Псы Господни 2

Глава 1

Капитульные тюрьмы не изменились ни внешне, ни внутренне. Я думал, что меня снова бросят в подвал, и даже приготовил небольшую речь для Поля и прочих сокамерников, дескать, я снова с вами, братва. Однако у тюремного начальства были иные указания. Меня поместили в одиночную камеру на первом этаже. Зарешеченное окно выходило во двор, и я мог видеть всё, что происходит: кого привели, кого выпустили, сколько трупов ввозят, сколько вывозят. В стену справа от ворот был вбит крюк, на него за ногу подвесили Гуго. Створ при каждом открытии бил его по голове, по груди, заставляя тело раскачиваться, словно маятник. Думаю, это сделали нарочно. Бегинки пытались снять старика, но стража каждый раз отгоняла их.

На второй день в тюрьму пришла мама в сопровождении Перрин и Щенка. Перрин, увидев подвешенного Гуго, завыла в голос, кинулась к телу, вцепилась, и уже никакая стража не смогла оторвать её от мужа. Мама стояла растерянная и испуганная, никогда прежде я не видел её такой. Оглядывая двор, она вздрогнула, увидев ночной улов трупов, и подошла к ним. Искала меня. Я ухватился за прутья решётки, прижался к ним плотнее и крикнул:

— Мама!

Она вздрогнула и закрутилась. Поднесла руки к лицу, заплакала. Я крикнул громче:

— Мама! Я здесь, здесь!

Наконец она увидела меня, бросилась к окну, двое стражей перехватили её на полпути.

— Госпожа Полада, нельзя…

Но она рвалась, и вырвалась. Подбежала, протянула руки, я схватил их, прижался.

Из донжона выскочил маленький человечек с треугольным лицом и заверещал, указывая на маму кривым пальцем:

— Убрать, убрать! Не положено!

Он подбежал вплотную, не переставая верещать, стражи ухватили маму за плечи, оторвали от меня. Человечек задышал со злостью:

— Было сказано: от ворот не отходить. Стойте там. И не разговаривать! Ни слова, ясно? Иначе прикажу выставить вас прочь. Бастард де Сенеген, вас это тоже касается.

Человечек направился к кузнице.

— Лейтенант! — снова полетел по двору его неприятный голос. — Опять спишь? Наведи порядок, не то на патрулирование отправлю.

Маму отвели к воротам, но и оттуда она продолжала смотреть на меня. Словно прощалась. Перрин, стоя на коленях, обнимала голову Гуго, поглаживала по щеке и тихонечко причитала. Щенок выскочил за ворота и через минуту пригнал запряжённого в повозку Лобастого. Подвёл поближе, взобрался на подставку и срезал удерживающую тело верёвку. Мама и Перрин приняли сержанта на руки, подошли бегинки, помогли погрузить его на повозку.

Стражи и человечек с треугольным лицом стояли в стороне и молча наблюдали. Ни один не подошёл помочь. Человечек изредка поглядывал в мою сторону и кривил губы в усмешке. Когда тело погрузили, Щенок взял Лобастого под уздцы и вывел со двора. Мама взглянула на меня ещё раз; человечек замахал руками, закричал: прочь, прочь!

Сука! Сука этот человечек. Я его ещё в прошлый раз заприметил, только тогда на его голове болтался огромный шаперон синего цвета, а сегодня шерстяной берет. Орёт на лейтенанта, а тот терпит. Лейтенант, между прочим, не звание, а должность — местоблюститель. Он не взводом командует, а исполняет особо важные поручения, может провинцией руководить или над армией начальствовать. В данном случае у него положение поскромнее, заместитель капитана городского гарнизона, но тоже не хухры-мухры, и уж по-любому на такую должность простолюдина не поставят. Значит, этот треугольнорожий тоже не из трущоб выбрался, тоже какой-нибудь дворянин. Утром я попросил тёплое одеяло, а он сказал, усмехаясь, что скоро меня согреют безо всяких одеял, и словно в подтверждении его слов во двор въехала повозка с хворостом. В стену, рядом с крюком, на котором висело тело Гуго, были вмонтированы ручные кандалы. Камни вокруг выглядели обгоревшими. Намёк более чем ясный. Не будет ни суда, не предварительных слушаний, ни допросов, ни адвоката. Меня просто сожгут. Маме уже сообщили об этом, иначе она не смотрела бы на меня с такой болью.

Через час из донжона вышел мужчина в кожаном фартуке и начал укладывать хворост. Несколько вязанок сложил в стороне, думаю, их подкинут потом, когда огонь начнёт затухать. Если их положить сразу, я слишком быстро сгорю и не позволю зрителям до конца насладиться своими муками. Для зрителей установили столик, подкатили бочонок с вином. Они будут смотреть, как я горю, пить вино, обсуждать мои корчи, смеяться.

Я отошёл от окна, сел на нары. По камере гулял сквозняк, от него не спасал даже шерстяной плащ. Но холода я больше не чувствовал — один лишь ужас. Я представлял, как горю, как огонь лижет моё лицо, мою кожу, она пузыриться, я вою. Жанна д’Арк чувствовала тоже самое, когда её приговорили к костру? Наверное, да. Но она была сильнее, она верила. Я не верю ни во что, и поэтому… Когда за мной придут, я буду сопротивляться. Я сделаю всё, чтобы не дойти до костра живым. Использую все свои силы, все знания. Пусть меня зарежут, задушат — только не огонь.

Ворота снова заскрипели. Я не стал вставать и смотреть, кого ещё принесло в капитульные тюрьмы. Может быть, начали съезжаться гости на моё представление. Плевать. Лёг на бок, подогнул ноги под себя, закрыл глаза. Адреналин заставлял кровь бурлить, но я лежал смирно.

— Вставай!

Голос прозвучал повелительно, следом щёлкнул ключ в замочной скважине. Не открывая глаз, я попробовал определить, сколько человек зашло в камеру. Судя по шагам, по шуршанию одежды… Двое? И ещё у дверей один. Трое. Кто они? Тот, что у дверей либо лейтенант, либо треугольнорожий. Двое других… Первый Клещ, ибо он очень любит говорить с таким повелительным оттенком, и…

Я резко поднялся и смиренно склонил голову.

— Благословите, отец Томмазо.

— Да будет благо с тобою.

Инквизитор перекрестил меня и протянул руку. Я схватился за неё как за соломину. Никогда не думал, что буду рад ему. Если он пришёл, значит что-то случилось, что-то произошло. Он вытащит меня из этой помойной ямы!

Адреналин схлынул, колени подогнулись от слабости, и я закачался.

— Ну что же ты, сын мой, — похлопал меня по плечу отец Томмазо. — Сядь. Сядь скорее.

Я сел на нары, отец Томмазо остался стоять. Клещ подошёл к окну, скрестил руки на груди. В дверях замер лейтенант. Инквизитор повернулся к нему. Лейтенант кашлянул и кивнул в сторону.

— Я там подожду. Если что, зовите.

— Да, так и сделаем, а пока ступай. И проследи, чтоб никто не мешал нам своею назойливостью.

Отец Томмазо покачал головой, вглядываясь в меня.

— Как же ты неловок, Вольгаст, — он выдохнул. — Столько людей против себя ополчил. И всё ради чего? Гордыня над тобою властвует. Сознайся, чувствуешь её силу?

Я не чувствовал. Ей-богу. Я и сыт не каждый день бываю, а какая гордыня на голодный желудок?

— Монсеньор, мне бы хлеба кусок… а вы о гордыне.

Он не услышал.

— Видел, что под окном твоим затевается? Хворост, оковы, палач. Сжечь тебя хотят, — он воздел руки к потолку. — Сжечь! Безбожное сие деяние, чтоб без суда, без справедливого приговора. Не наказание — казнь. Уподобишься ты пеплу, и разнесён будешь ветром без молитвы, без погребения. Лицедейство — не иначе, и грех его на всех, и на тебе тоже.

— Вон и первые участники съезжаются, — с усмешкой проговорил Клещ.

С улицы долетел стук копыт. Я не видел, кто въехал во двор, но Клещ представил каждого участника:

— Барон Грандпре на пару с Шлюмберже-старшим. И этот недоносок Мишель между ними крутится… Слуги стол накрывают. Повеселятся сегодня.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— А младший Шлюмберже? — спросил я.

— Ты разве не слышал? — хмыкнул Клещ. — Помер он, вчера ещё.

Ага, вот почему папаша охоту на меня устроил. Мстит за сына. Правда, обещал предать меня суду, но, видимо, родительская душа не утерпела и решила ускорить события, да и весь судейский коллектив закончился. Кому судить-то? Пока выберут новый, к присяге приведут, а месть задержек не терпит.

Я повернулся к отцу Томмазо. Гореть заживо мне совсем не улыбалось.

— Монсеньор, вы же… поможете мне?

— Наглый ты, — инквизитор покачал головой. — Последнее время я только тем и занимаюсь, что приглядываю за тобой, а ты… Ты совсем спятил, Сенеген. Убиваешь первых людей города одного за другим. Прево, викарий. Кто следующий?

Я насторожился. Откуда он знает, что это я их? За викария промолчу, косвенные улики найти не сложно, сопоставить кое-что. Но в случае с прево мы чисто сработали. Ничто на меня не указывало, если только…

— Вы следите за мной?

— Приглядываю, я же говорил, — покачал головой отец Томмазо. — Иначе тебя давно бы сожгли, ещё на Суконном рынке, когда ты с Щенком своим в Нищий угол забрался.

— Что? — опешил я. — Погодите, вы хотите сказать, что это вы тогда…

— А кто ещё? — не отворачиваясь от окна, проговорил Клещ. — Сколько же с тобой мороки, Сенеген, ты как дитё малое. Чуть моргнул — вляпался.

И до меня стало доходить. Пусть медленно, пусть с опозданием, но всё-таки…

— А Марго, эта девчонка-бегинка. Это вы её послали? Значит, она тоже на вас…

— Тоже, — кивнул Клещ, — и уж она точно поумнее тебя будет.

Дурак, дурак. Я-то думал, она в меня… а это…

— Но зачем? — я попытался вскочить, однако отец Томмазо надавил мне на плечи, заставляя сесть. — Зачем, монсеньёр? Я не понимаю…

Инквизитор мягко погладил меня по щеке.

— Придёт время, и ты всё поймёшь, Вольгаст, а сейчас расскажи, что вынудило тебя совершить столь тяжкие грехи. Убить прево Лушара, викария Бонне. Ничего не утаивай, сын мой, говори, как есть, от этого зависит твоя жизнь и жизнь твоих близких.

Я не стал ничего скрывать и выложил всю свою правду: про мастера Батисту, про Жировика, про их совместный бизнес, про мои попытки помешать. Что-то приукрасил, где-то недоговорил, но в целом не наврал. Скрыл только момент, что сам я из далёкого будущего и со Средневековьем знаком исключительно по трудам историков. Отец Томмазо кивал, слушая, Клещ ухмылялся, он вообще почти всегда ухмылялся, как будто это была единственная доступная ему опция.

— Ну так поможете мне? — закончив свой рассказ, вновь спросил я. — Если не мне, то хотя бы маме. Чтобы её не тронули.

— Её не тронут, — твёрдо произнёс инквизитор. — Я не допущу этого. Что касается тебя, — он замолчал. Пальцы начали перебирать чётки; деревянные бусины, соприкасаясь, щёлкали, и только их звук был слышен сейчас в камере.

Выдержав положенную трагическую паузу, отец Томмазо обернул чётки вокруг запястья и сказал:

— Через два дня я отправляюсь с особой миссией в Верден, оттуда в Нанси. Ты можешь примкнуть ко мне…

— С радостью, монсеньор! — обрёл я надежду.

Однако отец Томмазо покачал головой.

— Не спеши, сын мой, не всё так просто. Мне не нужны попутчики, от них одни проблемы. Но я не откажусь от воинов церкви, защитников веры нашей, готовых…

— Как тамплиеры? Хотя какие тамплиеры, их вывели давно. Как тевтонские рыцари?

— Не совсем. Орден святого Доминика не является военным. Мы братья-проповедники, стоим за веру Христову, боремся с инакомыслием, несём пастве знания. В руках у нас чётки и Евангелие, но не оружие. Однако служение наше не всегда воспринимается с покорностью. Встречаются те, кто стремится навредить нам. Их ненависть вызвана разными причинами, и главная из них — ересь. Поэтому бренному существованию нашему требуется защита. Для этого мы окружаем себя особыми людьми, готовыми выполнить любой приказ. Мы зовём их Псами Господними. После посвящения они получают индульгенцию от всех грехов своих, прошлых и будущих, а в качестве отличительного знака — сюрко с головой собаки…

— Дайте мне это сюрко, — я вскочил с нар, — и вы убедиться, что лучшего пса, самого верного, самого преданного, вам не найти!

Господи, да я сделаю всё что угодно, лишь бы не гореть на костре. И что бы маме ничто не угрожало! Особенно маме. Если эта псиная башка спасёт нас от мастера Батисты, я пойду на всё, что потребует отец Томмазо.

— Ты понимаешь, что возврата уже не будет? — свёл брови инквизитор.

— Понимаю, монсеньор.

— Хорошо. Я вижу, ты действительно стремишься к высокой цели защиты слова и имени наших. Опустись на колено!

Я опустился. Отец Томмазо воздел надо мной руки и тихо скороговоркой начал читать молитву:

— Magnus est Dominus noster et magna est potentia eius, sequimur eum, et ignis lucet nobis et illuminat semitam sub pedibus nostris, et non offendemus, et si offendemus, in nomine tuo tantum. Amen. (Велик наш Господь и велика сила его, идём мы за ней, и светит нам огонь, и освещает путь под ногами, и не оступимся мы, а если оступимся, то лишь во имя твое. Аминь.)

Он трижды перекрестил меня, повторяя каждый раз: In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Протянул руку, я поцеловал.

— Встань, Пёс. Отныне ты под защитой ордена, а орден под твоей защитой. Идём.

Отец Томмазо направился к выходу. Я несмело шагнул за ним — что, в самом деле можно вот так свалить из камеры и тебя за это ничего не будет? Клещ подтолкнул меня, и я оказался в коридоре. Лейтенант вытаращился, потянул меч из ножен.

— А ну куда!..

— Он со мной, — не останавливаясь, проговорил инквизитор.

— Но как же так, монсеньор? Он… его… Там люди собрались. Ждут.

— Дождутся сейчас, — ответил за отца Томмазо Клещ.

Во дворе собралась праздничная толпа. Были все: Шлюмберже, Жировик, барон де Грандпре, мастер Мишель, настоятель монастыря францисканцев, мой брат Мартин, его мать госпожа де Сенеген. Всего набралось человек двадцать разодетых по моде господ. На столе стояли бочки с вином, его черпали ковшами и разливали по кубкам. Крутились собаки, сновала прислуга, возле места предстоящей казни копошился Квазимодо, поправляя вязанки хвороста. Разговоры, смех, шутки. Господа куражились…

Но всё их довольство съехало в ноль, когда они увидели нашу процессию. Наступила тишина, даже собаки перестали поскуливать. Шлюмберже отбросил кубок и заступил дорогу отцу Томмазо, остальные толпой сгрудились позади него.

— Что это значит? — загудел глава городского совета. — Куда вы ведёте этого преступника?

Он старался выбирать слова, всё-таки с инквизитором разговаривает, хотя нутро его клокотало. Оно и понятно, единственный наследник сдох, а с поминок уводят главное блюдо. Но если брать по существу, то кто виноват в смерти младшего Шлюмберже? Я что ли гнал его к себе домой? Сам явился. Так что получил, что заслужил.

— С дороги! — вышел вперёд Клещ. Он взялся за рукоять меча и на четверть вытянул его из ножен. — Ты перед кем голос возвысил, мерзость? На колени!

Никто не пошевелился, наоборот, прибывшие с господами наёмники потянулись ближе к нам. Треугольнорожий с лейтенантом стояли поодаль, наблюдая за происходящим.

Отец Томмазо улыбнулся.

— Клещ, позволь мне поговорить с этими людьми. Не вини их в неуважении к матери нашей церкви. Горе затмило их разум, и не понимают они, чего творят.

Клещ покорно отступил, хотя руку от меча убирать не спешил. Инквизитор начал медленно перебирать чётки.

— Чего просите, дети мои?

Рядом с Шлюмберже встал барон де Грандпре: грузный, чем-то похожий на Клеща, только высокомерия многовато, а ума маловато.

— Ты куда говнюка этого тащишь, монах? Он нам нужен. А раз нужен, то мы его заберём!

Справа нарисовались двое. Я напрягся. Если дело дойдёт до драки, я живым не дамся.

— Зачем он тебе, сын мой?

— Ха! Охота неудачная вышла, мы его вместо кабанчика на вертел насадим, поджарим и сожрём, — и захохотал.

Отец Томмазо дождался, когда хохот стихнет и спросил:

— Так ты… людоед?

Его голос прозвучал настолько холодно, что даже по мне мурашки побежали. Шлюмберже поперхнулся, и начал дёргать барона за рукав, дескать, помолчи. Но тот разошёлся, потянул ко мне руку. Отец Томмазо быстро встал между нами.

— Ты хочешь совершить нападение на представителя святой инквизиции и его людей?

— Такое уже случалось, — насупился барон.

— Верно. Некоторые наши братья погибли от рук еретиков и спесивцев. Но вспомните, что стало с убийцами. Ни один из них не ушёл от заслуженного наказания, — он кивнул на хворост. — Как бы не вышло так, что костёр вы для себя готовите.

— Говорлив ты больно, монах, — не унимался барон. — Но плевать мне на тебя. Хочешь — иди. А этот засранец здесь останется.

Он снова потянулся ко мне, схватил за предплечье и потянул на себя. Я не стал сопротивляться, подался вперёд. Хорошо, что с боксом в Средневековье не знакомы. Грандпре встретил мой кулак открытой челюстью, не попытался ни увернуться, ни прикрыться. Другое дело, что одного удара для такого здоровяка оказалось мало. Он пошатнулся, сделал шаг назад, но устоял. Мотнул головой и зарычал:

— Ар-р-р-р…

Пошёл на меня, я с уклоном вправо всадил кулак сначала ему в брюхо, потом повторно в челюсть. И снова мало! Да сколько ж можно… Я начал молотить его как грушу двоечками: раз-два, раз-два. Живот, рёбра, живот, ухо. Уход влево, правой в печень. Это наконец согнуло его. Он сжался, повалился набок, и тут я совсем не по-спортивному зарядил ему пяткой в нос. Брызнула кровь, хрустнул хрящик. А нехер! Надо было сразу падать.

Никто не шевельнулся, не сказал ни слова, наблюдая, как я охаживаю барона, и лишь когда он развалился на земле мягкой тушкой, послышалось что-то вроде: Ахах. На лицах застыла растерянность. Не буду утверждать, что никто из собравшихся до сегодняшнего дня не видел драк, но чтоб так профессионально, да ещё барона…

Когда шок спал, первыми к барону подошли слуги. Подняли, повели куда-то в сторону. Шлюмберже проследил за ними. Кажется, он забыл, для чего вообще они сегодня собрались. Братец мой Мартин облизывал губы, и только матушка его со злобой проворчала:

— Где же мужчины, где?

Отец Томмазо пальцем поманил треугольнорожего, и когда тот подскочил, указал на меня:

— В чём вина этого человека, любезный?

— Я не знаю, монсеньор, его привели ночью, никаких обвинений не выдвинуто.

— Кто привёл?

— Люди господина Шлюмберже.

Отец Томмазо повернулся к главе городского совета.

— Что ты здесь устроил? Невинного человека обрёк на костёр и думаешь, тебе это сойдёт с рук? Ты разочаровал меня, Филипп.

— Он убил моего сына, — выдавил из себя Шлюмберже.

— Твой сын получил то, что получил. Ты не хуже моего знаешь, что там произошло…

— Плевать! Он убил моего сына, и за это!..

— Ещё слово, Филипп, и ты сам встанешь к этой стене. Ты забрал слишком много власти. Ты начал распоряжаться чужими жизнями. Ты поднял руку на меня, а значит и на Церковь. Чего ты добиваешься? Этот человек, — он снова указал на меня, — Domini Canes, Пёс на службе ордена Проповедников и святой инквизиции. Напав на него, ты нападёшь на всех нас. Нужно ли объяснять тебе, что за этим последует?

Шлюмберже заскрежетал зубами. Он уже видел меня в пламени, и отказываться от этого видения не было никакого желания. Но пришлось.

— Нет, монсеньор, ненужно.

— Хорошо. А вам? — отец Томмазо посмотрел на свору шавок позади него.

— Ненужно, монсеньор, — ответили они хором.

— Вот и живите с этой мыслью. Страх — лучшее, что придумал Господь, ибо страх ограждает нас от неверных поступков. А ты, Филипп, верни всё, что забрал у моего человека. И не смей даже смотреть в сторону его дома, не забывай о страхе.

Я взглянул на Жировика: есть ли страх у него? Пахан рытвинских всё это время стоял возле бочки с вином, пил и с ухмылкой поглядывал в нашу сторону. Вмешиваться в разборки он не собирался. Господа толкуют, ну и пусть. До чего дотолкуются не ясно, а если что-то пойдёт не так, то он ни в чём не виноват. Ничего не знаю, моя хата с краю. Удобная позиция. Но если ему представится возможность сделать из меня чучело, он этой возможностью воспользуется. Никакой страх его не удержит.

Глава 2

Я дошёл с отцом Томмазо до ворот монастыря Святого Ремигия. Всю дорогу инквизитор молчал. Прохожие, завидев нас, жались к стенам, кланялись, кто-то несмело просил благословения. Отец Томмазо не глядя крестил их, его в спешке хватали за руку, целовали. Возле монастыря я остановился, не зная, что делать дальше. Хотел было последовать за отцом Томмазо, но Клещ придержал меня.

— Иди домой, попрощайся с матерью. Утром приду за тобой.

Дома меня не ждали. Мама сидела в зале опустив голову, напротив лила слёзы Перрин, Щенок ворошил угли в камине. Когда я встал на пороге, они не сразу поняли, кто перед ними. Смотрели на меня минуту или больше. Первым очнулся Щенок.

— Господин!

Он подскочил ко мне, преданно заглядывая в глаза. Подошла мама, дотронулась до лица, словно проверяя, я это или призрак. Они уже похоронили меня, а я взял и вернулся. Случаются же чудеса.

— Вольгаст…

Я схватил её руку, прижался губами, и ещё минуту мы стояли так, не шевелясь и не говоря ни о чём, и только всхлипывания Перрин нарушали тишину. Потом я выпрямился.

— Мама, я ненадолго. Завтра ухожу.

— Куда? — тут же заинтересовался Щенок.

— Пока в монастырь Святого Ремигия…

— Ты решил принять постриг? — спросила мама. — Что ж, после всего случившегося…

Я покачал головой.

— Не совсем. Я вступил в братство псов Господних. Я теперь защитник монахов-проповедников.

— Инквизиторов?

— Да, мама. Вы считаете мой поступок неверным?

— Напротив, я рада этому. А что будет с нами?

— Отец Томмазо обещал позаботиться обо всём. Он сказал, что больше вам ничто не угрожает.

— И за это ты стал Domini Canes.

— За всё надо платить. Послезавтра утром мы отправляемся в Нанси. Не знаю сколько времени это займёт, может быть, несколько месяцев. Деньги у вас есть… Гуго похоронили?

— Да, на кладбище Сен-Морис. Пришлось заплатить два ливра, зато место очень хорошее, недалеко от входа.

— Два ливра дорого.

— Старик отдал за тебя жизнь. Это дорогого стоит.

Мне стало неловко. Гуго действительно умер, по сути, прикрыв меня собою. В темноте не больно-то ясно было кто есть кто, и вполне возможно, что тот болт предназначался мне, а я о двух ливрах заговорил.

— Я ему благодарен. Правда. Вернусь, поставлю каменную плиту, пусть все знают, кто под ней лежит.

Перрин зарыдала громче. Мы прошли к камину, Щенок подбросил дров, и под их треск и гудение огня мы молча просидели до поздней ночи.

