования показывают, что шоппинг был проблемой меньшинства – каждого девятого должника, по данным Национального статистического управления в 2015–2016 годах. Подавляющее большинство изо всех сил пыталось выплатить ипотеку или непогашенные налоги; долги компаниям, занимающимся доставкой по почте, были ничтожными по сравнению с этим^75. Основной причиной было внезапное падение доходов после потери работы, болезни, развода или смерти партнера: другими словами, факторы, часто находящиеся вне контроля человека. Родители-одиночки были особенно уязвимы, поскольку у них, как правило, была менее стабильная и низкооплачиваемая работа, особенно женщины, которые ко всему прочему иногда после развода наследовали часть долгов своих бывших мужей. Восточные немцы, имевшие мало активов, легко оказывались на грани безработицы. К 2010-м годам долги, последовавшие за ростом фриланса и работ с частичной занятостью, также разъедали средний класс.

Моральная стигма, связанная с долгами, дорого обходилась людям: они чувствовали стыд и отдалялись от друзей и общества только для того, чтобы еще глубже погрузиться в долги. В Саксонии это касалось каждого третьего должника. “Мне было стыдно, и по этой причине я не хотел просить помощи”, как один человек говорил исследователям^76. По данным органов социального обеспечения, двое из трех предпочитают пропустить визит к врачу вместо того, чтобы попросить друзей одолжить им 10 евро. Долги приводили к депрессии и одиночеству, а алкоголь и азартные игры часто были их следствием, а не причиной. Семьям среднего класса, которые больше не могли платить по счетам, было трудно отказаться от “нормальной” жизни. Матери беспокоились, что их дети будут исключены из компаний друзей, если они заберут их из теннисного клуба или частной школы. Вместо того чтобы сокращать расходы или искать помощи, пары брались за вторую работу^77. Даже тем, кто отваживался обратиться за консультацией, было трудно вырваться из порочного круга долгов, зависимости и стигматизации. В 2008 году официальное исследование показало, что после восьми месяцев помощи лишь меньшинству удавалось сократить свои обязательства и только 10 % находили работу. Большинство надеялись на то, что в итоге их признают неплатежеспособными и снимут с их шеи камень остаточной задолженности. Тем временем они были обречены жить на прожиточный минимум. Четверо из десяти чувствовали себя исключенными из общества^78.

Когда дело доходило до долгов, в Германии проигрывали все. Кредиторы за шесть лет “хорошего поведения” редко видели хоть пфенниг или цент, экономика теряла потенциальные стартапы, а государство – драгоценные налоги. В 1999 и 2013 годах правительство предприняло первые шаги по освобождению должников, облегчив списание остаточной задолженности. Однако эти реформы были нацелены главным образом на неплатежеспособных предпринимателей, чтобы дать им новый шанс в бизнесе. Политики опасались дать карт-бланш всем должникам. Для безработных, льготников, матерей-одиночек и многих других это не имело значения, как бы экономно они ни жили; у них даже не было денег, чтобы оплатить судебные издержки. В 2017 году 7 миллионов человек все еще имели чрезмерную задолженность, а 600 тысяч ждали списания остаточной задолженности^79. В итоге на помощь им пришел Европейский союз, представив рекомендации как для потребителей, так и для бизнесменов. В 2020 году в очередь попала и Германия: отныне все добросовестные должники через три года оказывались свободными, даже если они не внесли ни одного платежа^80.

Трудно сказать, относятся ли немцы к деньгам более ответственно, чем другие европейцы, поскольку кредит может стать шагом к светлому будущему и не обязательно закончится банкротством; тот факт, что страны определяют чрезмерную задолженность по-разному, еще больше усложняет сравнение. Как отмечают многие комментаторы, немцы по-прежнему настороженно относятся к кредитным картам. По сей день многие рестораны и магазины розничной торговли не принимают “пластик”. Даже когда пандемия увеличила онлайн-продажи в 2020 году, 32 % платежей осуществлялись по выставленным счетам, еще 18 % – по дебетовым картам, и 20 % – через PayPal (который часто связан с дебетовой картой)81.

Немцы берут кредиты, но делают это по-другому. В 1970-х и 1980-х годах доля потребительского кредита в располагаемом доходе удвоилась с 15 до 28 %, а в 1990-х годах удвоилась еще раз, достигнув в 2000 году 432 миллиардов немецких марок. Норма сбережений упала в 1999 году до 9 %82. Важной вещью был автомобиль. К 2000 году каждый четвертый немец покупал новую машину в кредит. Государственные служащие – эти традиционные глашатаи бережливости – взяли наибольшую сумму потребительских кредитов, как и наиболее обеспеченные граждане где бы то ни было^83. В 2009 году непогашенный потребительский кредит составил 14 % располагаемого дохода немцев, что является точным средним показателем в Европейском союзе; немного больше, чем во Франции и Италии, хотя и значительно ниже, чем в Великобритании и Венгрии. “Бережливые тевтоны” задерживали выплаты с такой же вероятностью (6 % в 2007 году), как и британцы, хотя и гораздо меньше, чем поляки или венгры. В 2008 году каждый десятый немец имел задолженность или непогашенные долги на сумму, превышающую 100 % его располагаемого дохода, – примерно столько же, сколько в Великобритании, тогда как среди датчан и французов в такой ситуации оказывается только один из пятидесяти^84. Родителям-одиночкам в Германии было особенно трудно сводить концы с концами.

Единственное отличие заключалось в том, что долг был настолько демонизирован, что немцы были плохо подготовлены к финансовому миру – один реформатор раскритиковал “антикредитное обучение в школах”85. Однако большая разница заключалась в том, что меньше немцев покупали свои дома. Ипотека здесь доходила лишь до 47 % располагаемого дохода семьи, в то время как бум цен на жилье привел к тому, что она выросла до 135 % в Великобритании и до 243 % в Дании; средний показатель по ЕС составил 68 %86.

Вот в чем была суть: в Германии недвижимым богатством и другими активами владело меньшее число людей, чем в остальной Европе. Отчасти это было наследием войны. Строительство на руинах создало множество доступных и субсидируемых квартир, сдаваемых в аренду. Нигде больше в Европейском союзе нет настолько малого количества людей, владеющих своим домом, как в Германии. В 2019 году таких был 51 %; средний же показатель по Европе составляет 70 %87. Когда после 2009 года цены на недвижимость в Германии начали расти, неравенство, естественно, выросло вместе с ними^88.

Неравенство усугублялось преобладающей мантрой стабильности и бережливости, а также поведением с нулевым риском, которое она поощряла среди многих. Немцы разделились на три группы: не сберегающие, “глупые” сберегатели и сообразительные сберегатели, ориентированные на богатство. Первая группа либо не имела денег для сбережений, либо решила, что в свете инфляции и низких процентных ставок лучше их потратить – 19 % людей в исследовании, проведенном в 1980 году. Самой многочисленной группой была вторая (43 %): они откладывали деньги каждый месяц, но были настолько осторожны, что в итоге возвращали то, что вложили, только в том случае, если им повезет. Они считали акции чем-то для богатых и ужасались слову “кредит”. Третья группа вкладчиков пожинала плоды роста цен на акции и недвижимость: это были профессионалы, владельцы недвижимости, высокооплачиваемые работники и богатые наследники.

Исследование выявило непреодолимое чувство “неуверенности и страха”89. Двое из трех немцев в то время хотели избежать риска любой ценой. Мало кто менял свое финансовое поведение, когда процентные ставки повышались или падали; по данным Бундесбанка, за двадцать пять лет после воссоединения изменения ставок имели “довольно незначительный” эффект^90. Банковское исследование 2015 года показало, что сберегательный счет по-прежнему является предпочтительной формой инвестиций (ее выбрал 31 %), значительно опережая недвижимость (18 %), акции (17 %) и золото (6 %)91. Все это наблюдалось в то время, когда вкладчики зарабатывали менее 1 % на депозитах, а фондовый рынок в течение шести лет рос как на дрожжах. Поразительно, но в 2015 году акции составляли меньший процент финансовых активов немцев, чем в середине 1990-х годов. В период умеренной инфляции на сберегательных счетах, не приносящих никакого процента, лежало в два раза больше денег, чем было вложено в акции на немецкой фондовой бирже^92. Растущее неравенство было обратной стороной государственной политики, обещавшей людям невозможный мир стабильности без риска.

Нация наследников

Разрыв между богатыми и бедными усугублялся привилегированным положением наследников. В 2019 году доля унаследованного богатства в Германии была феноменальной – 31 %, в то время как во Франции – всего 23 %, а в США и Бельгии – около 15 %93. Максима “Каждый человек – архитектор своего счастья” все больше превращалась в “Каждый человек – продукт состояния своей семьи”.

В последнем поколении многие страны снизили налоги на активы – из страха потерять компании и инвесторов из-за налоговых убежищ в странах Карибского бассейна и других местах. Германия применила крайний подход: она полностью приостановила взимание налога на богатство в 1997 году. Годом ранее Конституционный суд постановил, что обращение с другими активами (такими как акции, золото и автомобили) хуже, чем с недвижимостью, нарушает принцип равенства. Это был серьезный отход от прежнего понимания справедливости, которое уважало “производительность” (Leistung) и облагало налогом богатство, не требующее усилий. Налог на наследство также снизился до 1,7 % в 2010 году, что составило половину уровня 1960-х годов. Кроме того, в Германии крошечный налог на недвижимость. А очень богатые люди смогли снизить налоговое бремя, переведя активы в свои фирмы и семейные трасты. Все это означало, что к 2018 году только 2,6 % общего дохода страны приходилось на налоги, связанные с богатством, по сравнению с 11 % в США и 9 % во Франции^94. Тем временем все больше и больше налогов повышалось за счет НДС – регрессивный налог, который бьет по всем. Страна, гордившаяся тем, что избегает англо-американских крайностей, была также страной, которая меньше всего облагала налогом своих богатых. Это мало чем отличалось от неравного налогового режима, который благоприятствовал земельной элите в Англии XVIII века.

То, что приостановка взимания налога на богатство получила ошеломляющую политическую поддержку, многое говорит нам о моральном компасе современной Германии. Серьезное сопротивление оказали лишь крайне левые Die Linke и “Зеленые”: так, “Зеленые” предложили ввести пятнадцатипроцентный налог на богатство, который мог бы выплачиваться небольшими частями в течение десяти лет. Выдающийся юрист Эрнст-Вольфганг Бёккенфёрде предупреждал, что наступил тот момент, когда неравенство превратилось в несвободу, но его мнение было мнением меньшинства. Отто Шили, который начал свою карьеру в качестве адвоката террористов и был соучредителем партии “Зеленые”, а закончил министром от SPD при Шрёдере, осудил налог на богатство как “асоциальный, несправедливый и враждебный по отношению к среднему бизнесу”95. Вероятный сценарий, что возвращение налога убьет семейную фирму – золотого гуся немецкой экономики, – наполнил ужасом почти всех, от секций SPD, либералов и христианских демократов до Alternative für Deutschland. Усилия предпринимателей должны окупаться, а это означало, что они должны иметь возможность передать свое богатство своим детям, объясняли либералы. Индивидуальные заслуги превращались в семейные права. Когда в конце 2021 года было сформировано новое коалиционное правительство SPD, “Зеленых” и либералов во главе с Олафом Шольцем, оно согласилось придерживаться существующей формулы: налога на богатство не будет. В отличие от послевоенных лет, призыв к богатым “разделить бремя” не находил поддержки.

В таком возвышении семейного состояния не было ничего естественного. Соединенные Штаты, возможно, и восхваляют миллионеров, заработавших свои деньги самостоятельно, но они также облагают налогом богатство, чтобы защитить демократию от могущественного лобби, хотя реализация этой задумки остается далекой от совершенства^96. В Германии, напротив, неравенство расширилось как побочный продукт экономической модели, ориентированной на семейные фирмы среднего размера, так называемого Mittelstand. Их налоговые льготы были обратной стороной сокращения пособий в рамках реформы рынка труда. “Mittelstand есть и будет двигателем роста”, – подчеркнул канцлер Шрёдер в парламентских дебатах по поводу своей реформы соцобеспечения, вызвав аплодисменты “зеленых” и христианских демократов (“Там, где он прав, он прав”)97. Соответственно, их взнос в социальное обеспечение необходимо было сократить, а налоги – упростить.

В действительности же “средний размер” простирался от провинциального сантехника до гиганта-дискаунтера Aldi, принадлежащего миллиардерам Альбрехтам. Система была самовоспроизводящейся: семейным фирмам были предоставлены налоговые льготы для инвестирования в бизнес, что способствовало их росту, что, в свою очередь, увеличивало их богатство. В 2012 году крупные семейные фирмы инвестировали в исследования и разработки почти в два раза больше своего оборота, чем обычные предприятия^98. Успех вознаграждался успехом. Для новых участников и стартапов Германия была менее благоприятным местом.

Заслуженный десерт

Важно отметить, что эту модель защищали не только немногочисленные счастливчики, получившие от нее выгоду. Налогообложение богатства также не пользовалось широкой поддержкой масс. В опросах 2013 и 2015 годов двое из трех немцев считали налог на наследство несправедливым и выступали против его повышения, в то время как он затрагивал лишь небольшую элиту (2 % населения) и первые 2 миллиона евро налогом не облагались. Люди приводили разные причины: начнется бегство капитала на Багамы; государство просто растратит дополнительные доходы; более высокий налог на наследство будет дискриминировать вкладчиков и вознаградит тех, кто живет светской жизнью сейчас, чтобы не платить налоги позже. А главное, какое право имело государство на кровно заработанные деньги, которые люди планировали передать своим детям и внукам?99

Моральные убеждения брали верх над финансовыми реалиями. Наследственное богатство пользовалось наибольшим одобрением со стороны людей с самым низким уровнем образования^100. Адам Смит заметил двумя столетиями ранее, как бедняк бывает “очарован далекой идеей своего счастья”101. Это была одна из причин, по которой бедные не перерезали горло богатым: в глубине души желание улучшить свое положение заставляло их восхищаться богатыми и подражать им, какими бы развращенными и отвратительными те ни были. Семейное состояние также рассматривалось задним числом как свидетельство добродетели прежних поколений. После того как журналистка Юлия Фридрихс в 2015 году опубликовала книгу с критикой наследников, ее почтовый ящик оказался переполнен гневными письмами: если она и ее родители ничего не добились в жизни, это не давало ей права отбирать заслуженное наследство у всех остальных. Снова и снова ей говорили: “Вы просто завидуете!”102

Мы много знаем об отношении немцев к бедным, но на удивление мало об отношении к богатым. В одном из немногих исследований, проведенных в 2018 году, социологи проверяли социальную зависть в четырех странах. Один из вопросов был таким: поддерживают ли респонденты сокращение зарплат менеджерам и дележку полученной суммы между сотрудниками, даже если это означает всего лишь по несколько дополнительных долларов каждому? С предложением согласились 46 % опрошенных немцев, немного меньше, чем французов (54 %), но значительно больше, чем американцев (31 %) и британцев (29 %). В целом опрос показал, что социальная зависть более широко распространена (или понятна) во Франции и Германии, чем в Великобритании и США^103.

Это не обязательно означает, что усиление неравенства сделало немцев более завистливыми. Зависти нужен голос и оправдание, а также цель – в конце концов, это один из “смертных грехов”, который заставил Каина убить своего брата Авеля и которому нас призывали противостоять на протяжении тысячелетий. В Веймарской республике 1920-х левые хотели экспроприировать земли и богатство у княжеских семей, и их буржуазные соперники обвиняли их в апелляции к низменным мотивам. Нацисты преодолели такое смущение, возложив вину на жертву. Когда немцы забирали себе фирмы, дома и шубы своих еврейских соседей, они говорили, что таким образом просто защищали себя от этих чужеродных “паразитов”. После войны зависть утихла. Чудесные годы сделали победителями всех, хотя некоторых и больше, чем других. Как писала историк Ута Фреверт, “в стране изобилия, отмеченной новым пробуждением и оптимизмом в отношении будущего, было мало места для зависти”104.

Для западных немцев те золотые годы остались эталоном и усилили общую веру в заслуги. Для многих восточных немцев, напротив, их борьба в 1990-е годы была доказательством обратного: успех, казалось, определялся тем, с какой стороны границы человек вырос, а не тяжелым трудом и предприимчивостью. С их точки зрения, богатство других людей выглядело менее заслуженным. Неудивительно, что идея налога на богатство была более популярна на востоке. Однако это также означает, что сами по себе западные немцы, возможно, не так уж сильно отличаются от американцев и британцев.

Другая причина относительного отсутствия недовольства в Германии заключается в том, что богатые, как правило, ведут себя сдержанно: некоторые – чтобы просигнализировать о своем ответственном богатстве через приверженность местному сообществу, другие – чтобы избежать публичного осуждения за обогащение своих предков во времена нацистов. Немецких мультимиллионеров скорее можно найти плывущими по Балтике на классической деревянной лодке, чем путешествующими по Карибскому морю на мегаяхте; Оливер Беркинг, чья семья заработала состояние на столовом серебре еще во времена Бисмарка, посвятил 15 тысяч часов восстановлению своего старинного 20-метрового кораблика. На юге главу семьи производителя станков Trumpf Николу Лейбингер-Каммюллер почитают как “Мадонну из Швабии” за ее заботу о своих работниках, от введения гибкого графика до приобретения коляски для беременной уборщицы. (Годовой оборот в 2 миллиарда евро определенно оставляет достаточно сдачи для покупки детской коляски.)105

Хотя большинство немцев сегодня не могут договориться друг с другом по поводу неравенства, их вера в заслуженный десерт помогает им жить с этим. Двое из трех считают свои доходы справедливыми – так же, как и в 1980-х годах, – но обеспокоены тем, что общество в целом уже не такое. Прошли те времена, когда все знали, что такое “справедливая” заработная плата, потому что профсоюзы говорили об этом в общенациональных соглашениях. Сегодня справедливость стоит на более скользкой почве, где оправдание больших бонусов, с одной стороны, и “работы за один евро” – с другой, менее очевидно. (Эти субсидируемые мини-работы, за которые платили 1–2 евро в час, были введены в 2005 году, чтобы помочь безработным вернуться на рынок труда.)106

Оценка людьми своего положения и общества вокруг них все больше расходится в противоположных направлениях. Когда в официальном опросе 2015 года людей спрашивали об источниках богатства, они скорее объясняли его выгодной отправной точкой и правильными связями, нежели упорным трудом. Была широко распространена обеспокоенность тем, что крайности вредят демократии. В то же время восемь из десяти согласились, что “хорошо, что каждый имеет право разбогатеть”, и что “справедливо, что человек может сохранить то, что заработал своим трудом, даже если это означает, что некоторые богаче, чем другие”. Двое из трех чувствовали себя “немного богаче”, чем остальное население. Структурные причины собственного успеха и тем более неудач других игнорировались. Почему люди были бедными? Наиболее часто упоминаемой причиной было “плохое обращение с деньгами” (67 %), за которой следовали необходимость заботиться о детях или других людях (65 %), “слишком большая честность” (56 %) и недостаточная поддержка со стороны семьи и друзей в трудную минуту (42 %) – иными словами, личные характеристики или семейные обстоятельства. Лишь 15 % указали на несправедливую экономическую систему. Чем выше был уровень образования респондентов, тем больше они обвиняли бедных^107.

Новый закон о бедных

Манья Вайслер была двадцативосьмилетней матерью двоих детей и жила в Рейнской области. Ее первый ребенок родился, когда она заканчивала свой Abitur. Она отказалась от намерения стать учительницей и вместо этого выучилась на специалиста по информации и СМИ. Несколько лет спустя она рассталась со своим жестоким мужем. Теперь, в 2012 году, когда она рассказывала свою историю исследователям, Манья работала двадцать часов в неделю в качестве замены декретного отпуска и ежедневно ездила на работу в Бонн. Она приносила домой 760 евро и получала пособие на ребенка в размере 500 евро, а также некоторые дополнительные социальные пособия для двух своих сыновей; сюда входит “аванс по алиментам” (Unterhaltsvorschuss), который немецкое государство выплачивает родителям-одиночкам, не получающим поддержки от другого родителя. “Это выглядит как большие деньги, – сказала она, – но их никогда не бывает достаточно”. И ей все равно пришлось выплатить часть студенческого кредита. Чтобы немного подзаработать, Манья начала мыть полы в своем доме. Она была настолько утомлена работой, уходом за детьми, домашним хозяйством и дополнительной подработкой, что у нее часто не было сил заполнить все необходимые формы в офисе социального обеспечения. Она изо всех сил старалась отдать должное всем, но с некоторыми счетами просто приходилось подождать. Каждый год она заранее начинала немного откладывать, чтобы устроить детям день рождения. “Я никогда не знаю, будет ли этого достаточно: я чувствую себя плохой матерью [Rabenmutter]”. Горячую еду они ели только по выходным. Ей было всего двадцать восемь лет, и она уже беспокоилась о том, что в итоге будет получать мизерную пенсию, и боялась впасть в депрессию. Она чувствовала себя “осьминогом, который извивается и крутится, чтобы получить немного денег здесь и там. Я почти ничего больше не делаю для себя. Ужасно, как мало осталось от меня самой”. Манья была бедна, и она и ее дети зависели от базовой поддержки со стороны государства, известной как Hartz IV^108.

“Нищих всегда имеете с собою”, – сказал Иисус (Мф. 26:11). В 1960-е годы, благодаря чудесному экономическому росту и щедрым льготам, западные немцы были близки к убеждению, что нищие исчезли навсегда. Но конец полной занятости означал возвращение бедности. В 1972 году около 800 тысяч человек зависели от базовой социальной помощи (Sozialhilfe). К 1984 году их число составляло 1,8 миллиона, а накануне воссоединения (1990 год) – почти 2,8 миллиона^109. Лицо бедности также менялось. Если в прошлом нищета была синонимом старости, то теперь она все больше затрагивала молодежь. К 1990 году вероятность получения пособий у детей была в два раза выше, чем у остального населения, а у мигрантов (старых и молодых) – даже в четыре раза.

В том же году католическая благотворительная организация Caritas запустила исследование среди многих тысяч людей, обратившихся за помощью в один из ее центров. “Бедные среди нас” нарисовали шокирующую картину. Две трети клиентов организации были безработными, но у одной трети была оплачиваемая работа. Каждый второй был в долгах и жил в квартире, где не было туалета и ванны. Четверть отдавала более 40 % своего дохода на квартплату. 5 % были бездомными; в 1988 году полмиллиона человек потеряло свои дома. Единственным светлым пятном было то, что бедность не означает отсутствия у людей социальных связей^110.

Реформы Шрёдера – Харца в 2003–2005 годах обратили вспять нисходящую спираль безработицы, но не общие тенденции роста бедности: бедными все чаще становились дети, матери-одиночки, молодые рабочие и мигранты. Распространение рабочих мест с частичной занятостью усугубило фундаментальную проблему: все больше и больше людей были бедными, даже несмотря на то, что имели оплачиваемую работу. К 2014 году почти 8 миллионов работали на мини- или миди-должностях – одних (пенсионеров и матерей маленьких детей) это устраивало больше, чем других. Работающие бедняки составляли 10 % всех занятых – вдвое больше, чем десятью годами ранее, и больше, чем в Великобритании, Франции или Нидерландах. Только 20 % получателей пособия Харца были безработными: остальные работали (40 % – полный рабочий день), но им мало платили.

2014 год принес минимальную заработную плату и общий рост зарплат, за которым последовал ряд реформ. Родители-одиночки, ожидавшие алиментов, имели право потребовать часть их от государства. Матери получали в подарок год пенсионных отчислений в знак признания их работы по уходу. Инвалиды могли рассчитывать на повышенное пособие.

Некоторые из этих льгот были давними требованиями Caritas и других организаций социального обеспечения. Однако в целом их эффект был ограничен, поскольку корни проблемы новой бедности лежали не столько в государстве всеобщего благосостояния, сколько в меняющейся реальности труда. Мини-работа лучше, чем отсутствие работы, но она редко становится ступенькой к хорошей работе, которая все больше зависит от человеческого капитала и образования. Для долгое время остающихся безработными пропасть стала непреодолимой. Работа также становилась все более нестабильной. В Германии это особенно сильно ударило по молодежи; в отличие от Британии пожилые работники с большей вероятностью занимали рабочие места, которые все еще были защищены правилами профсоюзов. Поскольку у молодых людей было меньше резервов и пенсионных требований, они подвергались более высокому риску бедности^111. Для растущей армии работающих бедняков предполагаемое вознаграждение за Leistung (производительность) все больше кажется пустым звуком. Понадобилась пандемия, чтобы напомнить гражданам, насколько их жизнь зависит от низкооплачиваемых сиделок, уборщиц и кассиров.

Права и санкции

Во времена экономического чуда легко было поверить как в личные заслуги, так и в социальные выгоды. В условиях массовой безработицы дебаты о справедливости возобновились с удвоенной силой. Справедливость для кого: для получателя пособия или для налогоплательщика? Правильно ли ожидать, что кассир в супермаркете будет работать сверхурочно, чтобы другие могли жить за счет щедрых пособий? Людей возмущали термины “асоциалы” и “социальные паразиты” (Sozial-Schmarotzer), имеющие нацистские отголоски. “Рольф из Флориды” дал им лицо. Это был хронически больной человек, переживший тяжелые времена и зависевший от пособий: он жил в Майами, недалеко от пляжа. В 2003 году немецкий суд постановил, что, как и любой другой получатель социального обеспечения, он имеет право на шестимесячную поддержку в оплате аренды, пока ищет более дешевый дом. Дело стало знаменитым, его подхватил таблоид Bild (“он смеется над нами”), последовали телевизионные ток-шоу и даже обсуждение в парламенте^112. Когда Шрёдер настаивал на том, что никто не имеет права на лень, он использовал широко распространенные настроения. Реформы Харца положили таким привилегиям конец. “Рольфу из Флориды” пришлось вернуться на родину и довольствоваться “базовым социальным обеспечением” (Grundsicherung).

Однако насколько “базовой” должна быть такая поддержка? Это был острый вопрос. Если установить ее слишком низкой, это нарушит принцип социальной солидарности, если слишком высокой – саботирует принцип заслуг. Для христианских демократов не было никаких сомнений в том, что работа должна окупаться: тот, кто встает утром, чтобы пойти на работу, должен знать, что, когда он вечером вернется домой, у него в кошельке будет больше денег, чем у соседа, который не работал. Сокращение пособий по безработице вызвало массовые протесты: на пике их популярности в августе 2004 года на улицы вышло около 200 тысяч человек. Для многих старая система, согласно которой безработный продолжал получать 60 % своей прежней заработной платы, была правом, которое они заработали годами вкладов, а не социальным пособием. Неудивительно, что наиболее активными были группы, которые могли потерять больше всего. Те, кто ранее получал социальные пособия (Sozialhilfe), напротив, выигрывали от реформ, поскольку теперь они были охвачены медицинской страховкой.

В 2010 году, через год после мирового финансового кризиса, Конституционный суд постановил, что ставки, по которым рассчитывались пособия, были настолько низкими, что нарушали конституционное право на достойную жизнь (статья 1, параграф 1) и принцип социального государства (статья 20, параграф 1). Лидер либералов Гидо Вестервелле предупреждал, что страна находится на грани “позднеримского упадка” и скоро никто не станет ходить на работу^113. Для других соответствующий урок истории имел место недавно – им было спасение банков. Оливеру Кюстеру было пятьдесят семь лет, он был холост и получал новое пособие по безработице. После оплаты счетов у него, квалифицированного механика, каждый месяц оставалось 320 евро на жизнь, “немного”, по его словам, но, по крайней мере, у него была крыша над головой и ему не приходилось идти на преступление, чтобы выжить. Как и многие в его положении, он устроился на неполный рабочий день с оплатой 1,50 евро в час – он надеялся купить на эти деньги самокат, чтобы вернуть себе мобильность. Он был рад существованию Sozialstaat. Что его возмущало, так это двойные стандарты, по которым государство распределяло деньги. Когда крупные банки обанкротились, их спасли с помощью миллиардов евро – “но когда маленькому получателю Hartz IV причитаются лишние 10 евро, это огромная драма. Я этого не понимаю. Надо высказаться и дать отпор”114.

Битва переросла в санкции. Санкции существовали и до реформы Харца, но (по сравнению с Великобританией или Данией) они использовались только в качестве крайней меры – например, пятидесятилетней женщине приостановили выплату пособий, когда она сперва решила, что для женщины неприемлемо приходить на собеседование в семь утра, а затем отклонила предложение работы, предполагающей помощь с покупками старикам, потому что, по ее мнению, это было бы безответственным, так как у нее не было опыта работы в сфере ухода^115.

Реформы Харца следовали в русле более широкого европейского стремления “активизировать” претендентов на получение пособий, превратив их в людей, ищущих работу. Вместо системы поддержки система социального обеспечения должна была стать трамплином. Налоговые льготы и переподготовка помогли бы людям прыгнуть выше: домохозяйствам было предложено запускать стартапы и превращаться в “Familien-AG” (семейные фирмы), мини-версии Mittelstand. Санкции должны были держать их в напряжении, и их “дозировку” корректировали, как таблетки. Но даже тогда Германия не была особенно жесткой. В 2016 году под санкции попали “всего” 134 тысячи человек – даже не каждый тридцатый получатель пособий Харца. Великобритания наказывала в три раза больше, жестче оказались и Португалия, Хорватия и Эстония. Более того, большинство санкций были мягкими – в среднем они могли стоить получателю вычета в размере 108 евро в месяц – и только 8 % из этой суммы взимались за отказ устраиваться на работу. Тем не менее размер пособия повторным правонарушителям мог быть сокращен на 60 %116.

Такая судьба постигла безработного в Тюрингии, когда в 2014 году он отклонил предложение о работе на складе несмотря на то, что у него было специальное образование в области складского хозяйства и логистики, – вместо этого он хотел работать в сфере продаж. Центр занятости сократил ему пособие сначала на 30 %, затем еще на 30 %. Мужчина подал в суд и заявил, что сокращения являются нарушением Конституции. Социальный суд в Готе (Тюрингия) согласился и передал дело в Конституционный суд.

Государство утверждало, что личные интересы человека необходимо соотносить с интересами общества в целом, которое платило за его льготы: этот человек был обязан устроиться на работу, даже если она не входила в круг его любимых занятий. Истец и судья, напротив, ссылались на основные права, закрепленные в Конституции. Одним из них было право выбора профессии (статья 12, параграф 1). Другими – гарантия “человеческого достоинства” (статья 1, параграф 1), “право на жизнь и физическую свободу” (статья 2, параграф 2) и принцип, согласно которому Германия является “социальным государством” (статья 20, параграф 1). В совокупности, как утверждал судья Готы, это означает, что каждый гражданин имеет право на “минимум, необходимый для достойной жизни” (menschenwürdiges Existensminimum), и это включает в себя как его социальное и культурное существование, так и физическое. Когда центр занятости сократил базовое обеспечение мужчины сначала с 391 до 274 евро, а затем всего до 235 евро, он лишился этого минимума. Защитники санкций утверждали, что без этого люди не обратились бы за помощью, которая им необходима, чтобы встать на ноги. Судья установил: они только усиливали уязвимость истцов. Были случаи, когда попавшие под санкции люди кончали с собой, умирали от недоедания или были вынуждены заниматься проституцией. Возражение, что санкции нужны для защиты необходимого минимума налогоплательщиков, было отвергнуто как не имеющее ничего общего с богатством страны. В любом случае недопустимо противопоставлять одно человеческое достоинство другому^117.

В 2019 году Конституционный суд наконец вынес решение по этому делу. С одной стороны, суд принял широкую точку зрения на необходимый минимум и признал сокращение на 60 % неконституционным. “Человеческое достоинство… не может быть утрачено даже из-за якобы «недостойного» поведения”. С другой стороны, он выступил в защиту сокращения на 30 %. Пока санкции были ограниченными, они были законными. Гражданин имел право на получение достаточного количества пособий, чтобы полноценно жить, но государство также имело право ожидать от него помощи в удовлетворении его нужд^118.

Таков был закон. То, что люди имеют право на социальную поддержку, было преобладающей общепринятой доктриной с середины 1950-х годов и было закреплено в эпохальном законе о социальном обеспечении 1961 года (Bundessozialhilfegesetz). Вскоре после этого работные дома для “асоциальной” молодежи, бродяг и “распутных” женщин были объявлены в Западной Германии неконституционными; Восточная Германия продолжала применять уголовный кодекс 1872 года (статья 42 STGB) и собирала таких людей вместе. Однако иметь право и пользоваться им – это не одно и то же. В реальной жизни заслуги продолжали бросать тень на право бедных на помощь. По оценкам, в конце 1990-х годов каждый третий и, возможно, даже каждый второй гражданин не пользовался социальной помощью (Sozialhilfe), на которую он имел право^119. Другими словами, 2 миллиона граждан (плюс полмиллиона иностранцев) жили ниже официального порога благосостояния.

Частично низкий уровень востребования помощи был результатом невежества. Caritas обнаружила, что две трети ее клиентов в то время ошибочно полагали, что им придется возвращать Sozialhilfe из последующих доходов, половина не знала, что может получать помощь в дополнение к своей заработной плате, а каждый пятый думал, что ему придется сначала израсходовать все свои сбережения. Еще одной причиной был стыд. В 1979 году более двух третей не хотели, чтобы их семьи, соседи и друзья знали, что они получают пособие. Идея “заслуживающих бедных” продолжала существовать, и не только среди рыночных либералов. Именно социал-демократ и министр труда из первой большой коалиции Меркель Франц Мюнтеферинг оправдывал реформы Харца Новым Заветом: “…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь” (2 Фессалоникийцам 3:10)120.

Одной из целей реформы Харца была борьба со “скрытой бедностью”: люди с небольшими пенсиями, те, кто долго находится без работы, и дети получили базовые выплаты социального обеспечения (Grundsicherung). Таким образом, люди были избавлены от отдельного унизительного визита в Sozialhilfe, а члены их семей – от необходимости помогать им. В 2007 году общенациональное обследование домохозяйств выявило удручающий факт. Из миллиона пожилых людей, имеющих право на базовую поддержку, ею воспользовалась только треть. Среди не достигших шестидесяти пяти лет охват был выше, но все равно лишь 61 %121.

Стыд так и не исчез полностью, хотя есть некоторые признаки того, что стигматизация, связанная с пособиями, с 1970-х годов ослабла. К началу 1990-х почти каждый второй сказал, что его это не беспокоит. Теперь “только” 11 % беспокоились о том, что их “разоблачат” дети, а 44 % – что друзья и соседи^122. Большинство людей, живущих в скрытой бедности, имели такое же представление о своих правах, как и те, кто требовал пособий. Их самый большой страх заключался в том, что их детям (или родителям) в итоге придется их пособия возвращать. По закону дети несли ответственность за пожилых родителей и стоимость их дома престарелых – даже если они сами в детстве страдали от родительского пренебрежения^123. Однако на практике это редко соблюдалось, и львиную долю (98 %) оплачивало государство.

Вопреки широко распространенному образу похитителей благосостояния, бедняки часто разделяли идеал заслуг, производительности и независимости. Одной из таких была Марианна Хаузер, которая в основном жила на пенсию мужа. Другие могли подать заявку на “Fürsorge”, сообщала эта восьмидесятилетняя вдова исследователям, красноречиво используя старый, более постыдный термин для обозначения социальной помощи в межвоенные годы. Она обходилась без этого всю свою жизнь и не собиралась начинать сейчас. “Для меня самое главное, что мне не нужно полагаться ни на какой государственный орган”. Они станут просто оскорблять ее и выяснять, почему она проработала так мало лет. “Нет… я не буду просить милостыню”124. В таком достоинстве и независимости есть много привлекательного. Но в случае с фрау Хаузер ее нежелание обратиться к государству за тем, что принадлежало ей по праву, обрекло ее на одиночество. После оплаты аренды и электричества у нее оставалось всего 450 евро в месяц на жизнь. Похороны ее мужа обошлись в 6 тысяч евро, а потом сломалась стиральная машина. Фрау Хаузер перестала ходить в театр, больше никуда не ездила и очень редко навещала сестру и двоюродную сестру, потому что поездка на автобусе требовала сложных пересадок, а такси было слишком дорогим. Ее философия заключалась в том, что она “не хотела быть обузой”.

Те, кто готовился к поездке в офис социального обеспечения, часто возвращались униженными. Женщина – зубной техник, работавшая неполный день, в 2018 году охарактеризовала рутинные приемы службы как психологический стриптиз^125. Она отправила 180 откликов на вакансии, и ей нужно было предоставить чиновникам доказательства всего, от счета за отопление до медицинской страховки. Когда она лежала в больнице, ее содержание сокращалось из-за обедов, которые она там ела, а те небольшие деньги, которые ее пятнадцатилетний сын приносил домой со случайных заработков, считались доходом семьи, а не карманными деньгами, и вычитались аналогичным образом. Пожилые безработные получатели пособий Харца воспринимали бесконечные отклики на вакансии, которые им приходилось отправлять, как бессмысленные и не более чем форму муштры со стороны государства. Безработная мать с двумя детьми за полгода заполнила бумагами шесть папок-скоросшивателей, чтобы задокументировать свои расходы. Для нее “это был круг страдания”. “Каждый визит к властям сопровождался позором, словно меня пороли… С повседневной жизнью с детьми я всегда могла справиться, но с властями я не справляюсь”. “Бедность не знает вечера, выходных или праздников”, – сказала пятидесятидвухлетний социальный педагог, рано вышедшая на пенсию из-за хронической болезни. Она не могла участвовать в жизни общества и чувствовала себя в ловушке “духовной бедности”: “У меня такое ощущение, что моя собственная личность медленно растворяется”.

Эти жизнеописания были собраны не радикальными социалистами, а Министерством труда и социальных дел земли Северный Рейн-Вестфалия в ходе официальных исследований в 2012 и 2016 годах. Реформа Харца, заключали они, “не обеспечивает поддержки во всем разнообразии жизненных ситуаций”. Стандартные ставки были слишком жесткими и не учитывали тот факт, что социальные контакты, такие как посещение кафе или концерта или прогулка с собакой, тоже стоят денег. Людям поручали задания, не учитывая их пригодность, а просто “исходя из того, что любая работа лучше, чем ничего”. Они теряли чувство собственного достоинства, а когда к бедности присоединялась болезнь, повседневная жизнь становилась практически неуправляемой. В сообщениях говорилось о “сегрегации”. Цель реформ – “поддержать” (fördern) людей – затерялась в ходе их реализации. Вместо этого встреча с бюрократами оставляла по себе “ярость, бессилие и разочарование”. Социальные суды были завалены почти 150 тысячами исков в год, в которых оспаривалось все – от санкций до недостаточной компенсации квартплаты, – половина из них была решена в пользу получателей пособий Харца^126.

Продовольственные банки в городах и поселках сделали социальную депривацию, как никогда прежде, заметной. По-немецки они называли себя Tafeln (“столы”), предлагая не только еду, но и социальную интеграцию. В начале 1990-х годов, в результате борьбы с пищевыми отходами, начали действовать три десятка подобных организаций. К 2000 году их число выросло до тысячи, десять лет спустя их было уже 2 тысячи, и основной функцией стала помощь нуждающимся. В 2014 году более миллиона человек регулярно посещали Tafeln. В дискаунтере Lidl покупатели могли пожертвовать продовольственным банкам свой залог за сданные бутылки, а Tchibo посвятил их поддержке специальную плитку шоколада (также называемую Tafel). В отличие от Северной Америки, большая часть продуктов питания поступала от мелких розничных торговцев по соседству – это была своего рода альтернативная местная экономика, поддерживаемая пожертвованиями в денежной и натуральной форме.

Впечатляющий рост количества продовольственных банков не стал результатом неолиберальной политики жесткой экономии, по крайней мере в Германии. Парадоксальным образом он произошел одновременно с увеличением государственной помощи и, как мы только что увидели, с официальным признанием того, что люди живут не хлебом единым. Обратившиеся к Tafeln были не теми, кто нуждался в них больше всего. Бездомные составляли лишь 1 % их клиентов. В Баден-Вюртемберге Tafeln охватили только 8 % бедняков. Самую большую группу составляли безработные получатели пособия Харца, за ними следовали просители убежища и бедные пенсионеры. Дело не в том, что бедные становились беднее, а в том, что все больше их сограждан обращали на них внимание. Фактически наибольшее количество продовольственных банков было в самых богатых частях страны: Баварии и Баден-Вюртемберге.

Чуть менее половины Tafeln представляли собой добровольные ассоциации, остальные действовали под эгидой независимых органов социального обеспечения; лишь в нескольких редких случаях их спонсировал город, как, например, в Магдебурге. По всей стране они привлекли 60 тысяч волонтеров. Помощники хотели объединить тех, кто был исключен или упущен из виду государством – объединение мигрантов и коренных немцев было частью социальной миссии. Раздавая судки с едой, они также раздавали общественное признание. В нескольких центрах помимо горячего питания предлагался уход за детьми и другие услуги. Во многих странах неолиберальные реформы государства всеобщего благосостояния требовали от претендентов продемонстрировать как свою ценность, так и свою боль^127. В продовольственных банках помощь и сочувствие не были обусловлены демонстрацией “ценности”. В 2017 году эти организации поддержали основные органы социального обеспечения в призыве к “достойной жизни” с лучшими рабочими местами, более справедливыми налогами и большим количеством пособий. Люди, которые работали всю свою жизнь, не должны жить в нищете. Те, кто ухаживал за детьми, заслуживали базовых пенсий в знак признания их заслуг в воспитании^128.

У системы Харца также были свои либеральные критики. В 2006 году Германия потратила на социальные пособия 700 миллиардов евро, или 8500 евро на человека. В том же году премьер-министр Тюрингии Дитер Альтхаус, христианский демократ, предложил правительству просто отменить такие трансферты и вместо этого выдавать всем взрослым “доход гражданина” в размере 800 евро в месяц, независимо от положения; каждый ребенок получал бы 500 евро.

Идея всеобщего базового дохода восходит к радикалам Великобритании и Франции 1790-х годов, стремившихся к большему социальному равенству^129. Ее восприятие в Германии в последнем поколении многое говорит нам об идеале справедливости, который продолжает преобладать в стране. Сторонники всеобщего базового дохода были в основном антиэтатистскими либертарианцами. Их целью было “откатить назад” государство, освободив претендентов от позора социального обеспечения. Покойный фармацевтический магнат Гётц Вернер сравнил систему Харца с “тюрьмой открытого типа”; он черпал вдохновение в антропософии и этическом индивидуализме Рудольфа Штайнера. Доход гражданина может дать людям достаточную подушку безопасности, чтобы заставить их идти на больший риск, и в то же время вознаградит лиц, ухаживающих за их детьми или пожилыми родителями. Предлагавшийся низкий единый подоходный налог в размере 25 % мог бы снять налоговое бремя с плеч многих предприимчивых людей. Идея универсального базового дохода получила некоторую поддержку со стороны католических богословов, которые видели в нем источник достоинства, а также со стороны либерально-радикальной Пиратской партии, которая включила его в свою избирательную программу в 2013 году^130.

Тем не менее поразительным образом эта идея вызвала если не откровенное неприятие, то по меньшей мере подозрение. (Пиратская партия получила 2 % голосов.) Профсоюзы и молодые социал-демократы опасались, что фирмы воспримут это как субсидию на дешевую рабочую силу. Если отсутствие работы вдруг станет равносильно выполнению оплачиваемой работы, зачем вкладываться в образование и профессиональное обучение? А кто будет защищать уровень зарплат и условия труда? Другие беспокоились, что наиболее уязвимые окажутся в еще худшем положении, потому что города и общины могут вообще перестать им помогать.

Прежде всего эта дискуссия иллюстрирует важность работы и производительности. Социальное государство предложило систему защиты, но при исключительных обстоятельствах, и у заявителей должны были быть основания, чтобы получить помощь. Ожидалось, что граждане будут твердо стоять на ногах. Солидарность основывалась на личной ответственности. “Всеобщий базовый доход” выглядел менее тревожно в странах (таких как США и Великобритания), где системы социального обеспечения были менее привязаны к прошлым показателям. В Германии, напротив, он был слишком эгалитарным и потому опасным, угрожающим нарушить тонкий баланс между правами и обязанностями, который зависел от индивидуальных достижений (Leistungsprinzip). Как прямо выразился один разгневанный гражданин, написавший в редакцию журнала, каждый, конечно же, имеет право ничего не делать, но это не значит, что государство и те, кто ходит на работу и платит налоги, обязаны поддерживать его в безделье^131.

В 2022 году правительство Шольца выполнило свое обещание реформировать систему льгот. Для социал-демократов это был долгожданный шанс восстановить репутацию, похоронив меры, ассоциирующиеся с подлостью и карательными санкциями, которые их последний канцлер Герхард Шрёдер ввел два десятилетия назад. В 2022 году около 4 миллионов человек получили пособие по безработице II (Hartz IV). Широко оклеветанные льготы Харца должны были быть заменены “доходом гражданина” (Bürgergeld). Но радикальная реформа социального государства вскоре столкнулась с трудностями. Согласно опросам общественного мнения, проведенным в ноябре, большинство граждан считали, что даже скромное повышение пособий с 449 до 502 евро в месяц зашло слишком далеко, поскольку устранило бы стимул искать работу. Федеральный совет (Бундесрат), где христианские демократы контролировали большинство, заблокировал инициативу. В конце концов был достигнут компромисс. Те, кто получает льготы, в будущем могут рассчитывать на 502 евро в месяц – вряд ли это большой скачок во время инфляции, – но санкции остаются в силе для тех, кто не ищет работу или не приходит на собеседования. Первоначальная идея “доверять” новому безработному в течение первых шести месяцев была отменена. Льготный период, в течение которого нельзя трогать имущество и дом человека, был сокращен с двух лет, как первоначально предусматривалось правительством, до одного, а защищаемые активы – с 60 тысяч до 40 тысяч евро. Предусмотрена большая поддержка переобучению. Вызывающее разногласия имя “Харц”, возможно, и было похоронено, но его дух остался жить, хотя и на более щедрых условиях. Другой вопрос – будет ли новый “доход гражданина” достаточным, чтобы заглушить дебаты о бедности и праве на достойное существование. Это ясно показало, насколько широким остается консенсус в отношении принципа, согласно которому труд должен вознаграждаться.

Культ стабильности, бережливости и производительности, который помог Германии стать мощной державой, имел свою цену. Его сторонники обещали, что каждый придет к процветанию, проявляя сдержанность и настойчивость. На самом же деле богатые стали только богаче, еще сильнее оторвавшись от бедных. Поклонение личному тяжелому труду и бережливости усиливало неравенство. Не каждый хотел или мог откладывать, а многие, кто это делал, были настолько не склонны к риску, что получали обратно меньше, чем вложили. Превращение бережливости в проверку характера в конечном счете стигматизировало и исключало тех, кто не может сводить концы с концами, часто – по причинам, от них не зависящим.

Глава 13. Круги заботы. Семья, сообщество, государство

С либеральной точки зрения, современную историю легко представить как поступательное движение вперед в области права: от политического права голоса до социальных и экономических прав, вплоть до права выбирать собственный гендер. “Неолиберальная” эпоха, начавшаяся с 1970-х годов, может показаться кульминацией “я-культуры”, основанной на представлении о правах личности. Проблемы этого большого нарратива легко видны в глобальной перспективе. Китай начал с экономических прав и еще не достиг политических. В некоторых частях Запада социальные и экономические права постоянно откладываются. В Индии Махатма Ганди сказал, что “истинная” цивилизация заключается в исполнении долга, а права являются лишь результатом^1.

Сосредоточение внимания на правах также создаст искаженное представление о Германии. В ее конституции права сочетаются с обязанностями. У родителей есть по отношению к своим детям обязанности, а также права (ст. 6, п. 2), и наоборот. “Собственность обязывает”, и “пользование ею должно одновременно служить общему благу” (ст. 14, п. 2). Граждане имеют право на достойное существование, а государство обязано уважать и защищать его (ст. 1), но в трудные времена от них ожидают, что они помогут себе сами и обратятся к своим семьям, прежде чем обращаться к государству. Германия – это Sozialstaat (социальное государство), которое гарантирует социальную безопасность, но также Германия – это заботливое общество, в котором миллионы людей заботятся о своих близких дома и имеется бесчисленное количество волонтеров.

Консерваторы и феминистки могут во многом не прийти к единому мнению. Однако когда дело доходит до заботы, все сходятся в том, что именно забота играет центральную роль в процветании человечества. Забота – это мораль в действии, и она формирует фундаментальные ценности социального порядка. Забота об уязвимых людях воспитывает сочувствие и с раннего возраста учит детей тому, что правильно, а что нет. Забота создает социальные связи, необходимые для жизни в обществе. Режимы, которые заботятся о людях, отражают базовые идеи общества о том, что мы должны друг другу и чего государства ожидают от своих граждан, и наоборот. В чем консерваторы и феминистки расходятся, так это в вопросе, следует ли рассматривать заботу как “любимое дело” или признавать как “работу”, что имеет глубокие последствия для гендерных ролей. Несмотря на равные права, забота по-прежнему остается в непропорциональной степени обязанностью женщин и оплачивается плохо или не оплачивается вообще, в основном благодаря своеобразной эволюции социального обеспечения в Германии.

Subsidium (лат.) – помощь, поддержка, облегчение

Система социального обеспечения Федеративной Республики представляет собой сочетание трех компонентов: системы обязательного пенсионного страхования, которое люди оплачивают, чтобы защитить себя от рисков болезней и старости; государственных льгот для особых групп, таких как солдатские вдовы и государственные служащие, в знак признания их заслуг перед нацией (так называемые Versorgungsleistungen); и, наконец, социальной помощи (Sozialhilfe) людям в трудные времена и в особых обстоятельствах, таких как беременность, инвалидность или потеря дохода^2.

Первый компонет наиболее известен и остается основой немецкой пенсионной системы, хотя государство все чаще вынуждено увеличивать частные взносы. Эта система была основана Отто фон Бисмарком в 1880-х годах и базировалась на простой идее: разделяя риск, застрахованные присоединялись к сообществу, построенному на солидарности, Solidargemeinschaft. Однако рядом с Железным канцлером возвышается вторая фигура – папы Римского. В 1931 году в своей энциклике Quadragesimo Anno (“В сороковой год”) Пий XI рассматривал самоопределение как основу общества и справедливости. Несправедливо и неестественно со стороны государства отбирать у людей то, чего они смогли достичь своими собственными силами. Папа назвал это “принципом субсидиарности” (subsidiarii officii principien). Так получилось, что проект энциклики был составлен в Риме немецким иезуитом Освальдом фон Нелль-Бройнингом: он оказывал большое влияние на христианских демократов вплоть до эпохи Коля; умер он в 1991 году^3.

Именно Конрад Аденауэр поставил субсидиарность в центр немецкой системы социального обеспечения, где она и остается с тех пор. Это придало ей отчетливый христианско-демократический оттенок, уникальный среди государств всеобщего благосостояния. По сути, социальная политика была аналогом “ордолиберального” подхода к экономике, с которым мы сталкивались ранее. Государство, с этой точки зрения, должно не управлять, а просто создавать базовый порядок, который позволит людям проявлять инициативу. В конце войны миллионы людей стали инвалидами, подверглись бомбардировкам и были изгнаны, как они считали, не по своей вине. Это привело к более инклюзивному ощущению соцобеспечения. Кроме того, новый демократический порядок создавал сообщество граждан, обладающее не только обязанностями, но и правами. Право на социальное обеспечение стало непреодолимым и после того, как оно было одобрено различными судами в 1950-х годах, было закреплено в Законе о федеральной социальной помощи в 1961 году. В 1955 году Аденауэр пригласил четырех экспертов по вопросам благосостояния и этики, чтобы они проконсультировали его по поводу будущего социального порядка. В Ротенфельском меморандуме они изложили двойственную логику субсидиарности. Это означало, прежде всего, “проведение границы” для защиты отдельных лиц и “меньших кругов жизни” от “тотальных притязаний” окружающих их более крупных социальных структур^4. Поиск помощи всегда должен быть направлен от узких кругов к более широким, когда люди сначала пытаются помочь себе сами, а затем обращаются к своей семье и сообществу, прежде чем прийти к независимым органам социального обеспечения и государству. Государственная помощь была крайней мерой и предоставлялась только для того, чтобы помочь встать на ноги – что-то вроде “помощи ради самопомощи” для развивающихся стран. Людям, находящимся в трудной ситуации, следует предлагать поддержку, но без ущерба для их самостоятельности. Право на социальное обеспечение вытекало из обязанности полагаться на собственные силы и взаимопомощь.

Субсидиарность обещала соединить большее число прав с меньшей помощью со стороны государства, предлагая христианским демократам третий путь между свободным рынком и государственным социализмом. Она черпала силу из трех источников: тревоги по поводу того, как нацисты и коммунисты вторгались в священную сферу семьи, демократического духа и католической социальной мысли.

Одним из инициаторов Меморандума Ротенфельса был Йозеф Хёффнер, будущий епископ Мюнстера, а затем и Кёльна, человек, которому выпала редкая честь иметь четыре докторские степени – по философии, политологии и теологии (дважды) – и который был научным руководителем сына Аденауэра. Демократия, как утверждал Хёффнер в 1954 году, представляет собой новый социальный порядок, в котором граждане несут ответственность за политическое сообщество и общее благосостояние. В прошлом немцы были рады отказаться от свободы в обмен на обещания безопасности. Современники беспокоились, что реформы системы социального обеспечения спровоцируют “пенсионный психоз”, когда люди обратятся к всемогущему государству-поставщику, чтобы оно кормило и поддерживало их, “Versorgungsstaat”. Субсидиарность была направлена на предотвращение этого путем объединения социального обеспечения с самопомощью. Ее основной ячейкой была семья. Для Хёффнера это был “оплот против массового общества и коллектива”, а для католических епископов – “естественный порядок оказания помощи”. Таким образом члены общества учились любить и поддерживать друг друга, а также работать вместе, сплетая и восстанавливая связи, составляющие социальную ткань^5.

Оказание социальной помощи подняло фундаментальные вопросы об отношениях между государством и церковью. В отличие от большинства европейских стран, в Германии не было государственной церкви, и это поощряло конкурирующие религиозные субкультуры заботы; только поровну разделенная Бельгия приблизилась к этому^6. Социал-демократы и их союзники в Благотворительном фонде помощи рабочим (Arbeiterwohlfahrt, AWO) хотели, чтобы местные власти взяли на себя ответственность и представляли общественные интересы. Для католической Caritas, протестантской “Внутренней миссии” и Hilfswerk такой переход представлял собой реальную угрозу. Больницы и дома престарелых, которыми они управляли, проиграют государству, и тогда их клиенты рискуют оказаться в приюте, которым управляют представители другой веры или даже атеисты. Демократическое право на социальную помощь, настаивали они, влечет за собой свободу выбора дома престарелых, которым управляет твоя собственная конфессия.

В конечном счете это была битва за человеческую природу. Для христиан, и в особенности католиков, благотворительность была такой же важной частью человеческого существования, как и ответственность, и именно это сочетание отличало их от других светских традиций. Для Платона и древних хороший гражданин был самодостаточным, но из этого следовало, что сострадание предназначено для слабых. Стоики и Ницше считали, что лучше быть твердым и принять свою судьбу, чем оказаться в зависимости от других. Жалость лишь разжигала жажду мести. Кант мог больше сказать в пользу сострадания, но для него это был рациональный долг^7. Для Фомы Аквинского, напротив, милосердие было выражением любви, буквальным значением caritas.

С тех пор для католиков благотворительность была делом сердца, а не разума, страстью, исходящей от человека, созданного по образу Христа-Искупителя. В битве за будущее соцобеспечения в 1950-х годах они цитировали Евангелие от Матфея 25:40, где Христос говорит своим ученикам: “…так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне”8. С этой точки зрения благотворительность выявляла ту маленькую частицу Христа, которую люди несли внутри себя. Анонимная проверка пособий не могла заменить личную помощь, исходящую от сердца. Сами по себе монеты холодные, сказал влиятельный немецкий священник Романо Гвардини^9. Чтобы воодушевить людей, требовался индивидуальный подход. Протестанты выразили идеал служения, сходный с греческой Diakonie. Что произойдет с социальной сплоченностью, если люди больше не будут испытывать чувства долга и благодарности друг к другу? Тогда и дающий милостыню, и получающий ее окажутся принижены. Благотворительность делала помогающих на шаг ближе к счастью в ином мире.

Признание получателей как граждан с правами означало, что патерналистская милостыня и призывы к добрым делам ради Бога в 1950-х и 1960-х годах стали менее частыми^10. Тем не менее благотворительность продолжала быть направленной как на достоинство страдания, так и на человеческое достоинство, защищенное конституцией. Все люди были уязвимы и нуждались в помощи Бога.

Когда в 1961 году наконец была представлена новая система социальной помощи, она имела отчетливо христианско-демократический вид. Ее цель заключалась в том, чтобы позволить нуждающимся людям вести достойную жизнь, обеспечивая базовый уровень существования. Социальная помощь была нацелена на две группы. Те, кто не мог обеспечить себя сам, получали постоянную материальную помощь (laufende Hilfe zum Lebensunterhalt). Людям, находящимся в особых обстоятельствах, например, беременным матерям, больным туберкулезом или инвалидам, оказывалась временная помощь (Hilfe in besonderen Lebenslagen).

Юридически социальная помощь перестала быть благотворительностью и стала правом, но ответственность за ее раздачу взяли на себя старые независимые благотворительные организации. Субсидиарность гарантировала им приоритет над государством. Социальная помощь была государственным соцобеспечением лишь в том смысле, что плательщиком было государство, к большому раздражению городских властей и сообществ, которым приходилось оплачивать счета за дома престарелых, находящиеся в ведении религиозных и других “бесплатных” организаций социального обеспечения. Социал-демократы жаловались на предательство демократии, когда христианам разрешалось навязывать свое видение остальному обществу, как будто муниципалитеты не представляли интересы всех граждан. Христианские демократы Аденауэра не согласились бы с этим. В холодном современном мире, как заявил парламенту в 1961 году протестант Эрнст фон Бодельшвинг, необходимо поддерживать “силы веры, любви и надежды”11; он был внуком основателя Bethel, приюта для инвалидов. Чтобы набраться смелости и привести свою жизнь в порядок, получатели должны были почувствовать, что они не одиноки. Поэтому помощь должна была дойти до души, а не просто до кармана.

Индивидуальный подход не только сохранялся, но и расширился, поскольку в последующие два десятилетия помощь в особых обстоятельствах резко возросла; к 1981 году она охватила более миллиона человек и стоила 10 миллиардов немецких марок, или три четверти всех расходов на социальную помощь^12. Тем не менее социальная помощь оставалась крайней мерой. Получатели должны были сначала продемонстрировать потребность и то, что они исчерпали свой личный доход, поддержку семьи и возможности поиска работы.

У субсидиарности были поклонники в других странах, и Европейский союз сделал ее принципом управления. Однако нигде она не сформировала всю систему социального обеспечения, как в Германии. В эти годы все меньше и меньше немцев ходили в церковь, но когда они болели или были немощны, то все чаще оказывались в больницах или домах престарелых, которыми руководила католическая Caritas или протестантская Diakonie, которая в 1975 году объединила “Внутреннюю миссию” и Hilfswerk^13.

Возрождение религиозных поставщиков социальных услуг после нацистского периода и их рост в эпоху, ассоциирующуюся с секуляризацией, были феноменальными. Их больницы, дома престарелых и детские сады росли как на дрожжах. К 1990 году Caritas управляла 1500 домами престарелых на 103 тысячи мест. Даже после прихода на рынок частных конкурентов Caritas и Diakonie в 2019 году управляли 53 % из всех 15 400 домов престарелых постоянного и временного пребывания и обслуживали полмиллиона человек. Каждый третий детский сад принадлежит или управляется одной из церквей. В 1950 году в Caritas работало 100 тысяч человек. В 2020 году их было уже почти 700 тысяч, и в эту цифру не входят несколько сотен тысяч волонтеров. В Германии выходцем из церковной организации является каждый пятый работник по уходу; в Норвегии – один из двадцати пяти, в Нидерландах – один из пятидесяти. В Diakonie и Caritas, вместе взятых, сейчас работает втрое больше людей, чем в Volkswagen^14.

Такими были поставщики. Мнения людей о том, что сделать со своим новым правом на социальную помощь, сильно расходились. Самостоятельность и субсидиарность были менее популярны, чем можно было бы предположить по воззваниям их сторонников. В 1958 году рабочих и служащих спрашивали, кто должен помочь, если кто-то не по своей вине оказался в затруднительном положении. Лишь четверть ответила “семья”. Половина сразу указала на государство.

Суды были заняты гражданами, которые считали, что имеют право на гораздо большее, чем государство и закон были готовы им дать. Вернер Э. был пенсионером в Берлине-Штеглице и получал небольшую пенсию по инвалидности. В 1959 году его просьба о дополнительной социальной помощи была отклонена на том основании, что он не воспользовался собственным “узким кругом” семейной поддержки: его вторая жена, получавшая ежедневное пособие по болезни, могла бы вернуться на работу и помогать ему сводить концы с концами. Мужчина подал на местные власти в суд и дошел до Федерального административного суда. Его дело, по его словам, имело “принципиальное значение, потому что призыв к жене вносить подобный вклад в его содержание противоречит морали и закону”. Он проиграл. Двумя годами ранее другому пенсионеру было отказано в заявке на двухнедельную социальную помощь для себя и жены – у них “на данный момент в доме не осталось ничего съедобного”, написал он. Этот человек был признанным инвалидом войны с черепно-мозговой травмой, который помимо своей небольшой пенсии получал пенсию ветерана плюс пособие по уходу. Он уже получил аванс от пенсии, но потратил большую его часть на пару подержанных ботинок, платье для жены, выплату некоторых долгов и переезд из квартиры, которую он больше не мог себе позволить. В результате у него осталось всего 40 немецких марок, объяснил он, а в ночлежке с него взимали 5,50 немецких марок за ночь, и кухни там не было. Следовательно, у него и его жены не было другого выбора, кроме как питаться вне дома, и “даже для собаки ему приходилось покупать вареную картошку в барах”. Суд отклонил иск пенсионера. Если бы он не купил платье и не задержал выплату долгов, он бы не оказался в беде. Право на помощь имели только те, кто действительно нуждался^15.

На другом конце спектра находились люди, которые имели право на социальную помощь, но либо думали, что не имеют на нее права, либо стыдились просить, как мы видели ранее. Стигма, связанная с милостыней и оказанием помощи бедным, сохранялась, несмотря на новый акцент на особых обстоятельствах, которые могут ударить по кому угодно. Как заявил в 1964 году чиновник в Кёльне, для большинства людей социальная помощь оставалась “атрибутом бедных людей… как вши и чесотка”16. Довоенное положение о возврате долга еще долгое время бросало темную тень на социальную помощь даже после того, как большинство чиновников отказались от него в начале 1950-х годов; к концу десятилетия такие возмещения внесли лишь незначительный вклад в бюджеты социального обеспечения^17. Однако оставалось в силе правило, согласно которому люди имели право на помощь только в том случае, если их семьи исчерпали свои собственные ресурсы. Многие старики не хотели идти в “Sozi”, боясь стать обузой для своих детей.

Поскольку социальная помощь задумывалась как временная помощь самому себе, она предполагала регулярные проверки. Государство сохраняло за собой право сокращать поддержку, если люди были расточительны или отказывались от работы. Благонамеренное внимание к особым потребностям и личным советам создало новую форму надзора и дисциплины. Уже в 1960 году, за год до принятия федерального закона, у берлинского сенатора, отвечающего за социальную помощь, было пятьдесят специальных штатных аудиторов, чьей задачей было исключительно рассмотрение заявлений, основанных на особых жизненных обстоятельствах^18. Людей заставляли предъявлять свои записи и жизни, чтобы показать, что они действительно нуждаются и пытаются встать на ноги, а вовсе не лентяи, покупающие вареную картошку для своих собак.

Расходы на социальную помощь были задуманы как временная мера для людей, оказавшихся в “особых обстоятельствах”, и как последнее средство для тех немногих, кто не охвачен другими видами социального страхования. Но вскоре эти расходы достигли предела возможностей. Между 1970 и 1990 годами требования к бюджету социальной помощи увеличились в десять раз. К 1980 году на социальную помощь полагались более 2 миллионов человек, а еще через десять лет – почти 4 миллиона. Двумя крупнейшими группами были инвалиды, получающие помощь с интеграцией, и растущее число пожилых людей без гроша в домах престарелых.

Задуманная для “особых” обстоятельств, социальная помощь стала обычной частью жизни пожилых, нуждающихся в уходе людей, которые бедны и не имеют семьи, чтобы о них позаботиться. Отчасти это произошло из-за старения населения, отчасти потому, что достижения медицины позволили предложить большую помощь. Основная причина, однако, заключалась в том, что субсидиарность предполагала, что уход будет обеспечиваться семьей, а не системой социального страхования (как было, например, в Швеции). В Германии была медицинская страховка, но не было страхования по уходу, что имело серьезные последствия. Человеку, который после инсульта лечился в университетской больнице, сопутствовала удача, потому что его медицинская страховка покрывала расходы и оставляла его средства и пенсию нетронутыми. Если того же человека переводили в дом престарелых, то его медицинская страховка не компенсировала уже ничего. Поскольку социальная помощь была задумана как крайняя мера, она требовала от людей сначала израсходовать свои собственные активы, а учитывая стоимость дома для престарелых, это не занимало много времени: в 1992 году дневная ставка за круглосуточный уход (Schwerpflegebedürftige) составляла 156 немецких марок, или 4680 немецких марок в месяц, что в десять раз превышало пенсию вдовы того времени и в четыре раза сумму, которую средний работник приносил домой. Всего за несколько месяцев институциональная опека превращала ранее независимых граждан с небольшими сбережениями в зависимых нищих. После того как они расходовали свое состояние, власти начинали требовать взносов от членов их семей – хотя у многих пожилых людей больше не было партнера или детей, которые зарабатывали бы достаточно, чтобы участвовать в этом; в 13 % случаев иждивенцам все же приходилось вносить свой вклад^19. В 1995 году государство наконец ввело страхование по уходу.

Со временем субсидиарность и Leistung (производительность) – близнецы социальной системы – закрепляли классовое и гендерное неравенство. В 1988 году в Кёльне выяснилось, что вышедшие на пенсию работники физического труда на 50 % чаще нуждаются в уходе, чем бывшие государственные служащие или самозанятые^20. Кроме того, система углубила разрыв между мужчиной-кормильцем и женщиной, которая ухаживает за детьми или стариками. Страховыми пенсиями награждались те, кто имел большой опыт оплачиваемой работы, то есть в основном мужчины. Поскольку карьера женщин была короче и прерывистее, они получали крошечные пенсии или не получали их вообще. Так, к 1981 году почти треть социальной помощи доставалась пожилым гражданам, находящимся в этом нестабильном положении^21. Забота могла бы быть вознаграждена Богом на том свете, но на этом женщин наказывали дважды: будучи неоплачиваемыми опекунами, они с большей вероятностью имели мало денег в старости, а если доходило до того, что сами нуждались в институциональном уходе, отсутствие страховки делало их нищими^22. В 1986 году тем матерям и лицам, заботящимся о других, которые родились после 1921 года, был предоставлен дополнительный пенсионный год в знак признания их заслуг. Но даже это было лишь частичной компенсацией: одинокие женщины, которые ухаживали за детьми и работали, в старости оказывались на 10 % беднее, чем их сверстницы, которые не несли на себе двойного бремени^23.

Больше работы для матери

“Брак и семья являются естественными и этическими основами человеческого общества и находятся под особой защитой государства”, – провозгласила Конституция Баварии в 1946 году, ставшая первой в ряду подобных официальных панегириков послевоенных лет^24. Брак был божественным учреждением и одним из семи таинств. Семья была “первичной ячейкой” (Urzelle) общества и, следовательно, предшествовала государству и другим коллективным организациям. Таким образом, защита общества от тоталитарного вторжения нацизма и коммунизма означала защиту семьи; Федеральная конституция (Основной закон) включила пункт об особой защите семьи в статью 6. С точки зрения христианских демократов, именно в лоне семьи люди учатся быть людьми и сотрудничать, что готовит их к совместной жизни и работе в более крупных социальных группах.

Но “нормальная” семья была скорее идеалом, чем реальностью. Война разрушила многие браки и часто заставляла выживших жить вместе, не связывая себя официальными узами. В ответе на вопрос, жили ли они “во грехе”, современники разделились, как и в вопросе о самом сексе. Фильм “Die Sünderin” (“Грешница”) в 1951 году произвел на зрителей эффект разорвавшейся бомбы. В нем не только героиня (Хильдегард Кнеф) была показана обнаженной. Хуже того, это была бывшая проститутка, которая вернулась к своей прежней профессии, чтобы собрать деньги на операцию на мозге для своего возлюбленного, неудавшегося художника, прежде чем облегчить его смерть таблетками и самой покончить жизнь самоубийством. Неудивительно, что католическая церковь и католическая молодежь ополчились и попытались запретить такое сочувственное изображение проституции и эвтаназии. Однако не менее показательной была поддержка, которую получил фильм. В ультракатолическом Регенсбурге 7 тысяч граждан выступили против бойкота, и городской парламент в итоге дал зеленый свет прокату фильма. По всей стране его посмотрели около 5 миллионов католиков^25.

В Германии, как и везде, в послевоенные десятилетия разразились ожесточенные споры по поводу того, что в точности подразумевается под равными правами мужа и жены, как, например, в историческом решении предоставить матерям равное право голоса в образовании своих детей, упомянутом ранее. Тем не менее ни одно из этих изменений не смогло подорвать фундаментальную позицию, отведенную нуклеарной семье в целом и роли матери в частности. “Без семьи общество потеряет свою сплоченность”, – провозгласил CDU в 1979 году. Если общество больше не могло обходиться без “женщины-профессионала”, то ему по-прежнему требовалась и “женщина в семье” (Familienfrau). Именно мать и домохозяйка своей любовью, заботой и самопожертвованием воспитывала “сознание взаимоподдерживающего действия… Она помогает самопомощи”26.

Ни одна из послевоенных политических мер не смогла остановить, а тем более повернуть вспять долгосрочный рост женской занятости, разводов и добрачного секса, а также снижение рождаемости; бэби-бум начала 1960-х годов лишь прервал эту тенденцию. В этом отношении Германия была вполне типична. Однако это не означает, что семейный идеал больше не имел значения – вовсе нет. Западная Германия была хорошей иллюстрацией того, как моральные нормы продолжали оказывать влияние на социальные практики, даже когда те менялись, двигаясь в совершенно другом направлении.

Пособие на ребенка, как и другие виды социального обеспечения, было связано с достижениями. В то время как республиканская Франция выступала за то, чтобы у каждого было много детей, в Германии Аденауэра детские пособия поддерживали семьи среднего класса и выплачивались работодателями. Многодетные семьи заслуживали помощи – поддержка начиналась с третьего ребенка с 1954 года, а в 1961-м распространилась на второго – но только те, которые уже сами стояли на ногах. В противном случае пособия на детей могли превратиться в “социальную заработную плату” (Soziallohn), создавая низший класс, зависимый от государства. Лишь десять лет спустя государство взяло на себя выплату детских пособий. Но даже тогда это было дополнено налоговой льготой, которая благоприятствовала людям с более высокими доходами. Предполагалось, что у семей с более высоким уровнем жизни будут и более высокие потребности. Справедливость для христианских демократов означала сокращение неравенства между семьями с детьми и семьями без них, а не между классами. Шмидт и его социал-демократы в 1975 году ненадолго приостановили действие налоговой льготы. Коль в 1983-м, соответственно, вернул ее^27. Таким образом, семьи имели право на свое собственное “разделение бремени” (Lastenausgleich), аналогичное тому, которое было после войны у изгнанных и пострадавших от бомбежек.

Ничто из этого не мешало женщинам вступать в ряды трудящихся, но для некоторых детские пособия и налоговые льготы оказывались стимулом оставаться дома и присматривать за детьми. Работа все чаще воспринималась как источник самореализации, но ее по-прежнему приходилось согласовывать с императивами ухода за детьми. Число мест в детских садах для малышей и детей дошкольного возраста было исчезающе малым. В Баварии, например, в 1954 году примерно каждый третий ребенок в возрасте до шести лет ходил в детский сад. Пятнадцать лет спустя их число сократилось до каждого шестого. Как ни странно, по мере того как все больше женщин выходило на работу, больше забот возвращалось в семью. В 1954 году за 49 % детей дошкольного возраста присматривали члены семьи. В 1969 году этот показатель составлял 80 % – не то, что обычно ассоциируется с этим десятилетием освобождения^28. Поскольку большинство детских садов были открыты только часть дня, а большинство школ отправляли своих учеников домой на обед, западногерманские матери с маленькими детьми либо переходили на работу с неполным рабочим днем, либо вообще переставали работать – к началу 1970-х годов 40 % матерей работали неполный рабочий день.

Согласно Конституции (статья 6), забота о детях и их образование являются “естественным правом и… обязанностью” родителей. В отсутствие норм альтернативного ухода и политики, поддерживающей их, традиционные материнские идеалы продолжали процветать в Федеративной Республике гораздо дольше, чем где-либо в Западной Европе. В середине 1980-х годов 80 % немецких мужчин считали, что детей, пока те не достигнут десятилетнего возраста, должна воспитывать дома их мать. Тот факт, что отцы с большей вероятностью, чем прежде, присутствовали при рождении детей, не означает, что они брали на себя больше заботы о детях или работы по дому – в отличие от мужчин в других странах Европейского союза в 1970-х и 1980-х годах. В 1986 году “отпуск по беременности и родам” был переименован в “отпуск по воспитанию ребенка” (Erziehungsurlaub), и отец и мать могли меняться местами в течение первых десяти месяцев. Но в реальности тайм-аут по-прежнему брала мать. Ощущение того, что они естественным образом должны заботиться о детях, вызывало у работающих матерей чувство вины и неполноценности. В 1992 году большинство как женщин, так и мужчин считали, что отправка ребенка в возрасте до трех лет в детский сад нанесет вред его развитию. Одно дело отдать ребенка бабушке, но совершенно незнакомому человеку? Западные немцы были гораздо более скептичны и враждебны, чем их британские, французские и северные соседи^29.

Раздельное проживание и развод привели к крайне неравномерному распределению этих обязанностей. В послевоенные десятилетия отношение к браку стало более спокойным: к 1979 году половина молодых немцев согласилась с тем, что расторгнуть брак должно быть легко; в 1953-м так считало всего 15 %30. Если расстаться было легко, то получить алименты от биологического отца было сложно. Особенно обсчитывались матери детей, рожденных вне брака. В 1964 году в Дортмунде едва ли каждый третий установленный отец выплачивал регулярные алименты^31. Разведенные и разлученные матери жили лишь немногим лучше.

Развод без вины был принят в 1976 году, но при этом к нему чаще относились подозрительно. Половина ответивших в ходе опроса 1980 года была против того, чтобы мужчины платили алименты, если женщина вышла из брака. В том же году в семейном праве “родительская забота” заменила “родительскую власть” (Gewalt), а в 1982 году Федеральный конституционный суд постановил, что опека также может быть разделена. Тем не менее многие матери-одиночки и их дети оказались обречены на нищету. Среди клиентов Caritas в 1991 году 99 % разведенных матерей имели законное право на алименты для своих детей, однако 39 % вообще ничего не получали – среди матерей-одиночек и тех, кто живет отдельно, эта цифра составляла по 45 %. Некоторые отцы были не в состоянии платить, но, по крайней мере в этой выборке, столько же просто отказывались это делать^32.

Забота и пренебрежение в ГДР

ГДР сделала социалистический поворот на бисмарковском пути к соцобеспечению. Социальное и медицинское страхование оставалось обязательным и всеобщим, за исключением того, что теперь государственный профсоюз взял на себя взносы, ранее выплачиваемые капиталистическими боссами. Конституция гарантировала право на труд и социальное обеспечение. Однако не все были равны. Восточная Германия сохранила специальные пенсионные и страховые классы для привилегированных групп, таких как врачи и деятели искусства, а также ветераны Штази и члены партии. В 1960 году средняя пенсия обычного гражданина составляла четверть заработной платы рабочего; к 1980 году она выросла до трети. Напротив, представитель интеллигенции выходил на пенсию с 90 % своей зарплаты^33.

Историк Конрад Ярауш окрестил ГДР Fürsorgediktatur, режимом, который одновременно заботился о своих гражданах и принуждал их. На фоне грубых черно-белых изображений ГДР как то ли ужасно тоталитарной, то ли, в сущности, “нормальной”, этот термин имеет то преимущество, что отражает противоречивую душу режима^34.

Когда дело касалось реального соцобеспечения, действительность часто оказывалась далека от патерналистского идеала. Чтобы завербовать женщин в ряды трудящихся и заставить их рожать больше детей (социалистическим идеалом было трое), режим уделял им особое внимание, открывая все новые детские сады и продлевая оплачиваемый отпуск по беременности и родам в 1970-х годах. Тем не менее неправильно думать о ГДР как о влиятельной отцовской фигуре, которая могла быть строгой, но, в конце концов, за всеми присматривала. О многих из числа наиболее уязвимых граждан она вовсе не волновалась.

В ГДР работа задавала параметры заботы. Ожидалось, что женщины будут ходить на работу, независимо от того, насколько малы их дети. Когда рухнула стена, на востоке работали три четверти матерей с младенцами (в возрасте до трех лет), а на западе – чуть больше трети. В ГДР трудились 92 % всех женщин в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти лет, по сравнению с 60 % на западе. К 1989 году Krippen (детские сады) предлагали бесплатные места 54 % всех детей в возрасте до трех лет – в Западной Германии средний показатель составлял 2 %, и только Западному Берлину удалось достичь 18 %. Для детей в возрасте от трех до шести лет разрыв в охвате был меньше – 94 % на востоке по сравнению с 68 % на западе^35.

Даже детские сады не были простой историей успеха. Они получили широкое распространение лишь в последние два десятилетия существования ГДР. Для предыдущего поколения работа и забота были ежедневной борьбой, победить в которой зачастую было невозможно. В 1961 году Neues Deutschland, официальная газета партии, опубликовала статью работницы берлинской швейной фабрики под названием “Эмансипация женщин – но без детей?”. Матери, писала она, часто тщетно ищут место в детских садах, а когда их дети заболевают, у них не остается выбора, кроме как прекратить работать, чтобы ухаживать за ними. Неизбежным результатом, как указывала автор, было то, что женщины редко продвигались по карьерной лестнице – на текстильных фабриках они составляли 85 % рабочей силы и только 7 % мастеров (Meister). “Мы сталкиваемся с серьезными препятствиями на пути к тому, чтобы эмансипация стала реальностью”, – заключала автор статьи^36. Двадцать пять лет спустя детских садов стало больше, но ситуация принципиально не изменилась – в 1990 году трое из четырех женщин занимали низкоквалифицированные должности и зарабатывали не более 600–700 марок в месяц^37.

Занятость была важным источником независимости и уважения, но она почти не изменила традиционные гендерные роли дома. Мужчины стали немного больше участвовать в домашнем хозяйстве, чем на западе, но основная часть готовки, уборки и ухода за детьми по-прежнему лежала на женщинах. В 1965 году женщины на востоке посвящали работе по дому 31 час в неделю – ровно столько же, сколько их сестры на западе. В 1991 году это время все еще составляло 27 часов (по сравнению с 32 часами на западе; мужчины тратили 16 и 13 часов соответственно)38.

На протяжении 1960-х годов хронической проблемой были прогулы. Берлинская фабрика, на которой работали сто пятьдесят восемь одиноких женщин, регулярно теряла семьдесят часов в месяц из-за того, что матери оставались дома, чтобы присматривать за больными детьми. Демократический женский союз (Demokratischer Frauenbund Deutschlands, DFD) обратился к “бабушкам” (Omis) с призывом стать волонтерами. Там и сям ветераны штопали чулки и помогали со стиркой. На Лейпцигской хлопчатобумажной фабрике спасать положение пришла “рабочая группа пенсионеров” (Rentner-AG). Но в целом, как признавали чиновники, подобные инициативы “оказались провалом”.

В 1961 году профсоюз режима (FDGB) заключил соглашение с Народной солидарностью (Volkssolidarität), социалистическим аналогом Caritas, о спонсировании оплачиваемой помощи на дому матерям с больными детьми. Для некоторых это было спасением. “Я очень ценю помощь”, – говорила одна мать из Плауэна. Она вышла из дома в 8 утра, а вернувшись в 16:00, обнаружила, что квартира убрана, покупки сделаны, ее ребенок накормлен, и за ним присматривают. Ее коллег на фабрике женской одежды это не убедило. Распространенной позицией было “Я не впущу чужих к себе в квартиру”39. К тому же были расходы, которые делились с матерью. Да, жаловалась мать в 1965 году, она могла бы обратиться в Volkssolidarität, чтобы те прислали кого-нибудь присмотреть за ее близнецами, когда они заболеют. Раньше, когда она оставалась дома, она теряла 113 марок дохода. Помощь на дому обошлась ей в 104,50 марки за десять часов: “не Бог весть какой финансовый стимул”, отмечала она. На самом деле о существовании этой схемы знали немногие. Женщина-делегат национального собрания в 1965 году посетила четыре фирмы в Магдебурге, где 80 % работников составляли женщины: ни один женский комитет не слышал о помощи на дому. На электростанции Schwarze Pumpe наблюдалась аналогичная ситуация. К 1969 году потери рабочего времени достигли таких размеров, что женская комиссия Политбюро партии призвала фирмы создавать палаты для больных детей^40.

В этом заключалось объяснение резкого увеличения числа детских садов в следующем десятилетии. Детские сады создавались как подспорье для работы, а не для семейной жизни. При необходимости они предлагали уход в ночное время и в течение недели (Wochenkrippen). В Айзенхюттенштадте посменным работникам часто не удавалось увидеться со своими детьми по четыре-пять дней.

При Эрихе Хонеккере работающие матери получали год отпуска по беременности и родам и до тринадцати недель оплачиваемого отпуска по уходу за больными детьми. Если в то время это и было большой помощью, то для равенства это мало что дало. В одном из последних докладов, подготовленных для комиссара Совета министров по гендерному равенству перед распадом ГДР, был сделан вывод о том, что “год ребенка” не принес матерям облегчения^41. Возможно, он даже укрепил идею о том, что семья и домашнее хозяйство были естественными обязанностями женщин. В ГДР господствовала посменная работа. Когда матери возвращались на работу и просили дневную смену, им часто не удавалось вернуться на прежнее место. “Квалифицированным кадрам предлагались дневные смены в качестве уборщиц и помощниц на кухне”, – отмечалось в исследовании, проведенном в Галле^42. В XIX веке роль женщин в обществе стала обозначаться как “Kinder, Küche, Kirche” (дети, кухня, церковь). ГДР успешно покончила с последним из “трех К”. Два других она по большей части оставила нетронутыми.

Развод был палкой о двух концах. Восточная Германия облегчила расторжение распавшегося брака в 1955 году, за поколение до аналогичных реформ на западе. В то же время она отменила алиментные обязательства между раздельно проживающими партнерами. Право на развод и право на труд шли рука об руку. Тот факт, что мужчина бросал жену ради другой женщины, как разъяснял полумиллиону читательниц журнал Die Frau von Heute (“Сегодняшняя женщина”), никоим образом не умаляет долг брошенной женщины строить социализм и присоединиться к числу работниц^43.

Пожилые люди были в основном предоставлены сами себе. Нехватка услуг по уходу на западе бледнеет на фоне кризиса пренебрежения на востоке. В 1971 году чиновник из округа Лейпциг выпустил пар: “Нигде не было конкретных идей, как помочь этим людям”. Местные советы даже не знали, сколько у них проживает пенсионеров, не говоря уже о том, каковы их нужды. Годом ранее Совет министров призывал провести национальное исследование потребностей в уходе – но большинство городов даже не удосужились заполнить форму^44. В 1974 году в Восточном Берлине проживали четверть миллиона пенсионеров, но в больницах и домах престарелых насчитывалось только 5 тысяч коек. По данным министерства здравоохранения, по меньшей мере 2600 человек, серьезно нуждавшихся в медицинской помощи, ее не получали. В докладе признавалось, что одноместные комнаты были редкостью, а уважение человеческого достоинства – фикцией; в то время в домах престарелых обычно было по двадцать или двадцать четыре кровати в комнате. Для пожилых людей с инвалидностью возможности для мытья “практически отсутствовали”45. В довершение к тому, что питание в домах престарелых было плохим, а постельного белья и столовых приборов не хватало, пожилые люди еще и страдали от социальной и культурной изоляции.

За последние двадцать лет существования ГДР почти удвоила количество мест в домах престарелых, а Volksolidarität посетила больше пенсионеров на дому. Режим переступил через свои антиклерикальные предрассудки и терпел больницы и дома престарелых, которыми управляли остатки Caritas и Diakonie к востоку от Эльбы. Тем не менее в стареющем обществе с большим количеством уязвимых пожилых людей на этом все и остановилось. В 1980 году в Потсдамском районе проживало 194 тысячи пенсионеров. Лишь 1 % жил в квартирах, соответствующих нуждам возраста. По оценкам чиновников, каждому восьмому старику требовался уход, но дома престарелых могли позаботиться только о трети из них. Помощь соседям и горячее питание достигали лишь 0,2 %. Была широко распространена социальная изоляция^46. У Volksolidarität было двадцать восемь ухаживающих на каждую тысячу пенсионеров. Когда рухнула стена, ГДР занимала в Европе девятнадцатое место по продолжительности жизни – 70 лет для мужчин и 76 для женщин, что было на год больше, чем в Албании.

Для инвалидов во всей ГДР было всего 9 тысяч мест в подходящих для их нужд домах и квартирах, а на специально оборудованные автомобили были длинные очереди. Инвалидные коляски натыкались на препятствия практически повсюду, в том числе при входе в медицинские кабинеты^47. Исследование четырнадцати психиатрических интернатов показало, что только в трех из них был врач-специалист. В подавляющем большинстве случаев пациентов одурманивали психотропными препаратами и держали, как на складе; Западная Германия также не была свободна от таких злоупотреблений, хотя и в меньших масштабах, а принудительное заключение и вредные лекарственные препараты продолжали наносить ущерб институциональному уходу, несмотря на нормы правовой защиты, принятые в 1992 году^48.

“Спокойные руки и доброе сердце”

После воссоединения восточные немцы были поглощены системой социального страхования запада. В 1995 году, после десятилетия дебатов, наконец был добавлен новый компонент: страхование по уходу, разделенное между работником и работодателем, с первоначальным взносом в размере 1 % от зарплаты брутто; к 2022 году он вырос до 3 % для взрослых с детьми и 3,4 % для тех, у кого детей нет.

Хотя введение страхования давно назрело, оно не решило хроническую проблему оказания медицинской помощи. Охват был лишь частичным и придерживался принципа субсидиарности. Ожидалось, что те, кто получает уход (и их семьи), продолжат вносить свой вклад в расходы, лишь немного меньший, чем раньше, – в среднем 1800 евро в месяц за проживание в доме престарелых. Те, кто не мог этого сделать, по-прежнему оказывались зависимыми от социальной помощи. Богатые, напротив, смогли оставаться обеспеченными благодаря частичному страхованию. Таким образом, страхование по уходу оставалось верным общей конструкции немецкого социального государства, которое отдавало предпочтение среднему классу.

Главным изменением стало то, что был создан рынок услуг по уходу. Уже в 1950-х годах благотворительные организации защищали демократическое право граждан выбирать дом престарелых. В то время это означало выбор между католическим, протестантским и муниципальным учреждениями. После 1995 года к ним добавились коммерческие конкуренты. К 2015 году 42 % домов престарелых и 65 % всех амбулаторных услуг находились в частных руках. Новые деньги от страховки позволили удвоить штат медицинского персонала. Однако даже этого было недостаточно в стареющем обществе. (К 2019 году нехватка квалифицированных кадров составляла 36 тысяч человек.)49 Несмотря на введение минимальной заработной платы для занятых уходом (2010), когда дело касалось оплаты, обучения и признания, профессиональная помощь отставала от других западных стран.

Низкие квалификация и заработная плата были обратной стороной добровольного христианского идеала заботы как дела любви. “Чтобы накормить восьмидесятилетнюю женщину, вам не нужно шесть семестров психологии, – сказал не кто иной, как отец страхования по уходу Норберт Блюм (CDU), – вам нужны только спокойная рука и доброе сердце”50. Блюм узнал о триаде немецкого соцобеспечения (субсидиарность, солидарность и благотворительность) от иезуита Нелль-Бройнинга.

Однобокая концепция немецкого соцобеспечения оставила свой след. Дома престарелых нигде не пользуются популярностью, но необходимость вкладывать в них так много своих сбережений означала, что пожилые немцы и их семьи смотрели на них с особым ужасом. В 1990 году 1,6 миллиона человек в Германии “остро нуждались в помощи” (erheblicher Pflegebedarf). За тремя четвертями присматривали в их собственном доме, а одна пятая из них проживали одни. Около 650 тысяч человек нуждались в ежедневном или круглосуточном уходе. Лишь треть имела поддержку со стороны профессиональных служб по уходу, что опять-таки частично объяснялось их стоимостью. В квартирах часто не было соответствующих кроватей, санузлов и других удобств. Иными словами, многие семьи были перегружены, а многие пожилые люди не получали необходимой им помощи^51. Вместо того чтобы доводить до нищеты всю семью, жены, дочери и невестки брали на себя уход на дому; в 1991 году только каждый шестой основной опекун был мужчиной, а после того, как в 1995 году были введены страхование по уходу и деньги на уход, эта доля увеличилась до каждого четвертого^52. Институциональный уход недофинансировался, и существовала хроническая нехватка персонала и мест.

Взрослые дети продолжили брать на себя ответственность за своих пожилых родителей. Немецкое законодательство признает “родительскую поддержку” (Elternunterhalt), обязательство, отмененное или неизвестное в других странах Европы. Это одна из отличительных особенностей системы вспомогательного ухода. Когда дело доходит до сыновних обязанностей, немецкая семья ближе к семьям в Индии и Сингапуре, чем к семьям в Великобритании или Нидерландах. Дети, превышающие определенный порог собственных потребностей, обязаны поддерживать своих родителей в бедности и старости.

Каким должен быть этот порог, является предметом продолжающихся дебатов. В 1996 году власти Дуйсбурга обратились к пятидесятисемилетней женщине с требованием возместить расходы за четыре года, которые ее мать провела в доме престарелых до своей недавней смерти, – 123 тысячи немецких марок. Дочь только что потеряла работу с частичной занятостью, которая приносила 1100 немецких марок в месяц. Однако ей также принадлежала половина дома с четырьмя квартирами, где она жила сама после расставания со своим бывшим мужем-пенсионером. Конечно, говорили чиновники, она легко могла бы расплатиться, взяв кредит. Районный суд согласился. Дочь возражала и дошла до Конституционного суда, который в 2005 году вынес решение в ее пользу. Да, дети несли ответственность за заботу о своих родителях, когда возникала такая необходимость – если только эта необходимость не была результатом алкоголя, наркотиков или азартных игр, – но это не могло происходить за счет их собственного содержания и обеспечения в старости. А собственностью дочери была ее пенсия^53.

Но такой подход по-прежнему возлагал на взрослых детей значительную ответственность. К 2022 году одинокий человек будет иметь право на получение не более 2 тысяч евро в месяц на себя (после пособий на жилье, пенсию и образование). Сбережения были освобождены от налога, но только до 5 тысяч евро. Важно отметить, что сыновний долг распространялся и на детей, которые сами подверглись плохому обращению со стороны родителей и отдалились от них. В период с 2006 по 2008 год мужчина средних лет с приличной зарплатой неоднократно отказывался оплачивать расходы на содержание своей матери в доме престарелых. В детстве его мать, болевшая шизофренией, несколько раз рвала его одежду и запирала его, и с тех пор он страдал обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР). В течение тридцати лет он не имел с ней никаких контактов, за исключением редких семейных встреч. Федеральный суд – высший суд по гражданским делам – постановил в 2010 году, что его детская боль и последующее отчуждение не освобождают его от обязанности оплатить уход за родителем^54.

Нигде на земле нет гендерного равенства, но в некоторых местах оно ближе, чем в других. С точки зрения работы, оплаты и обязанностей по уходу разрыв между женщинами и мужчинами в Германии сегодня у́же, чем в Восточной и Южной Европе, но шире, чем в странах Северной Европы и Нидерландах. Количество детских садов резко возросло – это одна из немногих вещей, которые запад позаимствовал у востока; в 2013 году субсидии на места для детей дошкольного возраста увеличились вдвое. И на работу пошло большее число женщин. Но ничто из этого не изменило того факта, что женщины выполняют большую часть работы по дому и ухода за детьми. 73 % немецких женщин сегодня ходят на работу, но половина из них работает неполный рабочий день – в Швеции, Италии и Франции так поступает только каждая третья. Немецкие мужчины по-прежнему остаются основными кормильцами, а уход за детьми все еще ложится преимущественно на плечи женщин, которые прерывают или прекращают свою карьеру. В 1992 году 83 % всех, кто ухаживает за детьми или стариками, составляли женщины, главным образом жены и дочери. Почти половина не работала, когда взяла на себя уход, и еще четверть либо сократила свою оплачиваемую работу, либо вообще ушла с нее, что приводило к меньшим пенсиям и большей зависимости в старости. Разрыв в заработной плате и пенсиях остается огромным. В 2016 году в правительственном “7-м докладе о старости” отмечалось, что женщины обычно получали половину мужской пенсии, практически так же, как и в 1960-е годы. В 2007 году, через пятнадцать лет после введения родительского отпуска (Elterngeld), только каждый десятый отец требовал более двух месяцев (максимум – двадцать четыре месяца), а каждый второй не использовал его полностью^55.

По данным Международной организации труда, стоимость неоплачиваемой работы по уходу, выполняемой немецкими женщинами, эквивалентна 15 % ВВП (по данным 2011 года), что почти в два раза больше, чем у мужчин, причем во всем мире эту цифру превышают только женщины в Австралии и Новой Зеландии (в более бедных странах женский труд оценивается дешевле). Разрыв в неоплачиваемой домашней работе несколько сократился, но главным образом потому, что женщины работают немного меньше, а не потому, что мужчины делают намного больше. Фактически немецкие мужчины в 2012 году помогали по хозяйству на одиннадцать минут меньше, чем в 1997-м, а французы сократили это время еще сильнее. В среднем немецкие женщины каждый день выполняют на полтора часа больше неоплачиваемой работы по уходу, чем мужчины. При нынешних черепашьих темпах потребуется еще столетие, чтобы гендерный разрыв исчез совсем^56.

Женщины с детьми и престарелыми родителями, за которыми нужно присматривать, по-прежнему оказываются в особенно опасной ситуации. Из 4,1 миллиона человек, нуждающихся в уходе в Германии, сегодня менее миллиона находятся в домах престарелых. 3,3 миллиона (80 %) живут под присмотром дома. Семейный уход развивается быстрее, чем институциональный. Этой тенденции способствовало введение небольшого пособия, выплачиваемого по страховке по уходу, что заставило больше семей прибегать к дополнительной помощи со стороны профессиональных амбулаторных услуг и все чаще к рабочим-мигрантам из Восточной Европы; по оценкам, в этой плохо регулируемой сфере теневой экономики насчитывается от 100 тысяч до 300 тысяч “транснациональных” лиц, осуществляющих уход, часто перегруженных работой и получающих низкую оплату^57. Тем не менее в 2019 году о каждом втором человеке, нуждающемся в уходе, по-прежнему заботился исключительно кто-то из членов семьи. Мужья и сыновья сегодня помогают больше, чем поколение назад. Однако когда дело доходит до серьезных случаев, двое из трех ухаживающих – это жены и дочери^58.

В Восточной и Юго-Восточной Европе, где социальные расходы низкие, семья, естественно, является крайним средством. В Германии, напротив, социальные расходы столь же высоки, как в странах Северной Европы и Нидерландах, но при этом забота со стороны семьи остается естественной нормой. По данным европейского опроса, 19 % жителей Хельсинки и 24 % жителей Амстердама отдают предпочтение семейному уходу. В Берлине этот показатель составляет 43 %59. По сравнению со странами Северной Европы Германия тратит меньше на профессиональные услуги и вместо этого полагается на доплату и на женщин, работающих неполный рабочий день. Семья стала основным амортизатором для немецкой системы социального обеспечения. Страх обнищания усилил страх пренебрежения. Вместо того чтобы отказаться от небольшого богатства, накопленного для оплаты ухода за детьми в учреждениях, семьи предпочли как можно дольше “бесплатно” заботиться о детях дома.

Сегодня семьи в Германии уделяют заботе гораздо больше времени, чем в 1950-х годах. Если быть точным, основную его часть составляет время, которое тратят женщины, часто в дополнение к работе, и это по-прежнему воспринимается как нечто само собой разумеющееся; согласно недавнему подробному исследованию, основной опекун обычно посвящает заботе почти восемь часов в день, что включает в себя базовый уход, ведение домашнего хозяйства, стирку и кормление (именно в таком порядке), и это время резко возрастает, если развивается деменция^60. Забота о партнере или родителе, конечно, может приносить удовлетворение. Но в то время как средства массовой информации и общественность много говорят о жестоком обращении в домах престарелых, побочные эффекты ухода на дому – болезни, депрессия, одиночество и даже насилие – упоминаются редко.

Нация добровольцев

Генрих Любке был вторым президентом Федеративной Республики, и его карьера охватывала четыре Германии. В Первую мировую войну Любке доблестно сражался за кайзера (Железный крест 1-го и 2-го класса), во Вторую мировую работал у Альберта Шпеера и руками заключенных концлагеря расширил испытательный центр ВВС в Пенемюнде на Балтике. К счастью, Любке также был католиком и в последний год Веймарской республики заседал в Прусском парламенте от Центристской партии. На его счету было двадцать месяцев тюремного заключения при нацистах в 1933–1934 годах по обвинению в коррупции. Это были идеальные условия для карьеры в новом Христианско-демократическом союзе, к которому он сразу же присоединился в 1945 году. Любке стал министром сельского хозяйства при Аденауэре, и его канцлер выбрал на смену Теодору Хойсу в 1959 году.

Работа президента Германии – в основном церемониальная, но занимающие этот пост выбирают общественные дела, близкие их сердцу. За несколько недель до Рождества 1961 года Любке провозгласил: “Больше уважения к пожилым людям”. Сегодня, по его словам, молодость переоценена, а старость недооценена. Страна упускала свой жизненный опыт – эта мысль повторила открытие пожилых людей как “национального достояния” и “активного старения” в Соединенных Штатах десятью годами ранее^61. Любке начал кампанию за социальную интеграцию пожилых. “Пожилые люди не должны оставаться в стороне” – стало ее девизом. Был создан фонд (Deutsche Altenhilfe) для борьбы с их изоляцией, привлечения молодых людей в качестве спонсоров (Paten) и организации помощи на уровне районов. Фонд также получал доходы от телевизионной лотереи (“Друг с другом – друг для друга”). Решающим лозунгом был “Дух сообщества” (Aktion Gemeinsinn), и это означало необходимость волонтеров.

Кампания началась с пробного запуска в трех городах в первые десять месяцев 1962 года. Вряд ли что-то могло быть хуже. Кёльн – город с 85 тысячами пожилых жителей – по крайней мере мобилизовал десять духовых оркестров и карнавальных клубов, а также несколько школьных классов. Мангейм – с 30 тысячами пожилых людей – предоставил менее 500 помощников, Западный Берлин – с 400 тысячами жителей старше шестидесяти пяти лет – едва 900. Организаторы вынесли удручающий вердикт: “…привлечь на свою сторону людей для активной волонтерской деятельности становилось все труднее”62.

Они ошибались. Вместо того чтобы быть подавленным эгоцентричным потребительством и расширяющимся государством всеобщего благосостояния, волонтерство за прошедшие полвека расцвело пышным цветом. Без него немецкое общество развалилось бы. Мы встречали волонтеров и раньше: от детей, собирающих пфенниги для немецких изгнанников, до молодых людей, постящихся за “третий мир”, присматривающих за военными захоронениями во Франции или проводящих отпуск на работах в Аушвице и Израиле, вплоть до миллионов людей, принявших беженцев в 2015 году. В начале 1960-х годов волонтеров (Ehrenamtliche) насчитывалось около 2,5 миллиона; тридцать лет спустя их было 12 миллионов; в 2019 году – 29 миллионов, что составляет 45 % взрослых на бывшем западе и 37 % на бывшем востоке^63.

Волонтерство столь же разнообразно, сколь и обширно. Поэтому его изучение сопряжено с проблемами. В 1996 году исследование, проведенное в десяти европейских государствах, опустило Германию на дно, вызвав панику в стране, которая гордится своими Vereine (клубами). Последующие исследования вывели ее на вершину рейтинга. Опрос Евростата, проведенный в 2011 году, показал, что каждый пятый немец регулярно занимается волонтерством – в остальных странах Европейского союза это был только каждый девятый человек. Только нидерландцы и датчане были более преданны делу. Цифры в Германии отчасти столь велики потому, что в стране существует обширная сеть спортивных клубов и других ассоциаций, которыми управляют их члены. Сегодня около 8 миллионов человек состоят в 92 тысячах клубов и миллион работает в одних только добровольных пожарных командах. Конечно, существует огромная разница между человеком, который каждое воскресенье помогает в доме престарелых, и человеком, который организует Рождественскую лотерею для своего местного клуба или общины. Временные обязательства сильно различаются. Типичный немец тратит на волонтерство не более семи минут в день. Для сравнения, уход за детьми занимает всего на шесть минут больше. Активные же участники посвящают ему два часа тридцать две минуты каждый день. Сегодня более 50 тысяч человек заняты в программе “добровольный социальный год” – на практике его продолжительность составляет от шести до восемнадцати месяцев. Наконец, необходимо отметить, что волонтерская работа не всегда полностью бесплатна – хотя она и не предусматривает зарплаты, многие помощники получают некоторую компенсацию в виде социального страхования, денег на проезд или небольшого гонорара за свои усилия^64.

Важным событием стал Diakonische Jahr (год служения), учрежденный протестантским епископом Баварии Германом Дитцфельбингером в 1954 году. Волонтер должен был быть подобен Христу в общине. Разделяя страдания менее удачливых людей и помогая нести их бремя, молодежь обучается искусству солидарности и жертвенности. Первыми тремя записавшимися помощницами были две офисные служащие и швея – все молодые женщины. Caritas последовала этому примеру и надеялась, что волонтерство поспособствует развитию материнских инстинктов у девочек, чьи матери были развращены нацизмом и материализмом. Католический епископ Эссена заверял родителей: “…ваши дочери вернутся к вам с непредубежденным пониманием и полезными знаниями, позволяющими преодолеть многие невзгоды болезней и старости. Они будут лучше подготовлены как будущие жены и матери к выполнению своей врожденной задачи бескорыстной помощи семье, нации (Volk) и церкви”65. Постоянно сокращающееся число диаконисс усугубляло необходимость поиска помощников для церковных больниц и домов престарелых.

В 1961 году был объявлен Добровольный социальный год, который вскоре распространился и на светские организации, такие как Ассоциация социального обеспечения трудящихся (AWO). Три года спустя правительство дало этим инициативам свое юридическое благословение и приравняло их к обучению, что означало, что родители могли продолжать претендовать на детские и налоговые льготы. Федеральный молодежный план оплачивал социальное страхование и давал немного карманных денег. Несколько лет спустя Нидерланды и Финляндия реализовали подобные схемы у себя. К моменту воссоединения в 1990 году свой добровольный социальный год завершили более 100 тысяч западных немцев^66.

Гораздо большим (о чем часто забывают) было число подростков, которые посвящали свои выходные другим. AWO предложила идею “социального обслуживания в свободное время” (Freizeitdienste) в 1962 году. В тот год в Касселе сто пятьдесят старшеклассниц каждые выходные отправлялись в дома престарелых, чтобы накормить пожилых людей. В Эссене целое профессиональное училище пожертвовало своим воскресным утром, чтобы надеть белые фартуки и помочь в местной больнице. К 1968 году таких краткосрочных или “воскресных помощников” насчитывалось десятки тысяч^67.

Вначале девять из десяти, отслуживших по целому году, были молодыми женщинами; мужчины до 2011 года должны были проходить обязательную военную службу (или гражданскую, если они отказывались от военной по убеждениям), хотя значительное меньшинство избежало ее как непригодные. Большинству добровольцев было от восемнадцати до двадцати пяти лет. Что касается протестантов, то самая большая группа была офисными работниками, четверть из них продолжили работу в сфере ухода. В католической Caritas половина добровольцев в 1963 году была офисными служащими, еще треть – ремесленниками. В конце социального года почти половина волонтеров продолжила работу в социальной сфере или сфере ухода.

Одной из привлекательных сторон волонтерского года было то, что он предлагал альтернативу нелюбимой работе или ступеньку на пути к желанной – особенно в стажировке были заинтересованы девушки, которые хотели выучиться на медсестру, но не достигли необходимого для этого минимального возраста восемнадцати лет. Электрик – один из немногих мужчин – присоединился к AWO на год, потому что нашел в социальной работе свое истинное призвание^68. Главным препятствием были родители, которые часто не одобряли такую перемену карьеры или хотели, чтобы их дочери начали зарабатывать или сразу записывались на профессиональную подготовку. “Снова и снова мы наблюдаем, что 50–60 % приходится преодолевать серьезное сопротивление со стороны родителей”, – отметила женщина-викарий из Рейнской области. Двадцатиоднолетняя девушка вспоминала, как мать перестала с ней здороваться, когда она ушла из дома, чтобы заняться волонтерством^69.

История волонтерства с тех пор отражает меняющиеся реалии образования и рынка труда. К началу 1970-х годов большинство волонтеров были выпускниками школ, а не офисными работниками. По мере роста безработицы в конце 1970-х годов росла и привлекательность “промежуточного года” между учебой и работой. К 1996 году почти у двух из трех добровольцев уже был Abitur. К этой схеме присоединялось все больше молодых людей, хотя они по-прежнему составляли лишь четверть. С 2000 года волонтерство снова привлекало больше молодых людей с неполным средним образованием. Именно они преимущественно кормят и моют пожилых людей, в то время как их коллеги, выбравшие академический путь, предпочитают заниматься экологическими и культурными проектами^70.

Заманчиво рассматривать эти изменения как переход от традиций к постмодерну, когда благотворительность в отношении других уступает место личным интересам и дополнению к резюме. Розвита из Рейнской области откровенно рассказала о своих мотивах. “Для меня, – призналась она Diakonische Werk, протестантской зонтичной организации соцобеспечения, – смысл Добровольного социального года лежит в исключительно личных, почти эгоистических причинах”. Он дал ей “значительно больше свободы с точки зрения времени и денег, чем под бдительным оком родителей”. По словам девушки, это был удобный “компромисс между моей жаждой приключений, желанием быть независимой и их заботами”. Она могла наслаждаться “относительно беззаботной жизнью” и избежать “давления” на рынке труда, по крайней мере на какое-то время. И это расширило ее “географический и умственный горизонт, потому что можно узнать других людей и другие сферы жизни”, что, как она надеялась, даст ей “новый импульс для планирования будущего и карьеры”. Волонтерство сделало Розвиту более “зрелой” и придало ей “уверенности”. Это подвергло испытанию “всю ее личность”71. Однако она написала это в 1971 году, в разгар индустриальной современности и социал-демократии, а не в постмодернистские, неолиберальные 1990-е.

На самом деле собственные интересы и сострадание к другим всегда переплетались. Что менялось, так это их форма. С самого начала волонтерам обещали самопознание и удовлетворение. “Удовольствие, которое вы доставляете другим, вернется в ваше сердце”, – уверяли католики Аахена в 1960-х годах. Caritas призывала молодежь относиться к помощи другим как к “подарку самому себе”72. В конце концов, милосердие и благотворительность действительно делали человека на шаг ближе к Богу. Такие трансцендентные цели дополнялись практическими достижениями на пути личностного развития. Например, в рекламном буклете “Письма богатых девушек” 1964 года стажеры рассказывали о том, как они повзрослели и научились терпению, самодисциплине и лучшему пониманию человеческой природы^73. Помощь другим, вероятно, никогда не была бескорыстной, но с конца 1960-х годов она стала более явно связана с помощью самому себе. Как выразился один из организаторов, было меньше “ангелов” и “больше трезвых реалистов”, которые надеялись извлечь уроки из своего опыта и почувствовать вкус “реальной жизни”74. Хотя волонтерство все больше осознавалось как “развлечение”, оно также продолжало быть связано с самопознанием и чувством долга по отношению к другим. Действительно, национальный опрос волонтеров указывает на “возрождение” долга. В первом десятилетии XXI века доля молодых добровольцев (от четырнадцати до тридцати лет), заявлявших, что их главной мотивацией является “общее благо” (Gemeinwohl), выросла с 18 до 30 %, опередив приобретение личного опыта и осознание того, чем хочется заниматься^75.

В XIX веке добровольные ассоциации получили признание за воспитание демократических талантов путем обучения своих членов искусству управления собой. Однако в Веймарской Германии процветание клубов еще больше подорвало слабую демократическую систему, настроив группы друг против друга. В 1960-е годы “социальное государство” и права на социальное обеспечение возродили признание демократических качеств волонтера. В 1966 году историк Перси Эрнст Шрамм в нескольких публичных выступлениях утверждал, что “каждый обязан пожертвовать частью своей рабочей силы ради общего блага – добровольно, потому что сообщество создало предпосылки для его собственного существования”76. Социальное государство сделало волонтеров более, а не менее важными. Гарантируя всем гражданам базовый уровень жизни, Sozialstaat позволило людям посвятить свое внимание другим. Самым ценным пожертвованием становилось время, а не деньги. Католическая молодежь в конце 1960-х годов подчеркивала, что Добровольный социальный год давал участникам возможность “думать и действовать ответственно”77. Для головной организации независимых благотворительных организаций (Deutscher Paritätischer Wohlfahrtsverband, DPWV) более широкое привлечение волонтеров преследовало “в первую очередь социально-политическую и социально-педагогическую цель”, а именно – “создать тренировочную площадку для демократических добродетелей и поведения, которые пробуждают и укрепляют общественный дух и чувство ответственности человека за более слабых членов общества”78.

В середине 1960-х и еще раз в середине 1990-х годов некоторые подумывали о том, чтобы сделать социальный год обязательным для девочек, смягчив тем самым кризис в сфере ухода. Помимо того, что это предложение вызвало воспоминания об Имперской службе труда Гитлера, оно было уничтожено двойной озабоченностью по поводу демократии и субсидиарности. В церквях и организациях социального обеспечения не было добровольцев, которые могли бы заполнить пробелы в секторе ухода. Их вклад состоял в солидарности, уважении и самоопределении. Свободно отдавая свое время, они также проявляли уважение к нуждающимся как к “партнерам”. Введение обязательного социального обслуживания лишило бы их этого. К тому же работников по уходу, занятых полный рабочий день, не воодушевила перспектива дешевой конкуренции. Обязательный год обучения для девочек также угрожал закрепить традиционные гендерные роли, когда для женщин считаются естественными уход и забота, а для мужчин – воинское мужество. И в довершение всего были опасения, что это может задушить гражданскую ответственность, внушив людям ошибочное представление о том, что государство автоматически обо всем позаботится. Чтобы быть свободным, демократическому обществу нужны добровольцы. Без них граждане оказались бы во власти безликого бюрократического государства^79. Добровольцы были частью общественного договора, лежащего в основе демократии.

Ассоциация социального обеспечения трудящихся (AWO) в конце 1960-х собрала отзывы своих первых сотрудников, которые дают представление о том, насколько близок к идеалам добровольный социальный год в реальности. Большинство работало в детских домах или домах престарелых. Некоторые потратили первые несколько месяцев на готовку и уборку, а не на уход, как они ожидали. Одной из них была Бригитта Х. Для нее этот год был “временной паузой”, потому что она была слишком молода, чтобы учиться на медсестру. Она начала в доме престарелых, где первые полгода провела “почти исключительно на кухне”. Дела пошли веселее, когда ее перевели в детский дом отдыха на острове Зюльт. Когда воспитатели детского сада были заняты, она могла взять на себя заботу о детях. По ее словам, ей было “очень радостно”. “В этом году, – написала другая восемнадцатилетняя девушка, – я стала более независимой и уверенной в себе”. Она многому научилась из повседневного общения с коллегами: “Я могу взять себя в руки и в то же время высказаться, когда это необходимо”. Большинство из этих волонтеров работали в детских домах или домах престарелых. Некоторые считали, что начальство могло бы возложить на них больше ответственности и меньше вмешиваться в их личную жизнь. Однако в целом отзывы были положительными. Чувство, что ты нужен, и возможность изменить ситуацию к лучшему были достаточным вознаграждением. Даже те, кто в течение года сменил планы на будущее с работы санитаром на работу в банке, ни о чем не жалели^80.

Однако профессионализация и демократическое признание клиентов как равных также создавали новое давление. Помощники, раньше настроенные патерналистски (и слишком самоуверенно), теперь часто были застенчивыми, тревожными или потерянными. В Кемпен-Крефельде, текстильном регионе с населением в четверть миллиона человек, с 1920-х годов действовала социальная служба мужчин-католиков. В 1973 году штатные социальные работники отмечали проблемы с местными волонтерами. “Они уклоняются от выполнения задач, потому что чувствуют себя перегруженными. Снова и снова они выражают страх потерпеть неудачу. «Принимают ли меня, ценят ли мою помощь?» – такие вопросы они задают часто”. Добровольцы все больше задач оставляли социальному работнику как “эксперту, который, в конце концов, прошел соответствующую подготовку”81. Несколько лет спустя группа студентов, которые вызвались стать волонтерами в проекте автономного терапевтического жилья недалеко от Марбурга, рассказали о своих трудностях. В то время как их сердца рвались к психиатрии, им было трудно “получать какое-либо удовольствие от необходимой организации повседневной жизни”, например, от походов по магазинам или планирования досуга. Они признавались, что испытывают “тревогу и неуверенность”, и часто покидали групповые собрания “удрученными и разочарованными”. Только на встречах с руководителями они преодолевали свой “стыд” и могли выразить ощущение от себя как от “беспомощных помощников”. Частично проблема заключалась в конкуренции: “Кто лучший волонтер; кого больше всего любят жильцы?”82

Тем не менее приток добровольцев в эти годы был впечатляющим. Отчасти это было восстановлением после упадка в годы нацизма. Католики набирали волонтеров в сельской местности еще до Гитлера. В 1962 году Социальная служба мужчин-католиков (Sozialdienst Katholischer Männer) восстановила свою численность; особенно активно они работали с сиротами и безработными. Католическая миссия на вокзалах, основанная в 1895 году, в 1950 году присматривала за 2 миллионами человек и раздавала полмиллиона обедов. Также новые группы заменяли старые. Количество организованных добровольцев, помогавших пожилым людям в своих общинах (Pfarrercaritas), упало с 750 тысяч в 1949 году до половины этого числа в 1962-м. Их место заняли Caritas, Diakonie, Красный Крест и другие. В 1975 году полмиллиона штатных сотрудников различных независимых организаций социального обеспечения могли рассчитывать на поддержку 4,5 миллиона добровольцев. Увеличение государственных расходов на социальное обеспечение увеличило количество волонтеров. Это было еще одним отражением смешанного характера немецкой системы социального обеспечения.

По другую сторону границы, в ГДР, патерналистское государство взяло на себя задачу самостоятельно заботиться о своих гражданах и отменило субсидиарность. Однако это не означало конец волонтерства. Скорее место буржуазных и церковных благотворительных организаций заняла “Народная солидарность”. Хотя Volkssolidarität никогда не достигала размеров независимых организаций соцобеспечения на западе, она не была несущественной. В первые послевоенные годы она мобилизовала более 2 миллионов “помощников по восстановлению” (Aufbauhelfer), которые расчищали разбомбленные города от завалов и строили новые дороги, жилые дома и школы. Жизнь изгнанных из Германии и беженцев из Греции и Кореи была тяжелой, но она была бы еще тяжелее, если бы не волонтеры Volkssolidarität, которые собирали пожертвования и раздавали им одежду и еду^83.

В 1950-х годах режим превратил Volkssolidarität в массовую организацию – отчасти для того, чтобы оттеснить церкви. Теперь главным объектом ее внимания стали пожилые люди – как получатели помощи, так и сами активные помощники. “Народная солидарность” организовала социалистический вариант “обедов на колесах”. Veteranenklubs предлагали общение, игры, а иногда и вечеринки и экскурсии. Волонтеры помогали пенсионерам по хозяйству – самими помощницами зачастую были женщины лет шестидесяти-семидесяти. В 1970 году помощники по дому и “пенсионерские бригады” посвящали волонтерству 11 миллионов часов своего времени.

Разумеется, в условиях диктатуры “добровольная” помощь не была полностью свободной. “Народная солидарность” была подчинена режиму и его вспомогательным партиям (Blockparteien). Ключевые чиновники могли быть лояльными сторонниками режима, но рассредоточенные местные группы привлекли множество членов, которые в партии не состояли. В 1960 году существовало 7400 местных групп, насчитывавших более миллиона платных членов; 103 тысячи были активными добровольцами, так называемыми “народными помощниками” (Volkshelfer). К 1988 году их численность удвоилась. Как мы уже видели, с точки зрения общих потребностей в уходе за пожилыми людьми все это было каплей в море. В районе Котбуса – в регионе, где проживал почти миллион человек, – волонтеры доставляли 2 тысячи обедов шесть или семь дней в неделю 84. Однако для самих помощников местные клубы и культурные мероприятия, пенсионерские бригады и кампании “Присоединяйтесь” (Mach mit) по украшению кварталов становились важной частью их идентичности. Они высвобождали энергию, типичную для добровольных ассоциаций в других местах, но в условиях диктатуры имевшую меньше возможностей для реализации, смешивая чувство делания добрых дел с возможностью формировать сообщество по собственному образу.

Падение стены положило конец существованию привилегированной ниши Volkssolidarität. За год после 1989 года количество членов сократилось вдвое. К 2000 году число добровольцев упало до 36 тысяч. Среди немногих групп, которые росли, были спортивные и туристические клубы. “Народной солидарности” теперь приходилось конкурировать в предоставлении социальных услуг с западными организациями социального обеспечения. Поскольку аренда мест для встреч пожилых людей, обеды и помощь по дому – хлеб с маслом – не компенсировались западной системой социального обеспечения, это ускорило падение. Caritas, Diakonie и Красный Крест выиграли от захвата востока западом в такой же степени, как и западные элиты и инвесторы. К 2014 году Volksolidarität обслуживал менее 34 тысяч человек в домах престарелых и амбулаторных центрах^85.

Будущее заботы

Сегодня Германия больше, чем когда-либо, является страной добровольцев. За последние двадцать лет число волонтеров в возрасте шестидесяти пяти лет и старше увеличилось почти вдвое. Больше всего волонтерством занимаются люди на западе с высоким уровнем образования и не имеющие мигрантского происхождения. Спорт, культура и образование продолжают привлекать наибольшее количество людей. Тем не менее волонтерство по-прежнему имеет большое значение и для оказания помощи. Diakonie выбрала 2011 год Годом волонтерства. На тот момент ее штату численностью 450 тысяч человек помогали 700 тысяч волонтеров. Половина из них занималась уходом за престарелыми; остальные работали с инвалидами, детьми, больными и зависимыми.

Степень приверженности делу была, конечно же, разной. По всей стране большинство уделяло ему всего два часа своего времени в неделю. Среди волонтеров Diakonie каждый третий отдавал от одиннадцати до двадцати часов в неделю, а каждый десятый помогал более сорока часов. Большинство говорили, что стали волонтерами потому, что хотели сделать что-то “значимое” и “развеяться”, и эти причины были намного более распространенными, чем стремление больше общаться с людьми, религиозные убеждения и возможность учиться. Половине помощников оплачивались расходы, а треть получала небольшое пособие. Типичным волонтером была женщина старше шестидесяти лет, которая посвящала работе десять часов в неделю^86.

Пандемия Covid-19 сильно ударила по волонтерскому сектору. Хотя еще слишком рано говорить о том, каким будет ее долгосрочное наследие, исследование 2020 года, проспонсированное несколькими землями, указывает на тревожные расхождения. Клубы, благодаря постоянным членам и стабильным взносам, пострадали меньше всего. Но молодежные и культурные центры, группы самопомощи и религиозные центры, которые полагались на пожертвования или доходы от кафе и мероприятий, пострадали несоизмеримо – это справедливо как для протестантских, католических, так и для исламских объединений. Появились новые виды деятельности, такие как отправка электронных писем одиноким людям, или были открыты заново уже известные, например, помощь соседям с покупками. В то же время ограничения и страх перед физическим контактом больше всего навредили группам, наиболее нуждающимся в этом: пожилым людям, беженцам, зависимым и умирающим. Существующие благотворительные организации получали относительно хорошую поддержку, а участники официального добровольного социального года имели право на отпуск. Тогда как те, кто управлял местным продовольственным банком или местом встреч, оказались на грани банкротства. С одной стороны, пандемия подчеркнула центральную роль волонтера как общественного спасателя жизни в кризисные времена. С другой – как те, кто находился на передовой, так и спонтанные помощники чувствовали, что политики игнорируют и недооценивают их. “Люди, формирующие государственную политику, – говорится в исследовании, – не смогли признать гражданское общество своим партнером”87.

Субсидиарность оказалась чрезвычайно прочной опорой системы социального обеспечения страны. За последние семьдесят лет она пережила рост разводов, выход большего количества женщин на работу и появление нового семейного уклада, рост благосостояния и увеличение продолжительности жизни, массовую безработицу и воссоединение. В Германии неолиберальные реформы с их акцентом на ответственности были не столько разрывом с послевоенным социал-демократическим порядком, сколько его продолжением, основанным на идеале самопомощи в семье и обществе. Большой вопрос заключается в том, какую пользу такая помощь “снизу вверх” сможет дать в будущем, когда число людей, нуждающихся в уходе, будет расти, а число семей – сокращаться.

В отдельных областях этот принцип уже отступил. В 1980-е и 1990-е годы Конституционный суд пришел на помощь семьям с детьми; родителям засчитывали часть времени, потраченного на уход, и с 1998 года налоговые льготы покрывали расходы на образование, а также на пропитание^88. Субсидиарность разбавлялась идеей справедливости, передаваемой между поколениями: не только родители, но и все общество должно платить за воспитание детей, потому что именно новое поколение гарантирует его будущее. Традиционно инвалидам также приходилось тратить почти все свои средства, прежде чем они могли претендовать на социальные пособия. В 2011 году и эта категория граждан одержала крупную победу, когда суды предоставили им (и их родителям) право отказаться от наследства, чтобы не съедать богатство своих родителей^89. Если прежде их критиковали за неэтичную попытку уклониться от своих обязательств, то сегодня такие “завещания для инвалидов” являются нормой. Голоса пожилых людей также становятся все слышнее, когда те отказываются отдавать свое с трудом заработанное состояние для оплаты дома престарелых и тем самым загружают социальные суды работой. Личная инициатива и уверенность в своих силах могут служить идеалом на протяжении большей части жизни, но теряют свой блеск, когда человек сам нуждается в заботе.

Пандемия показала, насколько “системно значимы” лица, ухаживающие за теми, кому это необходимо. Летом 2021 года парламент принял новый пакет реформ, который увеличил поддержку как амбулаторной, так и институциональной помощи. Чем дольше человек находится в доме престарелых, тем меньше доля его собственного вклада; в первый год он получит субсидию в размере 5 %, через двадцать четыре месяца – в размере 45 %. Многое было сделано для увеличения числа тех, кто ухаживает за другими, и медсестер – за двадцать лет, прошедших с 1999 года, количество персонала выросло почти вдвое^90. Однако, по данным одной из крупнейших страховых компаний, этого все равно будет недостаточно. В 2021 году 4,5 миллиона человек нуждались в уходе у себя дома или в доме престарелых. По прогнозам, к 2030 году их количество достигнет 6 миллионов, что приведет к нехватке 182 тысяч профессиональных сиделок, занятых полный рабочий день^91.

Немецкая медицинская система имеет много положительных сторон, но кадровое обеспечение не входит в их число. Забота официально считается важнейшей “узкой” сферой деятельности. Чтобы достичь нынешнего уровня медицинской помощи Норвегии или Дании, немецким больницам потребуется нанять дополнительно 270 тысяч врачей и медсестер; даже для того, чтобы соответствовать уровню американских больниц, нужно 146 тысяч новых сотрудников^92. Будут ли жены, дочери, а иногда и сыновья готовы и способны в будущем взять на себя растущее бремя ухода, сомнительно.

Глава 14. Мать-природа. Любовь и грязь

Немцы считают себя большими любителями природы. Их леса и птицы, “отец Рейн” и Баварские Альпы составляют центральную часть национальной идентичности, как и песни и стихи о них. Целые поколения тронуты текстами поэта-романтика Новалиса (Фридриха фон Гарденберга, 1772–1801):

Зеленой гладью степь легла;

Живая изгородь цвела;

Повсюду свежие побеги;

Ленивый ветер полон неги…

А я не знал ни что со мной,

Ни почему весь мир иной[18].

Природа внушала трепет и стимулировала активизм. Основанный в 1899 году Союз охраны природы (Naturschutzbund) сегодня насчитывает почти миллион членов. В 1980 году создали свою партию “зеленые”. Всего пять лет спустя они уже делили власть на региональном уровне. К 1998 году они вошли в коалиционное правительство Шрёдера, о чем экологи других крупных стран могли только мечтать. В 2010–2011 годах Германия встала в авангарде Energiewende, поворота к ветряной и солнечной энергии. ОЭСР, клуб богатых стран, хвалил ее за то, что она “прокладывает путь” к “зеленому росту”2.

В то же время немцы остаются автопроизводителями и владельцами автомобилей, чей интенсивный потребительский образ жизни разрушает планету. Их теплые дома и автомобильное движение по-прежнему почти полностью зависят от газа и нефти. Уголь, возможно, больше не является главным энергоресурсом, но его присутствие по-прежнему очень заметно. В 2018 году Германия стала чемпионом мира по добыче и сжиганию черного лигнита, влажного бурого угля, который производит мало тепла, но много углекислого газа (CO_2) и диоксида серы (SO_2); лигнит вырабатывал треть электроэнергии страны – столько же, сколько ветряная и солнечная энергетика, вместе взятые. В том году было вывезено 166 миллионов тонн Braunkohle и еще больше грунта – это как если бы Суэцкий канал был вырыт пятнадцать раз. Германия закрыла последнюю каменноугольную (Steinkohle) шахту в 2018 году, но продолжала импортировать уголь, преимущественно из России, – эта часть продолжающейся зависимости страны от ископаемого топлива была раскрыта в феврале 2022 года^3.

Все это имеет серьезные последствия. Хотя с 1990 года страна снизила выбросы парниковых газов почти на 40 %, это означает, что в среднем немец по-прежнему производит 8,5 тонн CO_2 (по данным на 2019 год), что на тонну больше, чем в среднем по Европе, и далеко от 2 тонн CO_2 к 2030 году – уровня, который Парижское соглашение по климату считает необходимым, чтобы к 2050 году удержать повышение температуры ниже 1,5 °C. В 2021 году объем выбросов в Германии увеличился, а не снизился, поскольку страна вышла из пандемии. Картина становится по-настоящему мрачной, если мы примем во внимание любовь немцев к иностранным товарам и ресурсам и добавим ущерб, который их производство и транспортировка (так называемый “перелив”) наносят воде, воздуху и биологическим видам; накануне пандемии Германия импортировала больше газа, нефти и угля, чем в любой год после воссоединения. Global Commons Stewardship Index помещает страну в нижнюю часть международного списка из-за “очень высокого” уровня воздействия на окружающую среду^4.

Озеленение (Западной) Германии

Люди всегда взаимодействовали с природой, но только после Второй мировой войны они открыли для себя “окружающую среду”. Именно тогда прежние опасения по поводу загрязнения на местном уровне рек и дикой природы расширились до всеобъемлющего видения планеты Земля и ее взаимосвязанных систем океанов, почвы и атмосферы. В ходе этого мировоззренческого перелома природа перешла из консервативной повестки в прогрессивную.

Первоначальный импульс пришел из Соединенных Штатов, где ученые предупреждали об обеднении, перенаселении и разрушении пестицидами целых экосистем, а активисты в 1969 году создали первые экологические НПО, такие как “Друзья Земли”. В том же году конгресс принял Закон о национальной политике в области окружающей среды, в соответствии с которым было создано Агентство по охране окружающей среды^5. Немцы последовали примеру американцев. В начале 1970 года министр внутренних дел Западной Германии Ганс-Дитрих Геншер организовал комитет по Umwelt (в буквальном переводе – “окружающая среда”), а в ГДР в 1972 году было создано целое министерство.

К началу 1980-х годов в Западной Германии существовали крупнейшее антиядерное движение, Партия зеленых в бундестаге, коллективный психоз по поводу явно умирающих лесов и пропаганда энергосбережения. Германия начала определять международную повестку по охране окружающей среды.

Экологический всплеск имел глубокие корни. В конце XIX века врач и зоолог Эрнст Геккель уже придумал понятие Ökologie, чтобы описать, как растения и животные взаимодействуют со своей средой обитания, “друзьями и врагами, симбиотическими партнерами и паразитами”6. Обеспокоенные граждане пытались спасти белую цаплю и райскую птицу от попадания на дамские шляпки. В довершение всего, в отличие от участников кампании в других странах Европы, немецкие защитники природы нашли союзника в лице государстве. В 1906 году Пруссия взяла на себя обязательство заботиться о своих “памятниках природы” (Naturdenkmalpflege). Нацисты в 1935 году приняли новаторский закон об охране природы. После войны защитники природы любили вспоминать его как свой звездный час, как будто “при Гитлере тоже случались хорошие вещи, по крайней мере в начале”. В действительности перевооружение и война превратили закон в мертвую букву, а водно-болотные угодья, деревья и птицы уступили место плотинам, автомагистралям и промышленности^7. В молодой Федеративной Республике в охране природы, как и в других областях, денацификация носила ограниченный характер, а преемственность в кадрах сопровождалась преемственностью в образе мыслей и тактике. Защитниками природы были государственные служащие, иногда вышедшие на пенсию и часто не получавшие зарплаты, которые стремились защитить природу, работая с государством. Их энергия была сосредоточена на местных проектировщиках, а не на завоевании внимания широкой публики^8.

Защита природы в послевоенные годы началась с довольно разрозненных локальных протестов. В 1953 году люди мобилизовались, чтобы спасти Wutachschlucht, каньон с текущей по нему бурной рекой в Шварцвальде, от плотины, предназначенной для выработки электроэнергии в часы пик; власти в конце концов сдались. Год спустя орнитолог-любитель забил тревогу, когда обнаружил тысячи мертвых уток возле места их отдыха в Кнехтзанде, на песчаной отмели в Нижней Саксонии, которую Королевские ВВС использовали для учений по бомбардировке. На рыбацких лодках протестующие отвезли журналистов на место и потребовали объявить его заповедной зоной; в 1958 году британское правительство согласилось приостановить его военное использование. На окраине Кёльна обеспокоенные граждане вынудили угольную промышленность свернуть запланированное расширение добычи бурого угля, в результате которого было бы вырублено несколько сотен гектаров леса. Жителям Саарского региона повезло меньше. Угольные шахты в соседней Лотарингии выкачивали столько воды с их полей и прудов, что в нескольких городах наблюдалась хроническая нехватка воды и появились глубокие трещины в земле. Рыба в реке Россель погибла из-за загрязнения. Несколько тысяч домовладельцев и мелких фермеров объединили усилия, но безрезультатно. В Баварии разногласия в общинах вызывали фуникулеры и подъемники. Были ли расширяющиеся лыжные курорты золотыми россыпями или же безрассудными азартными играми? Критики отмечали, что в некоторых местах инвестиции в фуникулеры не окупились. Naturfreunde, “Друзья природы”, социал-демократическое молодежное движение, пропагандировало пеший туризм и изначально было настроено против фуникулеров.

Помимо этих локальных сражений было два более крупных дела, которые спонсировала элита: кампанию по созданию национальных парков, проводимую богатым коммерсантом Альфредом Тёпфером, которая привела к созданию шестидесяти двух таких зон, и “Зеленую хартию Майнау” (1961), манифест, инициированный графом Бернадотом на его частном острове на Боденском озере, где здоровая природа провозглашалась фундаментальным правом человека^9.

Головной организацией любителей природы была немецкая Naturschutzring. Это пример зарождения идеи охраны природы “сверху вниз”; организация была основана в 1950 году главой государственного отдела по сохранению памятников природы Хансом Клозе, который всего несколькими годами ранее работал на нацистов. К концу 1960-х годов она насчитывала 2 миллиона членов и проводила ежегодные фотоконкурсы совместно с популярным журналом GONG: “Спасите немецкий ландшафт!” Работы, присланные на конкурс, варьировались от “гигантское дерево на скале – под охрану!” до “ствол бука с вырезанными инициалами”. Здесь присутствовал трепет перед чудесами природы, но также и оттенок антропоморфизма. Одна из немногих женщин-участниц подала на конкурс фотографию “Горящая гора” – эта гора располагалась недалеко от Дудвайлера, где угольный пласт горел более двух столетий, чему изумлялся еще Гете в 1770 году. Аптекарь прислал фотографии болота, которое он спас от осушения, и его разнообразной флоры. Другие выбирали изображения елей со стволами в форме человеческих ног. Учитель был “в восторге” от тысячелетней липы, которую держали на руках, как умирающего старика (Baumgreis). Были фотографии руин замков, церквей и новых пригородов, а также разбитых автомобилей, брошенных посреди кукурузного поля, как “впечатляющий памятник человеческой безвкусице”10.

Защитниками природы были почти исключительно образованные мужчины среднего класса и в основном консервативно настроенные. Природа для них была “оазисом мира”, удаленным от шума и суеты современности, своего рода храмом, где человек мог ощутить работу Бога и достичь духовного обновления. Они были романтическими патерналистами, чья чувствительность, привычка и знание пения птиц сделали их избранными природой миссионерами. Прежде всего, природа была связана с идентичностью. Защищать природу – значит защищать свою родину. Например, протестующие против запланированного строительства карьера под Кёльном в начале 1960-х годов защищали не просто какую-то группу деревьев, а “кусочек Heimat”11. В других местах люди собирались у “своих” скал и пещер. Если после Гитлера было трудно апеллировать к Volk, то по-прежнему можно было защищать Heimat.

На самом деле в Германии осталось очень мало подлинной природы, поскольку человеческая рука исправила творение Бога, осушив болота, выпрямив реки и сделав многое другое. Однако мало кто интересовался дикой природой – тем, что сегодня называют “глубинной экологией”, – по крайней мере на родине; это было предоставлено кинопленке – например, оскароносному фильму Бернарда Гржимека “Серенгети не должен умереть” (1959) и его популярному телесериалу об исчезающих диких животных в Африке. Для протестующих против угля и “Друзей природы” леса и горы были местами для выходного дня или группового отдыха; сам Тёпфер вступил в Wandervogel (“Молодые бродяги”) перед Первой мировой войной. Большее количество автомобилей и свободного времени только усилили популярность туризма в “чудесные годы”. Главными призами фотоконкурса стали отдых в Люнебургской пустоши, Баварском национальном парке и Высоких Татрах в Словакии. У антимодернизма были пределы. “Зеленая хартия” стремилась обеспечить “баланс между технологиями, экономикой и природой”12. Отдельные защитники природы видели свою работу в ее охране через “улучшение”. Так, по словам баварских чиновников, плотина, спроектированная, чтобы вписываться в окружающую среду, украсила пейзаж “так же чудесно, как шрам, заживающий в умелых руках опытного хирурга”13.

Именно в 1970-х годах эти разнообразные элементы объединились в популярный экологический фронт. По иронии судьбы один из стимулов исходил от государства. Вилли Брандт уже призывал к голубому небу над Руром в 1961 году. Однако именно либералы были первой партией, которая извлекла выгоду из экологических проблем. Когда эти две силы пришли к власти в 1969 году, экологические проблемы были выделены из списка приоритетов. Министр-либерал Геншер в 1971 году представил программу правительства, в которой, в отличие от предыдущих кампаний в защиту местной флоры и фауны, основное внимание уделялось системным угрозам благополучию граждан. “Каждый гражданин, – заявлял он в парламенте, – имеет право на чистую воду и здоровый воздух для себя и своих детей и имеет право не беспокоиться о шуме, а также токсинах и вредных компонентах в своих вещах и продуктах питания”. Время косметических мер, по его словам, закончилось. Угроза окружающей среде была не мимолетной, а “основной проблемой нашей индустриальной культуры [выделено в оригинале]” и показывала, что “человек достиг своих пределов”. Эта тревога была частью набирающего популярность диагноза, получившего международную известность год спустя благодаря докладу Римского клуба, группы лидеров бизнеса и мыслителей, под названием “Пределы роста”, который с помощью новаторского использования компьютерного моделирования предсказал резкое падение численности населения и промышленной активности в том случае, если ситуация не изменится. Государство, по словам Геншера, обязано обеспечить будущее. “Экологичность должна стать естественным критерием для всех наших действий, для государства, для промышленности и для граждан в их потреблении”. Он обозначил ключевые приоритеты правительства: долгосрочное планирование использования земель и возможностей окружающей среды; меры, заставляющие тех, кто загрязняет окружающую среду, платить за ущерб; продвижение экологически чистых технологий; повышение осведомленности общественности и международное сотрудничество. Был принят ряд законов по борьбе с отходами и выбросами и запрету использования ДДТ^14.

Правительство сдвинуло дело с мертвой точки, но скоро утратило над ним контроль. Несмотря на внимание к “ограничениям”, программа Геншера в конечном счете была детищем модернизационного оптимизма 1960-х годов с его верой в планирование. В 1971 году экономика росла более чем на 3 %, а ядерные технологии обещали новый золотой век. Всего два года спустя разразился первый нефтяной кризис. К 1975 году экономика находилась в состоянии рецессии, а в 1979 году реактор на АЭС “Три-Майл-Айленд” в Пенсильвании пережил частичное расплавление активной зоны. В то время как правительство переключило свое внимание с охраны природы на сохранение рабочих мест, набирала обороты оппозиция атомной энергетике. Планирование и большие технологии, некогда считавшиеся волшебной палочкой, теперь стали рассматриваться как часть проблемы.

Атомная энергетика: от “Ja, bitte!” к “Нет, спасибо!”

Ядерная энергетика пришла в 1950-х и 1960-х на волне эйфории, причем в Германии эйфория была не меньше, чем где-либо еще. Она обещала perpetuum mobile, вечно производящий дешевую энергию. Люди устраивали марши протеста против ядерного оружия, а не ядерных реакторов. В 1955 году, в День матери, митинг тысячи женщин в Дуйсбурге призвал “так называемые цивилизованные” большие государства поделиться даром атомной энергии с “отсталыми” и малыми странами. Актрисы и звезды спорта высказывали свою поддержку. Спринтер Хайнц Фюттерер, чемпион Европы, сказал, что только сумасшедшие хотят атомного оружия, но ядерная энергия открывает “немыслимые возможности для человечества”15. Впрочем, убеждены в этом были не все. “Друзья природы” предупреждали, что радиоактивные вещества не настолько изучены, чтобы исключить серьезные опасности даже от их мирного использования. Некоторые врачи связывали рост заболеваемости раком и врожденные дефекты с воздействием ядерных испытаний, а одна обеспокоенная гражданка дошла до того, что отправила Конституционному суду луковицу тюльпана в качестве доказательства высокого уровня радиации, из-за которого у нее горело горло и была раздражена щитовидная железа^16. Подобные опасения, однако, еще не имели политического обоснования и утихли, когда Советы и американцы согласились прекратить ядерные испытания в 1963 году.

В 1957 году в Гархинге недалеко от Мюнхена был запущен первый исследовательский реактор. За ним, в начале 1960-х годов, последовали три небольшие так называемые демонстрационные электростанции. Защитники природы не возражали против первой в Германии коммерческой атомной электростанции (Каль в Северной Баварии), которая была запущена в 1961 году, при условии, что вокруг нее высадят несколько кустов^17. В 1974 году, после нефтяного кризиса, социал-либеральное правительство планировало построить достаточное количество коммерческих атомных электростанций, чтобы через десять лет они производили 45 % электроэнергии страны. Та, которая ожидала официального утверждения уже в этом году, должна была быть построена на юго-западе, в Виле на берегу Рейна.

В следующие несколько лет этот идиллический городок породил новую экологическую политику. Виль был не первым местом протестов – им в 1971 году стал Фессенхайм, расположенный прямо через границу, в Эльзасе, Франция. Что сделал Виль, так это создал популярный альянс, в который входили как местные фермеры, так и студенты из соседнего Фрайбурга и за его пределами. Студенты опасались радиации. Фермеры, с другой стороны, больше беспокоились об ущербе для их микроклимата. Кайзерштуль с его вулканическими холмами оказался одним из самых теплых и в то же время одним из самых влажных регионов страны, известным своими винами Spätburgunder. Пар, выпускаемый градирнями, грозил затмить солнце и превратить прекрасный пино нуар в дешевое пойло, а также вызвать грибковые заболевания и град. Фермер, выращивавший табак, выразил свой протест простыми словами: “Атомная электростанция – экзистенциальная угроза для меня”18. Жители чувствовали, что проект прошелся по ним, словно катком. Впервые о решении перенести ядерный реактор с прежнего места в свой город они услышали по радио в 1973 году. Год спустя им дали всего месяц на то, чтобы представить возражения. Власть оказалась в руках неподотчетного народу ядерного лобби и была завалена десятками тысяч писем. Тесные связи с французскими и швейцарскими соседями по другую сторону Рейна придали протестующим особую региональную идентичность, которая привнесла в борьбу качества Астерикса: гордые алеманны сражались с могущественными чужаками. К протестам присоединились даже местный священник и христианские демократы.

Когда в феврале 1975 года в Виль приехали первые строители, граждане перелезли через забор и оккупировали площадку. Два года спустя суд во Фрайбурге вынес решение в их пользу: хотя вероятность взрыва реактора была крайне маленькой, проектировщики не приняли необходимые меры против возможного ущерба. Позже приговор был отменен, но с политической точки зрения проект оказался мертворожденным, начало строительства неоднократно откладывалось, а в 1994 году от него вообще отказались.

Как показывает этот случай, бесполезно сводить энвайронментализм к переходу от “материальных” к “постматериальным ценностям”, как это любят делать некоторые социологи^19. Романтики XIX века вряд ли были материалистами. Не было ничего нового и в более образованных социальных группах, таких как студенты, сплотившиеся ради защиты природы – так уже делал Wandervogel в 1900 году. В любом случае что может быть более “материальным”, чем забота о сельском хозяйстве, здоровье и выживании?

Более интересный вопрос – в чем заключается немецкая специфика. Ядерная энергетика вызывала споры повсюду, но по-разному и с разными результатами^20. На одном полюсе были Австрия и Италия, полностью прекратившие ее использование после референдумов в 1978 и 1987 годах, на другом – Великобритания и особенно Франция, полагавшиеся на нее все больше и больше. Германия пошла на компромисс. Несмотря на то, что строительство новых реакторов прекратилось, – последним был Неккарвестхайм (Баден-Вюртемберг) в 1982 году, – многие из существующих продолжали работать. В течение целого поколения после чернобыльской катастрофы в апреле 1986 года, когда на украинской электростанции взорвался реактор, выбросив в воздух радиацию, немцы продолжали получать 25–35 % электроэнергии за счет атомной энергетики. В 2000 году коалиция Шрёдера, образованная социал-демократами и “зелеными”, решила выйти из ядерной программы. В 2010 году Ангела Меркель сначала продлила срок службы атомных электростанций, но после катастрофы на Фукусиме в марте 2011 года решила вывести все оставшиеся из эксплуатации к 2022 году. Однако еще в 2021 году атомная энергия вырабатывала 12 % электроэнергии страны. Конфликт в Украине и боязнь нехватки энергии заставили правительство Олафа Шольца в 2022 году поддерживать в работающем состоянии три последних реактора^21.

Историческое значение антиядерных протестов, однако, заключалось в другом – в их массовости, политике на низовом уровне и столкновении с государством. В 1979 году около 100 тысяч протестующих против ядерного оружия прошли маршем по Ганноверу – число участников было не сопоставимо с аналогичными акциями в других местах. В отличие от аденауэровских лет, когда защитники окружающей среды, как правило, ходили на экскурсии и пели народные песни, теперь они столкнулись с государством в лоб. В 1980 году активисты создали “Свободную республику Вендланд”, протестный лагерь в Нижней Саксонии, имевший собственные паспорта и флаг, чтобы не допустить захоронения ядерных отходов в соляной шахте в коммуне Горлебен. Демонстрации солидарности прошли в восьмидесяти городах, было занято двадцать церквей. В Гамбурге протестующие, одетые как трупы жертв радиации, перекрыли уличное движение. Массовые демонстрации и попытки полиции остановить их приводили к все более ожесточенным столкновениям, как, например, в Брокдорфе (Шлезвиг-Гольштейн) в 1981 году на строительной площадке электростанции, а пять лет спустя – в Вакерсдорфе, баварском городе, предназначенном для строительства завода по переработке ядерного топлива, где несколько сотен протестующих и полицейских были ранены, а один демонстрант умер от приступа астмы, вызванного слезоточивым газом. В отличие от Виля, в Брокдорфе проект отменить не удалось и АЭС постороили; в 2005 году это был крупнейший в мире реактор, который отключили только 31 декабря 2021 года^22.

На первых этапах антиядерное движение возглавляли феминистки, пацифисты и анархисты, но было у него и крайне правое крыло. Врач Бодо Манштейн, присоединившийся к нацистской партии почти сразу после ее появления, возглавлял группу, обеспокоенную евгеническим ущербом от радиации. Блокаду Брокдорфа поддержала “Немецкая группа действия” (Deutsche Bürgerinitiative), возглавляемая Манфредом Рёдером, правым террористом, который некоторое время был адвокатом Рудольфа Гесса, прежде чем объявить себя “законным” преемником адмирала Дёница. Она собиралась защищать кровь и почву от чуждых технологий и крупного капитала – старый антисемитский штамп. Одним из соучредителей “Зеленых” в земле Шлезвиг-Гольштейн был отец “биорегионализма” Бальдур Шпрингманн, экофермер, который также вступил во Всемирный союз для защиты жизни, фашистскую организацию, основанную в Австрии в 1960 году. Помимо лейкемии и уродливых детей его беспокоили “отчуждение” (Entfremdung) прибрежных территорий атомными станциями и иностранные рабочие^23.

Но и для левых атомные электростанции были большим, чем просто атомная энергия. Связь между военным уничтожением и разрушением окружающей среды была очевидной: быстрые реакторы могли создавать плутоний, от которого зависели атомные бомбы, – и участники кампании также опирались на более ранние связи между промышленным капитализмом, империализмом и загрязнением окружающей среды. Как выразились “Друзья природы” на выставке “окружающей среды, находящейся под угрозой исчезновения” в 1971 году, только дураки могли утверждать, что “Вьетнам… не имеет ничего общего с небом над Руром”24.

То, что страна оказалась в центре холодной войны, по понятным причинам усиливало ощущение апокалипсиса. Мысль о том, что приходится быть пассивным свидетелем ядерного “холокоста”, оказывала особое моральное давление в стране преступников и связывала протестующих 1970-х годов с протестующими из 1950-х. Для писателя Гюнтера Грасса и многих других антифашизм и антиядерное движение были двумя сторонами одной медали. Детская книга Гудрун Паузеванг “Облако” о девочке-подростке, ставшей жертвой ядерной аварии, опубликованная через год после Чернобыля, имела подзаголовок: “Теперь мы больше не можем говорить, что мы не знали”25. Как только новое поколение примирилось с виной своих отцов, утверждали участники кампании, пришла атомная энергия, грозящая новым авторитаризмом. Поскольку атомные электростанции никогда не были полностью безопасными, они неизбежно нуждались в особых мерах защиты. Использование военизированной полиции в Виле и других местах служило достаточным предостережением, как заявила в 1977 году национальная головная организация природоохранных групп граждан (Bundesverband Bürgerinitiativen Umweltschutz, BBU): “Движение к тоталитарному полицейскому государству предопределено появлением ядерной энергетики”26. Широко распространился страх перед “атомным государством”, как называлась популярная книга футуролога Роберта Юнгка. Во время войны Юнгк пытался предупредить швейцарские газеты об убийстве евреев нацистами, но тщетно, и в 1959 году, как мы видели, отправился в Хиросиму, чтобы рассказать о страданиях выживших там^27.

Если большие технологии идут рука об руку с большим государственным бюджетом, то будущее демократии лежит за местными децентрализованными энергетическими системами, такими как солнечные батареи и ветряные мельницы, низовой политикой и простым образом жизни: “маленькое – красиво”. Баденский Синод призвал общины потреблять меньше “с заботой о будущих поколениях”28. Ярмарка в здании старого рынка в Гамбурге в 1977 году дала представление о том, как может выглядеть альтернативное будущее: там были стенды возобновляемых технологий, общественной жизни на земле, “биопекарен” и домашнего прядения шерсти. В свою первую предвыборную программу в 1980 году “Зеленые” добавили энергосбережение, отказ от автомобилей в центре города и запрет на строительство новых автомагистралей и аэропортов.

Но не все было так мрачно и жутко. Апокалиптический страх породил почти мессианскую веру в то, что можно изменить ход истории и построить совершенно новую цивилизацию здесь и сейчас. Манифест “Зеленых” 1983 года призывал к великой “конверсии” (Umkehr), начиная с разоружения и более гуманного подхода к труду внутри страны и заканчивая солидарностью с “третьим миром”. Вместо того чтобы искать технологические решения, они били в набат: “Мы должны фундаментально изменить нашу жизнь, мы должны перестроить нашу цивилизацию [выделено в оригинале], если мы хотим жить в достойном будущем или вообще выжить”29. Это принесло им 5,6 % голосов – на 4 % больше, чем в 1980 году, но на 94 % меньше, чем у партий, приверженных индустриальной цивилизации.

Открытие “окружающей среды” ознаменовало смену парадигмы в науке, но одной из причин силы антиядерного движения было то, что ему удалось привлечь на свою сторону как старые группы любителей природы, так и новых экологических активистов. Например, в 1977 году немецкие бойскауты разбили летний лагерь в маленьком городке Гартов по соседству с планируемым складом ядерных отходов в Горлебене. Четыреста молодых людей узнавали об угрозе атомной энергетики, помогали местным фермерам собирать урожай и играли в футбол против местных жителей. “Я приехал в Гартов, даже не зная, что такое перерабатывающий завод, – признавался год спустя один из участников. – Я решил участвовать, потому что у меня не было никаких других планов”. Он вернулся домой, осознавая намного больше, чем просто риски использования ядерных технологий. Однажды он ехал на велосипеде в город за хлебом: “…я ехал мимо лугов, где паслись лошади, и прямо передо мной через дорогу перелетали ласточки. Я был поражен – я никогда не видел, чтобы ласточки летали так низко; но потом я подумал, как часто мы вообще видим ласточек. Это было так красиво, я почувствовал, что не должен этого забывать”. Молодого человека прельщали “красота и покой пейзажа” – чувства, не так уж отличающиеся от тех, которые выражали ранние романтики. Летний лагерь также познакомил его с биогазовыми установками. Для этого молодого человека производство альтернативной энергии было “важной частью сопротивления строительству ядерных объектов… практической демонстрацией того, что можно обойтись без промышленного электричества, что можно взять дело в свои руки”30.

У ядерной энергетики были как враги, так и друзья, и друзей было большинство вплоть до 1980-х годов. Электростанция обещала не только риски, но и рабочие места. Даже в Виле 55 % жителей проголосовали за продажу участка энергетической компании. В Библисе (Гессен) в витрине ресторана виднелся стикер “«Да» атомной энергетике”, а местный священник критиковал протестующих как пятую колонну Москвы^31. В Рейнской области граждане чувствовали, что их самих и их деревни приносят в жертву расширению угольных месторождений, потому что “фанатики” в других местах блокируют экологически чистую альтернативу. Были веские причины, по которым правительство оказалось застигнуто врасплох волной оппозиции. В 1975 году в ходе проведенного по официальному заказу исследования были изучены тысячи газетных статей, и в них практически не нашлось критики ядерных реакторов. Там, где группы граждан вообще фигурировали, их изображали как эгоистов, работающих на имидж, и критиковали за “нереалистичное отношение”32. Ни одна статья не ставила под сомнение веру в экономический рост. В тот год дни открытых дверей на атомной электростанции Вакерсдорф в Баварии пользовались такой популярностью, что энергетической компании пришлось организовать для посетителей четыре автобусные поездки в день. На севере завод в Брунсбюттеле в устье Эльбы раз в два месяца проводил фотоконкурс, чтобы привлечь внимание местных жителей и показать, что технологии и ландшафт могут сосуществовать: первый приз достался снимку с линиями электропередач, проходящими через поля сельского Дитмаршена^33.

Молодые христианские демократы в 1970-х годах тоже открыли для себя окружающую среду. Они хотели больше переработки сейчас и автомобилей с нулевым уровнем выбросов к 2000 году. У них даже была рабочая группа, которая занималась запланированным устареванием и призывала CDU принять закон о пожизненной гарантии, которая заставила бы производителей покрывать расходы на весь ремонт. Тем не менее христианские демократы хотели строить больше реакторов. Поскольку возобновляемые источники энергии только зарождались, ядерная энергетика казалась им лучшим доступным решением для окружающей среды и экономики. Они также учитывали интересы будущих поколений. Они утверждали, что отсутствие ядерных реакторов вызовет другие риски: нехватку энергии, менее конкурентоспособную промышленность, безработицу и социальный кризис. Отсутствие ядерной энергии означало отсутствие экономического роста, что оставило бы следующее поколение с худшим будущим. Проблема для обеих сторон в дебатах, конечно, заключалась (и остается) в том, что невозможно знать, что будущее поколение станет ценить. Даже после Чернобыля христианские демократы, молодые и старые, не дрогнули – вплоть до Меркель в 2011 году. В 1991 году на ядерном форуме в Гессене молодые христианские демократы выступали в поддержку ядерной энергии – трое против одного^34.