Утром пришёл Клещ, с ним послушник в подряснике и драном плаще. Послушник встал в дверях, всем видом изображая покорность, Клещ прошёл к столу и положил на столешницу мой меч и клевец.

— Собирайся, Сенеген. Госпожа Полада, вот этот, — он кивком указал на послушника, — отныне будет делать всё, что прикажете: за водой ходить, двор мести. Кормить только не забывайте, а если и забудете, то не страшно, другого пришлём, — он хмыкнул. — Ну, Сенеген, готов? Вещи не бери, всё, что необходимо, дадим, — и похлопал по мечу. — Главное, его не забудь.

Я опоясался, обнял маму, потрепал Щенка по плечу. Мальчишка всхлипнул:

— Господин, вы обещали взять меня пажом.

— Как стану рыцарем, обязательно возьму. А пока приглядывай за Лобастым, договорились?

Выходя из дома, я постучал по притолоке. Клещ прищурился.

— Что за жест, Сенеген?

— Чтобы домой вернуться. Традиция такая.

— Чья?

— Есть один народ.

Я не стал вдаваться в подробности, да и Клещ ни о чём больше не спрашивал. Пока мы шли до монастыря, я попытался узнать о своих новых братьях.

— Много нас?

— Кого «нас»?

— Псов Господних.

— Ты, я и Чучельник.

— Трое?

— А куда больше? На мой взгляд, и ты лишний. Хорошо дерёшься, хорошо фехтуешь, но для пса этого мало.

— А что ещё нужно псу?

Клещ посмотрел на меня, как на описавшегося младенца.

— Про мозги что-нибудь слышал?

— Нет, а что это?

— Это такая штука, которой тебе придётся научиться пользоваться.

— Поможешь?

— Куда я денусь.

Мы дошли до монастыря. Привратник открыл ворота, поклонился. Клещ провёл меня через двор к маленькой дверце с торца главного здания. Здесь нас ждал монах в рыжей рясе, открыл дверку и первым вошёл внутрь. Трепещущий огонёк светильника выхватил из темноты каменные ступени. По узенькой лестнице спустились в подвал. Потолки низкие, идти пришлось сильно наклоняя голову. Пространство огромное, поделённое на несколько улиц. Большую часть занимали бочки, на каждой стояла маркировка римскими цифрами. Скорее всего, это год, а значит, в бочках вино. Попробовать бы. Из каждой. Такая жажда обуяла. Зачем нам какой-то Верден?

— Клещ…

— Чего тебе?

Старший Пёс не был настроен на шутливый лад. Он вообще относился ко мне с негативом. Не знаю, чем было вызвано подобное отношение, вроде я его никаким местом не задевал и в начальники не рвался. А может он сам по себе такой, недоверчивый, так что если общаться с ним, то исключительно по серьёзке.

— Это… чё мы сюда запёрлись? Сумрачно тут как-то.

— Сейчас увидишь.

Мы прошли до конца улицы, монах свернул вправо и, поднимая светильник над головой, повёл рукой:

— Вот.

Огонёк светильника горел неярко и неровно, но всё же позволил разглядеть то, на что указывал монах. На деревянных поддонах лежали мечи, топоры, булавы, ровненько друг на друга были сложены стёганки всех видов и фасонов. С другой стороны выстроились в ряд стойки с бригантинами, кольчугами. Улица была длинная, конец её терялся где-то во мраке, и не сложно было предположить, что оружия и доспехов здесь хватит на маленькую армию. Человек триста вооружить можно наверняка. Видимо, всё это предназначалось для снаряжения монахов, которыми по факту должен командовать мой адвокат.

Клещ кивнул:

— Выбирай.

Я подошёл к вопросу выбора серьёзно. Во-первых, снаряжение должно отвечать тем проблемам, с которыми я мог столкнуться. Вряд ли предполагалось моё участие в каких-либо крупных военных событиях типа битвы при Азенкуре или осады Орлеана, скорее всего, предстоящая служба будет сродни наёмнику, только более высокого ранга, как никак святую инквизицию охранять придётся. Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что на отца Томмазо кто-то отважиться наехать. Во-вторых, нельзя выделяться на общем фоне. Клещ и Чучельник носят бригантины, значит и мне следует выбрать её.

Я провёл ревизию, осмотрел все имеющиеся доспехи. Результат не порадовал. Похоже, местный арсенал не просто не использовали, а даже не чистили. Влажность в погребе была такой, что железо покрылось слоем ржавчины. Кому только в голову пришло держать в одном месте вино и оружие? Но это пол беды. Я примерил все бригантины, и они оказались либо малы, либо коротки. Прикидывал так и эдак, ничто не нравилось. Глядя на мою возню, монах нервничал, ему не терпелось выбраться из подвала на свежий воздух. Клещ, наоборот, смотрел с пониманием. Он как никто другой осознавал важность каждого надетого на себя предмета экипировки.

Покрутившись ещё с полчаса, я наконец выбрал бригантину на кожаной основе с двумя стальными пластинами на груди и одной на спине. По длине бригантина едва доходила до низа живота, зато имела застёжки спереди и по бокам, что позволяло подогнать размеры под меня. Ещё бы защиту на руки и бёдра, однако ничего подобного в монашеском арсенале не оказалось. А жаль, без них возникало ощущение, что ты наполовину раздет.

— Кольчугу тоже возьми, — то ли посоветовал, то ли приказал Клещ.

— Зачем?

— Затем, что в лесах много живодёров. Надо объяснять, кто это?

— Не надо.

Живодёрами называли отряды наёмников, оставшихся без работы. Не скажу, что их было слишком много, всё-таки боевые действия между Англией и Францией продолжались, и найти хозяина особой сложности не составляло, да и местные работодатели, в смысле, крупные землевладельцы, графы, бароны и прочее так же нуждались в отчаянных людях для решения внутренних конфликтов. Тем не менее на дорогах было небезопасно, и многие путешественники и торговцы предпочитали собираться в большие караваны, прежде чем выступать в путь, что резко повышало шансы на выживание.

Кольчугу я выбрал с коротким рукавом и без подола. Честно говоря, я вообще не стал бы её брать. К чему мне лишний вес? На двоих с бригантиной это примерно десять кило, плюс меч, клевец, плащ, поддёвка. А ведь всё это придётся тащить на себе пешим порядком.

— Щит брать будешь?

Лишних пять килограммов? Я отрицательно мотнул головой.

— Тогда пошли.

Остаток дня я занимался чисткой и подгонкой бригантины. Нашёл лавку недалеко от того места, где отец Томмазо искал во мне дьявола, и при помощи песочка и тряпочки, а также шила и кожаных шнуров, приводил обмундирование в надлежащий вид. Дело было знакомое, в клубе у нас специальных портных не было, всё приходилось делать своими руками. Никто меня не тревожил, только монах однажды принёс кружку горячей травяной настойки и кусок хлеба с варёной рыбой. Типа, обед. Я, конечно, разносолов не ожидал, и к чему-то подобному готов был, но хотелось увеличенной порции, примерно в два раза.

Спать пришлось в общей келье. Тот же монах отвёл меня в пристрой слева от главного здания и указал на узкие нары. Ни подушки, ни одеяла, лишь соломенный тюфяк, да и тот хлипкий, каждая заноза ощущалась. А ещё холод. Днём, пока двигаешься, его не чувствуешь, но стоило лечь, как он полез изо всех щелей и во все дыры. По углам кельи стояли жаровни, послушник всю ночь подкладывал в них уголь. Увы, но мои нары располагались в центре, тепло до меня не доходило, поэтому спал я не раздеваясь и закутавшись с головой в плащ.

Проснулся от осторожных шагов, вздохов и бормотанья. Монахи вставали, творили утреннюю молитву, кто-то скрипел, кашлял. Я поднялся невыспавшийся, злой и замёрзший. Клещ предупреждал, что в дорогу пойдём с самого ранья. В щели сквозь ставни пробивал серенький свет, люди в келье походили на отяжелевшие призраки. Один из таких подплыл ко мне и сказал:

— Брат Вольгаст, тебя ждут, поторопись.

Брат. Я уже им брат. Однако. Тем не менее, запахнул плотнее плащ и вышел из кельи.

На улице падал снег. Крупный, не частый. Ветра не было, и белая холодная подстилка полностью покрывала двор. При каждом шаге она скрипела, вызывая в душе ностальгию по настоящей зиме. Откуда-то со стороны приплыла мысль: а в России сейчас сугробы по колено. И стихи:

Вот север, тучи нагоняя,

Дохнул, завыл — и вот сама

Идет волшебница зима… [1]

Красиво, чёрт возьми!

Но всё же снег меня не обрадовал. Одежда моя соответствовала в лучшем случае середине осени, а сейчас один-два градуса ниже нуля. Чтобы не замёрзнуть, нужно ходить подпрыгивая.

По центру двора собирался караван: четыре больших повозки, запряжённые попарно мулами. Первая повозка предназначалась для пассажиров, точнее, для одного пассажира — отца Томмазо. С виду неказистый деревянный фургон, не крашенный, местами побитый. Я подошёл ближе, разглядывая его. Три стороны глухие, передняя открыта, но при необходимости её можно было завесить кожаной шторой. Внутри фургона крепилось кресло, на нём лежали подушки, тут же стояла жаровня и сундучок для личных вещей. Главный инквизитор Шампани путешествовал без особого комфорта, но со всем необходимым.

Оставшиеся повозки монахи и послушники загружали мешками, сундуками, корзинами. Сверху их накрывали плотной тканью и обвязывали верёвками. Возле первой повозки стоял Чучельник, навалившись плечом на борт. Арбалет он держал на сгибе локтя. Интересный экземпляр: на вид лёгкий, изящный, композитная дуга, ложе с изгибом, позволявшее использовать его в качестве примитивного приклада. На поясе Чучельника болтался железный крюк, за который цеплялась тетива при зарядке. Это позволяло перезаряжаться быстрее, правда, в ущерб убойной силе и дальности полёта болта. Но как я уже говорил, в крупных сражениях, где это действительно имело значение, мы участвовать не собирались, а для отпугивания крестьян и мелких воришек сойдёт вполне.

— Сенеген! — махнул мне Клещ.

Я подошёл.

— Держи.

Он протянул большой свёрток. В толстый шерстяной плащ было завёрнуто сюрко с собачьей головой, меховые полусапожки и краги из толстой кожи. Всё это стоило хороших денег, не менее пятнадцати су, думаю.

— Это тоже тебе, — добавил Клещ, высыпая мне в ладонь горсть серебра. — На всю поездку. Пищей и кровом тебя обеспечат, так что можешь пропить или потратить на шлюх. Но я бы посоветовал зря не тратить. Неизвестно, что в дороге может случится.

— А что может случится?

— Всякое, — отмахнулся Клещ, не вдаваясь в подробности.

Я подсчитал — двадцать пять су. Неплохое подспорье. Убрал монеты в поясную сумку, переобулся, надел сюрко, новый плащ. Сразу стало теплее, святая инквизиция заботилась о своих последователях. Старую обувь завернул в старый плащ и сунул в угол повозки. Не выбрасывать же. Вещи хорошие, весной пригодятся, если дотяну, конечно.

Сборы заканчивались. Вышел отец Томмазо, сел в первую повозку, на передок взгромоздился кучер. Из конюшни вывели двух лошадей, не дестриэ, но приличные, сгодятся и для боя, и для покатушек. На одну сел Клещ, и я ненароком подумал, что вторая для меня. Ну а почему нет? Всё-таки дворянин, пусть и бастард…

Увы. Из главного здания вышел юноша, с головой закутанный в плащ и запрыгнул в седло. Возле него, придерживаясь за путлище, встал… встала Наина.

Девка в мужском монастыре? Одета по-походному, к бедру пристёгнут серьёзных размеров сакс. В тесном рукопашном бою или узком переулке он будет покруче моего клевца. Но не это главное. Если Наина здесь, значит юноша… Марго?

Я смотрел на всадницу открыто, не скрывая интереса. Она повернулась ко мне; из-под капюшона был виден только подбородок и губы, но я узнал — да, это она. Марго с нами? Хотя чему я удивляюсь? Клещ говорил, что она работает на отца Томмазо. Это же по его приказу она спасла меня от Жировика, следила за мной, за паханом, за Шлюмберже-младшим, пусть земля ему будет стекловатой. Возможно, и бургундцу дю Валю она не просто так глазки строила, а с определённым прицелом, как не крути, а рыцарь-баннерет приближённый к герцогу Филиппу, по-любому владеет интересной информацией. Может она и спит с ним?

Я сплюнул, конь под Марго затоптался и повернулся ко мне задом. Отец Томмазо выглянул из фургона и посмотрел на меня так, словно прочитал мои мысли. И покачал головой.

Хитрый дядечка. Может он тоже с Марго… того… А чё бы нет, начальник…

Я нахмурился, ладно, проехали, не моё это дело. И вообще, чем больше я узнавал отца Томмазо, тем больше мне казалось, что он не тот, кем хотел казаться. Этот человек не только представитель святой инквизиции, монах-доминиканец с серьёзными полномочиями — он эмиссар. Шампань сейчас находится под властью Бургундии, но душой всегда была с Францией. Люди в Реймсе в массе своей поддерживали дофина Карла, англичан не любят, бургундцев ненавидят. Если я правильно понимаю, отец Томмазо прикрываясь своим служебным положением шпионит для двора дофина, строит козни Генриху V, и, чёрт возьми, несмотря ни на что мне это нравится, ибо полностью соответствует моим личным симпатиям. Всё-таки отец научил меня любить Родину.

Кучер щёлкнул вожжами, и караван, выстраиваясь вереницей, потянулся со двора на улицу. Сразу же повернули направо, в обход аббатства к воротам Сен-Никез. Мы с Чучельником шли первыми, в полном облачении. Я сам себе казался великим, даже распахнул плащ, чтобы прохожие видели на сюрко собачью голову. Когда караван полностью вышел с монастырского двора, я оглянулся, охватывая взглядом процессию. Внушительная. За фургоном бодрячком двигались три десятка монахов и послушников, где-то между ними мелькала серая шапочка Сельмы. Всё верно, отправляться в поход без лекаря, всё равно что пытаться переплыть море без спасательного жилета. Дальше скрипели колёсами три повозки, замыкали шествие Клещ и Марго. Я не видел, какое оружие было у девчонки, но оно наверняка было, и не ошибусь, если скажу: она умеет им пользоваться.

Едва прошли полсотни шагов, сбоку послышалось:

— Господин!

По другую сторону улицы бежал Щенок и махал рукой.

— Господин, возьмите меня… Господин, можно я тоже с вами? Вы обещали. Я пригожусь.

Рискуя попасть под копыта, он прошмыгнул перед мулами и, подскочив ко мне, ухватил за руку. Я свёл брови.

— Что ты здесь делаешь? Дома тебя ищут…

— Не ищут. Я сказал и госпоже Поладе, и Перрин. Они знают. Госпожа Полада даже благословила меня, велела приглядывать за вами. Возьмите, пожалуйста, а? Госпоже я сейчас всё равно не нужен, у неё этот послушник, он всю работу исполняет. Возьмите…

Я бы взял. Честно. Привычка полагаться на слуг уже настолько овладела мной, что отказ от неё вызывал фантомную боль в сознании. Но, увы, не от меня сие зависело.

— Послушай…

— Вольгаст, возьми мальчика, — из фургона выглядывал отец Томмазо. — Возьми. Я не против, чтобы у тебя был слуга. Тем более такой славный.

Я промолчал, а Щенок заулыбался и пошёл рядом со мной, стараясь шагать так же широко. Чучельник покосился на мальца, но ничего не сказал. Он вообще неразговорчив. Даже когда дорогу загораживала чья-то повозка, он лишь смотрел на возчика, и тот без лишних пояснений сворачивал в сторону.

[1] Пушкин, «Евгений Онегин».

Глава 3

Первой остановкой на нашем пути стал городок Шалон в сорока километрах к юго-востоку от Реймса. В сам город входить не стали. Ворота уже закрыли, и стража наверняка бы показала нам средний палец. Другое дело, что враги за нами не гнались, и можно было переночевать в предместьях, благо таковых вокруг Шалона было предостаточно.

Я устал — смертельно устал. Давно мне не доводилось преодолевать пешком такие расстояния, вообще не помню, чтобы я когда-либо так долго ходил. Наш кортеж остановился не возле постоялого двора, как того следовало ожидать, а у ограды приличного отеля, над которым безвольно висело небольшое знамя-баннерет. Это означало, первое, что хозяин дома, второе, что он человек высокого полёта. Баннер — возможность собирать собственное копьё, а подобные привилегии дают не всем. Хозяин наверняка хороший знакомый отца Томмазо, и здесь нам окажут радушный приём.

Так и случилось. Ворота распахнулись, выбежала дворня, помогла распрячь лошадей. Отца Томмазо и Марго проводили в дом, мы остались на улицы. Для каждого члена псовой братии кровати и стола под крышей отеля не нашлось, поэтому мы удовольствовались конюшней и миской чечевицы с мясом и хлебом. Я с трудом закидал в себя кашу и тут же выключился. Проснулся, потому что Клещ похлопал меня по плечу.

— Вставай, лежебока. Умывайся и ешь свою чечевицу. Через полчаса выходим.

Сквозь распахнутую дверь был виден двор. Воздух только-только начал сереть, но народ уже суетился. Кто-то запрягал повозку, другие грузили поклажу.

Я медленно поднялся и побрёл к колодцу. Почерпнул ладонями воду из ведра, плеснул в лицо, снова почерпнул. По краям ведро обросло ледяной корочкой, руки стыли, но холодная вода бодрила. От хозяйского дома уже бежал Щенок с миской.

— Господин, ваш завтрак! — возвестил он на весь двор.

Клещ неодобрительно покачал головой, но это из зависти, у него-то слуги не было.

Я принял миску, стал торопливо черпать ложкой горячее жидкое варево. Щенок смотрел на меня и улыбался.

— Ты сам поел? — спросил я.

— Да, господин, — кивнул он, — спасибо, что думаете обо мне.

— А о ком я ещё должен думать? После отца Томмазо, конечно.

— О Марго. Она же вам нравится.

Я едва не подавился, а Клещ заржал в голос.

— У нашей девочки новый поклонник!

Но никто его смех не поддержал. Чучельнику было откровенно похер, он лишь зевал и вздыхал, а прочей монастырской братии над подобными шутками ржать было грешно, монахи всё-таки. Были бы наёмниками — краснеть мне под их взглядами до конца жизни.

Я торопливо доел чечевицу, тщательно обтёр миску мякишем. У меня уже выработалась привычка к столь неприхотливой пище, и былого отвращения она не вызывала, тем более тут с мясом, с лаврушкой, думаю, и хозяева подобной пищей не брезгуют. Я успел отметить, что в обычные дни даже люди среднего достатка, не говоря о простолюдинах, в еде были не привередливы. Всё просто, без изыска, разве что больше мяса и специй. Возможно, у всяких там герцогов, графов и прочей аристократии приёмы пищи проходят по-иному, но как именно, утверждать не возьмусь, ибо к их столам я пока приглашён не был.

— Расположен к тебе отец Томмазо, — проговорил Клещ. — На службу благословил, слугу взять позволил. Не родственники ли вы?

— Может и так. Тебе не всё равно?

— Как знать, — Клещ покачал головой и закричал на кого-то из послушников. — Куда ты потащил, куда? В ту повозку давай.

Через пять минут вышел отец Томмазо, не глядя ни на кого сел в фургон. Чучельник положил арбалет на плечо и направился к выходу, следом сдёрнулся с места караван.

От Шалона мы двинулись навстречу солнцу. Сначала по обе стороны дороги тянулись поля. Из-под снега выглядывала стерня и пожухшие, но всё ещё зелёные травинки. Иногда попадались заячьи следы: то путанные, то стремительно летящие к далёкому лесу. До него оставалось километра три. Справа поднимались холмы, слева на взгорке прорисовывались очертания саманной деревушки. От дороги к ней тянулась тропа; снег уже успели примять, хотя день только-только начинался.

Навстречу двигался отряд верховых. Я прикинул: не меньше десятка. Завёрнуты в плащи как в коконы, поэтому определить сословную принадлежность сложно. Может рыцарь с оруженосцами, может богатый буржуа спешит по делам в Шалон.

Первый всадник пришпорил коня. Подъехал ближе, внимательно осмотрел караван и поднял руку.

— Кто такие?

Вопрос прозвучал властно, словно этот всадник королевский герольд. Кучер потянул вожжи, Чучельник опустил арбалет и как бы невзначай наступил на стремя. Отвечать никто не торопился, отец Томмазо с отречённым видом сидел в глубине фургона, предоставляя ведение переговоров нам. Всё верно, надо отрабатывать чечевицу.

Я шагнул вперёд.

— А кто спрашивает?

Конь под всадником заартачился, переступил копытами.

— Пёс, как ты смеешь…

— Да, я Пёс. А вот кто ты такой?

Я слегка расправил плащ, чтобы стала видна собачья голова на сюрко. Увидев её, всадник развернулся и галопом помчался к своим.

Подъехал Клещ.

— Чего хотят?

— Без понятия, — пожал я плечами. — Но Чучельнику они не нравится.

Чучельник уже успел взвести арбалет и накладывал болт на ложе. Клещ кивнул:

— Оба за мной.

Я велел Щенку спрятаться за фургон, а сам последовал за старшим псом, на ходу решая, за что хвататься в первую очередь если вдруг начнётся свалка: за клевец или меч. Вытащил клевец, им будет удобней орудовать против верховых.

На подходе пересчитал всадников. Семь. Держались они кучно и враждебности не проявляли. Один выехал навстречу и слегка склонил голову.

— Я шевалье де Бонн, помощник прево Шалона. Мы преследовали шайку крестьян, но они скрылись в лесах за Соммвелем. А вы… — он замолчал, предоставляя Клещу представиться в свой черёд, но тот не проронил ни звука. — Вы, я полагаю, представители, — он бросил быстрый взгляд на меня, — святой инквизиции?

— Верно полагаешь, — кивнул Клещ. — Это караван главного инквизитора Франции, Наварры, Бургундии и приграничных территорий Священной Римской империи. По какому праву ты остановил нас?

— Сквозь плащи и стены фургона мало что удаётся рассмотреть, — не задержался с ответом шевалье. — Вам бы следовало пустить вперёд знаменосца или повесить баннер, чтобы впредь избегать подобных ситуаций.

— Много рассуждаешь, де Бонн. Не тебе давать советы главному инквизитору.

Де Бонну хотелось порассуждать ещё больше, но собачьи головы на сюрко сдерживали. Он закусил губу и кивнул своим. Всадники съехали на обочину, освобождая дорогу. Клещ махнул рукой, и караван продолжил движение.

К полудню стало теплее. Снег таял, на полях появились длинные чёрные прорехи. Земля становилась податливей; я чувствовал, как она разъезжается под ногами. Мулы спотыкались, дышали натужно. Добрались, наконец, до леса. Я рассчитывал, что устроим привал, перекусим, отдохнём. Второй день на ногах, и ей-Богу сил у меня не прибавилось. Но команды не было. Я взглянул на Чучельника. Тот шёл быстрым, ровным шагом закалённого пешехода. Когда дорога начинала задирать вверх, он слегка подавал тело вперёд, склонял голову, но при этом не переставал поглядывать по сторонам, словно выискивал кого-то. Деревья стояли обнажённые и кривые, как старые проститутки у Вельских ворот. Вся территория между ними просматривалась на сотню шагов вглубь, и за ними ни людей, ни зверей видно не было.

Холмы стали выше, до вечера дважды приходилось подниматься на седловину, а потом спускаться. Мулы хрипели, упираясь копытами в скользкую землю. Приходилось сдерживать повозки, чтоб они не съехали вниз подобно салазкам. Хватались за борта, за спицы колёс, изматерились, вымазались в грязи, промёрзли до костей. Ни Клещ, ни тем более Марго со своей наглой подружкой к нам на помощь не пришли, стояли в стороне и мило беседовали.