В отличие от Великобритании, где антиядерные активисты опирались на поддержку Лейбористской партии, в Германии они столкнулись с ядерным консенсусом между политическими партиями; социал-демократы призвали к постепенному отказу от атомной энергии только в августе 1986 года, после Чернобыля. Это привело к еще большей конфронтации между протестующими и “атомным государством”. Не имея политического союзника, экологические группы практически по умолчанию обратились к низовому активизму. Здесь почва была подготовлена движением борцов за мир, внепарламентской оппозицией конца 1960-х и многочисленными группами граждан (Bürgerinitiativen). Федеральная система дала им тактическое преимущество, поскольку она фрагментировала процесс планирования. Так как электростанции были делом региональных земель, у каждой из которых были собственные политика и суды, активисты могли атаковать на нескольких фронтах.

Тот факт, что Германия оставалась угольной страной, в гораздо большей степени, чем Франция, у которой изначально было меньше угля, или Великобритания, где Тэтчер закрыла шахты, чтобы разрушить профсоюзы, парадоксальным образом сыграл акивистам на руку. Правительство Германии выбрало медленное, поэтапное сокращение добычи угля, смягчаемое субсидиями. В распоряжении крупнейшей энергетической компании Рейна и Рура Rheinisch-Westfälisches-Elektrizitätswerk (RWE) были горы угля. Атомные электростанции могли быть дешевы в долгосрочной перспективе, но их строительство обходилось чрезвычайно дорого. Зачем идти на риск протестов, блокад и судебных запретов? Кроме того, энергетические прогнозы, которые использовались для обоснования строительства реакторов, оказались сильно завышенными: спрос на электроэнергию больше не удваивался каждые десять лет, а в конце 1970-х годов оставался почти неизменным. Если и существовало “атомное государство”, то это была Франция, у которой была бомба, но мало собственного ископаемого топлива, что вместе делало ядерную сферу национальной миссией. В Германии, напротив, у атомной энергетики были внутренние конкуренты. То, что после 1982 года не было построено ни одной новой атомной электростанции, было связано как с угольным лобби, так и с “зелеными”. В этом заключался глубокий парадокс: крупнейший загрязнитель окружающей среды протянул руку помощи экологическому движению^35.

Оглядываясь назад, можно сказать, что начало 1980-х годов стало поворотным моментом для ядерной энергетики. В 1983 году Партия зеленых вошла в бундестаг. Поскольку реакторы не вечны, если не добавлять новые, их число естественным образом будет сокращаться по мере выхода из строя старых. Все, что сделала Меркель после Фукусимы, – это поставила дату на их надгробии.

Однако это было дело будущего. Людям в то время приходилось жить с ядерной энергией и потенциальным апокалипсисом. Транснациональные сети скептических “контрэкспертов” повышали осведомленность о рисках. В сентябре 1979 года BBU опубликовала конфиденциальные правительственные отчеты, из которых становилось ясно, что неисправности и аварии случались в среднем каждые три дня^36. Несколькими месяцами ранее расплавился реактор на Три-Майл-Айленде. Семь лет спустя, после Чернобыльской аварии, Ханнегрет Хёнес, член парламента от “зеленых”, осудила использование во всем мире ядерных реакторов как “объявление войны всему человечеству”. Она требовала немедленного отключения “здесь и сейчас”37. В то время это был голос меньшинства. Христианские демократы сплотились в защиту ядерной энергии, либералы говорили о большей безопасности, и даже все более скептически настроенные социал-демократы хотели лишь постепенного отказа.

Чернобыль вызвал резкий перелом в общественном мнении. Согласно опросам, в 1981 году, через два года после аварии на Три-Майл-Айленде, 29 % немцев по-прежнему выступали за строительство новых атомных электростанций, и только 12 % хотели их закрыть; остальные 45 % предпочли, чтобы продолжали работать существующие. Немецкое антиядерное движение, возможно, крупнейшее и наиболее непримиримое в Европе, но это также принесло ему более высокий уровень общественного неодобрения, чем в Италии, Бельгии, Дании и Нидерландах, как показал большой опрос^38. Через месяц после Чернобыльской катастрофы, к маю 1986 года, ситуация изменилась: теперь за отключение высказывались 69 %. Однако общественное мнение оказалось изменчивым. Всего пять лет спустя 61 % респондентов хотел, чтобы по крайней мере существующие атомные станции продолжали работать. К 1997 году этот показатель вырос до 81 %. Похоже, что христианские демократы держали руку на пульсе людей в не меньшей степени, чем “зеленые”39.

Немецкий лес

Если расщепление атома разделило немцев, то угроза лесу всех объединила. В 1980 году один ученый забил тревогу, заявив, что кислотные дожди, спровоцированные выбросами SO_2, уничтожают немецкий лес, так что в течение десятилетия тот может исчезнуть полностью. В последующие несколько лет в обществе началась паника по поводу Waldsterben (вымирания лесов). Было “без пяти минут двенадцать”, сказал партийный секретарь CDU Хайнер Гайслер. Журнал Spiegel предупредил об “экологической Хиросиме”, а Федерация окружающей среды и охраны природы (BUND), экологическая неправительственная организация, – об экологическом “холокосте”40.

Новостью был не дым как таковой. Загрязнение было естественным детищем промышленной революции, и о том, что растения повреждаются SO_2, было известно уже сотню лет. Новым для 1980-х годов было то, что это затронуло незащищенный нерв, и реакция, которую это вызвало. Обычной реакцией было бы построить более высокие дымоходы и компенсировать владельцам лесов их потери^41. Две трети всех выбросов SO_2 приходились на долю угольных электростанций. В 1981 году правительство приняло постановление с более жесткими стандартами, но скрубберы для десульфурации дымовых газов были астрономически дорогими, и для нескольких электростанций было сделано исключение. Что встревожило ученых, так это то, что ели, по-видимому, теряют иглы на лесных участках, расположенных вблизи и вдали, а не только в непосредственной близости от загрязнителя.

Waldsterben был исключительно немецким кошмаром; аналогичные результаты были зарегистрированы и по другую сторону границы – во Франции и других странах, но они не вызвали особого волнения. Частично паника отражала политические интересы. Комитету по окружающей среде министерства внутренних дел призрак умирающих деревьев давал политическое влияние, чтобы добиться принятия мер по борьбе с выбросами, над чем они давно работали. Ученые-лесоводы взывали к СМИ и, наконец, почувствовали себя услышанными. Для “зеленых” полученные результаты стали доказательством того, насколько шатким было экологическое равновесие. Все это рассматривалось как экзистенциальный кризис: судьба леса была комментарием к судьбе, ожидающей страну. “Если умрет лес, умрет и человек”, – гласил один из заголовков. Елки описывались как “калеки” или “трупы”, как будто речь шла о людях, а не о растениях.

Здесь важно, что природа и нация были неразделимы и волнения происходили вокруг немецкого леса вообще, а не отдельных лесов со своими характеристиками. Хуберт Вайнцирль, глава BUND, назвал ситуацию “nationale Kultur-Katastrophe”. Гельмут Коль объяснял, что у немцев уникальное эмоциональное отношение к своему лесу, поэтому его выживание было вопросом судьбы. Почему еще, спросил он, на его защиту сплотились немцы, а не французы? – утверждение, которое, несмотря на свою логическую ошибочность, успешно сыграло на национальных стереотипах о душевном немце, абстрактном французе и жадном до денег англичанине. Несколько газет процитировали стихотворение Йозефа фон Эйхендорфа “Прощание” (1810):

Леса, поля и дали

Сияющих вершин,

Где был моей печали

И радости притин![19]

В 1983 году активисты-экологи из группы Robin Wood поднялись на Нойшванштайн, фантастический замок Людвига II, и развернули баннер “Спасите Heimat!”42.

Тревога была ложной. В конце концов, ель и пихта не были похожи на людей на смертном одре, и многие из них прекрасным образом выздоровели. Что именно стало причиной потери игл, с тех пор служит предметом научных споров. Однако еще до того, как “вымирание” леса оказалось фантазией, оно успело вызвать глубокие чувства у целого поколения немцев. Среди них была молодая семья Кремсов. Отец, Буркхардт Кремс, преподавал административное право в политехническом институте, его жена Беттина была домохозяйкой и аспиранткой исторического факультета. У них было две дочери – трех и десяти лет, а также пятимесячный сын. Летом 1983 года они обратились в Конституционный суд с просьбой защитить их право на природу. В июне родители ехали из своего дома недалеко от Кёльна на ежегодный церковный конгресс в Ганновере. Пересекая холмистый Зауэрланд, они были потрясены видом “умирающих лесов и падающих деревьев”. Как они могли оправдаться перед детьми за то, что оставляют им такой мир? По возвращении пара работала день и ночь и собирала материалы о загрязнении дымом. Профессор доктор Кремс был социал-демократом. К сожалению, он обнаружил, что большинство его товарищей лишь на словах заботились об окружающей среде из страха перед “зелеными” и, в конце концов, ставили “рабочее место выше места для жизни”. Пара создала собственную сеть. Они нашли группу самопомощи, состоящую из родителей детей, чья щитовидная железа пострадала из-за выбросов близлежащих предприятий, так называемых “псевдокрупповских” детей. Кремсы привлекли на свою сторону лесовладельцев-аристократов, делегатов по охране окружающей среды нескольких региональных церквей, а также популярного режиссера фильмов о животных и телезвезду Бернарда Гржимека^43.

Их аргументы в пользу права на чистый воздух интересны с нескольких точек зрения. Во-первых, вину возложили непосредственно на крупную промышленность и правительство; в том же году группа “критически настроенных акционеров” атаковала угольного и электрического гиганта RWE как “последнего истребителя леса”. То, что Кремсы, как и миллионы других владельцев автомобилей, не были полностью невиновными, выпало из поля зрения. Правда, они настаивали на использовании каталитических нейтрализаторов и более чистых заправках, но все равно ездили на машине, а не на поезде. Во-вторых, юридическое обоснование их требования раскрывает диапазон идей, питавших энвайронментализм в эти годы: гражданство, христианство и страх перед соучастием. Кремсы утверждали, что дым и сера нарушают их “право на жизнь и физическую неприкосновенность”, а также на “свободное развитие… личности” (статья 2). Они пытались привлечь государство к ответственности за несоблюдение собственных правил выбросов и за участие в “химической войне”, что означало невыполнение обязательств проявлять осторожность, связанную с обладанием властью. Кремсы защищали права детей расти и дышать чистым воздухом, предвосхищая более поздние аргументы в пользу справедливости поколений. Одновременно они ссылались на христианские и романтические идеалы. Они утверждали, что “опыт природы” (Naturerlebnis) является конституционным правом, поскольку Основной закон уходит своими корнями в христианство и западную цивилизацию. Способность “переживать в природе дело Творца” логически возникла из свободы веры. Их права как родителей обязывали их воспитывать своих детей “с уважением к живой природе”. Они защищали свое “право слышать пение жаворонка и кваканье лягушки, даже если это не имело непосредственной экономической ценности”. Конституционный суд вежливо посоветовал Кремсам сначала передать дело в суд низшей инстанции. Беттина Кремс-Хемесат присоединилась к “зеленым”, обвинила правительство в препятствовании повышению европейских стандартов выбросов и продолжила борьбу за экологическое верховенство закона в общественной сфере; в 1986 году она покинула пост регионального партийного руководителя, потому что, по ее мнению, для большинства “зеленых” окружающая среда больше не была приоритетом, а на первое место вышли вопросы, связанные с правами женщин и беженцев^44.

К середине 1980-х годов энвайронментализм выделялся в Германии в нескольких ключевых отношениях: у него была самая большая народная база, Партия зеленых в парламенте и множество громогласных протестующих^45. Но что насчет населения в целом? Были ли немцы “зеленее” своих соседей? Исследования 1982 года призывают к осторожности суждений. “Окружающая среда” вызывала растущую озабоченность по всей Европе, но разные общества беспокоились по-разному. Немцев загрязнение воздуха беспокоило гораздо больше, чем их нидерландских и датских соседей, хотя даже среди немцев обеспокоен был лишь каждый третий. Британцы, датчане и итальянцы были намного сильнее встревожены истощением мировых лесных ресурсов. С другой стороны, немцы и итальянцы выразили большую обеспокоенность по поводу “возможного ущерба атмосфере” от углекислого газа, выделяющегося при сжигании угля и нефти, чем французы и бельгийцы. Примечательно, что “ущерб, нанесенный ландшафту”, волновал лишь немногих европейцев и немцев – повод вспомнить все панегирики Landschaft. Немцы и итальянцы были чуть более готовы, чем британцы и французы, защищать окружающую среду, “даже рискуя сдержать… экономический рост”, – но всех их опередили датчане^46.

Это были мнения взрослых. Немецкие дети же обнаружили экологию среди предметов в своем школьном расписании. В 1970-х годах первые школы поддержали проекты, в рамках которых ученики брали пробы хлоритов и измеряли уровень кислорода в близлежащих реках. В 1974 году в средней школе Клаусталь-Целлерфельда, старого железорудного городка в горах Гарца, был введен курс по экологическим проблемам. Девиз был позаимствован у американских защитников окружающей среды: “Думай глобально, действуй локально”. Учащиеся выпускали газету, беседовали с местными политиками и с помощью берлинской фирмы установили в школьных туалетах счетчики воды с таймером, что позволило сократить ее расход. Они надеялись, что города и крупные потребители в других местах последуют их примеру – “чтобы нам не пришлось беспокоиться о наших прудах в Верхнем Гарце”47.

Однако на тот момент эти инициативы были исключениями. В классах по всей стране биология защищала “возвышенные образы… натурфилософии, а также догмы христианского мировоззрения”, как заключало исследование 1975 года. Как, спрашивает автор, эти люди могли испытывать “трепет” перед природой в условиях ее разрушения? Учить учеников любить природу уже было недостаточно. Уроки должны были связать экологию с ответственными действиями^48.

В следующем году ЮНЕСКО запустила свою программу экологического образования. В 1980-х годах произошло возрождение “школьного сада”; в густонаселенной промышленной земле Северный Рейн-Вестфалия к концу десятилетия он был в каждой второй школе. Вместо того чтобы обеспечивать детям необходимое потребление витаминов (что было задачей после Второй мировой войны), теперь главной целью таких садов было научить молодежь жить в большей гармонии с природой. Школы работали с природоохранными и садовыми центрами, а также со Всемирным фондом дикой природы. В яслях малыши составляли календарь погоды на Пасху, сажали семена и встречали приход весны. К седьмому классу дети взяли покровительство над местным прудом. Старшие ученики изучали экологию леса и, в частности, историю влияния горнодобывающей промышленности на водные системы в индустриальную эпоху. Школы создавали биотопы (места обитания для животных и растений) и компостные кучи и повышали осведомленность о ресурсах. Дошкольники, например, разобрали стол на элементы, чтобы узнать, откуда взялись древесина, шурупы и клей и где может оказаться старый стол в конце своего срока службы: валяться громоздким мусором на обочине дороги, гнить в компосте или сгореть, принеся пользу как источник энергии. Урок начинался с посещения плотника и завершался походом на мусоросжигательный завод.

Министр окружающей среды Северного Рейна-Вестфалии спонсировал выпуск детской книги, дополненной играми и поделками, чтобы научить молодежь беречь ресурсы. Книга противопоставляла “ангела окружающей среды расточительному ленивцу” (Müllimuff). В ней объяснялось, что это плохое существо живет в глубине сознания людей: “Когда вы производите грязь и мусор, оно радуется”. “Экологический ангел” учился распознавать его смех и бороться с грязью и отходами. В этой истории было что-то от “угольного вора” (Kohleklau), злого карикатурного существа, созданного нацистами для борьбы с растратой энергии. Как и тогда, детям велели быть сыщиками дома и проверять своих родителей, хотя теперь миссия выполнялась от имени матери-природы, а не отечества. Их призвали искать старые батарейки и собирать одноразовые банки из-под газировки. Химические моющие средства приходилось изгнать, чтобы они не попали в местный пруд. “Вечером дети ругают маму и папу” и велят им повторно использовать стеклянные бутылки, перерабатывать батарейки и мыть посуду лимонной водой^49. Именно в школах озеленение Германии стало массовой идеей.

Темное небо над Восточной Германией

По другую сторону границы Восточная Германия двигалась в обратном направлении. В 1950-е годы ГДР во многих отношениях была в авангарде энвайронментализма. Ее лесной факультет в Тарандте, в Саксонии, был ведущим мировым исследовательским центром и разработал систему “диагностики ландшафта”, которая позволила собрать данные в график ущерба от дыма и серы по всей стране^50. ГДР была второй страной в Европе, которая ввела должность министра окружающей среды в 1972 году, сразу после Великобритании. Но к концу своего существования Восточная Германия оказалась зоной экологического бедствия. На норвежцев выпадало больше серы из ГДР, чем от их собственной промышленности^51. Ситуация была настолько плохой, что в 1982 году режим решил сделать экологическую статистику государственной тайной.

ГДР начинала с благими намерениями. От Маркса и Энгельса она унаследовала утопическую веру в то, что коммунизм приведет человека и природу к вечной гармонии. Капитализм относился к природе так же, как к труду: он эксплуатировал ее и выплевывал, когда она переставала приносить прибыль, не заботясь о последствиях. Коммунизм, напротив, преодолеет конфликт интересов между человеком и природой так же, как он преодолел конфликт интересов между классами. Отходы при коммунизме исчезнут, поскольку ресурсы будут направлены обратно в производство – то, что позже назовут экономикой замкнутого цикла. В восточногерманском лексиконе старые стеклянные бутылки и газеты считались “ценным материалом” (Wertstoffe), а не “отходами”, как на западе.

Однако для достижения коммунистической утопии требовались рост и развитие, что означало развитие промышленности, энергетики и добычу полезных ископаемых. Разве Ленин не мудро сказал, что “коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация”? Лидеров SED это наполняло гордостью за то, что их страна потребляла больше электроэнергии (на душу населения), чем Западная Германия, что было одним из немногих показателей, по которым ГДР вышла на первое место. К сожалению, это электричество производилось с помощью одного из немногих видов ископаемого топлива, которое геологическая судьба закопала между Эльбой и Одером: лигнита или бурого угля, чрезвычайно вредного ископаемого топлива, добываемого из огромных открытых карьеров. Окружающая среда Восточной Германии носила на себе шрамы этого противоречия между утопией циркулярной экономики и реальностью материального грабежа.

Как и на западе, на востоке у флоры и фауны было много друзей. С самого начала существования ГДР в округах были свои делегаты по охране природы. Kulturbund, массовая организация по развитию социалистической культуры, предоставил “друзьям природы и Heimat” новый дом. В 1957 году, например, он выступил в защиту бобра в средней части Эльбы, а в горнодобывающем районе Лейпцига критиковал безрассудное удаление почвы (вскрышных пород) при открытых горных работах, после чего оставались пустыри и обезображенные реки: “Люди, как растения и животные, вступили во многих местах в жесткую борьбу за воздух, воду и почву!”52 В том же году стартовала ежегодная неделя охраны природы. Через два года жители Баутцена могли полюбоваться десятком видов птиц в вольере, в Бернбурге (Галле) люди отправились на орнитологическую экскурсию, а в маленьком городке Бад-Дюрренберг пятьсот человек посмотрели фильм “Черная птица”. К концу 1960-х это были популярные события в местном календаре мероприятий. В районе Котбуса в 1968 году было организовано несколько сотен экскурсий, лекций и кинопоказов, а также шесть выставок о природе. В городе Люббен подростки помогали поддерживать пешеходные тропы и местные парки, а также устанавливали скворечники и кормушки. Существовали “Клубы рододендронов”, а в 1970 году состоялась и первая встреча “Друзей кактусов”53.

В 1960-е и 1970-е годы серия кампаний мобилизовала граждан на то, чтобы взять в руки грабли и улучшить местную окружающую среду. Инициативы были направлены на то, чтобы “Сделать нашу деревню еще красивее” (“Unser Dorf soll schöner warden”) и чтобы “Наши города стали краше, присоединяйтесь!” (“Schöner unsere Städte, Mach mit!”), а также чтобы очистить парки и газоны (Parkaktiv); проводились “недели социалистической национальной культуры”. Как и на западе, защита птиц и лесов опиралась на провинциальную гордость своим Heimat; районный защитник природы нередко был также главой местного Heimat-музея. Добровольцами не обязательно двигала забота об окружающей среде – некоторые просто хотели украсить свою деревню или, если уж на то пошло, свой дом. Помощь также не всегда была добровольной. В одном районе города Зоннеберг (Тюрингия) местным активистам пришлось вступить в “дискуссию” (Aussprache) с каждым домовладельцем, чтобы заставить их сделать то, что их просили, и “присоединиться”. Тем не менее широкое участие в эти годы было действительно впечатляющим. Мероприятия охватывали около 40 тысяч деревень. В 1972 году жители Гарбова пообещали посадить 2300 кустарников. В Кальбе, на реке Заале, недалеко от Магдебурга, члены рыболовного клуба вместе с бригадами с местных предприятий пожертвовали 4 тысячи часов своего труда, чтобы превратить бывшую свалку в местную зону отдыха. Школьники проходили программу изучения природы. Юные пионеры (от шести до десяти лет) коллекционировали марки с изображением охраняемых растений и животных, пионеры Тельмана (от десяти до тринадцати лет) сажали деревья и собирали желуди и каштаны для кабанов и оленей, а в восьмом классе узнавали о важности чистого воздуха и почвы для здоровья человека^54.

В 1960-е годы природа не совсем процветала: промышленность, сельское хозяйство и туристы оставляли свой след – но у нее были защитники, и была надежда, что при мудром планировании можно будет построить более чистое будущее. К концу 1960-х годов в ГДР насчитывалось более шестисот заповедников. На ландшафтных конгрессах делегаты открыто говорили о проблемах охраны природы^55. Исследователи предоставили превосходные данные о загрязнении дымом, которые хотя и не устранили его, но, по крайней мере, заставили Совет министров установить потолок выбросов. Отдавая предпочтение меньшим затратам и меньшему выпуску, большей эффективности и меньшему количеству отходов, “новая экономическая система” Вальтера Ульбрихта содержала элементы экономики замкнутого цикла. Ни одна часть системы планирования не должна была производить за счет другой. Хотя за выбросы не взималась плата, этот принцип все же придавал природе некоторую ценность и предлагал компенсацию. В 1966 году государственное лесное хозяйство выставило находящемуся неподалеку государственному электрохимическому предприятию в Биттерфельде счет на 7 миллионов марок за ущерб, нанесенный деревьям; расчет был предоставлен Институтом химии растений с явной ссылкой к “новой экономической системе”56.

Фильм, снятый к социалистической неделе 1972 года, носил название “Мы и наша окружающая среда”. Но к моменту его показа атмосфера кардинально изменилась. В мае 1971 года Хонеккер занял место Ульбрихта, и для окружающей среды, как и для всего остального в ГДР, это стало поворотным моментом. Хонеккер отказался от “системы” и сделал более высокий уровень жизни новым telos. Лучшие дома, больше машин и кур на тарелке привели к бетонным пригородам, асфальтированным дорогам и промышленному сельскому хозяйству. Там, где природа мешала, ее пускали под каток.

В конце 1960-х годов Ульбрихт смог извлечь выгоду из искусственно удешевленной советской нефти – ископаемого топлива, которое, хотя и далеко от чистого, было менее грязным и более эффективным, чем отечественный бурый уголь. Это также давало ГДР возможность заработать драгоценную твердую валюту, перерабатывая сырую нефть в бензин и мазут и продавая ее с прибылью, в том числе в Западную Германию. При Хонеккере это везение закончилось, поскольку более высокий уровень жизни требовал больше энергии как раз тогда, когда цены на нее взлетели. В 1975 году в ГДР случился нефтяной кризис, когда СССР начал поднимать цены на свое черное золото. К 1980 году баррель советской нефти стоил ГДР в три раза дороже, чем десятью годами ранее. Режим обещал больше товаров и удобств, когда нефть еще была дешевой. Не имея возможности платить за драгоценное иностранное топливо, ГДР оказалась пленницей своей геологической судьбы, а это означало бурый уголь – когда пала стена, 83 % всей электроэнергии производилось из него (в Западной Германии каменный и бурый уголь вместе давали только 48 %). ГДР возлагала большие надежды на атомную энергетику, но сумела построить лишь два реактора^57. Один из парадоксов истории заключался в том, что Ангела Меркель, канцлер, стоявшая у руля в период с 2005 по 2021 год, когда Германия все больше привязывала себя к российскому газу, нефти и углю, сама пережила годы правления Хонеккера и видела, как быстро топливо из Советского Союза может превратиться из благословения в проклятие.

Защита окружающей среды обратилась в дым. Меньше нефти означало копать глубже в поисках угля. Импорт нефти с 1970-го по середину 1980-х годов упал на две трети, а потребление бурого угля выросло на четверть. Огромные открытые разработки Эспенхайна подкапывались под Лейпциг, а шахты Лужицы приближались к городу Циттау, на польско-чешской границе. Дюжина небольших городов была поглощена. В 1980-х годах жители Лейпцига вдыхали в пять раз больше SO_2, чем жители Рура, промышленного центра Западной Германии. Короче говоря, в ГДР действительно произошел собственный энергетический переход: от одного плохого ископаемого топлива к другому, еще худшему^59.

При свете

Восточная Германия почти постоянно находилась на грани дефицита энергии. У государств есть три основных возможности сократить разрыв между предложением и спросом на электроэнергию: они могут производить энергию более эффективно, сохранять ее или пробовать распределять использование электроэнергии днем и ночью, чтобы снизить спрос в часы пик. ГДР потерпела неудачу во всех трех случаях. Если демонтаж оборудования советскими войсками в счет репараций и нехватка материалов и квалифицированного персонала вызывали трудности с самого начала, то соблазн дешевой нефти еще больше усугубил их. ГДР позволила своим существующим угольным шахтам и электростанциям обветшать. Когда поток нефти иссяк, стране пришлось прибегнуть к помощи старых хлипких заводов, которые работали от одной поломки до другой: “Havarie” (авария) – ключевое слово в официальных отчетах. К 1985 году возраст большинства электростанций составлял не менее пятнадцати лет, они производили больше дыма и меньше электричества, чем новые; на каждый выработанный киловатт-час уходило на треть больше бурого угля, чем на современной электростанции на западе^60.

Между тем энергосбережение сдерживалось политическими императивами. Веерные отключения электроэнергии были одной из причин обиды, которая настроила народ против режима в 1953 году. Лидеры усвоили урок. “Новый курс” испробовал все, чтобы свет оставался включенным, хотя проблема вечернего пика по-прежнему была головной болью и иногда делала отключения электроэнергии неизбежными^61. Были призывы экономить электроэнергию – кампания “100 ватт” побуждала людей укладываться в этот лимит, а партийная молодежь предупреждала о Wattfrass (ватт-обжорах)62. Однако их эффект был ограниченным. Мало того, что не хватало лампочек малой мощности. Энергия (как и жилье, и вода) рассматривалась как основное право и, следовательно, была настолько дешевой, что у домохозяйств не было стимула экономить. (В 1976 году цены на электроэнергию были повышены, но только для промышленности.) В Берлине в 1957 году женщина-активистка развесила у входа в здания плакаты, призывающие домохозяек выключать по вечерам утюги и обогреватели. Когда она позже поговорила с ними, она обнаружила, что “все женщины сказали, что никогда не обращали внимания на эти часы пик”63.

Строительство современных высотных домов в 1970-х годах принесло некоторую экономию. Однако даже здесь было много утечек. Термостаты были далеко не универсальными, и для регулирования температуры в помещении многие жильцы просто открывали окна. В 1983 году было обнаружено, что новые квартиры потребляют на 37–60 % больше тепла, чем планировалось. Инфракрасные тесты выявили трещины в цементе, сквозняки в окнах и дефекты изоляции. В том же году режим решил ужесточить правила использования электрических обогревателей и приказал всем сдать их. Двенадцать месяцев спустя многим тысячам владельцев было разрешено оставить их^64.

Если домохозяйства не удастся заставить экономить, остается другой крупный потребитель электроэнергии – промышленность. В 1952 году режим назначил “делегатов по энергетике” для содействия энергосбережению на предприятиях, им полагались звания и форма серо-синего оттенка. Большинство предприятий нововведение не оценили. На нескольких установили счетчики, изолировали трубы или побелили стены и потолки для экономии электрического света. Однако у многих других даже не было плана энергопотребления или, если он имелся, они просто игнорировали выделенные им квоты (Normen). Когда наконец появлялись дефицитные материалы, предприятия начинали работать с максимальной нагрузкой, чтобы наверстать упущенное время, особенно когда это касалось производства жизненно важных экспортных товаров, независимо от того, нарушали ли они свои квоты на электроэнергию. Небольшой штраф или выговор были ценой, которую стоило заплатить за выполнение своей части “плана”. Режим пытался перенести больше производства на ночное время, когда семьи спят и электричества достаточно, – но, опять же, с ограниченным успехом. По понятным причинам ночные смены не пользовались большой популярностью, несмотря на то, что для помощи работающим матерям создавались ночные ясли^65.

Суровые зимы подвергли эту шаткую систему экзистенциальному стресс-тесту. Бурый уголь имел высокое содержание воды и легко примерзал к земле. В шахтах установили обогревательные навесы, чтобы не допустить повторного замерзания в вагонах. Зимы 1962–1963, 1968–1969 и 1978–1979 годов были очень холодными и сопровождались так называемыми “зимними операциями”, в ходе которых режим мобилизовал студентов, солдат и добровольцев на борьбу за то, чтобы свет горел. В Эрфурте в январе 1963 года более тысячи активистов Национального фронта доставили дефицитный уголь семьям, находящимся в уязвимом положении. Если когда-либо и было подходящее время для того, чтобы начать экономить энергию, так это именно тогда. Однако большинство людей смотрели на это по-другому. Внутренние отчеты фиксировали настроения на улице. “Двадцать один год ГДР, а электричества по-прежнему не хватает”, – жаловались парикмахеры бригады “Фигаро” в Зуле. “Почему не строят больше электростанций?” – хотели знать другие^66. С точки зрения фермера из колхоза, “в ГДР снова кончился уголь, во всем виноват социализм”67.

Эти взгляды основывались на простом предположении, что энергии должно было быть много. Разве им не пообещали этого их социалистические лидеры? Следовательно, в сложившейся ситуации виноват режим; граждане игнорировали свою роль ненасытных потребителей энергии. В Ростоке магазины не подчинялись приказам и продолжали продавать водонагреватели. FDJ, партийная молодежь, 29 января 1963 года запустила кампанию с призывом приглушить свет и выключить электроприборы. Благодаря немецкой бюрократии и вниманию к деталям мы точно знаем, как реагировали на это жители Эрфурта и Готы. Непосредственная экономия составила 8 и 5 % по сравнению с потреблением электроэнергии неделей ранее. Спустя всего лишь двадцать четыре часа свет и приборы снова были включены на полную^68.

Для окружающей среды энергетический режим ГДР был катастрофическим. Конфиденциальный отчет 1981 года проинформировал Совет министров о масштабах проблемы^69. Хотя с середины 1970-х годов в Котбусе и Галле загрязнение воздуха удалось снизить, оно возросло в Берлине, Лейпциге и Дрездене. Промышленное использование воды сократилось, но рекультивация месторождений бурого угля не удалась. Кроме того, выбросы SO_2 продолжали расти: в Дрездене они увеличились на 40 % за пять лет. 95 % жителей Восточного Берлина страдали от его вдыхания. К востоку от столицы, в Рюдерсдорфе, местный цементный завод выбрасывал в атмосферу известковую пыль, в двадцать раз превышая официальный лимит. В районе Галле от задымления пострадала четверть всех лесных массивов, включая зоны отдыха, а в Рудных горах у границы с Чехословакией дела обстояли еще хуже. В докладе отмечался рост числа обращений со стороны неравнодушных граждан. Режим выбрал стратегию сдерживания. Ограниченные ресурсы, которые он мог потратить на защиту окружающей среды, направлялись в первую очередь в крупные города. Для контроля и нейтрализации критических высказываний было создано официальное Общество природы и окружающей среды (Gesellschaft für Natur und Umwelt).

Экологические критики оказались на периферии и никогда не представляли собой системной угрозы режиму. В отличие от других стран Восточного блока или запада, им не удавалось привлечь на свою сторону ученых, которые придали бы им вес. Система подачи петиций помогла еще больше разрядить обстановку. Например, в 1981 году женщина из Рудных гор написала в министерство охраны окружающей среды письмо, в котором выразила свое несогласие с пестицидом ДДТ, сославшись на обеспокоенность Всемирной организации здравоохранения. Она хотела знать, когда в ее регионе загрязнение прекратится. Официальный ответ пришел в установленный срок: не раньше нового тысячелетия из-за нынешней ситуации с топливом. Дело было закрыто^70. В 1988 году житель Циттау написал письмо в окружной совет, национальный Совет министров и Центральный комитет SED. В тот момент, когда он открывал окна в своей квартире, его ковер и шторы покрывались пылью и пеплом от котельной текстильной фабрики по соседству. Двумя годами ранее, во время выборов, жителей заверили, что установка для удаления пыли обязательно появится. Теперь автору письма велели подождать до 2000 года. Какая польза, спрашивал он, от детских пособий, если дыхательные пути его дочери страдают от загрязнения? Он был бы рад отказаться от льгот. В этих и подобных случаях режим рисковал потерять доверие отдельных сторонников, однако до коллективной оппозиции было еще далеко^71.

Экологические группы (называть эти семьдесят или около того групп “движением” было бы слишком опрометчиво) формировались наряду с кружками мира под защитой церквей. В Виттенберге, где Мартин Лютер своими девяноста пятью тезисами положил начало Реформации, в 1976 году в протестантском учебном центре начал проводиться экологический семинар. Его передвижную выставку, посвященную ущербу природе, посетили 20 тысяч человек. В Висмаре группа протестовала против строительства автомагистрали. Несколько приходов открыли свои собственные экологические библиотеки и делились информацией через размноженные на мимеографе листовки. В целом их этические проблемы перекликались с теми, что получили распространение на западе в предыдущее десятилетие: люди несли ответственность за Божье творение, и существовала связь между разрушением окружающей среды, гонкой вооружений и бедностью в “третьем мире”. Меньше денег на оружие означало больше денег на спасение планеты, пояснялось в Дрезденском меморандуме 1983 года. Экологический кризис в ГДР и бедность Глобального Юга были побочными продуктами собственного расточительного образа жизни^72.

Глобальные проблемы оставались привязанными к местному духовному Heimat. В 1988 году в горах Циттау христианские группы провели “выходные с кислотными дождями”. В ужасе от промышленного завоевания природы, “животноводческих фабрик” и “аграрной степи” люди хотели сохранить “наш Heimat”, который для них был “маленьким садом, в котором есть место для черноголовки и ежа… деревенская липа… и аромат сирени”73. Ссылаясь на Иммануила Канта, протестантские церкви говорили, что для того, чтобы остановить экологический кризис, им всем нужно сначала освободиться от “добровольной незрелости”74. На практике это означало есть меньше мяса, переходить на велосипед, стирать при более низкой температуре и отказываться от мясного ассорти раз в неделю и от воскресного жаркого раз в месяц^75. Люди тратят электроэнергию впустую, указывали эти группы, потому что 1 киловатт-час стоит всего 8 пфеннигов: “остальную часть счета оплачивает наш лес”76. Экогруппы призывали людей быть “мобильными без машин”, спонсировали велосипедные туры и сажали деревья. Когда местные фирмы в Эспенхайне заявили, что у них нет денег на установку фильтров, экологи собрали 100 тысяч марок, чтобы отправить детей города отдыхать на чистом воздухе.

В целом эти группы стремились к изменению индивидуального образа жизни. В листовках содержались практические советы о том, как предотвратить загрязнение и сохранить ресурсы: избегайте дорог с интенсивным движением и покупайте коляску с сиденьем выше уровня выхлопной трубы автомобиля; собирайте бумагу, а не сжигайте ее; разделяйте пластик, алюминий, сталь и старую фотопленку; поддерживайте в помещении температуру 18–19 °C, а если холодно, наденьте свитер; используйте водонагреватель на солнечных батареях и накрывайте кастрюли крышками подходящего размера, чтобы сэкономить энергию; вместо использования химических моющих средств чистите окна луком^77. Эти призывы, по сути, не так уж отличались от того, что проповедовали поборники “простой жизни” до и после. Они демонстрировали протестантскую этику или, как это классифицировал режим, “буржуазное” мышление с упором на личную добродетель и мотивацию, а не на материальную структуру общества. Принципиальное отличие заключалось в том, что ГДР представляла собой общество дефицита и неудовлетворенного спроса. Экологи на востоке скопировали лозунг “зеленых” на западе и призвали граждан “развернуться” и “победить посредством жертвы”78. В обществе, где людям приходилось много лет ждать, чтобы получить личный автомобиль, такие призывы были гласом вопиющего в пустыне.

Energiewende

Если и есть один немецкий термин, получивший международное признание в последние годы, то это Energiewende, то есть поворот от ископаемого топлива к возобновляемым источникам энергии, получаемой благодаря ветру, солнцу, почве и воде. Это был краеугольный камень второго кабинета Меркель (в коалиции с либералами), о котором было объявлено в сентябре 2010 года. Первоначально он был дополнен продлением срока службы атомных электростанций. Весной следующего года катастрофа на Фукусиме добавила в повестку дня полный отказ от ядерной энергетики к 2022 году. От президента Обамы до защитников окружающей среды всего мира Германия рассматривалась как яркий пример того, как спасти планету от изменения климата. Какая похвала может быть лучше?

Уголь, газ и нефть как источник энергии уже давно играют решающую роль в современных индустриальных обществах, но только после 1960-х годов эти виды топлива соединились в “энергию” и переместились в центр политики. Толчок был вызван двумя сейсмическими силами: нефтяным кризисом 1970-х годов и изменением климата, спровоцированным выбросами парниковых газов в результате сжигания ископаемого топлива. Власть, экономическая жизнь и будущее планеты теперь были неразрывно связаны. Политика Меркель, по сути, стала вторым ударом страны по энергетическому переходу. В Германии свой собственный Energiewende произошел в конце 1970-х и начале 1980-х годов, когда социал-демократы впервые ввели этот термин.

Когда в 1973 году разразился первый нефтяной кризис, Федеративная Республика находилась в шатком положении. На нефть приходилось 55 % потребления первичной энергии; десятью годами ранее – 33 %. Судьба каменного угля складывалась почти что наоборот: его доля снизилась с 51 до 22 %; природный газ составлял 10 % в 1973 году, бурый уголь – 9 %, а ядерная и гидроэнергетика – 1 и 2 % соответственно^79. Вилли Брандт и его министры не были застигнуты нефтяным кризисом врасплох; в 1970 году страх перед дефицитом уже побудил к пересмотру стратегии. Брандт отмахнулся от американских критиков и отечественных консерваторов, которые предостерегали от растущей зависимости от коммунистического врага. В том же году правительство подписало с Советским Союзом первый договор по проекту трубопровода. То, что началось как часть восточной политики Брандта по нормализации отношений с Восточным блоком, превратилось в краеугольный камень национальной энергетической безопасности^80.

Энергетический кризис Брандт представил общественности как возможность: дав молодому поколению первый опыт дефицита, это напомнило всем гражданам, что общество основано на взаимопомощи. В конце концов, правительство потребовало лишь минимальных жертв. Ограничение скорости на автомагистралях было снято всего через шесть месяцев. В конце 1973 года было четыре воскресенья без автомобилей; после этого правительство призывало только к добровольным действиям. Идейные граждане продолжали устраивать велосипедные демонстрации по воскресеньям, но их число сокращалось. В 1981 году во Франкфурте собралось менее ста велосипедистов, а на другом конце города на Международной автомобильной выставке поздравляли миллионного посетителя. Дюссельдорфская “Kö” (Königsallee) устроила праздник в своем районе с участием восьмисот велосипедистов – но гораздо больше посетителей предпочли подъехать к шлагбауму на машине. В Гамбурге в добровольные дни без автомобилей движение в туннеле под Эльбой было даже более оживленным, чем обычно. Консервативная газета Frankfurter Allgemeine Zeitung и таблоид Bild редко соглашались друг с другом, но были единодушны в критике этих призывов к добровольным жертвам, которые, по их словам, напоминали более ранние нацистские призывы к простым “воскресным рагу” для экономии импорта^81.

Как Западной Германии удалось преодолеть эти трудности? Частично – при помощи ядерной энергии, по крайней мере вначале. К 1985 году атомные электростанции вносили 11 % от общего объема энергии, в то время как зависимость от нефти упала до 41 %. Однако, поскольку никаких новых электростанций не строилось, это принесло лишь небольшое облегчение. Новая Партия зеленых призвала к изменению образа жизни, а также к прекращению использования ядерной энергии. Но они не получили ни того, ни другого. Их влияние было скорее косвенным и шло через продвижение экологической повестки дня.

Среди социал-демократов первопроходцем был Эрхард Эпплер, протестант левого толка, который до 1974 года отвечал за помощь в целях развития. Он поддерживал движение за мир, а в 1982 году помог свергнуть Шмидта из-за размещения ядерных боеголовок на немецкой земле. В глазах молодых членов он был совестью партии. Из доклада Римского клуба о пределах роста Эпплер сделал простой вывод: эпоха изобилия должна уступить место эпохе, когда люди понимают, что является лишним. Именно Эпплер ввел понятие “качество жизни” в общественный дискурс. В 1975 году он написал книгу с паникерским названием “Ende oder Wende”: либо конец, либо поворот к менее расточительному использованию ресурсов^82.

Это был второй ответ на энергетическую дилемму Германии. Экономия энергии стала для Западной Германии тем же, чем ядерная энергетика для Франции и нефть Северного моря для Великобритании и Норвегии^83. Если использовать топливо более экономно, тогда индустриальная страна могла бы расти без необходимости строить больше атомных электростанций. Пионером этих кардинальных перемен была Калифорния, но Германия с небольшим отрывом заняла второе место. В 1976–1977 годах были введены энергетические стандарты для бытовой техники и более эффективные строительные нормы. В городах сети централизованного теплоснабжения перекачивали отходящее тепло электростанций, сжигающих уголь, биомассу или мусор, прямо в дома людей. К концу десятилетия старая парадигма неуклонного роста энергетики лежала в руинах. Теперь казалось возможным “отсоединить” экономический рост от роста энергетики.

Это станет решающим сдвигом. “Охрана окружающей среды, – сказал Эпплер, – не причуда скучающего среднего класса”84. Она создавала столь нужные рабочие места. Его товарищ по Социал-демократической партии, новый министр технологий Фолькер Хауфф принял эстафету в 1980 году. На партийных конференциях социал-демократы могли выражать сомнения по поводу прогресса и потребления. Однако на практике они демонстрировали веру в экологическую модернизацию, что сильно отличалось от беспокойства “зеленых” по поводу современности. Экономический рост, работа промышленности и личный комфорт снова казались возможными, пока существовали двойные стеклопакеты и более эффективное оборудование. Зачем беспокоиться об изменении образа жизни? Технологии исправят ситуацию.

Но была одна загвоздка. Хауфф и Эпплер были первыми сторонниками децентрализованных возобновляемых источников энергии, таких как ветряные турбины, но они также были в достаточной степени реалистами, чтобы понимать, что будущее тех еще впереди. В 1980-е годы их вклад в энергетический баланс Германии был крошечным. С отказом от атомной энергетики на сцену выходил уголь, который с его мощными профсоюзами оказался оплотом SPD. Когда сразу после Чернобыля Хауфф написал свою книгу, он дал ей название “Energie-Wende”. Сегодня мы склонны приравнивать Energiewende к декарбонизации, но на ранней стадии этот поворот был в основном антиядерным, и грязный уголь еще оставался значительной его частью: в 1980-х годах Западная Германия добывала больше бурого угля, чем в 1950-х или 1960-х годах, и остановила упадок добычи каменного угля. Была надежда, что современные заводы, фильтры и комбинированное производство тепла и электроэнергии помогут углю очиститься от воздействия на окружающую среду. В 2011 году, после длительного периода политического изгнания, Хауфф вернется к этой теме в качестве члена Комиссии по этике безопасного энергообеспечения, назначенной Меркель.

В Германии двумя пионерами-пропагандистами “разъединения” были Вернер Мюллер и Бернд Стой из энергетического гиганта RWE, где один работал экономистом, а другой – техническим директором. Их книга 1978 года “Entkopplung” (“Разделение”) демонстрирует замечательный оптимизм, стоящий за “зеленым” ростом, и его слепые пятна. Мюллер и Стой доказывали, что новые технологии делают возможным рост без потребления большего количества ресурсов, чему будет способствовать рынок и человеческая природа. Авторы черпали вдохновение у Адама Смита, шотландского философа-моралиста, создателя “Исследования о богатстве народов”, и Германа Генриха Госсена, прусского чиновника и писателя-экономиста середины XIX века. Рынок, утверждали они, намного эффективнее государства в плане введения более чистых энергетических систем. Точно так же людям можно доверить потреблять меньше, потому что, в соответствии с “первым законом” убывающей предельной полезности Госсена, чем больше кто-то потребляет одного и того же блага, тем меньше удовольствия от него получает. Первый кусок пиццы – рай, двадцатый – ад. “Сегодняшние потребители, – писали они, – начинают чувствовать, что их исключительно материальное потребление достигает предела дополнительного удовольствия”. “Медленно, но верно они перенесут свое потребление в область нематериального – качества, долговечности, услуг, выходных на природе, содержательного досуга”. В богатых обществах материальный рост “сам по себе” достигает своих пределов. “Мягкие” энергии сопровождаются более мягким образом жизни. Мюллер и Стой оказались правы в своих прогнозах об относительном снижении энергопотребления. Однако они были настолько же неправы в отношении образа жизни, который продолжает оставаться в материальном плане более интенсивным, чем когда-либо прежде.

Разделение экономического роста и потребления энергии стало важным шагом, хотя статистика может представить его более впечатляющим, чем он был на самом деле. В конце 1980-х годов Западная Германия потребляла энергии не больше, чем в начале десятилетия. Этому способствовали повышение эффективности в металлургической промышленности и стороительство зданий с лучшей теплоизоляцией, но также вялый экономический рост и сворачивание судостроения. Статистические данные за годы, следующие сразу за воссоединением в 1990 году, показывают спад потребления энергии. Однако если мы разберем их, станет ясно, что спад произошел на востоке и был результатом развала тамошней промышленности. На западе потребление энергии действительно росло, хотя и в меньшей степени, чем экономический рост. Вместо снижения энергопотребления немецкие компании переместили производство в Центральную Европу, а затем в Китай^85.

Взлет возобновляемых источников энергии пришелся на новое тысячелетие. В 1990 году правительство Коля было первым, начавшим платить всем, кто производит электроэнергию с помощью солнечных батарей, хотя вознаграждение было крошечным. В 2000 году коалиция Шрёдера подняла цену до 50 центов за киловатт-час. День ото дня солнечная энергия становилась все более прибыльной. Закон о возобновляемых источниках энергии вызвал бум солнечных панелей, и его скопировало множество стран. В 2003 году производство электроэнергии с помощью солнечных элементов удвоилось. Другие меры были более спорными и выявили противоречивые интересы в энергетическом переходе Германии и в коалиции Шрёдера. Эконалог взимался, но только с нефти, а не с угля, а предприятия должны были платить лишь половину от того, что платили частные лица. После катастрофы на Фукусиме и разворота Меркель в отношении ядерной энергетики ветряная и солнечная энергия снова стали пользоваться большим спросом и, как ожидалось, должны были восполнить недостачу.

Несмотря на всю шумиху, которую это вызвало, Energiewende правильнее было бы называть электрическим поворотом. К 2021 году возобновляемые источники энергии обеспечивали 43 % потребления электроэнергии в Германии – тридцатью годами ранее этот показатель составлял всего 4 %. К сожалению, электроэнергия составляет лишь одну пятую всей энергии страны. Автомобили, дома и промышленность в основном работают на ископаемом топливе; в 2021 году доля возобновляемых источников энергии в общем энергобалансе составила только 16 %, уступив немного углю (18 %) и значительно уступив газу (27 %) и нефти (32 %). За резким взлетом возобновляемых источников энергии в 2000-х годах последовал столь же драматический спад в 2010-х; в 2012 и 2018 годах ситуация даже пошла вспять^86. На низовом уровне так называемый Nimbyism (сокращение от Not in My Backyard – “Не на моем заднем дворе”) теперь часто одерживал победу над защитой окружающей среды. В 2021 году в Саксонии построили единственную новую ветряную мельницу.

Энергетический переход был осложнен проблемами. Ожидаемые побочные эффекты инноваций не оправдались. Производители солнечных панелей, а также фермеры и люди, которые их устанавливали, наживались на субсидиях. Затем технология мигрировала в Китай. Расходы по “зеленому” тарифу непропорционально несли бедные домохозяйства, в то время как промышленные потребители были частично освобождены от налога, чтобы сохранить свои конкурентные преимущества. На ветреном севере появились ветряные турбины, но не было электрической магистрали, по которой электроэнергия могла бы поступать на заводы на юге, что было досадной оплошностью для страны, которая гордилась своими инженерами и автомагистралями. Когда ветер дул слишком сильно, существующие линии приходилось отключать, чтобы предотвратить перегрузку. Когда же он дул слишком слабо, разрешали получать электроэнергию с АЭС Франции. Ветер и солнечная энергия доминировали в заголовках газет, но невоспетым героем была биомасса, на которую в 2020 году приходилось 44 % всей возобновляемой энергии – ситуация, далекая от идеальной, потому что места не так уж много, и каждый акр, выделенный под рапс, кукурузу или древесину для производства энергии, потерян для сельского хозяйства. В 2018 году Всемирный экономический форум поставил Германию в своем индексе энергетического перехода на семнадцатое место после стран Северной Европы, Австрии, Франции, Великобритании и ряда других^87.

Почему энергетический переход застопорился? Это очень сложный вопрос, но краткий ответ на него можно выразить в виде четырех С: coal, cars, chemicals, consumers (уголь, автомобили, химикаты и потребители). Каждый несет свою долю ответственности. Энергетика не была равным игровым полем. Ископаемое топливо пользовалось щедрой государственной поддержкой. В отличие от Греции и Великобритании, угольной отрасли в Германии позволили мягко прийти в упадок. А когда отечественные шахты закрылись, металлургическая промышленность не изменила методы производства, а просто перешла на российский уголь. Автопроизводители сформировали единый фронт, защищая свои привычные бензиновые и дизельные автомобили. В 2013 году Меркель пошла им навстречу и заблокировала планы Евросоюза по повышению стандартов экономии топлива для автомобилей. BASF, крупнейшая в мире химическая компания, не смогла устоять перед искушением получить большую прибыль от газа и нефти из России даже после того, как Путин присоединил Крым в 2014 году.

Плохо само по себе то, что зависимость от ископаемого топлива все больше означала зависимость от России. К 2020 году она поставляла в Германию 55 % газа, 34 % нефти и 57 % каменного угля – для сравнения, на пике своего развития, в 1973 году, ГДР импортировала 30 % потребляемой энергии, по большей части из СССР^88. 24 февраля 2022 года жестоко обнажило скрытую цену этих потоков. Германия была углеродной демократией, отдавшей себя во власть иностранного диктатора.

В предупреждениях недостатка не было, и не только от Соединенных Штатов. В 2011 году собственный правительственный Совет по этике (Ethikrat) предостерег от попадания “в одностороннюю зависимость”. Всемирный экономический форум и McKinsey поставили Германию на 110-е место из 114 стран за плохую структуру ее энергетической системы; она также заняла 87-е место по объему импорта. В 2023 году Международное энергетическое агентство подчеркнуло, что для Германии становится “все важнее” “диверсифицировать поставки газа, в том числе за счет импорта сжиженного природного газа”. Трубопроводы в Россию отвлекали от необходимости строительства СПГ-терминалов и резервуаров для хранения сжиженного природного газа. В равной степени они и “долговой тормоз” сдерживали столь необходимые инвестиции в возобновляемые источники энергии, такие как электрические магистрали^89. Газ, предполагаемый “мост” к углеродно-нейтральному будущему, оказался мостом в никуда.

На протяжении всех этих лет правительства защищали Energiewende, чтобы гарантировать, что энергия будет безопасной, доступной и “более чистой”. Он провалился по всем трем пунктам. Мало того, что страна оказалась в опасной зависимости от одного иностранного автократа, ее цены на электроэнергию были самыми высокими в Европе, и она продолжала оставаться ее основным загрязнителем; да и особенно дешевым российский газ не был^90.

Времена, когда окружающая среда принадлежала контркультуре, давно прошли. Мантра “устойчивого развития” (Nachhaltigkeit) обнаруживает миграцию к центру власти. Этот термин может претендовать на немецкое происхождение и впервые был использован Карлом фон Карловицем (1645–1714), который руководил горнодобывающей промышленностью в Саксонии и был пионером в устойчивом использовании и повторной посадке лесов, хотя он только один раз явно использовал слово “nachhaltend” и чаще всего говорил о “бережном”, “непрерывном”, “постоянном” и “сохраняющем” использовании^91. К концу XIX века устойчивость превратилась в поддающуюся количественной оценке формулу в лесном хозяйстве. Авторы “Пределов роста” (1972) все еще отождествляли ее со стабильностью и достаточностью^92. В последующие десятилетия утвердилось более широкое понимание, согласно которому устойчивость стала означать использование социальных и экономических, а также природных ресурсов, удовлетворяющее “потребности настоящего, не ставя под угрозу способность будущих поколений удовлетворять свои собственные потребности”, согласно формулировке Комиссии ООН по окружающей среде и развитию (комиссии Брунтланн) в 1987 году. Людям в настоящем больше не нужно сокращать. Инновации и управление позволят согласовать их потребности с потребностями последующих поколений. Будущее снова становилось светлым: Брунтланн с нетерпением ждала “новой эры экономического роста”93.

Баден-Вюртемберг, родина вина рислинг и лимузинов “мерседес”, был в 2007 году первой федеральной землей, которая представила “стратегию устойчивого развития” – за пять лет до того, как ООН обнародовала свои “Цели устойчивого развития”. Недостатка в доброй воле не было. К 2017 году ежегодные дни устойчивого развития включали почти 2 тысячи мероприятий по всему Баден-Вюртембергу. Сделать устойчивое развитие реальностью оказалось сложнее. Последний “индикаторный отчет” (2019) дает представление об успехах и неудачах. За предыдущее десятилетие Баден-Вюртембергу удалось снизить потребление энергии на 12 % и повысить производительность на 19 %. Однако в то же время потребление энергии в транспорте возросло. В этом солнечном регионе солнечная энергия обеспечивает лишь 1,7 % потребления первичной энергии. В результате земля не достигла поставленных целей по снижению энергопотребления и выбросов парниковых газов. Экологическое сельское хозяйство было на подъеме, так же как использование автомобилей и владение ими. У большинства птиц дела шли лучше, но у полевого жаворонка и полевого воробья – хуже. Картина была такой же неоднозначной, когда дело касалось социальных потребностей и развития. Курильщиков стало меньше, но страдающих ожирением – больше. Больше людей подвергалось риску бедности, особенно мигрантов, а число работающих инвалидов сократилось^94.

Международный экспертный обзор стратегии устойчивого развития страны в 2018 году в целом вынес столь же неоднозначный вердикт. Он выявил множество сильных сторон: технологии, институты, социальная сплоченность и экономические ресурсы. Тем не менее также отметил, как теряется биоразнообразие, содержание нитратов в грунтовых водах превышает пороговый уровень, а углеродный след транспорта не становится меньше. В обзоре все стороны призывались к тому, чтобы проявить больше амбиций в поэтапном отказе от ископаемого топлива, продвигать экономику замкнутого цикла и вместе с ней изменить молочную и мясную промышленность и рацион питания. Это побуждало как промышленность, так и частных лиц взять на себя больше ответственности^95.

Выбросы и упущения

Способность углерода сохранять свое место была связана в такой же степени с политикой и моралью, как и с экономикой и инфраструктурой. Возобновляемые источники энергии развивались по пути наименьшего сопротивления. Там, где они предъявляли неудобные требования к компаниям или потребителям, они добились незначительного прогресса. Ветряные турбины на горизонте и солнечные панели на крышах отвлекали от того факта, что немецкий народ продолжает полагаться на газ и нефть для обогрева своих домов и вождения автомобилей. Как потребители немцы были соучастниками и бенефициарами поставок ископаемого топлива из России.

39 % всей энергии в Германии сегодня потребляется домохозяйствами. Около двух третей из них работают на газе или жидком топливе, и практически все заправляют бак машины бензином или дизельным топливом. Что касается возобновляемого отопления, Германия отстает от остальной Европы – 15 % по сравнению с 23 %; в 2020 году каждый третий новый дом по-прежнему проектировался под газовое отопление. Ситуация с транспортом не намного лучше. В 1998 году на дорогах Германии было 36 миллионов автомобилей. В 2021 году их стало 48 миллионов, из которых доля гибридных или электрических не достигала даже 3 %. Хотя промышленность и здания могут экономить больше энергии, частное потребление остается высоким. Одиночное проживание и квартиры большего размера с термостатами, установленными на 22 °C, фактически свели на нет все преимущества лучшей изоляции за последние тридцать лет; сегодня 41 % домохозяйств состоит из одного человека^96.

Большая мобильность тоже привела к увеличению потребления энергии. Не только некогда компактные немецкие автомобили эволюционировали во внедорожники, но и люди за рулем становятся все более мобильными: они выезжают провести время вне дома, в магазины и рестораны, а также на работу – средняя дистанция, которую горожанин преодолевает за день, в течение последних двадцати лет (1998–2021) выросла с 30 до 36 километров, а для жителей сельской местности – с 37 до 44 километров. Езда на велосипеде, возможно, снова пользуется большей популярностью, чем раньше, но в основном она заменила ходьбу, а не вождение автомобиля. Хотя немцы больше покупают онлайн, они также с большей вероятностью воспользуются автомобилем, чтобы физически посетить магазин^97. Аэропорты Германии ставили рекорд за рекордом, пока не разразилась пандемия COVID. В 2019 году в небо поднялось в три раза больше пассажиров, чем двадцатью годами ранее. Для длинных выходных полет на самолете стал нормой. Повышенное потребление энергии, связанное с этим образом жизни, проникает настолько глубоко в повседневность, что на него уже почти не обращают внимания. Одним из примеров является более частый прием горячего душа. Растущая популярность барбекю – другой пример. Чтобы устроить немецкую гриль-вечеринку, вам нужны не только пиво и колбаски, которые несут свои экологические издержки, но и древесный уголь. В 2018 году Германия импортировала 234 тысяч тонн его – на 50 % больше, чем десятью годами ранее. Основная часть поступает из Польши, Украины и Парагвая, часто – из лесов, находящихся под угрозой уничтожения^98.

Немцы, конечно, не единственные гиперпотребители на планете. Но разница в том, что Energiewende стал бальзамом для их совести, заставив почувствовать себя экологическими первопроходцами или, по крайней мере, создав комфортную иллюзию, что ветер и солнечная энергия решат проблему, не требуя от них изменения собственной жизни. Этот подход сосредоточил внимание на том, как энергия вырабатывается, а не на том, для чего она используется, то есть не на наших повседневных занятиях, которые в первую очередь создают на нее спрос. Это не значит, что технологии не важны, – конечно, важны. Однако если XX век и преподал нам урок, так это урок того, что технологического прогресса и повышения эффективности оказалось недостаточно, чтобы остановить растущий аппетит к материальным ресурсам^99.

Поскольку уголь, нефть и газ являются главными виновниками выбросов парниковых газов, вялый энергетический переход Германии неизбежно замедлил и борьбу с изменением климата. В 2010 году Меркель пообещала к 2050 году снизить выбросы парниковых газов на 80–95 %. К 2018 году страна была на 12 % ниже целевых показателей. Учитывая ограниченный прогресс, наблюдавшийся в этот период, Германия достигнет целей, которые она поставила перед собой на 2030 год, только в 2075-м. И этот мрачный прогноз высказали не какие-то экобунтовщики, а эксперт по климату из правительственного агентства по окружающей среде^100. К концу 2020 года Германии удалось снизить выбросы на 41 % по сравнению с 1990-м и достичь своей цели, но это произошло благодаря COVID. Когда в 2021 году экономика стала набирать обороты, она быстро свела на нет недавние достижения: фактически выбросы в том году выросли на 5 %. Короче говоря, в 2020-х Германии придется утроить усилия для выполнения своих обязательств по Парижскому соглашению к 2030 году. Это титаническая задача, которая, помимо постепенного отказа от угля, потребует в четыре раза больше фотоэлектрических установок, чем сейчас, и десятки миллиардов евро каждый год на теплоизоляцию и модернизацию зданий^101.

Германия, по сути, вытеснила разделяемую с другими ответственность за климат. Одним из способов сделать это было распределение во времени: делать мало сейчас и оставлять больше на потом. К 2020 году эта тактика подверглась критике со стороны Fridays for the Future (FFF), международного движения, основанного Гретой Тунберг. Луиза Нойбауэр и ее коллеги-активисты из этой группы, в том числе люди из Бангладеш и Непала, подали на правительство в суд за “постоянную неспособность… принять подходящие и потенциально достаточные меры, чтобы не выйти за рамки оставшегося национального бюджета на выбросы CO_2”, что ставило их жизни и свободу под угрозу. Год спустя Федеральный конституционный суд в своем знаковом вердикте вынес решение в основном в их пользу и предписал правительству ужесточить меры предосторожности, особенно в отношении корректировок после 2030 года^102.

Второй способ был связан с пространством. Экологические потоки не останавливаются на национальных границах. Поэтому честный отчет должен учитывать экологические издержки всех товаров и видов деятельности, в том числе те, которые включены в импорт. В конце концов, стейки и свитера нужно где-то производить. 29 % всех выбросов парниковых газов, вызванных немецкими потребителями, приходятся на импорт; и продовольствие является важной статьей^103. Но в национальных счетах и климатических целях они волшебным образом исчезают. Швеция заслуживает похвалы за то, что включила их в свое обещание стать климатически нейтральной.

И вот мы снова вернулись к привлечению российского ископаемого топлива. Газ из России обещал, что можно получить все: “более чистую” энергию для обеспечения немецкой промышленности и обогрева домов, отключения несущих риски атомных электростанций и поэтапного отказа от более грязного угля. В этой радужной картине удобно игнорировать истинные экологические, а также стратегические издержки. При добыче и транспортировке российского газа выделяется больше метана (CH_4), чем при его сжигании в Германии^104. Работа газокомпрессорных станций увеличивает выбросы CO_2. Проще говоря, Германия взяла газ и забыла про большую часть выбросов. Это была экологическая версия солипсизма, с которым мы сталкивались в других частях этой книги, желание быть хорошим, которое в конечном счете было эгоистичным и не могло (или не хотело) видеть последствия для других. С каменным углем из России была похожая история.

Если принять во внимание все эти “утечки” и “переливы”, мрачная картина станет еще мрачнее. В 2019 году немцы были ответственны за 9,8 тонны внутренних выбросов парниковых газов на душу населения, что более чем на тонну больше, чем в среднем в Европе. Добавьте сюда побочные эффекты от импорта, и выбросы почти удвоятся – на 7,9 тонны парниковых газов на душу населения; в ЕС этот показатель составил “всего” 6,3 тонны. Чиновники трубят об успехе страны в снижении внутренних выбросов на 40 % в период с 1990 по 2020 год; большая часть этой суммы пришлась на зачистку территории бывшей ГДР. Однако для планеты выбросы, которые страна вызывает в других местах, имеют столь же серьезные последствия. Именно поэтому Германия находится в нижней части индекса управления Global Commons^105.

Замалчивание этих побочных эффектов является одной из причин, по которой сторонники углеродной политики так недоверчиво относятся к Energiewende. В Лужицах близ границы с Польшей угольщики после воссоединения превратились из героев в ничто. Они буквально стали грязным лицом изменения климата. В 2020 году Берлин решил, что к 2038 году закроет оставшиеся шахты и заводы и постепенно откажется от угля. Для местных жителей это было пощечиной. Лигнит был не только их хлебом с маслом. Он был их Heimat, их прошлым и будущим. Тот факт, что иностранный уголь и электроэнергия из него продолжали импортироваться, представил весь энергетический переход в сомнительном свете. “Какая польза, – задавался вопросом один шахтер, – если старая угольная электростанция в Румынии продолжает работать, в то время как мы закрываем нашу новую?.. Мне это кажется лицемерным и нечестным”106.

Для климатических активистов Energiewende выглядел не меньшим лицемерием. В тот самый момент, когда правительство подписало отказ от угля, весной 2020 года была запущена угольная электростанция “Даттельн-4”. С момента своего строительства в 2007 году она стала символом борьбы со всеми видами ископаемого топлива, как отечественными, так и импортными: основная часть каменного угля поступала из России и Колумбии – для активистов это “кровавый уголь”. В том же году движение за климатическую справедливость собралось на саммите “Большой восьмерки” самых влиятельных мировых лидеров на морском курорте Хайлигендамм на немецкой Балтике и установило связи с антиглобалистами и экологическими анархистами. С одной стороны, те призывали к децентрализации и демократизации энергетики, к выводу ее из-под власти крупных корпораций и возвращению под муниципальный контроль; ожидалось, что это также уменьшит энергетическую бедность. С другой – настаивали на немедленной декарбонизации, включая изменение образа жизни.

В 2012 году группы заняли часть леса Хамбах, территории площадью 500 гектаров недалеко от Кёльна, которые привлекли внимание RWE из-за богатых месторождений бурого угля. Планы по вырубке леса вызывали протесты со стороны церкви и экологических групп с конца 1970-х годов; здесь обитал редкий вид летучей мыши – ночница Бехштейна. Оккупация обострила конфликт. Произошли ожесточенные столкновения с полицией и сотрудниками RWE. Летели камни и бутылки с зажигательной смесью, блокировались экскаваторы и атаковались линии электропередач. Несколько групп сформировали движение Ende Gelände (“На этом всё”), которое с 2014 года организует акции гражданского неповиновения против угольных шахт и трубопроводов.

По своей форме эти протесты воспроизвели низовую политику более ранних движений. Новой стала связь, которую движение за климатическую справедливость решительно установило между углеродом, капитализмом и колониализмом. Энергетический гигант RWE подвергается нападкам не только как корпорация-спекулянт. Это новая империя, благодаря своим выбросам несущая ответственность за климатический кризис и за то, что многие люди умирают или вынуждены спасаться от повышения температуры и уровня моря. Хотя глобальный подход сети впечатляет, ее поддержка на местах до сих пор остается скромной, по крайней мере, по сравнению с десятками тысяч людей, которые занимали строительные площадки различных атомных электростанций и перерабатывающих заводов в 1970-х и 1980-х годах. Ende Gelände состоит из примерно пятидесяти групп и мобилизовало 4 тысячи человек для блокады угольной электростанции Schwarze Pumpe на два дня в мае 2016 года^107.

Гораздо более масштабным явлением остается немецкое крыло Fridays for Future. По всей стране 20 сентября 2019 года более миллиона человек присоединились ко второй глобальной климатической забастовке; только в Берлине на улицы вышли 300 тысяч жителей, больше, чем в Нью-Йорке или где-либо еще в Европе. Первоначально привлекая молодых женщин в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет, движение постепенно начало охватывать и старшие возрастные группы – в сентябре 2019 года три четверти участников составляли женщины старше двадцати пяти лет; пожилые граждане запустили программу “Бабушки за будущее”. Участники говорили исследователям, что чувствуют моральное обязательство протестовать. Опросы, проведенные в нескольких европейских городах, показывают, что немецкие протестующие придерживались ярко выраженных, но вряд ли исключительных взглядов. Участники во Флоренции уделяли больше внимания добровольному изменению образа жизни, чем участники в Берлине, но люди в Хельсинки и Осло – еще меньше. Протестующие в Берлине и Хемнице меньше верили правительству, чем протестующие в Стокгольме или Гётеборге. С другой стороны, подростки и взрослые в Германии и Швеции были твердо убеждены, что защита окружающей среды должна быть приоритетом, даже если это ставит под угрозу экономический рост и рабочие места, и что правительства должны следовать научным рекомендациям, даже если большинство граждан с этим не согласны^108. Но сколько из собственных материальных привычек они готовы изменить, остается под вопросом.

Хотя конфликт в Украине и обнажил жестко недостатки энергетического перехода Германии, он (пока) не привел к изменению его основополагающих принципов. “Зеленый” рост остается мантрой, и страна продолжает проводить двойную политику возобновляемых источников энергии и потребления углерода. В апреле 2022 года Роберт Хабек, министр экономики и борьбы с изменением климата, пообещал ускорить установку ветряных электростанций и реализовать планы использования солнечной энергии для выработки 80 % электроэнергии к 2030 году – по сравнению с предыдущим целевым показателем в 65 %109. При этом про машины и жилье он промолчал. Меньше газа будет поступать из России, но больше из Катара и в сжиженном виде. Также есть планы по добыче нефти в Северном море. За несколько месяцев до российско-украинского конфликта красно-зелено-либеральная коалиция во главе с Олафом Шольцем достигла тщательно сформулированного компромисса, который обещал, что все угольные электростанции “в идеале” будут закрыты к 2030 году, на восемь лет раньше, чем планировалось ранее. Что новая реальность сделает с такими идеалами, остается открытым вопросом. В июне 2022 года Хабек, будучи “зеленым” министром, решил перезапустить законсервированные угольные электростанции, чтобы высвободить газ. Вместо закрытия жизнь трех последних атомных электростанций продлили еще на четыре месяца.

Климатические активисты потребовали немедленного прекращения поставок российского газа и сидячей забастовкой заблокировали угольную электростанцию Reuter West, крупнейшую в Берлине. Экологическая неправительственная организация BUND заявила, что ей “глубоко стыдно” за то, что правительство продолжает финансировать конфликт, импортируя российские газ и нефть, и призвала к запрету на короткие перелеты, энергосбережению, ограничению скорости и масштабным инвестициям в чистую энергетику и более экологичные дома^110.

Единственное требование, которое правительство удовлетворило, – это более дешевые билеты на общественный транспорт. В то же время на заправках водителям автомобилей раздавали скидки (Tankrabatt) в размере 33 центов за литр бензина (17 центов для дизельного топлива). Италия поспешила ограничить охлаждение и отопление в общественных зданиях – людям надо выбирать между миром в Украине и кондиционированием воздуха, заявил премьер-министр Италии Марио Драги. Япония предприняла эти и дополнительные шаги после катастрофы на Фукусиме. Правительству Германии потребовалось шесть месяцев с начала войны, чтобы принять решение о снижении температуры в общественных зданиях до 19 °C с сентября 2022 года; Испания распространила эти ограничения на коммерческие помещения, такие как супермаркеты и торговые центры. Германия даже не применила те немногие меры, которые Брандт ввел во время первого нефтяного кризиса, такие как запрет на автомобили по воскресеньям. На автомагистралях также не была ограничена скорость – к чему призывало Международное энергетическое агентство^111. Образ жизни людей остается неприкосновенным.

Ограничения скорости и снижение температуры отопления сами по себе не смогут решить энергетическую проблему страны или остановить Путина, но они помогли бы окружающей среде и уменьшили бы вовлеченность немцев в поддержку агрессивного режима. Показательно то, что во время международного кризиса страна, которая неоднократно позиционировала себя как моральный лидер, (пока) не смогла предпринять эти шаги.

Братья меньшие

Воскресным утром, 27 ноября 1955 года, пока другие жители Бланкенезе, зеленого пригорода Гамбурга, спали или шли в церковь, Шико решил убежать на поиски представителей противоположного пола. Когда он выходил из местного леса, его застрелили. По словам свидетелей, он “стонал еще три минуты” и “издавал звуки боли”, прежде чем очередной выстрел положил этому конец. Шико был четырехлетним чау-чау с чемпионской родословной. По словам его хозяина, он был радостью всей округи и никогда никому и ничему не причинял вреда. Теперь “его больше не было. Несчастная рука отняла у его хозяина и всех маленьких детей их дорогого и верного друга”. Владелец пожаловался в полицию, ассоциацию защиты животных и местный клуб чау-чау.

Мнения разделились. Для местной газеты Шико был “жертвой страсти”, хотя в конце концов она признала, что он забрел в лес, где охота разрешена. Старший егерь смотрел на дело иначе. Шико был преступником, чей охотничий инстинкт сделал его угрозой для кроликов, и он был застрелен не случайным охотником, а егерем, чья работа заключалась в защите зайцев, фазанов и редких здесь оленей. Сколько певчих птиц в этом районе регулярно убивали вороны и кошки? Егерь получал много писем от жителей, которые хотели перестрелять таких хищников. Буквально на днях, отметил он, недалеко от места происшествия немецкая овчарка преследовала кролика, пока не догнала его, а затем разорвала его на куски “на глазах множества потрясенных зрителей”. Если они не защитят своих диких животных, “следующее поколение узнает о них только из музея”. Местные охотники, в свою очередь, ненавидели старшего егеря за ограничение разрешений на отстрел оленей. Владелец Шико обратился в районный суд, но безрезультатно. В недавно принятом законодательстве было очень четко указано, что егеря имеют право стрелять в собак для защиты дичи. В конце концов, охотничью зону сократили, чтобы защитить бегающих детей и домашних животных^112.

Шико встретил свой конец в тот момент, когда отношение немцев к животным начало резко поляризоваться. Послевоенные годы ознаменовались триумфом домашних любимцев. Вместо физической работы, такой как выпас овец или охрана дома, собаки стали выполнять эмоциональную работу, обеспечивая компанию, объятия и развлечения в качестве “лучших друзей человека”. К 1990 году только 6 % всех собак в Гессене служили охранниками, поводырями или производителями, в то время как 94 были домашними питомцами^113. Пока собаки и кошки переселялись в спальню, кур, свиней и коров забирали с полей и размещали в сараях и фермах промышленного размера, где их нельзя было ни увидеть, ни потрогать и откуда они возвращались анонимными порциями на тарелке. Таким образом, эмоциональные и физические объятия одних существ шли рука об руку с растущим дистанцированием от других. Обе эти тенденции имеют более давние корни: в Древнем Египте и Риме люди держали собак в качестве домашних животных, а в Англии в XVIII веке впервые возникло научное разведение овец и крупного рогатого скота для получения лучшей шерсти и мяса. Массовое потребление во второй половине XX века довело до новых крайностей, подняв острые вопросы не только о правах животных, но и о нас самих и о том, как мы относимся к нашим собратьям, существам, наделенным сознанием.

В целом в Германии Аденауэра кошек и собак было меньше, чем в Великобритании или Франции. Однако в городах жизнь становилась более скученной. В Гамбурге, например, в 1959 году у каждого тридцать третьего жителя была собака – почти в два раза больше, чем до войны^114. Это создавало нагрузку на городские парки, систему управления отходами и нервы общественности. Закон о поводке пытался контролировать собак (и их владельцев). В центральном парке города была огорожена небольшая территория для выгула собак. Однако в целом такие специальные анклавы были отвергнуты как вносящие инородные элементы в городской ландшафт. У людей стало больше свободного времени, и собаки расползлись по паркам и декоративным бассейнам. Парки превратились в поля сражений. Три дюжины добровольных “пенсионеров-смотрителей” были перегружены задачами по поддержанию порядка. В ходе одного полицейского рейда в местном парке за один час были оштрафованы более ста собаковладельцев за то, что их собака не была на поводке^115. Попытки запретить собакам появляться на общественных лужайках встретили сопротивление. Ее Снупи будет ходить по лужайке, заявила одна собачница, даже если ей придется сесть в тюрьму: в конце концов, разве она не платит налог на собак?116 (На кошек налога не было.) Как отмечали группы защиты животных, все ограничения были глубоко несправедливыми, потому что у богатых были свои частные сады, тогда как у бедняков – только общественные парки. Несколько тысяч человек присоединились к уличному протесту. “Да, действительно, собаки значат для нас больше, чем дети, – объяснил один мужчина, – дети все портят”117.

С другой стороны, были граждане, которые считали, что все эти лапы попирали их права человека. Какашки в парках и на тротуарах были основным источником раздражения: в среднем одна собака оставляла после себя 55 килограммов экскрементов в год. Многие собаковладельцы считали, что, поскольку они платят налог на собак, сбор собачьих фекалий – дело города. Других такое отношение возмущало. Женщина пожаловалась в Сенат, что от нее и других “простых смертных” обычно ждут, что они должны смириться с неприятностями. “Кто защитит наших детей от валяния в собачьих какашках?” Для нее любители животных шли сразу после террористов и байкерских банд. Ей не нравилась идея нации доносчиков, но и не хотелось, чтобы ей расквасили нос, если она станет разбираться с нарушителями порядка самостоятельно. Ее предложение заключалось в том, чтобы штрафовать безответственных владельцев, прекратить сдавать жилье людям с собаками и запретить рекламу собак, которым нужен дом. Вместо этого, “как в старые времена, если собаку не забирают из приюта в течение десяти дней, ее надо усыпить”. Официальный ответ заключался в том, что в первую очередь женщина должна попытаться напрямую противостоять беспокойным соседям, поскольку в условиях демократии активное участие каждого гражданина лучше, чем “активная бюрократия”118.

Домашние животные, как и их хозяева, стали членами общества потребления. Вальди, первый олимпийский талисман, был разработан для игр в Мюнхене в 1972 году и появлялся на брелоках, подушках, головоломках и в виде игрушки, деревянной, плюшевой и надувной. Вальди был создан по образцу гладкошерстной таксы или Dackel, самой популярной породы, опережающей по степени распространенности немецких овчарок и пуделей. Пионером в разведении собак и собачьих выставках была викторианская Британия. Германия шла следом. Однако до 1930-х годов собаководство в основном находилось в руках охотников и мелких фермеров, которые не продавали питомцев ради дохода, хотя все большее количество немецких овчарок и терьеров экспортировалось с целью получения прибыли. Основными заказчиками были полиция, армия и охранные компании. К 1970-м годам разведение, продажа и выкармливание стали крупным бизнесом. За молодую таксу теперь можно было заплатить до 200 немецких марок – примерно половину месячной зарплаты женщины. Компания по доставке по почте Quelle в своем каталоге предлагала щенков и доставляла их поездом в специальном контейнере^119. Таможня конфисковала контрабандно перевезенных через границу кокер-спаниелей с поддельными родословными.

В период с 1970 по 1990 год количество зарегистрированных собак выросло с 2,4 до 3,5 миллиона, хотя реальная цифра была ближе к 5 миллионам; к этому надо прибавить 6 миллионов кошек и 5 миллионов птиц. Вместо обрезков и объедков кошек и собак все чаще кормили специальными кормами; годовая стоимость таких готовых блюд в 1972 году превысила 500 миллионов немецких марок. Как выразился председатель Дортмундского кинологического клуба, собака “не мусорное ведро”120. Вскоре западные немцы стали тратить на корм для домашних питомцев больше, чем на детское питание, да и разнообразия там было больше; в Восточной же Германии корм для домашних животных оставался исключением. В 1985 году в Мюнхене открылся Futterkiste (“Коробка с едой”) – первый в Европе ресторан для собак. Несколько лет спустя предприимчивый продавец мороженого стал продавать лед “Pfiffi” четвероногим друзьям своих клиентов. Более глубокие эмоциональные и коммерческие инвестиции охватили всю эту жизнь и то, что за ее пределами. Как потребители домашние животные тоже оставляют свой след из-за мяса и импортной сои в пище, а также из-за более высокого комфорта в помещении; исследования показывают, что одной из причин увеличения количества систем охлаждения и отопления в домах является то, что владельцы беспокоятся об уровне комфорта своих питомцев^121. В 1980-х годах страховые компании добавили страхование здоровья и жизни кошек и собак. На тот момент в Германии не было ни одного кладбища домашних животных, которыми славилась Франция. Мертвых питомцев либо хоронили в дикой природе, либо вместе с другими убитыми животными отправляли в переработку на мыло или “мясную муку”, а затем скармливали свиньям или курам – форма круговой экономики животных. Первый крематорий для домашних животных с колумбарием открылся в 1996 году^122.

Что можно (и чего нельзя) делать с собаками, остается предметом споров и отражает представления о том, что значит быть человеком. В 1930 году, в разгар мировой депрессии, каждая третья собака, убитая в Гамбурге, была казнена из-за того, что ее владельцы не смогли выплатить задолженность по налогам, а животное было конфисковано. Местная газета возмутилась: убивать животное – “особого друга человека” – из-за того, что у владельца настали тяжелые времена, “не совсем подходит цивилизованным людям”. Это была “средневековая жестокость”. Для нуждающегося человека, в частности, собака была источником утешения: как часто глаза питомца придавали хозяйину “сил и мужества бросить вызов судьбе?”123 Клуб друзей животных сообщал, что безработные и обездоленные могут оплатить налог в рассрочку, без дополнительных процентов. В нескольких городах ввели налоговую амнистию на собак. Шесть десятилетий спустя, в 1996 году, группа интересов “Друзья собак” (IG Hundefreunde) подала в суд, пытаясь оспорить само право взимать такой налог: формально он был пошлиной на вещи, тогда как собаки были “сородичами человека”124. Вскоре после воссоединения собаки получили свой день в парламенте: теперь они были защищены Гражданским кодексом (BGB) и больше не могли быть изъяты у владельца. Тем не менее суд признал налог на собак законным: общины имели право облагать налогом вещи, которые не были жизненно необходимы, и на общество собаки влияли больше, чем другие животные.

В конце 1980-х годов Европу охватила паника по поводу банд и других владельцев бойцовых собак, которые калечили детей, а в некоторых случаях все заканчивалось смертельным исходом. В некоторых городах у заводчиков и владельцев требовали лицензию, а также взимали высокие налоги с питбулей и ротвейлеров. Другие, однако, отменили такие меры после протестов. Законы о поводке также соблюдались неравномерно. Расследования показали, что случаев укусов было намного меньше, чем предполагала паника в СМИ, – всего десять во всей земле Северный Рейн-Вестфалия с 18-миллионным населением в 1990 году, – и в основном в них участвовали вполне традиционные немецкие овчарки, а не импортные чудовища из Бронкса. Запрещать целую породу было бы ненаучно, отмечала авторитетная немецкая Ассоциация защиты животных (Deutscher Tierschutzbund), основанная в 1881 году, поскольку источником проблемы являются не сами животные, а их безответственные владельцы. В отличие от США и Франции, Германия не разрешала государству усыплять опасных собак^125.

Если собаки и кошки наслаждались расширением своей социальной, экономической и эмоциональной идентичности, то роль свиней, кур и коров сводилась к простой функции животного-машины: предсказуемой, продуктивной и прибыльной. В послевоенные десятилетия как в Восточной, так и в Западной Германии произошел быстрый подъем промышленного сельского хозяйства. Вместо того чтобы гулять по двору небольшими стаями и собирать кукурузу, куры оказались заперты в маленьких клетках высотой 40 сантиметров, по три-четыре друг на друге, в гигантских залах, где их кормили витаминами под инфракрасными лампами, чтобы стимулировать яйценоскость. В 1968 году на птицеферме в Райне (Западная Германия) содержалось полмиллиона кур. В Тюрингии (Восточная Германия) один рабочий обслуживал 15 тысяч кур. Свиньи и коровы подверглись аналогичному сбору в одном месте и контролю, с искусственным осеменением, специальным разведением, антибиотиками, постоянным кормлением концентрированными кормами (Kraftfutter, смесь зерновых, сои и семян подсолнечника) и механизированным доением – в ГДР в 1969 году ввели доильную карусель, чтобы рабочий мог поочередно прикреплять доильный аппарат к вымени коров. Такие промышленные операции радикально изменили отношения между человеком и животным.

Основными принципами этого типа сельского хозяйства были принципы предложенного Фордом массового производства в промышленности: стандартизация, разделение труда и производительность. Коров теперь разводили и держали либо для молока, либо для мяса, а кур – как несушек или как бройлеров. И раньше условия не были романтической идиллией: маленьких поросят часто давила их мать-свиноматка, а пневмония и кишечные заболевания были широко распространены. Но в послевоенные десятилетия фабричные методы преобразили жизнь животных и их владельцев до неузнаваемости. В 1950 году корова давала 2 тысячи литров молока в год, к 1990 году – вдвое больше. Курица несла в два раза больше яиц. Поголовье коров, кур и свиней в эти годы резко возросло – количество свиней удвоилось до 23 миллионов в Западной и 12 миллионов в Восточной Германии, в то время как число ферм и сельскохозяйственных рабочих неуклонно сокращалось: если в 1950 году в Западной Германии в сельском хозяйстве все еще работал каждый пятый, то сорок лет спустя это был один из тридцати. Никогда еще так мало работников не ухаживали за таким большим количеством сельскохозяйственных животных^126.

Интенсивное животноводство было международным явлением. Западные немцы многому научились во время ознакомительных поездок на птицефабрики Америки в 1950-х годах. Тем не менее национальный контекст придал ему особое значение. Во-первых, стремление к повышению производительности могло опираться на кампанию нацистов по повышению эффективности земледелия. Нацисты хотели избавить хлев от бесполезных “едоков” (Fresser), таких как более слабые свиньи, которые не добирались до кормушки, – точно так же нацисты стремились уничтожить инвалидов, “асоциальных” и другие “непродуктивные” элементы “народного сообщества”. В 1950-х и 1960-х годах идея Leistung (высокой производительности) – основной идеал лет бума – стала применяться к свиньям, курам и коровам в не меньшей степени, чем к их хозяевам. После войны острая конкуренция двух немецких государств привела к тому, что ГДР сделала все возможное, чтобы попытаться соответствовать росту продаж мяса и колбас на гриле за границей: дешевая курица-гриль массового производства (бройлер) компенсировала меньшее количество яиц и говядины. В целом оба режима двигались в одном и том же направлении, за исключением того, что восток для продвижения более крупных ферм использовал планирование, а запад – цены и субсидии Европейского экономического сообщества. В обоих обществах реальность промышленного сельского хозяйства противоречила идиллии неизменного Heimat с холмами и небольшими фермами, где животные пасутся свободно, а масштабные американские нововведения скрыты от глаз.

Одно из различий заключалось в том, что на демократическом западе было пространство для критических голосов, бросавших вызов крайностям продуктивного расчета. Один из таких моментов наступил в начале 1970-х годов, когда в Баварии продемонстрировали новый метод максимально эффективного использования телки и ее будущего теленка. Молодые коровы подвергались высокому риску гибели в процессе первых родов. Но у некоего профессора была блестящая идея, как решить проблему. Незадолго до родов корову убивал бы опытный мясник, который затем несколькими искусными разрезами извлекал бы нерожденного теленка из тела мертвой матери; через несколько месяцев теленка тоже зарезали бы. Несколько фермеров пришли в возмущение. Как мог человек, “венец творения”, придумать такие варварские средства? Одно дело – промышленное сельское хозяйство, но здесь имели место “жестокие” и аморальные действия. Все еще существовали некоторые этические ограничения на то, сколько денег можно заработать на братьях наших меньших. В конце концов приняли решение позволить телке родить, стать коровой и выкормить теленка, прежде чем оба будут забиты^127.

С середины 1950-х годов объем талии немцев неуклонно расширялся как в восточной, так и в западной половине Германии. Голод послевоенных лет уступил место новым болезням богатства: ожирению, высокому уровню холестерина и сердечно-сосудистым заболеваниям. В 1971 году исследование, проведенное в ГДР, показало, что люди ели на 50 % больше жиров, чем рекомендовано, и 40 % имели избыточный вес^128. Рост потребления мяса в Германии был резким и уступал только аналогичному процессу в Китае в последние два поколения. В 1950 году западный немец в среднем съедал 30 килограммов мяса, а восточный – 22; в 1935 году на долю западного немца приходилось 53 килограмма. Когда в 1989 году рухнула стена, каждый из них потреблял по 100 килограммов мяса в год. Частично это произошло благодаря тому, что люди стали более продуктивными и могли себе это позволить, особенно на западе. Однако этому способствовало резкое падение цен на продовольствие, вызванное глобализацией и промышленным фермерством. В 1954 году западные немцы все еще тратили на еду 40 % своего дохода, к 1980 году эта цифра снизилась до 20 %, а к концу века упала до 13 %, и такой и оставалась, пока в 2020 году не взвинтила цены пандемия. Люди смогли получить больше пространства и мобильности отчасти потому, что куры и свиньи их лишились. Удешевление яиц, молока и котлет высвобождало деньги на дом, машину и отдых^129.

Фиксация на полезности животных оказалась чрезвычайно прочной, несмотря на неоднократные попытки улучшить их участь. Современные истоки защиты животных уходят корнями в XIX век. Англия была первой страной, которая запретила собачьи бои и спасла лошадей от жестокого обращения и где появились группы, выступающие против опытов на животных. Первоначальный замысел подразумевал не только спасение животных, но и процесс цивилизации человека. В животных, как правило, видели пассивных жертв, страдающих от рук варваров. Человек, жестокий по отношению к собакам или лошадям, представлял потенциальную опасность для общества в целом.

В Германии нацисты включили защиту животных в свод законов. Генрих Гиммлер и Рудольф Гесс были вегетарианцами; Гитлер строгим вегетарианцем не был и шел на поводу своей любви к печеночным клецкам. В апреле 1933 года, через три месяца после захвата власти, нацисты объявили вне закона убой животных без предварительного их оглушения; евреи перерезали животному горло одним большим разрезом – практика, известная как shechita или Schächten, которая, как полагают, обеспечивает животным самую быструю и наименее мучительную смерть. Нацистами двигала не только любовь к животным, но и расовая ненависть, врагами были еврейские мясники и торговцы. Позже в том же году был принят закон о защите животных (Tierschutzgesetz), который наказывал за жестокое обращение с животными и требовал разрешения на опыты на животных, хотя они продолжались в расовых и военных исследованиях.

После войны союзники снова разрешили Schächten, а положения закона о защите животных остались в силе в обоих немецких государствах. Когда в середине 1950-х годов в Западной Германии обсуждалась идея создания новой бойни для собак (в некоторых регионах собачье мясо считалось лекарством от туберкулеза и было полностью запрещено только в 1986 году), группы защитников животных яростно протестовали. Что характерно, для министерства сельского хозяйства дело не подпадало под категорию защиты животных. Скорее, утверждало оно, такой убой следует запретить, поскольку он “нарушает человеческие и этические чувства”130.

На западе закон подвергся первой этической переработке в 1972 году. “Благополучие животных” теперь включало и “соответствующее виду” лечение. Что именно это означает, оставалось на усмотрение ветеринарных и сельскохозяйственных экспертов, которые не могли прийти к единому мнению. Важно отметить, что суды продолжали постановлять, что польза и прибыль могут быть “разумными основаниями” для причинения страданий животным^131. В следующем году режиссер фильмов о дикой природе Бернард Гржимек использовал свое популярное телешоу, чтобы донести до жилых комнат людей бедственное положение цыплят в клетках. Зрители были шокированы. Фермерское лобби не смогло помешать Гржимеку говорить о “концлагерном животноводстве”, но ему удалось заблокировать существенные изменения. В ГДР, где защита животных всегда отодвигалась на второй план по сравнению с максимизацией их продуктивности, нацистский закон оставался в силе без поправок, и многие ветеринары даже не знали о его существовании^132. Только в 1999 году Конституционный суд постановил, что маленькие клетки нарушают закон о защите животных. Реакция лобби заключалась в том, чтобы добавить несколько сантиметров. В 2015 году Совет земель (Бундесрат) наконец решил прекратить использование маленьких клеток к 2025 году.

В 1993 году, спустя чуть более десяти лет после своего появления в Америке, организация “Люди за этичное обращение с животными” (People for the Ethical Treatment of Animals, PETA) прибыла в Германию. Она оспаривала само представление о том, что животные существуют для того, чтобы приносить нам пользу. Организация хотела прекратить использование животных, будь то на тарелке или в качестве пальто, в зоопарках, цирках или лабораториях, вне зависимости от того, насколько хорошо к ним относятся. Ее участники распространили борьбу за равенство на животный мир, бросив вызов видовой дискриминации так же, как расизму и сексизму. Видизм, по словам одного из активистов, означает “гладить собаку, при этом поедая свинью”. Все животные заслуживают равного уважения и жизни, свободной от страданий^133.

В 2002 году Германия стала первой европейской страной, закрепившей права животных в Конституции. “Помня также о своей ответственности перед будущими поколениями, – говорится в поправке, – государство должно защищать естественные основы жизни и животных” (статья 20а). Это изменение произошло после решения Конституционного суда санкционировать религиозный убой животных без предварительного оглушения, если это важно для религиозной общины. После ухода союзников некоторые немецкие земли формально разрешили Schächten, другие просто терпели это. Когда в 1986 году новый закон о защите животных включил в себя закон об убое, он содержал общий запрет на убой без оглушения, за которым сразу же последовал пункт, предусматривающий исключения по религиозным соображениям. На практике немецкие государства признавали такие исключения для евреев, но не всегда для мусульман. В 1990 году турок-суннит, проживший в земле Гессен двадцать лет, взял на себя управление семейной мясной лавкой и получил необходимое разрешение. В 1995 году, когда возникла необходимость его продления, разрешение было отменено. Апелляция дошла до Конституционного суда. Вердикт суда, который уравновешивал защиту животных со свободой вероисповедания, попытался урегулировать спор, длившийся десятилетиями^134.

Для принятия конституционной поправки требовалось большинство в две трети голосов в парламенте. Для “зеленых” это был акт равновесия: они давно призывали к конституционному признанию прав животных, но также хотели предоставить больше прав гастарбайтерам. Кампанию против Schächten вели группы правых, для которых эта традиция была нецивилизованной и антинемецкой. “Зеленые” проголосовали за поправку, так как хотели дистанцироваться от таких ксенофобских групп и полагали, что признание прав животных по-прежнему позволяет еврейским и мусульманским общинам практиковать забой без оглушения. Помогло то, что существовали научные сомнения в том, что оглушение животных перед убоем устраняет боль и обязательно является гуманным. Оппозиционные христианские демократы, представляющие фермеров, поддержали поправку, отвечая на общественный протест против недавнего массового забоя коров, пораженных коровьим бешенством^135.

С юридической и философской точки зрения включение животных в Конституцию было большим шагом. Животные уже не просто заслуживали человеческой жалости. Теперь у них были естественные права. Однако в их жизни на ферме это мало что изменило. Сегодня защита животных направлена на обеспечение их “благополучия” (Wohlbefinden), но существуют серьезные разногласия по поводу того, в чем оно состоит; министерство сельского хозяйства ищет способы мониторинга и измерения этого показателя. Хотя потребители могут представлять себе счастливых свиней, для многих фермеров это означает базовое здоровье, не более того. Известно, что в судебных делах эксперты утверждали, что откладывание большого количества яиц является достаточным доказательством того, что курица чувствует себя хорошо. Что означает “соответствующее виду” (artgemäss) обращение с животными, которых веками разводили и выращивали для потребления человеком? Группы потребителей жаловались, что в настоящее время любой тип животноводства и фермерства квалифицируется как соответствующий виду и что фермеры, если они не нарушают правила, могут продвигать свое мясо как полученное в “благополучных” условиях. Судебное преследование за жестокое обращение с животными в сельском хозяйстве оказалось чрезвычайно трудным. Владельцу собаки, который оставил своего питомца запертым в машине в летнюю жару, грозит серьезный штраф, в то время как промышленные фермеры обычно выходили сухими из воды, когда сотни их свиней умирали от удушья или других предотвратимых причин, ссылаясь на невежество или отсутствие умысла. В тесных клетках свиньи кусают друг друга за хвосты, что является формой каннибализма. Европейский союз запретил ампутации в 1994 году, но купирование хвостов поросят плоскогубцами и без анестезии продолжало оставаться обычной практикой в Германии, а также в Дании и двадцать пять лет спустя.

То, что изменения произошли, в основном сообщается в информационных материалах и на этикетках самими фермерами и розничными торговцами. В 2001 году правительство ввело маркировку “био” для продуктов сертифицированных органических ферм, которые работали без антибиотиков, пестицидов и искусственных удобрений и давали животным больше места. Однако даже здесь “биологической” курице, возможно, придется делить клетку площадью 1 квадратный метр с пятью другими курами в сарае на 3 тысячи голов – им лучше, чем дюжине цыплят, которых запихнули в такое же пространство на промышленной ферме, но вряд ли это простор. В 2021 году в Германии насчитывалось 22 миллиона свиней: 99 % из них обитали на обычных фермах. Только 5 % кур и 8 % коров жили на “органических” фермах^136. В 2021 году “биофермы” оставались нишей, занимающей не более 10 % из 17 миллионов гектаров страны. В опросах потребители высоко отзываются об экологически выращенной еде. Однако когда дело доходит до покупок, на долю “биопродуктов” по-прежнему приходилось лишь 7 % всех продаж – даже в то время, когда еда была дешевле, чем когда-либо прежде. В Дании эта доля была вдвое больше^137. В 2021 году группа дискаунтеров и супермаркетов пообещала постепенно отказываться от продажи мяса животных, содержащихся в стесненных условиях, до тех пор, пока к 2030 году не будут продаваться только котлеты из мяса свиньи, которая проживала бы на площади в 1 квадратный метр в клетке, вместо 0,75 квадратного метра и у которой был бы комок соломы, с которым можно играть, вместо куска дерева, висящего на цепи.

Промышленное сельское хозяйство подвергается критике с нескольких сторон и по ряду причин, таких как здоровье, окружающая среда и этика. В 2015 году дюжина ученых, консультирующих министерство питания и сельского хозяйства, опубликовала ошеломляющий отчет. В нем говорилось, что благополучие животных сомнительно, выбросы – опасно высокие, а здоровье населения под угрозой из-за антибиотиков и чрезмерного количества мяса на тарелке. Ученые пришли к выводу, что способ содержания большинства животных в настоящее время “неустойчив”138. Веганы и радикальные активисты согласились и пошли еще дальше: нужно полностью прекратить выращивание животных на фермах.

Согласно официальной статистике, в 2020 году немцы стали есть меньше мяса, чем два десятилетия назад, – 85 килограммов в год вместо 100. Но даже это все равно означает тысячу животных, съеденных за одну человеческую жизнь^139. Женщины находятся в пределах рекомендуемых норм по здоровью и едят вдвое меньше мяса, чем мужчины, которые ни в чем себе не отказывают. В эти двадцать лет люди стали есть меньше свинины – ее потребление снизилось с 55 до 43 килогаммов на человека. Курятины, напротив, больше – 22 килограмма вместо 19. Потребление же говядины стабильно составляло 13 килограммов на человека^140.

Однако эти цифры могут внушить слишком оптимистичный взгляд. Официальные данные учитывают то, что едят дома, и игнорируют жареные колбаски, гамбургеры и кебабы, поедаемые в ларьках быстрого питания и ресторанах. К тому же в 2021 году состав населения был иным, чем в предыдущие десятилетия, с точки зрения возраста, этнической принадлежности и культуры питания. Оно становилось старше – а пожилые люди обычно едят меньше. И в него вошли более 2 миллионов новоприбывших из Сирии, Афганистана, Ирака и Пакистана, в том числе множество мусульман, которые традиционно едят меньше мяса.

Настоящая проверка заключалась бы в том, чтобы выяснить, сократили ли потребление мяса одни и те же люди. Данные неубедительны. В некоторых исследованиях первоначально изучались только дети с немецким гражданством, а позже к ним добавлялись мигранты, в других отслеживали домохозяйства, размер которых сократился^141. Недавний опрос общественного мнения показал, что немцы стали ведущими вегетарианцами и веганами в Европе (7 и 3 % населения соответственно в 2021 году), но он фиксировал стремления, а не всегда то, что люди на самом деле ели^142. Наиболее тщательное исследование, в котором изучалось питание репрезентативной выборки из 15 тысяч человек в 2008 году, показало, что только 2,5 % не ели мяса, а 87 % не достигали нормы в 400 грамм овощей в день. Молодые люди были наиболее плотоядными: они съедали 120 граммов мяса в день, что эквивалентно двум сосискам. Когда исследователи повторно посетили участников пять лет спустя, они не обнаружили никаких изменений^143. Пищевые привычки, вкусы и идентичность оказались устойчивыми. Другими словами, немца из колбасы, может быть, и можно вывести, но колбасу из немца вывести труднее^144.

Будущее настоящее

Расплата со своим темным прошлым оставила Германии отчетливую ориентацию на будущее. Коллективная память о преступлениях нацистов препятствует ностальгии по “славному” прошлому, доступной другим странам. Вместо этого прошлое предназначено для того, чтобы преподавать уроки, позволяющие избежать рецидива. Разговоры же о будущем в немецкой жизни повсеместны и выходят далеко за рамки “страха перед будущим” (Zukunftsangst), который иногда рассматривается как национальная черта характера. В 2011 году Ангела Меркель запустила “Zukunftsdialog”, который объединил граждан и экспертов, молодых и старых, и привел их на общие собрания, чтобы поговорить о надеждах и опасениях. Десять лет спустя ее преемник Олаф Шольц пришел к победе под лозунгом “Мужество идти вперед” (Mut zum Vorsprung) – его коалиционный договор с “зелеными” и либералами привычно сопровождался обещанием “осмелиться добиться большего прогресса”; это была политическая версия лозунга автопроизводителя Audi “Vorsprung durch Technik”. Оставаться на месте было невозможно, не говоря уже о том, чтобы повернуть назад. Что касается науки и просвещения, Немецкий музей организовал выставки, устремленные в будущее и посвященные антропоцену и энергетическим переходам; эти экспозиции объездили весь мир. В 2019 году в Берлине, в двух шагах от Рейхстага, открылась выставка, лаборатория и пространство для проведения мероприятий Futurium. Ее цель – дать гражданам возможность заглянуть в будущее.

В поисках дороги к лучшему будущему многие города обратились к семнадцати целям устойчивого развития. Они были приняты государствами-членами Организации Объединенных Наций в 2015 году и варьируются от обязательства покончить с бедностью и содействовать миру до намерения сделать города устойчивыми, а потребление – ответственным. Осенью 2019 года южный город Дорнштадт спонсировал ряд мероприятий в поддержку устойчивости под лозунгом “Живи хорошо!”. В течение двух месяцев его 8 тысяч жителей имели возможность съесть веганский бранч в общественном центре, посмотреть кукольный спектакль о мире и развитии, узнать об устойчивой моде и обменять подержанные коляски и детскую одежду. Группы по защите прав животных говорили о пользе растительного молока, а любопытные могли посетить пространство, где проводился двухлетний эксперимент по посадке сои на мосту через автостраду А8. В Дорнштадте был разработан проект гражданской энергетики, в рамках которого на крышах местных школ и детских садов установили солнечные батареи. Школы назначили “послов климата”, и с 2012 года ученики высадили около 2 тысяч деревьев. Город ежемесячно давал своим жителям советы по использованию продуктов справедливой торговли и повторному использованию упаковочной бумаги на Рождество. И поддержал борьбу с изменением климата официальным электромобилем и двумя электровелосипедами.

Подобную деятельность по всей стране вели сообщества, пытающиеся обеспечить своим гражданам лучшее будущее. Эттлинген, расположенный недалеко от французской границы, в 2018 году получил европейскую награду “Климатическая звезда” за свои энергосберегающие коробки, которые обеспечили двести домохозяйств счетчиком, светодиодной лампой и термометром для холодильника (по сниженной цене). Также было введено двадцать точек зарядки электромобилей. Генеральный план развития города до 2021 года был направлен на поддержку совместного использования автомобилей и проката велосипедов. Кафедральный и университетский Мюнстер построил велосипедные дорожки и субсидировал производство тканевых подгузников. Гельзенкирхен, бывший шахтерский город в Руре, который переизобрел себя с помощью солнечных технологий и красных панд в зоопарке, в 2017 году удостоился “Премии обучающегося города” ЮНЕСКО за свои планы по инклюзивности и устойчивому развитию. Цель проекта заключалась в том, чтобы “дать жителям новое представление о будущем”. Компания спонсировала кулинарные курсы “здорового питания” и семинары по переработке отходов, а также приложение для “умной парковки”, которое позволяло водителям парковать свои машины без необходимости искать монеты.

Однако какими бы благими ни были намерения, большинство этих инициатив имели один и тот же недостаток: они уделяли основное внимание техническому обеспечению и технологическим инновациям. В ванных комнатах появятся водосберегающие душевые насадки, на кухнях – умные счетчики, а автомобили будут работать от аккумуляторов. Будущее было светлым, потому что представлялось более эффективным. Что же касается повседневной жизни, то тут все было по-старому. В “Диалогах о будущем”, инициированных канцлером Меркель, граждане хотели видеть больше духа общности и меньше преступности, но основной темой было то, как усовершенствовать индустриальную модель страны посредством инноваций и обучения. Здесь не было места для альтернативных “утопий”145.

Более эффективное использование ресурсов – это хорошо, но оно может дать лишь ограниченный результат. В конце концов, вождение электромобиля – все равно вождение. Чтобы разгрузить города, требуется изменить саму мобильность. Трудности были ярко продемонстрированы в Эссене, по соседству с Гельзенкирхеном, где находятся индустриальные гиганты RWE и ThyssenKrupp. Эссен был единственным городом в Германии, который в 2014 году принял обязательные цели по увеличению доли общественного транспорта и три года спустя получил награду European Capital Award. Он поставил перед собой цель добиться к 2035 году равной двадцатипятипроцентной доли пеших прогулок, езды на велосипеде, общественного транспорта и использования автомобилей. К сожалению, использование автомобилей в Эссене возросло с 54 % в 2011 году до 55 % в 2019-м, как и владение автомобилем^146. Барселоне и Цюриху удалось снизить этот показатель до 25 % с помощью ограничения скорости, выделенных полос для автобусов, пешеходных зон и высокой платы за парковку. В Париже введена зона с низким уровнем выбросов и ограничен въезд автомобилей в исторический центр. Немецкие города в целом не спешат предпринимать такие шаги. Они обнаружили, что легче вывести на дороги электрические автобусы, чем убрать с них частные автомобили. Однако, по мнению экспертов по мобильности, изменения будут скромными, если инновации не будут сопровождаться “обновлением”147.

Современная эпоха открыла фантастическое будущее – вспомните о Жюле Верне (1828–1905), художниках-футуристах после 1900 года или о научной фантастике. Сегодня немцы предпочитают, чтобы их завтра было предсказуемым континуумом настоящего, и этот взгляд продвигается и подкрепляется доминирующим дискурсом “зеленого” роста и “устойчивости”. Поскольку энергия может представляться очень абстрактно, у правительства Германии в 2018 году возникла хорошая идея объединить граждан и художников, чтобы перенести на холст их “видение успешного энергетического перехода”. Результатом стали полотна с ветряными электростанциями, солнечными батареями и цифровыми технологиями. Люди стали более “гибкими” благодаря приложениям, которые включали их стиральные машины, когда электричество было дешевым и достаточным, но в конечном счете их повседневная жизнь не сильно изменилась. У них просто были электромобили и умные счетчики. “Energiewende made in Germany”, – гласила одна картина: “умный – чистый – безопасный – доступный”. Для художника ключевыми словами были “экспорт, интеллект, энергия”. Футуристы хотели очистить палубу, чтобы построить радикально новый мир. Напротив, немцы стараются сохранить как можно больше из настоящего. Один из художников, участвовавших в проекте, пессимистически заключил, что дорога к утопии в настоящее время закрыта из-за отсутствия общественного и политического интереса^148.

В 2020 году в Futurium в Берлине прошел “семинар будущего”, целью которого было изучить, как может выглядеть жизнь в 2050 году. Ветер и солнечная энергия станут частью ландшафта. Во всех домах появятся тепловые насосы, а самолеты будут приводиться в движение водородом. Чтобы передвигаться, люди будут садиться в скоростные поезда и заказывать автомобили без водителей. Они по-прежнему будут есть мясо, но только здоровым и устойчивым образом. Дети будут играть в комнатах виртуальной реальности, пока их родители делают покупки онлайн. Они будут жить в домах, подключенных к сети, полностью изолированных, с умными счетчиками и электричеством, получаемым из водорода. На крышах будет расти салат (“небесное земледелие”).

На первый взгляд, эта версия “умного города” поражает переменами. Благодаря базовому доходу люди будут меньше работать и уделять больше времени садоводству и ремонту. Циркулярная экономика устранит отходы. Однако более пристальный взгляд показывает, что большая часть будущего фактически повторяет сегодняшнюю нормальность. В квартирах, естественно, есть собственные стиральные машины и современные кухни-столовые. Однако такие социальные нормы и практики вовсе не являются неизменными: они стали продуктом серьезных изменений в прошлом. Стирка была общественным занятием до появления в 1960-х годах частных стиральных машин. Выставка Futurium спрашивает посетителей: “Как мы сможем удовлетворить наши потребности в будущем, не разрушая природу еще сильнее?”, как будто “наши потребности” каким-то образом заданы. Но человеческие потребности кардинально изменились в ходе истории, особенно в прошлом веке. Почему бы не переосмыслить и не изменить “наши потребности” на будущее?

При подходе “технологии прежде всего” жизнь людей следует по пути, заданному инновациями. Прежние энергетические преобразования показывают, что это слишком просто: люди часто сопротивлялись новым видам топлива и технологиям или модифицировали их в соответствии со своими привычками^150. Социальные нормы и практики формируют спрос и инфраструктуру, а также реагируют на них. Участники “семинара будущего” осмелились представить одну трансформацию: “Никаких дорогих дальних поездок, пока Кёльн зеленый и воздух чистый” – любопытный взгляд на путешествия и отдых, как будто люди с 1970-х годов летали самолетами на Майорку и в Нью-Йорк, чтобы спастись от смога дома^151. Во многих из этих видений будущее словно спрыгивает прямо с чертежной доски инженера: полное блестящих технологий, но несколько скучное и традиционное, когда дело касается повседневной жизни.

Есть, однако, и регионы с более творческим подходом. Так, в Вуппертале (Северный Рейн-Вестфалия) неработающий железнодорожный вокзал превратился в “утопический город”, где сто человек совмещают городское садоводство и ремонт электроники с поэзией и кино. Самопровозглашенные “утописты” отстаивают местные навыки и ресурсы, открытые данные и “построст” – они не отказались от машины полностью, но, по крайней мере, свободно ею делятся^152. В Аугсбурге в 2014 году пустой магазин в жилом квартале был преобразован в “утопическую живую лабораторию”. С помощью волонтеров она предлагает место встречи одиноким пожилым людям, проводит песенные и танцевальные занятия, а также мастер-классы по ремонту на “велосипедной кухне” – “коммонизм” вместо коммунизма, как выражаются участники. Для тех, кто любит хайку, каждый третий понедельник дает возможность попрактиковаться в этом виде искусства с японским экспертом. Раз в месяц появляются “советчики по электронике”, чтобы спасти неисправную технику от мусорного бака.

Утопическое пространство было одной из небольшой группы инициатив, которые изначально предложила официальная программа устойчивого развития, а затем они приняли собственный творческий оборот. Аугсбург наградил проект “Премией будущего”153. В 2012 году фонд “FuturZwei” (“Будущее-2”) решил бросить вызов мышлению “бизнес как бизнес”, мечтая и экспериментируя на тему образа жизни, подходящего для наших внуков. Возобновляемых технологий было недостаточно. Требовалась социальная и экологическая трансформация. В “Альманахах будущего” он собрал практические примеры: от проектов альтернативного жилья и удовольствия от поездки на ночном поезде до утепления стен водорослями. Выставка в Гамбурге в 2019 году предлагала посетителям оглянуться на свою нынешнюю жизнь из перспективы 3050 года с помощью археологических находок, собранных в “бюро находок будущего”. Бывшая силосная башня была преобразована в чайный домик с местом для медитаций^154.

Но несмотря на всю их замечательную креативность, до сих пор эти голоса заглушаются многолюдным хором, восхваляющим будущее, которое является более эффективной версией настоящего. Будущее Германии в некоторой степени лишилось своих красок не только по сравнению с ядерными утопиями 1950-х и 1960-х годов или энтузиазмом по поводу альтернативного образа жизни в 1970-х и 1980-х, но и по сравнению с тем, что сегодня происходит в других частях Европы. Движение переходных городов (общественные проекты, направленные на смягчение климатического кризиса за счет расширения местного сельского хозяйства и самодостаточности) сильнее в Великобритании, Франции и Бельгии. Пандемия стала упущенной возможностью изменить повседневную жизнь. В некотором смысле объединенная Германия пошла по пути Восточной Германии при Хонеккере – горизонт будущего сужается.

Одним из факторов стал технологический оптимизм в отношении зеленого роста, но также сыграло роль и прежнее разочарование в утопиях. В то время как во Франции и Америке мыслители и архитекторы восхищались восходом солнца над постмодерном, Юрген Хабермас, немецкий публичный интеллектуал номер один, погрузился в уныние. Государство всеобщего благосостояния зашло в тупик, писал он в 1985 году, а вместе с ним и сам проект современности. Утопические энергии, вложенные в трудовое общество, “исчерпали” себя. Остались только “банальность” и неоконсерватизм^155. Хабермаса беспокоило, что будущее вошло в нисходящую спираль гонки ядерных вооружений, безработицы, неравенства, глобальной бедности и экологических катастроф. Это была скорее немецкая точка зрения, сводившая современность к промышленности, благосостоянию и социал-демократии, игнорируя коммерцию, империю, расу и гендер. Потенциал компьютеров и глобализации также оставил Хабермаса равнодушным.

Тем временем “зеленые” начали отказываться от своего освободительного видения альтернативного образа жизни и после провала на выборах 1990 года (их поддержка упала с 8,3 до 3,8 % голосов) склоняться к “более чистой” версии индустриального потребительского общества с переработкой отходов, возобновляемыми источниками энергии и “«зелеными» рабочими местами”. Это облегчило партии возможность вступить в союз с экологическими модернизаторами из SPD и сделало ее более привлекательной для консервативных избирателей, которые хотели защитить свой Heimat, не жертвуя собственным комфортом.

Мало кто воплощает этот симбиоз консерваторов, либералов и “зеленых” лучше, чем Винфрид Кречман. Кречман, католик с маоистскими взглядами в студенческие годы, был одним из соучредителей партии в земле Баден-Вюртемберг в 1980 году. В недавней книге он обосновывал устойчивость как “новый консерватизм”: любовь к природе, Heimat, терпимость и рост. Его целью была “беспроигрышная” ситуация, одинаково хорошая для климата и местного автопрома. “Автомобиль будущего без выбросов должен сходить с конвейера в Унтертюркхайме, а не во Фремонте или Ухане”. Другими словами, с климатическим кризисом можно будет справиться путем очистки автомобилей, а не образа жизни. Кречман назвал новый консерватизм “политикой И”156. Экология и экономика не только не противоречат друг другу, но и могут быть приведены в гармонию. Это была формула победы, по крайней мере, на выборах. В 2011 году Кречман стал первым “зеленым” главой немецкой земли. С тех пор он возглавляет Баден-Вюртемберг.

Забота немцев о мире природы и их многочисленные усилия по ее спасению во многом достойны восхищения. Реки и воздух в стране сегодня намного чище, чем пятьдесят или даже тридцать лет назад, и, несмотря на все ограничения, энергосбережение добилось замечательных успехов. В то же время ответственность немцев за климатический кризис превышает средний уровень, поскольку они выбрасывают в атмосферу больше углекислого газа, чем большинство других европейцев. Устойчивое развитие, конечно, является международной мантрой, но оно занимает центральное место в стране, которая продолжает позиционировать себя как индустриальное общество, желающее производить и потреблять и при этом быть хорошим. С энергосбережением и Energiewende прежние “зеленые” сомнения относительно технологических систем (даже капитализма) уступили место технологическому энвайронментализму. В ходе этого процесса общественное представление об альтернативном будущем сжалось. По-прежнему звучат призывы к людям поступать “правильно”: перерабатывать отходы, покупать “биоеду”, использовать “умные” счетчики или переходить на электромобиль. Но они предполагают изменение продуктов, а не образа жизни. Они выдвигают мало требований и склонны скрывать соучастие немцев в климатическом кризисе. Они внушают надежду, что новые технологические системы каким-то образом спасут нас от приближающейся гибели.

39. Шпревальд, Восточная Германия, 1959 г. Один из множества карьеров по добыче бурого угля в Германии. Бурый уголь – неэффективный источник энергии и серьезная причина загрязнения окружающей среды и изменения климата. В ГДР он был основным видом топлива.

40. Реликты прогресса: изображение атомных электростанций на тарелках в стиле делфтского фарфора, 2015 г., спустя четыре года после решения о поэтапном отказе от ядерной энергетики. На этой тарелке изображена станция Isar II в Баварии – одна из трех, чей срок службы продлили до апреля 2023 г.

41. Ende Gelande (“конец пути”): активисты за климатическую справедливость и против капитализма, 2022 г. Их протесты, акции гражданского неповиновения и захваты угольных шахт привлекли множество сторонников, но не смогли предотвратить открытие новой буроугольной шахты в 2022–2023 гг.

42. Канцлер Ангела Меркель и президент России Дмитрий Медведев открывают 8 ноября 2011 г. газопровод “Северный поток”, который должен был поставлять дешевый газ из России в дома и заводы Германии и сблизить Россию с Европой. На фото: Герхард Шрёдер (бывший канцлер), Франсуа Фийон (премьер-министр Франции), Марк Рютте (премьер-министр Нидерландов), Гюнтер Эттингер (еврокомиссар по энергетике) и Эрвин Зеллеринг (премьер-министр земли Мекленбург – Передняя Померания).

Эпилог. Для чего нужна Германия?

За последние восемьдесят лет Германия пережила замечательное моральное и материальное возрождение. Хотя эти два аспекта тянули страну в противоположные стороны. Рост, процветание и комфорт обеспечивались экспортом в гораздо большей степени, чем в соседних странах. В материальном плане Германия сегодня более тесно связана с миром, чем когда-либо прежде. Но моральная переориентация немцев была направлена преимущественно внутрь себя: сначала они были озабочены собственными страданиями, а затем своей ролью преступников и пособников. Были, конечно, моменты, когда некоторые группы смотрели наружу – молодые европеисты, христиане, постящиеся за голодающих бедняков “третьего мира”, волонтеры, работающие над примирением в Израиле и Греции, студенты, марширующие рука об руку со сверстниками из Ирана и Конго в протесте против иностранных диктаторов. Однако в целом поле зрения оставалось провинциальным, озабоченным восстановлением страны и примирением с нацистским прошлым.

Выход из тьмы поглотил огромное количество энергии. Реконструкция, отказ от реваншизма и реинтеграция миллионов граждан после 1945 года и снова после 1990 года были историческими достижениями. В ходе этого процесса немцы выработали множество благородных идеалов: демократию и солидарность, трудолюбие и уверенность в своих силах. И, несмотря на значительное внутреннее сопротивление, они научились брать на себя ответственность за Вторую мировую войну, холокост и преступления против человечества.

Но это способствовало интроспекции. Долгий и ожесточенный конфликт по поводу вины и памяти в итоге предоставил немцам новую идентичность и уверенность в себе, дав им чувство гордости за то, что они не гордятся, которое иногда превращалось в самодовольство. Остальной мир часто исчезал из поля зрения даже там, где его присутствие было видимым. Западная Германия цеплялась за имидж “не страны для иммиграции” несмотря на то, что несколько миллионов рабочих-мигрантов и их семьи решили остаться. Восточная Германия восхваляла советскую дружбу и борцов за свободу от колониализма, но в частной жизни большинство ее граждан были не менее провинциальными и предпочитали держаться на расстоянии как от советских солдат, так и от иностранных рабочих. Урок истории заключался в том, что немцам нельзя доверять власть и им лучше держаться в стороне от международных конфликтов.

Какой бы разумной в конкретной ситуации ни была культура сдержанности, у нее была своя цена, и она оставила Европу с вакуумом лидерства в самом ее центре. То, чего немцы хотят от мира, было ясно: чтобы он покупал их автомобили и химикаты, – но то, что они, по их мнению, должны миру, было понятно гораздо меньше. Научившись брать на себя ответственность за преступления прошлого, немцы забыли взять на себя ответственность за жизнь во взаимосвязанном мире в настоящем. Страна пожинала плоды глобального порядка – особенно после открытия рынков в Восточной Европе и Китае в 1990-х и 2000-х годах, – но не внесла большого вклада в его поддержание. Ни одна европейская страна не сокращала свою армию так безжалостно, как воссоединившаяся Германия после холодной войны; в 1989 году в Западной Германии было 2 тысячи боевых танков “Леопард”, к 2016 году их число сократилось до 244, причем половина из них вышла из строя^1. Тем временем экспорт оружия процветал. Экономический гигант был стратегическим карликом, не осознававшим, что его существенная доля в международной торговле несет в себе как большие выгоды, так и большие риски. Поразительно, но когда в 2015 году между Америкой и Китаем разразилась торговая война, в 2020-м году COVID-19 нарушил линии поставок, а в 2022-м году случился российско-украинский конфликт, у Германии не было стратегии национальной безопасности, не говоря уже о совете безопасности.

Геополитическое отрицание – это нечто большее, чем просто нехватка экспертов по стратегии. Будь то экспорт или потребление, жизнь каждого жителя Германии фактически связана с судьбой мира. Тем не менее, когда дело касалось окружающей среды и прав человека, Германия часто также смотрела вовнутрь: строила ветряные турбины и закрывала свои угольные шахты и атомные электростанции, одновременно импортируя больше ископаемого топлива и электроэнергии от АЭС^2. Большая часть угля и газа шла из России, а растущая доля торговли и инвестиций приходилась на Китай, хотя стандарты прав человека в этих странах резко упали.

Память о прошлом не может избежать ответственности в настоящем. После десятилетий осознания того, против чего они выступают – “никогда больше” Гитлер и Аушвиц, – немцам необходимо понять, за что они.

24 февраля 2022 года показало, что избежать этого вопроса невозможно. В своей исторической речи в парламенте три дня спустя канцлер Шольц объявил произошедшее “Zeitenwende”, новой эрой^3. Неудачная история термина Wende должна была помешать любому, кто надеялся на решительный переход от традиционной сдержанности к напористому лидерству. Канцлер Коль в начале 1980-х жаждал консервативного “geistig-moralische Wende” (интеллектуального и морального обновления) и не получил его. Мирную революцию в Восточной Германии в 1989–1990 годах теперь помнят как “die Wende”, но ее первоначальным сторонником был Эгон Кренц, преемник Хонеккера, надеявшийся спасти умирающую ГДР. Широко разрекламированный проект Energiewende застопорился на полпути.

Морской термин Wende означает поворот или изменение курса путем перемещения носа лодки по ветру. Шольц объявил об этом маневре одновременно с выделением дополнительных 100 миллиардов евро для бундесвера. Превратить деньги в боеприпасы оказалось сложнее. К концу 2022 года у войск все еще оставалось достаточно боеприпасов только на два дня боев^4. Германия заказала у США три дюжины истребителей F-35, но они не полетят раньше 2028 года. Когда дело дошло до военной поддержки Украины, Германия в 2022 году напоминала лодку, стоящую на ветру с развевающимися парусами. В Украину поставляли каски, медикаменты и оружие для защиты, но просьбам о поставке боевых танков сопротивлялись до тех пор, пока в начале 2023 года давление со стороны союзников по НАТО не стало невыносимым.

Действия Путина ознаменовали собой “Zeitenwende”, сказал Шольц, потому что “мир больше не похож на прежний”5. Это высказывание верно во многих отношениях, хотя оно игнорирует события в Грузии в 2008 году и в Крыму в 2014-м, а также бомбардировки Сирии с 2015 года. Чтобы понять Германию в новую эпоху, мы должны поместить ее в более широкий контекст. Германия в 2022 году не пробудилась внезапно от своего самоуглубленного сна. Вы можете попытаться ограничить внешнее взаимодействие, но в глобализованном мире вам не удастся помешать миру прийти к вам, что весьма драматично продемонстрировал почти миллион беженцев, направившихся в Германию в 2015 году. Самоуспокоенность Федеративной Республики была поколеблена несколькими силами: миграцией, социально-экономическими последствиями глобализации, вызовом исторической памяти из-за повышенного внимания к расизму и колониальному насилию и климатическим кризисом.

В 2022 году Германия была страной, занявшей третье место в мире по количеству принятых беженцев (после Турции и Колумбии) – 2,2 миллиона человек^6. Так называемый “кризис беженцев” в 2015 году нельзя рассматривать как разовый. Во всяком случае, можно ожидать, что конфликты и изменение климата заставят больше людей покинуть свои дома. Немцы глубоко разделились во мнениях о том, как реагировать. С одной стороны, немецкие добровольцы находятся в Средиземном море, рискуя быть арестованными за спасение мигрантов, а Ангела Меркель получает международные премии за “политику приветствия”, в том числе от Верховного комиссара ООН по делам беженцев. С другой стороны, правительство Шольца объявило о планах заключать сделки со странами Африки и арабского мира по проверке и оформлению беженцев и возврату мигрантов, которых Германия не хочет принимать, в обмен на пропуск тех, кого она хочет. Эксперты предупреждают, что такие идеи оторваны от реальности: почему нежелательные мигранты больше не будут пытаться добраться до Германии и как слабые государства смогут их остановить?7 Тот факт, что Германия учредила должность специального представителя по вопросам миграции, является признанием того, что проблема пришла надолго.

С точки зрения национального богатства Германия стала одним из великих победителей глобализации. Страна также пережила бурю COVID-19 гораздо лучше, чем большинство других стран; ее экономика в 2020 году сократилась всего на 3,7 % (в Великобритании – на 11 %, в Италии – на 9 %, во Франции – на 7,8 %, в США – на 2,8 %)8; люди, временно оставшиеся без работы, получили от правительства до 80 % своего дохода на срок до двадцати восьми месяцев, что не имеет аналогов в мире. Социальные пособия и государственные услуги, хотя и сократились, остаются сравнительно щедрыми.

Вы не узнаете этого из жалоб на социальную несправедливость и страх упадка внутри Германии. Помимо завышенных ожиданий (что само по себе неплохо), народный гнев подпитывается ощущением того, что глобализация непропорциональным образом приносит пользу немногим. Фактически неравенство доходов не выросло с 2010 года и остается таким же, как во Франции, и гораздо менее выраженным, чем в Италии, Великобритании и США. Что придает глобализации плохую репутацию, так это заметный рост сектора с низкой заработной платой. Необходимость прибегать к социальным пособиям и продовольственным банкам, несмотря на наличие работы, полностью противоречит национальной мантре о том, что производительность оплачивается. Вопрос о том, будет ли повышение минимальной заработной платы с 9,82 евро до 12 евро в час в 2022 году (12,04 евро с 2024-го) достаточным для восстановления чувства справедливости во время инфляции, остается спорным. Все разговоры о немецких добродетелях во время глобального финансового и европейского долгового кризиса убедили многих граждан больше, чем когда-либо, в том, что они являются кассирами Европейского союза, что совсем не похоже на огромные выгоды, которые они фактически получают от внутреннего рынка. Если страна хочет активизировать свою деятельность и играть более глобальную роль, ей придется противостоять этим мифам и тревогам, быть более открытой и объяснять, почему сотрудничество и обмен – это хорошо.

Расплата за расизм, рабство и империю пришла в Германию позже, чем в Америку, Великобританию и Францию, но когда она пришла, то была особенно болезненной. Переживая прошлое и вспоминая холокост, многие немцы пришли к убеждению, что им удалось успешно противостоять расизму. Начиная с 2000 года серия кампаний начала привлекать внимание к подавляемому наследию колониализма и к короткому, но жестокому колониальному прошлому Германии – темной главе, отсутствующей в учебниках истории и общественном дискурсе. Раздались призывы переименовать улицы, в названиях которых присутствовали расистские образы и прославлялись колониальные администраторы, возвратить Нигерии Бенинские бронзы (первоначально украденные британцами) и признать геноцидом убийство 100 тысяч гереро в немецкой Юго-Западной Африке (сегодня Намибия) перед Первой мировой войной; и большую часть из этого правительство Германии в итоге исполнило. Некоторые авторы утверждали, что рассуждения об уникальности холокоста были искусной уловкой немецких, американских и израильских “элит” с целью скрыть расистское насилие Запада, заставив замолчать жертв других геноцидов^9.

С точки зрения истории это попросту неверно. Холокост оказался в центре немецкой национальной идентичности во многом благодаря гражданскому давлению снизу. Отличительной чертой убийства евреев было то, что нацисты хотели стереть их с лица земли, в том числе и из своей среды, и опирались на антисемитские идеи, имевшие глубокие корни в христианстве. Признание и упоминание этих особенностей не означает игнорирование других массовых убийств – на самом деле, борцы за гражданские права и критики империи размышляли об убийствах евреев в 1950-х годах, сравнительные исследования геноцида процветали после резни в Сребренице в 1995 году, и многие ученые исследовали связи и параллели между колониальным насилием и нацистской империей^10.

Что сделало приход постколониализма таким взрывным, так это политика. Признание уникальности холокоста было неразрывно связано с неоспоримой солидарностью Германии с Израилем, и это превратило критику его обращения с палестинцами на оккупированных территориях в чрезвычайно чувствительный вопрос; в 2019 году бундестаг осудил движение “Бойкот, изоляция и санкции” (BDS) как антисемитское, и это решение вызвало широкую реакцию. Войны памяти затронули дополнительный нерв, поскольку у западных и восточных немцев исторические воспоминания серьезно различались. В то время как холокост в 1980-е годы стал краеугольным камнем западногерманской идентичности, в ГДР почетное место занимали убийства нацистами советских солдат и мирных жителей. После воссоединения дом памяти, как и многое другое, нес на себе отпечаток запада. Внезапно в его двери постучали колониальные, советские и другие жертвы. Почему, спрашивали некоторые, гереро получили только помощь в целях развития, а не компенсацию, как евреи, а греки не получили ничего? Были опасения, что холокост может быть принижен как постколониальными левыми, так и правыми популистами и в конце концов превратится в очередной геноцид в глобальной истории насилия. Во время яростных антисемитских нападений подобные опасения приобрели особенно актуальный характер.

Недавнее прошлое Германии показывает, что правосудие для жертв не должно быть игрой с нулевой суммой. Общественная память не имеет фиксированного, ограниченного количества мест. Признание холокоста в 1980-е годы открыло двери для признания геноцида цыган, а в 2016 году – геноцида армян. Дом памяти, как и любой другой дом, иногда требует ремонта. Он больше не принадлежит исключительно этническим немцам. Помимо чернокожих немцев есть миллионы людей с мигрантским прошлым и беженцев, которые все приехали со своими воспоминаниями, болью и предрассудками – холокост должен говорить с ними, даже если они не несут на себе печать Каина. Скоро не останется ни выживших, ни преступников. Мемориальные объекты охватывают самые разные слои населения, но необходимо будет сделать еще больше, чтобы превратить нацистское прошлое также в их общественную память.

Последний удар по самоуспокоенности нанес климатический кризис. Сама по себе связь между экологической и международной справедливостью не нова: в 1980 году “зеленые” выступали за партнерство с Глобальным Югом. Однако в то время их главным врагом была ядерная энергетика, и они призывали к более эффективному использованию ископаемого топлива, а также к энергосберегающим и “более мягким” технологиям, таким как ветер и биомасса. С тех пор глобальное потепление расширило ответственность во времени и пространстве, показав, как выбросы углекислого газа наносят ущерб планете в целом. Добыча и сжигание угля в шахте недалеко от Кёльна больше не рассматривается как просто затемнение неба над Рейном и Руром – это угроза для людей во всем мире сейчас и в будущем.

История дает немецким защитникам окружающей среды мощный потенциал. Они могут опираться на политику совести, питаемую широкими движениями за мир и антиядерными движениями, а конфронтация с нацистским прошлым означает, что бездействие признается соучастием. В то же время они сталкиваются с колоссальными препятствиями. Пытаясь остановить добычу угля, газа и нефти, активисты за климатическую справедливость одновременно бросают вызов модели роста и договору поколений, который поддерживал Федеративную Республику с 1950-х годов.

Углерод настолько глубоко проник в жизнь людей, что обращения к индивидуальному сознанию может быть недостаточно, чтобы разрушить основополагающие нормы и привычки. До сих пор люди, включая политиков, не проявляли особого интереса к вмешательству в образ жизни. Но как бы то ни было, конфликт в Украине усугубил проблему соучастия, поскольку одновременно с поддержкой Киева Германия в течение первых девяти месяцев щедро платила России за ископаемое топливо. Защитники окружающей среды еще не дошли до той точки, в которой в 1900 году находились социалисты, расколотые на революционеров и реформистов. Но теперь они разделены между новым поколением радикалов, поддерживающих идею блокирования шахт и дорожного движения, и Партией зеленых, которая заседает в правительстве и пытается сохранить свет в наличии всеми возможными способами, включая добычу отечественного бурого угля и поставки газа из Америки. Конфликт в Украине имел противоречивый эффект, придав новый импульс развития ветровой и солнечной энергетике и одновременно заставив Германию рыскать по земле в поисках ископаемого топлива.

Германия может быть поляризованной, но она также устойчива, и гораздо более устойчива, чем полагали те, кто в 2022 году предсказывал экономический коллапс и социальные конфликты. Призрак Веймарской республики питает опасения, что рецессия приведет к катастрофе. Сохранение этих страхов вносит свою лепту в разрядку ситуации. Тем не менее Федеративная Республика прошла через многие предыдущие штормы без серьезного ущерба. Если бы любая из паник прошлого по поводу деиндустриализации и дезинтеграции оказалась хотя бы наполовину правдой, страна давно бы прекратила существовать. Немецкая демократия продемонстрировала удивительную прочность. Страна прошла вызывавшую столько опасений осень и зиму 2022 года без серьезного дефицита и беспорядков.

Что показательно, так это курс, который она приняла. “Никогда не быть одинокой” было мантрой Германии, но для своих граждан она имела другой смысл, нежели для международного сообщества. В то время как в военных вопросах солидарность со своими партнерами, как утверждалось, не позволяла Германии брать на себя инициативу, в энергетических и финансовых вопросах она приносилась в жертву внутренним интересам. Правительство выделило компаниям и потребителям, богатым и бедным, 200 миллиардов евро, чтобы поддержать их в период более высоких цен на энергоносители, отодвинув в тень программу стимулирования во время COVID. То, что в Берлине казалось протянутой рукой помощи, в Брюсселе выглядело как несправедливое преимущество, нарушающее равные правила игры на внутреннем рынке Европы. Для тех, кто надеется на более мощную и объединенную Европу, это нехорошее предзнаменование.

Ни одна другая европейская страна не была столь непоследовательна по поводу конфликта в Украине, как Германия. Вопрос военной поддержки бросил вызов глубоко укоренившимся представлениям о том, за что выступает страна, и урокам, которые следует извлечь из ее прошлого. Это было очень личное дело. Для многих граждан прежние массовые движения за мир и против ядерного оружия стали формирующим опытом, как и дебаты о коллективной ответственности за холокост. Мнения высказывались настолько яростно, что иногда казалось, будто нападению подверглась сама Германия. Можно выделить три лагеря: значительное и активное меньшинство, которое требовало переговоров и отказа от поставок тяжелого вооружения Украине; тех, кто считал, что Германия должна сделать все возможное, чтобы помочь Украине победить; и тех, кому достаточно, чтобы Украина не проиграла.

Эти лагеря разделены не только конкурирующими стратегиями. Они занимают разные морально-политические часовые пояса. Первый лагерь сильнее всего там, где больше выражены левые и популистские симпатии к Путину, – в бывшей ГДР^11. Воспоминания о боли воссоединения остаются ужасающими. Безработица, неопределенность, распады и кризисы оставили глубокие шрамы, и были опасения, что потеря российского газа прикончит те немногие отрасли к востоку от Эльбы, которым удалось выжить. Люди на востоке беспокоились, что их просят принести еще одну экзистенциальную жертву, когда им едва удалось наладить свою жизнь. Противодействие оружию, однако, также опирается на западный образ мышления 1980-х годов, отмеченный гнетущим страхом перед ядерной войной, подозрительностью по отношению к американо-западному империализму и инстинктивным недоверием к иностранной интервенции как несущей в себе семя немецкой агрессии. Это может породить эгоцентрический взгляд, больше озабоченный тем, что война может сделать с немцами, чем тем, что она уже сделала с украинцами. В этом он опирается на зацикленность немцев на собственных страданиях, которая продолжалась еще долгое время после Второй мировой войны; украинские жертвы нацистов остались в памяти Западной Германии лишь в качестве примечания. Помимо ядерного уничтожения, многие опасаются, что эскалация сведет на нет цивилизаторскую работу, которая превратила воинствующих нацистов в миролюбивых немцев, что было жизненным проектом для поколения прогрессивных политиков, писателей и мыслителей, часть которых выросла при Гитлере или воевала во Второй мировой войне.

Вторая группа смотрит на войну через другую призму. Для многих “зеленых” и отказников совести новые геноциды, начиная с 1990-х годов, превратили лозунг “Никогда больше” в оправдание иностранного вмешательства. Для молодого поколения грехи отцов теперь стали грехами прадедов, а после многих лет демократии страх скатиться обратно в нацизм выглядит сюрреалистичным. Эти люди выросли в эпоху глобальных связей, отмеченную новым гуманизмом и сочувствием к страданиям далеких стран, что делает внешнюю политику личной. Их политика сострадания направлена на защиту либеральных ценностей и прав человека, при необходимости путем иностранного вмешательства.

События в Украине выявили и обострили напряженность между этими конкурирующими мировоззрениями, но это лишь часть более крупной геополитической дилеммы, с которой сегодня сталкивается Германия: в мире растущего конфликта ее экономические интересы все больше расходятся с ее ценностями и национальной безопасностью.

В торговле с авторитарными режимами нет ничего нового; западногерманские фирмы вели успешный бизнес с военными диктатурами в Чили, Бразилии и Аргентине с 1960-х по 1980-е годы. С тех пор изменились две вещи. Сегодня немцы более чувствительны к нарушениям прав человека отчасти потому, что со временем они научились противостоять своим прошлым преступлениям. Автопроизводитель BMW постепенно начал анализировать свою роль в Третьем рейхе в 1980-х годах и к 1999 году присоединился к фонду, который предлагал давно просроченную компенсацию подневольным работникам. Двадцать лет спустя Volkswagen согласился выплатить работникам своей бразильской фабрики компенсацию, чтобы искупить вину за их преследования во время бразильской диктатуры. В то же время экономика Германии больше, чем когда-либо прежде, инвестирует в нелиберальные регионы мира. Китай стал крупнейшим торговым партнером Германии. В первой половине 2022 года на Поднебесную пришлось 7 % немецкого экспорта, а оттуда поступило 12 % импорта; двадцатью годами ранее эти цифры составляли 2 и 4 % соответственно.

Уязвимость страны не следует преувеличивать – торговая война, вероятно, приведет к снижению ВВП на 3 %, – но и недооценивать ее не следует^12. Китай остается основным рынком для немецких автомобилей, химикатов и станков, и наоборот: батареи, солнечные панели и многое другое основаны на добываемых там серебре и редкоземельных металлах. Парадоксально, но когда Германия получила тревожный сигнал о своей зависимости от России, она отреагировала углублением связей с Китаем. В 2022 году немецкие фирмы инвестировали в Китай больше, чем прежде, а в октябре того же года канцлер отмахнулся от критики и передал китайской судоходной корпорации долю в крупнейшем порту страны – Гамбурге. В условиях растущей напряженности вокруг Тайваня и прав человека балансировать между экономическими интересами и политикой, ориентированной на ценности, будет сложнее, чем когда-либо.

Со времени Второй мировой войны Германия накопила огромный моральный капитал. Будущее страны станет определяться тем, хватит ли ему сил переориентировать экономический капитал страны. Жертвы будут необходимы. Реконструкция, воссоединение и прием двух миллионов беженцев показывают, что они возможны.

Примечания

Архивы

ADCV – Archiv Deutscher Caritasverband, Freiburg i.B.

ADE – Archiv für Diakonie und Entwicklung, Berlin

AdsD – Archiv der sozialen Demokratie, Friedrich-Ebert-Stiftung, Bonn

AWO – Arbeiterwohlfahrt, AdsD, Friedrich-Ebert-Stiftung, Bonn

BArch Berlin – Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde

BArch Freiburg – Bundesarchiv Freiburg i.B.

BArch Koblenz – Bundesarchiv Koblenz

BLHA – Brandenburgisches Landeshauptarchiv, Potsdam-Golm

DOMiD – Dokumentationszentrum und Museum über die Migration in Deutschland, Köln

DTA – Deutsches Tagebuch Archiv, Emmendingen

Eco-Archiv – Eco-Archiv, AdsD, Friedrich-Ebert-Stiftung, Bonn

FZH – Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg

GCJZ – Gesellschaft für Christlich-Jüdische Zusammenarbeit

GIZ – Stiftung GIZ, Genossenschaftliches Informationszentrum, Berlin

HIS – Hamburger Institut für Sozialforschung

IfS – Institut für Stadtgeschichte/Stadtarchiv, Frankfurt a.M.

IfZ – Institut für Zeitgeschichte, München

JHD – Jugendhaus Düsseldorf, Bundeszentrale für katholische Jugendarbeit

KAS – Konrad-Adenauer-Stiftung e.V., Sankt Augustin

LAB – Landesarchiv Berlin

LKAN – Landeskirchliches Archiv der Ev.-Luth. Kirche in Norddeutschland, Hamburg-Harburg

MAA – Misereor-Archiv Aachen

StAHH – Staatsarchiv der Freien und Hansestadt Hamburg

TNA – The National Archives, London, Kew

UBG – Umweltbibliothek Grosshennersdorf

VDK – Volksbund Deutsche Kriegsgräberfürsorge, Kassel

Wende – Wende Museum, Culver City, California

Введение

1 См.: www.bundestag.de/dokumente/textarchiv/2022/kw08-sondersitzung-882 198.

2 28 апреля 2022 г., www.emma.de.artikel/offener-brief-bundeskanzler-scholz-339463; см. также ток-шоу Анни Вилль (ARD) от 8 мая 2022 г. “Mehr Waffen für die Ukraine”, www.ardmediathek.de.

3 31 августа 2022 г.: www.bundesregierung.de/breg-en/news/military-support-ukraine-2054992.

4 Обзоры и более подробные сведения см.: Herbert U. A History of Twentieth-Century Germany. Oxford, 2019. German edn 2014; Evans R. The Third Reich in Power. London, 2005; Evans R. The Third Reich at War. London, 2008; Kershaw I. Hitler 1889–1936. London, 1998; Kershaw I. Hitler 1936–1945. London, 2000; Caplan J. Nazi Germany. Oxford, 2008; Wie bürgerlich war der Nationalsozialismus? / Ed. by N. Frei. Göttingen, 2018; Wirsching A. Deutsche Geschichte im 20. Jahrhundert. München, 2001.

5 Цифры приводятся по материалам Мемориального музея холокоста США. US Holocaust Memorial Museum, www.encyclopedia.ushmm.org.

6 Bulletin der Bundesregierung. 27 Jan. 2015. № 13/2. P. 9.

7 “Sündenstolz”, по выражению философа Германа Люббе: Neue Gesellschaft/Frankfurter Hefte 36. May 1989. P. 412. MacGregor N. Germany: Memories of a Nation. London, 2014.

8 Adorno T. “Was bedeutet: Aufarbeitung der Vergangenheit” // Adorno T. Eingriffe. Frankfurt am Main, 1963; Maier C. The Unmasterable Past. Cambridge, MA, 1988; Assmann A., Frevert U. Geschichtsvergessenheit – Geschichtsversessenheit. Stuttgart, 1999; Lexikon der “Vergangenheitsbewältigung” //Deutschland / Ed. by T. Fischer and M. Lorenz. Bielefeld, 2015. 39 Der Spiegel. 24 Sept. 1995. “Feldzug der Moralisten”, “Im Chor der Gutmenschen” (Henryk Broder).

10 Hume D. A Treatise of Human Nature (1739); Smith A. The Theory of Moral Sentiments (1759); Nussbaum M. Upheavals of Thought. Cambridge, 2001; Singer P. The Expanding Circle. Princeton, NJ, 2011; Wrangham R. The Goodness Paradox. London, 2018; Texte zur Ethik / Ed. by D. Birnbacher and N. Hoerster. München, 1980; Stanford Encyclopedia of Philosophy, www.plato.stanford.edu.

11 Parfit D. On What Matters. I. Oxford, 2011. P. 26.

12 История массовых убийств с точки зрения философа (консеквенционалиста): Glover J. Humanity. London, 1999. Могут ли (и должны ли) историки выносить моральные суждения – предмет книги: Bloxham D. History and Morality. Oxford, 2020.

13 Kretschmer M. Die Zeit. 27 Jul. 2022.

14 Weber M. “Politik als Beruf” (1919) // Gesammelte Politische Schriften. Tübingen, 1988. P. 505–560; Gane N. “Max Weber on the Ethical Irrationality of Political Leadership” // Sociology. 31/3 (1997). P. 549–564; O’Donovan N. “Causes and Consequences” // Polity. 43/1 (2011). P. 84–105; Satkunanandan S. “Max Weber and the Ethos of Politics beyond Calculation” // American Political Science Review. 108/1 (2014). P. 169–181. Более старые взгляды: Löwith K. Karl Marx and Max Weber. London, 1982; Walzer M. “Political Action: The Problem of Dirty Hands” // Philosophy and Public Affairs. 2/2 (1973). P. 160–180.

15 Chadwick H. “Gewissen” // Reallexikon für Antike und Christentum. Stuttgart, 1978. Pt. 10. P. 1025–1107; Breitenstein M., Sonntag J. “Das Gewissen und das Spiel” // Denkströme. 17 (2017). P. 96–133; Kittsteiner H. D. Die Entstehung des modernen Gewissens. Frankfurt am Main, 1991.

16 Nussbaum M. Upheavals of Thought. Цит. на с. 319 и 392; Schopenhauer A. Über die Grundlage der Moral (1840).

17 Kutz C. Complicity. Cambridge, 2000. Подобная точка зрения остается спорной, особенно с учетом представления о “совместном предприятии” в убийстве и преступлении вообще.

18 Horkheimer M. “Materialismus und Moral” // Zeitschrift für Sozialforschung. II (1933); Horkheimer M. “Egoismus und Freiheitsbewegung” // ZfS. V (1936).

19 Trotsky L. “Their Moral and Ours” // The New International. VI/6 (1938). P. 163–173.

20 Durkheim É. The Division of Labour in Society (1893).

21 Durkheim É. “The Determination of Moral Facts” (1906) // Sociology and Philosophy. London, 2009; 122 Robertson R. The Enlightenment. London, 2021; Brewer J. The Pleasures of the Imagination. New York, 1997; Kulturen der Moral / Ed. by K. Eichhorn and L. Van Laak. Hamburg, 2021.

23 Winkler H.-A. Der lange Weg nach Westen. 2 Bände. München, 2000; Schildt A. Ankunft im Westen. Frankfurt am Main, 1999; Jarausch K. After Hitler. New York, 2006; Wandlungsprozesse in Westdeutschland / Ed. by U. Herbert. Göttingen, 2002; Doering-Manteuffel A. Wie westlich sind die Deutschen? Göttingen, 1999; Wolfrum E. Die geglückte Demokratie. Stuttgart, 2006; Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte V. München, 2008. Ср.: Mehr als eine Erzählung / Ed. by F. Bajohr et al. Göttingen, 2016; Biess F. Republik der Angst. Reinbek, 2019; Wo liegt die Bundesrepublik? / Ed. by S. Levsen and C. Torp. Göttingen, 2016; Biess F., Eckert A. “Why Do We Need New Narratives for the History of the Federal Republic?” // Central European History. 2019. 52. P. 1–18.

24 Klessmann C. Zwei Staaten, eine Nation. Göttingen, 1997; A History Shared and Divided / Ed. by F. Bösch. New York, 2018.

25 Gehlen A. Moral und Hypermoral. Frankfurt am Main, 1969.

26 Inglehart R. “The Silent Revolution in Europe” // American Political Science Review. 65 (1971). P. 991–1017; Inglehart R. The Silent Revolution. Princeton, NJ, 1977. Ср. специальный выпуск: Comparative Political Studies. 17 (1985); Klages H. Wertorientierungen im Wandel. Frankfurt am Main, 1984; Datler G. et al. “Two Theories on the Test Bench” // Social Science Research. 42/3 (2013). P. 906–925; European Value Studies book series. Leiden, 2007.

27 Gab es den Wertewandel? / Ed. by B. Dietz et al. Berlin, 2014; Frevert U. Mächtige Gefühle. Frankfurt am Main, 2020; Biess F. Republik der Angst; Reddy W. The Navigation of Feeling. Cambridge, 2001; Nussbaum M. “Morality and Emotions” // Routledge Encyclopedia of Philosophy. London, 1998; Knoch H., Möckel B. “Moral History” // Zeithistorische Forschungen. 14 (2017). P. 93–111.

28 Taylor C. Sources of the Self. Cambridge MA, 1989; Joas H. Die Entstehung der Werte. Frankfurt am Main, 1999.

29 Laidlaw J. “For an Anthropology of Ethics and Freedom” // Journal of the Royal Anthropological Institute. 8 (2002). P. 311–332; Fassin D. “Beyond Good and Evil?” // Anthropological Theory. 8/4 (2008). P. 333–344; Cassaniti J., Hickman J. “New Directions in the Anthropology of Morality” // Anthropological Theory. 14/3 (2014). P. 251–262; Hitlin S., Vaisey S. “The New Sociology of Morality” // Annual Review of Sociology. 39 (2013). P. 51–68; Fourcade M., Healy K. “Moral Views of Market Society” // Annual Review of Sociology. 33 (2007). P. 285–311.

30 Fassin D. Humanitarian Reason. Berkeley, CA, 2012.

Глава 1. Парцифаль на войне

1 IfZ, MS 2019, “An Patroklos… Brieftagebuch eines Kriegsfreiwilligen”, 13 Feb. 1943, name anonymized; он вступил в Grenadierregiment (mot.) 8.

2 “An Patroklos”. 6 Aug. 1943.

3 “An Patroklos”. 15 June 1943.

4 Grenadierregiment (mot.) 92.

5 “An Patroklos”. 7 and 13 Jan. 1944.

6 “An Patroklos”. 13 Jan. 1944.

7 “An Patroklos”. 17 Jan. 1944.

8 “An Patroklos”. 20 Apr. 1943.

9 Shepherd B. Hitler’s Soldiers. New Haven, CT, 2016. Цит. на с. 56.

10 Richtlinien für das Verhalten der Truppe, цит. по: Shepherd B. Hitler’s Soldiers. P. 127; Römer F. Der Kommissarbefehl. Paderborn, 2008.

11 Shepherd B. Terror in the Balkans. Cambridge, MA, 2012. P. 207ff.

12 “An Patroklos”. 17 Sept. 1943.

13 “An Patroklos”. H. letter, 3 Oct. 1943; Wagner R. Parsifal. Act 1, scene 2.

14 “An Patroklos”. 26 Sept. 1943.

15 “An Patroklos”. 23 June 1943.

16 Петровская конгрегация в Билефельде. Мебус и его молодежная группа пытались прорваться в общественный центр, заблокированный немецкими христианами. См. Hey B. “Zum Kirchenkampf im Raum Bielefeld” // 69. Jahresbericht des Historischen Vereins für die Grafschaft Ravensberg. 1974. P. 105–122.

17 “An Patroklos”. 28 June 1943.

18 “An Patroklos”. 19 and 20 Jan. 1944.

19 “An Patroklos”. 5 Feb. 1944.

20 “An Patroklos”. 8 Feb. 1944.

21 “An Patroklos”. 5 Feb. 1944.

22 “An Patroklos”. 21 May 1944.

23 Возможно, он решил адресовать свои письма Патроклу не случайно. В “Илиаде” Патрокл надевает доспехи Ахилла и в них, неузнанный, отражает натиск троянцев, но также не подчиняется приказу Ахилла вернуться.

24 “An Patroklos”. 21 May 1944.

25 “An Patroklos”. 10 Jan. 1945.

26 Goethe J. W.v. Ganymed. 1774.

Глава 2. Плата за грех

1 Цифры остаются предметом спора. Я следую Overmans R. Deutsche militärische Verluste im Zweiten Weltkrieg. München, 1999 и Overy R. The Bombing War. London, 2013.

2 Wildt M. Hitler’s Volksgemeinschaft and the Dynamics of Racial Exclusion. New York, 2012; 13 Подробнее см.: Shepherd B. Hitler’s Soldiers. P. 256–273.

4 Nach Stalingrad: Walter von Seydlitz’ Feldpostbriefe und Kriegsgefangenenpost / Ed. by T. Diedrich and J. Ebert.Göttingen, 2018. P. 371–377.

5 Bruno Kaliga (age unknown). Gefreiter. 31 Dec. 1942, воспр. в: Feldpostbriefe aus Stalingrad / Ed. by J. Ebert. Göttingen, 2003. P. 241ff.

6 Picker H. Hitler’s Tischgespräche im Führerhauptquartier. Stuttgart, 1976. P. 32.

7 Römer F. Die narzisstische Volksgemeinschaft. Frankfurt am Main, 2017. P. 183–208.

8 Я воспользовался английским переводом: Bulletin of International News. 20/3 (6 Feb. 1943). P. 100–104.