Уже в полной темноте добрались до небольшого городка: две улицы на три десятка крытых соломой лачуг. На задворках амбары, овины, изгороди. В центре пруд и длинная бревенчатая домина без окон. Я решил было, что это хозяйский дом местного сеньора. Выглядела эта штука достаточно по-бомжатски, но куда деваться, сеньоры разные бывают. Взять хотя бы меня, вообще никаких поместий за душою, так что чья бы корова мычала. Однако подъехав ближе я понял, что это постоялый двор. Справа в загоне топтались лошади, тут же у изгороди застыл крытый фургон. Размерами он походил на наш, только был богаче украшен.

К крыльцу подъехал Клещ, спешился.

— Чучельник, помоги монсеньёру. Сенеген, иди за мной.

Я обстучал сапоги о приступок и следом за старшим псом вошёл в трактир. Нас явно не ждали. Столы были сдвинуты к передней стене, на полу спали люди. В камине тлели угли, под потолком висели два небольших светильника. Порыв ветра из открытой двери качнул их, и по стенам заплясали тени.

— Хозяин! — не озабочиваясь покоем спящих, громко позвал Клещ. Выждал секунду и снова. — Хозяин! Да чтоб тебя… Где ты бродишь, сучье отродье⁈

Из-за шторки сбоку выскочил трактирщик с заспанными глазами.

— Господин…

Клещ ткнул ему в грудь пальцем.

— Давай живенько: птица, рыба, вино. Что у тебя есть? И комнату. Чтоб чистая, без клопов. А иначе я тебя самого высосу досуха, уразумел?

— Уразумел…

— И поторапливайся. Сенеген, двигай вон тот стол ближе к камину.

С улицы вошёл монах, подставил под дверь табуретку. Начали заносить вещи и складывать в углу. Трактир ожил. Люди на полу задвигались, кто-то зашумел, дескать, спать мешаете. Клещ цыкнул на него, тот ответил. Человек попался не робкий и с оружием. Подскочил, в руке блеснул нож. Клещ без замаха всадил кулак ему в печень

На пороге появился отец Томмазо, покачал головой недовольно.

— Жан, опять ты…

Клещ нахмурился.

— Простите, монсеньор. Проходите к камину, сейчас подадут ужин.

За отцом Томмазо в трактир вошли Марго и Наина. Марго села напротив инквизитора, Наина отошла к камину, поворошила угли. Из-за шторки выскочил хозяин с тарелками, начал расставлять. Варёная курица, жареная рыба, плошка с соусом. До хозяина наконец дошло, что ночные гости, внезапно свалившиеся на его голову, люди не простые. Он заюлил, начал улыбаться.

— Монсеньор, вот, пожалуйте. Холодное, ну что ж, зато свежее, — и попытался пошутить. — Куры ещё днём кудахтали.

— Вино неси, — обрезал его Клещ.

Трактирщик рванул к шторке и через минуту вернулся к столу с двумя кувшинами.

Я стоял посреди зала как неприкаянный, не имея понятия, что делать дальше. Люди на полу смотрели на меня, на Чучельника, на монахов как на бандитов. Тот, которому прилетело по печени, корчился и шептал ругательства. Тяжёлая рука у Клеща, и удар поставленный, надо это учесть на будущее, мало ли как всё обернётся в дальнейшем. Отец Томмазо с аппетитом поедал холодную курицу, Марго отщипывала пальчиками кусочки щуки, макала их в соус и жевала медленно, словно через не могу. Наина прислуживала обоим. Это не я родственник отцу Томмазо, а Марго. Иначе с чего ей такая честь. Или она…

Любовница?

Предположение возникло из ниоткуда, и мне одновременно стало неприятно и обидно. Неприятно, потому что он при власти, обеспеченный и не вот как плохо выглядит, а она красивая, легла под него… Сука, короче. А обидно… Прав Щенок, я думаю о ней и где-то там в мечтах надеюсь, что между нами что-то может быть. Хотя что тут может быть?..

Или всё-таки родственница?

От глупых мыслей меня оторвал Клещ.

— Сенеген, разберись!

— С чем? — не понял я.

— Хватит носом клевать, юноша, для нас служба ещё не закончилась. Найди ночлег для монсеньора и госпожи Марго. Да чтоб без клопов, и свечей побольше.

Госпожа. Значит всё-таки…

— Трактирщик, — я ухватил хозяина за рубаху и притянул к себе, — есть в твоей хижине нормальная комната?

— Есть одна, но она уже занята.

— Кем?

— Сеньором из Лотарингии с супругой. Едут в Париж. И вот слуга их, — он кивком указал на любителя получать по печени.

— Придётся освободить.

— Освободить? Как?

Я встряхнул его.

— Где эта комната? Показывай.

Он пальцем ткнул в дверь справа от камина. Я с силой ударил по ней ногой, думая, что она заперта, но либо запор отказался хлипким, либо его вообще не было. Дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену. На большой кровати сидели мужчина и женщина. Оба в сорочках. Шум в трактире поднял их, и они наверняка ожидали чего-то подобного.

— Пардон, мадам, — я изобразил поклон, — приношу искренние извинения за свои действия, но эту ночь вам придётся провести в общем зале. Вместе с супругом, разумеется.

Я старался говорить вежливо, пусть и с уклоном в сарказм, но мой тон не оценили.

— Как ты смеешь, крестьянин!

Мужчина быстро вскочил и схватил лежавший на сундуке пояс с мечом. Мне он не противник хоть с мечом, хоть с алебардой. Невысокий, с большим животом, косолапый. В детстве его наверняка обучали приёмам фехтования, однако опасным он не выглядел. Я вздохнул, медленно вытягивая из ножен свой полуторник.

— Послушайте, сеньор, я всё понимаю, вы не привыкли спать в обществе простолюдинов на полу. Но поверьте, это намного лучше, чем лежать в гробу. И ещё я твёрдо обещаю, что в сторону вашей жены не только не прозвучит ни одной похабной шуточки, но никто и не посмотрит.

Он мне не поверил и ринулся в атаку. Смешно: толстячок в ночной сорочке, с колпаком на голове. Я легко отбил его выпад, потом так же легко отбил следующий. Он налетал на меня как волна на утёс и так же безграмотно разбивался. При третьей атаке, я выбил меч из его руки и приставил остриё к горлу.

— Вы по-прежнему настаиваете на своей преждевременной смерти в этом грязном придорожном трактире или всё-таки продолжите завтра утром путь в туда, куда вы там собирались?

Он молчал, только дышал тяжело, понимая, что справится со мной не сможет.

— Вольгаст, сын мой, не надо крови, — прозвучал из зала голос отца Томмазо. — Предложи этому господину и его жене присоединиться к моей трапезе.

— Как скажете, монсеньор, — я вернул меч в ножны. — Слышал? Одевайтесь и выходите. Главный инквизитор Франции и приграничных земель приглашает вас на ужин.

В комнату вошли монахи, принялись наводить порядок, поменяли бельё на постели, занесли сундуки с личными вещами Марго и священника. Я смотрел на это с прискорбием. Вот она моя нынешняя суть: быть прислужником у человека, который трахает девушку моей мечты. Не проще ли было сгореть на том костре? Уже бы пеплом развеялся по ветру, и похер было б на все жизненные, мать их, коллизии.

Получив свою порцию холодной чечевичной жижи, кусок курицы и кружку пива, я сел за стол ближе к выходу. Хотелось побыть одному, мысленно пожаловаться самому себе на жизнь, на судьбу, но припёрся Щенок, сел напротив и, орудуя ложкой, начал что-то рассказывать. Я поглядывал в сторону камина. Там тоже шла беседа, говорил в основном отец Томмазо. Марго лениво потягивала вино, иногда вставляя в разговор пару слов. Господа из Лотарингии помалкивали, несмело ковыряясь в рыбе. Возможно, надеялись вернуть себе хотя бы часть потерянной комнаты, но увы, спать им всё равно пришлось на полу вместе со всеми.

Утром я их уже не увидел. Со слов трактирщика, господа встали до света и уехали. Тем лучше. Мы тоже не стали задерживаться, перекусили на скорую руку, собрались и отправились дальше. Снова перевалили через седловину. Дорога не выглядела натоптанной, места глухие, редко посещаемые. Холмы поросли деревьями, и лишь долины были кое как распаханы под поля. Иногда попадались деревеньки на два-три дома. Жители смотрели на нас так, словно мы им должны что-то. Отец Томмазо приказывал останавливаться в каждой деревне, читал короткую проповедь, благословлял людей и ничего за это от них не требовал. Впрочем, не особо-то мы и нуждались. В трёх повозках находилось несколько мешков с овсом и чечевицей, две бочки солонины, сушёная рыба, зелень, немного муки, фруктов, овощей. Это считалось походным запасом, заведовал им келарь брат Стефан. А ещё в тех повозках находились два сундучка с серебром по двадцать килограмм каждый. В общей массе примерно двести пятьдесят ливров. Это нам такие командировочные выписали или деньги предназначаются для каких-то иных целей?

Впрочем, меня это не касается. Моя задача смотреть по сторонам и держать оборону, а при необходимости выгонять разных господ из трактиров и прочих построек…

Я услышал щелчок, свист — и в грудь ударила стрела. Удар был скорее резкий, чем сильный, но меня отшатнуло. Я сделал шаг назад, тело продолжало клониться, сделал ещё шаг, и когда подумал, что удержал равновесие, в грудь ударила вторая стрела. Вот теперь меня опрокинуло. Я упал на спину и уставился на торчащие из меня стрелы. Что удивительно, боли не было, скажу больше: слоёный пирог из бригантины, кольчуги и поддёвки не допустил наконечники стрел до тела.

Взревели мулы, дружным хором заскрипели постромки. Кто-то кричал, щёлкали вожжи. Я едва успел откатиться на обочину, чтобы не попасть под колёса. Вскочил, в левой руке сам по себе оказался меч. Выставил его перед собой, но нападавших пока не видел. Из-за деревьев продолжали лететь стрелы. Целый скоп уже тряс оперением в боковой стенке развернувшегося поперёк дороги фургона.

Поискал взглядом Чучельника, не нашёл, присел за куст. В руках чувствовался лёгкий мандраж, в голове крутился кавардак: что, где, почему? В делах подобного рода опыта у меня не было, но приблизительная ясность присутствовала. Мы угодили в засаду. Ага. Какие силы у противника неизвестно, но если они осмелились напасть, то явно считают себя сильнее нас. Так это или нет, предстоит решить в очном состязании, и оно не за горами. Я наконец-то увидел Чучельника. Он держал арбалет на уровне плеча, направляя его влево от меня. Оттуда же летели стрелы. Арбалет щёлкнул, и где-то меж деревьев всхлипнули.

Справа раздался треск, через кусты ломились трое. У двоих топоры на длинных рукоятях, третий с копьём, вместо доспехов грязные стёганки. Ребята неотёсанные, увидев меня заорали. Хотят напугать? Это первый признак их собственной неуверенности. Мандраж из рук ушёл, я шагнул навстречу и первым же выпадом нанизал на меч топорщика. Копьеносец попытался достать меня, но не рассчитал с замахом, задел локтем дерево, и нацеленный в живот удар срезался в сторону. Я рубанул по копейщику сверху вниз, но тоже не рассчитал и раскроил не череп, а лишь разрезал стёганку на плече. Рана вряд ли серьёзная, но копейщик заверещал, словно ему руку отрубили.

Пусть проорётся. Я переключился на второго топорщика. Тот подбирался справа. Деревья мешали размахнуть получше, и он мог бить только сверху вниз. Я легко уходил от таких ударов. Дождавшись, когда он замахнётся в очередной раз, сошёлся с ним вплотную, перехватил меч одной рукой за рукоять, другой за середину клинка и с силой всадил остриё ему в бок. Тут же развернулся, выискивая копейщика. Тот полз на карачках вверх по склону, потеряв копьё и самоуважение. Я догнал его, отвесил подзатыльник. Он закрыл голову руками и начал скулить. Добивать не стал, у отца Томмазо наверняка есть вопросы к нападавшим. Связал, используя его же пояс, схватил за шиворот и поволок к дороге.

Там ничего интересного не было. Возле фургона валялся труп, над ним склонилась Наина. Похоже, её работа. Чуть дальше ещё труп, без головы. Голова лежала в двух шагах от тела с раззявленным ртом и выпученными глазами. Это явно Клещ постарался. Сам он вместе с Чучельником поднимался по холму к месту, откуда бил лучник, я видел, как их плащи мелькали меж толстых буковых стволов.

Отец Томмазо стоял у обочины, сложив руки на животе, и с равнодушным видом осматривал убитых. Всего получалось четыре, если считать моих, возможно, Клещ с Чучельником найдут пятого. Кто-то наверняка убежал, сообразив, что мы не из тех, кого можно легко обидеть.

Из кустов на обочине выбралась Сельма, за ней Щенок. Слава Богу, жив.

Я подтащил пленного и бросил к ногам инквизитора. Из-за фургона вышла Марго, привалилась спиной к борту. В руке надкушенное яблоко.

Отец Томмазо осторожно ткнул пленного носком сапога, словно проверяя жив ли. Тот заелозил в грязи, попытался встать, но сделать это со связанными руками было не просто. Тогда он перевернулся на бок и заскулил:

— Простите… простите…

— Господь простит, — пообещал инквизитор. — А скажи-ка, сын мой, отчего ты решил напасть на меня? Если ты хотел есть, то мог выйти на дорогу и попросить хлеба. Я бы дал. Но ты предпочёл меч. И чем, по-твоему, я должен воздать тебе за это?

Пленный извернулся, увидел священники и завыл громче:

— Ваше преподобие, простите… дьявол — всё его проделки. Он заставил.

— Ну уж нет, дружок, — покачал головой отец Томмазо, — дьявола я чувствую сразу, нет его в тебе. А вот жажду серебра вижу. Не ради хлеба ты оружие поднял, но ради наживы. Так что не юли передо мной, а отвечай по правде: много здесь таких как ты?

— Ваше преподобие, не ведаю счёта, не скажу. Двоих вот этот зарубил, — указал он на меня взглядом. — А ещё два раза по столько с этой стороны сидели.

— Семь, стало быть, — удовлетворённо кивнул инквизитор. — Живёте здесь или пришлые?

— С заката… пришлые мы…

— Похоже, те самые крестьяне, за которыми де Бонн гнался, — доедая яблоко, сказала Марго. Она швырнула огрызок в пленного, не попала и потянула из сумки второе.

— Видимо, так, — согласился отец Томмазо. — Что ж, сын мой, ты покусился на имущество церкви, а значит пытался украсть у самого Господа. Знаешь ли ты, чем карается подобное?

— Это всё дьявол, дьявол… Простите, ваше преподобие!

Отец Томмазо окликнул келаря.

— Брат Стефан, распорядись, чтоб похоронили умерших. Да пусть одежду с тел не сдирают, нехорошо голых в землю класть.

Вернулся Клещ, покачал головой и проговорил с досадой:

— Удрали. По следам не меньше четверых. Чучельник одного подстрелил, крови вокруг… Но не бросили, с собой увели. Жаль, были бы люди, можно догнать.

Монахи выложили в ряд тела убитых, тут же у обочины взялись копать яму. Клещ глянул на меня с одобрением.

— Двоих сработал? Молодец, с крещением тебя, — и пнул пленного. — Монсеньор, с этим что делать?

— Похорони, как и остальных. Не оставлять же его гнить на дороге.

Услышав приговор, пленный захрипел:

— Как же так, ваше преподобие? Как можно? Жив же я, жив!

Клещ взял его за ворот и потащил к яме.

— Ну так живым и похороним.

Глава 4

В Верден мы прибыли на четвёртый день после полудня. Я серьёзно рассчитывал отдохнуть, пока отец Томмазо будет заниматься своими делами. Сходить в баньку, отстирать бельё, съесть ещё чего-то кроме чечевицы и лука. Увы, на следующее утро снова пришлось отправляться в путь. Брат Стефан, с которым я немного сдружился, разъяснил, что отец Томмазо хотел встретиться с кардиналом де Баром, епископом Шалона и Вердена, но тот отправился в Дижон ко двору герцога Филиппа Доброго. Видимо, и в Шалон мы заезжали, чтобы встретиться с кардиналом, но также не застали на месте. Теперь наш путь лежал на юг по левому берегу Мёза. Где-то в той стороне находился следующий пункт нашего путешествия — город Нанси.

Я не очень хорошо разбираюсь в картах, особенно средневековых, поэтому целиком полагался в этом вопросе на Клеща и монсеньора Томмазо. Им лучше знать, где находится Нанси. Брат Стефан обмолвился, что идти нам четыре дня, то есть целых четыре дня я снова буду утаптывать грязь на дороге, вытирать пот со лба и ощущать, как усталость каплей за каплей высасывает из тела последние силы.

Однако, через два дня пути я неожиданно для себя понял, что желание послать всех нахер и завалиться на обочину начало рассасываться. Я втянулся в общий ритм движения, исчезла тяжесть в ногах. Усталость чувствовалась по-прежнему, но она не казалась навязанной. Точно так бывало на многочасовых тренировках с Гуго, вроде бы сил не остаётся, а понимаешь, что тебя это не напрягает. На очередной ночёвке, которую устроили в деревушке Баннонкур на берегу Мёза, я уже не спешил быстрее запихнуть в себя ужин и завалиться спать, а взял меч и при мерцающем свете жирового фонаря устроил артистическое фехтование. За неимением противника, я ходил по двору, принимал стойки, отражал атаки, наносил удары. Щенок стоял поодаль и старался повторять мои движения, используя вместо оружия палку. Сначала меня это забавляло, а потом стало раздражать. Его неумелые и откровенно жалкие потуги вызывали отторжение. Невозможно на такое смотреть.

Я подозвал его и проговорил:

— Слушай сюда, пацан. Все эти твои ужимки…

В голову вдруг пришла мысль: а почему бы не показать ему пару приёмов? Он уже не ребёнок, на вид лет одиннадцать. В этом возрасте Гуго вовсю гонял меня по тренировочной площадке. Так может и мне взяться за обучение этого… как мама называла его? Венсан Ла Шьё?

Я взъерошил волосы на его голове.

— Ты хороший мальчишка, и если хочешь, я стану обучать тебя фехтованию.

— Значит… Значит отныне я ваш паж, господин? — задохнулся Щенок в предчувствии приближающегося счастья.

Я устал объяснять ему, что пажом может быть только молодой дворянин у настоящего рыцаря, но все подобные объяснения были для него лишь сотрясением воздуха, поэтому пришлось согласиться.

— Да, отныне ты мой паж. Старайся, учись, и через несколько лет станешь оруженосцем.

Щенок завибрировал радостью.

— Тогда клянусь, что не оставлю вас в беде никогда! Я бы и так не оставил, а теперь совсем-совсем не оставлю. Честно! Я буду слушать вас как отца и подчинятся во всём. Сделаю всё, что вы прикажете и не предам даже под пытками!

Хорошая клятва, чем-то напоминающая оммаж вассала своему господину.

— Принимаю твою клятву и клянусь в ответ, что тебе всегда найдётся место за моим столом и тёплый угол под крышей моего дома.

После этого я полчаса показывал ему, как правильно держать меч. Для первого урока этого будет достаточно. Мой первый учитель, Николай Львович, всегда повторял, что о бойце судят по тому, как он держит меч. Поставь рядом десять фехтовальщиков, попроси принять их одинаковую стойку и сразу станет видно кто из них кто. Про Кураева Николай Львович говорил, что в этой десятке он первый, про остальных не говорил ничего, и про меня в том числе. Было обидно. Не хотелось чувствовать себя не первым, и может быть именно эта обида заставляла меня тренироваться до изнеможения. Счёт личных побед между нами был в мою пользу, однако Николай Львович продолжал называть Игоря первым.

Ну и хрен с ним. Пусть он первый, зато я лучший, и я реально в Средневековье сражаюсь реальным оружием с реальными врагами, а он продолжает тусоваться в театрализованных постановках с затупленными мечами. Если выжил, конечно, после удара молнии.

Утром следующего дня мы продолжили топтать дорогу вдоль по берегу Мёза. Я шёл рядом с Чучельником, Щенок сосредоточенно пыхтел позади меня, сжимая в ладошках клевец. Сначала он требовал меч, потом шлем, ибо паж обязан носить что-то из вещей своего господина. Однако отдать ему меч я не мог, шлема не было, в итоге сошлись на клевце. Ладно, хочется ему, пусть таскает. Клещ пытался подшутить над нами, дескать, нашлись два рыцаря, один великовозрастный, другой сопливый, но малец так глянул на него, что у капитана каравана иссякли все шутки.

Большую часть дня мы шли молча, лишь чавканье грязи под копытами мулов да скрип колёс нарушали безмолвие. Я тихонечко напевал:… скрип колеса, лужи и грязь дорог… Иногда раздавался волчий вой. Брат Стефан сказал, что волков в этих местах как вшей на паломнике, и если присмотреться, можно разглядеть меж ветвей в лесу их огненно-жаркие глаза. Я присматривался, ибо такова была моя обязанность, но ничьих глаз не видел, хотя, признаюсь, когда доводилось отбегать в сторону по малой нужде, волчьи следы на мягком снегу попадались.

И всё же не волки были главной проблемой. После нападения на караван шайки крестьян, меня больше напрягали люди, и при каждом удобном случае, я старался обсудить наши действия, понять свои ошибки, ошибки нападавших, короче, интересовался тактикой. Клещ, всегда относившийся ко мне как к недоразумению, в этом вопросе проявил благосклонность. Подъезжая в голову каравана в очередной раз, он вдруг спросил:

— Сенеген, знаешь, чем отличается хороший арбалетчик от настоящего арбалетчика?

— Не знаю. Чем? — чувствуя подвох, хмыкнул я.

Клещ поднял палец:

— Хороший арбалетчик забивает болт в щель забрала с шестидесяти шагов. А настоящий арбалетчик всегда выбирает правильную цель. Как по-твоему: что есть правильная цель?

Я пожал плечами.

— Ну, наверное, та, которая ближе? Или в которую легче попасть?

— Увы, юноша, правильная та, которая представляет наибольшую опасность.

— Для кого?

— Для всех. Обрати внимание: не для самого арбалетчика, а именно для всех. Любая армия, даже если она состоит из десяти человек, в первую очередь должна решать общую задачу, и лишь потом личную.

— Допустим, — согласился я. — Арбалетчик, возьмём за основу нашего Чучельника, выстрелил в какого-нибудь крайнего левого нападающего, но пока перезаряжался, правый нападающий разрубил ему черепушку. В итоге наш Чучельник успел сделать только один выстрел. А если бы он сразу завалил правого, то потом бы успел завалить и левого. И в чём тут общая задача?

— В том, юноша, что если бы Чучельник не завалил левого, тогда правый завалил бы и тебя, и меня, а потом и самого Чучельника. Понятно?

— Не совсем. При моём раскладе умерли все, а при твоём путём пожертвования Чучельником, причём самим же Чучельником, все, кроме него, выживают. И тут возникает вопрос: а готов ли Чучельник пожертвовать собой ради нас?

Клещ рассмеялся:

— А вот в этом и заключается талант капитана: настроить своих людей так, чтобы они были готовы выполнить свою задачу, даже если им самим грозит гибель. Круговая порука, слышал такую максиму?

— Слышал, но для поддержки круговой поруки требуется крепкий кнут, скажем, что-то вроде децимации, но опять же не для всех, а исключительно для арбалетчика, отказавшегося жертвовать собой.

Клещ снова рассмеялся, а Чучельник, всё это время спокойно слушавший, как мы распоряжаемся его жизнью, непонимающе поднял бровь. Я объяснил:

— Это, мой молчаливый друг, если ты не захочешь пожертвовать собой ради нас, то после боя тебя казнят. В общем, ты умрёшь в любом случае. Но если ты умудришься пожертвовать собой, то умрёшь героем, а не трусом.

— Кто? — нахмурился Чучельник, и это было первое слово, слетевшее с его губ за всё время нашего знакомства.

— Ты имеешь ввиду, кто тебя казнит? Тот, кто останется жив.

— Кто? — второе слово прозвучало как угроза.