9 Römer F. Narzisstische Volksgemeinschaft. 31 Jan. 1943. P. 314; 14 June 1943. Цит. на c. 202ff, 315.

10 Meldungen aus dem Reich: die geheimen Lageberichte des Sicherheitsdienstes der SS, 1938—45 / Ed. by H. Boberach.XII. 4 Feb. 1943 (4751).

11 Урсула фон Кардофф, 31 янв. 1943 г., цит. по: Kempowski W. Das Echolot: Ein kollektives Tagebuch. II: 18. bis 31. Januar 1943. München, 1993. 4nd edn. P. 651. “Страсти по Матфею”, оригинальный текст: “Hier zittert das gequälte Herz”. См. также: Klemperer K. von. Voyage Through the Twentieth Century. New York, 2009. P. 18; Schildt A. Medien-Intellektuelle in der Bundesrepublik. Göttingen, 2020. P. 82ff; Föllmer M. “Was Nazism Collectivist?” // Journal of Modern History. 82/1 (2010). P. 94ff.

12 Woller H. Gesellschaft und Politik in der amerikanischen Besatzungszone. München, 1986. P. 43; Aly G. Volkes Stimme. Frankfurt am Main, 2006. P. 107–109.

13 15 авг. 1941 г. в: Oldenburg im Zweiten Weltkrieg: Das Kriegstagebuch des Mittelschullehrers Rudolf Tjaden / Ed. by H.-P. Klausch. Oldenburg, 2010.

14 Kriegstagebuch Tjaden. P. 132–138.

15 Kriegstagebuch Tjaden. P. 138.

16 Kriegstagebuch Tjaden. 30 Jan. 1943. P. 138; 1 and 13 Feb. 1943; 25 Sept. 1944. P. 202.

17 Kriegstagebuch Tjaden. 13 May 1943. P. 151.

18 Печатные версии речи подверглись редакции, см.: Goebbels’ Reden / Ed. by Helmut Heiber. II. P. 177, 183; Stargardt N. The German War. London, 2015. P. 362.

19 Stoltzfus N. Resistance of the Heart. New Brunswick, NJ, 1996.

20 Eisenhower Presidential Library. Report on Atrocities Committed by the Germans against the Civilian Population of Belgium, Feb. 1945. Witness statement by Adolf Singer, an Austrian Jewish doctor in the camp. Appendix G. P. 33ff.

21 См.: Stargardt N. The German War. Esp. p. 362; Kühne T. Belonging and Genocide. New Haven, CT, 2010.

22 Цит. по: Frankfurter Allg. Zeitung. 18 Apr. 1996 (no. 91). P. 13ff; см. также: Biess F. Homecomings: Returning POWs and the Legacies of Defeat in Postwar Germany. Princeton, NJ, 2006. P. 32ff.

23 Diewald-Kerkmann G. Politische Denunziation im NS-Regime. Bonn, 1995. P. 116.

24 Gellately R. “The Gestapo and German Society” // Journal of Modern History. 60/4 (1988). P. 654–694; Die Gestapo im Zweiten Weltkrieg / Ed. by P. Gerhard und K.-M. Mallmann. Darmstadt, 2020.

25 Broszat M. “Politische Denunziationen in der NS-Zeit” // Archivalische Zeitschrift. 73 (1977). P. 221–238. Подробнее см.: Diewald-Kerkmann G. Politische Denunziation.

26 См.: Overy R. Bombing War.

27 Büttner U. “Gomorrha” // Hamburg im Dritten Reich / Ed. by Forschungsstelle für Zeitgeschichte Hamburg. 2005. P. 614–617.

28 FZH, Coll. Hamburg Bombenkrieg, 292–298: Bock diary, 28 July 1943.

29 Господин Бойе, 2 сент. 1943 г., цит. по: Der Luftkrieg über Deutschland, 1939–1945: Deutsche Berichte und Pressestimmen des neutralen Auslands / Ed. by E. Klöss. München, 1963. P. 75ff.

30 Report of R.-Owt. K. Z. Der Luftkrieg. P. 108.

31 Meldungen aus dem Reich. 15 Jul. 1943 (5475).

32 Meldungen aus dem Reich. 20 Dec. 1943 (6172).

33 Feldpostbriefsammlung, http://www.museumsstiftung.de/briefsammlung/feldpost-zweiter-weltkrieg.

34 IfZ, MS 311/2, Heinrich Voigtel diaries, 12 July 1944.

35 Согласно влиятельной точке зрения: Sebald W. G. On the Natural History of Destruction. London, 2003; German orig. 1999; ср. Hage V. Zeugen der Zerstörung. Frankfurt am Main, 2003.

36 Thiessen T. Eingebrannt ins Gedächtnis: Hamburgs Gedenken an Luftkrieg und Kriegsende 1943bis 2005. München, 2007. Цит. на с. 63, 65.

37 Meldungen aus dem Reich. XIV. 2 July 1943 (5432).

38 Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten 1933—45 / Ed. by O. D. Kulka and E. Jäckel.Düsseldorf, 2004. P. 515 (Bad Brückenau; Nuremberg), 528 (Würzburg).

39 Longerich P. “Davon haben wir nichts gewusst!” München, 2006. P. 281–290; Stargardt N. “Opfer der Bomben und der Vergeltung” // Ein Volk von Opfern? / Ed. by L. Kettenacker. Berlin, 2003. P. 67ff; teacher Ludwig Klahold to Goebbels, 15 April 1944, Die Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden durch das nationalsozialistische Deutschland 1933—45, XI: Deutsches Reich und Protektorat Böhmen und Mähren, April 1943–45 / Ed. by Susanne Heim et al. Berlin, 2020. Doc. 128. P. 391.

40 Suess D. Tod aus der Luft. München, 2011. P. 110.

41 Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten. Цит. на с. 527.

42 Лотар Де Ла Камп, цит. по: Longerich P. Davon haben wir. P. 285ff; Bajohr F., Pohl D. Massenmord. Frankfurt am Main, 243 Andreas-Friedrich R. Der Schattenmann: Tagebuchaufzeichnungen 1938—45. Berlin, 1986; 144 Апрель 1944 г., SD Bad Brückenau, цит. по: Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten. P. 540.

45 Bajohr F., Pohl D. Der Holocaust als offenes Geheimnis. Frankfurt am Main, 2006. Цит. на с. 67. См. также отчеты тайной полиции в Appendix F: The Germans and the Holocaust / Ed. by S. Schrafstetter and A. Steinweis. New York, 2016.

46 22 окт. 1943 г. в: Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten. P. 532.

47 19 мая 1943 г. (Берлин); 22 мая 1943 г. (Галле); 10 июня 1943 (Аугсбург) в: Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten. P. 516–522; Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden. XI. Doc. 23. SD informer, Warthegau, May 1943. P. 158.

48 6 нояб. 1944 г. в: Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten. P. 546.

49 Исповедующая церковь была создана в противовес попыткам объединить все протестантские церкви в одну пронацистскую евангелическую организацию.

50 Kaminsky U. “Integration der Fremden” // Auf dem Weg in “dynamische Zeiten” / Ed. by T. Jähnichen et al. Münster, 2007.

51 Воспр. в: Landesbischof Wurm und der nationalsozialistische Staat 1940–1945 / Ed. by G. Schäfer and R. Fischer. Stuttgart, 1968. P. 312.

52 Ostmeyer I. Zwischen Schuld und Sühne. Berlin, 2002. Цит. на с. 37.

53 Цит. по: Thiessen T. Eingebrannt. P. 73, 77.

54 LKAN, NL Sammet, Nr. 6 Predigten Schöffel. 10 Apr. 1944.

55 LKAN, NL Sammet, Nr. 6 Predigten Schöffel. 4 Feb. 1945; Hering R. Die Bischöfe Simon Schöffel & Franz Tügel. Hamburg, 1995.

56 См.: Vorländer H. “NS-Volkswohlfahrt und Winterhilfswerk des deutschen Volkes” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 34/3 (1986). P. 341–380; Tennstedt F. “Wohltat und Interesse” // Geschichte und Gesellschaft. 13 (1987). P. 157–180; Evans R. Third Reich in Power. P. 484–490.

57 Bäumer G. “Nächstenliebe und Fernstenliebe” // Die Frau. Dec. 1938.

58 Landesarchiv Saarland, MZG-Ld 144, 1944, “Opfer von Lohn und Gehalt”. Meldungen aus dem Reich, XIII, 18 March 1943, 4976.

59 Suess D. Tod aus der Luft. P. 179–237.

60 Meldungen aus dem Reich, XV; 6030; demonstration in Witten on 11 Aug. 1943.

61 Meldungen aus dem Reich, XV, 18 Nov. 43, 6029.

62 Meldungen aus dem Reich, XV, 15 July 1943, 5478.

63 Meldungen aus dem Reich, XV, 10 Aug. 43, 5643, 5645.

64 Feldpostbriefsammlung, parents to Helmut Schneiss, 7 May 1943.

65 Feldpostbriefsammlung, Martin Meier to his wife, 17 Aug. 1943.

66 Justiz und NS-Verbrechen / Ed. by C. F. Rüter. 49 vols. Amsterdam, 1968–2012. XI. P. 381–385.

67 Justiz und NS-Verbrechen. XI. P. 381–395.

68 US National Archives and Records Administration (NARA) College Park, MD, RG 165, Entry 179, 17 Aug. 1944; я благодарен Феликсу Рёмеру за то, что он предоставил мне копии записей о 29 пленных; Römer F. Comrades: The Wehrmacht from Within. Oxford, 2019; German edn 2012.

69 DTA, 1828: Hugo Manz, Briefe an einen vermissten Sohn.

70 Goebbels, Tagebuch, 2 March 1943.

71 Цифры разнятся, особенно для советских гражданских лиц. Здесь приводятся данные из “Holocaust Encyclopedia”, изданной Мемориальным музеем холокоста США. В новейшем исследовании – Kay A. Empire of Destruction. New Haven, CT, 2021 – приводятся меньшие цифры, от 13 до 14 миллионов; см. также: Pohl D. Verfolgung und Massenmord in der NS-Zeit 1933—45. Darmstadt, 2011. 372 Kay A. Empire of Destruction. Ch. 1.

73 Gerlach C. Kalkulierte Morde. Hamburg, 1998.

74 Verhandlungsbericht der medizinischen Gesellschaft Freiburg. 12/19 (13 May 1933). P. 768.

75 Это и след. см.: IfZ MS 796, Susanne Vogel to Liselotte Dieckmann, 28 March 1947. Об Анне Херрнштадт см.: www.ushmm.org. Я чрезвычайно признателен Агнесе Штид, правнучке Ниссера, за несколько разговоров в 2016–2017 годах и за дополнительные письма, а также Ричарду Бруку за дополнительные сведения о семье Паули.

76 Kaplan M. Between Dignity and Despair: Jewish Life in Nazi Germany. Oxford, 1999; Goeschel C. “Suicides of German Jews in the Third Reich” // German History. 25/1 (2007). P. 24–45.

77 Подробнее см.: Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten. P. 642–645.

78 Mathilde Bing to Gerhard and Heinz Bing, 27 June 1943 // Die Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden. XI. Doc. 46. P. 203ff.

79 Leopold to Johanna and Victor Mayer, Sept. 1944 // Die Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden. XI. Doc. 278. P. 725ff.

80 Klemperer V. Ich will Zeugnis ablegen bis zum letzten: Tagebücher 1942—45. Berlin, 1995. 481 Klemperer V. Zeugnis. 17 Aug. 1943. P. 420.

82 Klemperer V. Zeugnis. 5 May 1943. P. 372.

83 FZH, 11 S/13, Solmitz Tagebücher, 28 Feb. 1941. См. также: Evans R. J. The Third Reich at War. London, 2008. P. 555ff.

84 О 1938 г. см.: Benz W. Gewalt im November 1938. Berlin, 2018 и воспоминания очевидцев: The Night of Broken Glass / Ed. by U. Gerhardt and T. Karlauf. Cambridge, 2012; German edn 2009.

85 Bajohr F., Pohl D. Holocaust als offenes Geheimnis. Цит. на с. 49; Gruner W. “Indifference?” // The Germans and the Holocaust / Ed. by S. Schrafstetter and A. Steinweis. Ch. 3. Wolfgang Dreßen. Betrifft: “Aktion 3”. Berlin, 1998; Aly G. Hitlers Volksstaat. Frankfurt am Main, 2005. P. 139–150.

86 The Von Hassell Diaries, 1938—44. 1971. 1 Nov. 1941 (Ebenhausen); см. также: 8 Apr. 1941 и 31 Dec. 1942; Die Hassell-Tagebücher, 1938—44. Berlin, 1988; 187 Feldpostbriefsammlung, Anton Böhrer to his sister and father, 16 Nov. 1941.

88 Feldpostbriefsammlung, Hans Albring to Eugen Altrogge, 21 March 1942; Altrogge to Albring, 24 March 1942, quoted.

89 Bajohr F., Pohl D. Holocaust als offenes Geheimnis. Цит. на с. 60ff; см. также: Neitzel S., Welzer H. Soldaten. Frankfurt am Main, 2011. P. 119ff, 145–166.

90 Andreas-Friedrich R. Schattenmann. 2 Dec. 1942. P. 96.

91 Мемориальный комплекс Бухенвальд, выставка “Остракизм и насилие” (“Ausgrenzung und Gewalt”), открылась в апреле 2016 г., www.buchenwald.de.

92 Andreas-Friedrich R. Schattenmann. 19 Sept. 1941.

93 Gedenkstätte Deutscher Widerstand. Berlin. См. также: Defying Hitler: The White Rose Pamphlets / Ed. by A. Lloyd. Oxford, 2022.

94 Neitzel S., Welzer H. Soldaten. P. 156–166.

95 NARA, RG 165, Entry 179, Box 515/1, Independent room conversation, 13 June 1943.

96 NARA, RG 165, Entry 179; 4 April 1945, conversation between Breitlich and Hanelt; 30 April 1945, Mewes in conversation with Siegfried Käss. См. также: Horst Krapoth, 12 Jan. 1945.

97 IfZ, MS 311/2: Voigtel, Tagebuch, 29 Oct. 1944; он был возле Поджио.

98Justiz und NS-Verbrechen, VIII, Nr. 276, P. 364–371. Первый суд состоялся в 1951 г. и завершился приговорами к двенадцати и пятнадцати годам тюремного заключения. Об изменениях в законе см. с. 156–158 этого изд.

99 Schoppmann C. “Rettung von Juden” // Überleben im Untergrund / Ed. by B. Kosmala and C. Schoppmann. Berlin, 2002. P. 114.

100 Andreas-Friedrich R. Schattenmann. 18 March 1945.

101 Monroe K. R. The Hand of Compassion: Portraits of Moral Choice during the Holocaust. Princeton, NJ, 2004. P. 260.

102 Schrafstetter S. Flucht und Versteck. Göttingen, 2015. P. 89, 155.

103 Д-р Софи Майер, заявление для Арбитражной палаты, воспр. в: Germans and the Holocaust / Ed. by S. Schrafstetter and A. Steinweis. Appendix H. P. 169.

104 Bajohr F., Pohl D. Massenmord.

105 Hürter J. Hitlers Heerführer. München, 2007. P. 558.

106 Mommsen H. “Der Nationalsozialismus: kumulative Radikalisierung und Selbstzerstörung des Regimes” // Meyers Enzyklopädisches Lexikon XVI. München, 1976. P. 785–790; Kershaw I. “Working towards the Führer” // Contemporary European History. 2/2 (1993). P. 103–118.

107 Longerich P. Heinrich Himmler. Oxford, 2012. P. 657–672.

108 Гиммлер, речь в Позене 4 окт. 1943 г.; см.: https://www.1000dokumente.de/pdf/dok_0008_pos_de.pdf

109 Orth K. Die Konzentrationslager-SS. Göttingen, 2000. P. 208ff.

110 Подробнее см.: Koonz C. The Nazi Conscience. Cambridge, MA, 2005 и Ideologie und Moral im Nationalsozialismus / Ed. by W. Bialas and L. Fritze. Göttingen, 2014.

111 О деле унтерштурмбанфюрера Макса Тойбнера см.: Klee E. et al. Schöne Zeiten: Judenmord aus der Sicht der Täter und Gaffer. München, 1988. P. 184–190.

112 Arendt H. Eichmann in Jerusalem. New York, 1963.

113 Цит. по: Stangneth B. Eichmann vor Jerusalem. Zurich, 2011. P. 258, 392ff.

114 Это и след. см.: Herbert U. Best: Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903—89. Bonn, 1996; см. также: Wildt M. Generation des Unbedingten. Hamburg, 2002.

115 Herbert U. Best. Цит. на с. 94.

116 Notizen aus dem Vernichtungskrieg: Die Ostfront 1941/42in den Aufzeichnungen des Generals Heinrici / Ed. by J. Hürter. Darmstadt, 2016.

117 Wrochem O. von. Erich von Manstein. Paderborn, 2006; см. также: Petter W. “Wehrmacht und Judenverfolgung” // Die Deutschen und die Judenverfolgung / Ed. by U. Büttner. Hamburg, 1992; при убийстве киевских евреев в сентябре 1941 г. армия переместила более 30 тысяч евреев в овраг Бабий Яр, где они были расстреляны SoKo 4a при поддержке полка полиции “Юг”.

118 Römer F. Der Kommissarbefehl. Paderborn, 2008. Esp. p. 565.

119 Shepherd B. Hitler’s Soldiers. P. 376ff.

120 О Штюльпнагеле см.: Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. P. 371ff. См. также: Lieb P. Konventioneller Krieg oder NS-Weltanschauungskrieg? München, 2007.

121 Hürter J. “Auf dem Weg zur Militäropposition” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 52/3 (2004). P. 527–562 и дискуссия: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 54 (2006). Другими членами Сопротивления, замешанными в нацистских преступлениях, были Штюльпнагель и Шпайдель.

122 Hellmuth Stieff to his wife, 10 Jan. 1942 // Briefe / Ed. by H. Mühleisen. Berlin, 1991. P. 138–142.

123 Шпайдель, цит. по: Shepherd B. Hitler’s Soldiers. P. 351.

124 Goldhagen D. Hitler’s Willing Executioners. New York, 1996; Browning C. Ordinary Men. New York, 1992.

125 Meyer H. F. Blutiges Edelweiss. Berlin, 2008. P. 212–238.

126 Shepherd B. Hitler’s Soldiers. P. 411–414.

127 Römer F. Kameraden; Römer F. Narzisstische Volksgemeinschaft; Hürter J. Notizen aus dem Vernichtungskrieg. Подробнее о ситуативных факторах см.: Neitzel S., Welzer H. Soldaten.

128 См., например, случай Свободы, не считавшего себя преступником и полагавшего, что убийства гражданского населения и беззащитных американских военнопленных были оправданы; Römer F. Kameraden. P. 405–408. См. также: Reemtsma J. P. “Tötungslegitimationen” // Bruchlinien: Tendenzen der Holocaustforschung / Ed. by G. Koch. Köln, 1999. P. 85–103.

129 Blair C. The Hunted, 1942—5. New York, 1998. P. 53–62.

130 Mazower M. Inside Hitler’s Greece. New Haven, CT, 1993. P. 253ff.

131 Meyer H. F. Blutiges Edelweiss. P. 187.

132 В 1981 г. Баттель был признан одним из праведников народов мира, см.: www.righteous.yadvashem.org.

133 Kitterman D. H. “Those Who Said ‘No!’” // German Studies Review. 11/2 (1988). P. 241–254; см. также: Jäger H. Verbrechen unter totalitärer Herrschaft. Olten, 1967.

134 Wachsmann N. KL: A History of the Nazi Concentration Camps. New York, 2015; Herbert U. et al. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Göttingen 1998. 2 Bände.

135 Justiz und NS-Verbrechen. XI. Schwurgericht Bremen, 1952–3. Мирбету засчитали два года содержания под стражей и выпустили уже в конце 1956 г. Он умер в Мюнхене в 1975 г. О послевоенном суде см. c. 163–165 этого изд.

136 Цит. по: Hartewig K. “Rote Kapos in Buchenwald” // Abgeleitete Macht – Funktionshäftlinge zwischen Widerstand und Kollaboration / Ed. by KZ-Gedenkstätte Neuengamme. Bremen, 1998. P. 120. См. также: Herbert U. et al. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. II. P. 946ff; Der “gesäuberte” Antifaschismus: Die SED und die roten Kapos von Buchenwald / Ed. by Lutz Niethammer. Berlin, 1994.

137 Pendaries Y. Les procès de Rastatt, 1946–1954. Bern, 1995; Neumann A. “Funktionshäftlinge in Ravensbrück” // Bulletin für Faschismus- und Weltkriegsforschung. Beiheft 1. Berlin 2001. P. 44–48; Kellenbach K. von. The Mark of Cain. Oxford, 2013. P. 98–104.

138 Rosa Jochmann / Ed. by M. Sporrer and H. Steiner. Vienna, 1987; Neumann A.“Funktionshäftlinge”.

139 Levi P. Survival in Auschwitz. New York, 1976. 1140 Цит. по: Todorov T. Facing the Extreme: Moral Life in the Concentration Camps. London, 1999. 1141 Levi P. Moments of Reprieve. New York 1986. 1142 См.: Todorov T. Facing the Extreme.

143 Jochmann R. Zeitzeugin / Ed. by M. Sporrer and H. Steiner. Vienna, 1983. P. 84.

144 По сообщению Эриха Кестнера: Kästner E. Notabene 45: Ein Tagebuch. Berlin, 1961.

145 Набросок декларации правительства Бека – Гёрделера, лето 1944 г., цит. по реконструированному тексту: Gedenkstätte Deutscher Widerstand, Berlin; оригинал утрачен. Dipper C. “Der Widerstand und die Juden” // Der Widerstand gegen den Nationalsozialismus / Ed. by J. Schmädeke und P. Steinbach. München, 1985. P. 598–616.

146 4 июля 1944 г. Hoffmann P. Stauffenberg. Montreal, 2003. 2147 Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. P. 529.

148 Feldpostbriefsammlung, Günter Wolf to his wife, 24 July 1944; Kershaw I. The End. London, 2011. P. 30–35.

149 Kershaw I. The “Hitler Myth”. Oxford, 1987. P. 214–217.

150 Kershaw I. The End. P. 220.

151 Wegner B. “Hitler, der Zweite Weltkrieg und die Choreographie des Untergangs” // Geschichte und Gesellschaft. 26/3 (2000). P. 493–518; Geyer M. “There is a Land Where Everything is Pure: Its Name is Land of Death” // Sacrifice and National Belonging in Twentieth-Century Germany / Ed. by G. Eghigian and M. Berg. Arlington, VA, 2002.

152 Kunz A. Wehrmacht und Niederlage. München, 2014. 2153 NARA, RG 165, Entry 179, Box 514, Matzdorf in Schreiner file, 19 Dec. 1944.

154 Feldpostbriefsammlung, Hans-Joachim S. to his wife, 16 Oct. 1944.

155 Echternkamp J. Soldaten im Nachkrieg. München, 2014. P. 106.

156 LKAN, NL Sammet, Nr. 1, Schneider, “Auffindung des Kreuzes”, n.d., c. 1942–4.

157 Römer F. Kameraden. P. 241.

158 DTA, 3916, Inge and Heinz Zabel, Briefe, 17 Dec. 1944. См. также: Möckel B. Erfahrungsbruch und Generationsbehauptung. Göttingen, 2004. P. 128.

159 Reese W. P. Mir selber seltsam fremd. München, 2003, цит. на с. 136, 145, 147, 182, 244–247.

160 Giesen diary, 12 March 1944 and 24 Aug. 1944, цит. по: Aus Feldpostbriefen junger Christen, 1939—45/ Ed. by K.-T. Schleicher. Stuttgart, 2005. P. 306, 327ff.

161 DTA, 150: Eva Schwedhelm, Kriegsjahre i. Köln.

162 IfZ, MS 311/2 Voigtel, 17 March 1945.

163 DTA, 1828: Manz, Briefe, 25 March 1945.

164 NARA, RG 165, Entry 179, Box 492, Käss to Mewes, 30 April 1945; H. Müller, 2 March 1945.

165 Klemperer V. Zeugnis, in Unterbernbach, 23 April 1945, p. 754.

166 Kershaw I. The End.

167 Justiz und NS-Verbrechen. I. No. 23. P. 521–528.

168 Унтернбернбах 21 апр. 1945 г. Klemperer V. Zeugnis. P. 750ff.

169 DTA, 168, Tagebuch Ronke, 26 March, 25 April, 19 May 1945.

170 Dwight D. Eisenhower Presidential Library (Abilene, KS), US Army Unit Records Box 1182, G-5 reports, 4 May 1945, HQ of 95th infantry division, Charles McDaniel, Major CE, to commanding general, 9th US Army (report on 3 May), quoted; reports by McDaniel 5–8 May 1945. Подробнее см.: Der Spiegel. 11 Dec. 1957. P. 32–35; Bürger P. et al. “Zwischen Jerusalem und Meschede” – daunlots: Internetbeiträge des christine-koch-mundtarchivs am museum eslohe, nr. 76 (2015); и с. 169–170, 227 этого изд.

171 “An Patroklos”. 1 Apr. 1945.

172 “An Patroklos”.

173 FZH, Coll. 292–8 Bombenkrieg, A-F, Bock diary, 3 May 1945, выделено в оригинале.

Глава 3. Убийцы среди нас

1 IfZ, MS 796, Susanne Vogel to Liselotte Dieckmann, 28 March 1947, and sixth letter, spring 1947.

2 IfZ, MS 796, Vogel to Dieckmann, sixth letter, spring 1947.

3 IfZ, MS 796, Vogel to Dieckmann, sixth letter, spring 1947.

4 IfZ, MS 796, Vogel to Dieckmann, 28 March 1947.

5 IfZ, MS 796, Vogel to Dieckmann, 28 March 1947.

6 IfZ, MS 796, Vogel to Dieckmann, 28 March 1947. Luke 6:27, Revelation 21:5.

7 Brecht B. Die Dreigroschenoper (1928), 28 О смешении терапии и социальной политики во взглядах Митчерлиха см.: Moser T. Vorsicht Berührung. Frankfurt am Main, 1992. P. 203–220. О коллективной вине см.: Assmann A. “Ein deutsches Trauma?” // Merkur. 608 (1999). P. 1142–1154, но ср.: Frei N. “Von deutscher Erfindungskraft” // Rechtshistorisches Journal. 16 (1997). P. 621–634 и Wolbring B. “Nationales Stigma und persönliche Schuld” // Historische Zeitschrift. 289 (2009). P. 325–364 и с. 120–121 этого изд.

9 Arendt H. “The Aftermath of Nazi Rule” // Commentary. X/10 (1950), воспр. в: Essays in Understanding, 1930–54. New York, 1994. 110 Stern J. The Hidden Damage. London, 1990. 111 В конце войны ЮНРРА в Германии заботилось о 9,6 миллионах вынужденных переселенцев и беженцев; Harmsen H. Die Integration heimatloser Ausländer. Augsburg, 1958. P. 13–16.

12 IfS, V5a/17: 20 Jahre VdK (Verein der Kriegsversehrten, 1966); данные Evangelisches Hilfswerk о численности заключенных приведены в: ADCV, 379.056 Fasz. 01, Caritas Lagerdienst, 11 Nov. 1954.

13 Landau E. “Die ersten Tage in Freiheit” // Brenner M. Nach dem Holocaust. München, 1995. P. 119.

14 Schröder S. Displaced Persons im Landkreis und in der Stadt Münster 1945–1951. Münster, 2005. P. 215, 220ff. О страхах немцев см.: Biess F. Republik der Angst. Esp. p. 57–64.

15 Вскоре после освобождения были случаи грабежей, см.: Ein KZ wird geräumt / Ed. by K. Hertz-Eichenrode. Bremen, 2000. P. 301 – но в целом уровень преступности был невысоким, см.: Jacobmeyer W. Vom Zwangsarbeiter zum Heimatlosen Ausländer. Göttingen, 1985.

16 Цит. по: Wetzel J. “Die Überlebenden des Holocausts” // Von Stalingrad zur Währungsreform / Ed. by M. Broszat et al. München, 1988. P. 342.

17 См: Grossmann A. Juden, Deutsche, Alliierte. Göttingen, 2012. Engl. orig. 2007. Цит. на с. 366.

18 Posener J. In Deutschland: 1945bis 1946. Berlin, 2001. 119 HIS, SBe 562-G1: Albin Stobwasser, “Die den Roten Winkel trugen” (1983); Volmer-Naumann J. Bürokratische Bewältigung. Essen, 2012. P. 34ff.

20 Goschler C. “Der Fall Philipp Auerbach” // Wiedergutmachung in der Bundesrepublik Deutschland / Ed. by L. Herbst and C. Goschler. München, 1988. P. 77–98; Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. München, 2006.

21 Fischer H. Überlebende als Akteurinnen: Die Frauen der Lagergemeinschaft Ravensbrück. Konstanz, 2018. P. 108ff; Eschebach I. Öffentliches Gedenken. Frankfurt am Main, 2005. P. 111ff.

22 Ein KZ wird geräumt / Ed. by K. Hertz-Eichenrode. Цит. на с. 332.

23 Scheibner M. “Das Massengrab im Langenbachtal: Erinnerungen einer damals Dreizehnjährigen” // Sauerland. 2 (1995). P. 44–45. См. документальные съемки немцев, проходящих мимо трупов 3 мая 1945 г.: United States Holocaust Memorial Museum, Steven Spielberg Film and Video Archive, www.collections.ushmm.org, Film Accession Number: 1994.119.1. RG Number: RG-60.2339. О бойне в Варштайне см. выше, с. 104–105.

24 FZH, Coll. 292–8 Hamburg Bombenkrieg, Bock diary, 20 and 24 May 1945.

25 Spender S. Deutschland in Ruinen. Heidelberg, 1995. P. 31ff.

26 Епископ Хальфманн, 13 мая 1945 г., цит. по: Linck S. Neue Anfänge: Der Umgang der evangelischen Kirche mit der NS-Vergangenheit und ihr Verhältnis zum Judentum, I: 1945—65. Kiel, 2013. P. 100.

27 Цит. по: Fischer H. Überlebende. P. 109.

28 DTA, 5, Walter to Elli S., 4 July 1945.

29 1 июня 1945 г.; Knoch H. Die Tat als Bild. Hamburg, 2001. Цит. на с. 171.

30 DTA, 2764, Erich Schmalenberg diaries.

31 Stern J. Hidden Damage. P. 80ff; Knoch H. Die Tat als Bild. P. 136.

32 Truman papers, no. 1384, Communiquè, 2 Aug. 1945, https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945Berlinv02/d1384.

33 Feldpostbriefsammlung, Heinz Sartorio to his sister Elly, 21 June 1943.

34 См.: Weckel U. Beschämende Bilder. Stuttgart, 2012. Esp. ch. 3.

35 TNA, FO 939/72, Commandant 305 POW Camp to PID Mission GHW, 19 July 1945.

36 TNA, FO 939/371, “Reactions of German Prisoners of War to Concentration Camp Atrocity Film” (confidential), summary of reports from camp commandants.

37 TNA FO 939/72, “Report on Individual PW’s reaction to Concentration Camp Film”, 3 Sept. 1945; “Excerpts from Ps/W letters showing the reaction to… Film shown from 9 to 16 July 1945”, in Col. Thornhill to Minister Resident, 13 Aug. 1945.

38 TNA, FO 939/72.

39 TNA, FO 939/72, Gef. Marquard.

40 TNA, FO 939/72, 30 July 1945, для копии вводных замечаний.

41 TNA, FO 939/72, для этого и последующего.

42 Цит. по: Weckel U. Beschämende Bilder. P. 414.

43 Der Tagesspiegel. 17 April 1946, цит. по: Weckel U. Beschämende Bilder. P. 466 и отчет из Айхштетта на с. 484.

44 Williams B. Shame and Necessity. Berkeley, CA, 1993; см. также: Frevert U. The Politics of Humiliation. Oxford, 2020.

45 То, что Криста Томасон называет “самооценкой”, см.: Thomason K. “Shame, Violence and Morality” // Philosophy and Phenomenological Research. 91/1 (2015). P. 1–24.

46 DTA, 168, Christa Ronke, Tagebuch, 3 Nov. 1945.

47 TNA, FO 939/72.

48 По сообщению Der Tagesspiegel. 17 Apr. 1946, см. Weckel U. Beschämende Bilde. P. 466.

49 TNA, FO 939/72.

50 Heuss T. “In Memoriam” (25 Nov. 1945) // An und über Juden. Düsseldorf, 1964. Цит. на с. 100.

51 IfZ, MS 796, Vogel to Dieckmann, 28 March 1947.

52 Wiechert E. Der Totenwald. Zürich, 1946. P. 117.

53 “Rede an die deutsche Jugend”, 11 нояб. 1945 г., воспр. в: Wiechert E. An die deutsche Jugend. Luton, 1946, опубликовано YMCA в помощь военнопленным, цит. на с. 59, 75.

54 Wiechert E. “Rede an die deutsche Jugend”. P. 70, 74.

55 Для первого знакомства с обширной литературой на эту тему можно рекомендовать: Kershaw I. The Nazi Dictatorship. London, 1993. 356 Бек – Хойсу, 26 сент. 1951 г., цит. по: Volkmann H.-E. “Deutsche Historiker im Banne des Nationalsozialismus” // Verwandlungspolitik / Ed. by W. Loth und B.-A. Rusinek. Frankfurt am Main, 1998. P. 305; Meinecke F. Die Deutsche Katastrophe. Wiesbaden, 1946.

57 Wiechert E. “Rede an die deutsche Jugend”. P. 56, 61, 68ff, 81. См. также: Chick E. M. “Ernst Wiechert and the Problem of Evil” // Monatshefte. 46/4 (1954). P. 181–191.

58 ADCV, 374.065 Fasz. 00, Pater Marius Stark, Pamphlet “Liebe Mitbrüder”, Oct. 1947.

59 Zivilisationsbruch: Denken nach Auschwitz / Ed. by Dan Diner. Frankfurt am Main, 1988.

60 Die Zeit, 24 June 1948; Reisner E. Der Dämon und sein Bild. Berlin, 1947.

61 Baumert G. Deutsche Familien nach dem Kriege. Darmstadt, 1954. P. 195.

62 National Archives, Washington DC, Collection JFK-22, Samuel H. Beer Personal Papers, 1945–62, Beer interview of Dr Kuper, 28 July 1945.

63 Интервью Барта: Die Weltwoche. 15 Sept. 1945, воспр. в: Die Schuld der Kirche: Dokumente / Ed. M. Greschat. München, 1982. P. 83, а также последующее. См.: Ritter G. Europe and the German Question. München, 1948.

64 “Rede anlässlich der Gedächtnisfeier für die Opfer des Faschismus”, Rendsburg, Nov. 1945 // Steltzer T. Reden, Ansprachen, Gedanken 1945—47 / Ed. by K. Jürgensen. Neumünster, 1986. Цит. на с. 31ff.

65 Апрель 1946 г.; Blessing W. “Deutschland in Not” // Von Stalingrad zur Währungsreform. P. 63.

66 Schuld der Kirche. P. 102.

67 Нимёллер, речь на церковной ассамблее в Трейзе, 28 августа 1945 г., см. в: Schuld der Kirche. P. 79–81.

68 В Северогерманской евангелической церкви англичане во время денацификации расследовали прошлое лишь 21 пастора; Linck S. Neue Anfänge. Об американской зоне см.: Vollnhals C. “Die Evangelische Kirche” // Von Stalingrad zur Währungsreform. P. 142; Fenwick L. “The Protestant Churches in Saxony-Anhalt in the Shadow of the German Christian Movement and National Socialism, 1945–49” // Church History. 82/4 (2013). P. 877–903.

69 Rheinische Provinzialsynode, 20 Sept. 1946, Pfarrer Klose (Bochum) to Asmussen, 25 Feb. 1946 // Schuld der Kirche. P. 265, 257.

70 Letter to Asmussen, 29 Oct. 1945, Thielicke (8 Nov. 1945) // Schuld der Kirche. P. 168–171.

71 Глава церкви Хальфманн, 28 окт. 1945 г.; Schuld der Kirche. P. 228.

72 Kirchenleitung Sachsen to Bruderrat EKD, 9 Feb. 1946; Schuld der Kirche. P. 239.

73 Asmussen, Kommentar, 6 Dec. 1945 // Schuld der Kirche. P. 135–141.

74 Niemöller, Neustädter Kirche, Erlangen, 22 Jan. 1946, воспр. в: Schuld der Kirche. P. 190. О неоднозначной реакции аудитории см.: Posener J. In Deutschland. P. 30–32. См. также: Ziemann B. Martin Niemöller. München, 2019. Ch. 13–14.

75 См. Ziemann B. “Martin Niemöllers Antisemitismus und die Frage der Schuld nach 1945” // Martin Niemöller und seine internationale Rezeption / Ed. by L. Bormann and M. Heymel. Göttingen, 2023.

76 Schuld der Kirche. P. 171, 222, 255.

77 Vollnhals C. “Die Evangelische Kirche”. Цит. на с. 134.

78 Letter to Wurm, 15 Feb. 1946 // Schuld der Kirche. P. 147ff.

79 Schuld der Kirche. P. 289–295.

80 Arendt H. “Karl Jaspers: A Laudatio” (1958) // Arendt H. Men in Dark Times. New York, 1970. P. 77.

81 Jaspers K. Die Schuldfrage. Zurich, 1946. Edn 1979. P. 69; он цитировал либерала Вильгельма Рёпке.

82 Jaspers K. Schuldfrage. P. 57.

83 Brandt W. Verbrecher und andere Deutsche: Ein Bericht aus Deutschland 1946. Bonn, 2007. Одновременно опубликовано в Норвегии и Швеции.

84 Jaspers to Arendt, 18 Sept. 1946 // Arendt H., Jaspers K. Briefwechsel 1926—69 / Ed. by L. Köhler and H. Saner. München, 1985. P. 95.

85 Arendt to Jaspers, 17 Aug. 1946 // Arendt H., Jaspers K. Briefwechsel. P. 89ff.

86 Heinrich Blücher to Hannah Arendt, 15 July 1946 // Arendt H., Jaspers K. Briefe 1936—68. München, 1996. P. 146–148.

87 Mann T. Essays, II: Politik / Ed. by H. Kurzke. Frankfurt am Main, 1977. P. 299.

88 Вальтер фон Моло, президент поэтического отделения Прусской академии, открытое письмо в: Berliner Allgemeine Zeitung. 8 Aug. 1945.

89 Münchner Zeitung. 18 Aug. 1945; Тисс был автором популярных исторических романов. См.: Grosser J. F. G. Die grosse Kontroverse. Hamburg, 1963 и Ästhetik und Ideologie / Ed. by Detlef Haberland. München, 2017.

90 Цит. по: Schneider C. Nationalsozialismus als Thema im Programm des Nordwestdeutschen Rundfunks: 1945—48. Potsdam, 1999. P. 144–147.

91 См.: Ziemann B. Niemöller. Ch. 15.

92 Parkinson A. M. An Emotional State. Ann Arbor, MI, 2014. P. 56–67. Цит. на с. 59.

93 4 марта 1946 г. Wiechert E. Sämtliche Werke. München, 1957. P. 638.

94 Wiechert E. “Abschied von der Zeit” (1946) // Wiechert E. Der Totenwald… Tagebuchnotizen. München, 1979. P. 197–202.

95 Passauer Neue Presse. 20 May 1947.

96 Wiechert E. Missa Sine Nomine. München, 1950. Цит. на с. 314, 419.

97 Parlach A. (Kuby E.) “Die erste und einzige Rede deutscher Jugend an ihren Dichter” // Der Ruf. May 1947. P. 10; Куби в это время было тридцать семь. См. также: “500. Rede an die deutsche Jugend… frei nach Ernst Wiechert” // Der Ruf. Aug. 1946.

98 Rhein-Neckar-Zeitung. 15 Feb. 1947.

99 В фильме на временной отметке 00:51.

10 °Cр. Bessen U. Trümmer and Träume: Nachkriegszeit und Fünfziger Jahre auf Zelluloid. Bochum, 1989; Bartholomei L. Bilder von Schuld und Unschuld. Münster, 2015.

101 Вольфдитрих Шнурре в Deutsche Film-Rundschau (1946), цит. по: Bartholomei L. Bilder von Schuld und Unschuld. P. 104.

102 DTA, MS 2176, Manz letters, 20 Oct. 1946.

103 В 1946 г., см.: Brochhagen A. Nach Nürnberg. Hamburg, 1994. P. 35.

104 120 мэров (94 %) и 71 чиновник (56 %); см.: Gimbel J. The American Occupation of Germany. Stanford, CA, 1968. P. 142.

105 Фев. 1946 г., цит. по: Bösch F. “Politische Sammlungen” // Der lange Abschied vom Agrarland / Ed. D. Münkel. Göttingen, 2000. P. 241.

106 Mayer B., Paulus H. Eine Stadt wird entnazifiziert. Bayreuth, 2008. P. 41.

107 Woller H. Gesellschaft und Politik in der amerikanischen Besatzungszone: Die Region Ansbach und Fürth. München, 1986. P. 146.

108 Zuckmayer C. Deutschlandbericht für das Kriegsministerium der Vereinigten Staaten von Amerika [1947] / Ed. by G. Nickel et al. Göttingen, 2004.

109 Доктор Зиглер, администратор второго округа, см.: Mayer B., Paulus H. Eine Stadt wird entnazifiziert. P. 131.

110 Woller H. Gesellschaft und Politik. P. 158ff.

111 IfZ, MS 2018, Hansjörg Maurer letters and diary, 1947–1948.

112 DTA, MS 2176, Manz letters, 17 Nov. 1946, 9 May 1948.

113 Reeken D. von. Lokale Strukturen im gesellschaftlichen und politischen Umbruch. Hildesheim, 1990. P. 273ff.

114 AdsD, 4/awoA003284, “Pläne und Tatsachenmaterial”. Ср. Niethammer L. Die Mitläuferfabrik. Bonn, 1982.

115 Gimbel J. American Occupation. P. 144.

116 Konrad Adenauer to Pastor Custodis, 23 Feb. 1946 // Adenauer K. Briefe über Deutschland / Ed. by H. P. Mensing. Berlin, 1986. P. 33.

117 Цит. по: Erdelmann J. “Persilscheine” aus der Druckerpresse? Hamburg, 2016. P. 73.

118 BArch Berlin, DY 30/68800, Arbeitstagung Volkssolidarität, Leipzig, 1–3 Oct. 1946.

119 В советской зоне на публичных постах осталось 60 %, в американской – 54 %; Kappelt O. Die Entnazifizierung in der SBZ. Hamburg, 1997. P. 251.

120 Port A. Conflict and Stability in the German Democratic Republic. Cambridge, 2007. P. 26ff.

121 Sperk A. Entnazifizierung und Personalpolitik in der Sowjetischen Besatzungszone Köthen/Anhalt. Dössel, 2003.

122 В Бранденбурге – чуть больше трети, см.: Deering-Kraft J. “Transitions from Nazism to Socialism: Grassroots Responses to Punitive and Rehabilitative Measures in Brandenburg, 1945–52”. Unpubl. PhD Thesis. UCL, 2013. P. 146–163.

123 Melis D. van. Entnazifizierung in Mecklenburg-Vorpommern. München, 1999. P. 263ff.

124 Frei N. Vergangenheitspolitik: Die Anfänge der Bundesrepublik und die NS-Vergangenheit. München, 1996; Meyer-Seitz C. Die Verfolgung von NS-Straftaten in der SBZ. Berlin, 1998. P. 214–227; Fulbrook M. Reckonings. Oxford, 2018. Ch. 9.

125 Дек. 1946 г.; Lexikon der “Vergangenheitsbewältigung” in Deutschland / Ed. by Torben Fischer and Matthias N. Lorenz. Bielefeld, 2015. 3126 Haussmann M. “Jugend zwischen gestern und morgen” // Aufbau. 7 (1946). Цит. на с. 669; Schnurre W. “Offener Brief an Manfred Haussmann” // Horizont 24 (27 Oct. 1946).

127 Borchert W. “Draussen vor der Tür” // Das Gesamtwerk. Hamburg, 2015. 4128 “Generation ohne Abschied” (22 June 1947) // Borchert W. Gesamtwerk. P. 67.

129 Рабочая группа школ; Boll F. Auf der Suche nach Demokratie. Britische und deutsche Jugendinitiativen in Niedersachsen nach 1945. Bonn, 1995. Цит. на с. 199.

130 Weckel U. “Spielarten der Vergangenheitsbewältigung” // Tel Aviver Jahrbuch für deutsche Geschichte. XXXI (2003). P. 140ff.

131 BArch Freiburg, B/438/204. Der Freiwillige. Nov. 1974. P. 22.

132 Fait B. “Die Kreisleiter der NSDAP – nach 1945” // Von Stalingrad zur Währungsreform. P. 247–255, 292–296. См. также дело майора Рихарда Хенеля в Ансбахе; Woller H. Gesellschaft und Politik. P. 164ff.

133 Вильгельм Носке, цит. по: Kraushaar W. Die Protest Chronik, 1949—59. Hamburg 1996. I. P. 495ff, дальнейшее см.: www.jüdische-gemeinden.de.

134 Э. Л. из Берлина. Allgemeine Wochenzeitung der Juden in Deutschland. 1 Feb. 1952.

135 Zuckmayer C. Des Teufels General. First Act. В целом пьеса выдержала 8 тысяч представлений, см.: Zuckmayer Jahrbuch. IV. 2001.

136 Zuckmayer C. Deutschlandbericht. P. 120–124.

137 Mittelbayerische Zeitung. 12 Oct. 1948.

138 “Inventur” // Eich G. Inventur: ein Lesebuch. Frankfurt am Main, 2002.

139 Eich G. “Fränkisch-tibetischer Kirschgarten” // Eich G. Botschaften des Regens. Frankfurt am Main, 1955.

140 Vormweg H. “Literatur” // Die Bundesrepublik, IV: Kultur / Ed. by W. Benz. Frankfurt am Main, 1983. P. 53.

141 Lewy G. Perpetrators. Oxford, 2017; Eichmüller A. “Die Strafverfolgung von NS-Verbrechen durch westdeutsche Justizbehörden seit 1945” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 56/4 (2008). P. 621–640.

142 Frei N. Vergangenheitspolitik; Jasch H.-C., Kaiser W. Der Holocaust vor deutschen Gerichten. Ditzingen, 2017; NS-Prozesse und deutsche Öffentlichkeit / Ed. by J. Osterloh and C. Vollnhals. Göttingen, 2011; Wrochem V. Manstein. P. 121.

143 Федеральный суд отменил это решение, но в 1953 г. суд присяжных (Schwurgericht) в Висбадене снова приговорил Петерса, в этот раз – к шести годам. Окончательно его оправдал районный суд присяжных во Франкфурте, проигнорировавший доказательства транспортировки газа в газовые камеры. LG Frankfurt/M., 27 May 1955, см.: Justiz und NS-Verbrechen. XIII. P. 105ff.

144 Meyer-Seitz C. Die Verfolgung von NS-Straftaten in der SBZ. P. 143–263.

145 Meyer-Seitz C. Die Verfolgung von NS-Straftaten in der SBZ. P. 277ff.

146 Wember H. Umerziehung im Lager. Essen, 1991. P. 318–321.

147 Meyer-Seitz C. Umerziehung. P. 302.

148 LG Frankfurt/M, 3 March 1951. Justiz und NS-Verbrechen. VIII. P. 269ff.

149 Мария Нотгафт, 6 сент. 1947 г., цит. по: Raim E. “NS-Prozesse und Öffentlichkeit” // NS- Prozesse und deutsche Öffentlichkeit. P. 41.

150 В 1949 г.; Meyer-Seitz С.Die Verfolgung von NS-Straftaten in der SBZ. P. 147.

151 Wember H. Umerziehung. P. 303.

152 OLG Tübingen, 20 Jan. 1948, Justiz und NS-Verbrechen. I. P. 502.

153 Примечание будет отменено только 1 октября 2001 г.; см.: Council of Europe, Treaty Office, “Reservations and Declarations for Germany”, ETS no. 005. Подробнее см.: Knoch H. Im Namen der Würde. München, 2023.

154 Frei N. Vergangenheitspolitik. P. 129.

155 Федеральный суд, 8 нояб. 1956 г., Justiz und NS-Verbrechen. XIV. P. 228–234.

156 Hamburger Abendblatt, 23/24 Aug. 1958; Süddeutsche Zeitung, 30/31 Aug. 1958; об усиливающейся после 1955 г. общественной критике и Ульмских процессах см.: Eichmüller A. Keine Generalamnestie. München, 2012. P. 135–222.

157 Bevers J. Der Mann hinter Adenauer. Berlin, 2009; Bästlein K. Der Fall Globke. Berlin, 2018.

158 Пресс-конференция 27 декабря 1950 г., цит. по: Manig B.-O. Die Politik der Ehre: Die Rehabilitierung der Berufssoldaten in der frühen Bundesrepublik. Göttingen, 2004. P. 254; о Расселле см.: Wrochem V. Manstein. P. 157.

159 Rottleuthner H. Karrieren und Kontinuitäten deutscher Justizjuristen vor und nach 1945. Berlin, 2010. Hacke G. “Der Dresdner Juristenprozess 1947…” // NS-Prozesse und deutsche Öffentlichkeit. P. 167–188. О Мельсхаймере и Гроссманне см.: Kappelt O. Entnazifizierung in der SBZ. P. 95, 125ff.

160 Schneider C. Diener des Rechts und der Vernichtung. Frankfurt am Main, 2017. P. 217 и последующие; Wojak I. Fritz Bauer 1903–1968. München, 2009.

161 Reichel P. Vergangenheitsbewältigung in Deutschland. München, 2001. P. 152.

162 Bohr F. Die Kriegsverbrecherlobby. Berlin, 2018.

163 Окружной суд Бремена, 27 нояб. 1953 г., Justiz und NS-Verbrechen. XI. Цит. на с. 587–589, 639–640.

164 Окружной суд Бремена, 27 нояб. 1953 г., Justiz und NS-Verbrechen. XI. P. 655.

165 Jasch H.-C., Kaiser W. Der Holocaust vor deutschen Gerichten.

166 См.: Ullrich C. “Ich fühl’ mich nicht als Mörder”: Die Integration von NS-Tätern in die Nachkriegsgesellschaft. Darmstadt, 2011. Цит. на с. 225 (8 Aug. 1961).

167 Heuss to Gottfried Traub, 8 Nov. 1954, to James Conant, 25 Aug. 1955 // Heuss T. Der Bundespräsident: Briefe 1949–1954 / Ed. by E. W. Becker. Berlin, 2013; см. также: Radkau J. Theodor Heuss. München, 2013.

168 Frei N. Vergangenheitspolitik. P. 299ff.

169 Heidegger M. “Aus der Erfahrung des Denkens” (1947) // Gesamtausgabe. XIII. Frankfurt am Main, 1983. P. 81.

170 Август Х., Франц Х., Вальтер Х.; Ullrich C. “Ich fühl’ mich nicht als Mörder”. S. 179, 181, 193.

171 Kraushaar W. Protest Chronik. I. P. 177.

172 Лют, 20 сент. 1950 г., см.: https://www.hausderpressefreiheit.de/Präzedenzfälle/Der-Fall-Erich-Lüth.html.

173 BVerfG, Erster Senat, 15 Jan. 1958, 1 BvR 400/51-Rn. (1–75).

174 Hamburger Abendblatt, 20 Nov. 1950, 9 Jan., 21 Feb., 27 Feb. 1951.

175 Hamburger Abendblatt, 12 May 1951, 2 Aug. 1952; Kraushaar W. Protest Chronik.

176 Hamburger Abendblatt. 3 Jan. 1958.

177 Vollnhals C. “Zwischen Verdrängung und Aufklärung” // Die Deutschen und die Judenverfolgung / Ed. by U. Büttner. P. 368.

178 Westfälische Rundschau. 3 Dec. 1957; Die Zeit. 12 Dec. 1957; Der Spiegel. 11 Dec. 1957.

179 См.: Fröhlich C. “Der «Ulmer Einsatzgruppen-Prozess» 1958”, Weinke A. “Bleiben die Mörder unter uns?” // NS-Prozesse und deutsche Öffentlichkeit. P. 233–262, 263–282.

180 Die Welt. 11/12 June 1960.

181 “Teegespräch” (разговор за чаем) с журналистами, 2 апр. 1952 г.

182 Эрих Гниффке, май 1946 г.; Melis D. van. Entnazifizierung in Mecklenburg-Vorpommern. P. 175.

183 Fulbrook M. Reckonings.

184 Elster J. Closing the Books: Transitional Justice in Historical Perspective. Cambridge, 2004. P. 56–59; см. также: Transitional Justice Theories / Ed. by S. Buckley-Zistel et al. New York, 2014; Transitional Justice and Memory in Europe, 1945–2013 / Ed. by N. Wouters. Cambridge, 2014.

185 Между 1996 и 2000 гг., см.: www.justice.gov.za/trc/amntrans/index.htm; Elster J. Closing the Books. P. 72; Hayner P. B. “Fifteen Truth Commissions – 1974–94” // Human Rights Quarterly. XVI/4 (1994). P. 597–655.

186 Kittel M. Nach Nürnberg und Tokio. München, 2004. Ch. 6, 7.

Глава 4. (Некоторые) улучшения

1 I. Deutscher Bundestag: Stenographisches Protokoll der 5. Sitzung. Bonn, 1949. P. 22–30.

2 Allg. Wochenzeitung der Juden in Deutschland. 25 Nov. 1949. P. 1.

3 Термин принадлежит Джеффри К. Олику. См.: Olick J. K. The Sins of the Fathers. Chicago, 2016. Esp. p. 122–160.

4 Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. München, 2006. P. 36–39; Volmer-Naumann J. Bürokratische Bewältigung. P. 24–51.

5 IfS, Verfolgtenbetreuungsstelle, 18 Bl./S/204 Bll., Frankfurt am Main, Versammlung der Wohnungssuchenden Nazi Opfer, 2 Nov. 1948, report.

6 IfS, Verfolgtenbetreuungsstelle, 78 Bl./S. 403 Bll., Oberbürgermeister, Frankfurt, 24 Oct. 1945.

7 IfS, Verfolgtenbetreuungsstelle, 78 Bl./S. 403 Bll., Oberbürgermeister, Hanau, 25 Oct. 1945.

8 Scharffenberg H. “Die Wiedergutmachung nationalsozialistischen Unrechts in Schleswig-Holstein dargestellt an Flensburger Fallbeispielen”. Unpubl. PhD thesis. Flensburg, 2000.

9 IfS, Verfolgtenbetreuungsstelle, 31 Bl./S/484 Bll., “H”.

10 IfS, Verfolgtenbetreuungsstelle, 31 Bl./S/484 Bll., 4 July, 25 Oct. 1947.

11 В советской зоне 17 министров, 50 мэров, 230 руководителей партийных организаций и профсоюзов и почти 10 % сотрудников полиции состояло в VVN; Grosser J. F. G. Schuld und Schulden. P. 83.

12 Fischer H. Überlebende als Akteurinnen. P. 285–288.

13 Grosser J. F. G. Schuld und Schulden. P. 385 и часть VI о ГДР.

14 Meyer K. “Verfolgung, Verdrängung, Vermittlung” // Praxis der Wiedergutmachung / Ed. by N. Frei et al. Göttingen, 2009. P. 179ff.

15 Meyer K. “Verfolgung, Verdrängung, Vermittlung”. P. 159–202. Другая точка зрения: Herf J. Divided Memory. Cambridge, MA, 1997.

16 Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. P. 192.

17 “Arisierung” und Restitution /Ed. by C. Goschler and J. Lillteicher. Göttingen, 2002. Примечательно, что дополнительные выплаты (Nachzahlungen) в процессе реституции производились по обменному курсу 10:1 в соответствии с денежной реформой 1948 г., в отличие от выплат Конференции по материальным претензиям евреев к Германии после 1953 г.

18 Открытое письмо, 25 янв. 1951 г.; Goschler C. “Die Politik der Rückerstattung in Westdeutschland” // “Arisierung” und Restitution / Ed. by C. Goschler and J. Lillteicher. P. 111.

19 Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. P. 368.

20 Gregor N. Haunted City: Nuremberg and the Nazi Past. New Haven, CT, 2009. P. 113.

21 Goschler C. “Der Fall Philipp Auerbach” // Wiedergutmachung / Ed. by L. Herbst and C. Goschler.

22 Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. P. 359.

23 20 нояб. 1949 г.; Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. P. 346.

24 Lillteicher J. Raub, Recht und Restitution. Göttingen, 2007. P. 180–198. О международной популярности фирмы Rosenthal в 1950-е гг. см.: Marchand S. Porcelain. Princeton, NJ, 2020.

25 Июль 1945 г.; Spannuth J. P. “Rückerstattung Ost”. PhD thesis. Freiburg im Breisgau, 2001. P. 188ff и глава 3 о Тюрингии.

26 Гётц Бергер, май 1948 г.; Goschler C. Schuld und Schulden. P. 116.

27 Spannuth J. P. “Rückerstattung Ost”.

28 Butler J. “Can one lead a good life in a bad life: Adorno Prize Lecture” // Radical Philosophy. 176 (2012). P. 10–18, цит. на с. 16. Другая точка зрения: Honig B. Antigone Interrupted. Cambridge, 2013. Ханна Арендт, напротив, связывала действие с рождаемостью и рождением в политической сфере.

29 Jahrbuch der Öffentlichen Meinung 1947—55 / Ed. by E. Noelle and E. P. Neumann. Allensbach, 1956. P. 130 (Aug. 1949); Trends in German Public Opinion. Report no. 32. 10 Dec. 1946, цит. по: Echternkamp J. Soldaten im Nachkrieg. München, 2014. P. 163.

30 Oct. 1951, survey by the US High Commission for Germany (HICOG); Goschler C. Wiedergutmachung. München, 1992. P. 212ff.

31 HIS, BdD 502: Bund der Deutschen, “Ratgeber für Kriegsversehrte”. 1955. P. 71–73.

32 ADE, ZB 847: Lastenausgleich, Zentralverband der Fliegergeschädigten, “Proklamation”. 25 May 1948.

33 Слова Катера приведены: Der Spiegel. 21 Nov. 1950.

34 Passauer Neue Presse. 22 May 1951. P. 2.

35 Käss F. 10Jahre Lastenausgleich. Bad Homburg, 1959. P. 60.

36 Passauer Neue Presse. 22 May 1951. Oberpfalz.

37 ADE, ZB 847: Prof. (Ulrich) Scheuner, “Probleme des Lastenausgleichs”. 13 Aug. 1948.

38 Hughes M. L. Shouldering the Burdens of Defeat. Chapel Hill, NC, 1999; Haffert L. “War Mobilization or War Destruction?” // Review of International Organizations. 14/1 (2019). P. 59–82.

39 Der Spiegel. 22 Nov.1947. IfS, V 5a1, VdK, erster Landesverbandstag, 7–10 April 1949. Goschler C. Wiedergutmachung. P. 234–241.

42 Deutscher Bundestag 1WP, 233. Sitzung, 9 Oct. 1952, 10674. Те, кто после 1949 г. находился в лагерях военнопленных, получали по 2 немецкие марки в день; BGBl, Part 1, 2 Feb. 1954, p. 5–9.

43 FZH, Coll. 1.1.11/G8. Бумаги Гарри и Хайнца Гольдштейнов, выделено в оригинале. О позиции комитета см.: Thiessen T. Eingebrannt. P. 109ff.

44 Arnold J. The Allied Air War and Urban Memory. Cambridge, 2011. P. 107.

45 DTA, 1828, Manz letters, 19 Aug. 1945. Ландрат в Эслингене (либерал Фриц Ланденбергер) назвал возвращающихся узников лагерей “истинными кавалерами Железного креста”.

46 Passauer Neue Presse. 20 May 1947.

47 Thiessen T. Eingebrannt. P. 113–126.

48 Цит. в: Goschler C. Wiedergutmachung. P. 219.

49 VDK, C1–15, Sammlung von Reden zum Volkstrauertag (1979), Ahlhorn, 5. March 1950, Plenarsaal, Bundeshaus, Bonn.

50 16 нояб. 1952 г.; VDK, C1–15, Sammlung von Reden zum Volkstrauertag (1979).

51 17 дек. 1951 г.; Goschler C. Wiedergutmachung. P. 203.

52 Thiessen T. Eingebrannt. P. 148–152.

53 Gregor N. Haunted City. P. 177ff; см. также: Moeller R. War Stories. Berkeley, CA, 2001.

54 Goschler C. Schuld und Schulden. P. 145.

55 The Autobiography of Nahum Goldmann. New York, 1969. P. 260.

56 Записка Аденауэра Гольдману включена в проект соглашения, направленный председателю бундестага: Deutscher Bundestag, 1. Wahlperiode, 1949, Drucksache Nr. 4141, 28 Feb. 1953. См. также: Köhler H. Adenauer. Frankfurt am Main, 1994. P. 702ff.

57 Marwecki D. Germany and Israel. London, 2020. Part 1.

58 Dirks W. “Der restaurative Charakter der Epoche” // Frankfurter Hefte. 5/9 (1950). P. 942–954.

59 Gablentz O. H. von der. Die versäumte Reform. Köln, 1960.

60 На заседании кабинета 20 мая 1952 г.: Lenz O. Im Zentrum der Macht: das Tagebuch von Staatssekretär Lenz 1951—3. Düsseldorf, 1989. P. 340. О воздержавшихся от CSU см. декларацию: Strauss F. J. Deutscher Bundestag, 255. Sitzung, 19 March, 12362.

61 Von Merkatz (DP) in Deutscher Bundestag, 254. Sitzung, 18 March 1953. P. 80ff.

62 Wolffsohn M. “Das deutsch-israelische Wiedergutmachungsabkommen von 1952 im internationalen Zusammenhang” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 36 (1988). P. 691–732.

63 Wolffsohn M. “Wiedergutmachungsabkommen”. P. 721ff, цит. на с. 724.

64 Stengel K. “Competition for Scant Funds” (2010). www.wollheim-memorial.de.

65 Hockerts H. G. “Anwälte der Verfalgten”, Herbert U. “Nicht entschädigungsfähig?”, Benz W. “Der Wollheim-Prozess”, Spitta A. “Entschädigung für Zigeuner” // Wiedergutmachung / Ed. by L. Herbst and C. Goschler.

66 В отличие от других европейских правовых систем, немецкое законодательство не предусматривает компенсацию за нематериальный ущерб, причиненный смертью родственника. Это изменилось только в 2017 г. после того, как второй пилот намеренно разбил самолет German Wings 9525 во Французских Альпах.

67 Goschler C. Schuld und Schulden. P. 316.

68 Herbert U. “Nicht entschädigungsfähig?” P. 297–299.

69 Pross C. Wiedergutmachung. Frankfurt am Main, 1988.

70 Pross C. Wiedergutmachung. P. 226ff.

71 Pross C. Wiedergutmachung. P. 149–156.

72 Goltermann S. “Kausalitätsfragen: psychisches Leid und psychiatrisches Wissen in der Entschädigung” // Praxis der Wiedergutmachung / Ed. by N. Frei et al. P. 427–451.

73 Meyer K., Spernol B. “Wiedergutmachung in Düsseldorf” // Praxis der Wiedergutmachung / Ed. by N. Frei et al. P. 690–727.

74 В 1950 г.; Bernard W. to Minister for Social Affairs, North Rhine-Westphalia; Volmer-Naumann J. Bürokratische Bewältigung. P. 156.

75 Schrafstetter S. Flucht und Versteck: Untergetauchte Juden in München. Göttingen, 2015. P. 263. О предыдущем деле см.: Roseman M. “It went on for years and years” // Praxis der Wiedergutmachung / Ed. by N. Frei et al. P. 66.

76 1950 г.; Volmer-Naumann J. Bürokratische Bewältigung. P. 91.

77 См.: Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. P. 271.

78 Подробнее см.: Roseman M. “It went on for years and years”. P. 51–78.

79 Термин принадлежит Уильяму Джеймсу, см.: Trentmann F. Empire of Things. P. 233; о попытках Макса Ф. возвратить в 1960 г. похищенный у них рояль “Бехштейн” см.: Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. P. 285.

80 Winstel T. Verhandelte Gerechtigkeit. P. 209.

81 IfZ, ED 141/3 Tagebuch (Prof. Dr) Ludwig Bergsträsser, 29. July 1947.

82 Foitzik J. “Die Rückkehr aus dem Exil” // Die Erfahrung der Fremde / Ed. by W. Briegel and W. Frühwald. Weinheim, 1988. P. 255ff; Kraus M. “Jewish Remigration” // Leo Baeck Institute Year Book. 49 (2004). P. 107–119.

83 Eder A. Flüchtige Heimat: Jüdische Displaced Persons in Landsberg am Lech 1945bis 1950. München, 1998.

84 Grossmann A. Juden, Deutsche, Alliierte. P. 316ff, 350ff, 367.

85 FZH, 1.1.11/G8. Бумаги Гарри и Хайнца Гольдштейнов; Goldstein H. “Wiederaufbau der jüdischen Gemeinde”.

86 Schrafstetter S. Flucht und Versteck. P. 205.

87 Grossmann A. Juden, Deutsche, Alliierte. P. 167.

88 Benz W. Zwischen Hitler und Adenauer. Frankfurt am Main, 1991. Ch. 4; Leben im Land der Täter / Ed. by J. H. Schoeps. Berlin, 2001.

89 Radio Bremen, янв. 1947 г., см.: Kantorowicz A. Vom Moralischen Gewinn der Niederlage. Berlin, 1949. Цит. на с. 341.

90 Kantorowicz A. Deutsches Tagebuch. 2 parts. München, 1959/61.

91 Käppner J. Erstarrte Geschichte; Ostmeyer I. Zwischen Schuld und Sühne: evangelische Kirche und Juden in SBZ und DDR 1945–1990. Berlin, 2002.

92 “Auch in Deutschland waren wir nicht wirklich zu Hause”: Jüdische Remigration nach 1945 / Ed. by I. von der Lühe et al. Göttingen, 2008; Emnid-Institut. Zum Problem des Antisemitismus im Bundesgebiet. Emnid, 1954; Döblin A. “Abschied und Wiederkehr” // Autobiografische Schriften und letzte Aufzeichnungen / Ed. by E. Pässler. Freiburg im Breisgau, 1980.

93 Kraus M. “Deutsch-amerikanische Presse- und Kulturoffiziere als Teil der Besatzungsbehörden” // Demokratiewunder / Ed. by A. Bauerkämper et al. Göttingen, 2005. P. 129–155.

94 Meyer B. Fritz Benscher. Göttingen, 2017.

95 Исследование HICOG, цит. в: Merritt R. “Digesting the Past” // Societas. 7 (1977). P. 102.

96 Institut für Demoskopie. Deutsche und Juden – vier Jahrzehnte danach. Allensbach, 1986. Tabelle 13; Jahrbuch der öffentlich Meinung. II (1957). P. 126 и более поздние ежегодники.

97 В 1950-х гг. Deutsche Reichspartei пыталась не допустить евреев на руководящие должности в стране, но в региональное собрание ей удалось попасть лишь однажды, в 1959 г., когда она получила 5,1 % голосов в Рейнланд-Пфальце.

98 Frei N. Vergangenheitspolitik. P. 309–325.

99 Der Spiegel. “Israel wird ausradiert”. 18 Dec. 1957; Lörcher A. “Antisemitismus in der öffentlichen Debatte der späten fünfziger Jahre”. PhD thesis. Freiburg im Breisgau, 2008.

10 °Cм.: Kraushaar W. Protest Chronik. P. 2146, 2347, 2350.

101 Loeffler J. Rooted Cosmopolitans: Jews and Human Rights in the Twentieth Century. New Haven, CT, 2018. P. 238ff.

102 См. карту в: Kraushaar W. Protest Chronik. P. 2489.

103 Miska P. “Sind wir schon wieder so weit” // Frankfurter Rundschau. 13 March 1954.

104 Wagner-Kyora G. “Lastenausgleich und Sozialer Wohnungsbau” // Rechnung für Hitlers Krieg / Ed. by P. Erker. Heidelberg 2004. P. 185–216.

105 LAB, B Rep. 232–235: Gesellschaft für Christlich-Jüdische Zusammenarbeit, Nr. 60: GCJZ with Schülerzeitungen, 1958–61, Berliner Allgemeine. 16 Jan. 1959: “Was denkt die Jugend?”

106 LAB, B Rep. 232–235, Nr. 60, Conference with 50 school directors, report, 15 Dec. 1959.

107 HIS, Informationen, Monatszeitschrift für Kriegsdienst verweigerer, August 1960.

108 AdsD, 4/AWOA000521, Betreuung der Flüchtlingsjugend, Rundbrief, 31. August 1961, Jugendbetreuungsstelle Waldbröl.

109 Vollnhals C. “Zwischen Verdrängung und Aufklärung”. P. 377–379.

110 17 марта 1957 г.; Kraushaar W. Protest Chronik. III: 1597; Gregor N. Haunted City. P. 236ff.

111 6 мая 1958 г.; Kraushaar W. Protest Chronik. III: 1879.

112 KAS, Junge Union, IV-007, 191/1. Uncovering the Holocaust: The International Reception of Night and Fog / Ed. by E. van der Knaap. London, 2006.

113 11 нояб. 1951 г., Bayrischer Landtag – мемориал, созданный Обществом Лессинга; Kraushaar W. Protest Chronik. I: 501.

114 Die katholische Kirche und das Judentum. Dokumente von 1945–1982 / Ed. by K. Richter. Freiburg im Breisgau, 1982. Dok. 4.

115 JHD, A 0202, BDKJ Informationsdienst 1962. P. 99.

116 Ostmeyer I. Zwischen Schuld und Sühne. Ch. 3.

117 LAB, GCJZ, Nr. 61, WdB 1961, Erfahrungsberichte der Schulen, WdB 1961; Кассель цит. в: Vollnhals C. “Zwischen Verdrängung und Aufklärung”. P. 364.

118 LAB, GCJZ, Nr. 394: 1954 WdB; Nr. 61, Erfahrungsberichte, WdB 1961; Nr. 60, Schülerzeitungen, 1958–61; Nr. 366: WdB 1971.

119 LAB, GCJZ, Nr. 60, Schülerzeitungen, отчет о совещании с 50 директорами школ, 15 дек. 1959; Aktennotiz, Tee Empfang für Schülerredakteure, 17 Feb. 1959.

120 LAB, GCJZ, Nr. 124: Tätigkeitsberichte, Кёльнский отчет за 1963 год.

121 LAB, GCJZ, Nr. 471: резюме любительских пьес; Erika Sterz to Käthe Reinholz (GCJZ), 5 March 1958.

122 Deutsche Film AG, “Ehe im Schatten” (1947), dir. Kurt Maetzig; Wolpert D. J. “Opfer der Zeit” // Reflexionen des beschädigten Lebens? Nachkriegskino in Deutschland zwischen 1945und 1962/ Ed. by B. Blachut et al. München, 2016. P. 57–73.

123 Böll H. Wo Warst Du Adam? Opladen, 1951. Подробнее см.: Schlant E. The Language of Silence. New York, 1999. Ch. 1.

124 Hage V. Zeugen der Zerstörung. P. 40–43, 62–63.

125 О “Группе 47” и антисемитизме см.: Briegleb K. Missachtung und Tabu. Berlin, 2002.

126 Apitz B. Nackt unter Wölfen. Halle, 1958; Niven B. The Buchenwald Child. Woodbridge, 2007.

127 LAB, GCJZ, Nr. 471.

128 Loewy H. “Das gerettete Kind” // Deutsche Nachkriegsliteratur und der Holocaust / Ed. by S. Braese et al. Frankfurt am Main, 1998; Vollnhals C. “Zwischen Verdrängung und Aufklärung”. P. 376ff. Theodor Heuss to Toni Stolper, 28 Oct. 1956 // Heuss T. Bundespräsident: Briefe.

129 Schwetzinger Zeitung, 6 Oct. 1956; Die Welt. 10 Oct. 1956 (подростки); Westdeutsches Tageblatt. 8 Nov. 1956; см.: Heimsath K. “Trotz allem glaube ich an das Gute im Menschen”: Das Tagebuch der Anne Frank und seine Rezeption in der Bundesrepublik Deutschland. Hamburg, 2013. P. 245, 249, 255.

130 Ханс Горвитц, 17 марта 1957 г.; Kraushaar W. Protest Chronik. III: 1598.

131 Loewy H. “Das gerettete Kind”. P. 34.

132 Kreyssig L. “Bewältigung und Versöhnung” // Kommunität. Jan. 1959. Kammerer G. Aktion Sühnezeichen Friedensdienste. Göttingen, 2008.

133 Bürger P. et al. “Zwischen Jerusalem und Meschede”. Цит. на с. 60, 71.

134 Kirschbaum J. Mahnmal als Zeichen. Bielefeld, 2020. P. 66–68; Oser K. Die Geschichte des Bühler Friedenskreuz. Bühl, 1983.

135 Eschebach I. Öffentliches Gedenken. Frankfurt am Main, 2005. P. 169ff; www.Suehnekirche-Bergen.de.

136 ADE, Allg. Slg. 906: Aktion Sühnezeichen, Israel Gruppe IV, diary, 23 Oct. 1964.

137 ADE, Allg. Slg. 906: Aktion Sühnezeichen, Israel Gruppe V, diary, 4 Aug. 1965.

138 ADE, Allg. Slg. 906: Aktion Sühnezeichen, Israel Gruppe IV, diary, 2 Feb. 1965. ADE, Allg. Slg. 903: Aktion Sühnezeichen, “Bericht vom ersten Arbeitstag in Auschwitz!”, 16 Oct. 1967.

139 ADE, Allg. Slg. 905: Aktion Sühnezeichen, “1968–9, Volker von Törne, Sühnezeichen in Polen – Auschwitz 1968”, 29 Sept. 1968.

140 Kammerer G. Aktion Sühnezeichen. P. 103.

141 ADE, Allg. Slg. 903: Aktion Sühnezeichen, “Bericht meiner Reisen nach Dachau”, 11 Nov. 1965.

142 ADE, Allg. Slg. 903: Aktion Sühnezeichen, “Bericht von der Dienstreise nach Ulm”, 29 March 1966.

143 ADE, Allg. Slg. 903: Aktion Sühnezeichen, “Bericht von der Schulwoche im Kreis Biedenkopf”, 24–28 Apr. 1967.

144 Напр., Gollwitzer to Bishop Kurt Scharf, 12 Aug 1966, ADE, Allg. Slg. 903: Aktion Sühnezeichen.

145 ADE, Allg. Slg. 908: Aktion Sühnezeichen 1966, diary Gruppe Holland III/3 Rotterdam, 23–29 Jan. 1967.

146 Еще в 1946 г. швейцарский писатель Макс Пикар написал книгу с похожим названием (“Hitler in uns selbst”), однако его диагноз касался разобщенной природы современного мира и путаницы, которую он оставил в умах людей, сделав их восприимчивыми к Гитлеру; Пикар был другом Вихерта и оказывал на него влияние.

147 ADE, Allg. Slg., 904: Aktion Sühnezeichen, 1967–8, “Ergebnisse der Gruppenarbeit”, annual meeting, 28–30 Dec. 1967.

148 ADE, Allg Slg 905: Sühnezeichen in Polen – Auschwitz 1968; 29 Sept. 1968.

149 Garbe D. “Auschwitz”, Zeichen 1/1975, цит. в: Kammerer G. Aktion Sühnezeichen. P. 171.

150 Kammerer G. Aktion Sühnezeichen. Цит. на с. 246; см. также: Zeichen 2/2003: 13.

151 Buber M. “Schuld und Schuldgefühle” // Werke. I. München, 1962.

Глава 5. Дом демократии

1 См.: Anschütz G. Die Verfassung des Deutschen Reiches vom 11. August 1919. 142 Richter H. Demokratie. München, 2020. P. 325ff. См. также: Anderson M. L. Practising Democracy. Princeton, NJ, 2000 и Berman S. “Civil Society and the Collapse of the Weimar Republic” // World Politics. 49/3 (1997). P. 401–429.

3 Winkler H. A. Wie wir wurden, was wir sind. München, 2020. P. 81.

4 См.: Herbert U. History of 205 Rahden T. van. Demokratie. Frankfurt am Main, 2019. Цит. на с. 30.

6 Schulz G. Mitteldeutsches Tagebuch. München, 2009. 16 Feb. 1946.

7 Institut für Demoskopie. Jahrbuch der öffentlichen Meinung. V. Allensbach, 1974. P. 223 (таблицы за 1951, 1959, 1963 и 1970 гг.).

8 Füssl K.-H. Die Umerziehung der Deutschen. Paderborn, 1994. P. 165–180; Jarausch K. After Hitler.

9 Апрель 1947 г.; Abke S. Sichtbare Zeichen unsichtbarer Kräfte: Denunziationsmuster und Denunziationsverhalten 1933–1949. Tübingen, 2003. P. 224, 259.