— Кто останется? Ну, на это сложно ответить однозначно. Всё будет зависеть от того, насколько удачно будет действовать крайний левый нападающий…

Заканчивал я уже под общий смех. Даже отец Томмазо, кривил тонкие губы в улыбке.

К вечеру показались крыши очередного городка. Брат Стефан произнёс название: Вокулёр. Что-то знакомое, но в связи с чем и когда я его слышал, не помню. Городок был небольшой и со всеми присущими средневековью атрибутами: кривые улочки, холодные дома, стога сена на задворках, распаханные под пар поля. И, конечно, замок на холме, куда ж без оного.

Я начал оглядываться в поисках постоялого двора. За последнюю неделю я научился определять их по внешнему виду и дворовым пристройкам. Собственно, тут не было ничего сложного: конюшня, загон, амбар и по центру само заведение — всё как под копирку. По двору гуляли куры, свиньи, собаки, в хлеву мычали коровы, блеяли овцы. Если заведение респектабельное, то обязательно наличествовал верхний пристрой в виде мансарды. Но такое мне встречалось лишь однажды, в Вердене.

Постоялый двор Вокулёра до верденского не дотягивал. Я только глянул, и сразу понял — ну его нах. Если за основу измерения комфорта брать общепринятые звёзды, то здесь где-то полторы звезды минус. Однако, иных вариантов не было, поэтому я очень удивился, когда караван не стал останавливаться, а двинулся дальше. Вперёд выехал Клещ и, понукая коня, направился к замку, мы, соответственно, за ним.

Замок на первый взгляд казался так себе, я видел и лучше. Стены пусть и каменные, но невысокие, по углам четыре недобашенки, над боевых ходом едва возвышалась плоская крыша донжона. Зато ров широкий, заполнен водой, с одного маха такой не перешагнёшь. Со стороны города к замку был протянут деревянный настил, обрывающийся перед неким подобием барбакана[1].

Мост был поднят, однако Клеща это не смутило. Он выехал к настилу и громко свистнул.

Меж зубцов парапета показалось лицо. Уверен, что за нами следили с самого начала, однако выглянули только сейчас:

— Чё рассвистелся, свистун? Доложись как положено: кто такой, чего надо.

— Говоришь много, — скривился Клещ, и добавил, как при встрече с помощником прево Шалона. — Сообщи капитану, что прибыл караван главного инквизитора Франции, Наварры, Бургундии и приграничных территорий Священной Римской империи монсеньора Томмазо.

Над барбаканом колыхалось знамя, богато украшенное золотистыми лилиями. Интересно, кто осмелился на территории контролируемой бургундцами, вывесить королевский флаг? За такое по голове сейчас вряд ли погладят, скорее уж леща дадут. Силён командир гарнизона, раз осмелился на подобное. И не очень-то он торопливый. Мы прождали минут двадцать, прежде чем скрипнул подъёмный механизм и зазвенели цепи. Мост медленно опустился, в проёме ворот показался мужчина. Не старше тридцати, слегка полноват, одного со мной роста. Поверх шерстяной котты белое сюрко с тремя лилиями, на голове синий подшлемник с прикрывающей плечи пелериной. Синий — чтобы ещё раз продемонстрировать свою лояльность дофину Карлу. Этот капитан не просто сильный и смелый, он ещё и бессмертный. Дошёл до середины моста, остановился.

— Кто из вас называет себя инквизитором Франции?

Клещ дёрнул поводья и обернулся к фургону:

— Что за люди пошли, монсеньор? Сплошь наглецы и хамы. Преподать ему урок?

Капитан скрестил руки на груди, меж крепостных зубьев замаячили арбалетчики.

— Не стоит, Жан. Молодой человек мнит себя сторонником древних традиций салических франков, где все — хоть король, хоть простолюдин — равны. Это не грех. Покажи ему бумаги.

Клещ вынул из поясной сумки пенал со свитком и протянул капитану.

— Обрати внимание на печать, наглец.

Капитан всё так же неспешно открыл пенал, развернул свиток, пробежался глазами по строкам, коснулся печати. Покачал головой:

— Всадник на коне — печать герцога Бургундии. И что с того? Это не повод пускать вас в замок.

— Ты совсем обезумел, капитан? — заскрипел зубами Клещ. — Замок — собственность Бургундии, Филипп III Добрый его владелец и твой господин. Ты решил выступить против своего господина?

Капитан не испугался. Я бы тоже не испугался, если б за моей спиной стоял десяток арбалетчиков.

— Слишком много у нас добрых господ развелось. Филипп, Рене. А замок этот является собственностью короля Карла, — он указал на знамя. — И вот тому свидетельство!

Знамя не висело понурой тряпочкой, а вилось под напором ветра, указывая направление на Шинон, так что в чём-то этот упёртый капитан был прав. Многие люди в Шампани по-прежнему считали себя подданными французской короны, и на бургундцев, а тем паче на англичан посматривали исподлобья.

Чучельник водил взглядом по стенам, где между зубьями не скрываясь стояли солдаты гарнизона. Арбалеты у многих были натянуты, и он сам как бы невзначай опустил арбалет, наступил на стремя, натянул тетиву. Расстояние было в пределах полусотни шагов, для Чучельника это не проблема, вгонит болт в глаз любому. Но, господи, что может решить один выстрел, когда в твою сторону готов обрушиться целый десяток⁈

Я нервно заёрзал глазами, решая, куда отпрыгнуть в случае необходимости. Место, увы, открытое, единственное укрытие могли предоставить только повозки. На первое время этого хватит, потом придётся ждать темноты. Какого хера Клещ вообще затеял территориальный спор с этим отмороженным капитаном? Остановились бы на постоялом дворе как обычно, нет, понадобился им замок.

Я жестом показал Щенку, чтоб прятался за фургон, а сам шагнул к мосту. Есть ещё одно укрытие — это сам капитан. Чем ближе я буду к нему, тем выше шанс, что стрелки на стенах не осмелятся стрелять в меня.

— Вольгаст, сын мой, помоги спуститься, — раздался голос из глубины фургона.

Я подошёл, снял приставную лесенку и приладил к борту. Подал руку отцу Томмазо. Инквизитор изображал из себя усталого старика, хотя я точно знаю, что силы в нём на троих как я. Но видимо так надо для дела. Он взял меня под руку и медленно перебирая ногами направился к капитану. Тот смотрел на человека в простенькой монашеской сутане нахмурившись. Бог национальности не имеет, он для всех один, и служители божьи несут слово его всем одинаково, независимо от того, француз ты, бургундец, англосакс. Так что сторониться монаха да к тому же инквизитора, это всё равно что сторониться самой Церкви. Капитан нехотя склонил голову. Отец Томмазо перекрестил его, но протягивать руку для поцелуя не стал. Возможно опасался, что капитан отстранится, возможно, не хотел дарить ему благословение именем Господа.

— Что ж ты, сын мой, не пускаешь нас в замок? Штурмом что ли нам его брать?

Говорил он вроде бы с теплотой и улыбкой, только от слов этих по телу бежали мурашки. Если уж я моментально почувствовал себя виноватым, то что испытывал капитан?

— Монсеньор, прошу простить мою дерзость… Я служу королю Франции, но никак не герцогу Бургундии.

— Похвально… Как имя твоё?

— Робер де Бодрикур, капитан замка Вокулёр.

— Вот как? Не родственник ли ты камергера герцога Бара Эдуарда некоего де Бодрикура? Я лично знаком с ним не был, но слышал от Его Преосвященства епископа Вердена и Шалона, нынешнего герцога Бара, что тот геройски сражался при Азенкуре и погиб, уложив не менее десятка англичан.

Де Бодрикур приосанился.

— Это мой отец.

— Славный был рыцарь, велика честь называться его сыном. Хвала Господу нашему Иисусу Христу, сын тоже стал рыцарем и капитаном замка на службе… — отец Томмазо обернулся ко мне. — Вольгаст, будь добр, принеси из моего фургона красную лакированную шкатулку.

Просьбы отца Томмазо соответствовали приказам, и выполнять их следовало незамедлительно. Я быстрым шагом направился к фургону. Шкатулка стояла под креслом и на вид казалась тяжёлой, но в действительности не весила и пары фунтов. Я схватил её и так же быстро вернулся. Отец Томмазо заканчивал фразу:

— … несмотря на то, что он не пошёл по стопам своего дяди… Ага, вот и шкатулка.

Инквизитор открыл крышку и вынул свиток. На серой ленте висела зелёная восковая печать с тремя выпуклыми лилиями. Увидев её, де Бодрикур опустился на колено и приложил руку к груди.

— Этот свиток, — отец Томмазо принял торжественный вид, — полученный мною из рук дофина Карла, несёт в себе слова, дозволяющие использовать в моём разумении все земли и замки французского королевства. А все подданные должны оказывать мне почёт и уважение. Окажешь ли ты, капитан де Бодрикур, мне почёт и уважение?

— Вы можете полностью располагать этим замком, монсеньор, а также мной и моими людьми.

Отец Томмазо кивнул.

— Благодарю тебя сын мой, но всё же… — он похлопал де Бодрикура по плечу. — Не стоит так явно проявлять свою преданность французской короне, когда все окрестные земли находятся под контролем бургиньонов.

[1] Предмостные укрепления.

Глава 5

Последние слова окончательно убедили меня в том, что отец Томмазо находится на стороне дофина Карла. Это радовало несмотря на то, что сам я скорее придерживался нейтралитета. Но за Францию всё же переживал.

Мой нейтралитет базировался на знаниях своего реального настоящего. Как ни крути, но по духу и происхождению я не француз, хотя история Средневековой Франции всегда вызывала в сердце симпатию. Мне нравились книги и фильмы про рыцарей, замки, д’Артаньянов, что сыграло не последнюю роль в желании примкнуть к движению исторической реконструкции. В отличие от меня Кураев и Николай Львович ратовали за Англию, из-за чего наш клуб едва не развалился. Мы много спорили, Игорь предлагал изменить название с «Двенадцати ливров» на «Двенадцать фунтов стерлингов», обещая в случае смены уговорить отца профинансировать поездку клуба в Англию на международный турнир по историческому фехтованию. У папы Игоря денег бы хватило, так что поездка имела все шансы состояться, но всё же ребята поддержали меня. Разумеется, мы никуда не поехали, а между мной и Игорем пробежала первая кошка. Месяц он меня игнорировал, а потом… Потом Катя сказала, что Кураев устраивает её больше.

Вот и вся любовь…

— Сенеген, не стой! — закричал Клещ. — О чём опять задумался? Заводи фургон на мост.

Тянувшие фургон мулы беспокойно храпели и пряли ушами, отказываясь идти вперёд. Я взял одного под уздцы.

— Ну, что ты, родной… Испугался? Согласен, мост так себе, узковат, но я же не боюсь, видишь? И ты не бойся. Иди за мной.

Мул, вняв моим увещеваниям, опустил копыто на дощатый настил, тряхнул головой, соглашаясь, что не так уж это и страшно, натянул постромки. За ним потянулся второй, фургон сошёл с места, и уже под его давлением мулы застучали подковами по доскам. Караван втянулся под своды барбакана и сгрудился во дворе.

Изнутри замок казался ещё более непривлекательным. Под ногами лежал мусор, в нос бил запах навоза, отходов и готовящейся пищи. Лаяла собака, наверху кричали, гремели цепи. Места во дворе было так мало, что приходилось толкаться локтями, чтобы разойтись. Несколько солдат бросились помогать распрягать мулов, один в бацинете, явно старший караульной смены, показывал брату Стефану, где находится конюшня, а куда надо поставить повозки.

Поклажа не моя обязанность. Я отошёл к стене, чтоб не мешать монахам, скрестил руки на груди. Щенок присел рядом на корточки. Он и раньше никогда далеко от меня не отходил, а после возведения в ранг пажа и вовсе превратился в хвостик. Мой клевец он носил в руках словно малого ребёнка, хотя я не однократно предлагал сунуть его за пояс.

— Сенеген!

Во двор въехала Марго. На неё тут же обратили внимание гарнизонные стражи, кто-то зацокал языком, кто-то свёл брови. Не только красота Марго вызывала повышенное внимание, но и одежда. Одевалась она по-мужски: шоссы, котта, плащ — и на ней это выглядело чертовски сексуально. Однако по оценкам средневековых моралистов подобные чувственные откровения приравнивались к кощунству, скажем, это всё равно что в двадцать первом веке прийти в театр в бикини. Кому-то понравится, кто-то оскорбится. Но Марго на всех оскорбистов было плевать. Она смотрела на меня тем своим взглядом, который продирал любого мужчину до костей.

— Сенеген, помоги сойти.

Меня по-прежнему терзали сомнения, любовница она отцу Томмазо или родственница, в душе ничего хорошего не гнездилось, поэтому я огрызнулся:

— А чё, больше некому? Нашла лакея. Вон твоя Наина стоит, ушами хлопает. Пусть она помогает.

Наина от госпожи не отставала, и одежду носила такую же, вот только утончённостью, присущей Марго, не обладала, хотя мужские взгляды тоже собирала прилично. Я бы остерёгся спорить, на кого из двоих смотрят больше.

Девчонка вздохнула:

— Что ж, у тебя была возможность…

— Давайте я помогу, госпожа, — сунулся к ней Щенок. — Я сильный. Обопритесь о мою руку.

В посторонней помощи Марго не нуждалась, но предложением пацана воспользовалась, а он, польщённый оказанной честью, принялся наивно балаболить:

— Вы не обижайтесь на грубость моего господина, госпожа Марго, хорошо? Просто вы ему очень нравитесь, вот он и злится.

Я вспыхнул, Марго засмеялась, Щенок продолжил:

— Вы улыбайтесь чаще, вам это идёт. А когда не улыбаетесь, то кажетесь такой холодной-холодной, что никакой зимы не надо. Вы же самая красивая девушка в Шампани, а может и во всей Франции. Мой господин часто говорит, что вы…

Я подскочил, схватил его за руку и потянул за собой.

— Ты мне нужен, идём!

— Но госпоже Марго требуется помощь.

— Ты чей паж, мой или её?

— Ваш, господин Вольгаст. Но разве помощь беззащитной женщине не является главной обязанностью рыцаря?

— Является, не является… Ты где этого нахватался? Я тебя такому не учил.

— А зря. Такому надо учить. Слава Господу нашему, я читал об этом в книге досточтимого Крестьена де Труа. И раз уж вы выбрали дамой своего сердца госпожу Марго…

Я остановился.

— Ты умеешь читать?

— Умею, господин. В подвале «Раздорки», когда очень холодно и мы помногу дней не выходили на улицу, старик Мёнье читал нам книги. Их было очень много в нашем подвале, наверное, двадцать или тридцать. Приносили с грабежей. Чаще всего попадалась Библия, но были и другие. Стихи, слышали такое слово? Старик Мёнье научил меня читать, потому что самому ему было уже сложно. Один глаз видел плохо, второй только вдаль. А я попросил, он и научил. И я часто читал вместо него.

— Почему ты раньше не говорил об этом?

— Вы не спрашивали.

— А что ты ещё умеешь, о чём я не спрашивал?

Щенок пожал плечами.

— Не знаю, господин. Может быть, играть? В кости, в шахматы. Но, кажется, говорил.

Да, я как-то об этом его умении подзабыл. Он постоянно обыгрывал Гуго в кости, хорошо, что играли на интерес, иначе бы Перрин стала вдовой намного раньше. И в шахматы. Смышлёный мальчишка, будет возможность, отправлю его на обучение к бенедиктинцам.

— А ещё я очень наблюдательный, господин. Вот мы с вами разговариваем, а Марго с вас глаз не сводит, и смотрит не так, как на остальных мужчин.

— А как?

— С интересом. Как будто вы книга, и она хочет вас прочитать.

Я скосился в сторону Марго. Она мгновенно заметила мой взгляд и отвернулась. Подошла Наина, и они вместе повели лошадей к конюшне. Страж в бацинете жестом указал куда идти, а Щенок, по-взрослому вздохнув, сказал:

— Господин, я вас не понимаю. Такая девушка, а вы…

Я сам себя не понимал. Меня тянуло к Марго, но тень отца Томмазо, как тень отца Гамлета, заслоняла её. Он пусть и монах, и как бы с женщинами ему грех, но, твою мать, кто из нас безгрешен? Монахи тоже люди, и любить женщину… Сука, так нельзя! И пусть они будут сами по себе, а я Пёс Господень, моя задача рвать всех, кто встаёт хозяину поперёк горла. И сдохну я как пёс от удара ножом или арбалетного болта. Аминь!

Под жильё нам отвели комнатушку в угловой башне. Места было жуть как мало. Я, Щенок, Чучельник, брат Стефан и два десятка монахов и послушников, а комнатка метров пятнадцать в квадрате, набились мы в неё как иваси в банку. Единственный плюс — толпой не так холодно. Вместо камина открытый очаг, дров кастелян выделил одну охапку на день, да и те сырые, еле разожгли. Постелили на пол соломы, старого тряпья и на этой подстилке упокоились, в смысле, уснули.

Утром отец Томмазо сообщил, что в Вокулёре мы на какое-то время задержимся. Не знаю, чем было вызвано его решение, вроде бы торопились, словно на пожар опаздывали, а тут вдруг встали и стоим. Но мне с того только лучше. Отдохну, приведу себя в порядок. Одежда пропотела, покрылась грязью, кое-где изодралась. Путешествие по средневековым дорогам то ещё удовольствие. Слава богу, стирать самому не пришлось, для этого отрядили двоих послушников. Я велел пацану вышить на моей одежде инициалы, дабы случайно не перепутать свою котту с монашеской рясой.

Решив вопрос с постирушками, попытался узнать насчёт баньки. В замке такого слова не знали. Человек в бацинете, оказавшийся лейтенантом гарнизона, предложил котёл горячей воды во дворе возле поварни, и мантелет[1], чтоб прикрыться от шуток, а вместо мыла некий продукт на основе животного жира и золы. Альтернативы не было, поэтому пришлось согласиться. Не скажу, что это было лучшее омовение в моей жизни, но облегчение чешущемуся телу оно принесло.

Щенку я тоже приказал помыться. Он морщил нос, но мылился тщательно, и громко визжал, когда я поливал его водой. Нашу возню видела Марго. Ещё с рассветом отец Томмазо отправил её куда-то, а теперь она возвращалась. Конь был взмылен и едва перебирал копытами от усталости. Я быстро обернул вокруг талии служившую полотенцем холстину. Марго хмыкнула, дескать, было бы на что смотреть. Может и не на что, ей виднее, пусть тогда у отца Томмазо разглядывает, если там ещё ничего не ссохлось.

Новость о прибытии в город монахов-доминиканцев во главе с инквизитором Франции разнеслись не только по городу, но и окрестностям. Каждый день возле крепостных ворот собирались люди, отец Томмазо выходил к ним, разговаривал, дарил благословение. Потом в замковой часовне устраивал что-то вроде исповеди. Люди буквально рвались облегчит души откровениями, хотя в городе священников хватало. Но поди ж ты, все мечтали попасть на приём именно к отцу Томмазо. Он не отказывал никому. Но однажды выглянул из дверей часовни, поманил пальцем Клеща и что-то нашептал в ухо. Клещ кивнул и уже в свою очередь поманил нас с Чучельником.

Мы подошли. Клещ ткнул в меня пальцем:

— Справа от церкви Четырнадцати святых помощников третий дом. Человек по имени Жак Шир, торговец специями. Он и его жена не ходят к причастию. Монсеньор велел привести их. Задача ясна?

Мы кивнули в унисон.

— Упустишь богохульников, Сенеген, будешь неделю жить на воде и хлебе.

— Почему только я? А Чучельник?

— Ты старший, тебе и отвечать. А Чучельник немой, с него взять нечего.

— Какой же он немой? Я лично от него два слова слышал!

— Ты спорить со мной будешь?

— Да почему сразу спорить? Я говорю, что Чучельник умеет нормально говорить, просто не хочет. Но это не основание, чтобы крайним делать одного меня.

— Ты клятву давал?

— При чём здесь клятва?

— При том, что ты дал слово беспрекословно выполнять все приказы Церкви и святой инквизиции. Было такое?

— Было.

— Вот и выполняй.

Я хотел сказать, что он не церковь, но Чучельник пихнул меня локтем в бок и кивнул на ворота: идём. Щенок, разумеется, увязался за нами.

Первым делом я направился к ближайшему постоялому двору. Время было обеденное, зал гудел, деревянные ложки шаркали о глиняные стенки мисок. Меню в мисках не менялось. Хоть Вокулёр, хоть Реймс, хоть Верден, везде подавали одно и то же: луковый суп, чечевицу или горох, рыбу, пироги, курятину, баранину, дешёвое вино или пиво. Увидев нас, хозяин приблизился с поклоном и предложил освободить любой стол, на который мы укажем. Таких дорогих гостей, как мы, он готов обслуживать в ущерб своим постоянным клиентам, да и клиенты вряд ли будут против.

Желание отобедать было велико, деньги в поясной сумке имелись. Из тех двадцати пяти су, выданных Клещом в первый день службы, не было потрачено ни денье. Щенок посмотрел на меня, всё-таки кормёжка в замке была пусть и сытной, но однообразной. Ни лукового супа тебе, ни рыбы. Робер де Бодрикур своих солдат разнообразием не жаловал, хотя сам, и я точно это знаю, не отказывал себе в изысканных кушаньях. Тем не менее, я отрицательно покачал головой:

— Не до обеда сейчас. Скажи-ка лучше, любезный, где в вашем городке находится церковь Четырнадцати святых помощников?

— Это вам следует пройти дальше по улице. За торговыми рядами сверните направо и пройдите ещё два квартала. Слева увидите сухое дерево, рядом и будет та самая церковь, — хозяин жалостливо улыбнулся. — Право, эта церковь не стоит вашего посещения. Лучше отобедайте у меня, а я сделаю вам хорошую скидку.

Щенок громко вздохнул, пытаясь разжалобить меня, но с тем же успехом он мог разжалобить камень.

Я вышел на улицу и направился в указанном трактирщиком направлении. Улицы Вокулёра были узкими, грязными и походили на болото. Ночью выпал снег, к полудню растаял, и ноги вязли в образовавшейся трясине по самые лодыжки. Я проклял всё на свете, прежде чем добрался до церкви. Только намылся, начистился, и вот опять… Дорога перед церковью была такая же грязная, сухое дерево возле неё походило на Пизанскую башню, в том смысле, что наклонилось к куполу, угрожая продырявить его корявыми сучьями. Непонятно, почему дерево до сих пор не спилили.

Третий дом от церкви выглядел заметно лучше соседских: крыша черепичная, из трубы лёгкой струйкой вился дымок, плотные ставни на окнах не оставляли ветру ни единого шанса проникнуть внутрь комнат. Видать, неплохой доход приносит торговля специями.

Я постучал в дверь. На стук открыла женщина в домашнем платье. Лицо широкое, добродушное. Не знаю, кого она ожидала увидеть, но при виде собачьих голов на сюрко, добродушие сменилось тревогой.

— Вы к нам?

— Жак Шир здесь проживает?

— Да, но… его сейчас нет…

Я бесцеремонно сдвинул женщину в сторону и вошёл в дом. Первый этаж занимала гостиная, она же кухня. За длинным столом сидели дети. Четыре пары испуганных глаз уставились на меня. Возле камина копошилась старуха. Светильник под потолком с трудом освещал её худую фигурку, но даже этого света хватило, чтобы понять, что больше никого в комнате нет.

Я кивком указал Чучельнику на лестницу. Он вынул из ножен тесак и медленно стал подниматься на второй этаж.

— Там нет никого, — дрогнувшим голосом произнесла женщина.

— Вот мы и убедимся.

Над головой скрипнули половицы, Чучельник обошёл все комнаты и вернулся. Отрицательно качнул головой.

Я повернулся к женщине:

— Повторю вопрос: где Жак Шир? Он твой муж?

Женщина кивнула:

— Так и есть, муж… Он уехал в Туль, по делам. Ещё вчера. Вернётся через два-три дня. Но может задержаться и на неделю…

— Собирайся.

— Что?

— Собирайся, пойдёшь с нами.

— Но…

— Именем святой инквизиции, — вспомнил я формулировку, прозвучавшую когда-то во дворе моего дома.

— Я не понимаю. Я всё делаю правильно, ничего не нарушаю. У меня дети. Мы с мужем живём праведной жизнью.

В голосе женщины звучал страх. Но деваться некуда. Старуха подала ей плащ, тёплую шапку, младший из детей захныкал. Она хотела подойти к нему, но я преградил дорогу и указал на дверь.

Перед домом собралась небольшая толпа. Каждому хотелось узнать, что происходит. Я оттолкнул бородатого мужика, толпа загудела, Чучельник демонстративно натянул тетиву на арбалете и уложил болт на ложе. Гудение стихло, и было слышно только как чавкает грязь под ногами.

В сопровождении горожан мы дошли до замка. Лишь там кто-то осмелился крикнуть:

— За что её?

И словно плотину прорвало:

— Госпожа Жаннет в жизни никого не обидела!

— Это всё Серф, опять что-то наговорил на семейство Широв.

— Завидует.

— Ничего, Жак вернётся, устроит ему…

Я подвёл женщину к донжону. Клещ стоял возле лестницы, скрестив руки на груди.

— Сенеген, было велено привести и мужа, и жену.

— За мужем придётся отправляться в Туль.

Клещ кивнул:

— Хорошо, жди здесь.

Он увёл женщину в донжон, а я остался во дворе топтать грязь. Чучельник присел на ступеньку, положив арбалет на колени, Щенок, вздыхая, поглаживал себя по животу, намекая, что пора обедать. Давно пора, согласен, сейчас дадут отмашку — и сразу отправимся на кухню.

Клещ появился минут через тридцать. Долго его не было, я успел соскучиться.

— Сенеген, ступай с Чучельником на конюшню, конюх даст вам лошадей. Вот деньги, — он высыпал мне на ладонь несколько серебряных монет. — Отправляйтесь в Паньи-сюр-Мёз, это деревня на полпути к Тулю.

— Погоди, — догадался я, — хочешь, чтоб мы арестовали этого Жака Шира? Но я даже не знаю, как он выглядит. Не проще ли дождаться его здесь?

— Сообразительный, хвалю. Но делай, что говорят. И помни: добраться до Вокулёра этот Жак не должен.

— То есть? — не понял я. — Ты хочешь, чтобы я его… это самое?

— Этого хочет Церковь, — Клещ скрипнул зубами. — Не будь глупцом, Сенеген. Ты только что проявил сообразительность, так оставайся таким всегда.

У меня опустились руки. На что я подписался, когда давал клятву отцу Томмазо? Он предупреждал, что придётся выполнять приказы. Приказы, мать их! А я обещал быть самым верным и преданным псом. И вот мне дали приказ…

— Ты всё понял, Сенеген? — надвинулся на меня Клещ.

— Да, я всё понял. Передай монсеньору, что Церковь во мне не разочаруется.

[1] Большой осадный щит.

Глава 6

Коней нам выдали не самых лучших. Я не очень хорошо разбираюсь в лошадях, но Гуго успел вбить в мою голову кое-какие знания и их вполне хватило понять, что скакуны, которых так нахваливал конюх, если ещё не превратились в кляч, то скоро ими станут. Чучельник без вопросов оседлал свою лошадку. Я вздохнул и попытался припомнить, занимался ли когда-либо подобным делом, кажется, это была обязанность Гуго, а моя задача заключалась в правильной посадке и чётком нанесении ударов мечом или топором. Заниматься упряжью меня не учили.

Конюх указал на седельную стойку, на которой висели сёдла. Они не были рыцарские, простецко-дешёвые, с низкими луками и грубой потёртой обтяжкой. Такие используют при повседневных делах, в путешествиях, в походах, как Клещ или Марго, правда, у Марго седло было более изящное и дорогое, но тоже не боевое. Впрочем, при необходимости, рубить мечом глупые головы можно и с походного. Если знаешь, как бить, удар получается не хуже. Я знал. А вот седлать…

Чучельник не стал выёживаться и оседлал мою лошадку. Я внимательно следил за его действиями, запоминая каждый приём и каждое движение. Он делал всё нарочито медленно, дабы я ничего не упустил. Накинул потник, потом седло, подтянул подпругу, взял лошадь под уздцы и вывел на улицу. Я думал, что процесс седловки занимает две-три минуты, во всяком случае, именно за такое время управляются ковбои из вестернов, но оказывается не всё так быстро, как это всегда казалось.

Щенок проводил нас до моста, помахал ручонкой на прощанье и вернулся в замок. Я посмотрел на солнце. Оно ушло далеко за полдень, уши чувствовали вечернее похолодание. Гнедой мерин подо мной шёл широким устойчивым шагом, уверенно потряхивая головой и всхрапывая. Поторопился я отнести его к разряду кляч. С виду неказистый и низковатый, он двигался бодрячком. Чего не скажешь о лошади Чучельника. Арбалетчик отставал и мне приходилось придерживать гнедого. Таким аллюром мы добрались до Паньи-сюр-Мёз уже в темноте. Падал снег, завывал ветер. Я продрог и мечтал о кружке горячего глинтвейна и весёлом огне камина, и когда заметил покачивающуюся в свете фонаря вывеску, несказанно обрадовался.

Паньи-сюр-Мёз оказался деревенькой небольшой, но богатой. Расположилась она на перекрёстке двух дорог, и постоялый двор, к которому мы сунулись, был забит до отказа. Во дворе стояли повозки, телеги. Возле костерка топтались трое наёмников. Когда мы выплыли из темноты облепленные снегом, как снежные чудовища, они подняли алебарды.

— Эй, кто такие⁈

Алебарды выглядели не безопасно, поэтому пришлось натянуть поводья.

— Святая инквизиция, — отстукивая зубами дробь, произнёс я пароль.

Не подействовало.

— Ты ещё королём назовись.

— А я чё, на короля похож? Мать мою королевскую, а я всё думаю, чё мне все кланяются. А это тогда мой шут, — кивнул я на Чучельника.

Наёмник свёл брови. Единственная мозговая извилина выгнулась в дугу, изображая работу мысли.

— Слышь, гость ночной, кончай блажить, не на ярмарке. Непохож ты на короля, но и на инквизитора не похож тоже.

Я распахнул плащ, показывая собачью голову на сюрко.

— А так?

Извилина изогнулась в другую сторону.

— Ну-у…

Знак Псов Господних он опознал, однако сомнения торжествовали.

— Может ты сам его намалевал. Откуда я могу знать, что ты настоящий Пёс?

Говорить он старался грозно, но былой уверенности в голосе не было. Мне, честно говоря, надоело с ним спорить. Я тронул пятками бока гнедого и направился к конюшне. Наёмники послушно посторонились.

Ворота конюшни были заперты изнутри. Не сходя с седла, я пнул их пяткой. Что-то задребезжало, падая, похоже, связка подков. Послышался кашель.

— Кто там ещё? Чего рвётесь-то?

— Принимай новых постояльцев.

Ворота приоткрылись, на меня дохнуло теплом и стоялым запахом конского пота.

— Все стойла заняты, — из щели высунулась седая голова конюха. Прищурившись, он оценил лошадей и хмыкнул. — В загон ставьте. Нечего таким костям в конюшне греметь. Всё одно если и сдохнут, то не от холода, хе.

Я врезал конюху по губам так же, как по двери — не сходя с седла. Он подавился и смехом, и кровью, и, кажется, зубами. Тратить время на уговоры я не собирался.

— Слушай сюда, любезный. Наши лошади устали. Их нужно почистить, накормить, напоить и согреть. Утром я обязательно спрошу своего мерина, как он провёл ночь, и если его ответ мне не понравится, я ножом вырежу у тебя на лбу фразу: он не любит лошадей. Понял?

Зажимая рот ладонями, конюх кивнул.

Я кинул ему поводья и повернулся к Чучельнику.

— Знаешь, мой молчаливый друг, после такого приёма в конюшне, я не очень уверен, что в трактире нас примут с распростёртыми объятиями. Но попытаться стоит. Как считаешь?

Чучельник кивнул, соглашаясь, и хлопнул ладонью по ножнам тесака показывая, что в случае чего во всём меня поддержит.

Трактир был забит, как и конюшня. Свободных столов не было, хотя за некоторыми сидело всего по два-три человека, так что кого-нибудь можно и подвинуть. Но в первую очередь мы прошли к камину. Хозяин дров не жалел, огонь пылал как в кузнечном горне, что явно намекало на высокую ценовую политику заведения. Впрочем, цены меня не беспокоили, Клещ на командировочные не поскупился, выдав на руки десять су. Этого хватит на пару дней очень безбедного существования.

Я снял плащ, встряхнул. Брызги полетели в разные стороны, попали на господ за соседним столом. Согласен, подобное поведение не может являться примером вежливости, и я приложил руку к груди, всем видом показывая, что виноват, каюсь и постараюсь впредь избегать подобного. В ответ услышал:

— Ты чё здесь трёшься, шавка шелудивая? Твоё место у порога, прочь отсюда!

Говоривший был не настолько пьян, чтобы не разглядеть собачью голову на моём сюрко, стало быть, шавка, да ещё шелудивая, это намеренное оскорбление. Святая инквизиция такое прощать не может. Я потянулся к говоруну, но Чучельник резко схватил меня за руку и отрицательно покачал головой: не стоит. Компания за столом, вернее, за двумя сдвинутыми столами, было слишком большой, человек двенадцать. И это не были торговцы или паломники по святым местам. Отнюдь! У каждого на поясе меч, у некоторых из-под сюрко выглядывали рукава кольчуг и гамбезонов. И это не солдаты дорожной стражи или наёмники какого-нибудь странствующего высокородного господина. Нет. На сюрко я рассмотрел герб: Андреевский крест на ярко-жёлтом поле. Люди рыцаря-баннерета Ива дю Валя. Бургундцы! Что они тут делают? И где сам рыцарь?

Не говоря ни слова, я отошёл в сторону. Человек дю Валя потерял ко мне интерес, заговорил с соседом. Чучельник повёл меня прочь и кивнул на стол у стены, за которым сидел буржуа с женой. Им двоим места было много, будет правильно, если они подвинутся. Мы сели, не спросив разрешения. Буржуа нахмуриться, но реагировать на бесцеремонность не стал. Подбежал смазливый юнец, уставился на Чучельника, тот пальцем указал на меня.

— Чего желаете на ужин, господин?

Мне было всё равно, чем ужинать, голова была забита баннеретом. Что он тут делает, почему, куда, зачем? На вопрос юнца ответил просто:

— Вина и мяса…

Чучельник кивнул, подтверждая выбор. Юнец исчез, а я стал искоса наблюдать за бургундцами. Может, и баннерет где-то между ними затесался?

Увы или к счастью, но самого рыцаря за столом не было. Однако это не значит, что его нет поблизости. Постоялый двор большой, нечета тем, в которых мы бывали по дороге. У этого два этажа, на первом трактир, на втором гостевые комнаты. По лестнице то и дело сновали служанки с подносами, с бельём. Рыцарь вполне мог сидеть в комнате, на кой ему нужна компания слуг? Он же дворянин! Это я, не смотря на местное воспитание, душой по-прежнему живу в России двадцать первого века, а там пока ещё не чураются общением с теми, кто ниже по статусу, во всяком случае в массе. Для меня Чучельник — боевой товарищ, Гуго, земля ему пухом, — друг, Щенок — мелкий оболтус, из которого надо вырастить человека.

Жаль, кстати, что Щенка нет. Сейчас бы дал указание, и он в миг собрал всю нужную информацию. Но кто знал, что на границе между герцогством Бар, Лотарингией и Шампанью я встречу столь интересную мне персону.

Вернулся юноша с большой миской дымящейся баранины и двумя кружками. Поставил на стол и попытался улизнуть. Я ухватил его за подол котты и рывком усадил рядом с собой на скамью.

— Не торопись, любезный, ответь для начала на пару вопросов. Давно ты здесь посуду таскаешь?

— Дяденька, мне работать надо. Очень много работы. Хозяин выпорет, если я буду с гостями разговаривать, — запищал он.

— Я сам твоего хозяина выпорю. Ты же понимаешь, кто мы такие? И раз уж у нас возникли вопросы, то на них лучше ответить.

Юнец вздохнул, вступать в разногласия с инквизицией он не хотел.

— Хорошо, господин, спрашивайте.

— Посетителей своих хорошо знаешь?

— Некоторых знаю, тех, которые часто проезжают. Но таких не много. Большинство мелькают как листва на деревьях, этих запомнить невозможно.

— А такого… Жак Шир, торговец специями из Вокулёра? Он частенько по этой дороге катается. Только не лги. Узнаю, что солгал, ножом на куски резать буду. Быстро умереть не позволю.

Юнец вспотел.

— Знаю.

— Давно его видел?

— День или два назад. Скорее всего, два. Он в Туль ехал. У нас не остановился, хотя обычно останавливается, видимо, торопился товар забрать, значит, завтра-послезавтра обратно поедет. Тогда уж точно остановится.

— Как выглядит?

— Высокий, грузный, коричневый плащ, родинка на животе вот тут, — он указал в район пупка.

Место не самое открытое, узнать такие подробности можно лишь…

— Откуда про родинку знаешь? Ты его без рубахи видел?

— Мы… я… — заюлил юнец. Глаза забегали, губы затряслись. Понял, что в страхе сболтнул не то, что можно говорить, и заныл, закапывая себя ещё глубже. — Дяденька, это всё не так, не хотел я, а он денег обещал. Много! Я свой трактир хочу открыть, не хуже этого чтоб, вот и поддался… Дяденька…

Мы с Чучельником переглянулись. За грех мужеложства в средневековье полагалось отсечение греховных органов и сожжение таковых на костре перед всем честным народом. Малоприятное, надо сказать, наказание, редко кто после такого выживает. Но можно было получить и послабление. Всё зависело от смягчающих обстоятельств.

— Тихо, — я приложил палец к губам, взял юнца за ухо и притянул к себе. — Тише говори… То, что ты содеял, есть содомия — величайший грех. За такое тебе отсекут всё естество под самый корень, вспорют живот и набьют соломой. Жить после такого ты будешь не долго и в муках…

Снова потекли ноющие звуки, пришлось сдавить ухо сильнее.

— Но не всё так плохо, как ты можешь подумать. Церковь готова закрыть глаза на твоё преступление взамен на раскаянье.

— Каюсь!

— Не спеши, одного слова мало, требуется что-то более существенное.

— Господин, — зашептал юнец, — я много чего знаю о гостях заведения. Я умею слушать и подмечать то, чего многие не видят…

— Это именно то, что нужно. Как тебя зовут?

— Теофиль, господин.

— Теофиль, красивое имя. Так вот, Теофиль… Ты же понимаешь, что всё, что между нами происходит, между нами и должно остаться?

— Да, господин.

— Молодец. Как появится Жак Шир, ты мне его покажешь. Или дяде Чучельнику, это вон тому молчуну с рожей законченного бандита, хорошо? И ещё… У вас рыцарь остановился, бургундец…

— Господин дю Валь?

— Ты меня прям радуешь, Теофиль, церковь уже почти забыла о твоём грехе. Что можешь сказать о дю Вале?

— Щедрый господин. Он всегда останавливается у нас, когда проезжает из Бургундии в Бар или обратно. Сейчас он следует в Бар. Прибыл днём, взял комнату, э-э-э, четвёртая дверь слева как подниметесь по лестнице. С ним дюжина слуг: сержанты, оруженосцы, пажи. Отбывает завтра утром.

— У тебя с ним… — я изобразил толкающее движение.

— Упаси Бог! — воскликнул юнец, но не слишком искренне, чтобы поверить.

— А с кем ещё было? Говори, всё равно узнаю.

Он залился краской.

— Господин…

— Я не из праздного любопытства интересуюсь. Мне необходимо знать, кто ещё из местных содомитов готов помогать матери Церкви в её богоугодных делах.

Чучельник фыркнул, едва не подавившись куском мяса, я и не знал, что он способен реагировать на юмористический контекст некоторых моих высказываний. Всегда казался таким молчаливо-серьёзным, и вдруг на тебе, изобразил подобие смеха.

— С мельником, господин, — потупившись, поведал Теофиль. — Арон Коэн. У него четыре мельницы на Мёзе. Всё зерно, которое собирают в округе, проходит через него. А ещё торговля дровами. Очень богатый и влиятельный человек не только в Туле, но и в Бар-ле-Дюк.

Не уверен, что эта информация пригодиться мне когда-нибудь, но пусть будет, ибо не говори «гоп» пока не перепрыгнешь.

— Хорошо, Теофиль, ступай пока. Кстати, что насчёт комнаты?

— Увы, господин, свободных нет.

Что ж, придётся вновь заночевать в общем зале, впрочем, к этому мы уже привыкшие.

Ночь прошла беспокойно. Бургундцы продолжали пить даже когда столы сдвинули и на пол бросили тюфяки. Когда, наконец, угомонились, кто-то нет-нет да вставал и требовал вина, причём делал это настолько громко, что ни о каком сне разговора не шло. Возмущаться вслух и призывать дебоширов к тишине никто не осмелился, связываться с десятком пьяных профессиональных бойцов было себе дороже. Я тоже терпел, но не потому, что испугался, а потому что без скандала бы не обошлось. Драка, возможно, поножовщина, лужи крови на полу, разбитые морды. Дю Валь вряд ли помнит меня в лицо, но присутствие в трактире инквизиторов вызовет у него ненужный интерес. А мы и так засветились серьёзно.

Ещё затемно забегали служанки, загремела посуда. На кухне звал кого-то повар, визжал поросёнок. Ночлежники поднимались, наскоро завтракали и отправлялись по своим делам. Через час остались только мы с Чучельником и бургундцы. Я толкнул арбалетчика, тот зевнул и поднялся. Наш новый друг и соратник Теофиль стоял у прохода на кухню. Я поманил его.

— Умыться и завтрак.

Мы вышли на улицу, Теофиль вынес горшок с тёплой водой и полотенце. Я плеснул на лицо, протёр глаза. Из конюшни выводили лошадей. Сильные, сытые. Особое внимание привлекал рыжий жеребец. Если б я не знал, что Ив дю Валь находится в Паньи-сюр-Мёз, то сейчас обязательно это заподозрил, потому что такой жеребец есть только у баннерета. Я запомнил его по одной отличительной особенности: несмотря на полную рыжину, на передних ногах у него белые отметины в полбабки.

Если лошадей вывели, значит, готовятся к отъезду.

Мы вернулись в зал, сели за тот же стол, что и вечером. Теофиль подал завтрак: яичница с луком, острым соусом и пирогами. Бургундцы сидели по-прежнему у камина, молчаливые и злые. Со второго этажа спустился дю Валь. Я ниже склонил голову. Вряд ли он меня помнит, но как знать, вдруг у него память фотографическая.

— Вассер, готовы продолжить путь?

Бургундцы поспешно вскочили, а тот, кто вчера назвал меня шавкой, произнёс хрипловатым голосом:

— Да, сир, готовы.

— Надеюсь, вчерашний вечер прошёл без драк?

— Нет, сир, то есть, да, сир, никого и пальцем не тронули.

— Похвально, значит, не придётся платить хозяину за разбитую посуду и сломанные столы.

— Не придётся, сир.

Дю Валь прошёл к столу, ему освободили место. Засуетились слуги, подавая блюда и напитки. Бургундцы принялись завтракать. По центру стола поставили поросёнка, не он ли визжал рано утром, мешая спать? За ним последовала жаренная рыба, овощи, соусы, бульоны, пироги, вино. Не хилый такой завтрак. Ив дю Валь хорошо кормил своих бойцов, на выходе получилось два, а то и все три су, в зависимости от местных наценок. Отец Томмазо нас так не баловал.

Через двадцать минут приём пищи закончился, бургундцы встали и ушли, оставив после себя кости да корки. На меня и Чучельника внимания так и не обратили. И то верно, на кой бес таким великим людям обращать внимание на тех, кто сидит в углу и давится яичницей.

Проводив бургундцев взглядом, Чучельник подмигнул одной из служанок и, повернувшись ко мне, показал палец. Понятно для чего это было сделано, но всё же я уточнил:

— Су или денье?

Чучельник скрючил рожу по типу: ты же сам мужик, понимаешь. Я понимал, поэтому высыпал перед ним несколько мелких серебряных монет. Арбалетчик сгрёб деньги и, кашлянув в кулак, направился к служанке, поджидавшей его у входа в подсобку.

Я вышел на улицу. Времени было навалом, когда приедет Жак Шир — сегодня, завтра — неизвестно, поэтому можно расслабится, подышать свежим воздухом. День стоял морозный, солнечный, кончики ушей и щёки пощипывало. Конюх выгуливал лошадей, шерсть на крупах и гривах серебрилась от искристого инея. Я подумывал, чем занять себя. Заметил столб, к которому был прибит указатель с названием постоялого двора: «Лучшие в округе пироги». Ничего себе название, это, скорее, реклама. Но пироги здесь действительно были вкусные: с мясом, с жареным луком, с яйцом, с капустой. Я облизнулся, вспоминая их…

Щёлкнул кнут:

— Эй, чё встал посередь дороги⁈

На меня надвигалась телега, запряжённая двумя волами. Двигалась она медленно, поэтому я успел отскочить на обочину. Из-под натянутой сверху холстины выглядывал край мешка, обитые железом ободья колёс проминали не успевшую промёрзнуть землю на дюйм в глубину. Возчик шёл рядом, в одной руке кнут, в другой вожжи. За телегой ехал верхом высокий грузный мужчина лет сорока закутанный в плотный шерстяной плащ. Если его сдёрнуть и задрать котту до груди, клянусь, в районе пупка отыщется весьма приметная родинка.

Господин торговец специями из Вокулёра Жак Шир собственной персоной! Раненько он. Я ждал его к вечеру, а то и завтра днём, но, видимо, торопился к своему обожаемому Теофилю. На лице румянец, в глазах похоть.

Крик возчика я пропустил мимо ушей, хотя за то, что он повысил на меня голос и грозил кнутом, можно было вспороть ему брюхо на месте. Но сейчас было важнее не спугнуть торговца, а не ублажать свою поруганную дворянскую честь. К тому же следом за Широм шли наёмники, шесть крепких мужчин с мечами, с закинутыми за спину экю. У двоих в руках арбалеты. Клещ не предупреждал о подобном эскорте. Однако, неувязочка.

Телега въехала во двор, возчик взялся распрягать быков, Жак Шир бросил поводья вышедшему навстречу конюху и поспешил в трактир. Я проследил за наёмниками. Они отошли к загону, заговорили, один стащил с ноги сапог, сунул внутрь руку. Из подошвы показался палец. Засмеялись.

Пока им было что обсуждать, у меня появилась возможность выполнить приказ отца Томмазо. Я выждал полминуты и направился следом за торговцем. Чучельник ещё не закончил сеанс связи со служанкой, поэтому в зале мы оказались втроём: я, Шир и Теофиль. Торговец стоял спиной ко входу, поэтому меня не видел. Он целиком был поглощён долгожданной встречей с юнцом. Держал его за руки и что-то нашептывал на ухо ласково. Теофиль улыбался, но завидев меня изобразил на лице грусть. Его взгляд испуганно дёрнулся, торговец перехватил его и с недовольным видом обернулся.

— Ну что ещё? Кто там?

Столкнувшись со мной глазами, нахмурился.

— Ты кто? Убирайся!

Я промолчал, продолжая медленно на него надвигаться. У него на поясе висел меч, скорее, красивый, чем боевой, но при необходимости и таким можно зарубить человека. Я надеялся, что торговец потянется за ним, и тогда мне проще будет убить его. Всё-таки расправиться с невиновным человеком сложнее, чем с виновным. Впрочем, какой же он невиновный? Очень даже виноват. Франции ещё только предстоит окраситься в радужные цвета, а в данном временном отрезке это преступление не только против здравого смысла, но и против Церкви. Грех содомии. Господь, если что, за это целый город сжёг, а мне надо наказать всего-то одного мужеложца.

Рука потянулась под плащ, пальцы нащупали клевец, отстегнули удерживающую его петлю.