10 Lammersdorf R. “Das Volk ist streng demokratisch” // Demokratiewunder. P. 90ff.

11 Rupieper H.-J. Die Wurzeln der westdeutschen Nachkriegsdemokratie. Opladen, 1993. Цит. на с. 21.

12 Boll F. Suche nach Demokratie. P. 209.

13 HIS, III 4 E ab, “Xenophon spricht”, Schülerzeitung des Landgraf-Ludwigs-Gymnasium, Giessen, 10 March 1947.

14 Gimbel J. American Occupation. P. 196.

15 Boll F. Suche nach Demokratie. P. 50ff.

16 Bundeszentrale für Heimatdienst; from 1963: für Politische Bildung; см.: Hentges G. Staat und politische Bildung. Berlin, 2013.

17 Schildt A., Siegfried D. Deutsche Kulturgeschichte. München, 2009. P. 151ff; Verheyen N. Diskussionslust. Göttingen, 2010. Ch. 2.

18 Der Fortschritt (March 1954), см.: Müller-Doohm S. Habermas. Cambridge, 2016. P. 67; Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge, MA, 1989; German edn 1962 и Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt am Main, 1981. Феминистки и историки с тех пор отмечали, что публичная сфера никогда не была ни полностью инклюзивной, ни всегда рациональной, см.: Habermas and the Public Sphere / Ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA, 1992.

19 Bösch F. “Politik als kommunikativer Akt” // Sehnsucht nach Nähe / Ed. by M. Föllmer. Stuttgart 2004. P. 210ff.

20 Puaca B. M. “Missionaries of Goodwill” // Demokratiewunder. P. 305–331; Mayne R. In Victory, Magnanimity – In Peace, Goodwill: A History of Wilton Park. London, 2003; Hodenberg C. von. Konsens und Krise. Göttingen, 2006. Ch. 4; Schildt A. Medien-Intellektuelle. P. 348–359.

21 Цит. по: Gatzka C. C. “Demokratisierung in Italien und der Bundesrepublik” // Wo liegt die Bundesrepublik? / Ed. by S. Levsen and C. Torp. Göttingen, 2016. P. 156.

22 Mergel T. Propaganda nach Hitler. Göttingen, 2010; Gatzka C. C. Die Demokratie der Wähler. Düsseldorf, 2019.

23 Holtmann E. “Die neuen Lassalleaner” // Von Stalingrad zur Währungsreform. P. 169–210.

24 Цит. по: Puaca B. M. “Missionaries of Goodwill”. P. 318.

25 Wagner P. “Das Mitbürgerliche und das Staatsbürgerliche” // Bürgertum / Ed. by M. Hettling and R. Pohle. Göttingen, 2019. Цит. на с. 272, 280.

26 “Schwarz auf Weiss”, Schülerzeitung, Gummersbach (где Хабермас и Велер учились в школе), 1952/3, p. 15, www.lindengymnasium.de/media/schwarz_auf_weiss/1952c.pdf; я благодарен Тиллю ван Радену за указание на этот источник.

27 Levsen S. “Authority and Democracy in Postwar France and West Germany, 1945–1968” // Journal of Modern History. 89/4 (2017). P. 812–850.

28 Owetschkin D. Vom Verteilen zum Gestalten: Geschichte der betrieblichen Mitbestimmung in der westdeutschen Automobilindustrie nach 1945. Bielefeld, 2016. Ch. 3; Kissler L. et al. Die Mitbestimmung in der Bundesrepublik Deutschland. Wiesbaden, 2011; Vilmar F. Mitbestimmung am Arbeitsplatz. Neuwied, 1971. Далее см.: Dietz B. Der Aufstieg der Manager. Berlin, 2020.

29 ADE, Allg. Slg.,679, Verband deutscher Nachbarschaftshilfe, “Unsere Nachbarschaftsheime”, 1963/64.

30 AdsD, 4/AWOA002998, “Verstehen um zu Helfen”, 1953.

31 AdsD, 4/AWOA003284, “Bericht über Tagung”, 4–6 Jan. 1954.

32 AdsD, 4/AWOA000331, “Selbstdarstellung der Arbeiterwohlfahrt”.

33 AdsD, 4/AWOA002549, Praxisheft, Bonn, c. 1965; 4/AWOA003020, “Interner Bericht… sozialen Rehabilitation. Obdachlose”, c. 1970.

34 BVerwGE 1, 159–163 (24 June 1954); ADE, DEVA 33, Informationen no. 74 (Oct. 1959), и Dephul – IM Schleswig-Holstein, 18 May 1955 (пакеты). Баварская конституция 1949 г. уже предусматривала право на социальное обеспечение (cт. 168, п. 3). Я благодарен Хельгу Пёше за обсуждение, см.: PÖsche H. Gesetz und Moral: Konflikte um das Recht auf Sozialhilfe, c. 1945—65. Humboldt-Universität, MA diss. 2017 и PÖsche H. Soziale Rechte einklagen Gerichte im (west) deutschen Wohlfahrtsstaat des 20. Jahrhunderts. Humboldt Universität, PhD diss., 2023.

35 Kuller C. Familienpolitik. München, 2004; Joosten A. Die Frau, das “Segenspendende Herz der Familie”. Pfaffenweiler, 1990.

36 “Kinderreich” // Evangelisches Soziallexikon. Stuttgart, 1954. P. 586.

37 Глава епархии пастор Рат; см.: Rölli-Alkemper L. Familie im Wiederaufbau. Paderborn, 2000. P. 98–103, 146–152, цит. на с. 101.

38 См.: Rahden T. van. Demokratie. Ch. 3.

39 Baumert G. Deutsche Familien nach dem Kriege. Darmstadt, 1954. P. 136; согласно исследованию Wurzbacher G. Leitbilder gegenwärtigen deutschen Familienlebens. Dortmund, 1951, степень эгалитарности была еще выше.

40 Wurzbacher G. Leitbilder. P. 196, 205.

41 Harsch D. “Society, the State, and Abortion in East Germany, 1950–72” // American Historical Review. 102/1 (1997). P. 53–84.

42 Kuller C. Familienpolitik; Oertzen C. von. The Pleasure of a Surplus Income: Part-Time Work, Gender Politics and Social Change in West Germany, 1955—69. New York, 2007.

43 См.: Zellmer E. Töchter der Revolte? München, 2011. P. 9–40.

44 Schreuder O. Kirche im Vorort. Freiburg im Breisgau, 1962, цит. на с. 417, 427, 432. См. также: Grossbölting T. Der verlorene Himmel: Glaube in Deutschland seit 1945. Göttingen, 2013.

45 Conradt D. “Changing German Political Culture” // Civic Culture Revisited / Ed. by G. Almond and S. Verba. Boston, MA, 1980. Table 22.

46 Conradt D. “Changing German Political Culture”. Esp. tables VII. 2, 9, 18, 19.

47 Sternberger D. “Begriff des Vaterlandes” // Die Wandlung. 2/6 (Aug. 1947). P. 494–511, 502. См. также: Müller J.-W. Constitutional Patriotism. Princeton, NJ, 2007.

48 Die EG-Staaten im Vergleich / Ed. by O. W. Gabriel. Bonn, 1992. P. 107ff; Gabriel O. W. Politische Kultur, Postmaterialismus und Materialismus in der Bundesrepublik Deutschland. Opladen, 1987; Conradt D. “Changing German Political Culture”; Bürgersinn mit Weltgefühl. Göttingen, 2007.

49 Gabriel O. W. Politische Kultur. P. 286. Tables 4–19.

50 BArch Freiburg, BW6/51, nos. 0578, 0604, 0636 и 0637.

51 “Die Bevölkerung als Mitfahnder” // Die Zeit. 19 Sept. 1969. P. 13–14.

52 Brückweh K. “Bedenkliche Einzelerscheinungen oder antiliberale Gesinnung des Durchschnittsbürgers?” // Mit dem Wandel Leben / Ed. by F. Kiessling and B. Rieger. Köln, 2011. P. 79–106.

53 Цит. по: Dutschke G. Rudi Dutschke. Köln1996. P. 45; см. также: Hager A. “Westdeutscher Protestantismus und Studentenbewegung” // Umbrüche / Ed. by S. Hermle et al. Göttingen, 2007. P. 111–130.

54 Slobodian Q. Foreign Front: Third World Politics in Sixties West Germany. Durham, NC, 2012.

55 Из обширной литературы на эту тему можно указать на: Detlef Siegfried, 1968. Ditzingen, 2018; Hodenberg C. von. Das andere Achtundsechzig. München, 2018; Kraushaar W. Achtundsechzig. Berlin, 2008; Aly G. Unser Kampf 1968. Frankfurt am Main, 2008; Koenen G. Das rote Jahrzehnt. Köln, 2001; 1968/ Ed. by I. Gilcher-Holthey. Göttingen, 1998. Herbert U. Geschichte Deutschlands. P. 855–859, 923–929.

56 Bauer K. “From Protest to Resistance: Ulrike Meinhof and the Transatlantic Movement of Ideas” // Changing the World, Changing Oneself / Ed. by B. Davis et al. New York, 2010. P. 171–188, 175.

57 Colas D. Civil Society and Fanaticism. Stanford, CA, 1997; Gehlen A. Moral und Hypermoral. Frankfurt am Main, 1969; Kämper H. Aspekte des Demokratiediskurses der späten 1960er Jahre. Berlin, 2012. P. 84–98.

58 JHD, A 0908, Protokoll, 15 Dec. 1967; Shell Jugendstudie, 1967.

59 Hodenberg C. von. Das andere Achtundsechzig. P. 56 (Olek), цит. на с. 86. О пенсионной реформе см.: Hockerts H. G. Sozialpolitische Entscheidungen im Nachkriegsdeutschland. Stuttgart, 1980; Torp C. “The Adenauer Government’s Pension Reform of 1957” // German History. 34/2 (2016). P. 237–257.

60 HIS, SBe 692 – G3, Dutschke // Oberbaumblatt. No. 5. 12 June 1967, опуб. в: “Strategie und Organisationsfrage in der antiautoritären Bewegung: eine Dokumentation” / Ed. by H. Martin. Mimeo 1970.

61 Schneider M. Demokratie in Gefahr? Bonn, 1986.

62 Storch K. “Erziehung zum Ungehorsam als Aufgabe einer demokratischen Schule” (1967), www.imge.info/extdownloads/Arbeitsgrundlagen/AbiturredeKarin-Storch.pdf; см. также: www.theodor-heuss-stiftung.de/thp/1967—2.

63 Reichardt S. Authentizität und Gemeinschaft. Berlin, 2014.

64 См.: Siegfried D. “K-Gruppen, Kommunen und Kellerclubs” // Mittelweg. 36/3 (2014). P. 99–114.

65 Koenen G. Das rote Jahrzehnt; Lovell J. Maoism. London, 2019. P. 292–299.

66 См. Manthe B. “Ziele des Westdeutschen Rechtsterrorismus vor 1990” (2019), www.idz-jena.de/wsd6–4.

67 IfZ, ED 716/15, Verfassungsschutzbericht 1986, no. 290, 15 June 1986.

68 Хельке Зандер, речь на 23-й конференции SDS, 13 сент. 1968 г.: www.1000dokumente.de/pdf/dok_0022_san.pdf. См. также: Die 68erinnen / Ed. by U. Kätzel. Königstein, 2008; Hodenberg C. von. Das andere Achtundsechzig. Ch. 5, 6.

69 BArch Koblenz, B 141/26715, Bd. 2, Josef D. to Jahn, Feb. 1972; Leonard A. to Jahn, 25 Oct. 1971.

70 ADE, HGSt 3961, Die diakonische Schwester, 68/2 (Feb. 1972); “Erklärung des Rates der EKD”, 5 Apr. 1973.

71 BArch Koblenz, B 141/26715, Bd. 2, Anneliese Girnatis-Holtz (DGB) to Jahn, 1 Feb. 1972.

72 BArch Koblenz, B 141/26715, Bd. 2, Klasse Z01 to Jahn, 25 Jan. 1972; Ellen C. to MPs, 30 July 1971.

73 Оценки их числа на тот момент варьировались от 10 до 50 тысяч; Thaysen U. “Bürgerinitiativen, Parlamente und Parteien in der Bundesrepublik” // Zeitschrift für Parlamentsfragen. 9/1 (March 1978). P. 87–103.

74 HIS, III 4 E a/b, “Kölner Maulwurf”, no. 1, 1977.

75 Offe C. “Bürgerinitiativen und Reproduktion der Arbeitskraft im Spätkapitalismus” // Bürgerinitiativen / Ed. by H. Grossmann. Frankfurt am Main, 1971. P. 152–162.

76 Eckstein S. Nordhorn-Range. Frankfurt am Main, 1974; HIS, SBe 590 – G1, Oeser K. “Evangelische Kirche und Bürgerinitiativen” (1978).

77 HIS, SBe 591-G1/4, SDS “Agitation, Trikont Verlagskooperaive – Strassenbahnaktionen ’69”; HIS, III 4 E a/b, “Tatsachen”, Schüler und Lehrlingspresse NRW, no. 1, Sept. 1973. См. также: Sedlmaier A. Consumption and Violence. Ann Arbor, MI, 2014. Ch. 4.

78 “Niemals sechsspurig durchs Neckartal!” // Tübinger Vereinigung für Volkskunde, 1982 / Ed. by B. J. Warneken; конституция Баварии, ст. 131, п. 3; DeWaal J. “Heimat as a Geography of Postwar Renewal” // German History. 36/2 (June 2018). P. 229–251.

79 Frankfurter Rundschau, 31 Jan. 1984; Schattenwirtschaft und alternative Ökonomie / Ed. by P. de Gijsel. Regensburg, 1984; Hunn K. “Nächstes Jahr kehren wir zurück”: die Geschichte der türkischen “Gastarbeiter” in der Bundesrepublik. Göttingen, 2005. P. 492ff.

8 °Cм.: Reichardt S. Authentizität und Gemeinschaft. Ch. 4. Esp. p. 336–350.

81 ADE, HGSt 1958, DASHG, “Selbsthilfegruppen info, July 1978”, Informationen des Aktionskreis 71 (11 June 1976).

82 Bloech F. Tagebuch eines Friedensarbeiters. Minden, 1983; DTA, T Otto 1, Otto M. “Wiederaufstieg” (Rosengarten); Bewegte Dörfer / Ed. by J. Paulus. Paderborn, 2018.

83 FZH, A 11, “Grasswurzelrevolution”, Oct. 1984, no. 88, 8/84.

84 HIS, SBe 692. G5. “Sommerschule ’80”. P. 2.

85 HIS, SBe 692. G5. “Ein Erlebnisbericht von Drei Enttäuschten” // “Sommerschule ’80”. P. 32–34.

86 FDP, Freiburger Thesen (1971), These 1; www.freiheit.org/de/grundsatzprogramme-und-dokumente.

87 KAS, 106/2, JU 21. Landestag Rheinland-Pfalz; KAS, 04-007-001/4, “Für eine humane Gesellschaft” (Grundsatzprogramm, JU 1972); KAS, Add 192/2. Hamburger Monatsblatt. 12/1969 (Echternach). FZH, JU 771–65, Schülerunion Hamburg, 21 June 1968. См. также: Goltz A. von der. The Other ’68ers. Oxford, 2021.

88 Bürgerinitiativen im Bereich von Kernkraftwerken / Ed. by Bundesminister für Forschung und Technologie. Bonn, 1975 – отчет Battelle Institute на с. 163ff.

89 Scheuner U. et al. Bürgerinitiativen. Hanover, 1978. P. 16ff.

90 Strube S. Euer Dorf soll schöner warden. Göttingen, 2013.

91 Putnam R. D. Bowling Alone. New York, 2000. Другие данные показывают, что в 1974 г. Соединенные Штаты все еще были впереди: в организациях, занимающихся общественной деятельностью, участвовали 32 % американцев по сравнению с 18 % в Германии, 15 % в Нидерландах и 11 % в Японии. Civic Culture Revisited / Ed. by G. Almond and S. Verba. Table VII.16. P. 249.

92 Stratmann R. Steinhausen und sein Schützenwesen. Steinhausen, 1998; Noetzel G. 100Jahre Schützenverein in Straßdorf: 1897–1997. Schwäbisch-Gmünd, 1997; Trox E., Behrendt J. E. “Schützen-Welten”. Lüdenscheid, 2006; в некоторых клубах женские стрелковые секции появились еще в 1930-е, см.: Pötzsch H. Das Braunschweiger Schützenwesen: 450Jahre. Braunschweig, 1995.

93 www.datenportal.bmbf.de/portal/Tabelle-2.5.23.html.

94 Inglehart R. The Silent Revolution in Europe. Princeton, NJ, 1977; Klages H. Wertorientierungen im Wandel. Frankfurt am Main, 1985; Klages H. “Werte und Wertewandel” // Handwörterbuch zur Gesellschaft Deutschlands / Ed. by B. Schaefers and W. Zapf. Opladen, 2001. 295 Pross H. Was ist heute deutsch? Reinbek, 1982. Цит. на с. 123, 125, 135, 138f.

96 Schwarz H.-P. “Die Welt des Bundeskanzlers” // Die Herausforderung des Globalen in der Ära Adenauer / Ed. by E. Conze. Bonn, 2010. P. 16–34.

97 Patel K. Project Europe. Cambridge, 2020, подробнее см.: Loth W. Building Europe. Berlin, 2015; Kershaw I. Roller-Coaster: Europe, 1950–2017. London, 2018. P. 153–167.

98 Spierenburg D., Poidevin R. The History of the High Authority of the European Coal and Steel Community. London, 1994. P. 395–404.

99 Wessels W. Die Öffnung des Staates. Wiesbaden, 2000. P. 197–258.

10 °Conze V. Das Europa der Deutschen. München, 2005. P. 292–384, цит. на с. 345 (1955). Niess F.Die europäische Idee – aus dem Geist des Widerstands. Frankfurt am Main, 2001.

101 Patel K. Project Europe. P. 134–140.

102 DTA, 1828, Manz Briefe, 23 March 1951 and 28 June 1959.

103 Fabian S. Boom in der Krise. Göttingen, 2016. P. 170–183; https://www.youtube.com/watch?v=-Q6kodMO0rY.

104 Städtepartnerschaften in Europa im 20. Jahrhundert / Ed. by C. Defrance et al. Göttingen, 2020; Papadogiannis N. “Political Travel across the ‘Iron Curtain’”// European Review of History. 23/3 (2016). P. 526–553; Jobs R. How Youth Travel Integrated Europe. Chicago, 2017.

105 Troche A. “Berlin wird am Mekong verteidigt”: die Ostasienpolitik der Bundesrepublik in China, Taiwan und Süd-Vietnam. Düsseldorf, 2001. P. 60.

106 Schwarz H.-P. “Die Welt des Bundeskanzlers”. Цит. на с. 30.

107 На момент написания текста Германия тратит 0,6 %, что немного больше среднего показателя по Европе; только Швеция и Норвегия достигли целевого показателя; см.: www.oecd.org/dac.

108 Hein B. Die Westdeutschen und die Dritte Welt. München, 2006. Esp. p. 28–92.

109 Hong Y. Cold War Germany, the Third World, and the Global Humanitarian Regime. Cambridge, 2015.

110 Hong Y. Cold War Germany. Цит. на с. 102; Büschel H. Hilfe zur Selbsthilfe. Frankfurt am Main, 2014. P. 234–277.

111 Büschel H. Hilfe zur Selbsthilfe. P. 324 (цитата), 462–481.

112 Büschel H. Hilfe zur Selbsthilfe. P. 519.

113 Кардинал Йозеф Фрингс, учредительная речь Misereor (авг. 1958): Frings J. “Abenteuer im Heiligen Geist”. www.misereor.de/fileadmin/publikationen/rede-misereor-gruendung-frings_1958; Ohse B. “Einmal kein Mahl” // Ökumenische Diakonie / Ed. by C. Berg. Berlin, 1959. P. 185–194.

114 Laak D. van. “Entwicklungspolitik” // Herausforderung des Globalen. P. 164.

115 Frings J. “Abenteuer”.

116 MAA, Misereor Materialien für Allgemeinheit und Zielgruppen 1959, “Bischofswort zur Fastenaktion: Gegen Hunger und Krankheit in der Welt” (1959); Materialien 1960, Fastenopferbüchse; Materialien 1961, Priester und Mission, Heft 1/1961, Arbeitsmaterial zur Fastenaktion, 5 Feb. 1961; Materialien 1962 // Hunger.

117 ADE, BfdW-S 9: Achte Aktion, 1966, Brot für die Welt, Nachrichten; Brot für die Welt: Dokumente / Ed. by C. Berg. Stuttgart, 1962. P. 21. MAA, Materialien 1960, “Briefe, die uns erreichten” (1959).

118 MAA, Materialien 1960, Pater Leppich // Hunger.

119 Trentmann F. Empire of Things. P. 573–577, 603–604.

120 MAA, Interne Papiere, “Ergebnisse einer psychologischen Untersuchung”, 11 Nov. 1965; Materialien 1969, Misereor 1/March 1969.

121 Eckert A. “Westdeutsche Entwicklungszusammenarbeit mit Afrika” // Deutsche Zeitgeschichte – transnational / Ed. by A. Gallus et al. Göttingen, 2015. P. 27–44.

122 MAA, Materialien 1969, Misereor 1/March 1969; Materialien 1966, Misereor ’66. ADE, HGSt 3310, Bericht über die XV Aktion BfW 1973/74 in Berlin-West; HGSt 3311: 20. Aktion, 1978.

123 ADE, BfdW-S 9BfW, Information 10/1966, and BfM, Materialsammlung 5 (1966).

124 Ханс Отто Ханн, директор экуменического отделения EKD, на первой совместной конференции Misereor и BfW, 1971: “Gemeinsam Handeln” / Ed. by S. Baumgartner and H. Falkenstörfer. Misereor, 1971. P. 16.

125 ADE, BfdW-30, 18. Aktion, K. von Bismarck, “Hilfe zum Leben”, 27 Nov. 1975.

126 ADE, BfdW-S 33, “Energieverbrauch als Massstab von Fehlentwicklung”, 1977–8.

127 JHD, 02/015–050, Jugendaktion “Anders leben damit andere überleben”, 1977.

128 ADE, BfdW-S 31, 18th action, Hilfe zum Leben Oct. 1976.

129 ADE, BfdW-S 3, JHD, 02/015–050, Jugendaktion, 1977.

130 Jugendaktion ’79, Arbeitsmappe Misereor/BdkJ: “Anders leben: Teilen Lernen” (ADCV library); ADE, BfdW-S 33: Arbeitshilfe BfW “Juan und Jose – zwei Indios aus den Anden”, 1977; история Северино написана на основе книги бразильского поэта Жуана Кабрала.

131 “Gemeinsam Handeln” / Ed. by S. Baumgartner and H. Falkenstörfer. P. 13.

132 Hein, Die Westdeutschen und die Dritte Welt, sections IV, V.

133 ADE, HGSt 3310: 1974 Vorurteile gegen BfW; HGSt 3348, “Meinungsumfrage – Aktion Hunger”, 1969; MAA, Interne Papiere, “Ergebnisse einer psychologischen Untersuchung”, 1965. P. 45.

134 JHD, 02/015–034, EPA – Umfrage entwicklungspolitisches Engagement BDKJ, 1972.

135 Barnett M. “Evolution without Progress? Humanitarianism in a World of Hurt” // International Organization. 63/4 (2009). P. 621–663; Glagow M. “Zwischen Markt und Staat” // Deutsche und internationale Entwicklungspolitik / Ed. by M. Glagow. Opladen, 1990; Wieters H. The NGO CARE and Food Aid from America, 1945—80. Manchester, 2017.

136 Rempe M. “Ambivalenzen allerorten” // Archiv für Sozialgeschichte. 58 (2018). P. 331–352.

137 KAS, 04-047-009/2 Spendenaktion Zimbabwe; JU Hessen, 53. Landestag, Sept. 1981; Zur Aktion “Dritte Welt”.

138 MAA, Misereor im Widerstreit der Meinungen: Informationsschwerpunkt Südafrika, N. Herkenrath et al. (1984). Passauer Neue Presse. 24 Feb. 1983 (Strauss). Der Spiegel. 3 July 1988. Wenzel C. Südafrika-Politik der Bundesrepublik Deutschland 1982—92. Wiesbaden, 1994. P. 172–187.

139 Der halbierte Rechtsstaat / Ed. by S. Begalke et al. Baden-Baden, 2015.

140 BArch Koblenz, B 237/89767, петиции и рекомендации экспертов; H. W. T. to First Senate, 15 May 1957.

141 Schwule, sich emanzipieren lernen: Materialien / Ed. by P. Hedenström. Berlin, 1976. Цит. на с. 16.

142 Griffiths C. The Ambivalence of Gay Liberation. Oxford, 2021.

143 Stoll J. Behinderte Anerkennung? Frankfurt am Main, 2017. P. 57.

144 Schlund S. “Behinderung” überwinden? Frankfurt am Main, 2017. P. 149.

145 Манфред Хофрихтер в: Rehabilitation von Behinderten in Deutschland / Ed. by V. Siebrecht. Deutscher Verein für öffentliche und private Fürsorge, 1966. P. 93.

146 Bösl E. Politiken der Normalisierung: Zur Geschichte der Behindertenpolitik in der Bundesrepublik Deutschland. Bielefeld, 2009; Barsch S. Geistig behinderte Menschen in der DDR. Oberhausen, 2007.

147 ADE, Allg. Slg., 1066, Arbeitskreis “Hilfe für Behinderte”, Anleitung, 11/1975; Allg. Slg., 1036, Pfarrer Helbich, “Der behinderte Christus”; Allg. Slg., 1035, Theodor Schober, “Behinderungen – unser gemeinsames Schicksal” (1981); Runde P., Heinze R. G. Chancengleichheit für Behinderte. Neuwied, 1979.

148 ADE, Allg. Slg., 1035, “Der Behinderte Mensch in der Gemeinde”, 1973 (Freizeit Degersheim), Allg. Slg., 1066, Hannelore Schlenger, “Essener Freizeitprojekte”; Allg. Slg., 1044, Urlaubsgemeinschaft, “Zum leiblichen, geistigen und seelischen Wohl des Behinderten”, report, 18 Sept. 1973.

149 Eltern E. H. “Streiflichter aus der Arbeit für Familien mit Behinderten”. 8 July 2000 (ADE library).

150 ADE, Allg. Slg. 656, Aktion Sorgenkind, Eine Idee setzt sich durch (1989); Deutsche Behindertenhilfe, “Aktion Sorgenkind: Dokumentation” (1987).

151 См. критику: ADE, Allg. Slg.,1066, Behinderte und Freizeit.

152 Bläsig W., Schomburg E. Das Dysmelie-Kind. Stuttgart, 1966. P. 11, 15, 43.

153 Bläsig W., Schomburg E. Das Dysmelie-Kind. P. 16.

154 ADE, Allg. Slg., 1035, “Der Behinderte Mensch in der Gemeinde”, цит. на с. 8; Jansen G. Einstellung der Gesellschaft zu Körperbehinderten. Neuburgweier, 1974. 2155 ADCV, 319.4 F08/03 Fasz. 1, “Bericht über die Situation der Arbeitnehmerinnen in den Maizenawerken, Delmenhorst” (n.d., c. 1973).

156 ADE, Allg. Slg., 1035. Schlett C. “…Krüppel sein dagagen sehr – Lebensbericht” // Der Behinderte Mensch in der Gemeinde. 1973. ADE, Allg. Slg., 1048. Speck O. “Möglichkeiten und Grenzen für Werkstatt für Behinderte aus der Sicht unterschiedlicher Lösungen”. 1986 (Augsburg); Klee E. Behinderten-Report. Frankfurt am Main, 1977. Rev. edn. P. 13 (Bochum); Klee E. Behinderte im Urlaub? Das Frankfurter Urteil: eine Dokumentation. Frankfurt am Main, 1980. P. 11.

157 Klee E. Behinderte im Urlaub?; “8. Mai 1980: Erinnerung an Demo gegen Frankfurter Reiseurteil”, kobinet-nachrichten, 8 May 2020, https://kbnt.org/sefijny.

158 ADE, HGSt 1947, сообщения в местной прессе.

159 Ханс Бахл, цит. в: Klee E. Behinderte im Urlaub? P. 9.

160 ADE, HGSt 1852, Konferenz Diakonischer Behindertenhilfe, 16 and 17 Feb. 1982.

Глава 6. Новые социалистические люди

1 “Protokoll der Verhandlungen des V. Parteitags der SED. 10. bis 16. Juli 1958” // DDR-Geschichte in Dokumenten / Ed. by M. Judt. Berlin, 1997. Цит. на с. 54ff.

2 Marx K. “Preface” // A Contribution to the Critique of Political Economy (1859).

3 Engels F. “Herrn Eugen Dührings Umwälzung der Wissenschaft” [“Anti-Dühring”, 1887] // Marx-Engels-Werke (MEW). XX. P. 32–135, цит. на с. 87ff.

4 Sozialismus und Ethik / Ed. by R. Miller and Akademie für Gesellschaftswissenschaften beim ZK der SED. Berlin-Ost, 1984. P. 46–53.

5 Materialien der Enquete-Kommission “Überwindung der Folgen der SED – Diktatur im Prozess der deutschen Einheit” / Ed. by Deutscher Bundestag. Baden-Baden, 1999. Cf. vol. 1 (Debatten), vol. 2 (Victims) with vol. 5 (Everyday Life). См. также: Die DDR als Geschichte / Ed. by J. Kocka and M. Sabrow. Berlin, 1994; Sozialgeschichte der DDR / Ed. by H. Kaelble et al. Stuttgart, 1994; Fulbrook M. Anatomy of a Dictatorship. Oxford, 1995; Fulbrook M. The People’s State. New Haven, CT, 2005; Dictatorship as Experience / Ed. by K. H. Jarausch. New York, 1999; Wolle S. Der grosse Plan. Berlin, 2013; Wolle S. Aufbruch nach Utopia. Berlin, 2011; Wolle S. Die heile Welt der Diktatur. Berlin, 2009. 36 Havel V. The Power of the Powerless. P. 5–8.

7 Fulbrook M. People’s State. P. 237.

8 Fritze L. Täter mit gutem Gewissen. Köln, 1998.

9 Wolle S. The Ideal World of Dictatorship. Berlin, 2019. P. 14.

1 °Cм.: Sabrow M. “Sozialismus” // Erinnerungsorte der DDR / Ed. by M. Sabrow. München, 2009. P. 188–204.

11 По воспоминаниям Андрея Громыко, цит. по: Subok W., Pleschakow K. Der Kreml im Kalten Krieg. Hildesheim, 1997. P. 230.

12 Neues Deutschland. 11 June 1953. P. 1.

13 См.: Wierling D. Geboren im Jahr Eins: Der Jahrgang 1949 in der DDR. Berlin, 2002 и ее текст в: Enquete. Vol. V. P. 343–351; Fulbrook M. Dissonant Lives. Oxford, 2011.

14 Wolle S. Der grosse Plan. P. 169–175.

15 Reimann B. Ich bedaure nichts: Tagebücher 1955–1963. Berlin, 1997. 216 Reimann B. Ankunft im Alltag (1961). P. 71, 168.

17 BArch Berlin, DL 102/543, “Zur Entwicklung sozialistischer Verbrauchs- und Lebensgewohnheiten”, 30 June 1971.

18 BArch Berlin, Library, FDJ/6147: Zentralinstitut für Jugendforschung, Freizeit 69, Abschlussreport, confidential, esp. XI/13 and XI/17.

19 BArch Berlin, DL 102/543, “Entwicklung sozialistischer Lebensgewohnheiten”. P. 4.

20 Wierling D. Enquete-Kommission. Vol. V. P. 347.

21 Обучение хождению на поводке зашло дальше, чем предполагает “объездка” повседневной рутины, которую Анри Лефевр обнаружил в современных обществах, или “правительность” последователей Фуко. Конец поводка удерживался официальными органами дисциплины и репрессий: тюрьмами, стеной, снайперами. Lefebvre H. Rhythmanalysis. London, 2004. French edn 1992.

22 Wolle S. Heile Welt. P. 214–217.

23 Steiner A. The Plans that Failed. New York, 2010; см. также работу экономиста NÖS Гельмута Козёлека: Koziolek H. “Hatte das Neue Ökonomische System eine Chance” // Sitzungsberichte der Leibniz-Sozietät. 10 (1996) 1/2. P. 129–153.

24 Обзор см.: Herbert U. Geschichte Deutschlands. Ch. 19; Wolle S. Heile Welt. P. 234–259.

25 В 1979 г., как вспоминал Герхард Шюрер; см. Steiner A. Plans. P. 160.

26 Barch Berlin, DY 30/J IV 2/2A/3252, Gerhard Schürer et al. “Analyse der ökonomischen Lage der DDR”, 30 Oct. 1989, P. 5; www.bpb.de/system/files/dokument_pdf/w5.grenze.1989_10_30_PB_Vorlage_Schuerers_Krisen_Analyse_BArch_DY_30_J_IV_2_2A_3252. См. также: Steiner A. Plans; Maier C. S. Dissolution: The Crisis of Communism and the End of East Germany. Princeton, NJ, 1999. Ch. 2.

27 Schürer G. “Analyse”. P. 9.

28 Steiner A. “Zwischen Konsumversprechen und Innovationszwang” // Weg in den Untergang / Ed. by K. Jarausch and M. Sabrow. Göttingen, 1999. P. 163.

29 Меньшая цифра – официальная оценка берлинских государственных прокуроров, большая – данные Arbeitsgemeinschaft 13. August; см.: “1900 Opfer – keine Endbilanz”, press release Aug 2018, www.mauermuseum.de/wp-content/uploads/2018/12/13.-August_Pressemit-teilung-2018.pdf.

3 °Cм.: Steger F., Schochow M. Traumatisierung durch politisierte Medizin. Berlin, 2016. В 1968 г. принудительной госпитализации подверглись 2763 человека, из них лишь у 28 % были диагностированы венерические заболевания.

31 Цифры см.: www.bstu.de/mfs-lexikon/detail/inoffzieller-mitarbeiter-im. Йенс Гизеке в своей работе дает оценку 1:77: Gieseke J. The History of the Stasi. New York, 2014.

32 Hinter vorgehaltener Hand: Studien zur historischen Denunziationsforschung / Ed. by A. Krätzner. Göttingen, 2015.

33 Kowalczuk I.-S. Stasi konkret. München, 2013.

34 Gieseke J. History of the Stasi. P. 90.

35 Vollnhals C. “Denunziation” // Der Schein der Normalität / Ed. by C. Vollnhals and J. Weber. München, 2002. P. 133.

36 Läpple C. Verrat verjährt nicht. Hamburg, 2008. Цит. на с. 62.

37 Gieseke J. History of the Stasi. P. 95.

38 Verführung, Kontrolle, Verrat – das MfS und die Familie: Zeitzeugen berichten / Ed. by M. Ahrends. Berlin, 2015. P. 101.

39 См.: Verführung, Kontrolle, Verrat.

40 MfS Auskunftsbericht zu Prof. Havemann, 8 Apr. 1963, цит. в: Polzin A. “Der Wandel Robert Havemanns vom Inoffiziellen Mitarbeiter zum Dissidenten im Spiegel der MfS-Akten” (BF informiert 26/2005). P. 12 и приведенное выше.

41 Слова Курта Хагера приведены: Polzin A. “Wandel Havemanns”. P. 45–46.

42 Fuchs J. “Unter Nutzung der Angst: die ‘leise Form des Terrors’” // BF informiert 2/94; reprint BStU (Berlin 2017). Цит. на с. 9–10.

43 MfS, “Plan zu Massnahmen der Zersetzung… von Robert Havemann”, 31 Jan. 1978, www.stasi-mediathek.de/fileadmin/pdf/dok1117.pdf.

44 UBG, 63–2, Zittau OPK “Treffpunkt”, 22 June 1983.

45 Booss C. Im goldenen Käfig. Göttingen, 2017. P. 557–576 и 640ff для последующего.

46 Bauer B. Kontrolle und Repression: Individuelle Erfahrungen in der DDR 1971—89. Göttingen, 2006; последовательность изменена из стилистических соображений.

47 См. опубликованные BstU документы: “Staatsbürgerliche Pflichten grob verletzt”. Berlin, 2016; Biermann W. Warte nicht auf bessre Zeiten! Berlin, 2016.

48 Wende, 2010.890.001: 1987 Brigade Organisationsprojektierung VEB Automobilwerk Eisenach.

49 Wende, 2010.425.001: Brigade “Karl Liebknecht”, Werkzeugfabrik Radebeul.

50 BArch Berlin, DL 102/44, “Tendenzen der Freizeitgestaltung”, 1967, p. 3.

51 Reichel T. “Sozialistisch arbeiten, lernen und leben”, die Brigadebewegung in der DDR, 1959—89. Köln, 2011. P. 279.

52 Цифры разнятся. По данным 1967 г., только 10 % пенсионеров поддерживали связь с бывшим местом работы; Springer P. Da konnt’ Ich mich dann so’n bisschen entfalten: die Volkssolidarität in der SBZ/DDR 1945—69. Frankfurt am Main, 1999. P. 102. В небольшом городе Пёльциг в Тюрингии эта цифра составляла 50 %, но активист все равно счел это возмутительным; см.: Kreissekretär Gera, 30 June 1970, BArch Berlin, DY 67/26.

53 BArch Berlin, NY 4301/17: Nachlass Horst Brasch, “Die Rolle der Nationalen Front”, March 1961.

54 BLHA, Rep. 481/121, Rechenschaftsbericht, SK Wustermark 12 June 1974.

55 Reichel T. “Sozialistisch arbeiten”. P. 281.

56 Markovits I. Gerechtigkeit in Lüritz. München, 2006. Esp. p. 51–60.

57 BLHA, Rep. 451/ Nr. 109, Vors. der BGL to Rat der Stadt, Beschwerde, 28 Aug. 64. См. также: Fulbrook M. People’s State. P. 223–229.

58 Wende, 2009.900.906: Kollektiv der Betriebshandwerker, Angermünde; 2010.176.001: Tagebuch, Brigade Frieden, Zittau; 2010.097.001 Brigadebuch, Kollektiv Fuhrpark 34 (Frankfurt/Oder).

59 Markovits I. Gerechtigkeit in Lüritz. P. 99.

60 “Jahrgang ’45”, 1966, реж. Юрген Бёттхер. Франц Ярвов (HV Film), цит. по: Apropos Film: DEFA Jahrbuch / Ed. by R. Schenk and E. Richter. Berlin, 2000. P. 22.

61 Markovits I. Gerechtigkeit in Lüritz. P. 100; в 1989 г. доля приостановленных бракоразводных процессов сократилась до 4 %, а при участии Kollektiv – до 6 %. Freedland J. “Morals on Trial” // Perspectives on Europe. 44/1 (2014). P. 55–60, см. также: Freedland J. Feminist Transformations and Domestic Violence Activism in Divided Berlin, 1968–2002. Oxford, 2022.

62 Kohte W. “Konfliktkommissionen” // Der Schein der Stabilität: DDR-Betriebsalltag in der Ära Honecker / Ed. by R. Hürtgen and T. Reichel. Berlin, 2001. P. 251ff.

63 BLHA, Rep. 401, nr 7328, Bezirksgericht Potsdam – Ministerrat DDR, 4 March 1968.

64 BLHA, Rep. 481/121, Protokoll, 9 Apr. and 6 May 1969; имя скрыто.

65 BLHA, Rep. 601/Nr. 24957, Protokoll, 15 Jan. 1967; и о двух подростках: Rep. 481/121, 5 May 1969; имя скрыто.

66 BArch Berlin, DY 6/2118, “Erfahrungsaustausch mit Vertretern von Hausgemeinschaften”, Leipzig, 14 July 1961, Bolduan; также – о последующих делах.

67 BArch Berlin, DY 6/2118, “Erfahrungsaustausch”.

68 BArch Berlin, DY 6/3028, Jahresbericht, HG Wartburgstr., 1975.

69 BArch Berlin, DY 6/1067, Abt. Kultur, Erfahrungsaustausch, 1 Dec. 1981.

70 BArch Berlin, DY 6/1067, “Abt. Kultur, Rahmenkonzeption”, n.d., c. 1979.

71 BArch Berlin, DY 6/2494, “Von Tür zu Tür” – Mitteilungsblatt, I/3 (Dec. 1959), II/4 (March 1960), II/15 (Aug. 1960); reportage, 8 March 1962.

72 BLHA, Rep. 681, Kreisgericht Eisenhüttenstadt, Schiedskommission.

73 BLHA, Rep. 481, Kreisgericht, Luckenwalde, 10 July 1970, “Einschätzung der Tätigkeit”; Schiedskommission IV, Bericht 10 Jan. 1971.

74 См.: Bernhardt C., Kuhn G. Keiner Darf Zurückgelassen werden! Aspekte der Jugendhilfepraxis in der DDR 1959—89. Münster, 1998. Цит. на с. 158.

75 BLHA, Rep 481/76. Подробнее см.: Betts P. Within Walls: Private Life in the German Democratic Republic. Oxford, 2010.

76 Harsch D. “Society, the State and Abortion”.

77 Fulbrook M. People’s State. P. 284. Ch. 13. Ср.: Mühlberg F. Bürger, Bitten und Behörden. Berlin, 2004; Staadt J. Eingaben. Berlin, 1996; Wir sind doch nicht die Meckerecke der Nation! / Ed. by I. Merkel. Köln, 1998.

78 Biermann W. “Die populäre Ballade”.

79 BArch Berlin, DY 30/69937, Heidemarie D. to Verner, 21 May 1986.

80 Например: Anon. to Lotte Ulbricht, 30 Sept. 1966 // Volkes Stimmen, “Ehrlich, aber deutlich” – Privatbriefe an die DDR-Regierung / Ed. by S. Suckut. München, 2016. P. 139.

81 BArch Berlin, DY 30/69944, Johannes S. to Verner, 9 Oct. 1971; Martha S. to Verner, 13 Aug. 1975.

82 DY 30/69937, Werner D. to/from Verner, 14 Aug. and 20 Oct. 1971.

83 См. далее: Frerich J., Frey M. Handbuch der Geschichte der Sozialpolitik in Deutschland, II: Sozialpolitik in der DDR. München, 1996.

84 Unser Bildungssystem… Materialien der 12. Sitzung der Volkskammer (1965). P. 29.

85 BArch Berlin, DY 30/IV 2/2.036, Siegrid B. to Verner, 14 March 1973.

86 BArch Berlin, DY 30/69938, Harry G. to Verner, 12 Oct. 1971.

87 BArch Berlin, DY 30/69937, Manfred E. to Verner, 16 Oct. 1977; SED Zwickau to Verner, 30 Dec. 1977.

88 BArch Berlin, DY 30/69937, Manfred E. to Verner, 16 Oct. 1977.

89 BArch Berlin, DG 7/1769, Johannes K. to Ministerrat, 26 Sept. 1986.

90 BArch Berlin, DY 30/IV 2/2.039/154, Bernt M. to Krenz, 1 Aug. 1989.

91 BArch Berlin, DY 30/3261, Franz A. to ZK SED, 14 Sept. 1976.

92 BArch Berlin, DG 7/1769, R. Leiste to Ministerrat, 16 Nov. 1986.

93 BArch Berlin, DG 7/2012, “Bericht über die Eingabenarbeit”, 13 March 1978.

94 BArch Berlin, DY 30/3261, anon. to ZK SED, 23 Feb. 1981.

95 BArch Berlin, DY 30/69939, Bernd H. to Verner, 14 July 1979.

96 См.: Betts P. “Socialism, Social Rights, and Human Rights: The Case of East Germany” // Humanity. III/3 (June 2014).

97 BArch Berlin, DY 30/69937, Anita E. to Verner, 14 Jan. 1984.

98 BArch Berlin, DY 30/69939, Familie H. to Verner, 19 Nov. 1978; см. также: Karl H. to Verner, 12 Sept. 1979 и DY 30/69942, Marianne and Horst M. to Verner, 12 May 1983.

99 Bruyn G. de. Vierzig Jahre. Frankfurt am Main, 1996. P. 186.

100 BArch Berlin, DY 30/69942, Irma M. to Verner, 4 June 1981.

101 См. внутренний доклад Штази от 11 сент. 1989 г. в: Wolle S. Heile Welt. P. 428–430.

102 BArch Berlin, DY 30/69942, Paul M. to Verner, 3 Oct. 1983.

103 Zoll to ZK SED, 9 Nov. 1977, Bernhard T. to Verner, 8 Dec. 1977.

104 См. также: BStU, MfS, BV Erfurt, KD Apolda, “Ausgewählte Leitsprüche von Punkern” (1986).

105 Я благодарен Бербель Шпенглер и режиссеру Гюнтеру Шольцу за дополнительную информацию и полный набор записей; несколько оригинальных эссе находятся в коллекции музея Kulturbrauerei в Берлине. См. подробнее документальный фильм Шольца “Heute war damals Zukunft” (2010).

Глава 7. В поисках Heimat

1 Gunter M. [Erbstein M.] Der blinde Jüngling. München, 1950.

2 Gunter M. Der blinde Jüngling. Более ранние варианты см.: Gann A. Zukunft des Abendlandes. Salzburg, 1986. P. 104–117. См. также: Weger T. “Die Katholische Rhetorik bei den vertriebenen Sudetendeutschen” // Bohemia. 45/2 (2004). P. 466–468; Black M. A Demon-Haunted Land. New York, 2020.

3 Dokumentation der Vertreibung der Deutschen aus Ostmitteleuropa / Ed. by T. Schieder. 5 vols. Bonn, 1953–61. Ср.: Haar I. “Die deutschen ‘Vertreibungsverluste’” // Ursprünge, Arten und Folgen des Konstrukts “Bevölkerung” / Ed. by R. Mackensen et al. Wiesbaden, 2009. P. 363–382; Beer M. “Im Spannungsfeld von Politik und Zeitgeschichte” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 46 (1998). P. 345–389; Moeller R. G. War Stories. Ch. 3.

4 Nietzsche F. On the Genealogy of Morals. Cambridge, 2006. 15 Buruma I. “The Joys and Perils of Victimhood” // New York Review of Books. 8 April 1999. P. 4–9. Подробнее см.: Judt T. Postwar. London, 2005. Ch. 1, 2. Petersen R. Understanding Ethnic Violence. Cambridge, 2012; Lagrou P. The Legacy of Nazi Occupation. Cambridge, 1999.

6 Альбертц, 1949 г., цит. в: Zwischen Heimat und Zuhause: Deutsche Flüchtlinge und Vertriebene in (West) Deutschland 1945–2000 / Ed. by R. Schulze. Osnabrück, 2001. P. 7.

7 Вестфальский синод (нояб. 1948 г.), цит. в: Albertin L. “Flüchtlinge” // Flüchtlinge und Vertriebene in der westdeutschen Nachkriegsgeschichte / Ed. by R. Schulze et al. Hildesheim, 1987. P. 301.

8 DTA, 2368, Martha Zollinger diary.

9 См.: Bloxham D. “The Great Unweaving”, Suny R. G. “Explaining Genocide” // Removing People / Ed. by R. Bessel and C. Haake. Oxford, 2011. Ch. 8, 9.

10 BArch Koblenz, Z 18/134 (Kirchliche Hilfsstelle), Denkschrift by Dipl. Ing. Rüb, 28 July 1945.

11 Douglas R. M. Orderly and Humane: The Expulsion of Germans after the Second World War. New Haven, CT, 2012. P. 129 и последующее.

12 BArch Koblenz, Z 18/134, Vertreter der evang. und kath. Kirche und des Roten Kreuzes an den alliierten Kontrollrat, 4 Sept. 1945.

13 Douglas R. M. Orderly and Humane. P. 119ff.

14 Цит. в: Douglas R. M. Orderly and Humane. P. 151ff.

15 BArch Koblenz, BD 28/10, “Was geschah für Heimatvertriebene” (Bonn, 1953), Anlage 6/1; Pfeil E., Buchholz E. W. Eingliederungschancen und Eingliederungserfolge. Bad Godesberg, 1958. Table 12. Amos H. Die Vertriebenenpolitik der SED 1949 bis 1990. München, 2009.

16 ADE, ZB 894: Reiseberichte des Flüchtlingskommissars West/Evang. Hilfswerk, von Freyberg, “Bericht über eine Informationsfahrt”, 14–23 March 1946; ADCV, 329.1+374, Fasz. 01, C. Denis, “Unsere Brüder und Schwestern aus dem Osten”, 1946.

17 ADE, ZB 894, v. Freyberg, “Bericht… V. Informationsfahrt”, 30 Aug. to 12 Sept. 1946.

18 ADE, ZB 894, v. Freyberg, “Bericht… VII. Informationsfahrt”, 13–30 Nov. 1946.

19 ADE, ZB 894, v. Freyberg, “Bericht… III. Informationsfahrt”, 4–20 May 1946; см. также: Plato A. v. “Skizze aus dem Revier” // Flüchtlinge und Vertriebene in der westdeutschen Nachkriegsgeschichte. P. 264–269.

20 BArch Berlin, DO 2/41–44: Zentralverwaltung für deutsche Umsiedler, Bericht über Land Sachsen, 21 Nov. 1946.

21 BArch Berlin, DO 2/68, Landesregierung Sachsen-Anhalt, 10 Sept. 1948.

22 BArch Berlin, DO 2/41–44, Chwalczyk, Besprechung mit SED, 20 Feb. 1947. “Sauflüchtling” см.: C. A. Maccartney’s report for OMGUS, “Das Flüchtlingsproblem in der amerikanischen Zone Deutschlands”, 28 June 1948, copy in ADCV, 374, Fasz. 01.

23 Krug M., Mundhenke K. Flüchtlinge im Raum Hannover und in der Stadt Hameln 1945–1952. Hildesheim, 1988. P. 47ff.

24 Brosius D., Hohenstein A. Flüchtlinge im nordöstlichen Niedersachsen. Hildesheim, 1985. Цит. на с. 53 и 101.

25 Цит. по: Zwischen Heimat und Zuhause / Ed. by R. Schulze. P. 44.

26 BArch Berlin, DO 2/41: letter by Alfred Weiss, 28 Jan. 1947; Versammlung antifaschistischer Umsiedler in Leipzig, 22 Feb. 1947; Fischbach, Nachtrag, 15 Feb. 1947 (Pirna); Chwalczyk, Besprechung, 20 Feb. 1947 (Stolpen, цитата). О Йоахимстале см.: Bauerkämper A. “Scharfe Konflikte und ‘feine Unterschiede’” // Vertreibung, Neuanfang, Integration / Ed. by C. Kleßmann et al. Potsdam, 2001. P. 123–150.

27 Lehmann A. Im Fremden ungewollt zuhaus. München, 1991. P. 33; Kossert A. Kalte Heimat. Berlin, 2008.

28 IfS, Ausgleichsamt III/9–96/147, Staatsbeauftragte für das Flüchtlingswesen, Hessen, report, 1 Dec. 1949, p. 11.

29 Zwischen Heimat und Zuhause / Ed. by R. Schulze. P. 83, 93ff.

30 Dank und Verpflichtung: 10 Jahre Hilfswerk / Ed. by Zentralbüro des Hilfswerks. Stuttgart, 1955. P. 164–173; Mitteilungen aus dem Hilfswerk der evangelischen Kirchen in Deutschland, Nr. 89 (Aug. 1954). P. 17. О международных гуманитарных действиях см.: Steinert J.-D. Nach Holocaust und Zwangsarbeit. Osnabrück, 2007 и Reinisch J. The Perils of Peace. Oxford, 2013.

31 Dank und Verpflichtung: 10 Jahre Hilfswerk; Merz D. Das Evangelische Hilfswerk in Württemberg von 1945 bis 1950. Epfendorf, 2002. P. 41ff, 62–64; Wischnath J. M. Kirche in Aktion: Das Evangelische Hilfswerk 1945—57. Göttingen, 1986.

32 AdsD, 4/AWOA003416, “Rechenschaftsbericht des Zentralausschusses der VS”, Oct. 1945 – Oct. 1955.

33 BArch Berlin, DY 30/68800, Arbeitstagung, VS, Leipzig 1–3 Oct. 1946.

34 BLHA, Rep. 8 Havelberg, Nr. 1790: Umsiedlerwoche, 25 Oct. – 2 Nov. 1947, Anna Thiem to Landrat, 28 Sept. 1947.

35 BLHA, Rep. 250 Lebus, Nr. 360.

36 BArch Berlin, DO 2/68, “Umsiedlerwoche: Ergebnisse im Land Brandenburg”, 22 Aug. 1948, Land Thüringen, Bericht, 10 Feb. 1948; DO 2/43, “Die Wohn- und Lebensverhältnisse der Umsiedler”, Bericht (Jan. 1949).

37 BLHA, Rep. 8 Havelberg, Nr. 1790, Sammelliste no. 36.

38 BArch Berlin, DO 2/68, Provinzialreg. Sachsen-Anhalt, 28 Jan. 1947.

39 BLHA, Rep. 250 Lebus, Nr. 360, Friedrichs to Rat des Kreises, 7 Apr. 1948.

40 BLHA, Rep. 250 Lebus, Nr. 360, Rat Kreis Lebus, Erfahrungsbericht, 28 Jan. 1948.

41 Wischnath J. M. Kirche in Aktion.

42 Mitteilungen aus dem Hilfswerk, no. 5 (Aug. 1947), p. 72 (23–24 June 1947, Stuttgart).

43 Mitteilungen aus dem Hilfswerk, no. 9 (Dec. 1947), p. 132 (Westphalia). О Пресселе см.: Merz D. Evangelische Hilfswerk.

44 ADE, Allg. Slg 504, “Die Stadt Hof berichtet ihre Sorgen”, B4-53; Allg. Slg 503, “Was tun die Deutschen” (1949). Dank und Verpflichtung: 10 Jahre Hilfswerk.

45 Merz D. Evangelische Hilfswerk. P. 51.

46 ADE, Allg. Slg 503, “Was tun die Deutschen” (1949). Mitteilungen aus dem Hilfswerk, no. 72 (March 1953), p. 7, no. 31 (15 Apr. 1958), Eichenberg P. C. “Die Pfennighilfe der Jugend”. Kassel.

47 ADE, Allg. Slg 507, Laienarbeit, Stuckenberg, Dec. 1947; Schellenberg, Sept. 1947.

48 ADE, Allg. Slg 507, Laienarbeit: Berling, Jan. 1948; Burrlein (1947).

49 ADE, Allg. Slg 507, Dr Sprengel, 19 Feb. 1948.

50 ADE, Allg. Slg 504, “Wer mit ganzer Kraft hilft, weckt Hundertfache Hilfe”; Allg. Slg 507, Hoerich (Jan. 1948).

51 ADCV 329.1+374, Fasz. 01, C. Denis, “Caritas und Ost-Flüchtlinge”. О протестантских коллективах см., напр.: ADE, Allg. Slg 507 Seehausen, 3 Jan. 1948. AWO также привлекало многих изгнанников.

52 ADE, Allg. Slg 507, Paula Brünings, Evang. Gemeindedienst Kaiserslautern 22 Dec. 1947.

53 Ср., напр., илл. 15 с гравюрой Ганса Франке “Barmherzige Samariter”, которая была изображена на открытках Caritas в 1930-х гг.

54 ADE, Allg. Slg 503, reports on visits, 27–30 July 1948.

55 ADE, Allg. Slg 507, G. Blähser, Oberliederbach, 19 Dec. 1947.

56 ADE, Allg. Slg 507, Friedel Kayser, Heidelberg, Flüchlingsfürsorgerin, 19 Dec. 1947.

57 ADE, Allg. Slg 507, Friedel Kayser, ADE, Allg. Slg 375, пастор Дирофф на конференции по ‘Das Sammlungswesen’, июнь 1952 г.

58 ADE, ZB 869 Flüchtlingshilfe: 1949, Pfarrer Berg to Gerstenmaier and others, 15 Aug. 1949.

59 BLHA, DO 2/90: Kinderspeisung, “Bericht über eine Kontrollfahrt nach Potsdam”, 20 Sept. 1947.

60 ADE, Allg. Slg 503, Bericht aus einer Gemeinde des Kreises Ziegenhain, Bz. Kassel, 11 Dec. 1946; ADE, Allg. Slg 509: Dankbriefe, Christian Semler, Studentenpfarrer, Mainz, 16 June 1948.

61 ADE, Allg. Slg 509: Dankbriefe, Ulrich Finckh, 28 March 1948.

62 ADE, Allg. Slg 503, Dr Karl Bernhard Ritter, Kirchenrat, Marburg 1 Dec. 1946; A. Gercke Landau/Waldeck 8 Aug. 1946; ADE, Allg. Slg 510: Dankberichte, Erich Hopp, Wetzhausen, 3 May 1949.

63 ADE, Allg. Slg 513: Erlebnisberichte Familie Hillmann, Brake 20 Sept. 1946. Подробнее см.: ADE, Allg. Slg 507, Maria Gladow, Kleinmachnow, 20 Jan. 1946.

64 ADE, Allg. Slg, 503, Bericht einer evakuierten Lehrerin. Karweina G. Der grosse Treck. Stuttgart, 1958. 365 ADE, Allg. Slg 502, Berichte, “Die Deutsche Not”.

66 Schieder, Dokumentation, e.g. I/1: p. 100ff; Karweina G. Der grosse Treck. P. 79ff, 182.

67 BArch Koblenz, Z 18/101, Kirchl. Hilfsstelle, Predigtskizzen.

68 ADE, Allg. Slg 503, Ulmer Monatsspiegel (Volkshochschule), May 1951.

69 ADE, Allg. Slg 376, Adventsammlung 29 Nov. – 12 Dec. 1957, и см.: Wildenthal L. The Language of Human Rights in West Germany. Philadelphia, PA, 2012.

70 AdsD, 4/AWOA003347, Bericht über eine Hilfsaktion “Kinder helfen Kindern”, 26 Nov. 1956; Der Helfer. Aug. 1956. P. 3.

71 ADCV, 374.059 Fasz. 02, “Kirchliche Hilfe für neue Flüchtlinge”, 6–7 May 1953.

72 Külz H. R. Die Flüchtlinge aus der sowjetischen Besatzungszone. Frankfurt am Main, 1950. P. 30.

73 ADCV, 319.4 BII, 10, Fasz. 2: SBZ Flüchtlinge, “Bericht über erste Tagung”, 16–18 Sept. 1953.

74 ADCV, 376 Fasz. 01: Evang. Hilfswerk, “Rechtsstellung und soziale Lage der illegalen Sowjetzonenflüchtlinge”, summer 1952.

75 AdsD, 4/AWOA000522, Betreuung der Flüchtlingsjugend, 27 Sept. 1960.

76 Hoffmann F. Junge Zuwanderer in Westdeutschland. Frankfurt am Main, 1999. Цит. на с. 486.

77 Schmelz A. “West-Ost Migranten” // 50 Jahre Bundesrepublik, 50 Jahre Einwanderung / Ed. by J. Motte et al. Frankfurt am Main, 1999. P. 93.

78 ADCV, 374, Fasz. 02, Auswertung der Angaben von 151 “Rückkehrern”, 20 Apr. 1960.

79 Schwartz M. Vertriebene und “Umsiedlerpolitik”. München, 2004. Цит. на с. 485.

8 °Cр. Schwartz M. Vertriebene. Цит. на с. 892 с более позитивной картиной: Ther P. Deutsche und polnische Vertriebene. Göttingen, 1998.

81 Amos H. Die Vertriebenenpolitik der SED 1949 bis 1990. München, 2009. P. 32–42; Palmowski J. Inventing a Socialist Nation. Cambridge, 2009. P. 35ff; Scholze-Irrlitz L. “Umsiedler im Landkreis Beeskow/Storkow” // Alltagskultur im Umbruch / Ed. by W. Kaschuba et al. Weimar, 1996. P. 135–149.

82 Huchel P. Die Sternenreuse. München, 1967. P. 90; Seghers A. Der Bienenstock. Berlin, 1953. P. 171–180. Wolf C. Kindheitsmuster. Berlin, 1976; Helbig L. F. Der Ungeheure Verlust. Wiesbaden, 1996.

83 Amos H. Vertriebenenpolitik der SED. P. 228.

84 IfS, Ausgleichsamt III/9–96/147, Hessen und das Flüchtlingsproblem / Ed. by Staatsbeauftragte für das Flüchtlingswesen (1949); Dank und Verpflichtung: 10 Jahre Hilfswerk. P. 171.

85 Andrée L. E. Neue Illustrierte Zeitung. Köln, 5 Sept. 1946; Kaiser J. (Ost-CDU) Die Neue Zeitung. 20 Sept. 1946; ADE, ZB 859: Flüchtlingshilfe 1946–47, “Ostpreussen, Ostdeutsche – Heimatlose” (flyer, Jan. 1947); ADCV, 374.065 Fasz. 00, Tagung, CDU/CSU delegates of Landesflüchtlingsausschüsse, 27–29 Apr. 1948.

86 Weger T. “Die katholische Rhetorik”. Цит. на с. 454; Reichenberger E. Ostdeutsche Passion. Düsseldorf, 1948. ADCV, 374.065 Fasz. 00, Ostdeutsche Jugendstunde, Arbeitsmaterial, Folge 1: Die Heimat (n.d., c. 1950).

87 ADCV, 374.065 Fasz. 00, Briefe an die Weggefährten (c. Dec. 1947).

88 IfZ, MS 747, Paul Terpitz, Rundbriefe eines ostpreussischen Flüchtlingspfarrers, 6 Jan. 1950.

89 ADCV, 374.065 Fasz. 00, Oberkirchenrat W. Pressel, lecture at Bad Boll, Feb. 1950.

9 °Cм.: https://www.bund-der-vertriebenen.de/charta.

91 BArch Koblenz, B 125/5, fol. 1, Treck-Vereinigung, “Flüchtlinge kommen”.

92 BArch Koblenz, B 125/5, fol. 1, Die Zeit. 22 Nov. 1951 и Neue Illustrierte. 12 Dec. 1951. P. 3.

93 Letters from BArch Koblenz, B 125/3, fol. 1, 22 Jan. 1952, 4 July 1952; B 125/1/fol. 1, 2 Jan. 1952 and 4 July 1952; B 125/2, fol. 1, 28 May 1952; Mayor Ehler (Süderbrarup). Nordpress-Standard. 13 Nov. 1951 и Die Zeit. 24 Apr. 1952.

94 BArch Koblenz, B 125/15 fol. 1, Bericht des Bundesministers für Vertriebene, Vertriebene, Flüchtlinge, Kriegsgefangene, Heimatlose Ausländer 1949–52. Bonn, 1953.

95 Pfeil E. Fünf Jahre später: Die Eingliederung der Heimatvertriebenen in Bayern. Frankfurt am Main, 1951. Цит. на с. 60; Bohnsack E. Flüchtlinge und Einheimische in Schleswig-Holstein. Kiel, 1956; Lemberg E. Die Vertriebenen in Westdeutschland. I. Kiel, 1959.

96 Apel K. “Mardorf” // Die Entstehung eines neuen Volkes aus Binnendeutschen und Ostvertriebenen / Ed. by E. Lemberg and L. Krecker. Marburg, 1950; Prinz F. “Integration von Vertriebenen und Flüchtlingen” // Flüchtlinge und Vertriebene. P. 252–263; Plaque, “Gemeenshaus”, Mardorf.

97 Völk K. “Allendorf, Kreis Marburg” // Entstehung eines neuen Volkes. P. 140.

98 Kurz K. “Der Wandel des Dorfes Gersdorf, Kreis Hersfeld” // Entstehung eines neuen Volkes. P. 33–42.

99 Рудольф Волльнер, Паульскирхе, 28 мая 1995 г.: 1945–1995, 50 Jahre Flucht, Deportation, Vertreibung. Bonn, 1995; см. подобное: Kossert A. Kalte Heimat. P. 325.

100 ADCV, 374.065 Fasz. 00, Komitee Flüchtlingsdank, Eine Chronik, Berlin 1954, “Flüchtlingskinder Malen”, Haus der Kunstpädagogik. Wiechert E. Missa Sine Nomine. P. 131ff. См., например, скульптуры матери-беженки Аннемари Зуков фон Гейдендорф и депортированной девочки Иоахима Утеха. Подробнее см.: Gehrmann K. H. “Versuche der Literarischen Bewältigung”, Kurth K. O. “Presse, Film und Rundfunk” // Entstehung eines neuen Volkes. III. О Торвальде см.: Oels D. “Dieses Buch ist kein Roman” // Zeithistorische Forschungen. VI/3 (2009). P. 367–390.

101 Grün ist die Heide (1951), реж. Ханс Деппе, слова Людерсена – на 13-й минуте; см. также: Steffen K. “Funktionalisierung des Verlustes” // Praktiken der Differenz / Ed. by M. Rürup. Göttingen, 2009. P. 148–171.

102 Pohl K. Zwischen Integration und Isolation. München, 2009. P. 70.

103 Pohl K. Zwischen Integration und Isolation; Kurth K. O. “Presse, Film und Rundfunk”. P. 419–421; Luppes J. “To Our Dead: Local Expellee Monuments and the Contestation of German Postwar Memory”. PhD thesis. University of Michigan, 2010. P. 12 table, p. 230 (Киль); о знаках и колоколах см. базу данных: http://www.bund-der-vertriebenen.de/fileadmin/programmierung/bilder/mahn-male, например, для Гисена и Фельсберга (Гессен), и Scholz S. Vertriebenendenkmäle.

Oldenburg, 2015. Цит. на с. 147 о Гамбурге; Eisler C. Verwaltete Erinnerung, symbolische Politik. München, 2015.

104 Retterath H.-W. “Das ‘Kreuz des deutschen Ostens bei Bad Harzburg’” // Acta Ethnologica Danubiana. 2011; Scholz S. Vertriebenendenkmäler. Esp. p. 185–269.

105 Аденауэр в Кёльне, см.: www.youtube.com/watch?v+ZhwsBsvbB8w.

106 Брандт, Силезская встреча, 12 июня 1961 г., цит. в: Bohr F. Die Kriegsverbrecherlobby. P. 160; SPD telegram to Schlesiertreffen 1963 // Kossert A. Kalte Heimat. P. 165. См. также: Ahonen P. After the Expulsion. Oxford, 2003.

107 Aber das Herz hängt daran / Ed. by H. Lipinsky-Gottersdorf. Stuttgart, 1955.

108 Jäger G. “Der Wandel Rotenburgs an der Fulda” // Entstehung eines neuen Volkes. P. 109ff.

109 IfS, Ausgleichsamt, III/4–88/32, Ministerium des Inneren, Hessenplan 13 сент. 1950. Pfeil E. Fünf Jahre später; Pfeil E., Buchholz E. W. Eingliederungschancen; Bayerns vierter Stamm / Ed. by R. Endres. Köln, 1998; Bohnsack E. Flüchtlinge. P. 167–170.

110 IfZ, MS 747, Paul Terpitz, Aug. 1958 Rundbrief. См. также: Neumann V. Nicht der Rede wert. Münster, 1999.

111 Pfeil E., Buchholz E. W. Eingliederungschancen. P. 178ff; Apel K. “Mardorf”.

112 Bausinger H. et al. Neue Siedlungen. Stuttgart, 1959. Цит. на с. 30ff, 158ff.

113 Lehmann A. Im Fremden ungewollt zuhaus. P. 48.

114 Wagner K. Leben auf dem Lande im Wandel der Industrialisierung. Frankfurt am Main, 1986; Schulze A. Vereine in Stadthagen 1945–1970. Bielefeld, 2004; Lehmann A. Das Leben in Einem Arbeiterdorf. Stuttgart, 1976. Цит. на с. 74.

115 Pellengahr A. Helge Gerndt, Vereinswesen als Integrationsfaktor. München, 2005; https://gauverband.info/index.php/das-gaugebiet-2/bezirk-burgau/ichenhausen.

116 EKD, “Die Lage der Vertriebenen und das Verhältnis des deutschen Volkes zu seinen östlichen Nachbarn” (Hanover 1965), см. www.archiv.ekd.de/EKD-Texte/4592.html.

117 IfZ, Dq 232.002–1985 BHJ – “Na klar”, Jugendzeitschrift für Umwelt, Mitwelt, Heimat, no. 32, 31 Dec. 1985; Dq 231.101–1983/88: Schlesische Jugend i.d. DJO.

118 FZH, WdE 512, Hildegard Kroepelin, interviewed 27 Oct. 1997.

119 FZH/WdE 527, Bente Hagen.

120 FZH, WdE 519, Gerd Selle, interview date 15 Dec. 1997.

121 Engelhardt M. von. “Die Bewältigung von Flucht und Vertreibung” // Bayerns vierter Stamm. P. 236–246.

122 FZH, WdE 517, Ulla Dammert, interviewed 2 Dec. 1997.

123 В то время в Польше жило примерно 350 тысяч человек из Верхней Силезии. О петиции см.: Dix O. “Die Vertriebenenpolitik von Herbert Czaja” // Herbert Czaja / Ed. by C. M. Czaja. Bonn, 2003. P. 93.

Глава 8. Война и мир

1 Biess F. German Angst.

2 Frevert U. A Nation in Barracks. Oxford, 2004. German edn 2001.

3 Baumgärtner U. Reden nach Hitler: Theodor Heuss, die Auseinandersetzung mit dem Nationalsozialismus. Stuttgart, 2001. P. 267.

4 Süddeutsche Zeitung. 16 Jan. 1950 (Emnid survey); IfS, Va/16 VdK FaM, VdK. Protestkundgebung 1 July 1951; Dietzfelbinger E. Die westdeutsche Friedensbewegung 1948 bis 1955. Köln, 1984. P. 131; Карло Шмид, 5 апр. 1946 г., цит. по: Bernhard P. Zivildienst zwischen Reform und Revolte. München, 2005. P. 18.

5 В действительности Аденауэр всегда был хорошо информирован, см.: Schwarz H.-P. “Adenauer und die Kernwaffen” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 37/4 (1989). P. 567–593, цит. на с. 569.

6 Meyer H. A. “Women’s Campaigns against West German rearmament, 1949–55”. Unpubl. PhD thesis. Colorado, 1989. P. 62ff.

7 Christ und Welt. 27 Nov. 1958. Ziemann B. Niemöller. P. 435–441.

8 Doering-Manteuffel A. Katholizismus und Wiederbewaffnung. Mainz, 1981; Meyer-Magister H. “Individualisierung als Nebenfolge” // Teilnehmende Zeitgenossenschaft / Ed. by C. Albrecht and R. Anselm. Tübingen, 2015. P. 341–344.

9 BArch Freiburg, MSG/194/454, Frießner, speech to Verband deutscher Soldaten, 19 Oct. 1951.

10 Bundestag, 240. Sitzung, 3 Dec. 1952: 1,141; подробнее см:. Frei N. Vergangenheitspolitik. Ch. 3.

11 Berger P. “On the Obsolescence of the Concept of Honor” // European Journal of Sociology. 11 (1970). P. 339–347, на с. 339. Современная переоценка: Honor in the Modern World / Ed. by D. Demetriou and L. Johnson. Lexington, MA, 2016.

12 Schopenhauer A. Aphorismen zur Lebensweisheit. Leipzig, 1913; 113 См.: Militärische Aufbaugenerationen der Bundeswehr 1955 bis 1970 / Ed. by H. R. Hammerich. München, 2011. P. 193; Manig B.-O. Politik der Ehre.

14 BArch Freiburg, HIAG Waffen SS: B/438/191: Nordmarktreffen 1954–5; Rendsburger Tageblatt, 20 Sept. 1954, 12 Sept. 1955, цитата.

15 BArch Freiburg, MSG/194/454, Kameradschaftliche Vereinigung des ehem. Inf. Rgt. 77, Nachrichtenblatt nr 2/59; подробнее см.: Kühne T. “Kameradschaft” // Geschichte und Gesellschaft. 22/4 (1996). P. 504–529.

16 Mallmann K.-M., Cüppers M. Halbmond und Hakenkreuz. Darmstadt, 2006.

17 BArch Freiburg, B/438/390, Festabend, 25 Jahre Wüstenfüchse Köln, 11 Dec. 1976. О митинге в Дюссельдорфе см.: Kraushaar W. Protest Chronik. II: 1, 452–454 (28 Sept. 1956).

18 BArch, MSG/194/454, Der Soldat, vol. 1/1: 2 Oct. 1952.

19 Nach Stalingrad: Walther von Seydlitz’ Feldpostbriefe und Kriegsgefangenenpost, 1939–1955 / Ed. by T. Diedrich and J. Ebert. Göttingen, 2018. P. 12.

20 Brüdigam H. Der Schoss ist fruchtbar noch… Frankfurt am Main, 1965. 221 Plievier T. Stalingrad. Berlin [West], 1961. P. 249, 591.

22 Screening War / Ed. by P. Cooke and M. Silberman. Rochester, NY, 2010. P. 22ff, 43ff, 71–74, 112ff. Wulff H. J. “Bundesdeutsche Kriegs- und Militärfilme der 1950er Jahre” // Medienwissenschaft. 132 (2012).

23 Wrochem O. von. Manstein; Konsalik H. G. Der Arzt von Stalingrad. München, 1956.

24 В 1954 г. было учреждено Федеральное инспекционное агентство (Bundesprüfstelle) для защиты молодежи от преступлений и секса в СМИ.

25 Landser-Grossband Nr. 36, цит. в: Nutz W. “Der Krieg als Abenteuer und Idylle” // Gegenwartsliteratur and drittes Reich / Ed. by H. Wagener. Stuttgart, 1977. P. 269. См. также: Der Spiegel. 20 Oct. 1959; Martínez M. “Der trivialisierte Krieg” // “So war der deutsche Landser” / Ed. by J. Westemeier. Paderborn, 2019. P. 101–122; Echternkamp J. Soldaten im Nachkrieg. München, 2014; Der Krieg in der Nachkriegszeit / Ed. by M. Greven and O. von Wrochem. Opladen, 2000.

26 Elon A. Journey through a Haunted Land. London, 1967. German edn 1966. P. 20; см. также: Welzer H. “Kumulative Heroisierung” // Mittelweg. 36 10/2 (2001). P. 57–73; Vernichtungskrieg: Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944 / Ed. by Hamburger Institut für Sozialforschung. Exhibition Catalogue, 1996 и Eine Ausstellung und ihre Folgen. Hamburg, 1999.

27 FZH, 1.1.12 K, Hamburger Allgemeine Zeitung, 11 Aug. 1950.

28 Der Mittag 25/9/55: “Hätte, hätte, hätte”; Allgemeine Zeitung. Mainz: 16 June 1955; Nürnberger Nachrichten. 26 Nov. 1953; слова Штраусса приведены в: Frankfurter Allgemeine Zeitung. 30 Nov. 1953. Lingen K. von. Kesselrings letzte Schlacht. Paderborn, 2004. P. 327–346.

29 BArch Freiburg, MSG/194/451, Weihnachtsbescherung für die Kriegsgefangenen; 6 Dec. 1952.

3 °Cр. Schwelling B. Heimkehr – Erinnerung – Integration. Paderborn 2010 и Biess F. Homecomings. Princeton, NJ, 2006.

31 BArch Berlin, DO 1/8.01/30801, Pt. 1, all 1955: 18 Oct. Bitterfeld/Ziegelrode; 15 Oct. Königs Wusterhausen; 21 Oct. Magdeburg; 14 Oct. Halberstadt; 24 Oct. Torgau.

32 BArch Berlin, DO 1/8.01/30801, Pt. 1, 20 Dec. 1955; 19 Oct. 1955.

33 BArch Berlin, DO 1/8666, Stimmungsberichte, 12 Oct. 1953.

34 Goltermann S. Die Gesellschaft der Überlebenden. München, 2009. P. 59; Moeller R. G. “The Last Soldiers of the Great War and Tales of Family Reunions in the Federal Republic of Germany” // Signs. 24/11 (1998). P. 129–145.

35 См.: Biess F. Homecomings. P. 106–109.

36 Braunstein D., Link F. “Die ‘Heimkehrerstudien’ des Instituts für Sozialforschung und ihr politisches Scheitern” // Zyklos. 5 (2019). P. 433–447.

37 BArch Freiburg, B/433/133, “Rückblicke”. Oct. 1956.

38 BArch Freiburg, B433/124: Plan, 24 Jan. 1957; “Neufassung der Ausstellung”, June 1959; “Kriegsgefangenen-Ausstellung Wir Mahnen” (1957). BArch Freiburg, MSG/194/461, “Zum geistig-seelischen Problem des Heimkehrers”; Frankfurter Allgemeine Zeitung. 8 Jan. 1957.

39 BArch Freiburg, MSG/194/461, “Material zur Arbeitstagung am 2./3. V.1955 über Kriegsgefangene in der S. U.”.

40 BArch Freiburg, B433/124: 1956–7.

41 BArch Freiburg, B 433/210: 1963 Friedlandglockenfeier; BArch Freiburg, B 433/204: Grundsteinlegung, 15 May 1966.

42 VDK, C1–15, Heuss, 16 Nov. 1952 // Eine Sammlung von Reden zum Volkstrauertag. 1979. P. 19; C1–2: Handreichung zum Volkstrauertag, 1952.

43 VDK, C1–15, Reden zum Volkstrauertag. P. 33, 38.

44 VDK, C1-5: Mitteilungen der Hilfsstelle für Rasseverfolgte, Mitteilung XII/62. В Гейдельберге, например, песню перестали исполнять только в 1989 г., см.: Rhein-Neckar Zeitung. 18 Oct. 1989.