— Эй! — снова воскликнул торговец, разворачиваясь ко мне лицом. — Убирайся! Или я позову своих людей. Они вышвырнут тебя отсюда и переломают все кости.

Может переломают, а может и не успеют, всё будет зависеть от того, как быстро мы отсюда уйдём. С другой стороны, у меня индульгенция — псиная башка на сюрко, и прав у неё не меньше, чем у королевских лилий на синем полотнище.

Я распахнул плащ, являя ему свою натуру, и заговорил, настраивая себя на неминуемое действо:

— Именем святой инквизиции…

— Э-э-э, так ты… — Шир вытянул руку. — Погоди, я сам…

— … за блуд и грехопадение, за оскорбление Церкви и законов господа нашего Иисуса Христа, торговец специями из Вокулёра Жак Шир приговаривается…

— Да погоди ты! — он так и не догадался вытянуть меч.

— … к смерти!

Последнее слово я уже выкрикивал, одновременно опуская клевец на его голову.

Глава 7

Кровь брызнула в лицо. Тёплая, сладковато-тягучая. За спиной закричали. Я развернулся на пятках, и вовремя, потому что от дверей набегал наёмник из свиты торговца. Я перехватил клевец за головку и рукоять и подставил древко под опускающийся меч. Тут же коротким шагом ушёл влево, развернул клевец горизонтально, меч соскользнул и вонзился остриём в пол. Получилось нечто похожее на приём простака, каковым я достал Шлюмберже-младшего. Наёмник провалился, а я продолжил движение и ударил его молотком под основание черепа.

После таких ударов не встают, да он и не пытался, так что два ноль в мою пользу. Но оставалось ещё пятеро. Они один за другим входили в зал. Первый арбалетчик встал позади остальных и неспешно и даже лениво натягивал воротом тетиву. Добраться до него я не смогу, ибо не позволят и, может быть, поэтому второй арбалетчик обнимал свой арбалет словно ребёнка, вовсе не собираясь его использовать.

Я оглянулся, выискивая более удобную позицию. Можно спрятаться за Теофиля. Юнец от страха застыл на месте, но это так себе укрытие. Первый болт ему, второй мне, никто не помешает арбалетчику перезарядиться. Или попробовать юркнуть на кухню. До неё восемь-девять шагов… Не успею. Болт уже лежал на ложе.

Попробовать сбить их с толку, зайти с козырей.

— Вы на кого руку подняли, черти⁈ — зарычал я. — Именем святой инквизиции…

В ответ наёмники грохнули смехом. Смерть торговца и одного товарища никого не расстроила. Даже не разозлила. Цена жизни наёмника — десять-двенадцать денье в сутки, этим, скорее всего, платили ещё меньше, не на войне же, всего лишь торговый караван сопровождают. И не важно, что сам торговец отдал богу душу, деньги получены, работу нужно сделать, тем более что особого труда не возникнет — пятеро на одного. Трое вынули мечи и разошлись. Стрелок поднял арбалет на уровень груди, хмыкнул…

Тренькнула тетива, болт вошёл ему в нос. Арбалетчик рухнул на спину, а я облизнул пересохшие губы и обернулся к подсобке.

— Чучельник, мать твою, где тебя носит⁈

Тот зарычал в ответ. Выглядел он не самым лучшим образом: штаны спущены, из оружия только разряженный арбалет и болт в зубах, за спиной всхлипывала испуганная служанка. Наёмники разом озадачились. Вместо лёгкой добычи в виде молокососа с клевцом, появился стрелок, явно понимающий толк в свалках. К тому же очень быстрый. Пока они глазели на болтающееся меж ног хозяйство Чучельника и думали, как на этот видосик реагировать, арбалетчик натянул тетиву и уже укладывал новый болт. Собственная обнажёнка его не смущала, он действовал по правилу Клеща: выбирал правильную цель. Ею сейчас был второй арбалетчик. Тот не обладал сноровкой и хладнокровием Чучельника. Заряжая свой арбалет, он трясся, болт вывалился из руки, он потянулся за другим — и в это время Чучельник надавил спусковую скобу. Болт угодил в бедро чуть выше колена. Арбалетчик заорал и это послужило сигналом остальным наёмникам. Толкая друг друга, они ринулись к выходу. Застряли в дверях, кое-как протиснулись, выпали на крыльцо. Порывом ветра дверь захлопнулась и отследить их дальнейшее движение стало невозможно.

На крики из кухни выбежал хозяин трактира и несколько служанок, на лестницу вышел кто-то из гостей. Всем хотелось узнать, что случилось. Я пока не был готов отвечать на их расспросы, поэтому поспешил на улицу, всё-таки надо провести малый ликбез с купеческой охраной и проводить в путь-дорогу, а то ещё вернуться со злым умыслом да с товарищами или устроят засаду где-нибудь за углом. Мне оно надо?

Все трое сгрудились возле рекламного столба и водили головами по кругу, не понимая, что делать и куда бежать. Увидев меня, спускающегося по ступеням крыльца, разошлись, перекинули щиты из-за спин и скрючили такие рожи, что я едва не рассмеялся. Демонстративно пристегнул клевец к поясу и развёл руки.

— Спокойно, бойцы, никто вас убивать не собирается.

Они то ли не поверили, то ли не способны были воспринимать реальность должным образом. Даже втроём, даже с оружием против безоружного они боялись меня, и от страха были готовы ринуться в бой. Это всё равно что зажать волка в угол — он обязательно кинется. Но я никого зажимать не собирался, наоборот, искал примирения.

Я остановился в десяти шагах от них. Десять шагов — это то расстояние, которое даст возможность среагировать, если наёмники вдруг решать кинуться на меня. Выходя один против троих, я понимал, что рискую. По логике следовала дождаться, когда Чучельник приведёт себя в должный вид, и уже под прикрытием его арбалета начинать разговор. Но время торопило. Сейчас они напуганы и готовы внимать голосу разума. Через полчаса страх уйдёт и возникнут мысли отомстить обидчикам, тем более что их всего-то двое.

— Спокойно, спокойно. Чё рычим, чё скалимся? Я лишь поговорить хочу. Вы толковые ребята, молодцы. Хозяин отдал богу душу, а вы всё равно плату решили отработать и наказать негодяя. Ценю такое.

Я говорил спокойно, не напрягая голоса, заставляя их прислушиваться к словам, и они прислушивались. Мечи уже не торчали угрожающе, мимика на лицах разгладилась. Они ещё не понимали, что происходит, но очень хотели верить в лучшее, например, в то, что не лягут на пол как остальные их товарищи.

— Но вы тоже поймите. Вы же люди не глупые, так? Если я, брат ордена Псов Господних, поднял руку на вашего нанимателя, значит на то есть причина. Во мне сейчас сосредоточена воля Церкви и святой инквизиции, стало быть, я привожу приговор хулителю веры нашей!

Я поднял лицо к небу и перекрестился:

— Господи, Боже наш, храни всегда Твою Церковь, оберегая ее от всех трудностей на пути ее земного странствия. Соблюди ее в мире, и да будет она в этом мире живым знаком Твоего присутствия через Христа, Господа нашего. Аминь.

Наёмники побросали мечи, упали на колени и начали неистово креститься. Не уверен, что их поступок был вызван моей молитвой, ибо дверь распахнулась и на крыльце появился Чучельник, но что-то божественное в этом присутствовало.

Чучельник выглядел злым. Обычно мрачноватый, но уравновешенный, он сошёл с крыльца и двинулся к наёмникам с явным желанием покарать всех, кто помешал его свиданию со служанкой. Когда он возник в дверях подсобки со спущенными штанами, мне показалось, что девица не успела отработать ту горсть мелочи, которую я выделил Чучельнику для поднятия настроения, и теперь он намеревался получить компенсацию.

Я поднял руку, останавливая его. Дальнейшее пролитие крови в мои планы не входило, и без того её наляпали по всему Паньи-сюр-Мёз. Заказ был только на одного торговца специями, а пришлось уложить ещё тройку наёмников. Как бы местный прево не заинтересовался разгулом нашей преступности. Я понимаю, что чиновник выступить напрямую против инквизиции не посмеет, но он может поднять народ, а это уже чревато. А то, что поднять народ не сложно, история тому примеры знает.

— Брат, не спеши проливать кров сих заблудших овец. Они не со зла ополчились на нас, — я обернулся к наёмникам. — Не со зла ведь?

Те замотали головами.

— Не со зла, господин.

— Вот видишь. Давай лучше двигать в обратную сторону. Если выдвинемся сейчас, к вечеру доберёмся.

На крыльцо вывалился хозяин трактира.

— Как же, господин Пёс… А трупы, что лежат в моём заведении? Как с ними?

Я вынул два су и швырнул ему под ноги.

— Похорони. Этого хватит.

Хозяин поспешно подобрал серебро, любовно очистил его от снега и грязи и сжал в кулаке, как последнюю надежду на хорошую жизнь.

— Погодите, господин. А ещё раненый наёмник, с ним как быть? Он весь пол кровью залил, по вашей, между прочим, милости! Сейчас путники появятся, захотят отобедать, снять комнату. И что они увидят? Кровища кругом!

Я улыбнулся: ну да, действительно, как же я о наёмнике-то забыл? Подошёл к трактирщику и дал в зубы. Он кувыркнулся, ноги подлетели выше головы. Служанки взвизгнули и попятились, а я склонился над жадюгой и потряс пальцем:

— Забыл ты заповедь церковную: поддерживай Церковь в нуждах её по мере сил своих и возможностей. А, ты сука, тянешь с неё деньги ради утробы своей ненасытной, и тем поощряешь смертные грехи свои — гордыню и алчность. Я сейчас повешу тебя за причиндалы твои прискорбные на этом столбе рекламном, и будешь болтаться на нём, покуда не сгниёт верёвка либо не оторвутся уды твои греховные. Хочешь судьбы такой?

— Не хочу, — сглотнул трактирщик.

— Тогда что нужно сказать?

— Простите?

— Правильно, только не меня о прощении проси, а… — я воздел руки к небесам. — Понял?

— Понял, господин. Я всё понял, не сомневайтесь. Буду просить. И церковь милостыней не обойду, и наёмника этого вылечим, всё сделаю, как того пожелает господь.

Он поднялся сначала на карачки, потом встал на ноги и, кланяясь, задом попятился к двери. От конюшни за нами наблюдал конюх. Я щёлкнул пальцами и жестом показал, чтоб выводил наших кляч. Конюх исчез, а я вернулся к столбу, возле которого продолжали стоять на коленях наёмники. Они внимали каждому моему слову и отслеживали каждое движение, воспринимая всё едва ли не с благоговением. Даже Чучельник, этот чёрт с арбалетом, следил за мной как за новоявленным апостолом.

А я тем временем обратил внимание на телегу со специями. Возчик не успел распрячь волов, и те стояли, понуро опустив головы и пережёвывая свою вечную жвачку. Уставшими они не выглядели, похоже, вышли из Туля вчера, а заночевали где-то неподалёку, иначе так быстро в Паньи-сюр-Мёз попасть не смогли. Вол транспорт неприхотливый и медленный, я бы сказал очень медленный, а Жак Шир спешил на встречу с любимым Теофилем, и специально подгадал, чтобы попасть сюда утром дабы весь оставшийся день и ночь посвятить греховным забавам. Как он сумел четверых детей заделать с такими пристрастьями? Или ему соседи помогли?

— Брат Чучельник, — обратился я к арбалетчику, — как ты считаешь: если хозяин специй умер, то кому теперь принадлежит его товар?

Специи вещь дорогая, и в этой телеге может быть заложено капитала не на одну сотню ливров. По справедливости, всё это принадлежит вдове торговца и его детям, но по закону в связи со смертью сопровождающего лица товар считается как бы утерянным. Ни один суд не сможет доказать, что я убил владельца груза ради наживы. Я выполнил приговор, свидетели слышали, как я произнёс сакраментальное: «Именем святой инквизиции». Так что я вполне могу считаться тем, кто нашёл груз и вернул его владельцам, а нашедшему полагается премия — две пятых. Неплохо. Отец Томмазо будет доволен.

— Брат Чучельник, ну так что ты мне ответишь?

Арбалетчик пожал плечами. Похоже, ему всё равно, кому теперь эти специи достанутся, а они однозначно достанутся трактирщику, ну, может ещё неизвестному пока мне Арону Коэну, владельцу местных мельниц и лесных делянок. И уж они точно не вернут товар вдове, тем более что сама вдова сидит в подвале донжона замка Вокулёр. А дети… Что дети? Кто их слушать станет? И к тому времени, когда суд и прево разберутся в ситуации, от специй в лучшем случае останется пара щепоток. А если мы доведём караван до Вокулёра, то и детишкам будет на что жить, нам божья благодарность прибудет за доброе дело.

Я махнул возчику:

— Выводи телегу на дорогу в Вокулёр.

— Куда направляемся, господин? — без особого энтузиазма спросил возчик.

— А я сейчас куда сказал?

— В Вокулёр.

— Так какого хера, тупая твоя душа, ты переспрашиваешь?

— Ну, я так… Дорога туда не очень, шалят, — он посмотрел на меня и на Чучельника. — На живодёров бы не наткнуться.

— А это уже не твоя забота.

Я поманил пальцем наёмников.

— Вам полностью услуги оплатили?

— Да, господин.

— Стало быть, идёте с нами до Вокулёра, а дальше свободны. Ясно?

— Да, господин, ясно.

— Вот и замечательно. Тебя как зовут, тощенький?

— Рене Хрустящая корочка.

— Слишком длинно, буду звать тебя Хрустом.

— Меня многие так зовут.

— Тогда договорились. Ты, Хруст, со своими бойцами продолжаешь сопровождать товар. Понимаю, численность сократилась, но поверь, мы с моим братом восполним эту потерю сторицей.

Из трактира выбежал Теофиль с корзиной.

— Господин, хозяин просил передать вам.

Он протянул корзину мне. Внутри лежали сыр, варёные яйца, жареная курица, хлеб и кувшинчик с вином. Чучельник потянулся к вину глазами, я передал корзину ему и сказал напутственно:

— Под твою ответственность.

Хотя какая там ответственность? В лучшем случае через час пути уцелеют только яйца, да и то не факт.

Конюх вывел лошадей, уже осёдланных и не таких понурых, как в конюшне замка Вокулёра. Видимо, мужичок поверил в мою болтовню о разговорах с животными.

Я поднялся в седло, тронул поводья. Гнедой, обмахнувшись хвостом, шагнул на дорогу. Под давлением утреннего солнца снег успел подтаять, и вода мешалась с грязью, превращая её в жидкий студень.

— Господин, а как же я?

Теофиль ухватился за путлище и пошёл рядом со мной.

— А что ты?

— Я прощён, да? Церковь простила меня?

— Не до конца. Но она оценила твой поступок и считает вставшим на путь исправления.

— Как же мне жить дальше?

— Живи как жил. Никто не должен знать, какие услуги ты оказывал Жаку Ширу и продолжишь оказывать вашему мельнику и прочим господам. Время от времени я буду наведываться к тебе, а ты будешь рассказывать с кем и сколько раз у тебя было.

— Но как же, господин, это грех!

— Грех для тех, кто будет тебя… кхе-кхе… А ты отныне луч света в тёмном царстве блуда. Будешь выявлять грешников. Только особо не увлекайся. Святую инквизицию интересуют исключительно богатые и влиятельные грешники, а всякая мелочь ей не интересна, так что не разбрасывайся своим свечением зря.

Возчик привязал купеческого жеребца к задней обводке телеги, щёлкнул кнутом, крикнул зычное: Эй, а ну дружно, чтоб вас волки съели! Волы натянули постромки, наёмники зашагали следом. Мы с Чучельником ехали сбоку. Скорость не впечатляла, от силы километра три, при таком раскладе достигнуть Вокулёра получится только в сумерках. Конечно, можно было пришпорить коней и встать пред светлы очи отца Томмазо уже часа через три, но в этом случае у судьи появится шанс оспорить моё право нашедшего. Так что ничего страшного, потерпим. Верхом — это не ногами грязь месить.

Дорога тянулась сплошной лентой вдоль заросших буком холмов. Чучельник дремал, пристроив арбалет на седельной луке перед собой, я по привычке присматривался к склонам. Возчик сказал, что дорога на Вокулёр не самая безопасная, но я этой версии не придерживался, хоть и прихватил ради спокойствия троицу наёмников. Вот от них ещё могла исходить опасность, не приведи я их словом божьим к покорности. За последние пять часов навстречу нам несколько раз выезжали повозки, люди. По большей части мелкие торгаши, крестьяне с лубяным товаром. Ни им до нас, ни нам до них дела не было. Ещё пара поворотов, и должны показаться заснеженные поля предместий, а там и сам город. Через час начнёт темнеть, короче…

Скучно. Со скуки я взялся разглядывать телегу. Нехилая такая конструкция с высокими бортами и мощными колёсами. На ней камни для требуше перевозить или местную артиллерию. Я, кстати, обратил внимание, что в башнях замка Вокулёр есть несколько бомбард и кулеврин. Подойти и рассмотреть их поближе не удалось, стража не подпустила, типа, это секретное оружие, вдруг возьмёшь да испортишь. Больно мне надо их портить! Но дело не в этом. Телега двигалась слишком уж тяжело, словно действительно везла нечто весомое.

— Брат мой, тебе не кажется, что эти специи слишком тяжелы для специй? Посмотри какую колею оставляют колёса.

Чучельник пожал плечами. Ему было всё равно, а вот мне нет.

— Странно, я всегда считал, что перцы и прочая гвоздика весят не тяжелее птичьего пёрышка. А тут… Камней они что ли наложили?

Я перекинул ногу через седло и спрыгнул. Ухватился за борт, потянул прикрывающий товар холст. Ткнул пальцем в мешок, в нос шибануло перцем. Чихнул. Ага, значит всё-таки специи. Но всё равно не понятно, почему так глубоко проседают колёса.

— Господин, — послышался голос Хруста, — нас всадники нагоняют.

Я выпрямился и посмотрел назад. Долина в этом месте была ровной, и дорога просматривалась хорошо. Примерно в километре позади нас действительно двигалась кавалькада всадников. Шли ходко, ещё минут десять и догонят. Я насчитал семь фигур, сердце ёкнуло в предчувствии нехорошего. Кто это: очередная команда по отлову оголодавших крестьян, сбившихся в шайку грабителей, или важный гонец с группой прикрытия? С точностью могу сказать лишь одно — это не паломники.

— Брат мой неразговорчивый, готовься, у нас гости. Может, конечно, не к нам, но кто знает. Ныне дороги полны сюрпризов.

Чучельник, не слезая с седла, зарядил арбалет и развернул коня в сторону гостей. Телега остановилась, возчик на всякий случай спрятался за волами. Наёмникам я велел встать слева на обочине и прикрыться щитами, но не так, как они сделали это возле рекламного столба, а словно бы невзначай. Места, чтоб проехать конным, оставалось более чем достаточно, так что путь им чист. Никто из нас не расстроится, если они не поздороваются, и с этой целью распахнул плащ, открывая псиную голову. Пусть посмотрят и едут дальше. Вот только… Всадники умерили ход. Торопились, торопились и вдруг перешли на шаг.

— Хруст!

— Да, господин?

— Если что, держитесь возле телеги. Не расходитесь, это ваш шанс пройти естественный отбор.

— Что пройти?

— Господи, всё время забываю, что вы не знакомы с теорией сэра Чарльза Дарвина. Короче, держитесь вместе, и да поможет нам бог.

Чем ближе подъезжали всадники, тем сильнее билось сердце под бригантиной. Я снял плащ и бросил на телегу, повёл корпусом влево-вправо, подпрыгнул. Когда увидел лица преследователей, понял без слов, что это по наши души. Тут не будет разговоров, только действия. Когда до нас оставалось шагов сорок, всадники вынули оружие и пришпорили коней. Я крикнул:

— Чучельник, второй!

Одновременно выхватил меч и перескочил на правую обочину, чтобы первому нападавшему было неудобно бить. Он повернулся в седле, замахнулся, но дотянуться до меня не мог, и замах так и остался замахом. Зато я без труда рубанул его по ноге. Поножами нападавший не озаботился, удар пришёлся по голени и конскому крупу. Оба подали голос, конь встал на дыбы, сбросил седока и помчался дальше по дороге, высоко вскидывая задние ноги.

Второго всадника сбил болтом Чучельник. Не понимаю, на что тот рассчитывал. Мчаться с открытой грудью на арбалет — верх безрассудства. Ладно ещё, если у тебя хорошая кираса, способная выдержать удар болта в упор, тем более что у Чучельника арбалет не самый мощный. Однако у нападавшего из-под сюрко выглядывала банальная кольчуга. Бронебойный болт легко раздвинул железные кольца и по самое оперение вошёл в грудь. Удар получился такой силы, что всадника выбило из седла и отбросило на дорогу.

Остальные притормозили. Взять нас нахрапом не вышло. Двое валялись в грязи, и счёт участников драки сравнялся: пять на пять. То, что они верхом, — скорее минус; дорога не вот какая широкая, к тому же прикрыта по бокам деревьями. Я подумал, что они спешатся и продолжат бой, но всадники развернулись и помчались в обратную сторону. Чучельник успел перезарядиться и пустить им вслед ещё один бронебойный подарок. Все мы видели, что болт попал в спину последнему, но он удержался, только припал на конскую шею и обхватил её руками.

Я выдохнул. Ну, в общем-то, победили. Впервые я реально столкнулся пешим образом против верхового. Вовремя смекнул, что нужно встать под левую руку противника, тот оказался не готов к этому, и как следствие, корчился сейчас в пяти шагах от меня. Ногу я подрубил ему основательно, её проще отрезать, чем сшить, ну да это не мои заботы.

Чучельник подъехал к убитому, спрыгнул на землю и потянулся к поясной сумке. Это его добыча, имеет право. Я подошёл к раненому, приставил лезвие бастарда к горлу. Интересовало меня только одно.

— Объясни, пожалуйста, почему вы на нас напали?

— Убивай, — сквозь зубы простонал он. — Убивай! Все равно… всё равно… и ты не жилец…

Ему было очень больно, и смерть сейчас стала бы для него облегчением. Но я не стал торопить события. Наступил на рану и надавил.

— А так расскажешь?

Он взвыл, но кроме воплей каких-то иных членораздельных звуков выдавить из него не получилось.

— Я не тороплюсь, веришь? Могу вылечить тебя, а потом ещё раз поговорить. У меня есть друзья, которые развязывают любые языки. Ты так и так всё расскажешь, вопрос лишь в уровне твоего болевого порога. Будем проверять его высоту?

Вряд ли он что-то понял про болевой порог, такого понятия в это время ещё не существовало, но общий посыл понял и замотал головой:

— Я сдохну, и… ты сдохнешь, и… все эти тоже сдохнут. Это не ваше, нет… Посягнули на чужое…

Он потерял достаточно крови, чтобы начать впадать в беспамятство. Ладно, значит сейчас разговора не получится. Что ж, будет разговаривать с отцом Томмазо и его заплечных дел мастерами. Однако последние слова навели меня на интересную мысль. Я подошёл к телеге и снова ткнул пальцем мешок, приподнял его. Действительно специи. Но вот под ним в корзине…

Блеснуло серебро: новенькие серебряные су, один в один как в сундуке у прево Лушара. Ах вы торговцы заморским товаром! Вот почему колёса так глубоко продавливают землю. Здесь больше серебра чем перца.

Я положил мешок на место. Совсем не обязательно знать ещё кому-то кроме меня о дополнительном грузе, иначе алчность может победить преданность.

Чучельник закончил обшаривать убитого. Забрал плащ, топор, снял кольчугу, содрал сапоги. Мародёрство конечно, но победителей не судят. Всё это можно продать в Вокулёре за пару-тройку су. А ещё конь. Чучельник держал его под уздцы и улыбался. Лошадка неказистая, не многим лучше той, что дали в замке, но теперь она будет его личная. Повезло.