45 “Heldengedenktag” // Böll H. Werke, 1957—59. Köln, 2005. X. P. 515. VDK, A.100–213, Saarbrücker Zeitung. 25 March 1969; см. также: Der Spiegel. 2 Dec. 1968. Hamburger Abendblatt. 26 Jan. 1972.

46 FZH, 075 IDK, IDK Dokumentation: Volksbund deutsche Kriegsgräber-fürsorge (1971).

47 Stimme und Weg. 8/29 (Nov. 1970). P. 6; Elisabeth Guenther in Detmold, Volkstrauertag 1970, Kriegsgräberfürsorge, 47/4 (May 1971). P. 80ff. IfZ, Dq 237.003–1968/72: Wikinger 3/69 (Antwerpen).

48 VDK, A.100–844: 1954–5.

49 VDK, D-197, “Versöhnung über Gräbern: 10 Jahre Jugendarbeit”. Kassel, 1962. Цит. на с. 104.

50 VDK, D-197, Erinnerungen der Christiane Pahl an Jugendlager in Frankreich, 1962.

51 Köberle E. Der Europabaum: Nicht nur ein Märchen für Kinder. VDK, Kassel 1987; Volksbund, “Frieden – ein Kinderspiel?” (1987), handout accompanying the film, p. 2ff.

52 Der Spiegel. 41 (1962). 10 Oct. 1962.

53 Hammerich H. et al. Das Heer 1950 bis 1970. München, 2006.

54 Pauli F. Wehrmachtsoffiziere. Paderborn, 2010. P. 179.

55 Zurückgestutzt, sinnentleert, unverstanden: Die Innere Führung der Bundeswehr / Ed. by D. Bald et al. Baden-Baden, 2008. P. 53; Pauli F. Wehrmachtsoffiziere. P. 23.

56 В стране, которая была разделена и потеряла территории, эта ссылка на Volk вызывала противоречивые толкования. Подробнее см.: Wolf Graf von Baudissin 1907 bis 1993 / Ed. by R. J. Schlaffer and W. Schmidt. München, 2007.

57 Zimmermann J. “Der Prototyp: General Ulrich de Maizière”, Horn E. “Die militärische Aufbaugeneration der Bundeswehr” // Militärische Aufbaugenerationen. P. 409–436, 437–468. О Граши см.: Bald D. “Restaurativer Traditionalismus” // Was ist aus der Inneren Führung geworden? / Ed. by D. Bald et al. Hamburg, 2007. P. 14. Ср. также: Neitzel S. Deutsche Krieger. Berlin, 2020. P. 265–318.

58 Hammerich H. et al. Das Heer; Nägler F. Der gewollte Soldat und sein Wandel. München, 2009; Schlaffer R. J. Der Wehrbeauftragte 1951 bis 1985. München, 2006. P. 230–234, 294.

59 Bundesminister der Verteidigung, “Bundeswehr und Tradition”, Bonn, 1 July 1965 (Fü B I 4-Az 35-08-07).

60 Mythos Wehrmacht / Ed. by D. Bald et al. Berlin, 2001; Rink M. Die Bundeswehr 1950/55—89. Berlin, 2015.

61 BArch Freiburg, BW6/416, nos. 89, 9, 155, 113, 47, 179, 0338.

62 BArch Freiburg, BW/6/412, no. 268 (1906–61); роман, о котором идет речь, – “Die sterbende Jagd” (1953), написанный нацистским пилотом Гердом Гайзером.

63 BArch Freiburg, BW6/416, no. 265 и nos. 195, 296 и 53 о приведенном выше.

64 Stanger H. “Soldatenberuf – Ehe und Familie” // Unteroffiziere Heute. Boppard, 1962. P. 11–26.

65 BArch Freiburg, BW6/416, nos. 240 и 0340.

66 Pauli F. Wehrmachtsoffiziere in der Bundeswehr. P. 8.

67 BArch Freiburg, BW6/424, nos. 51 и 0230; BW 6/481, no. 265.

68 BArch Freiburg, BW6/469, no. 0035. Хотя эти внутренние исследования не были статистически репрезентативными, они перекликались с более ранними исследованиями Emnid Institute 1955 г.

69 DTA, 36–2 (32-2), diary, 26 Apr. and 24 Oct. 1963, 15 March 1964.

70 DTA, 2044, Hinkel E. Erinnerungen, 1957—69; теперь это опубликовано автором как книга по требованию: Bundeswehrsoldat der ersten Stunde (2020).

71 Hinkel E. Erinnerungen.

72 Hinkel E. Erinnerungen.

73 IfZ, ED 447/29: Bernd Hesslein, “Leutnant 70” papers; Die Welt. 3 Feb. 1970 (Hinrichs); Frankfurter Rundschau. 28 Jan. 1970 (Schmidt).

74 Baudissin W. G. von. Soldat für den Frieden. München, 1969. P. 137–161.

75 Weißbuch 1970: zur Sicherheit der Bundesrepublik Deutschland und zur Lage der Bundeswehr. Bonn, 1970. P. 126 (point 162).

76 Bald D. “Soziale Herkunft und soziale Mobilität des deutschen Offizierkorps 1900–78” // Wie integriert ist die Bundeswehr? / Ed. by R. Zoll. München, 1979. Цит. на с. 186.

77 Jopp M. Militär und Gesellschaft in der Bundesrepublik Deutschland. Frankfurt am Main, 1983.

78 Weissbuch 1973/1974. Bonn, 1974; Jopp M. Militär und Gesellschaft. P. 102; HIS, SBe 544-G8, Nr. 13/14 “Der Frieden ist der Weg”, Material etc. (1981).

79 Wie integriert ist die Bundeswehr? / Ed. by R. Zoll. P. 48.

80 BArch Freiburg, B/438/196, встреча HIAG с молодежью Рендсбурга, 1965.

81 HIS, SBe540-G5: “Ein Desertoer [sic!] berichtet: Dokumentation” (Heidelberg, 1989) and “Reservisten verweigern sich: Dokumentation” (Bremen, 1987).

82 См. документы выпускного класса (13a) Otto-Hahn-Gymnasium Geesthacht за 2010–11 гг., “Der Grossadmiral und die kleine Stadt”, https://www.ohg-geesthacht.de/images/stories/Aktuelles/2010—11/Doenitz-Affaere/2011_02_28_OHG_13a_Doenitz-Affaere.pdf. Подробнее см.: Bedingt erinnerungsbereit: Soldatengedenken in der Bundesrepublik / Ed. by M. Hettling and J. Echternkamp. Göttingen, 2008.

83 BArch Koblenz, B 122/27998, Bundesminister der Verteidigung, statement 20 Jan. 1981.

84 Hartwig D. Großadmiral Karl Dönitz. Paderborn, 2010.

85 BAarch Koblenz, B 122/27998 Eingaben, Joachim A., 15 Jan. 1981; Johannes D., 7 Feb. 1981; Erna K., 9 Jan. 1981; Martin H., 29 Dec. 1980; F. R. H., 27 Dec. 1980; Edith H., 30 Dec. 1980; Johannes D., 7 Feb. 1981; Wolfgang M., 24 Feb. 1981.

86 Hartwig J., Wimmel A. Wehrerziehung und vormilitärische Ausbildung der Kinder und Jugendlichen in der DDR. Stuttgart, 1979. P. 123.

87 Wende, NVA, Vom Sinn des Soldatenseins (Leipzig, 1979), p. 23–25.

88 Wende, 2010.063.001, Blücher, Orden in Gold.

89 Biess F. Homecomings. P. 146ff.

90 Fingerle S. Waffen in Arbeiterhand? Berlin, 2001.

91 Koop V. Armee oder Freizeitclub? Die Kampfgruppen der Arbeiterklasse in der DDR. Bonn, 1997. Esp. p. 83–109.

92 Muehlen P. von zur. “Der Eisenberger Kreis”, Penzel R. “Der Fall Anklam” // Protestierende Jugend / Ed. by U. Herrmann. München, 2002; Port A. Conflict and Stability. P. 130.

93 BArch, DVW/1/55614, Ministerium für nationale Verteidigung, Sekretariat des Ministers, Kollegiumsprotokoll, nr 13/79, Teller, “Stand und Wirksamkeit der wehrpolitischen Bildung und Erziehung in der GST”, 29 Oct. 1979.

94 NVA, Vom Sinn des Soldatseins, p. 19, 79, 82. Baron U. Die Wehrideologie der Nationalen Volksarmee der DDR. Bochum, 1993. Appendix 6ff – предполагаемое использование тактического ядерного оружия.

95 Хоффман в фильме NVA “5. Jahrestag des Mauerbaus” (1966), AFS 8/66, http://www.youtube.com/watch?v=TqM0yTg_Yns. Hoffmann F. “Damit Euer Leben einen tiefen Sinn erhält!”, Festrede zur Jugendweihe, 1 April 1972 // Hoffmann F. Sozialistische Landesverteidigung. Berlin/Ost, 1974. P. 313–319.

96 BArch, DVW/1/55614, Teller, “Stand und Wirksamkeit”, 29 Oct. 1979; предыдущие цитаты см. в: NVA, Vom Sinn des Soldatseins, p. 46, 49.

97 Pröll B. Vormilitärische Erziehung in beiden deutschen Staaten. Frankfurt a. M., 1981. P. 31.

98 Цит. в: Pröll B. Vormilitärische Erziehung. P. 7; Hartwig J., Wimmel A Wehrerziehung. P. 51; слова и мелодия Гюнтера Прайсслера. Модель бронетранспортера SPW 152 1970-х гг. из Галле сейчас находится в Музее Августа Хорьха в Цвиккау. См. также: https://www.puppenhausmuseum.de/ddr-militaerspielzeug-1.html.

99 BArch Berlin, DO 4/771, Bd. 1, Argumentation: politische Hauptverwaltung der NVA, 7/78. Koch M. “Der Wehrunterricht in den Ländern des Warschauer Paktes”. Unpubl. PhD thesis. University of Jena, 2006; Baron U. Wehrideologie.

100 BArch Berlin, DY 30/95208, Kirchenfragen Rat des Bezirkes Rostock, 26 June 1978. Песня – “Zieh an die Macht, du Arm des Herrn” (“Возьми власть, ты, рука Господа”).

101 BArch Berlin, DO 4/575, Bd. 3, Gespräch, 1 June 1978.

102 “Orientierungshilfe”, цит. в: BArch Berlin, DY 30/95208, Bericht.

103 BArch Berlin, DY 30/95208, 2. Sek. SED, Kreisleitung Saalfeld, 6 June 1978.

104 BArch Berlin, DY 30/95208, Bezirksleitung Dresden, Aktennotiz, 12 Feb. 1980.

105 BArch Berlin, DO 4/575, Bd. 3, S. Hoyer to Gen. Arnold, 1 Nov. 1979 – the POS in Niederbobritzsch; Widera T. “Bausoldaten in der DDR” // Pazifisten in Uniform / Ed. by T. Widera. Göttingen, 2004. P. 177–180.

106 Rat des Bezirks an Ministerium für Volksbildung, 22 May 1981 // Streng vertraulich! Die Volksbildung der DDR in Dokumenten / Ed. by G. Geißler et al. Berlin 1996. Doc. no. 304. P. 496.

107 FZH, Ordner 468, vol II: Aktion Kampf dem Atomtod, Es geht um Dein Leben (Magistrat der Stadt Frankfurt am Main, 1958).

108 См.: Ziemann B. “A Quantum of Solace? European Peace Movements during the Cold War and their Elective Affinities” // Archiv für Sozialgeschichte. 49 (2009). P. 351–389, esp. p. 377ff. Подробнее см.: Nehring H. Politics of Security: British and West German Protest Movements and the Early Cold War, 1945–1970. Oxford, 2013.

109 IfZ, ED 716/130 (Hirsch papers), “Aktion” magazine, 1958 (“Remember”). FZH, Ordner 468, contact sheets of 1958 Hamburg demonstrations, and for “Hiroshima” film; FZH, 107 DFG-IdK, 236 (Autokorso), 9 Aug. 1959; FZH, 468, press cuttings, 5 Dec. 1958 (“Schlüssel zur Hölle”). FZH, A 1 (Michelsen papers), Prof. Nishiwaki, “Die Folgen”, 17 Sept. 1954. Internationale Frauenliga für Frieden und Freiheit, Kindererinnerungen aus Hiroschima; HIS, TEM 100, 01 and 02a (Tempel papers): Mahnwache, and Informationen: Monatszeitschrift für Kriegsdienstverweigerer, 10/1960, p. 77 (Mannheim). IfZ, ED 716/130, incl. Darmstädter Echo. 28 June 1958 (birth defects). FZH, Ordner 468, vol. II, “Kampf dem Atomtod” (brochure 1958), Jungk p. 38ff. Об И. Нишиваки см.: Chugoku Shimbun. 9 Nov. 2015. Я благодарен Бенджамину Циманну за копию фильма “Schlüssel zur Hölle”; см. Ziemann B. “The Code of Protest” // Contemporary European History. 17/2 (2008). P. 237–261.

110 FZH, 468, vol. II, Kampf dem Atomtod (Hamburg); similarly hessische Naturfreundejugend, 26 Sept. 1959, Kraushaar W. Protest Chronik. III: 2279. О предыдущем: HIS, SBe 541/542, “Gelsenkirchener Protokoll… Und Du?” (1958), и Westdt. Friedenskomitee, Die öffentliche Meinung (1955).

111 HIS, TEM 100,01, Tempel, “AK Gewaltlosigkeit” (n. d.).

112 Luhmann N. “Die Gewissensfreiheit und das Gewissen” // Archiv des öffentlichen Rechts. 90 (1965). P. 257–286, цит. на с. 285ff.

113 “Die Verantwortung der Wissenschaft im Atomzeitalter”, 29 April 1957, воспр. в: Junge Kirche. 9/10 May 1957. Kriegsfolgen und Kriegsverhütung / Ed. by C. F. v. Weizsäcker. München, 1971. 2114 Aufruf des evang. AK CDU, June 1958 // Jäger U., Schmid-Vöhringer M. “Wir Werden nicht Ruhe geben…” Tübingen, 1982; BArch Freiburg, BW6/424, no. 20 (1960).

115 Gollwitzer H. “Die Christen und die Atomwaffen” (Jan. 1958) // Atomwaffen und Ethik / Ed. by C. Walter. München, 1981. P. 53 – см. также: Jugendausschuss der evang.-ref. Landeskirche Nordwestdeutschland, “Wort an die wehrpflichtigen Jugendlichen” (1961), ibid., p. 149. Martin Niemöller zur atomaren Rüstung. Darmstadt, 1959. P. 27ff. EKD, Kirchentag Hannover 1967.

116 Термин Йохана Гальтунга: Galtung J. “Violence, Peace, and Peace Research” // Journal of Peace Research. 6/3 (1969). P. 167–191. Гальтунг был первым в мире профессором по исследованиям мира и конфликтов, назначенным норвежским правительством.

117 FZH, IDK 88, Gewaltfreie Aktion, 3–9 Jan. 1977.

118 “Pacem in terris”, “Gaudium et spes”, см.: www.vatican.va/archive. BArch Koblenz, B 122/21396, Bens-berger Kreis, “Die katholische Kirche… und Kriegsdienstverweigerung”, March 1974; Когон был соучредителем кружка.

119 HIS, Informationen, 4/1963. Blaubuch: Dokumentation über den Widerstand gegen die atomare Aufrüstung der Bundesrepublik (1958, 2120 DTA, MS 2176, Manz, 1 Jan. 1966.

121 Helft Vietnam!: Aufruf zur Tat (1968); FZH, A4, Frau und Frieden 13/9 (Sept. 1964), p. 26, 33. FZH, DFG 212 and 230, Ostermarsch Aufruf, Offenbach, 16 Feb. 1967.

122 FZH, 230: DFG Herbert R. to Kampagne für Abrüstung, 23 Nov. 1965.

123 HIS, TEM 100,04: flyer, 1960. FZH, A 3, interview with Horst Bethge, 15 Nov. 1981; FZH, 468, Kampf dem Atomkrieg.

124 FZH, 230: DFG, Kampagne für Abrüstung, “Bericht über die ‘Aktion Volkssarg’”, 21 July 1965, and FZH, A1 for the flyer.

125 FZH, A1, “Slogans für den Ostermarsch 63”.

126 Bald D. Militär und Gesellschaft. Baden-Baden, 1994. P. 129.

127 Хинрих Этьен из IG Chemie на встрече в Рейнхалле. Neue Rhein-Zeitung. 13 Feb. 1967. AdsD, Eco-Archiv 01/2007, IIVS, Vietnam Hearings Solidaritätswoche, Nov. 1970.

128 AdsD, Eco-Archiv 01/2007, IIVS, Vietnam Hearings Solidaritätswoche, Nov. 1970.

129 Wolfghang von Eichborn, Freiwillige für den Frieden (Stuttgart 1970), p. 24–26, и см. с. 607 этого изд.

130 JHD, 02/010–029, Mahnwache in Bonn 1983; Der Spiegel. 15 June 1981 (Tostedt); FZH, “Neue Sammlung Friedensbewegung”, Uelzen, 8 and 11 Aug. 1983; FZH, A 11, Deutsche Friedens-Union, “Lasst Hamburg in Frieden!” (brochure 1983) и EAK, “Wenn Christen den Kriegsdienst verweigern” (1981).

131 Carstens K. Reden und Interviews. II. Bonn, 1981. P. 186ff.

132 Шмидт в Evangelische Kommentare. 14 (1981). P. 209–216; Bundestag, 20. Sitzung (22 March 1958), p. 1, 041.

133 FZH, B1, Dokumentation, evang. Pressedienst, 18 May 1981, Kirchliche Bruderschaft im Rheinland to H. Schmidt. Альбертц в: Die Zeit. 10 Apr. 1981.

134 HIS, SBe 544-G8, Arbeitskreis kirchlicher Mitarbeiter, Wolfsburg “Nein zur ‘Nachrüstung’, eine Argumentationshilfe” (Sept. 1983, 8135 Gerechtigkeit schafft Frieden: Wort der Deutschen Bischofskonferenz zum Frieden. Bonn, 1983.

136 JHD, 03/008–015 Hans H. to Arno K., 18 March 1985, цитата. UBG, Nachlass Alisch, 1–7, Robert F., Dec. 1984 (Inning, Ammersee).

137 KAS, and 017/3, U. Benedix-Engler, “Sabines Wochenendbesuch bei ihrer Freundin” (Sept. 1983), mimeo. Benedix-Engler U. “Ich habe immer versucht, mich als Christenmensch zu entscheiden” // Mut zur Verantwortung / Ed. by B. Neuss and H. Neubert. Köln, 2013. P. 33–43.

138 Mutlangen – unser Mut wird langen! Elf Verteidigungsreden wg. “Nötigung” / Ed. by H. and K. Vack. Sensbachtal, 1986. P. 22, 43ff, 48ff, 54.

139 “Frieden schaffen ohne Waffen”, 25 Jan. 1982, см.: www.jugendopposition.de/ node/150380.

140 BArch Berlin, DO 4/771, Bd. 2, Lewerenz, Rat des Bezirks Dresden, Kirchenfragen, 7 Apr. 1982.

141 BArch Berlin, DO 4/771, Bd. 2, “Information über eine Kontrolle”, 11 Apr. 1982; UBG, Nachlass Alisch, 1–7: Weihnachtsbriefaktion; UBG, 79–90: Photo collection.

142 UBG, 80–143, Markus- und Petrigemeinde Dresden, 8–15 Nov. 1981; UBG, 80/201 “Konzeption der Friedensgemeinschaft Jena”, March 1983.

143 UBG, 80–105, Zentralschule für Kampfgruppen “Ernst Thälmann”, Lesematerial, Dec. 1988.

144 War Resisters’ International, “World survey of conscription and conscientious objection to military service”, https://wri-irg.org/en/co/rtba/index.html. Российская Федерация ввела это право в своей конституции 1993 г. Израиль ограничивает его женщинами и религиозными мотивами.

145 Heuss to Paul Helbeck, 21 Dec. 1948, воспр. в: Theodor Heuss: Erzieher zur Demokratie: Briefe 1945—9 / Ed. by E. Becker. München, 2007. P. 447.

146 Eisenfeld B. Kriegsdienstverweigerung in der DDR, ein Friedensdienst? Frankfurt am Main, 1978; Pazifisten in Uniform / Ed. by T. Widera.

147 Eisenfeld, Kriegsdienstverweigerung in der DDR, doc. 11.

148 Admiral Verner to Bausoldat, 4 March 1969 // Eisenfeld, Kriegsdienstverweigerung in der DDR, doc. 34; предыдущее – doc. 18 (Sekretariat des Pres. VK der DDR, 4 Nov. 1966).

149 UBG, 39–2, “Bärenstein I, Durchgang Nov. 1964 bis April 1966”.

150 UBG, 39–2, “Bärenstein III, Durchgang Nov. 1967 bis April 1969”.

151. UGB, 80–159, 8 Bausoldaten from Prora to Nguyen Viet Dung, 8 Sept. 1969; UBG, 39–2, Bärenstein I.

152 Kluge M. “Bausoldat ist man lebenslänglich” // Pazifisten in Uniform.

153 UBG, 80–160, anon. “Bausoldaten über die Möglichkeit ihres Friedensengagements”, Sept. 1985.

154 Geiler H. Das Recht der Kriegsdienstverweigerung nach Art. 4 Abs. III des Grundgesetzes. Tübingen PhD, Reutlingen, 1960; Böckenförde E.-W. “Das Grundrecht der Gewissensfreiheit” // Böckenförde E.-W. Staat, Gesellschaft, Freiheit (1976); BVerfG 69, судья Маренгольц также поддержал особое мнение.

155 BArch Koblenz, B 122/21396, EAK und KAK, “Wenn ein Kriegsdienstverweigerer anerkannt werden will… Dokumentierte Erfahrungen”, 2 Apr. 1974.

156 Fassin D. Humanitarian Reason.

157 BArch Koblenz, B 122/21396, EAK und KAK, “Wenn ein Kriegsdienstverweigerer”, p. 27.

158 FZH, A 11, SODZL, “Nie Wieder!” (Eigenverlag), цит. на с. 19ff, 27.

159 Bernhard P. Zivildienst; DTA, 2079.2, Der Tanzkurs (München); Soldaten sind Mörder: Dokumentation / Ed. by M. Hepp. Berlin, 1996. P. 283 (Borchert).

160 FZH, A 11, SODZL, “Nie Wieder!”, personal statement, 14 Oct. 1976; Tucholsky, Drei Minuten Gehör.

161 ADE, HGSt 8414, “Entwurf des Ausschusses der EKD für Fragen der KDV”, и HGSt 8432, Gespräch mit Iven, 1 July 1970 (Kunst); FZH, B1, Diskofo no. 34, 1979 (Hengsbach).

162 ADCV, 258.030, Kath AG für KDV (KAK), annual meeting, 1 Oct. 1971; я благодарен Патрику Бернхарду за его неоценимую помощь. Ганс Ивен, правительственный представитель по вопросам отказников по убеждениям, хотел, чтобы они жили в казармах и работали в гражданской обороне. Die Welt. 2 Dec. 1977.

163 См.: Bernhard P. Zivildienst. Tables 3, 4.

164 HIS, Informationen, 1/1961, p. 5; Krölls A. Kriegsdienstverweigerung. Frankfurt am Main, 1980.

165 BArch Koblenz, B 122/21396, Bensberger Kreis, “Die katholische Kirche… und die Kriegsdienstverweigerung”, March 1974.

166 HIS, SBe 540 G2, Militärpolitik Dokumentation / Ed. by Evang Akademie Arnoldshain et al. Stuttgart 1977. P. 63ff и Deppert F. “Verweigerung”, Hörspiel (1973).

167 HIS, Informationen, 1/1966, Bad Boll.

168 BArch Koblenz, B 122/14316, Statistische Kurzinformation B. M. Verteidigung, Karl N. to Heinemann, 23 Dec. 1970.

169 Например: Bloech F. Tagebuch eines Friedensarbeiters, 1978—83. Minden, 1983.

170 FZH, A 11, SODZL, “Nie Wieder”, p. 36, 39; FZH, WdE 1979: Hans Walden, interviewed Oct. 2011 – Feb. 2012. ADE, HGSt 8415, “Ergebnis der Erhebung 1975”.

171 Diakonisches Werk, 1963, воспр. в: Bernhard P. Zivildienst. P. 80.

172 ADCV, 258.028 Fasz. 2, “Auswertung”, 19 Sept. 1969; 258.030 Fasz. 2, Kinderheilstätte, Caritas, Buchau, Dr W., 14 July 1964.

173 Bernhard P. Zivildienst. Ch. 7.

174 ADE, HGSt 8432, “Vermerk über die Tagung”, 12–13 March 1978.

175 FZH, A 11, SODZL, “Nie Wieder”, p. 39.

176 BAG 2. Senat, 20 Dec. 1984: 2 AZR 436/83; Arbeitsgericht Elmshorn, 11 May 1982: 3 a Ca 2075/81; Landesarbeitsgericht Schleswig-Holstein, 6 Jan. 1983: 2 (3) SA 353/82.

177 Soldaten sind Mörder. P. 95–98, 122–129.

178 Soldaten sind Mörder. P. 96ff. Hamburger Abendblatt, 20 Sept. 1994.

179 Soldaten sind Mörder. P. 125–136.

180 Hamburger Abendblatt. 20 Sept. 1994.

181 BVerfG 93, 266, Abweichende Meinung, Haas, 10 Oct. 1995.

182 Soldaten sind Mörder. P. 145–172.

183 Франц Вельшмидт в Badische Zeitung. 29 Jan. 1995, предыдущая цитата – Клаус-Дитер Шлоттау в Cellesche Zeitung. 27 Sept. 1994, воспр. в: Soldaten sind Mörder. P. 199, 206; Hill W. “Tucholskys Schuh – Anmerkungen zum Soldatenurteil” // Deutsche Richterzeitung. 1994: 458.

Глава 9. Чужаки дома

1 Обзоры: Bade K. Vom Auswanderungsland zum Einwanderungsland? Berlin, 1983; Herbert U. Geschichte der Ausländerpolitik in Deutschland. München, 2001; Möhring M. “Mobility and Migration in Divided Germany” // Shared and Divided / Ed. by F. Bösch. Oxford, 2018. P. 447–500; Plamper J. Das neue Wir. Frankfurt am Main, 2019; Gatrell P. The Unsettling of Europe. London, 2020.

2 ADE, HGSt 2955, Bericht, 28 Feb. 1963.

3 Hunn K. “Nächstes Jahr kehren wir zurück…”: die Geschichte der türkischen “Gastarbeiter” in der Bundesrepublik. Göttingen, 2005. Цит. на с. 58 (Dreyer), и след.

4 Frankfurter Allgemeine Zeitung. 11 Sept. 1964. К сожалению, он так и не привез свою семью. В 1970 г., во время одного из многочисленных визитов домой, у него обнаружили рак, он остался и умер в Португалии несколько лет спустя.

5 Statistisches Bundesamt, Ausgewählte Strukturdaten für Ausländer. Stuttgart, 1973. P. 15. Цифры ниже из: Bals C., Böltken F. “Zur Lebenssituation der Ausländer” // Informationen zur Raumentwicklung. 6 (1985). P. 451ff.

6 Gatrell P. Unsettling of Europe. P. 201.

7 Fahrmeir A. Citizens and Aliens. New York, 2000.

8 Об этих годах см.: Schönwälder K. Einwanderung und ethnische Pluralität. Essen, 1995. Цит. на с. 526.

9 См. European Immigration Policy / Ed. by T. Hammar. Cambridge, 1985.

10 Schönwälder K. Einwanderung. P. 562.

11 См. Die Zeit. 24 March 1989 об одном путешествии для получения германского паспорта.

12 Pleinen J. Die Migrationsregime Belgiens und der Bundesrepublik seit dem Zweiten Weltkrieg. Göttingen, 2012. P. 229.

13 ADE, HGSt 3128, Landeshauptstadt München, “Kommunalpolitische Aspekte des wachsenden ausländischen Bevölkerungsanteils”, 1972, p. 89.

14 AdsD, 4/AWOA001419, Nuri Musluoglu (AWO) в Heilbronner Stimme. 24 Oct. 1981; Oezarpat A. Hanauer Zeitung. 10 March 1982. AdsD, 4/AWOA002178, Koblenz, spring 1985. Bingemer K. et al. Leben als Gastarbeiter. Köln, 1970. P. 59.

17 Peppler L. Medizin und Migration. Göttingen, 2016. P. 124, цитата и предыдущее.

18 Интервью взято автором, 24 авг. 2019 г.

19 DOMiD, OS 0019, Maturi G. et al. “Hallo Mustafa!”. 1966. P. 4–6.

20 ADE, HGSt 3078, Meistermann E. et al. “Die Integration der ausländischen Arbeitnehmer in Köln”. 1967. Zwischenbericht. P. 22.

21 Jamin M. “Aus Interviews” // Fremde Heimat / Ed. by A. Eryilmaz and M. Jamin. Essen, 1998. P. 222; предыдущее см.: Meistermann E. et al. “Die Integration”. P. 54.

22 Alaman Ocagi: Türkler Almanları anlatıyor – Deutsches Heim-Glück allein: wie Türken Deutsche sehen / Ed. by D. Akçam. Bornheim-Merten, 1982. P. 38–42.

23 Цит. в: Hong Y.-S. “Entwicklungsutopien und globale Identitäten” // Entwicklungswelten / Ed. by H. Büschel and D. Speich. Frankfurt am Main, 2009. P. 230.

24 ADE, HGSt 3180 “Uri-Schinbo, Eine koreanische Zeitung”, no. 8, 20 Jan. 1975; Koreanischer Sozialdienst, Stuttgart, Bericht 7 Jan. 1975.

25 Miller J. A. “Her Fight Is Your Fight” // International Labor and Working-Class History. 84 (2013). P. 226–247 и Miller J. A. “Postwar Negotiations: The First Generation of Turkish ‘Guest Workers’ in West Germany, 1961–1973”. PhD Thesis. Rutgers University, 2008; Goeke S. “Wir sind alle Fremdarbeiter!” Paderborn, 2020.

26 ADE, HGSt 3174, Resolution, 18/19 Oct. 1975.

27 Hunn K. Nächstes Jahr. P. 223.

28 Dunkel F., Stramaglia-Faggion G. “Für 50 Mark einen Italiener”. München, 2000. P. 170ff. 29. ADE, HGSt 2976, Die Tat. 19 Dec. 1970 и “Tag des ausländischen Mitbürgers”, 1970; автором последнего был Эрнст Клее, см. с. 293–295 наст. изд. о его борьбе за права инвалидов.

30 Stuttgarter Nachrichten. 25 Oct. 1965, и последующее в: Goeke S. “Wir sind alle Fremdarbeiter!” P. 330ff.

31 ADE, HGSt 1970, Hessen, Sozialbericht 1979, p. 23, 110.

32 Dunkel F., Stramaglia-Faggion G. “Für 50 Mark”. P. 214; Schönwälder K. Einwanderung. P. 176.

33 Vattenfall/HEW archive, HEW Sammelschiene, 4/1961, p. 18–20; Rieker Y. “Ein Stück Heimat findet man ja immer”: die italienische Einwanderung in die Bundesrepublik. Essen, 2003. Цит. на с. 58.

34 Интервью взято автором, 24 авг. 2019 г.

35 Dunkel F., Stramaglia-Faggion G. “Für 50 Mark”. P. 211.

36 ADE, HGSt 2996, AG der Dt Familienorganisationen, March 1966, no. 12; “Laut und sparsam” // Allensbacher Berichte. 1 (1972). P. 23ff.

37 Lehmann A. Das Leben in Einem Arbeiterdorf. Stuttgart, 1976. P. 55, 89.

38 Hunn K. Nächstes Jahr. P. 107–137.

39 ADCV, 319.4 C03/01 Fasz. 1, Protokoll, Grundsatzkonferenz “Betreuung der ausl. Arbeitskräfte”, 15 May 1961, Дортмунд, монсиньор Кевич цитирует Эрнста Шнидрига, главу Caritas: “Wir wollten Arbeitskräfte importieren, und es kamen Menschen”; ADE, HGSt 2996, “es kamen Menschen”, Das Diakonische Werk. March 1963. P. 1. Предисловие Макса Фриша появилось в: Siamo italiani – die Italiener / Ed. by A. Seiler. Zurich, 1965.

40 ADCV, 319.4 C03/01 Fasz. 1, G. Maturi, “Zur Frage ausländischer Arbeiter”, 1961; ADE, HGSt 2996, D. Pilgram to Pastor Suhr, 12 Dec. 1963.

41 ADE, HGSt 2955, Conference, Ökumenischer Rat der Kirchen, Gerhard Möckel, “Die Herausforderung zum Engagement der Ortsgemeinde”, 1 June 1963.

42 Прелат Альберт Штелин (Caritas) в: Magnet Bundesrepublik / Ed. by Dt Arbeitgeberverbände, Informationstagung. Köln, 1966. P. 34; Schönwälder K. Einwanderung. Цит. на с. 289 (1962).

43 ADCV, 319.4 C03/01 Fasz. 1, Arbeitsblätter für den Helfer, 30 June 1966.

44 LAB, B Rep. 232–235, Nr. 366, Kurt-Tucholsky Grundschule to GCJZ, 7 July 1971, и отчет о реакции школ, 1971.

45 AWO, Jahrbuch 1971.

46 ADE, HGSt 3933, EKD Nov. 1971; о последующем см. EKD 1975 и 1978.

47 BArch Koblenz, B 122/7099, Eingaben der Interessengemeinschaft der mit Ausländern verheirateten deutschen Frauen (IAF), 1973.

48 ADE, HGSt 2955, Bericht, 28 Feb. 1963, Ständige Ausschuss, Appendix 5.

49 ADCV, 319.4 C03/01 Fasz. 1, Kath. Fürsorgeverein, Göttingen an Zentrale KFSV Dortmund, 5/1/1962.

50 Bild. 27 Jan. 1967.

51 Bingemer K. et al. Leben als Gastarbeiter. P. 57, 110.

52 Oswald A. von. “Volkswagen, Wolfsburg und die italienischen ‘Gastarbeiter’, 1962–75” // Archiv für Sozialgeschichte. 42 (2002). P. 76.

53 Rieker Y. “Ein Stück Heimat”. P. 142.

54 Raphael L. “Türkische Bergmannsfamilien” // Lebensläufe im 20. Jahrhundert / Ed. by J. Später and T. Zimmer. Göttingen, 2019. P. 312–314.

55 ADE, HGSt 3128, München, “Kommunalpolitische Aspekte”, 1972, p. 151–155.

56 Schrader A. et al. Die Zweite Generation. Kronberg, 1976. P. 203.

57 Barch Koblenz, B 122/23880, Information des Bundespräsidenten… Förderung der Rückkehr ausländischer Arbeitnehmer, incl. Bundesminister für Arbeit, 20 Apr. 1982, Antwort auf grosse Anfrage, p. 21; ADE, HGSt 3933, Kommission für Ausländerfragen, EKD, “Zur gemeinsamen Erziehung”, 25 Aug. 1981.

58 Koschnick in 1977, см. Hunn K. Nächstes Jahr. P. 385. FZH, Nachlass Michelsen, 16–5, Bd. 1, Senat, Leitlinien für die hamburgische Ausländerpolitik, 2 Nov. 1976; Wyck B. van. “Guest Workers in the School?” // Geschichte und Gesellschaft. 43 (2017). P. 466–491.

59 Kühn H. “Stand und Weiterentwicklung der Integration”. Bonn, 1979. https://www.germanhistory-intersections.org/de/migration/ghis: document-125; English précis in Germany in Transit / Ed. by D. Göktürk et al. Berkeley, CA, 2007. P. 248.

60 AdsD, 4/AWOA001073, Grundsatzpapier “Integration”, Nov. 1979.

61 AdsD, 4/AWOA001419, Bericht Kreisverband Dortmund, 1981.

62 Möhring M. Fremdes Essen. München, 2012.

63 IfZ, ED 894/22, “Eisbrecher” (Oct. 1981); см. также: Internationaler Arbeitskreis Sendling, Heft 1 (1982).

64 Kleff H.-G. Vom Bauern zum Industriearbeiter. Mainz, 1985. 265 Chin R. The Guest Worker Question in Post-War Germany. Cambridge, 2007. P. 194–200.

66 В 1986 г. только 30 % католиков и протестантов ходили в церковь хотя бы раз в месяц, 26 % – несколько раз в год, а 44 % – реже или вообще не ходили; www.fowid.de/meldung/ kirchenhaeufigkeit-deutschland-1986–2016. В 1970-х и 1980-х гг. число покидающих церкви превышало 200 тысяч человек в год.

67 Guski R. Deutsche Briefe über Ausländer. Bern, 1986. Гейдельбергский манифест профессоров от 17 июня 1981 г. см. на: www.apabiz.de/archiv/material/Profile/Heidelberger percent20Kreis.htm.

68 Chin R. “Turkish Women, West German Feminists, and the Gendered Discourse on Muslim Cultural Difference” // Public Culture. 22 (2010). P. 557–581 и Chin R. Guest Worker Question.

69 FZH/WdE 580: Hyllal Belim, interview 18 Sept. 1998.

70 Straube H. Türkisches Leben in der Bundesrepublik. Frankfurt am Main, 1987. P. 314–318.

71 Schiffauer W. Die Migranten aus Subay. Stuttgart, 1991. Esp. p. 232ff.

72 Mehrländer U. Situation der ausländischen Arbeitnehmer. Bonn, 1981. P. 519; Straube H. Türkisches Leben; FZH/WdE 1804, Lale Alkan.

73 Rieker Y. “Ein Stück Heimat”. P. 88.

74 Хайдар Гедикоглу в: Arkadas A. Deutschland, bittere Heimat (1985) / Trans. by C. Koß. P. 12ff.

75 Türkler Almanları anlatıyor – Deutsches Heim-Glück allein. P. 38–42.

76 Ercan N. S. Mein Leben als türkische Lehrerin in Deutschland. Norderstedt, 2005.

77 Kleff H.-G. Vom Bauern. P. 231ff.

78 Türkler Almanları anlatıyor – Deutsches Heim-Glück allein. P. 14, 49, 146.

79 Raendchen O. “Vietnamesen in der DDR” // Zuwanderungen / Ed. by Hinz. P. 78–101; Rabenschlag A.-J. Völkerfreundschaft nach Bedarf. Stockholm, 2014; Elsner E.-M., Elsner L. Zwischen Nationalismus und Internationalismus: Über Ausländer und Ausländerpolitik in der DDR 1949—90. Rostock, 1994; Hong Y. Cold War Germany.

80 Gruner-Domicґ S. “Beschäftigung statt Ausbildung” // 50 Jahre Bundesrepublik — 50 Jahre Einwanderung. P. 215–242; Dennis M., LaPorte N. State and Minorities in Communist East Germany. New York, 2011. P. 90; и интервью на: www.bruderland.de/episodes/werktaetige.

81 Thierse, “Ausländerfeindlichkeit im vereinten Deutschland”, на конференции во Friedrich-Ebert-Stiftung, 8 июня 1993 г., www.library.fes.de/fulltext/asfo/00228001.htm#LOCE9E2.

82 Исследование Bundesminister für Arbeit, цит. в: Elsner E.-M., Elsner L. Zwischen Nationalismus und Internationalismus. P. 61; Röhr R. Hoffnung, Hilfe, Heuchelei: Geschichte des Einsatzes polnischer Arbeitskräfte in Betrieben des DDR-Grenzbezirks Frankfurt/Oder 1966—91. Berlin, 2001. P. 128–132.

83 Elsner E.-M., Elsner L. Zwischen Nationalismus und Internationalismus. P. 56.

84 Цит. в: Rabenschlag A.-J. Völkerfreundschaft. P. 143.

85 Müller B. Ausländer im Osten Deutschlands. Köln, 1996. P. 47.

86 Zatlin J. “‘Polnische Wirtschaft’ – ‘deutsche Ordnung’?” // Ankunft-Alltag-Ausreise / Ed. by C. T. Müller and P. G. Poutrus. Köln, 2005. P. 302; Rabenschlag A.-J. Völkerfreundschaft. P. 209; Krüger-Potratz M. Anderssein gab es nicht. Münster, 1991. P. 50ff.

87 Dennis M., LaPorte N. State and Minorities. P. 100ff.

88 Müller C. “O’ Sowjetmensch!” // Ankunft-Alltag-Ausreise. P. 131ff.

89 Виджой Батра в 1963 г., цит. в: Mac Con Uladh D. “Studium bei Freunden” // Ankunft-Alltag-Ausreise. P. 205, и приведенное выше на c. 197.

90 Krüger-Potratz M. Anderssein gab es nicht. P. 108, 182.

91 Mosambikanische Vertragsarbeiter in der DDR-Wirtschaft / Ed. by U. van der Heyden et al. Münster, 2014. P. 240.

92 Mac Con Uladh D. “Studium bei Freunden”. P. 210ff.

93 Людвиг Гроссе, суперинтендант в Заальфельде, один из первых защитников, борцов за мир и сторонников экологии, цит. в: Krüger-Potratz M. Anderssein gab es nicht. P. 109.

94 Wagner B. “Vertuschte Gefahr”, www.bpb.de./geschichte/deutsche-geschichte/stasi/218421/neonazis

95 Wagner B. Rechtsradikalismus in der Spät-DDR. Berlin, 2014; в 1988 г. Вагнер участвовал в проекте Штази как криминолог.

96 Dennis M., LaPorte N. State and Minorities. P. 113; Krüger-Potratz M. Anderssein gab es nicht. P. 111–113.

97 UNHCR, “Convention and Protocol Relating to the Status of Refugees”, www.unhcr.org.

98 Poutrus P. G. Umkämpftes Asyl. Berlin, 2019. Ch. 1.

99 Franz F. “Politisches Asyl in der Bundesrepublik Deutschland zwischen Grundrecht und Verwaltungspraxis” // Praxisprobleme im Asylverfahren / Ed. by U. O. Sievering. Frankfurt am Main, 1982. P. 23.

10 °Cм.: Mayer M. “Demokratie verwalten lernen: Die Entstehung einer Asylpraxis” // Heuss-Forum. 6 (2019). P. 1–7.

101 Poutrus P. G. “Zuflucht im Nachkriegsdeutschland” // Geschichte und Gesellschaft. 35/1 (2009). P. 135–171.

102 Poutrus P. G. “Teure Genossen” (1960) // Ankunft-Alltag-Ausreise. P. 250.

103 Maurin J. “Die DDR als Asylland” // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft.51 (2003). P. 814–831.

104 UNHCR, “Asylum Applications in Industrialized Countries: 1980–99” (Nov. 2001), tables I.7, VI.19, VI.12, p. 7, 177, 184; www.unhcr.org.

105 Bösch F. Zeitenwende 1979. München, 2020. Ch. 5.

106 Bösch F. Zeitenwende 1979. P. 199.

107 Например: Schwarz A. Wir werden uns wiederfinden. DTV Junior, 1981 и Surminski A. Kudenow oder an fremden Wassern weinen. Rowohlt, 1978.

108 IfS, Ausgleichsamt 127 Bl/S.193 Bl., Oberbürgermeister, 3 March 1979, и Frankfurter Stadt-Rundschau. 18 Jan. 1979.

109 AdsD, 4/AWOA001293, Huppertz N. et al. “Soziale Integration von Flüchtlingen aus Südostasien”, AWO, BZK Baden, 1982, цит. на с. 115, 280.

110 IfZ, DJO-Deutsche Jugend in Europa, “Flucht und Vertreibung – weltweit” (1981/2); о немецком Красном Кресте – Der Spiegel. 31 May 1981.

111 AdsD, 4/AWOA001293, Huppertz N. et al. “Soziale Integration”.

112 IfZ, DJO, “Flucht und Vertreibung”, Mathilde Lang (Caritas).

113 AdsD, 4/AWOA001293, final reports, 1983, AWO Beratungsstellen Stuttgart, Hamburg and Lahr.

114 Der Spiegel. 10 Jan. 1982; Manthe B. “Ziele des Westdeutschen Rechtsterrorismus vor 1990”, www.idz-jena.de/wsd6–4.

115 IfZ, DJO, “Flucht und Vertreibung”. P. 15.

116 IfZ, DJO, “Flucht und Vertreibung – Weltweit” (1982).

117 Münch U. Asylpolitik in der Bundesrepublik Deutschland. Opladen, 1993. Ch. 3.

118 Bundesrat, 491. Sitzung, 18 July 1980, p. 361.

119 UNHCR, “Memorandum on Mission to the Federal Republic of Germany”, by Candida Toscani, 1 July 1983, UNHCR Fonds 11 Series 2, 600-GFR “Protection and General Legal Matters – Federal Republic of Germany” [vol. 13] 1983, Folio 388A, воспр. в: Refugee Survey Quarterly. XXVII/1 (2008). P. 150–163.

120 Подробнее см.: Marx R. et al. Asylverfahrensgesetz: Kommentar. 2121 Манфред Цулеег, цит. в: Der Spiegel. 27 July 1986.

122 BVerfGE 54, 341, 2 July 1980.

123 Вольфганг Зайдлер, 1985, цит. в: Münch U. Asylpolitik. P. 106; Herbert U. Geschichte der Ausländerpolitik. P. 263ff.

124 Хорст Винтерштайн, цит. в: Der Spiegel. 17 Feb. 1985.

125 Цит. в: Der Spiegel. 6 Nov. 1988.

126 Цит. в: Lehmann A. Im Fremden ungewollt zu Haus. München, 1991. P. 177.

127 Подробнее см.: Römhild R. “Fremdzuschreibungen – Selbstpositionierungen” // Ethnizität und Migration / Ed. by B. Schmidt-Lauber. Berlin, 2007. P. 157–178.

128 Райнер Кивитц (CSU), цит. в: Der Spiegel. 27 July 1986.

129 IfZ, ED 935/331 Waltraud Wirtgen collection, “Dulden statt abschieben! Die Dokumentation des Augsburger Kirchenasyls”; см. также: Die Zeit. 27 July 1990 и “Kirchenasyl in Deutschland” // Deutschlandfunk Kultur. 29 Dec. 2014.

Глава 10. Объединенные и разделенные

1 На федеральных выборах 1949 г. DKP – DRP (Deutsche Konservative Partei – Deutsche Rechtspartei) получила всего 1,8 % голосов, но тем не менее преодолела барьер в 5 % и получила пять мест благодаря 8 %, набранным в Нижней Саксонии. У правой DP (Deutsche Partei) было три делегата до 1957 г.

2 Schöllgen G. Gerhard Schröder. München, 2015. Цит. на с. 393ff.

3 Интервью было опубликовано в западногерманском журнале Stern 9 апреля 1987 г. и на следующий день перепечатано в газете SED Neues Deutschland.

4 См. недавние истории: Zwahr H. Ende einer Selbstzerstörung. Göttingen, 1993; Jarausch K. Die unverhoffte Einheit 1989—90. Frankfurt am Main, 1995; Maier C. Dissolution; и более свежие обзоры: Kowalczuk I.-S. Endspiel. München, 2009 и Rödder A. Deutschland einig Vaterland. München, 2009. Насколько чувствительной остается эта тема, показали бурные реакции на две недавние книги: Oschmann D. Der Osten: eine westdeutsche Erfindung. München, 2023 и Hoyer K. Beyond the Wall. London, 2023.

5 Neues Deutschland. 2 Oct. 1989.

6 Интервью taz. 25 Sept. 1989.

7 Richter M. Die Friedliche Revolution: Aufbruch zur Demokratie in Sachsen 1989/90. Göttingen, 2010. 28 taz. 29 Sept. 1989.

9 Der Spiegel. 7 Nov. 1994. P. 40.

10 Richter M. Friedliche Revolution. P. 372–384.

11 Интервью Der Spiegel. 8 Nov. 2009.

12 Richter M. Friedliche Revolution. P. 277.

13 Neues Deutschland. 9 June, 10 Oct. 1989.

14 Курт Лёффлер, секретарь по делам церкви, по воспоминаниям пастора Мартина Ланге и оберкирхенрата Мартина Циглера, интервью от 3 апр. 1990 г., цит в: Vom Runden Tisch zum Parlament / Ed. by H. Herles and E. Rose. Bonn, 1990. P. 335.

15 См.: 1989 und die Rolle der Gewalt / Ed. by M. Sabrow. Göttingen, 2019 и Richter M. Friedliche Revolution. Esp. p. 372.

16 Richter M. Friedliche Revolution. P. 509–551.

17 taz. 30 Oct. 1989.

18 Deutsches Allgemeine Sonntagsblatt. 25 Aug. 1989.

19 Der Spiegel. 7 Nov. 1994. P. 40.

20 Например, в Плауэне 7 окт. 1989 г., см.: Küttler T. “Die Wende in Plauen” // Die politische “Wende” 1989/90 in Sachsen / Ed. by A. Fischer and G. Heydemann. Weimar, 1995. P. 147–155.

21 Пресс-конференция полностью: www.youtube.com/watch?v=F65XKAc4BrA (цит. на 1:01:53ff.).

22 “Für unser Land”. 26 Nov. 1989, воспр. в: taz, “DDR: Journal zur Novemberrevolution” (1989), p. 154.

23 Zwahr H. “Die Revolution in der DDR 1989/90” // Die politische “Wende” 1989/90 in Sachsen. Weimar, 1995. Esp. p. 217–229; Küttler T. “Wende in Plauen”.

24 https://www.bundespraesident.de/SharedDocs/Downloads/DE/Reden/2015/02/150202-RvW-Rede-8-Mai-1985-englisch.pdf?blob=publicationFile; Weizsäcker R. von. Vier Zeiten. Berlin, 1997. P. 63ff; Wirsching A. “Primärerfahrung und kulturelles Gedächtnis” // Mehr als eine Erzählung / Ed. by F. Bajohr et al. P. 113–128.

25 Habermas J. “Eine Art Schadensabwicklung” // Die Zeit. 11 July 1986. О Historikerstreit см.: Maier C. Unmasterable Past и Evans R. J. In Hitler’s Shadow. New York, 1989.

26 См.: Winkler H. A. Der lange Weg nach Westen. II. München, 2000. P. 476–521 (Lafontaine. P. 477; Gansel. P. 497; Fischer. 16 Nov. 1989. P. 521).

27 Winkler H. A. Lange Weg nach Westen. II. P. 518–524.

28 www.bundesregierung.de/breg-de/themen/deutsche-einheit.

29 Kohl H. Erinnerungen 1982–1990. München, 2005. P. 1, 028.

30 Подробнее см.: Kundnani H. The Paradox of German Power. London, 2014. Ch. 2, 3.

31 Materialien der Enquete-Kommission “Überwindung der Folgen der SED – Diktatur im Prozess der deutschen Einheit” / Ed. by Deutscher Bundestag. Baden-Baden, 1999. V. P. 511ff.

32 Köpping P. Integriert doch erst mal uns! Berlin, 2018.

33 Böick M. Die Treuhand. Göttingen, 2018. См. также: www.ifz-muenchen.de/aktuelles/themen/geschichte-der-treuhandanstalt и Hoffmann D. “Von der Plan- zur Marktwirtschaft” // Jahrbuch Deutsche Einheit 2020 / Ed. by M. Böick et al. Berlin, 2020. P. 187–205. О Восточной Европе см.: Ther P. Die neue Ordnung auf dem alten Kontinent. Berlin, 2016.

34 Berth H. et al. “Arbeitslosigkeit und Gesundheit” // Erwerbslosigkeit / Ed. by S. Mühlpfordt et al. Lengerich, 2011. P. 35–53; Berth H. et al. 30 Jahre ostdeutsche Transformation: sozialwissenschaftliche Ergebnisse und Perspektiven der Sächsischen Längsschnittstudie. Giessen, 2020.

35 DTA, 1350–143, Katja Kramer, 31 Aug., 11 and 17 Sept., 2 Oct. 1990. Этими свидетельствами “Wende” мы обязаны своевременному проекту, инициированному профессором Ирене Дёллинг из Потсдамского университета; подробнее см.: Dölling I. “Weibliche Wendeerfahrungen ‘oben’ und ‘unten’” // Soziale Ungleichheit und Geschlechterverhältnisse / Ed. by P. Frerichs and M. Steinrücke. Opladen, 1993. P. 101–116.

36 DTA, 350–152, Brauer, 7 June 1995.

37 DTA, 1350–123, Ziemler, 12 Sept. 1994.

38 DTA, 1350/150, Tarnow, Dec. 1994.

39 DTA, 1350–89, Faber, Nachschrift 1991 and 1997.

40 Другие оценки см.: Ragnitz J. “Die Kosten der Einheit”, 9 May 2014, www.wirtschaft-lichefreiheit.de.

41 Ritter G. A. Der Preis der deutschen Einheit. München, 2007.

42 Enquete-Kommission “Überwindung”. I. P. 117–119, 858–861.

43 Koop V. “Die Nationale Volksarmee”, Roenne H. H. v. “Die Praxis der Entscheidung über die Übernahme von Personal in den öffentlichen Dienst” // Enquete-Kommission “Überwindung”. II. P. 508–543, 611.

44 Roenne H. H. v. “Praxis der Entscheidung”, Scheer U. “Verbleib von Nomenklaturkadern” // Enquete-Kommission “Überwindung”. II. P. 544–649, 755ff.

45 Marxen K. et al. Die Strafverfolgung von DDR-Unrecht. Berlin, 2007.

46 Marxen K. et al. Strafverfolgung. P. 49–53.

47 Ebert U. “Erfolge, Defizite und Möglichkeiten strafrechtlicher Aufarbeitung von SED-Unrecht” // Enquete-Kommission “Überwindung”. II/2. P. 1387.

48 Эппельман в: Enquete-Kommission “Überwindung”. II/1. P. 74ff.

49 См. https://www.chronik-der-mauer.de/todesopfer/171322/schmidt-michael.

50 https://www.ohchr.org/en/professionalinterest/pages/ccpr.aspx, Art, 12/2 и 6/1. Bundesgerichtshof, 3 Nov. 1992 (5 StR 370/92), BGHSt 39, 1.

51 BGHSt 40, 218 – Mittelbare Täterschaft hoher DDR-Funktionäre, verdict of 26 July 1994.

52 Brunner G. “Justitielle Aufarbeitung in Ost- und Mitteleuropa” // Enquete-Kommission “Überwindung”. P. 1, 798–1,849.

53 9 июля 1991 г.

54 Priebe S., Denis D. “Folgeschäden politischer Verfolgung” // Enquete-Kommission “Überwindung”. II/2. Esp. p. 321–328, а также p. 13, 93, 340–366; Vollnhals C. “Rehabilitierung und Entschädigung der Opfer der SED – Diktatur” // Nach den Diktaturen / Ed. by G. Heydemann and C. Vollnhals. Göttingen, 2015. P. 127–155.

55 Wolf C. “Das haben wir nicht gelernt” // Wochenpost. 43 (1989), воспр. в: taz. 31 Oct. 1989; письма читателей: Wochenpost. 17 Nov. 1989.

56 Ahbe T. Ostalgie. Erfurt, 2016; Bach J. “The Taste Remains” // Public Culture. 14/3 (2002). P. 545–256; Berdahl D. “‘(N)Ostalgie’ for the Present” // Ethnos. 64/2 (1999). P. 192–211.

57 Deutz-Schroeder M., Schroeder K. Soziales Paradies oder Stasi-Staat? München, 2008. Цит. на с. 600, 604.

58 См.: Schönfeld M. “Ein erinnerungspolitischer Gegenpol” // Zeithistorische Forschungen. 6/1 (2009). P. 129–139; Knigge V. “Zur Zukunft der Erinnerung” // Aus Politik und Zeitgeschichte. 25–26 (2010).

59 BPA, Pressemitteilung 174 (19 May 2020).

60 Jahresbericht der Bundesregierung zum Stand der Deutschen Einheit, 2020. Berlin, 2020. P. 49.

61 Jahresbericht. P. 114, 156ff.

62 Handelsblatt. 3 Oct. 2020; Торстен Яворрек из Munich Re и Хильтруд Вернер, начальник отдела рекламаций VW.

63 См. Гельмут Клагес в: Enquete-Kommission “Überwindung”. V. P. 459–478; Gensicke T. Mentalitätsentwicklungen im Osten Deutschlands seit den 70er Jahren. Speyer, 1992.

64 Gebhardt W., Kamphausen G. Zwei Dörfer in Deutschland. Opladen, 1994.

65 Vielfalt Einheit / Ed. by Berliner-Institut für Bevölkerung und Entwicklung. Berlin, 2020; Berth H. et al. 30 Jahre ostdeutsche Transformation.

66 Berth H. “Generation Wende” // nitro. 3 (2014). P. 42–45.

67 Nietzsche F. Beyond Good and Evil. No. 244 (1886).

68 taz. 13 Nov. 1990 (Dilek).

69 BR24, 3 Oct. 2020.

70 Schönwälder K. et al. Vielfalt sucht Rat. Berlin, 2011.

71 Antidiskriminierungsstelle des Bundes, Diskriminierung im Bildungsbereich und im Arbeitsleben. 272 Antidiskriminierungsstelle des Bundes. 373 Eurobarometer Opinion Poll 47.1 “Racism and Xenophobia in Europe” (1997). European Commission, DG Migration & Home Affairs, “Labour Market Integration of Third-Country Nationals in EU Member States” (2019).

74 Woellert F., Klingholz R. “Neue Potenziale: zur Lage der Integration”. Berlin-Institut für Bevölkerung und Entwicklung, 2014.

75 Göü S. “Die neue Diasporapoltik der Türkei und Türkeistämmige in Deutschland” // Aus Politik und Zeitgeschichte. 48 (2018); Haug S. “Interethnische Kontakte, Freundschaften, Partnerschaften und Ehen von Migranten in Deutschland” (BAMF, 2010).

76 Sauer M. “Identifikation und politische Partizipation türkeistämmiger Zugewanderter in Nordrhein-Westfalen und in Deutschland”. Stiftung Zentrum für Türkeistudien und Integration, 2018. P. 129ff.

77 DOMiD Lib., DFB, “Tor! Integration fängt bei mir an” (2011).

78 Häntzschel J. Süddeutsche Zeitung. 28–29 July 2018. Ср.: Neon. 23 July 2018; Frankfurter Allgemeine Zeitung. 23 July 2018.

79 22 July 2018 @MesutOzil1088.

80 В 2021 г. Дирк Мозес вызвал споры, заявив, что немцы воспринимают сравнение как “ересь, отступничество от правильной веры”; Moses A. D. “The German Catechism” (23 May 2021), https://geschichtedergegenwart.ch.

81 Akçam T. Armenien und der Völkermord. Hamburg, 1996.

82 Trentmann F. “How Not to Be an Alien” // Times Literary Supplement. 4 Sept. 2020.

83 Diner D. “Nation, Migration, and Memory” // Constellations. 4/3 (1998). P. 293–306.

84 Например, глава парламентской фракции CDU Фолькер Каудер в интервью Frankfurter Allgemeine Zeitung. 16 July 2006.

85 Озлем Топчу в: Bota A., Pham K., Topçu Ö. Wir neuen Deutschen. Bonn, 2012. P. 44ff.

86 Курт Штайнер (CSU); см.: Oeszyürek E. “Rethinking Empathy: Emotions Triggered by the Holocaust among Muslim-Minority in Germany” // Anthropological Theory. 18/4 (2018). P. 456–477, цит. на с. 457.

87 Baer M. D. “Turk and Jew in Berlin” // Comparative Studies in Society and History. 55/2 (2013). P. 330–355.

88 Rothberg M., Yildiz Y. “Memory Citizenship” // Parallax. 17/4 (2011). P. 32–48; Oeszyürek E. “Rethinking Empathy”.

Глава 11. В большом мире

1 Maull H. W. “Germany and Japan: The New Civilian Powers” // Foreign Affairs. 69 (5). P. 91–106.

2 Kundnani H. Paradox of German Power. P. 6.

3 Речь на заседании DGAP, 24 нояб. 1999 г., www.glasnost.de/db/DokZeit/99fischer.html.

4 Kriemann H.-P. Der Kosovokrieg 1999. Ditzingen, 2019.

5 Schöllgen G. Schröder; Kundnani H. Paradox of German Power. Ch. 4.

6 Joffe J. Der gute Deutsche: Die Karriere einer moralischen Supermacht. München, 2018. Esp. ch. 6, 7.

7 Цит. в: Bösch F. Zeitenwende 1979. P. 245. Подробнее см.: Link W. “Gemeinsame Führung und die Kultur der Zurückhaltung in der deutschen Außenpolitik” // Zeitschrift für Außen- und Sicherheitspolitik. 8/1 (2015). P. 289–312.

8 Bahr E. Der deutsche Weg: Selbstverständlich und normal. München, 2003.

9 Цит. в: Nonhoff M., Stengel F. A. “Poststrukturalistische Diskurstheorie und Außenpolitikanalyse” // Diskursforschung in den Internationalen Beziehungen / Ed. by E. Herschinger and J. Renner. Baden-Baden, 2014. P. 37–74, на с. 61ff.

10 Noetzel T. “The German Politics of War: Kunduz and the War in Afghanistan” // International Affairs. 87/2 (2011). P. 397–417; о разрыве “штатский – военный” см.: Naumann K. “Eine Rechnung mit vielen Unbekannten” // Einsatz ohne Krieg? / Ed. by J. Maurer and M. Rink. Göttingen, 2021. P. 129–149.

11 См: https://www.bundeswehr.de/de/ueber-die-bundeswehr/gedenken-tote-bundeswehr/wald-der-erinnerung; Bundesministerium der Verteidigung, Das Ehrenmal der Bundeswehr (2014); McCartney H. “Hero, Victim or Villain?” // Defense and Security Analysis. 27 (2011). P. 43–54; Sonderfall Bundeswehr? / Ed. by H. Möller. München, 2014.

12 См.: Schöllgen G. Schröder.

13 BMF-Monatsbericht, March 2017, “Der deutsche Leistungsbilanzsaldo”, p. 5ff, www.bundesfinanzministerium.de/Monatsberichte.

14 Schöllgen G. Schröder. P. 478–481.

15 В Майнце 23 февр. 2005 г., цит. в: Schöllgen G. Schröder. P. 770.

16 Link W. “Gemeinsame Führung”. Цит. на с. 297.

17 Евростат, общие государственные расходы по функциям (COFOG), www.ec.europa.eu/eurostat. О предполагаемых сокращениях см. сайт Министерства обороны: web.archive.org/web/20220313133646/https://www.bmvg.de/de/themen/ verteidigungshaushault/faq. Deutscher Bundestag, WD4–3000–025/17, Entwicklung der Militärausgaben, 1925–2015, 8 March 2022: www.afd.de/joachim-paul-wehrdienst-wiedereinfuehren-und-rentenpolitisch-wuerdigen; Bundeswehr-Generalinspekteur Eberhard Zorn // Focus. 22 Aug. 2022. Список военной поддержки по состоянию на 31 августа 2022 г.: www.bundesregierung.de/breg-en/news/military-support-ukraine-2054992.

18 Stern. 20 Aug. 2022 (Forsa-Blitzumfrage); ср. несколько более высокий уровень поддержки в июле: Tagesschau, ARD – DeutschlandTrend, 22 July 2022.

19 Guardian. 31 May 2021; Boehm O. “Die universalen Menschenrechte und die Fallen der Realpolitik” // Die Zeit. 12 Aug. 2021. P. 46.

20 Kornelius S. Angela Merkel. Hamburg, 2013. P. 121.

21 Regierungserklärung, Merkel, Bulletin der Bundesregierung Nr. 104–1 (7 Oct. 2008).

22 См.: Münnich S. “Readjusting Imagined Markets” // Socio-Economic Review. 14/2 (2016). P. 288–307.

23 Tooze A. Crashed. London, 2018. P. 210, 217.

24 См.: Münnich S. “Thieves, Fools, Fraudsters, and Gamblers?” // European Journal of Sociology. 56/1 (2015). P. 93–118.

25 Это и след. см.: Tooze A. Crashed. P. III.

26 Цит. в: Der Tagesspiegel. 28 July 2015. О Португалии: Der Spiegel. 12 Nov. 2012.

27 BMF, Monatsbericht, March 2017, p. 5.

28 См.: Offe C. “Narratives of Responsibility: German Politics in the Greek Debt Crisis” // Offe C. Staatskapazität und Europäische Integration. Wiesbaden, 2018. P. 365–388.

29 8 апр. 2014 г., www.wolfgang-schaeuble.de/bundeshaushalt-ohne-neuverschuldung-soll-neue-normalitaet-werden.

3 °Cм.: Stiglitz J. The Euro. London, 2016.

31 Deutscher Bundestag, 18. Wahlperiode, 117. Sitzung, 17 July 2015, p. 11, 354.

32 Bild. 5 March 2010.

33 См. International Court of Justice, judgement of 3 Feb. 2012, Jurisdictional Immunities of the State (Germany v. Italy: Greece intervening), https://www.icj-cij.org/en/case/143; Heinecke G. “Nicht verjährt, nicht entschädigt, nicht vergessen” // Grundrechte Report 2020 / Ed. by M. Armbruster et al. Frankfurt am Main, 2020. P. 181–185.

34 Bericht der Vorsitzenden der CDU Deutschlands, 22. Parteitag (1 Dec. 2008), p. 8, www.kas.de: CDU, Protokolle.

35 Stiglitz J. The Euro. P. 133.

36 Исследование IFOP за март 2010 г., цит. в: Schneider C., Slanchev B. “The Domestic Politics of International Cooperation” // International Organization. 72/1 (2018); “Fünf Jahre Griechenland-Krise – So denken die Deutschen über Griechenland” // Bild. 28 June 2015; Otto K., Köhler A. “Die Berichterstattung deutscher Medien in der griechischen Staatsschuldenkrise” (2016), https://www.boeckler.de/pdf/p_imk_study_45_2016.pdf.

37 Томас Майер, цит. в: Bild. 26 Apr. 2017; Bild. 10 May 2010.

38 Leibniz Institute for Economic Research, “Germany’s Benefit from the Greek Crisis” (2015).

39 Posthofen M., Schmid F. “Gerechter. Sozialer. Weniger ungleich. Was die Deutschen von Europa erwarten”, FES, 2018, p. 17.

4 Социолог Хайнц Буде в: Luzerner Zeitung. 6 Sept. 2013; Die Zeit. 3 Sept. 2015. P. 5.

41 Frankfurter Allgemeine Zeitung. 31 Aug. 2015.

42 Atlas der Migration/ Ed. by Rosa-Luxemburg-Stiftung. Berlin, 2019.

43 Bundestag. 9 Sept. 2015.

44 Орбан, цит. в: Deutsche Welle. 23 Sept. 2015. См. также: Die Zeit. 4 Apr. 2016, 1 Sept. 2016 (Ulrich Greiner). P. 2.

45 Цит. в: Alexander R. Die Getriebenen. München, 2017. P. 29f.

46 DOMiD Lib., Bundesvereinigung der Deutschen Arbeitgeberverbände (BDA), “Willkommenskultur – ein Leitfaden für Unternehmen” (2013). “Charta der Vielfalt”: https://www.charta-der-vielfalt.de/ueber-uns/ueber-die-initiative/die-urkunde-im-wortlaut/.

47 “1. Deutscher Diversity-Tag 2013”, www.charta-der-vielfalt.de.

48 Frankfurter Allgemeine Zeitung. 15 Sept. 2015.

49 Hess B. “Volljährige Asylerstantragsteller in Deutschland im ersten Halbjahr 2018”, BAMF-Kurzanalyse 03/2019.

50 DOMiD, E 0981,0324.

51 Kühne P., Rüssler H. Die Lebensverhältnisse der Flüchtlinge in Deutschland. Frankfurt am Main, 2000. P. 189–195.

52 DOMiD Lib., Pro Asyl, “Refugees Welcome” (2013); www.zusammenleben-wilkommen.de.

53 DOMiD, PS0007, Kein Mensch ist Illegal, 2000, E 0991,0629.

54 Bundesministerium für Familie, Senioren, Frauen und Jugend (BMFSFJ), “Engagement in der Flüchtlingshilfe – Ergebnisbericht einer Untersuchung des Instituts für Demoskopie Allensbach” (2017).

55 BMFSFJ, “Engagement in der Flüchtlingshilfe” (2017).

56 So Schaffen wir Das / Ed. by W. Schiffauer et al. Bielefeld, 2017.

57 Der Tagesspiegel. 9 Aug. 2015; Die Zeit. 14 June 2018. P. 16. Deutscher Bundestag, Beschlussempfehlung und Bericht, 19/30800 (21 June 2021).

58 European Union Agency for Fundamental Rights (FRA), Current Migration Situation in the EU: Hate Crime. Luxembourg, Nov. 2016; Benek D., Strasheim J. “Refugees Welcome? A Dataset on Anti-Refugee Violence in Germany” // Research and Politics. Oct. – Dec. 2016. P. 1–11.

59 Статистика различается в официальных данных, которые требуют явных доказательств праворадикальной мотивации, и расследованиях НПО. Введение новой полицейской метрики в 2001 г. делает невозможным долгосрочное сравнение с более ранними периодами. Общая цифра праворадикальных преступлений указана в соответствии с данными Министерства внутренних дел (PMK). Количество убитых соответствует данным, собранным Фондом Амадеу Антонио, www.amadeu-antonio-stiftung.de. Подробнее см.: Die Brandstifter / Ed. by Amadeu Antonio Stiftung and Pro Asyl. Cottbus, 2014.

60 AIDA and ECRE (Asylum Information Database and European Council on Refugees and Exiles), Country Report: Germany (2018), p. 34–39.

61 “Arbeitsmarktintegration von Geflüchteten in Deutschland” / Ed. by H. Brücker et al. Institut für Arbeitsmarkt- und Berufsforschung (IAB), 4/2017.

62 AIDA and ECRE, Country Report: Germany (2018), p. 84–86; IAB, Kurzbericht 25/2020.

63 AIDA and ECRE, Country Report: Germany (2018), p. 65ff, 117.

64 Schiffauer W. So Schaffen wir Das. P. 22–23. Herrmann J. “5 Jahre ‘Asyl im Oberland’”, www.asylimoberland.de; Poweleit J. “Zivilgesellschaft in der Migrationsgesellschaft” // Zivilgesellschaft in der Bundesrepublik Deutschland / Ed. by B. Grande et al. Bielefeld, 2021. P. 113–118.

65 По данным правительства, за первые девять месяцев было остановлено 222 рейса, см.: Deutsche Welle. 7 Dec. 2017. Подробнее см.: Deutscher Bundestag, 18/4025 (16 Feb. 2015), “Antwort der Bundesregierung auf die Kleine Anfrage der Abgeordneten Ulla Jelpke et al. (Die Linke)… Abschiebungen im Jahr 2014”.

66 Исследование EKD (протестантские церкви) 2017 г., цит. в: Karakayali S. “Ehrenamtliches Engagement für Geflüchtete in Deutschland”, state-of-research paper 09, IMIS/BICC (2018).

67 Zick A., Preuss M. “Einstellungen zur Integration” (2019). P. 13, www.stiftung-mercator.de/con-tent/uploads/2020/12/ZugleichIII_Stiftung_Mercator_Langfassung.pdf.

68 “Willkommenskultur im Stresstest” (2017) / Ed. by B. Stiftung; “Willkommenskultur zwischen Skepsis und Pragmatik” (2019). P. 16ff.

69 “Integration of Refugees in Austria, Germany and Sweden”, Study for the EMPL Committee, European Parliament, 2017, p. 24ff. http://www.europarl.europa.eu/RegData/etudes/STUD/2018/614200/IPOL_STU(2018)614200_EN.pdf.

7 °Cм. обмен мнениями между Юлией Духров (Brot für die Welt) и Герхардом Арнольдом (CSU) в Welt-sichten. Oct. 2017. P. 10.

71 Süddeutsche Zeitung. 13 Nov. 2017. P. 6.

72 Faus R., Starks S. “Das pragmatische Einwanderungsland” (2019). P. 19, исследование Friedrich-Ebert-Stiftung, основанное на репрезентативных данных за ноябрь-декабрь 2018 г.

73 Abdul-Rahman L. et al. “Körperverletzung im Amt durch Polizeibeamtinnen” // Zwischenbericht. 2020. P. 13.

74 BMFSFJ, “Gemeinsam gegen häusliche Gewalt” (2010), “Lebenssituation, Sicherheit und Gesundheit von Frauen in Deutschland” (2004). FRA (European Union Agency for Fundamental Rights), “Violence Against Women: An EU-Wide Survey” (2014); Bussmann K. D. “Auswirkungen des Gesetzes zur Ächtung der Gewalt in der Erziehung für das Bundesministerium der Justiz”. MS, 2005; Pfeiffer C. “The Abolition of the Parental Right to Corporal Punishment in Sweden, Germany and other European Countries”. KFN report no. 128 (2015); Forsa, “Gewalt in der Erziehung” (2011) survey; Tsokos M. et al. “Kindliche Gewaltopfer” // Rechtsmedizin. 25 (2015). P. 227–231; BKA, Polizeiliche Kriminalstatistik, PKS-Kompakt 2018, p. 7–9; “Geschichtliche Entwicklung PKS 2018” (2019). P. 3; LesMigraS, “…nicht so greifbar und doch real…” (2012); Schumann D. “Legislation and Liberalization: The Debate About Corporal Punishment in Schools in Postwar West Germany, 1945–75” // German History. 25 (2007). P. 192–218; Zeithistorische Forschungen 2/2018, special issue: “Gewaltabkehr”.

75 Beckmann L. et al. “Sicherheit, Toleranz und Gewalt in Nordenham” // Kriminologisches Forschungsinstitut Niedersachsen, Forschungsbericht Nr. 146 (2019). В Берлине каждый шестой ученик седьмого класса признался в совершении нападения в 2014 г.: Berliner Forum Gewaltprävention, Abschlussbericht nr 64/2 (2018).

76 Dörmann U. “Das ganze Ausmass rechter Gewalt” // BKA, Polizei und Forschung, vol. 21: Ehrengabe für Leo Schuster. Neuwied, 2003. P. 41–54.

77 См.: Decker O. et al. “Die Leipziger Autoritarismus Studie 2020” // Autoritäre Dynamiken / Ed. by O. Decker and E. Brähler. P. 67–69.

78 См.: Rensmann L. “Radical Right-Wing Populists in Parliament” // German Politics and Society. 36/3 (2018). P. 41–73; Klein O., Muis J. “Online Discontent: Comparing Western European Far-Right Groups on Facebook” // European Societies. 21/4 (2019). P. 540–562; Breeze R. “Positioning ‘the People’ and Its Enemies” // Javnost – The Public. 26/1 (2019). P. 89–104; Müller J.-W. What is Populism? Philadelphia, PA, 2016.

79 AfD, “Deutschland. Aber normal” (Programm 2021), p. 12.

80 Assheuer T., Sarkowicz H. Rechtsradikale in Deutschland. München, 1992.

81 FZH-782-5: PRO, Schill Partei, flyers, and Lib., Ronald Barnabas Schill, Programm, Partei Rechtsstaatlicher Offensive (2000).

82 Zick A. et al. Gespaltene Mitte. Bonn, 2016. P. 50ff.

83 См.: Norris P., Inglehart R. Cultural Backlash. Cambridge, 2019.

84 Facebook, 1 мая 2016 г., цит. в: Priester K. “Die Alternative für Deutschland” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 67/3 (2019). P. 443–453, на с. 443.

85 Hüther M., Diermeier M. “Perception and Reality – Economic Inequality as a Driver of Populism?” // Analyse & Kritik. 41/2 (2019). P. 337–357, 351; Fricke T. “Angst im Aufschwung” // Wirtschaftsdienst. 99/12 (2019). P. 849–854.

86 Deppisch L. “Wo sich Menschen auf dem Land abgehängt fühlen, hat der Populismus freie Bahn”. Thünen Working Paper. No. 119 (2019).

87 В ГДР сельское население между 1972 и 1983 гг. сократилось на полмиллиона человек. См.: Krambach K. Wie lebt man auf dem Dorf? Berlin/East, 1985. P. 68–71 и Hördler N. Prettin liegt in Deutschland. Berlin, 2015. P. 263–272.

88 О Тюрингии: Salomo K. “The Residential Context as Source of Deprivation” // Political Geography. 69 (2019). P. 103–117.

89 Förtner M. et al. “Stadt, Land, AfD” // sub/urban. 7 (2019). P. 23–44; www.zeitschrift-suburban.de/sys/index.php/suburban/article/view/483/689.

90 3sat “Kulturzeit”. March 2016.

91 Nachtwey O. “PEGIDA, politische Gelegenheitsstrukturen und der neue Autoritarismus” // Pegida / Ed. by K.-S. Rehberg et al. Bielefeld, 2016. P. 299–312.

92 См. особ. главы, написанные Петром Коцубой и Дитером Рухтом: Pegida / Ed. by K.-S. Rehberg et al. P. 147–164, 189–205. Другой взгляд: Patzelt W., Klose J. Pegida. Dresden, 2016 и Vorländer H. et al. Pegida. Wiesbaden, 2016.