А чем я хуже? Конь пленного стоял неподалёку. Я подошёл, он посмотрел на меня недоверчиво, но отбегать не стал. Молодец, хорошая лошадка. Не дестриэ, конечно, но мне дестриэ и не нужен, а вот такой вполне подойдёт. Эту породу называли раунси. Многие рыцари предпочитали идти в бой на них, они более резвые и вёрткие, а в походе неутомимы. Бывают раунси получше, в смысле, выше и сильнее, бывают похуже, мне достался получше. Ростом примерно пятнадцать ладоней, широкогрудый, стройные ноги. Три десятка километров в день для него не предел. Окрас светло-песочный без единого пятнышка, но с чёрными ногами и храпом. Мой меч оставил на крупе длинный порез. Я осмотрел его. Рана не глубокая, но болезненная, придётся моему жеребцу какое-то время постоять в стойле, а уж потом я забуду, что значит топтать ноги. Впрочем, рано радуюсь, всё зависит от отца Томмазо. Наша добыча в первую очередь принадлежит ему, а уж что он нам из неё выделит, о том только он и ведает.

Глава 8

В замок Вокулёра мы вернулись, как я и предполагал, в сумерках. Наёмникам дал отбой, и те с радостью свалили в ближайший трактир. Чучельника отправил с докладом к отцу Томмазо. Понятно, что сообщить чего-либо вразумительного он не сможет, но хотя бы обозначит наше возвращение. Сам остался охранять телегу. Подогнал её ближе к донжону, чтобы свет от фонарей со стены и башен никому не позволил подобраться незамеченным. Распрягать волов не разрешил, неизвестно, вдруг придётся перегонять на другое место.

Из башни, которую нам предоставили для постоя, выскочил Щенок и защебетал обрадованно:

— Господин Вольгаст, как хорошо, что вы вернулись. Я так скучал, так скучал, а вы?

Я не скучал, я даже не вспомнил о нём ни разу, не до воспоминаний было, но ответил согласием, чтоб не разочаровывать мальчишку:

— Скучал, ага. Только устал очень, не до разговоров сейчас.

Он понимающе кивнул:

— Конечно, такая трудная дорога. А почему вы не идёте отдыхать? Хотите, я сбегаю в поварскую и попрошу, чтоб нагрели котёл воды для омовенья?

— Спасибо, ты настоящий паж, цены тебе нет. Но я ещё не разобрался с делами, и неизвестно когда разберусь. Так что возвращайся в башню, я приду позже.

— Хорошо, господин. Припасти вам что-нибудь на ужин?

— Ага, будет здорово.

Из донжона вышел Клещ, я сразу махнул Щенку рукой:

— Всё, иди, потом поговорим.

Мальчишка юркнул обратно в башню. Клещ проводил его тяжёлым взглядом и повернулся ко мне.

— Особого предложения ждёшь, Сенеген? Я тебе не мальчик, как этот, чтоб за тобой бегать. Если надумал второго пажа из меня сделать…

— Ты бы не ругался, Клещ, — примирительно заговорил я. — Лучше посмотри на это, — и щелчком отправил ему серебряный су из запасов Жака Шира.

Клещ на лету поймал монету, взглянул мельком.

— Ну, и что здесь особенного? Обычный су.

— Новенький, муха не сидела. Угадай, где я его нашёл.

— Я тебе цыганка на рынке угадывать?

— Здесь, — я похлопал по борту телеги. — И их ещё много.

Клещ раздумывал секунду:

— Иди за мной.

— И оставим телегу без присмотра?

— Ничего с ней не случится. Идём, расскажешь всё монсеньору.

Вслед за Клещом я поднялся по лестнице и вошёл в донжон. Бывать в подобных помещения мне ещё не доводилось, впрочем, как устроены донжоны внутри я примерно знал. Принцип был один и тот же: на втором-третьем этажах хозяйственные и жилые помещения, внизу подвал, в котором равно хранили как запасы продовольствия на случай осады, так и пленников. На самом верху караулка и сторожевая площадка. Разница заключалась лишь в размерах. Донжон замка Вокулёр был, скажем мягко, не очень большим, хотя считался королевским замком. Над ним по-прежнему развивался синий стяг с золотыми лилиями, раздражая любителей английского порядка. Но Робер де Бодрикур плевать хотел на всех недовольных. Он и внутри донжона показывал, кто в доме хозяин. В общем зале над камином висел королевский герб, а на гобеленах обязательно красовалась лилия.

Общий зал занимал весь второй этаж. За большим столом сидел отец Томмазо. Инквизитор расположился по-хозяйски. Слева стояли кубок и кувшин, справа возвышалась стопка книг и чистой бумаги, рядом чернильница, гусиные перья в стаканчике. По столу были разбросаны свитки, на некоторых сохранились обломки печатей. Похоже, пришла почта, и отец Томмазо был поглощён чтением. Ни меня, ни Клеща он не заметил.

В кресле возле камина сидела Марго, читала книгу. Одета она была в узкое зелёное платье, волосы собраны в пучок и спрятаны под чепчик. Ну что ты, сама милота! Даже не предполагал, что кроме штанов и рубах она возит с собой женскую одежду. На шее ожерелье с зелёными и красными камушками; название сказать не возьмусь, но точно драгоценные. На пальцах золотые перстни, моя печатка против них как кролик против волка — ни в какой зачёт не идёт. Кстати, о кроликах. Наина нанизала одного на вертел и жарила над огнём камина. Не знаю, в чём она его мариновала, но запах стоял одуряющий. По сути, я и шёл на этот запах. После завтрака в трактире Паньи-сюр-Мёз у меня маковой росинки во рту не было. В животе забурлило, во рту скопилась слюна, но боюсь, этот кролик не про мою честь, так что придётся давиться чечевичной похлёбкой в солдатской поварне.

Бодрикура в зале не было. Из уважения к монсеньору великому инквизитору он передал главный этаж донжона в его распоряжение, а свои дела решал в караулке. Хотя какие у него могут быть дела кроме как ухлёстывать за Марго? Чтобы расшаркиваться пред красоткой места здесь хватало вполне, даже мы с Чучельником могли разместиться, но, видимо, рылом не вышли. Что ж, подождём, когда выйдем.

— Монсеньор, — окликнул инквизитора Клещ.

— Что тебе, Жан?

Отец Томмазо отбросил очередной свиток, потянулся за следующим, их ему любезно подавал брат Стефан.

— Сенеген… Он кое-что нашёл, монсеньор.

— Что же?

— Деньги.

— Деньги? И много?

— Думаю, что очень много.

Отец Томмазо посмотрел на меня. Посмотрел не только он, но и Наина, и брат Стефан. Не смотрела лишь Марго. Она продолжала читать, видимо, сюжет был очень завлекательный.

— Сколько же?

— Точно не скажу, монсеньор, — пожал я плечами.

— Он не умеет считать, — не отрываясь от книги проговорила Марго.

— Умею! — с вызовом ответил я и повернулся к отцу Томмазо. — Но их там слишком много.

— Где там? Ты можешь объяснить подробно?

— В телеге, монсеньор. Я выполнил ваш приказ, Жак Шир…

— Это можно опустить, — мягким голосом проговорил инквизитор.

— Хорошо. В общем, осталась телега со специями. Я подумал, чего добру пропадать? Местные всё равно растащат, а так довезу до Вокулёра, передам вдове или детям, ну и нам за это по закону две пятых положено, как нашедшим пропажу. Согласитесь, монсеньор, со специй неплохой навар получится, даже если продать подешёвке. Но меня удивило, что тележные колёса слишком глубоко осаживаются. Товару вроде бы не много, быки бежать должны, а вместо этого едва плетутся. Хоть сам впрягайся и помогай. А после того, как на нас напали…

— На вас напали? — отец Томмазо удивлённо повернул голову.

— Да так, семь всадников. Одного Чучельник подстрелил, да я одного подранил. Над ним сейчас Сельма хлопочет. Он что-то знает обо всём этом, но не говорит. Подумал, вы сможете разговорить.

— Хорошо, правильно сделал, что привёз. Обязательно разговорим. Дальше?

— А дальше я заглянул под мешки со специями, а там корзины с этим.

Я высыпал на стол несколько монет. На их звон оглянулись все, в том числе и Марго. Как я и говорил, монеты были свежей чеканки, не потёртые не единым краешком, один в один, что я конфисковал у Лушара. Отец Томмазо повёл по ним пальцами, словно погладил, и кивнул:

— Брат Стефан, распорядись, чтобы все монеты принесли сюда. И пленного пусть отправят в подвал, я поговорю с ним позже, — он немного помолчал, продолжая разглядывать серебро. — Ты радуешь меня, Вольгаст. Эти монеты… Что ты об этом думаешь?

Я победоносно взглянул на Марго, та лишь криво усмехнулась.

— Монсеньор, если вы помните, я рассказывал вам, что нашёл в кабинете прево кошель с новенькими су. Так вот, те су и эти явно с одного монетного двора. Клянусь, здесь замешен мастер Батист.

— Не торопись с выводами, сын мой. Почему ты решил, что они отчеканены в одном месте?

— Обратите внимание на аверс, монсеньор. Видите перемычки на лучах креста? Это зубья. Это бургундский крест! Монеты отчеканили ни в Париже и не в Туре, а где-то в Бургундии. Их отец — герцог Филипп Добрый. У него сговор с мастером Батистом. Подумайте, монсеньор, Реймс ленное владение герцога Бургундии, значит он и поставил мастера Батиста смотрящим над городом. Ну, смотрящий, это нечто вроде теневого прево. Все в Реймсе подчиняются ему, но при этом никто в лицо не видел. Когда вернёмся, я обязательно навещу пару другую человечков и выясню про этого мастера всё досконально. Уж я его прищучу, поверьте.

Я потряс пальцем, дескать, держитесь, супостаты, скоро приду за вами, однако отец Томмазо мои доводы не принял.

— Ты всё усложняешь, сын мой. Ты настолько помешался на своём мастере Батисте, что видишь его буквально повсюду. А тут другое. Герцог Филипп сейчас остро нуждается в деньгах. Балы, турниры, войска — всё это требует содержания, и я бы с тобой согласился, если бы серебро текло из Реймса в Дижон[1]. Но здесь происходит обратный процесс.

— Хотите сказать, монсеньор, что бургундец что-то затевает? Причём, нечто масштабное, так? И центр этих замыслов опять же в Реймсе. Значит, я всё-таки прав, мастер Батист замешан в этом!

— Опять ты со своим мастером, — огорчённо вздохнул отец Томмазо. — Ты слишком высоко его возносишь. В действительности он лишь мелкая сошка в руках более могущественных людей. Ты не в ту сторону смотришь, Вольгаст, думай шире.

Шире? Куда уж ширее, разве что инквизитор намекает на какую-то более значимую фигуру.

— Хотите сказать, в этом замешаны… э-э… могут быть замешаны королевские особы? Дофин Карл, например, или… — я сощурился. — Генрих Пятый? Вы его имели ввиду?

Предположение более чем смелое, ибо не в моём статусе поглядывать на персоны подобного ранга, однако Марго дважды хлопнула в ладони и проговорила:

— Моё мнение, монсеньор, этого бастарда надо лишить головы, она у него слишком много знает.

Отец Томмазо оценил шутку мягкой улыбкой.

— Его голова нам ещё пригодится, у меня на неё большие планы.

— Но всё равно следует быть осторожней. Если эта голова вдруг возжелает самостоятельности, она принесёт нам очень много неприятностей.

Марго говорила так, словно я стою где-то далеко. Для меня это прозвучало оскорбительно, пришлось её осадить:

— Не могли бы вы, мадмуазель, следить за своим словесным потоком? Я так-то всё слышу.

— Эта голова ещё и слышит, монсеньор, — не снижая напора усмехнулась девчонка. — Берегитесь её.

В зал вошёл брат Стефан, следом за ним потянулись монахи; они входили попарно с корзинами, и ставили их возле стола. Всего оказалось девять.

— Это всё? — спросил отец Томмазо, глядя на брата Стефана.

— Всё, — кивнул келарь. — Думаю, около тысячи ливров.

— Пересчитайте.

— Конечно, монсеньор.

— Вольгаст, а ты ступай. Отдохни с дороги.

Я поклонился и направился к выходу, но вспомнив о полученных в бою трофеях, остановился на пороге.

— Монсеньор, так получилось, что мы с Чучельником кое-что поимели с тех всадников. Две неказистых лошадки, мелочовка всякая…

— Оставьте себе, заслужили.

— Благодарю вас, монсеньор.

Я снова поклонился и вышел за дверь.

На улице топтался Щенок.

— Господин, вы видели⁈ — глаза его сияли. — Видели, да⁈ Это же сколько денег! Вот бы нам горстку. Мы бы тогда купили вам лошадь, чтоб ездить, как и подобает рыцарю.

— У меня есть лошадь, — зевнул я.

Усталость обняла меня за плечи и слегка придавила к земле. Следовало навестить гарнизонную поварню — и спать. Поездка оказалась изматывающей. Жак Шир, Ив дю Валь, наёмники, дурачок Теофиль. Столько событий уместилось в два дня…

— У вас есть лошадь? Правда? А какая?

— Малыш, давай об этом завтра. Сейчас бы перекусить чего-нибудь. Что давали на ужин в поварне? Пойдём проверим.

— Не надо никуда ходить, — всплеснул руками мальчишка. — Я уже всё приготовил, правда, холодное. Повар отказался разогревать.

— Не страшно, я и от холодного не откажусь.

Мы прошли в башню. Убранство внутри было убогое: по центру кострище, вокруг тюфяки. Хорошо хоть дров было в избытке, кастелян-таки раздобрился. Щенок подал миску с чечевицей; холодная она с трудом лезла в рот, но увы, кроликов для меня никто не приготовил. А утром…

Я проснулся от того, что все городские колокола трезвонили как сумасшедшие. Их многозвоние лезло в голову через уши и взрывало мозг. Сука, ну что у вас за праздник случился… Какое-то время я пытался игнорировать шум, прикрывался плащом, считал овец, представлял Марго в ванной. Ничто не помогло. Встал злой как… Рядом, скрестив ноги, сидел Щенок, на коленях лежала миска с варёными яйцами, сыром и хлебом. Сам он грыз яблоко, сочное, по подбородку стекал сок. Увидев, что я открыл глаза, мальчишка заулыбался.

— Доброе утро, господин. А я уже успел сбегать на конюшню и посмотреть вашу лошадь. Чучельник показал мне её. Крепкий жеребец, да ещё буланый. Мне такая масть очень нравится. За рану на крупе не беспокойтесь, конюх сказал, что быстро заживёт. Он сшил края и смазал дёгтем. Недельку постоит и можно будет ездить.

Пока он говорил, я очистил яйцо, отломил хлеба. Сбоку стояла кружка с молоком. Отхлебнул.

— Что за праздник в городе?

— Вы про звон? Ну как же, — лицо Щенка растянулось в улыбке, — казнь сегодня. На торговой площади ведьм сжигать будут.

— Ведьм? — я поперхнулся. — Кхе… Каких ведьм?

— А тех, что господин Робер де Бодрикур приговорил вчера к смерти. Капитан замка Вокулёр является одновременно городским прево, потому и приговорил. В полдень на торговой площади состоится казнь. Я видел, как туда повезли целый воз хвороста. Вот будет зрелище!

— Где вы успели их найти? Два дня назад никаких ведьм не было.

— Ведьм найти не сложно, если знаешь, как искать. Монсеньор Томмазо в этом хорошо разбирается, понятно почему папа назначил великим инквизитором Франции его. Одну привели вы с Чучельником, вторую капитан Клещ доставил. Он специально ездил за ней в деревушку ниже по течению Мёза. Привёз в клетке. Она огрызалась и клацала зубами.

— Погоди, — до меня стало доходить. — Та, что мы с Чучельником, это лет тридцати с лицом как у коровы?

— Как точно вы её описали, господин, — кивнул Щенок, и хихикнул. — Как у коровы, ага. Я видел её вчера на суде. Вот как вы сказали, так и есть.

Это что, пока мы катались в Паньи-сюр-Мёз жену Жака Шира признали ведьмой? Не слишком ли быстро? Два дня прошло, и пока я разбирался с мужем, жену приговорили к сожжению. Однако, ситуация. Когда мы вели её в донжон, и мысли не возникло, что она ведьма. Полненькая, добродушная, дети по лавкам. Понятно, муж радужной окраски, да ещё контрабанда серебром, фальшивомонетчик. За это однозначно смерть, причём более суровая, чем его одарил я. А жену-то за что? Типа, жена за мужа отвечает? Но проблема в том, что когда жену приговаривали, никто не знал кто есть Жак Шир на самом деле. Что-то перемудрил отец Томмазо. Вечером в зале у меня сложилось твёрдое убеждение, что бедный Жак каким-то образом помешал нашему отцу-инквизитору и его инквизиторским делам, за что и был приговорён. О серебре никто не знал, а когда узнали, то сильно пожалели, что я уже привёл приговор в исполнение.

Ну ничего, у них есть товарищ, который пытался отбить телегу, вытрясут из него информацию, а не вытрясут, тогда пусть попробуют обратиться за пояснениями к герцогу Филиппу. Во будет весело, если он сам об этом ничего не знает. Кто-то в его владениях штампует фальшивую монету, да ещё в таких объёмах, а он ни сном, ни духом. Но в любом случае, помяните моё слово, в этом замешан мастер Батист. Прево Лушар его человек, и первые такие монеты я нашёл именно в его кабинете. Надо бы черкнуть весточку маме, чтоб она не тратила то серебро, а то саму привлекут как фальшивомонетчицу.

В башню заглянул брат Стефан.

— Брат мой Вольгаст, ты ещё здесь?

— А где я должен быть?

— Ну как же, все мы должны присутствовать при наказании этих ведьм. Их уже выводят из темницы, скоро отправляемся, поторопись. Если опоздаешь, отец Томмазо будет недоволен.

Честно говоря, у меня не было планов присутствовать при наказании ведьм. Не люблю я подобные зрелища, не привык. Но отца Томмазо лучше не расстраивать, так что я не стал доедать завтрак, а поднялся и направился следом за братом келарем. Щенок увязался за мной. Его глазки по-прежнему сияли. Для жителей средневековья казнь — это, в первую очередь, зрелище. Развлечение, мать их! Моя сентиментальность есть порождение всеобщей гуманизации двадцать первого века и никому из них не может быть понятна. Как бы не приняли за труса, а то и вовсе за поборника дьявола.

Во дворе замка стояла одноосная повозка с большими колёсами, на ней деревянная клетка. Из донжона вывели двух женщин. Обе были закутаны в плащи, на головах серые чепцы, завязанные под подбородком огромным бантиком. В виду трагичности ситуации бантики казались настолько дурацкими, что вызывали жалость. Но только у меня. Большинство людей, находившихся во дворе — солдаты гарнизона, слуги, священники — воспринимали всё происходящее как нечто само собой разумеющееся. Некоторые сыпали шуточки, кто-то следил за женщинами спокойно и с интересом. Пожалуй, лишь отец Томмазо и Марго оставались равнодушными. Участь приговорённых их не беспокоила и не трогала. Марго и вовсе постояла и ушла, не собираясь становиться частью толпы. Я бы с удовольствием поступил так же, но едва выйдя во двор попал на глаза Клещу. Тот махнул рукой:

— Сенеген!

Я подошёл.

— Ты где пропадаешь? Почему за тобой нужно посылать кого-то?

— Пардон, мессир, не знал, что для убийства двух слабых женщин вам нужен я.

— Шутишь, понятно. Только запомни, шутник, враги не ведают ни возраста, ни пола. Даже ребёнок может вонзить стилет тебе в спину. Если ты не осознаешь этого как можно быстрее, долго не проживёшь. Уяснил?

— Так точно. А в чём вина этих двух страшных врагов?

— Они ведьмы.

Клещ произнёс это настолько уверенным голосом, что осталось только развести руками:

— А, ну раз ведьмы, тогда да.

— Опять шутишь. А между тем та, что зовётся Луизой Шир, вместе с мужем подмешивала в специи колдовские травы, вызывающие у людей страшные видения и смерть.

Я пожал плечами. Возможно, они и впрямь что-то подмешивали в специи, но скорее всего это была травяная пыль, которую эти неудачники добавляли в свой товар с целью увеличения объёма продукции и, соответственно, выручки. Но всё равно это не повод, чтобы сжигать человека.

— Она сама в этом созналась?

— Разумеется. Отец Томмазо поговорил с ней, и она покаялась во всех грехах.

Ну, отец Томмазо умеет разговаривать, я испытал это на себе. Правда, мне повезло, был признан невиновным, жене Жака Шира повезло меньше.

— А вторая дама?

— Эта ещё хуже. Утверждает, что слышит голоса и видит образы архангела Михаила и святой Екатерины.

— Как интересно. Что же они ей советуют?

— Что нужно изгнать англичан из страны и короновать дофина Карла.

— И что в этих советах плохого?

— Это кощунство! — Клещ вытаращил глаза, но тут же сощурился. — Я не понимаю тебя, Сенеген, ты сегодня болтлив сверх меры. Хочешь сказать, что обычный человек может говорить с архангелом Михаилом?

— Во-первых, ничего подобного я не утверждал. Это не более, чем твои домыслы, которые ты приплёл непонятно с какой целью. Во-вторых, если эта женщина употребляла в пищу специи с колдовскими травами от четы Шир, то ничего удивительного в этих видениях нет. Ты бы и сам их увидел… — и тут моя память заработала. — Погоди-ка… а как зовут вторую ведьму?

— Как? — капитан на секунду задумался. — Жанна из Домреми, дочь Жака д’Арка. Ещё и семнадцати нет, а уже во всех тяжких грехах погрязла.

Я задохнулся. То есть… Это же Жанна д’Арк! Орлеанская Дева! Та самая, которая… Она должна прийти в Вокулёр к Роберу де Бодрикуру с просьбой отправить её в Шинон к дофину Карлу. После первой просьбы Робер пошлёт её обратно, а после второго обращения решится и выделит сопровождающих, и это станет началом конца английского владычества… Твою мать, её нельзя сжигать!

Последние слова я, кажется, произнёс вслух.

— Как это нельзя? — нахмурился Клещ. — Ты о чём сейчас, Сенеген? Она ведьма!

Объяснять что-либо Клещу было бессмысленно. Если я признаюсь, что родился на шестьсот с лишним лет раньше текущих событий, и поэтому знаю, что Жанна д’Арк должна снять осаду Орлеана, освободить Шампань, короновать дофина Карла и стать символом Франции… Господи, да меня самого приговорят к смерти. И как быть?

— Где отец Томмазо?

Хотя причём здесь отец Томмазо? Что он может изменить? Не важно, кому я буду рассказывать о своём дне рождения и поступках этой деревенской девчонки, меня один чёрт признают ведьмаком и привяжут к одному столбу с Жанной. Так что же делать? Что делать⁈

Под улюлюканье солдат женщин посадили в клетку, возница щёлкнул кнутом, повозка тронулась. Клещ подтолкнул меня.

— Идём. Мы должны находиться рядом.

Рядом… Надеюсь, меня не заставят подносить спичку к костру. Да и вообще, зачем быть рядом, что от меня может зависеть?

Повозка проехала по мосту и свернула на улочку, ведущую к торговой площади. И тут я увидел отца Томмазо. Он шёл вместе с монахами в своей обычной белой доминиканской рясе, поверх которой была накинута чёрная мантия с капюшоном. В руках он держал толстую свечу, и шёл, низко опустив голову. Молился. Но при этом, клянусь, видел всех и вся и меня в том числе. Сука! Зачем он приговорил эту девочку к смерти?.. Да, да, конечно, не он, а Робер де Бодрикур. Но мы же прекрасно понимаем, кто именно стоит за приговором. Церковь допрашивает подозреваемого, и в случае упорства ссылается на невозможность вернуть грешника в лоно Церкви. Дальше происходит передача его светским властям, которым не остаётся ничего иного как приговорить того к смерти.

Жанна наверняка упорствовала. Я же видел, как Мила Йовович доказывала всем и каждому, как разговаривает с архангелом Михаилом, за что в итоге и пострадала. Разница лишь в том, что в реале и в фильме это происходит после победы над англосаксами, а сейчас до.