93 Germann W. Antisemitismus in öffentlichen Konflikten. Frankfurt am Main, 1997. Esp. p. 440–453; Frankfurter Rundschau. 27 Feb. 1986; Der Spiegel. 2 March 1986.

94 Я позаимствовал концепцию резервуара у своего коллеги Дэвида Фельдмана, см.: Gidley B. et al. “Labour and Antisemitism” // Political Quarterly. 91/2 (2000). P. 413–421.

95 Decker O. et al. “Die LeipzigerAutoritarismus-Studie 2018” // Flucht ins Autoritäre / Ed. by O. Decker and E. Brähler. Gießen, 2018. P. 78.

96 “Sicherheit, Toleranz und Gewalt in Nordenham”.

97 Ntv, 1 Feb. 2020, согласно опросу 2500 избирателей, проведенного RTL-ntv survey в ноябре 2019 г., там же – цитата из Facebook.

98 Autoritäre Dynamiken / Ed. by O. Decker and E. Brähler. Gießen, 2020. P. 225 and 211–248; см. также: Benz W. Was ist Anti-Semitismus? München, 2004 и Longerich P. Antisemitismus. München, 2021. P. 392–451.

99 Bundeskriminalamt (BKA), “Politisch motivierte Kriminalität im Jahr 2020”, 4 May 2021, p. 7.

100 Zivilgesellschaftliches Lagebild Antisemitismus, Rheinland-Pfalz / Ed. by A. A. Stiftung. Berlin, 2019.

101 BKA, “Politisch motivierte Kriminalität im Jahr 2020”, p. 8.

102 По оценкам, в стране насчитывается около 1000 интернет-сайтов, а в одной только Саксонии – тридцать групп, см.: Landesamt für Verfassungsschutz Sachsen. Jugend Im Fokus von Rechtsextremisten. Dresden, 2010.

103 Bernstein J. Antisemitismus an Schulen in Deutschland. Weinheim, 2020.

Глава 12. Денежные дела

1 Genossenschaftliches Archiv, Hanstedt, Sparwoche Egestorf 1956.

2 См.: James H. “Die D – Mark” // Deutsche Erinnerungsorte / Ed. by É. François and H. Schulze. II. München, 2001. P. 434–449.

3 Deutsches Historisches Museum, Berlin, 2018, “Sparen: Geschichte einer Deutschen Tugend”.

4 GIZ, BISP.06.04, Genossenschaftliches Archiv Hanstedt, essay by Christa B., 85 OECD; www.data.oecd.org/hha/household-savings.htm. Уровень сбережений домохозяйств в Германии кажется высоким отчасти потому, что официальная статистика включает взносы в корпоративные пенсии, но не в обязательные государственные пенсии, которые более распространены в нескольких европейских странах. Падение уровня сбережений в Соединенных Штатах в 1990-е гг. было частично результатом налога на прибыль с фондового рынка, который снизил измеряемую норму личных сбережений.

6 Garon S. Beyond Our Means. Princeton, NJ, 2012; Maas S. Kinderstube des Kapitalismus? Berlin, 2017; Franklin B. Poor Richard Improved. Philadelphia, PA, 1758.

7 Подсчеты проводились в июле 1948 г., цит. в: Allensbach Jahrbuch. 1956. P. 153.

8 Цит. в: Vollnhals C. “Die Evangelische Kirche” // Von Stalingrad zur Währungsreform / Ed. by M. Broszat et al. München, 1988. P. 152; о развлечениях см.: Jähner H. Wolfszeit. Hamburg, 2020.

9 GIZ, Raiffeisenverband Kurhessen, Jahresbericht 1948–50, p. 6.

10 Friedeburg L., Weltz F. Altersbild und Altersvorsorge der Arbeiter und Angestellten. Frankfurt am Main, 1958. P. 51.

11 Belvederesi-Kochs R. “Weltspartagsmarketing im ‘Wirtschaftswunder’” // Vierteljahrschrift für Sozial und Wirtschaftsgeschichte. 97/3 (2010). P. 283–309, esp. p. 293–295.

12 Beck H., Bacher U. Inflation. Frankfurt am Main, 2017.

13 GIZ, Raiffeisenverband Kurhessen, Jahresbericht 1959, p. 63.

14 Цит. в: Belvederesi-Kochs R. “Weltspartagsmarketing”. P. 298.

15 GIZ, Raiffeisenverband Kurhessen, Jahresbericht 1959, p. 62ff.

16 GIZ, Raiffeisenverband Kurhessen, Jahresbericht 1948–50, p. 3.

17 По определению Карла-Людвига Хольтфрериха: “Monetary Policy in Germany since 1948” // Central Banks as Economic Institutions / Ed. by J.-P. Touffut. Cheltenham, 2008. P. 22–51.

18 Фолькмар Мутезиус. Подробнее см.: Mee S. “Monetary Mythology: The West German Central Bank and Historical Narratives, 1948–78”. Oxford DPhil, 2016, опубликовано как Central Bank Independence and the Legacy of the German Past. Oxford, 2019.

19 Vocke at Übersee-Club, Hamburg, 7 Nov. 1955, воспр. в: Monthly Report of the Bank Deutscher Länder. Oct. 1955. P. 2ff; www.bundesbank.de/resource.

20 “Technik – Segen oder Fluch?” // Blessing K. Im Kampf um gutes Geld. Frankfurt am Main, 1966. P. 113.

21 Цит. в: “Different Views on the Deutsches Bundesbank”, www.bundesbank.de.

22 Noelle-Neumann E. “Geldwert und öffentliche Meinung” // Geldtheorie und Geldpolitik / Ed. by C. A. Andreae et al. Berlin, 1968. P. 41ff.

23 Mee S. “Monetary Mythology”. P. 299.

24 См.: Hayo B. “Inflationseinstellungen”, Lindenlaub D. “Deutsches Stabilitätsbewusstsein” // Die kulturelle Seite der Währung / Ed. by B. Löffler. München, 2010. Esp. p. 52, 84.

25 “Finanzwissen und Finanzplanungskompetenz der Deuschen” (2011) / Ed. by Bundesverband Deutscher Banken; “Jugendstudie 2012” (2012).

26 Wysocki J., Günther H.-G. Geschichte der Sparkassen in der DDR, 1945—90. Stuttgart,1998.

27 Heisterhagen T., Hoffmann R.-W. Lehrmeister Währungskrise?! Drei Familien-Generationen zwischen Gold, Mark und Euro. Wiesbaden, 2003.

28 Logemann J. “Different Paths to Mass Consumption” // Journal of Social History. 41/3 (2008). P. 525–559.

29 Wildt M. Am Beginn der “Konsumgesellschaft”. Hamburg, 1994. P. 63.

30 DTA, 2079.2, Der Tanzkurs.

31 DTA, 2079.2, Der Tanzkurs.

32 Hörzu. 25–31 Jan. 1959. P. 45; 1–7 March 1959. P. 28ff; 22–28 March 1959. P. 33. Подробнее см.: Trentmann F. Empire of Things. P. 153ff. Ch. 9.

33 AdsD, 4/AWOA003404, Höcker W. “Erhalten unsere Kinder zuviel Taschengeld?”. Deutscher Sparkassen- und Giroverband, 1961.

34 Belvederesi-Kochs R. “Weltspartagsmarketing”; Emmerich N. Geschichte der deutschen Sparkassenwerbung, 1750–1995. Stuttgart, 1995.

35 Emmerich N. Sparkassenwerbung. Ch. 7.

36 12 миллиардов немецких марок в виде потерянных налоговых поступлений и 25 миллиардов немецких марок в виде бонусов для вкладчиков; Dittmar R. “Ein Vierteljahrhundert vermögenspolitische Bestrebungen” // Sozialer Fortschritt. 26/1 (1977). P. 1–7.

37 1. Deutscher Bundestag, Stenographisches Protokoll der 5. Sitzung, 20 Sept. 1949, p. 26.

38 Hilpert D. Wohlfahrtsstaat der Mittelschichten? Göttingen, 2012.

39 Dietrich Y. “Vermögenspolitik” // Geschichte der Sozialpolitik in Deutschland seit 1945 / Ed. by M. Ruck and M. Boldorf. Vol. IV (1957–66). Baden-Baden, 2007. P. 795–817.

40 Trentmann F. Empire of Things. P. 39–43.

41 ADE, HGSt, Allg. Slg. 308, Pfarrer Preuss memo, 5 Feb. 1964.

42 ADE, HGSt, Allg. Slg. 679, “Das Freiwillige Soziale Jahr” / Ed. by AG für Jugendpflege. 1965.

43 HIS, SBe 692-G3, “Unverbindliche Richtlinien”, no. 2, Dec. 1963 // “Strategie und Organisationsfrage in der antiautoritären Bewegung: eine Dokumentation”, mimeo (1970) / Ed. by H. Martin. P. 17ff; IfZ, ED 750/4: APO Archiv/Heinz Koderer, “Subversive Aktion”, flyer, May 1964.

44 Marcuse H. One-Dimensional Man. London, 1964; Horkheimer M., Adorno T. Dialektik der Aufklärung. Amsterdam, 1947; Kaufmann V. Guy Debord. Berlin, 2004.

45 IfZ, ED 750/29, Subversive Aktion “Weihnachtsevangelium”, Dec. 1964.

46 Trentmann F. Empire of Things. P. 321–323; Sedlmaier A. Consumption and violence. Ann Arbor, MI, 2014. Ch. 3.

47 DTA, 36–1, 20 Jan., 4 Feb. 1962.

48 HIS, III 4 E a and b, “Kritik”, Ausgabe 4/71.

49 FZH, 771–60, Bd 1: Junge Union, J/Info, Extra II, Städtebau, 1973; KAS, 106/2, JU, Rheinland-Pfalz, “Verschleissproduktion, Verschwendung, Wachstumsproblematik”, 1974.

50 Fabian S. Boom in der Krise. Göttingen, 2016. P. 163. Table 5.

51 Trentmann F. Empire of Things. P. 322ff.

52 BArch Freiburg, BW6/51, 0575. См. подробнее: Kreis R. Selbermachen. Frankfurt, 2020.

53 Bänziger P.-P. “Materialism is a very comfortable thing” // Wertewandel in der Wirtschaft und Arbeitswelt / Ed. by B. Dietz and J. Neuheiser. München, 2017. P. 55–72.

54 Arbeiterjugend gestern und heute / Ed. by H. Schelsky. Heidelberg, 1955. Цит. на с. 295;

Regnet R. Das Arbeitserlebnis des jugendlichen Werktätigen in der industriellen Großstadt. Leipzig, 1931.

55 Schildt A., Siegfried D. Deutsche Kulturgeschichte. P. 260–266 и плакаты на: www.pinkfloydarchives.com/posters.

56 AdsD, Eco-Archiv 12/2006: Aktionswoche Verkehr und Umwelt, DNR, Aktionsausschuss Auto und Umwelt, 1984.

57 HEW Sammelschiene, 4/1972, p. 19.

58 Siegfried D. “Prosperität und Krisenangst” // Mit dem Wandel Leben. P. 71.

59 Цит. в: Balsen W., Rössel K. Hoch die internationale Solidarität. Köln, 1986. P. 284.

6 °Cм. выше: с. 278–286.

61 Fairtrade Deutschland. “Jahres- und Wirkungsbericht 2019/20”. Köln, 2020; www.swissfairtrade.ch; подробнее см.: Trentmann F. Empire of Things. P. 562–580; Quaas R. Fair Trade. Köln, 2015; Möckel B. “Postkolonialwaren” // Zeithistorische Forschungen. 17 (2020). P. 503–529.

62 Kant I. Grundlegung zur Metaphysik der Sitten. Leipzig, 1906. 363 OLG Köln, Az.15U 193/14 (for Kohl) и Frankfurter Allgemeine Zeitung. 29 Nov. 2021; BGH, NJW 1996: 1128ff (Caroline); BVerfG, NJW 1973: 1221ff (Soraya). Los Angeles Times. 9 Dec. 1993 (Sommer). Bar C. v. “Schmerzensgeld und gesellschaftliche Stellung des Opfers bei Verletzungen des allgemeinen Persönlichkeitsrechtes” // Neue Juristische Wochenschrift (NJW). 32 (1980). P. 1724–1729; Ady J. Ersatzansprüche wegen immaterieller Einbußen. Tübingen, 2004.

64 OLG Zweibrücken, 22 Apr. 2008 (5 U 6/07); Slizyk A. Beck’sche Schmerzensgeld-tabelle. 1465 Bundesbank, “Haushaltsstudie”, 2014 и “Studie zur wirtschaftlichen Lage privater Haushalte”. Средний размер чистого богатства составил 195 200 евро в Германии и 245 400 евро в еврозоне. См. также: Sierminska E., Medgyesi M. “The Distribution of Wealth between Households” // European Commission Research Note. 11/2013. В EU-15 только Австрия имела незначительно большее неравенство.

66 Piketty T. Capital in the Twenty-First Century. Cambridge, MA, 2013.

67 Bartels C. “Einkommensverteilung in Deutschland von 1871 bis 2013” // DIW Wochenbericht. 3 (2018); Bach S. et al. “Einkommens- und Vermögensteilung – zu ungleich?” // Wirtschaftsdienst. 94/10 (2014). P. 691–712; Piketty T. Capital and Ideology. Cambridge, MA, 2020. Esp. p. 419–423.

68 Baresel K. et al. “Hälfte aller Erbschaften” // DIW Wochenbericht. 5 (2021).

69 Если включить пенсионное богатство, коэффициент Джини снизится с 0,77 до 0,51 в Германии и с 0,89 до 0,70 в США; Bönke T. et al. “A Head-to-Head Comparison of Augmented Wealth in Germany and the United States” // SOEP. 2017, no. 899. Подробнее см.: Seils E., Höhne J. “Einkommensarmut in Deutschland” // WSI Policy Brief. No. 26 (Aug. 2018); Niehues J. “Einkommensentwicklung, Ungleichheit und Armut” // IW-Trends. 3/2017. P. 117–135 и Cremer G. Deutschland ist gerechter als wir meinen. München, 2018. Esp. ch. 4, 7. Выбранный базовый год добавляет различия. Если это 1991-й – год после воссоединения, – то реальный доход 10 % беднейших людей в течение следующих двух десятилетий резко упадет. Но начало 1990-х гг. было временем роста безработицы на востоке. Выберите 1994 г., и, хотя распределение доходов все еще расширяется, теперь беднейший дециль в 2014 г. зарабатывает на несколько евро больше.

70 Bundesministerium für Arbeit und Soziales (BMAS): Sozialbudget 2019; www.bmas.de.

71 Одна из причин, по которым Германия отстает в статистике неравенства. Отмена налога на богатство в 1997 г. оставила нас с плохими знаниями о богатых. Об отсутствии индекса множественной депривации см. у Феликса Рёмера в Die Zeit. 3 March 2021.

72 Eurostat. “Living Conditions in Europe – Poverty and Social Exclusion”. Oct. 2021.

73 Lechner G., W. Backert W. Dynamik des Verbraucherinsolvenzverfahrens. Berlin, Bundesministerium für Familie, Senioren, Frauen und Jugend [BMFSFJ], 2005; Hottenrott V. “Überschuldung privater Haushalte in Deutschland”. PhD thesis. Heidelberg, 2002.

74 Schuldner Atlas Deutschland (2017).

75 DESTATIS, https://www-genesis.destatis.de/genesis/online, Code 63511, Überschuldungsstatistik 2016; Bock M. “Das unwirtschaftliche Handeln als Gegenstand interdisziplinärer geisteswissenschaftlicher Forschung?”, Hergenröder C. “(Un)Wirtschaftliches Haushalten im Angesicht der Statistik” // (Un)wirtschaftliche Haushaltsführung / Ed. by C. Hergenröder. Wiesbaden, 2015. P. 17–32, 81–102. Сходные более ранние данные – в исследовании Caritas: Zimmermann G.Überschuldung privater Haushalte. Karlsruhe, 1998.

76 Staatsministerium für Soziales und Verbraucherschutz des Freistaates Sachsen, Geld, Finanzen, Schulden. Dresden, 2015. P. 23.

77 Официальное исследование более 12 000 человек, обратившихся за консультацией по вопросам задолженности в Рейнланд-Пфальце в 2012 г., показало, что средняя задолженность в основном приходилась на банки – 144 000 евро, из которых 114 000 евро относилось к ипотечным кредитам, за этим следовало 20 000 евро неуплаченных налогов и 10 000 евро непогашенных алиментных платежей; задолженность по почтовым заказам составила всего 1 800 евро. Darlatt K. “Statistik der Schuldnerberatung in Rheinland-Pfalz im Jahr 2012” // (Un)wirtschaftliche Haushaltsführung / Ed. by C. Hergenröder. P. 76ff.

78 BMFSFJ, Lebenslagen von Familien und Kindern: Überschuldung privater Haushalte. Berlin, 2008. P. 50.

79 Institut für Finanzdienstleistungen (Iff), Überschuldungsreport 2017.

80 Пять лет для людей, которые когда-то уже были освобождены от долгов. Заведомо расточительные или другие “unredliche” должники были исключены.

81 “Overview of the retail sector in Germany” (2021), www.centurionlgplus.com/retail-sector-germany. Другие данные показывают, что наиболее популярными способами онлайн-платежей являются: PayPal (75 %), счет-фактура (64 %), дебетовая карта (56 %) и кредитная карта (40 %), www.emerchantpay.com/insights/online-payments-germany (2021).

82 Korczak D.Überschuldung in Deutschland: Gutachten für BMFSFJ. Stuttgart, 2001.

83 Statistisches Bundesamt, Wirtschaftsrechnungen. Einkommens- und Verbrauchsstichprobe Geld- und Immobilienvermögen sowie Schulden privater Haushalte, Fachserie 15. Wiesbaden, 2014. P. 28.

84 EU-SILC, Social Europe, research note 4/2010: Over-indebtedness.

85 Reifner U. “Mythos Jugendverschuldung” (2006). P. 15, https://www.schuldeninfo.ch/.

86 EU-SILC, Social Europe, research note 4/2010.

87 Евростат, Распределение населения по статусу владения, онлайн-данные: ILC_ LVHO02, 2 Dec. 2021. Помимо небольшого количества гибких ипотечных кредитов и относительно высоких налогов и сборов при покупке жилья, Германия в 1987 г. отменила вычеты из подоходного налога на финансирование и амортизацию жилья, занимаемого собственниками, в то время как для арендуемого жилья вычеты сохранились.

88 По данным Бундесбанка, половина домохозяйств, владеющих собственным жильем, за период с 2010 по 2014 г. заработала 34 000 евро, в то время как те, кто арендовал жилье, не получили даже 1000 евро; Bundesbank, “Haushaltsstudie”, p. 66.

89 Soll und Haben / Ed. by Spiegel. Hamburg, 1982. P. 85.

90 Deutsche Bundesbank, “Das Spar- und Anlageverhalten Privater Haushalte”, Monatsbericht. Oct. 2015. P. 28.

91 Bundesverband deutscher Banken, “Geldanlage 2014/15” и “Geldanlage 2015/16” (Berlin, 2014 и 2015).

92 Bundesbank, “Das Spar- und Anlageverhalten” и www.dasinvestment.com. В 2018 г. только четверть вкладчиков воспользовались преимуществами фондов накопления капитала, поддерживаемых работодателями (таких как Bausparvertrag или Fondssparplan), а среди тех, чей чистый доход составлял менее 1000 евро, таких было всего 8 %; Deutscher Sparkassen- und Giroverband, “Die Deutschen und ihr Geld” (2018), p. 10.

93 Немец, имеющий от полумиллиона до миллиона евро, обычно получал 39 % этой суммы в наследство. Deutsche Bank, Monatsbericht 4/2019 и Corneo G. et al. “Erbschaft und Eigenleistung im Vermögen der Deutschen” // Perspektiven der Wirtschaftspolitik. 17/1 (2016). P. 35–53; их цифры корректируют оценки Т. Пикетти и Г. Цукмана: “Wealth and Inheritance in the Long Run” // Handbook of Income Distribution / Ed. by A. B. Atkinson and F. Bourguignon. Vol 2. Amsterdam, 2014. Ch. 15.

94 Deutscher Bundestag, 19. Wahlperiode, 7. Sitzung, 18 Jan. 2018, p. 563 (Klaus Ernst, Die Linke); Stiftung Familienunternehmen, Die Entwicklung der Vermögenssteuer im internationalen Vergleich (2017), p. 10.

95 Шили в Die Zeit. 24 Oct. 2019.

96 Beckert J. Unverdientes Vermögen. Frankfurt am Main, 2004. См. также: Grundig R. Vermögen vererben. Göttingen, 2022.

97 Bundestag, Plenarprotokoll 15/32, 14 March 2003, p. 2, 486.

98 Welter F., Gröschl J. “Unternehmer und Unternehmerinnen in Deutschland” // Aus Politik und Zeitgeschichte. 66/16–17 (2016). P. 8.

99 Beckert J., Lukas H., Arndt R. “Verdient – Unverdient: Der öffentliche Diskurs um die Erbschaftssteuer in Deutschland und Österreich” // Berliner Journal für Soziologie. 27/2 (2017). P. 271–291.

100 52 % выпускников Volks- и Hauptschul и только 38 % выпускников Fach- или Hochschulreife, эквивалент уровня A; Lebenslagen in Deutschland: Wahrnehmung von Armut und Reichtum / Ed. by BMAS. Berlin, 2015. P. 71.

101 Smith A. Theory of Moral Sentiment (1759). IV.1.7.

102 Юлия Фридрихс, 11 апреля 2017 г.: https://oxiblog.de/deutsche-erben-haben-es-gut; Friedrichs J. Wir Erben. Berlin, 2015. https://www.spiegel.de/forum/wirtschaft/vermoegensverteilung-deutschland-viele-erben-fuehlen-sich-schuldig-thread-255893-14.html.

103 Zitelmann R. “Upward Classism” // Economic Affairs. 40/2 (2020). P. 162–179; Zitelmann R. The Rich in Public Opinion. Washington DC, 2020.

104 Frevert U. Mächtige Gefühle. P. 229–250. Цит. на с. 240.

105 Rickens C. Ganz Oben. Köln, 2011. P. 67–80; Frankfurter Rundschau. 6 July 2017. Для более ранних периодов см.: Reichtum in Deutschland / Ed. by E. Gajek et al. Göttingen, 2019.

106 Замечание Штефана Либиха (DWI): Die Zeit. 25 Jan. 2018.

107 Lebenslagen in Deutschland / Ed. by BMAS. P. 39–70.

108 Sozialbericht NRW 2012: Armuts- und Reichtumsbericht, p. 342–345.

109 В эту цифру включены только те, кто получал постоянную поддержку для существования (laufende Hilfe zum Lebensunterhalt). Число получателей социальной помощи в особых случаях (besondere Lebenslagen) выросло с 1 миллиона в 1973 г. до 1,5 миллиона в 1990-м.

110 Hauser R., Hübinger W. Arme unter uns. Freiburg im Breisgau, 1993. 2 vols. – в предполагаемое число потерявших свои дома не вошли этнические немецкие мигранты и иностранцы. Поскольку немецкая статистика бедности основана на опросниках домохозяйств, она не охватывает группы, которые не живут в обычных домохозяйствах, такие как бездомные, беженцы и люди в домах престарелых.

111 Haupt A., Nollmann G. “Warum werden immer mehr Haushalte von Armut gefährdet?” // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. 66/4 (2014). P. 603–627; Cremer G. Deutschland ist gerechter. Ch. 6, 7.

112 Bild. 13 Aug. 2003. P. 1; см. также: Rieger B. “‘Florida-Rolf’ lässt grüßen” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 70 (2022). P. 361–389.

113 Der Spiegel. 11 Feb. 2010 (Westerwelle); пункт о CDU перефразирует премьер-министра Баден-Вюртемберга Штефана Маппуса, также цитируемого здесь.

114 Sozialbericht NRW 2012, p. 331.

115 Sozialgericht Berlin, 20 Oct. 2003: S 70 AL 5274/02. Земельный суд Берлина-Бранденбурга (Landessozialgericht Berlin-Brandenburg) поддержал это решение.

116 European Commission, European Semester Thematic Factsheet: Unemployment Benefits (2014), chart 8, p. 11; National Audit Office, Benefit sanctions (29 Nov. 2016); Hofmann T. “Arbeitslosigkeit und Armut” // Menschenwürde ist Menschenrecht / Ed. by Der Paritätische Gesamtverband. 2017. P. 42ff; Die Zeit. 22 June 2017.

117 Sozialgericht Gotha, 2 Aug. 2016, Az.: S 15 AS 5157/14.

118 BVerfG, Urteil des Ersten Senats, 5 Nov. 2019, 1 BvL 7/16-, Rn. 1–225.

119 Becker I. “Verdeckte Armut in Deutschland” // FES Fachforum. No. 2 (2007).

120 SPD Bundestagsfraktion, 9 May 2006, цит. в: taz. 11 May 2006.

121 Социально-экономическая панель (SOEP) – долгосрочное исследование более 10 000 домохозяйств. Это и след. см.: Becker I. “Finanzielle Mindestsicherung und Bedürftigkeit im Alter” // Zeitschrift für Sozialreform. 2 (2012); ср. Mika T. “Informationsdefizite und Schonung Angehöriger” // Informationsdienst Soziale Indikatoren. 35 (2006). P. 7–10.

122 Caritas. Arme Unter Uns. P. 122–129.

123 Bundesgerichtshof, 15 Sept. 2010, XII ZR 148/09. С 2020 г. дети, зарабатывающие менее 100 000 евро (до уплаты налогов) в год, освобождены от уплаты налога.

124 Sozialbericht NRW 2012, p. 339.

125 https://www.deutschlandfunkkultur.de/hartz-iv-sozialhilfe-grundsicherung-ueberleben-in-der-100.html.

126 Sozialbericht NRW 2012, p. 329, 346; Sozialbericht NRW 2016, p. 552.

127 Fassin D. Humanitarian Reason.

128 Hoffman H., Hendel-Kramer A. “Angebot zur Würde” // Transformation der Tafeln in Deutschland / Ed. by S. Selke and K. Maar. Wiesbaden, 2011. P. 123–136; Benedict H.-J. “Die Ausgegrenzten” // Zeitschrift für Evangelische Ethik. 59 (2015). P. 17–29; Oechler M., Schellwat M. “Alternative Formen der Armutsbekämpfung: die neue Mitleidsökonomie” // Soziale Passagen. 7 (2015).

129 Parijs P. van, Vanderborgth Y. Basic Income. Cambridge, MA, 2017.

130 www.d-althaus.de/22.0html; Bischoff J. Allgemeines Grundeinkommen. Hamburg, 2007; Enste D. H. “Bedingungsloses Grundeinkommen” // Roman Herzog Institut, Informationen. No. 5 (2008); Томас Штраубхаар в: Wirtschaftsdienst. 9 (2013). P. 583–605; Straubhaar T. “Unconditional Basic Income” // CESifo Forum. 19/3 (2018).

131 Письмо в журнал Nitro 21 июня 2018 г., с благодарностью Беттине Шеллонг-Ламмель. Jusos: национальный конгресс 25–27 нояб. 2016 г. https://jusos.de/wp-content/uploads/2021/06/Beschlussbuch-Buko-2019-Schwerin.pdf. Bothfeld S. “Das bedingungslose Grundeinkommen zwischen Utopie und sozialstaatlicher Wirklichkeit” // Leviathan. 46/1 (2018). P. 81–108; Raddatz G. “Das bedingungslose Grundeinkommen” // Argumente zu Marktwirtschaft und Politik. 123 (2013); Kaufmann F.-X. “Sicherheit” // Wohlfahrtsstaatliche Grundbegriffe / Ed. by S. Lessenich. Frankfurt am Main, 2003. P. 73–104.

Глава 13. Круги заботы

1 Gandhi M. Hind Swaraj or Indian Home Rule. Phoenix, Natal, 1909. Ch. 13.

2 Grundlagen der Sozialpolitik, Vol. I, Geschichte Der Sozialpolitik in Deutschland Seit 1945 / Ed. by Bundesministerium für Arbeit und Sozialordnung. Baden-Baden, 2001; Drei Wege deutscher Sozialstaatlichkeit / Ed. by H. G. Hockerts. München, 1998.

3 Oswald von Nell-Breuning / Ed. by H. Klein. Freiburg im Breisgau, 1989. P. 36–43.

4 Achinger H., Höffner J., Muthesius H., Neundörfer L. Neuordnung der sozialen Leistungen. Köln, 1955. P. 22ff.

5 Höffner J. “Eigenverantwortung und Wohlfahrtsstaat” (1952) // Höffner J. Ausgewählte Schriften. V. Paderborn, 2014. P. 53; Rölli-Alkemper L. Familie im Wiederaufbau. Paderborn, 2000. Цит. на с. 499.

6 См.: Fix B., Fix E. Kirche und Wohlfahrtsstaat. Freiburg im Breisgau, 2005.

7 Nussbaum M. Upheavals of Thought.

8 Мф. 25:40; Eckert A. “Kirchliche Caritas und Staatliche Wohlfahrtspflege” // Caritas. 56 1955 (/). H.1.

9 Guardini R. Der Dienst am Nächsten in Gefahr. Würzburg, 1956.

10 Henkelmann A. “‘Der Dienst am Nächsten in Gefahr’?” // Auf dem Weg in “dynamische Zeiten”. P. 127–173.

11 Von Bodelschwingh, Deutscher Bundestag, 157. Sitzung, 3 May 1961, Stenog. Berichte Bd. 49, p. 9, 026.

12 Adamy W. et al. “Sozialstaat oder Armenhaus?” // Sozialer Fortschritt. 32/9(1983). P. 193–200.

13 Расширение и профессионализация сопровождались своими собственными проблемами, не в последнюю очередь растущим числом сотрудников, которые больше не были верующими христианами, и потерей автономии; к 1980-м гг. Diakonie на три четверти своих средств зависела от государства и обязательного медицинского страхования; Seibert H. “Finanzierung der Diakonie”, www.diakonie.de/finanzierung, last accessed 2 March 2022.

14 Bühler H. H. “Die katholischen sozialen Einrichtungen der Caritas in des Bundesrepublik 1980–1990” // Caritas. 92 (1991). P. 319–336; Die Macht der Nächstenliebe / Ed. by U. Röper and C. Jüllig. Berlin, 1998; “Millionenfache Hilfe – die Caritas in Zahlen”, www.caritas.de, last accessed 2 March 2022; Destatis, Pflegestatistik 2019 (2020). Fix B., Fix E. Kirche und Wohlfahrtsstaat. P. 176.

15 LAB, B Rep. 074 Nr. 8766, VG XIV A 14/59, 20 Aug. 1959; B Rep. 074 Nr. 8774, VG XIV A 694/56, 25 June 1957.

16 У. Бриш в: Vier Jahre Bundessozialhilfegesetz and Jugendwehlfahrtsgesetz. Frankfurt am Main, 1966. P. 537.

17 В 1957 г. – 0,6 % в Регенсбурге и 3,8 % в Бохуме, см.: Föcking F. Fürsorge im Wirtschaftsboom. München, 2007. P. 228.

18 ADE, Allg. Slg 705, Senator für Arbeit und Sozialwesen, Berlin, “Bericht über den Fürsorgerischen Dienst” (March 1960); Barabas F., Sachsse C. “Bundessozialhilfegesetz” // Kritische Justiz. 9/4 (1976). P. 359–376.

19 См. Barkholdt C., Naegele G. “Armut durch Pflegebedürftigkeit” // Sozialpolitische Strategien gegen Armut / Ed. by W. Hanesch. Opladen, 1995. P. 404–428; ADE, Allg Slg. 688, Армин Клаусс (министр социальной политики земли Гессен), “Pflegeversicherung”, июнь 1984 г.

20 Stadt Köln “Senioren in Köln”: Kölner Statistische Nachrichten. 5 (1989).

21 Adamy W. et al. “Sozialstaat oder Armenhaus?”

22 Dieck M. “Interessengegensätze zwischen der Wohlfahrtspflege und den betroffenen Leistungsempfängern” // Theorie und Praxis der sozialen Arbeit. 6 (1992).

23 Barkholdt C., Naegele G. “Armut durch Pflegebedürftigkeit”. P. 410–415.

24 Verfassung des Freistaates Bayern vom 2. Dezember 1946, Art. 124.

25 Kuchler C. Kirche und Kino. Paderborn, 2006. P. 151–174.

26 KAS, 04–070/008/3, Frauen Union, 1979–80.

27 Kuller C. Familienpolitik im föderativen Sozialstaat. München, 2004; Künzler J. et al. “Gender Division of Labour in Unified Germany” // WORC Report. 2011. P. 19–21.

28 Kuller C. “‘Stiefkind der Gesellschaft’ oder ‘Trägerin der Erneuerung’?” // Gesellschaft im Wandel, 1949—73 / Ed. by Th. Schlemmer and H. Woller. München, 2002. P. 297.

29 Kolbe W. Elternschaft im Wohlfahrtsstaat: Schweden und die Bundesrepublik im Vergleich 1945–2000. Frankfurt am Main, 2002. P. 414–418.

30 Kielmansegg P. Nach der Katastrophe. Berlin, 2000. P. 403.

31 Zillken E. “Zur Reform des Rechts des unehelichen Kindes” // Jugendwohl. 11 (Nov. 1964). P. 390–396.

32 Hauser R., Hübinger W. Arme unter uns. I. Caritas, 1991. P. 204–214.

33 Schmidt M. G. “Grundlagen der Sozialpolitik in der DDR” // Grundlagen. I. P. 685–798.

34 См.: Jarausch K. H. “Care and Coercion” // Dictatorship as Experience / Ed. by K. H. Jarausch. New York, 1999; Jarausch K. H. “Fürsorgediktatur” // Docupedia-Zeitgeschichte (2010). http://docupedia.de/Fuersorgediktatur.

35 Künzler J. et al. “Gender Division”. Table 3. Appendix table A 13–16.

36 BArch Berlin, DY 34/14921: Nachbarschaftshilfe; Neues Deutschland. 22 Jan. and 18 Feb. 1961.

37 Frauenreport ’90 / Ed. by G. Winkler, für die Beauftragten des Ministerrates für die Gleichstellung von Frauen und Männern. Berlin, 1990. P. 88ff.

38 Künzler et al. “Gender Division”. Fig. 14.

39 BArch Berlin, DY 34/14921, Bericht, 26 April 1961.

40 BArch Berlin, DY 34/2940: FDGB, Beratung, 30 April 1969.

41 Frauenreport ’90. P. 81; Kaminsky A. Frauen in der DDR. Berlin, 2016. P. 139ff.

42 BArch Berlin, DY 30/36878, “Information über Probleme”, 4 Oct. 1982.

43 1955 г., цит. в: Kaminsky A. Frauen in der DDR.

44 BArch Berlin, DY 67/26: Volkssolidarität, vol. II, Bezirk, Leipzig, 1971.

45 LAB, C Rep 118/652, Information, 28 Aug. 1974.

46 BLHA, 401 RdB/Pdm/23992/2, Analyse, 30 May 1969.

47 BLHA, Rep. 401, Nr. 20144, Analyse… Kreis Gransee 1988, 4 Jan. 1989.

48 Schwitzer K.-P. “Senioren” and “Behinderte” // Sozialpolitik in der DDR / Ed. by G. Manz et al. Berlin, 2001; BMFSFJ, Siebter Bericht zur Lage der älteren Generation in der Bundesrepublik Deutschland. Berlin, 2016. P. 184ff.

49 Das Parlament. 12 Nov. 2018. P. 3. Destatis, Pflegestatistik, 2017; BGW Forschung, “Altenpflege in Deutschland” (2015). Об относительно низкой оплате см.: ILO. Care Work and Care Jobs. Geneva, 2018. P. 224.

50 Блюм, речь на новогоднем приеме CDU, Бремен, цит. в: taz. 22 Jan. 1998.

51 Infratest 1992, цит. в: Barkholdt C., Naegele G. “Armut durch Pflegebedürftigkeit”; один час помощи в день в то время давал до 1200 немецких марок в месяц.

52 Немцы также гораздо меньше полагались на социальные услуги на дому: в 2013 г. только 3 % людей старше шестидесяти пяти лет пользовались мобильными службами, которые присылали представителей на дом, по сравнению с 12 % в Швеции. Институциональная помощь также была небольшой и хронически недофинансированной; Швеция тратила на это в три раза больше; Auth D. Wandel von Care-Regimen in Grossbritannien, Schweden und Deutschland. Münster, 2017. Esp. p. 401–417.

53 BVerfG, 1 BvR 1508/96, 7 June 2005.

54 BGH, XII ZR 148/09, 15 Sept. 2010.

55 Brehm U., Huebener M., Schmitz S. “15 Jahre Elterngeld” // Bevölkerungsforschung Aktuell. 6 (2022).

56 ILO, Care Work and Care Jobs, fig. 2.4: стоимость неоплачиваемой работы по уходу в процентах от ВВП. BMFSFJ, Siebter Altenreport, p. 84–88; European Commission, Report on Equality between Women and Men in Europe (2018).

57 Migrantinnen aus Osteuropa in Privathaushalten / Ed. by ver.di. Berlin, 2014. P. 6.

58 Engstler H., Tesch-Römer C. “Zeitverwendung von Erwachsenen, die ein Haushaltsmitglied pflegen” // Wie die Zeit vergeht. Destatis, 2017. P. 232–237; BMFSJ, Siebter Altenbericht; Destatis, Pflegestatistik (2019); в домах престарелых более восьми из десяти лиц, осуществляющих уход, – женщины.

59 Blinkert B. Chancen und Herausforderungen des demografischen Wandels. Berlin, 2013. P. 176–178.

60 Hielscher V. et al. “Pflege in den eigenen vier Wänden”. Hans Böckler Stiftung. Studie Nr. 363 (June 2017). P. 54–61.

61 Trentmann F. Empire of Things. P. 500–506.

62 ADE, DEVA 296: Aktion “Das Alter darf nicht abseits stehen”, 1961–3.

63 BMFSFJ, Freiwilliges Engagement in Deutschland (FWS, 2019); Outline 31b; Freiwilligensurvey 2004. См. также: Hacket A., Mutz G. “Empirische Befunde zum bürgerschaftlichen Engagement” // Aus Politik und Zeitgeschichte. B 9/2002. P. 39–46.

64 Gaskin K. et al. Ein neues bürgerschaftliches Europa. Freiburg im Breisgau, 1996; Eurobarometer, “Volunteering and Intergenerational Solidarity” (2011); Destatis, Statistisches Jahrbuch, 2016, p. 175.

65 JHD, 021043–010 [RR296], “Ein Jahr für die Kirche” (Essen, 1960). ADCV, 329.1. 058 Fasz. 01, Elisabeth Denis, “Mädchenschutzarbeit” (c. 1951).

66 JHD, Informationsdienst BDKJ, 31 Aug. 1989, p. 185; JHD, RR296, Das Freiwillige Soziale Jahr: ein dokumentarischer Bericht / Ed. by Arbeitskreis FSD (1973).

67 AWO, 4/AWOA000331, “Freiwillige soziale Dienste”, 20 March 1966; BDKJ, Informationsdienst, 6 Dec. 1963.

68 ADCV 921.9 +339, Freiwilliges soziales Jahr, 15 March 1966; AWO, 4/AWOA000331, letters 1968.

69 ADE, HGSt, Allg. Slg. 308, Mitteilung Nr. 31, 15 Apr. 1958.

70 JHD, Freiwillige Soziale Jahr; Jax C. Von der Pflicht zur Freiwilligkeit. Berlin, 2006. P. 81ff.

71 JHD, Freiwillige Soziale Jahr, p. 30, взято из исследования: Diakonisches Werk. 1971.

72 BDKJ, 021043–010 [RR296], Aachen; Informationsdienst, 9 Apr. 1959.

73 ADE, HGSt, Allg. Slg. 308, “Briefe reicher Mädchen”, 1964.

74 ADE, HGSt, Allg. Slg. 308, Erfahrungsaustausch, 9–10 Feb. 1967.

75 BMFSFJ, Hauptbericht des Freiwilligensurveys 2009 (Berlin, 2010), p. 124ff.

76 На Forum ’66 в Висбадене, цит. в: ADCV, 319.5/6, “Gesellschaftliche Hilfe”. Orig.: “…dass jeder… verpflichtet ist, einen Teil seiner Arbeitskraft dem Allgemeinwohl zu opfern – ehrenamtlich, weil diese Allgemeinheit ihm die Voraussetzungen fuer seine Existenz sichert”.

77 JHD, 02/010–059, RR 332, BDKJ, “Dienste auf Zeit” 1969/70; Pünder M. “Die Funktion der ehrenamtlichen Arbeit in einer Demokratie” // Caritas. 73 (May 1972). P. 129.

78 DPWV-Nachrichten 9/1966, p. 132 и Moll L. “Der ehrenamtliche Mitarbeiter” // Blätter der Wohlfahrtspflege. 3 (1965). P. 93. См. также: KAS, CDU, “Die Frau in der Gesellschaft”, 2 Sept. 1977.

79 JHD, Freiwillige Soziale Jahr; BDKJ Journal, 5 Dec. 1995, p. 9–12. Pünder M. “Funktion der ehrenamtlichen Arbeit in einer Demokratie”.

80 AWO, 4/AWOA000331, Stellungnahmen 1968–9; letter 28 March 1968.

81 ADCV 319.5/3 M 305 Fasz. 01, 1 Sept. 1973, Anlage.

82 ADE, HGSt 1947, Tätigkeitsbericht 1978.

83 AWO, 4/AWOA003416 “Rechenschaftsbericht des Zentralausschusses der VS”, Oct. 1945 – Oct. 1955; см. с. 353–355 этого изд.

84 BLHA, Rep 955/11578, Plan-Ist-Vergleich 1986, 9 Feb. 1987.

85 Winkler G. “Zur Geschichte der Volkssolidarität”. 2015, MS. P. 29–39; Springer, Da konnt’ Ich mich dann so’n bisschen entfalten; Angerhausen S. et al. Überholen ohne einzuholen: Freie Wohlfahrtspflege in Ostdeutschland. Opladen, 1998.

86 ADE, Allg Slg 1718, Diakonie “Repräsentative Stichprobe”, 2011.

87 Krimmer H. et al. “Lokal kreativ, finanziell unter Druck, digital herausgefordert”. Ziviz, 2020. P. 9; исследование поддержали Бавария, Рейнланд-Пфальц, Берлин и Мекленбург-Передняя Померания.

88 Gerechtigkeit für Familien / Ed. by BMFSFJ. Stuttgart, 2001.

89 BGH 19/1/2011 IV ZR 7/10.

90 Destatis, Pflegestatistik 2019; www.bundesgesundheitsministerium.de/themen/pflege/pflegekraefte, last accessed 11 April 2022.

91 Bifg, Barmer Pflegereport 2021. Bundesagentur für Arbeit, Arbeitsmarktsituation im Pflegebereich (May 2021).

92 Stiftung H. B. “Arbeitsbedingungen in der Pflege”. 11 Nov. 2021.

Глава 14. Мать-природа

1 “Frühling”, перевод: The Eclectic Magazine of Foreign Literature, Science and Art (1849). P. 245.

2 Директор OECD по вопросам окружающей среды Саймон Аптон, 31 мая 2012 г.; www.oecd.org/newsroom/environmentgermanyalaboratoryforgreengrowth.htm.

3 Destatis, Datenreport 2021, Ch. 13, esp. p. 431ff; Umweltbundesamt, Daten und Fakten zu Braun- und Steinkohlen, Texte 28 (2021); International Energy Agency, Coal 2020 (Dec. 2020). На своей основной работе поэт Новалис участвовал в разработке месторождения бурого угля для местных соляных заводов в Тюрингии.

4 BMWK, Klimaschutz in Zahlen (2021), p. 15. По утверждению президента UBA Дирка Месснера, в 2021 г. Германия выбросила на 33 миллиона тонн парниковых газов больше, чем в 2020 г., 15 марта 2022 г., www.umweltbundesamt.de; SDSN, Yale Center for Environmental Law & Policy, and Center for Global Commons at the University of Tokyo, Global Commons Stewardship Index 2021 (2021), p. 146ff.

5 Warde P. et al. The Environment: A History of the Idea. Baltimore, MD, 2021; Radkau J. The Age of Ecology. Cambridge, 2014.

6 Haeckel E. Aus Insulinde. Bonn, 1901. P. 75.

7 Blackbourn D. The Conquest of Nature. London, 2006. P. 266–280; Uekoetter F. The Green and the Brown. Cambridge, 2006.

8 Engels J. I. Naturpolitik in der Bundesrepublik. Paderborn, 2006.

9 Landesarchiv Saarland, HBL 39, Interessengemeinschaft der HBL-Geschädigten, Saarbrücker Allg. Zeitung. 5 Aug. 1958; HBL 45, Mitteilungsblatt des Verbandes der Berggeschädigten im Saarland, “Bergbau und Grundbesitz”, no. 11 (Nov. 1958); HBL 69: “Hilfe! Wasser! Alarmschrei aus Grossrosseln”, 22 Feb. 1958; Uekötter F. Naturschutz im Aufbruch. Frankfurt am Main, 2004. P. 57–80; Uekötter F. Deutschland in Grün. Göttingen, 2015. P. 83–90; Hasenöhrl U. Zivilgesellschaft und Protest. Göttingen, 2011; Engels J. I. Naturpolitik. P. 97–148.

10 Eco-Archiv 12/2006: Fotowettbewerb ENJ 1970.

11 Uekötter F. Naturschutz. P. 67.

12 www.mainau.de/grune-charta.html.

13 Hasenöhrl U. Zivilgesellschaft. Цит. на с. 160.

14 Deutscher Bundestag, 6. Wahlperiode, 155. Sitzung, 3 Dec. 1971: 8,914ff; Meadows D. et al. The Limits to Growth. New York, 1972; Kupper P. “Die 1970er Diagnose” // Archiv für Sozialgeschichte. 43 (2003). P. 325–348.

15 Westdeutsches Friedenskomitee, “Die öffentliche Meinung in der Bundesrepublik gegen die Vorbereitung des Atomkrieges” (1955), p. 17, 27; Naturfreundejugend, 20 Apr. 1958, Ганновер, цит. в: Jäger U., Schmid-Vöhringer M. “Wir werden nicht Ruhe geben…” Tübingen, 1982. P. 20.

16 BArch Koblenz, B 237/97207, Frau K., 4 June 1958. См.: Murdock C. “Public Health in a Radioactive Age” // Central European History. 52/1 (March 2019). P. 45–64.

17 Hasenöhrl U. Zivilgesellschaft. P. 210ff.

18 См.: Milder S. Greening Democracy. Cambridge, 2017. Цит. на с. 40.

19 Inglehart R. Silent Revolution and Modernization and Postmodernization. Princeton, NJ, 1997.

2 °Cм. группу “History of Nuclear Energy and Society”, https://cordis.europa.eu/project/id/662268.

21 См. www.ag-energiebilanzen.de, “Stromerzeugung nach Energieträgern”, 26 Apr. 2022; цифры Destatis менее полны и не включают, например, собственные электростанции отрасли. Приведенная здесь цифра касается относительной доли различных видов энергии в валовом производстве электроэнергии. См. также: Kramer W., Maassen U. “Das Bruttoprinzip ist europäische Vorgabe” // Energiewirtschaftliche Tagesfragen. 72/4 (2022). P. 45–47. Я благодарю Х. Г. Буттерманна (EEFA) из AG Energiebilanzen за ценную информацию.

22 HIS, SBe 730, G7, Republik Freies Wendland, Gorleben (Selbstverlag, 1980); Gorleben: Dokumentation / Ed. by Die Tageszeitung. 1981; Gorleben ist überall / Ed. by D. Halbach. 1979; BMWK, Energiedaten (2021), table 23.

23 HIS, Sbe 576-G2, “Das Junge Wort, Rechtsradikale im grünen Gewande”, 10 July 1980; Manstein B. Im Würgegriff des Fortschritts. Frankfurt am Main, 1964; Cohrs E.-O., Knigge W. Atomenergie. Weltbund zum Schutz des Lebens, 1978.

24 Eco-Archiv 01/2007: NF Ausstellungen, Bedrohte Umwelt (1971).

25 Pausewang G. Die Wolke: jetzt werden wir nicht mehr sagen können, wir hätten von nichts gewusst. Ravensburg, 1987.

26 HIS, Sbe 730-G5, BBU, Informationen zur Kernenergie Nr. K 10.

27 Jungk R. Der Atomstaat. München, 1977; Jungk R. Trotzdem: Mein Leben für die Zukunft. München, 1993; и см. с. 429–430 этого изд.

28 HIS, Sbe 590-G1, Oeser K. “Evangelische Kirche und Bürgerinitiativen” (1978). P. 11; подробнее см.: Die Zeit. 6 Oct. 1978.

29 Die Grünen. “Diesmal die Grünen Warum?” Jan. 1983. P. 3.

30 HIS, Sbe 730, G 7, “Nirgends, nie woll’n wir sie die Atommülldeponie” (1978) / Ed. by Bund Dt Pfadfinder. P. 37.

31 Bewegte Dörfer / Ed. by J. Paulus. Paderborn, 2018. P. 231.

32 Battelle-Institut, Bürgerinitiativen im Bereich von Kernkraftwerken. München, 1975. P. 99.

33 HEW Archive, Sammelschiene, June 1972.

34 KAS, 106/2, Junge Union Rheinland-Pfalz, “Verschleissproduktion, Verschwendung, Wachstumsproblematik” (1974); 04-007-460/2: Junge Union, Bezirksverband Unterfranken, “Positionspapier zur Energiepolitik” (1979); ASM 06-059-079/1: Weissbuch Energie (1979–80). Süddeutsche Zeitung. 6 Sept. 1971.

35 Radkau J. “Das RWE zwischen Braunkohle und Atomeuphorie 1945–68” // RWE (Ed.), D. Schweer. Wiesbaden, 1998. P. 173–196; Ehrhardt H. “Energiebedarfsprognosen” // Energie in der modernen Gesellschaft / Ed. by H. Ehrhardt and Th. Kroll. Göttingen, 2012. P. 193–222.

36 HIS, Sbe 730-G5, BBU, “Unfälle in deutschen Kernkraftwerken” (Sept. 1979).

37 Türk H. Treibstoff der Systeme. Berlin, 2021. P. 85–97. Цит. на с. 89.

38 Eurobarometer 17, “Energy and the Future” (Apr. 1982), J.-R. Rabier, H. Fiffault and R. Inglehart, Q.216A.

39 Dube N. Die öffentliche Meinung zur Kernenergie in der Bundesrepublik Deutschland, 1955—86: eine Dokumentation. Berlin, 1988. Esp. p. 16ff. Результаты голосования в 1990-е гг. см.: World Nuclear Association, “Nuclear Power in Germany” (Jan. 2022).

40 Der Spiegel. 13 Feb. 1983.

41 Anders K., Uekötter F. “Viel Lärm ums stille Sterben” // Wird Kassandra heiser? / Ed. by F. Uekötter and J. Hohensee. Stuttgart, 2004. P. 112–138.

42 Das Waldsterben / Ed. by R. von Detten. München, 2013; Metzger B. “Erst stirbt der Wald, dann du!” Frankfurt am Main, 2015.

43 Eco-Archiv, 12/2006: Krems B., Krems B. Neunkirchener Aufruf. 26 June 1983; Krems to Erhard Eppler, 26 June 1983; B. Krems, statement and Presseerklärung, 4 and 21 July 1983.

44 Eco-Archiv 12/2006: Krems 1983, 4ff. Der Spiegel. 26 Feb. 1984. 5 Oct. 1986; BUND, Arbeitskreis Immissionsschutz, “Programm für saubere Luft” (1987); Krems-Hemesath B. Bundesdeutsches Umweltrecht. Oldenburg, 1990.

45 Rucht D. Modernisierung und soziale Bewegungen. Frankfurt am Main, 1994. P. 248–290, 458ff.

46 ICPSR 9057, Eurobarometer 18: Ecological Issues (Oct. 1982), J.-R. Rabier, H. Riffault and R. Inglehart. Возрастная группа – от 15 лет до 65+. Критика: Graf R. “Verhaltenssteuerung jenseits von Markt und Moral” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 66 (2018). P. 435–462.

47 UBG, Ministerium für Bildung und Wissenschaft, Modelle zur Umwelterziehung in der Bundesrepublik Deutschland (1989). II. P. 52ff.

48 UBG, Staeck L. “Synopse der Richtlinien und Lehrpläne für Biologie” // IPN Arbeitsbericht. No. 11 (Kiel, 1975). P. 20.

49 Süddeutsche Zeitung. 24 March 1971. Realgymnasium Voelklingen, prize in biology. UBG, Modelle zur Umwelterziehung (1989); Minister für Umwelt, NRW, “Wir und unsere Umwelt: Einfälle statt Abfälle” (1990), цитата.

50 Huff T. Natur und Industrie im Sozialismus. Göttingen, 2015. P. 1.

51 Huff T. Natur und Industrie. P. 303.

52 BArch Berlin, DY 27/7550, Kulturbund Denkschrift 1957.

53 BArch Berlin, DY 27/10913, “Kurzbericht über die Naturschutzwoche 1959 im Kreise Bautzen” и “1959 im Bezirk Halle”; DY 27/10455, “Einschätzung der Naturschutzwoche”, Cottbus, 9 Aug. 1968; DY 27/10656, Dresden (Rhododendron); DY 27/7396 Merseburg (Kakteenfreunde).

54 BArch Berlin, DY 27/7399, Saalfeld; DY 27/10660, Suhl 1972; DY 27/10454, Guido Thoms, 27 Apr. 1973; DY 6/1855, Nationale Front, Suhl, “Informationen… ‘Mach-mit!’”, 13 Apr. 1978; Strube S. Euer Dorf soll schöner warden. Göttingen, 2013.

55 Behrens H. “Landschaftstage in der DDR” // Natur und Umweltschutz nach 1945 / Ed. by F.-J. Brüggemeier and J. I. Engels. Frankfurt am Main, 2005.

56 Huff T. Natur und Industrie. P. 138 и о приведенном выше.

57 Die Energiepolitik der DDR. Friedrich-Ebert-Stiftung, Bonn 1988; Türk H. Treibstoff der Systeme; Steiner A. “‘Common Sense Is Necessary’: East German Reactions to the Oil Crises of the 1970s” // Historical Social Research. 39/4 (2014). P. 231–250.

58 AG Energiebilanzen, “Primärenergieverbrauch – neue Bundesländer”. В фактических тоннах бурого угля ГДР добыла 258 миллионов в 1980 г. и 319 миллионов в 1987-м; Statistisches Jahrbuch der DDR 1979, etc.

59 Доля лигнита в потреблении первичной энергии в ГДР выросла с 63 % в 1980 г. до 72 % в 1985-м, в производстве электроэнергии – с 73 до 83 %, а доля нефти упала с 17 до 11 %; доля же природного газа (тоже в основном из СССР) увеличилась за эти годы лишь с 9 до 10 %.

60 Jänicke M. et al. Alternative Energiepolitik in der DDR und in West-Berlin: Gutachten im Auftrag der Alternativen Liste. 1987. P. 12–14.

61 BArch Berlin, DC 16/21, Staatssekretariat für Energie, Stromversorgung der Bevölkerung, 14 Aug. 1953; Minister für Hüttenwesen to Grotewohl, 20 Aug. 1953.

62 LAB, C Rep 135–01, no. 253, Protokoll Kohle- und Energiekonferenz, 6 Feb. 1958.

63 LAB, C Rep 902, no. 139, SED Konferenz, Energieprogramm in Berlin, 31 Oct. 1957.

64 BArch Berlin, DC 20/27420, AG Rationelle Energieanwendung beim Ministerrat, Stand der Ablösung der elekt. Raumheizung, 10 Feb. 1984. BEWAG Archive (Berlin), A/26434, Kombinatsdirektor, Entwicklung des Energieverbrauchs, 1983.

65 См.: Shin H., Trentmann F. “Energy Shortages and the Politics of Time” // Scarcity in the Modern World / Ed. by F. Albritton Jonsson et al. London, 2019. Ch. 15.

66 BArch Berlin, DY 6/4990, Nationale Front, report, Suhl, 11 Jan. 1971.

67 BArch Berlin, DY 6/4678, Nationale Front, report, Rostock, Jan. 1963.

68 BArch Berlin, DY 6/4903, Nationale Front, report, Erfurt, 31 Jan. 1963.

69 UBG, Ministerrat der DDR, Ministerium für Umweltschutz, Bericht 1976–80 (1981, vertrauliche Verschlusssache).

70 BArch Berlin, DK 5/69, I. M. an den Vorsitzenden, Ministerium f. Umweltschutz, 3 June 1981.

71 UBG, 9–1, R. E. an den Ministerrat, 16 Nov. 1988.

72 BArch Berlin, DO 4/1445, Bund der evang. Kirchen in der DDR, Energie und Umwelt (1988); Gensichen H.-P. “Wie man in den Wald russt”. 5 June 1985; Gensichen H.-P. “Briefe zur Orientierung im Konflikt Mensch-Erde”. No. 15 (Apr. 1987). DO 4/805, Bd.1, Mecklenburgische Kirchenzeitung, 3 Feb. 1985. UBG, Nachlass Umweltgruppe Görlitz, 69–2, “Dresdner Denkschrift”, July 1983. UBG, Lausitzbote no. 1 (Feb. 1989), editorial Informationspapier (IP).

73 UBG, 59–1, UWG Zittau, “Erklärung von Oybin”, 28 May 1988.

74 BArch Berlin, DO 4/1445, Bund der evang. Kirchen in der DDR, Energie und Umwelt (1988).

75 UBG, 59–1, Fernkurs 1983/84 “Leben lernen für morgen”.

76 UBG, Lausitzbote no. 1 (Feb. 1989).

77 UB, 59–1, Ökologischer Arbeitskreis der Dresdner Kirchenbezirke, Material für die Gemeindearbeit (c. 1988); 45–1, AG Umweltschutz Leipzig, “Umweltschutz im Haushalt”; 69–2, “An alle Gemeinden und Jungen Gemeinden der Stadt Görlitz” (Feb. 1989), 62–78; UWG Zittau flyer “Mobil ohne Auto”.

78 UBG, 45–1, AG Umweltschutz Leipzig, “Umweltschutz im Haushalt”.

79 “Primärenergieverbrauch, alte Bundesländer, 1950–94”, www.ag-energiebilanzen.de/daten-und-fakten/zeitreihen-bis-1989.

80 Graf R.Öl und Souveränität. Berlin, 2014. Ch. 6. См. также: Gross S. G. Energy and Power. Oxford, 2023.

81 Eco-Archiv, 12/2006: Aktionswoche Verkehr und Umwelt, 1982, Umweltbundesamt, Bericht über den freiwilligen Sonntag am 27 Sept. 1981. Frankfurter Allgemeine Zeitung. 25 Sept. 1981; Bild. 27 Sept. 1981.

82 Eppler E. Ende oder Wende. Stuttgart, 1975. P. 18.

83 Gross S. G. “Reimagining Energy and Growth” // Central European History. 50 (2017). P. 514–546; и подробнее см.: Gross S. G. Energy and Power.

84 Eppler E. “Umweltschutz ist kein Spleen gelangweilter Mittelständler” // Sozialdemokratischer Pressedienst. 37/248. 30 Dec. 1982.

85 “Primärenergieverbrauch, alte und neue Bundesländer, 1950–94”. См. также: Parrique T. et al. “Decoupling Debunked”. European Environmental Bureau, 2019.

86 Для 2021 г.: www.ag-energiebilanzen.de/daten-und-fakten/primaerenergieverbrauch. Доля возобновляемых источников энергии в валовом конечном потреблении энергии достигает 20 %, www.umweltbundesamt.de/daten/energie, 25 March 2022. AGEB, Auswertungstabellen zur Energiebilanz Deutschland, 1990–2020, table 1.1. Destatis, Datenreport 2021, p. 431–9.

87 World Economic Forum. Fostering Effective Energy Transition. Geneva, 2019. P. 11.

88 Die Energiepolitik der DDR / Ed. by Hg. Friedrich-Ebert-Stiftung. Bonn, 1988. P. 24ff.

89 Brauers H. “Natural Gas as a Barrier to Sustainability Transitions?” // Energy Research & Social Science. 89 (2022). P. 1–18; Ethik-Kommission. “Sichere Energieversorgung, Deutschlands Energiewende”. Berlin, 2011. P. 60; IEA, Germany 2020 (2020), p. 3; https://www.weforum.org/reports/fostering-effective-energy-transition/.

90 В 2020 г. немцы платили за электроэнергию 31 цент за 1 киловатт-час, что почти вдвое больше, чем во Франции или Финляндии, где налоги и тарифы были ниже. Немецкая промышленность заплатила за свой газ в 2019–2020 гг. на четверть меньше, чем в 2013–2014-х. Eurostat, Electricity Prices for Household Consumers (2022); Destatis, Daten zur Energiepreisentwicklung (2022), p. 17.

91 Carlowitz H. C. von. Sylvicultura oeconomica. Leipzig, 1713. Repr. 2012. P. 105.

92 Seefried E. “Rethinking Progress: On the Origin of the Modern Sustainability Discourse, 1970–2000” // Journal of Modern European History. 13/3 (2015). P. 377–400, esp. p. 385ff.

93 World Commission on Environment and Development. Our Common Future. Oxford, 1987. P. 8.

94 Baden-Württemberg, Ministerium für Umwelt, Klima und Energiewirtschaft, Indikatorenbericht 2019 (2019).

95 The 2018 Peer Review on the German Sustainability Strategy (chaired by Helen Clark). German Council for Sustainable Development. Berlin, 2018.

96 О сказанном выше: bdew.de/service/daten-und-grafiken/entwicklung-beheizungsstruktur-wohnungsneubau/ (2 June 2022); KBA, Pressemitteilung Nr. 8/2021: Fahrzeugbestand; Umweltbundesamt, Energieverbrauch privater Haushalte (1 July 2020).

97 Destatis, Datenreport 2021, p. 433–435, 449–454.

98 Umweltbundesamt, KonsUmwelt (2020), p. 24ff; Destatis, Pressemitteilung nr 081, 7 March 2019 (Flugverkehr).

99 Krausmann F. et al. “Growth in Global Materials Use, GDP and Population During the 20th Century” // Ecological Economics. 68 (2009). P. 2, 696–705; Trentmann F. Empire of Things. P. 664–675; Infrastructures in Practice: The Dynamics of Demand in Networked Societies / Ed. by E. Shove and F. Trentmann. London, 2019; www.demand.ac.uk.

100 Гарри Леманн. Интервью 13 апр. 2018 г., www.energiewinde.orsted.de.

101 Дирк Месснер, президент Umweltbundesamt, 15 марта 2022 г., www.umweltbundesamt.de. Согласно сценариям Немецкого энергетического агентства, для того чтобы снизить выбросы CO_2 на 80–95 % в 2050 г., здания потребуют в общей сложности от 450 до 1000 миллиардов евро дополнительных инвестиций: Integrierte Energiewende. Berlin, 2018. P. 21.

102 BVerfG, Erste Senat, 24 March 2021, 1 BvR 2656/18. Подробнее см.: Lessenich S. Neben uns die Sintflut. München, 2016.

103 Umweltbundesamt. KonsUmwelt. P. 12.

104 Agora. Das Klimaschutz-Sofortprogramm (2021). P. 46.

105 Global Commons Stewardship Index 2021 (2021). P. 146ff.

106 Цит. по: Bose S. et al. Nach der Kohle. II. Rosa-Luxemburg-Stiftung, Oct. 2020. P. 9.

107 Sander H. “Ende Gelände” // Forschungsjournal Soziale Bewegungen. 30/1 (2017). P. 26–36; Kaufer R., Lein P. “Widerstand im Hambacher Forst” // Forschungsjournal Soziale Bewegungen. 31/4 (2018). P. 1–12; www.ende-gelaende.org.

108 Protest for a Future / Ed. by J. de Moor et al. II (2020).

109 BMWK, “Überblickspapier Osterpaket”, 6 Apr. 2022, www.bmwk.de.

110 BUND, “Der Krieg in der Ukraine und seine Folgen in Deutschland”, 21 May 2022, www.bund.net/service/publikationen.

111 Фатих Бирол (IEA) в: Die Zeit. 23 June 2022. P. 12.

112 StAHH, 44-5-2 Nr. 615, 29 Nov. 1955, letter by Walter Roewer; Ortsamt Blankenese, minutes, 23 Feb. 1956; Schade to Roewer, 4 Apr. 1956. Norddeutsche Nachrichten. 3 and 10 Dec. 1955.

113 Цит. в: Hartwig D. (Kriminalhauptkommissar) “Bedrohung durch ‘Kampfhunde’” // Unser Rassehund. 5/1991.

114 StAHH, 327–1, Nr. 2030, Baubehörde, 9 Dec. 1959.

115 StAHH, 327–1, Nr. 2030, Bezirksblätter, 29 May 1974; 16116 Bild. 28 Aug. 1975.

117 Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2 Sept. 1975.

118 StAHH, 327–1, Nr. 2030, K. K. corresp. With Senat, 20 and 28 Oct. 1975.

119 Frankfurter Allgemeine Zeitung. 7 Aug. 1972.

120 Хайнц Матрозе, председатель Dortmunder Verband für das deutsche Hundewesen, в: Der Spiegel. 21 July 1975. Lebensmittelhandel. 29 July 1972.

121 Strengers Y. et al. “Curious Energy Consumers” // Journal of Consumer Culture. 16 (2016). P. 761–780.

122 См.: www.dankundtreu.de; Die Welt. 24 Nov. 1984, 17 Aug. 1985; Hamburger Abendblatt. 28 Nov. 1998.

123 Hamburger Fremdenblatt. Apr. 1931.

124 Hamburger Abendblatt. 9 July 1996; дальнейшее см.: OVG RP, 7 May 1996–6 A 12926/95.

125 StAHH, 131–21, Nr. 1011, Veterinäramt, 20 Oct. 1986; Vermerk 10 March 1988; A. Klein to Senat, 25 Aug. 1991. Ф.-Й. Люттман в: Deutsche Verwaltungspraxis. Sept. 1987; Hartwig D. “Bedrohung” // Unser Rassehund. 5/1991.

126 См.: Settele V. Revolution im Stall. Göttingen, 2020; Harrison R. Animal Machines. London, 1964.

127 Settele V. Revolution im Stall. Цит. на с. 115; Poutrus P. Die Erfindung des Goldbroilers. Weimar, 2002.

128 BArch Berlin, DL 102/543, “Entwicklung… Lebensgewohnheiten”, 30 June 1971, p. 6.

129 Reckendrees A. “Konsummuster im Wandel” // Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte. 2 (2007). P. 29–61.

130 StAHH, 352–6, Nr. 2882, BML 14 Feb. 1956 and 1958; см. также: Stern. 29 May 1955.

131 § 17 TierSchG.

132 Stock M. “Tierschutz in der DDR”. PhD FU Berlin, 2014.

133 Нико Риттенау: https://www.peta.de/kampagnen/speziesismus/; Singer P. Animal Liberation. New York, 1975.

134 BVerfG, Urteil des Ersten Senats vom 15. Januar 2002–1 BvR 1783/99, Rn. 1–61; Wissenschaftliche Dienste des Deutschen Bundestages, “Das verfassungrechtliche Spannungsfeld zwischen Religionsfreiheit und Tierschutz”, Ausarbeitung WD 3–202/07.

135 Deutschlandfunk, 15 Feb. 2002; Smith D. “‘Cruelty of the Worst Kind’: Religious Slaughter, Xenophobia, and the German Greens” // Central European History. 40/1 (2007). P. 89–115; taz. 18 May 2002.

136 Destatis, Pressemitteilung, Nr. N 046, 14 July 2021.

137 BMEL, Pressemitteilung Nr. 20/2022, 15 Feb. 2022. Приведенное выше см.: Bundesinformationszentrum Landwirtschaft, “Tierwohl – was heisst das konkret?”, 18 May 2021; Deutscher Tierschutzbund, “Schwanzkupieren bei Schweinen”, 12 Apr. 2021; www.peta.de/themen/bio-eier; Destatis, “Tiere und tierische Erzeugung” (May 2022); Bülte J. “Zur faktischen Straflosigkeit institutionalisierter Agrarkriminalität” // Goltdammer’s Archiv für Strafrecht. 165 (2018). P. 35–56; www.organicdenmark.com.

138 Wissenschaftlicher Beirat Agrarpolitik beim BMEL, Wege zu einer gesellschaftlich akzeptierten Nutztierhaltung. Berlin, 2015. P. 139. В 2012 г. Vegetarierbund Deutschland насчитывал 1094 животных; Deutsche Welle. 10 Jan. 2013; см. также: Fleischatlas, опубликованный Heinrich-Böll Stiftung в 2013 и 2021 гг.

140 BMEL, “Versorgung mit Fleisch: Fleischbilanz 2021 vorläufig”. Эти цифры основаны на “Verbrauch” (потреблении) и включают кости; данные по “Verzehr” (поглощению) ниже.

141 Stahl A. et al. “Changes in Food and Nutrient Intake of 6- to 17-Year Old Germans” // Public Health Nutrition. 12/10 (2009). P. 1, 912–23.

142 См.: www.smartproteinproject.eu: “What Consumers Want” (2021). В 2016 г. чуть менее миллиона немцев называли себя веганами или людьми, которые в значительной степени избегают продуктов животного происхождения; IfD Allensbach, Allensbacher Markt- und Werbeträger-Analyse (2016).

143 The German National Nutritional Survey (NVS) II, 2005–7 и исследование NEMONIT 2005–15; см.: Nationale Verzehrstudie II, Ergebnisbericht / Ed. by Max Rubner-Institut. P. 2. 2008. Esp. p. 31–33, 44ff; Gose M. et al. “Trends in Food Consumption and Nutrient Intake in Germany between 2006 and 2012” // British Journal of Nutrition. 115 (2016). P. 1, 498–1507; Koch F. et al. “Attitudes, Perceptions and Behaviours Regarding Meat Consumption in Germany” // Journal of Nutritional Science. 10 (2021). P. 1–9, особая благодарность за дополнительную информацию Кэролайн Кремс, одному из ведущих исследователей.

144 См.: MacGregor N. Germany. P. 174–179 (“One People, Many Sausages”).

145 Dialog über Deutschlands Zukunft: Ergebnisbericht (2012).

146 Stadt Essen, Einmal grüne Hauptstadt – immer grüne Hauptstadt: 1. Fortschrittsbericht 2020. P. 32–34.

147 Graaf L. et al. “The Other Side of the (Policy) Coin: Analysing Exnovation Policies for the Urban Mobility Transition in Eight Cities around the Globe” // Sustainability. 13/9045 (2021); Müller M., Reutter O. “Course Change” // International Journal of Sustainable Transportation (2021); Menendez M., Ambühl L. “Implementing Design and Operational Measures for Sustainable Mobility” // Sustainability. 14/625 (2022); www.barcelona.cat/mobilitat/ca.

148 Projekt WindNODE, www.energie-und-kunst.de.

149 Futurium, Berlin, Oct. 2022.

150 Trentmann F., Carlsson-Hyslop A. “The Evolution of Energy Demand” // Historical Journal. 61/3 (2018). P. 807–839; www7.bbk.ac.uk/mce.

151 Generation 2050 / Ed. by Kopernikus-Projekte. 2021. Цит. на с. 45.

152 См.: www.utopiastadt.eu/zeitstrahl.

153 Thieme K., Middendorf S. “Das Augsburger Schwabencenter” // Geographica Augustana. 23 (2017). P. 21–28; www.gruenes-schwabencenter.de/wz-programme; Hendriks N., Pflitsch G. “Local Agenda in Transition” // Lessons Learnt / Ed. by N. Stamm. Augsburg 2021. P. 51–60.

154 См. www.futurzwei.org; Der Futurzwei Zukunftsalmanach / Ed. by H. Welzer and S. Rammler. Frankfurt am Main, 2013, and edn. 2015/16, 2017/18; www.in-zukunft.org; Welzer H. Alles könnte anders sein. Frankfurt am Main, 2019.

155 Habermas J. “Die neue Unübersichtlichkeit” // Merkur. 431 (Jan. 1985). P. 1–14; англ. перевод: “The New Obscurity” // Philosophy and Social Criticism. 11/2 (1986). P. 1–18; подробнее см.: Radkau J. Geschichte der Zukunft. München, 2017, а также: Graf R., Herzog B. “Von der Geschichte der Zukunftsvorstellungen zur Geschichte ihrer Generierung” // Geschichte und Gesellschaft. 42 (2016). P. 497–515.

156 Kretschmann W. Worauf wir uns verlassen wollen. Frankfurt am Main, 2018. P. 117.

Эпилог. Для чего нужна Германия?

1 Deutscher Bundestag, WD 2-3000-028/19 (28 Feb. 2019); Bundesministerium der Verteidigung. Bericht zur materiellen Einsatzbereitschaft der Hauptwaffensysteme der Bundeswehr 2017. P. 45.

2 В 2022 г. 9 % электроэнергии, импортируемой Германией, приходилось на атомные электростанции соседних стран (в особенности Франции, Бельгии и Швейцарии); в 2020 г. эта цифра достигла 23 %; Bundestag, WD 5-3000-095/22 (12 Aug. 2022).

3 https://www.bundesregierung.de/breg-de/suche/regierungserklaerung-von-bundeskanzler-olaf-scholz-am-27-februar-2022—2008356.

4 Das Parlament. 28 Nov. 2022.

5 Scholz, 27 Feb. 2022.

6 https://www.unhcr.org/refugee-statistics.

7 Deutsche Welle. 2 Oct. 2022. “Germany Mulls Sending Refugees to Africa”.

8 World Bank data, GDP growth (annual percentage); OECD income inequality data.

9 Moses A. D. “The German Catechism” (23 мая 2021). https://geschichtedergegenwart.ch/the-german-catechism.

10 Friedländer S. et al. Ein Verbrechen ohne Namen. München, 2022; Historiker Streiten / Ed. by S. Neiman and M. Wildt. Berlin, 2022; Bajohr F., O’Sullivan R. “Holocaust, Kolonialismus und NS-Imperialismus” // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 70/1 (2022); Rothberg M. Multidirectional Memory.

11 Forsa survey for RTL/ntv, 25 Jan. 2023; ср. RTL/ntv Trendbarometer, 30 Aug. 2022.

12 Matthes J. “Wie abhängig ist die deutsche Wirtschaft exportseitig von China?” // ifo Schnelldienst. 73/2 (2020); Vbw. “Geopolitische Herausforderungen und ihre Folgen für das deutsche Wirtschaftsmodell”. Aug. 2022; Die Zeit. 11 Aug. 2022. P. 19–22; iwd, 26 Aug. 2022; The Economist. 5 Nov. 2022. P. 74.

Сноски

1

Пер. П. И. Вейнберга.

2

В русском переводе – “Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке”. – Здесь и далее прим. пер.

3

Пер. В. Левика.

4

Бомбардировщик de Havilland DH.98 Mosquito.

5

Пер. Ю. Лифшица.

6

Пер. С. Шрон.

7

Пер. В. Постникова.

8

Пер. О. Седаковой.

9

Изначальным страхом (нем.).

10

Красивую страну (ит.). Так иносказательно называется Италия.

11

Наемные работники восточноазиатского происхождения, вывезенные из колоний.

12

Букв. “рабочие-гости” (нем.).

13

Юг Италии (ит.).

14

Колениализм – неологизм, образованный от фамилии канцлера Коля.

15

Мягкость (фр.).

16

Террористическая организация, запрещенная в России.

17

Две лошади (фр.). Так называли модель автомобиля Citroën 2CV.

18

Пер. Вяч. Иванова.

19

Пер. П. Карпа.

Content

Франк Трентманн
Из тьмы. Немцы, 1942–2022

Предисловие и благодарности

Введение

Часть первая. Немецкая война и ее наследие. 1942–1960-е

Глава 1. Парцифаль на войне. Обеспокоенная совесть

Глава 2. Плата за грех. От Сталинграда до конца

Глава 3. Убийцы среди нас. От вины к амнистии

Глава 4. (Некоторые) улучшения. Возмещение и искупление

Часть вторая. Одна нация, два государства. 1949–1989

Глава 5. Дом демократии. Либеральный, но в рамках

Глава 6. Новые социалистические люди. Разные морали ГДР

Глава 7. В поисках Heimat. Восток и запад

Глава 8. Война и мир. Дилемма оружия

Глава 9. Чужаки дома. Трудности инаковости

Часть третья. После падения стены. 1989–2022

Глава 10. Объединенные и разделенные. Цена свободы

Глава 11. В большом мире. Германия на пределе

Часть четвертая. Попытка быть хорошими. 1950 – настоящее время

Глава 12. Денежные дела. Экономные, богатые и неравные

Глава 13. Круги заботы. Семья, сообщество, государство

Глава 14. Мать-природа. Любовь и грязь

Эпилог. Для чего нужна Германия?

Примечания

Сноски