Что будет с историей? Ей уже достаточно того факта, что король Генрих V не помер, как ему полагалось в 1422 году, а продолжает отжимать французские земли. Вести с полей войны приходят не утешительные. Орлеан в осаде, дороги на Бурж и Шинон под воздействием английских летучих отрядов, сам Генрих громит города Пуату. Кольцо вокруг дофина медленно, но уверенно сжимается. Уже поползли слухи, что Карл со всем двором намеревается бежать в Кастилию, покуда гасконцы не перекрыли последний путь через Лангедок и Фуа. Остановить это может только Жанна. Она то самое знамя, которое способно сплотить разрозненные силы французов, поднять дух армии и вернуть всё на круги своя. Что вообще будет с историей, если Англия поглотит Францию? Какие изменения произойдут в том мире, в котором я родился? Возможно, он станет лучше, не знаю, но рисковать как-то не хочется. История есть история, и пусть она идёт так, как идёт. А для этого нужно освободить Деву.

[1] Столица Бургундии.

Глава 9

Процессия подошла к площади. Крыши домов, деревья, земля под ногами были присыпаны снегом, лёгкий морозец пощипывал щёки. По центру площади стоял постамент, сложенный в три наката из брёвен. Венчал сооружение столб с табличкой на латыни: «Rami colliguntur et in ignem iaciuntur»[1]. С трёх сторон постамент был обложен хворостом и полит то ли смолой, то ли смесью жира и ещё чего-то. Тут же стояла жаровня с углями, на земле лежали факелы. Палач в кожаном сюрко и войлочной шапочке притоптывал ногами и зевал, поглядывая на приближающуюся процессию.

Зрители скучились по кругу, я прикинул — не меньше тысячи. Толпа гудела, попивала винцо, грызла яблоки, орехи — сброд, жаждущий развлечений. Что бы они сделали, если вдруг узнали, что одна из ведьм — спасительница Франции? Если б до каждого вдруг дошло, что свобода и честь государства зависят только от неё? Думаю, они бы не шевельнули и пальцем, и не потому, что не поверили, а из банального нежелания вмешиваться. Взывать к ним с просьбами о помощи бессмысленно, проще вынуть меч и выбрать правильную цель.

Кто в этой толпе правильный? В первую очередь, Чучельник. Как это не прискорбно звучит, но сначала я должен убить его. Это несложно. Он стоял в трёх шагах впереди меня, арбалет натянут, болт уложен, осталось надавить спусковую скобу, если у кого-то хватит ума ринутся освобождать преступниц. О том, что опасность таиться позади, он не думал.

Я шагнул вперёд и остановился. По другую сторону постамента вытянулись цепью гарнизонные арбалетчики, всего шесть, но их будет достаточно, чтобы остановить меня. Смерть Чучельника ничего не изменит. Да и Клещ рядом. При всей своей подготовке, я не уверен, что справлюсь с ним. И вообще, вся площадь забита вооружёнными людьми. У каждого второго или меч, или топор, а уж ножи даже у грудничков.

Нет, при помощи оружия я ничего не добьюсь. Должен быть другой путь. Какой, какой…

Я стал протискиваться к отцу Томмазо. Если возьму его в заложники, никто не посмеет тронуть меня. Потребую лошадей, заберу Жанну, отвезу в Шинон к дофину. Отец Томмазо много для меня сделал, и я благодарен ему за это, но сейчас все они совершают ошибку. Жанну нельзя казнить. Когда-нибудь я объясню инквизитору истинную цель своего поступка, но сейчас на это нет времени, да и не поймёт он. А когда увидит, к какой великой победе Жанна привела Францию, обязательно простит…

Клещ схватил меня за плечо.

— Куда собрался, Сенеген?

— Мне надо сказать кое-что отцу Томмазо.

— Потом скажешь.

— Это важно.

— Потом скажешь! Стой так, чтоб я тебя видел.

— Но почему? Что случится страшного, если я переговорю с отцом Томмазо сейчас, а не потом?

— Это приказ монсеньора. Ты должен находиться рядом со мной и следить за порядком.

Жанну и Луизу Шир завели на помост, палач поочерёдно придавил их к столбу и замотал вокруг груди и пояса цепь, замкнул оковы на запястьях. Луиза смотрела в небо и плакала. Я стоял настолько близко, что слышал, как она молится.

Жанна молчала. Палач откинул капюшон с ей лица, и я наконец увидел её… Молоденькая. Нос слегка вздёрнут, скулы узкие, губы тонкие, волосы длинные каштановые, на щеках румянец. Чёрные брови упрямо сведены, в глазах беспокойство. Взгляд шнырял по толпе, словно искал кого-то. Она посмотрела на отца Томмазо, на Робера де Бодрикура, не задержалась и приподняла голову, всматриваясь за их спины.

Мороз усилился, Луиза Шир повела плечами, и кто-то из толпы проговорил:

— Глянь, замёрзли.

Ему ответили насмешливо:

— Ща согреются.

Вокруг засмеялись.

Я решительно отбросил руку Клеща и проговорил не громко, но отчётливо:

— Мне нужно поговорить с монсеньор…

Клещ всадил кулак мне в печень. Я выдохнул, раззявил рот, силясь вдохнуть, и понял, что не могу. Начал медленно опускаться на колени. Клещ подхватил меня и зашипел в ухо:

— Тебе сказано стоять — стой. Ещё раз ослушаешься, видит бог, прирежу прямо здесь.

Я наконец-то обрёл дар дышать, вместе с ним вернулась возможность говорить, хотя хотелось не говорить, а орать от боли:

— Сука ты… Клещ… сука… я… как… порву…

Он похлопал меня по спине:

— Тихо, тихо. Дыши глубже. Вдох-выдох… Порвёшь меня? Ну, хорошо, я дам тебе такую возможность, но не сегодня. А пока будь рядом.

Я сделал, как он и сказал: вдох-выдох. Боль отступила, способность соображать вернулась. Как же сильно он бьёт. То, что Клещ боец серьёзный, я понимал с самого начала. Крепкий, лет сорок, лицо жёсткое, движения резкие. И опыт, и практика однозначно больше моих. Но это не значит, что я боюсь его или что он лучше меня владеет оружием. Может и лучше, однако в каждом отдельном поединке работает принцип: не говори «гоп» пока не перепрыгнешь. Вот я и не говорю… Но бьёт он всё равно сильно.

Пока я отпыхивался, отец Томмазо поднялся на постамент. В руках большой серебряный крест, голова по-прежнему опущена, как будто ему очень жаль, что всё происходит именно так, как происходит. Он подошёл к Луизе, та потянулась к кресту, припала к нему губами и заревела в голос. Толпа заулюлюкала. Посыпались проклятья:

— Сдохни в муках, ведьма!

— Гори и здесь, и в аду!

— Ах, какой запашок будет! Как я обожаю запах горящей ведьмы!

— Да, да, горящей ведьмы, горящей ведьмы!

Все прочие звуки потонули в криках, и я не расслышал, о чём говорили отец Томмазо и Жанна. Он что-то сказал, она ответила, но к кресту не потянулась. Лицо хранило выражение гордости и, в какой-то степени, безразличия, но в то же время она не могла не понимать, что её ждёт. Я помню те ощущения, когда собирались сжечь меня самого — никому не пожелаю подобного! И всё же для меня надежда была, я знал, а может, чувствовал, что спасение придёт. У Жанны надежды не было.

Отец Томмазо сошёл вниз, развернулся к постаменту и перекрестил его. После этого кивнул Роберу де Бодрикуру, тот выдохнул и дал знак палачу. Толпа мгновенно замолчала и в едином порыве сдвинулась к костру.

Палач поднёс факел к тлеющим углям, обмотка вспыхнула. Жанна подняла глаза к небу, Луиза, наоборот, уткнулась взглядом в паклю, словно пытаясь затушить её. Но куда там! Палач ткнул факел в хворост, сухие ветки вспыхнули, огонь побежал по ним, мгновенно охватывая постамент со всех сторон. Послышался треск, вверх устремились языки пламени и слабые струйки дыма. Луиза закричала, и следом за ней закричала толпа:

— Гори! Гори!

Жанна вдруг уставилась на меня.

— Возьми её, слышишь⁈

— Кого? — подался я к ней.

Она завизжала в приступе безумия:

— Возьми её!

Огонь загудел, поднялся выше, накрывая женщин с головой. Их крики смешались с гулом пламени, треском хвороста и воплями толпы. Кого я должен взять да и зачем? И почему именно я? Да и я ли?

Да, я. В тот короткий миг Жанна смотрела именно на меня… Но что тогда нужно взять? Или кого?

Я стоял вместе со всеми до конца представления. Когда крики казнимых прервались, в толпе зашушукались, обсуждая увиденное. Мужская компания неподалёку сравнивал эту казнь с казнью в Туле, где не так давно сожгли аж четырёх ведьм. Послышался едкий женский смех, а грубый голос пробасил:

— Так это можно всё добро торгашей на поток пустить.

— А не того… не накажут? Господин Бодрикур не любит, когда не по закону. Что он в прошлом месяце с теми двумя сделал, помнишь?

— А как иначе? Греховно нажили, так пускай мы попользуемся.

Его поддержали. Кто-то предложил идти к дому Широв прямо сейчас и поделить добро. У торговца специями наверняка немало серебра припрятано. Часть толпы двинулась к уличным проходам, но большинство остались, продолжая смотреть на рвущееся вверх пламя. Оно гудело ещё минут десять, от его жара первые ряды попятились, снег растаял, потекли ручьи. А потом хворост прогорел, огонь начал спадать. Появились верхушка столба, уже без таблички, потом весь столб целиком вместе с примотанными к нему цепью обгоревшими останками. Смотреть на это было страшно и жутко, но толпу это почему-то продолжало радовать. Я не собирался осуждать их за подобное отношение, каждому времени присущи свои традиции и нормы морали. Для средневековья эти две головешки, полчаса назад дышавшие и молившие о спасении, считались вполне нормальным явлением. Думаю, и местные жители, попади они в наш просвещённый век, тоже бы удивились некоторым нашим житейским моментам.

Клещ наконец-то отпустил моё плечо, я развернулся и направился в замок. На полпути меня догнал Щенок. Глаза его блестели, он хотел поделиться впечатлениями, но столкнувшись с моим взглядом, благоразумно закрыл рот.

Остаток дня я просидел в башне. Монахи ходили туда-сюда, перешептывались. Чучельник увалился на тюфяк, захрапел, Сельма подсунула мне под руку чашу с травяным отваром. Я взял её, поднёс ко рту. Пахнуло чем-то знакомым, значит, не отрава. Но лучше бы газировки, ужас как хотелось лимонаду. И шоколадку. Жаль, что ничего подобного мне никогда больше не придётся попробовать. Страшное слово: никогда.

В башню заглянул брат Стефан, поймал мой взгляд и кивнул: идём. К кому, спрашивать не стал, и без того понятно.

Выйдя во двор, я остановился, задрал голову вверх. Небо было расписано звёздами, морозец мягко поглаживал щёки, шею. Часовые на стенах кутались в шерстяные плащи, притоптывали ногами по дощатому настилу. В такую ночь не присядешь и не вздремнёшь, на улице градусов десять, не меньше. По местным мерках ух как холодно. Попробовали бы они наших морозов, когда плевок на лету стынет.

— Поторопись, Вольгаст, — келарь потянул меня за рукав. — Монсеньор не любит ждать.

— Как у него настроение? — тихим голосом спросил я.

— Как и всегда. Никогда не поймёшь, радостен он или печален.

Это верно. Определить настроение отца Томмазо так же невозможно, как невозможно сосчитать звёзды над моей головой. Я не помню случая, чтобы он повысил голос в гневе. Однако испытывать его терпение всё равно не стоит.

Следом за братом Стефаном я поднялся в донжон, прошёл в главный зал. Он по обыкновению не пустовал, всё те же лица: Клещ, Марго, Наина, Робер де Бодрикур. Капитан замка играл с Марго в шахматы. Я не очень разбираюсь в этой игре, будь со мной Щенок, тот бы сразу сказал, кто одерживает верх в партии, однако судя по количеству оставшихся на доске фигур, побеждала Марго. Вероятно, это было связано с тем, что де Бодрикур был отчаянно влюблён в девчонку и не скрывал этого, подставляя под её удары своего короля. Он словно помешался, что, впрочем, не удивительно. До него точно так же вели себя Шлюмберже-младший, дю Валь и многие другие важные персоны Реймса и окрестностей. Да и отец Томмазо не избежал её чар. Всё только для ней: конь, драгоценности, лучшие места на постоялых дворах…

Инквизитор, как и в прошлый раз, сидел за столом, читал письма, которые ежедневно доставляли ему десятками. Бедные гонцы, наверняка уже устали скакать туда-обратно по стране. Увидев меня, отец Томмазо отложил свиток и поднялся. Всё, сейчас начнётся разнос. Клещ наверняка сообщил о моём поведении на площади, обвинил в трусости, в предвзятости, в прочей херне. Ну да, всё так и было, оправдываться не стану, пусть делает, что хочет. Настроение всё равно ноль. Полное равнодушие. Мировая история на полном ходу валится под откос, так почему бы и мне не свалиться вместе с ней.

Однако отец Томмазо не стал устраивать сцену при всех, а направился к лестнице на третий этаж, где находились личные покои. Брат Стефан подтолкнул меня: давай, давай, иди. Я пошёл.

Комната, которую де Бодрикур отвёл для инквизитора, находилась в конце узкого коридора. По площади она не превышала тюремную камеру в капитульных тюрьмах, но обустроена была несравнимо лучше: кровать, камин, небольшой стол, заваленный, как и в зале, бумагами и книгами, и стул с высокой спинкой. В камине потрескивали поленья. Отец Томмазо прошёл к кровати и указал на стул:

— Присаживайся, Дима.

Я сел, наваливаясь плечами на спинку… И вскочил.

— Что⁈ Не понял… Как вы сказали?

Инквизитор состроил невинное лицо.

— А что, разве я ошибся? Тогда извини.

Настроение изменилось — не уверен, что в лучшую сторону, но равнодушие как рукой сняло, потому что…

Ничего он не ошибся. Нет! Он совершенно точно знает, кто я есть на самом деле. Он знает это, ибо… Сердце перестало биться глубокими точками, мысли потекли чётко и плавно: он такой же, абсолютно такой же. Да. А ещё он назвал меня по имени…

— Ты в шоке, понимаю, — мягко заговорил отец Томмазо. — Наверняка в таком же, когда внезапно осознал, что находишься не в своём времени и, главное, не в своём теле. Знакомое чувство. Я ощутил это в тысяча триста девяносто шестом. А ты?

— В… — я облизнул пересохшие губы. — Полгода назад. Вы меня проверяли, искали дьявола. Два или три дня всего прошло, как я… попал… Кто вы? Если вы знаете моё имя, значит, я должен знать вас.

Отец Томмазо взял чётки, пальцы начали быстро перебирать бусины.

— Разумеется, знаешь, ведь ты всегда был лучшим моим учеником, поэтому я никогда и не ставил тебя в один ряд со всеми. Зачем, если ты выше остальных?

Вены на висках набухли.

— Вы… Николай Львович? — едва ли не по слогам проговорил я.

Отец Томмазо усмехнулся.

— Как мы не похожи на тех себя, правда? Другие лица, другие судьбы. Так что, сын мой, давай по-прежнему обращаться друг к другу как уже привыкли. Ты бастард де Сенеген, я монах-доминиканец из ордена братьев проповедников.

Я поклонился.

— Да, монсеньор.

— Вот и хорошо. У тебя наверняка ко мне много вопросов. Например, как я узнал, что ты, это ты?

— Да, хотелось бы узнать.

— Тот удар, которым ты свалил Шлюмберже. Удар простака. Это же я показал его тебе, и никто кроме тебя не мог его знать. Но это стало лишь подтверждением моей догадки. А то, что ты герой не этого времени я понял, когда проводил над тобой обряд экзорцизма. Видишь ли, сын мой, Господь наделил меня особым даром, я могу определять истинную сущность человека, понимать его душу: живёт она с телом воедино, как повелось от рождения, либо душа заблудшая, прибывшая из другого сосуда…

— Как наши с вами?

— Именно так.

— Вот почему вы отпустили меня после первой встречи и передали под надзор Клещу. Согласитесь, Николай Львович… э-э-э… отец Томмазо, вы были сильно удивлены, когда вдруг поняли, что бастард Вольгаст де Сенеген на самом деле Дмитрий Стригин, ваш ученик.

Инквизитор качнул головой:

— Удивлён, ты прав, и от этого возникли вопросы. Я понимаю в результате какого действа произошло наше переселение в сей мир. Как ты должен помнить, рядом с палаткой ударила молния, и в следующий миг я очнулся в теле молодого монаха в тысяча триста девяносто шестом году, а ты вытеснил душу никчёмного бастарда Сенегена с улицы Мулен в Реймсе в тысяча четыреста двадцать восьмом. Когда твоя мать славная госпожа Полада сообщила, что её сына будто бы подменили, я сразу понял, что за этим кроется. Оставалось только подтвердить догадку, что я и сделал. То, что ты Дмитрий Стригин, я ещё не знал. Ты удивишься, но заблудшие души встречаются если не часто, то периодически, за тридцать два года ты семнадцатый…

— Ого! — не удержался я от восклицания. — И где остальные шестнадцать? Клещ тоже из наших? А Марго?

— Нет, они не из наших. Они даже не поймут, если попытаться объяснить им суть происходящего, ибо в их лексиконе нет слова «фантастика», а «попасть», «попаданец» означает вляпаться в неприятности. А те шестнадцать где-то… Я не знаю, где они сейчас. Увы, никто из них не пожелал присоединиться к ордену братьев-проповедников. Что с ними стало, ведает только Господь. Поэтому я очень обрадовался, когда понял, кто вселился в тело бастарда де Сенегена…

Отец Томмазо смотрел на меня в упор, в глубине его глаз мелькали жёлтые огоньки, пальцы перебирали чётки с такой быстротой, что казалось бусины сейчас задымятся.

— Но ты же не покинешь меня, Вольгаст?

— Разумеется! Николай Львович, прошу прощения, монсеньор Томмазо, даже не сомневайтесь. Вы же знаете, как я к вам относился… отношусь.

— Отрадно слышать. Вокруг меня столько врагов, и почти ни одного плеча, на которое можно опереться. Брат Стефан недостаточно умён, Клещ амбициозен, ему доверять нельзя. Марго… Милая девочка, она мне как дочь, я маленькую качал её на руках. Мечтаю создать ей хорошую партию, но пока не вижу достойного кандидата.

Я сглотнул. Значит, Марго не любовница ему. Она как дочь, и потому ведёт себя столь своенравно. Никто ей не указ, а все кавалеры так, мимопроходилы. Теперь я могу попробовать, попытаться, не строить из себя буку. Ведь она выделила меня из прочих, пригласила к себе в комнату в бегинаже. Не сглупи я тогда, у нас бы уже всё было на мази!

— А разве я плохой кандидат? — вырвалось у меня.

Отец Томмазо улыбнулся.

— Ты именно тот кандидат, который нужен. Но чтобы завоевать сердце Марго требуются не только внешние данные.

— Например?

— Титул и собственный замок. Прояви себя, Вольгаст, и всё это у тебя будет.

Его слова прозвучали как обещание. Я увидел себя верхом на буланом коне в полных доспехах под знаменем. На холме за спиной замер в незыблемой позе величественный замок. Я не просто сеньор, я граф, барон, герцог, а может и… В ушах зашумело — трубы, фанфары, смех куртизанок! Господи… Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Я буду стараться, чтоб получить всё это.

— Вы не пожалеете, монсеньор, поверьте, я целиком на вашей стороне.

— Сие отрадно слышать, сын мой. Ну а пока ступай, мне нужно ещё поработать.

— Хорошо, как скажете. Только…

— Что?

— Объясните, почему вы приказали казнить Жанну д’Арк? Вы знаете историю не хуже меня, и знаете, какое место в ней занимает Орлеанская Дева. Но теперь её нет. Как быть дальше?

Отец Томмазо повёл плечами. Ответ у него готов, это ясно, для того он меня и позвал. Я должен был увидеть казнь, а он должен был увидеть мою реакцию. Увидел. Ну и какие он сделал выводы?

— Историю творят не учебники, а люди, и кое-кто из них считает, что дофин Карл не тот человек, который должен находиться на троне Франции.

— А кто должен, Генрих Пятый?

— Возможно. А возможно, герцог Филипп Добрый. В его жилах течёт та же кровь древних королей, что и у Карла, и у него есть все права основать новую династию. Твёрдого мнения, кого выбрать, пока нет, но понимание, что перемены необходимы, существует.

— Поэтому Генриха Пятого спасли, а Жанну приговорили, — задумчиво констатировал я. — А кто те люди, принимающие решения, монсеньор?

— Всему своё время, сын мой. Твоё дело строго следовать поставленным задачам.

Я почесал затылок.

— Запутано как-то всё.

Отец Томмазо улыбнулся.

— История — субстанция вечная и не постоянная, в неё можно войти, а можно вляпаться. Выбор за тобой.

[1] Ветви собирают и бросают в огонь (Евангелие от Иоанна, глава 15, стих 6).

Глава 10

Утром я разделся по пояс, вышел из башни и начал наматывать круги по двору. Свободного места для подобных упражнений не хватало, двор был забит навесами, шалашами, телегами, скирдами сена, всяким прочим хламом, поэтому бегать приходилось зигзагами. Меня это не смущало, а вот стража смотрела с удивлением. Из своей прокопчённой лачуги выглянул повар, хмыкнул и вернулся к котлам.

Минут через десять ко мне присоединился Щенок. Мальчишка решил, что бег, часть подготовки рыцаря, и начал с усердием пыхтеть у меня за спиной. Правда, надолго его не хватило, я задал такой темп, что вскоре он выдохся и отошёл в сторонку, поглядывая на меня с завистью.

На площадку донжона вышла Марго, и тоже смотрела на меня, облокотившись на парапет. Интересно, насколько глубоко она посвящена в планы отца Томмазо? Вчерашний наш разговор не давал мне покоя. О каких таких людях, заинтересованных в смене власти во Франции, говорил Николай Львович? Исходя из логики государственных переворотом, они должны представлять две силы: внутреннюю оппозицию, состоящую из верхушки недовольной аристократии, и внешних сил, намеревающихся на данном перевороте заработать. Что именно заработать — власть, деньги, территории, моральное удовлетворение — не важно. Этой внешней силой я видел Англию. Столетняя война началась не на пустом месте. Правящая на туманном Альбионе династия Плантагенетов когда-то вышла из Франции и по различным родственным связям имела несколько капелек крови Гуго Великого, то бишь, право на французский престол у них имелось. Плюс к тому зачинатель войны Эдуард III являлся внуком французского короля Филиппа IV Красивого по материнской линии, что так же позволяло предъявить французам кое-какие требования. И он предъявил. Правда, предъява оказалась чересчур жёсткая, и французские родственники показались ему длинный средний палец.

И тогда понеслось!

Латники, лучники, рыцарская кавалерия, битвы при Слейсе, Креси, Невиллс-Кроссе, Пуатье, Азенкуре. За сто лет французы не выиграли ни одной значительной битвы и к сегодняшнему дню потеряли половину страны. Внутренняя оппозиция содействовала этому весьма основательно. Бургундия практически представляла собой отдельное государство, находившееся к тому же в союзе с англичанами. Французы не любили англосаксов, и не любили бургундцев, но если дофин вдруг канет в вечность, то угадайте кого выберут французы между Генрихом V и Филиппом Добрым? Вот только не понятно, чью сторону представляет отец Томмазо: англичан или бургундцев, или и тех и других, расположившись точно по середине?

Честно говоря, политика интересовала меня постольку поскольку, ибо душой я по-прежнему не француз, хотя симпатии мои до сих пор находились на их стороне. И если возникнет необходимость выбора, то я безусловно выберу… кхе… на кого укажет отец Томмазо. А как по-другому? Он мой учитель. Именно он впервые вложил в мою руку меч и помог удержать его так, чтоб не порезаться. Я предан ему. К тому же он великий инквизитор Франции, Наварры, Бургундии и западных окраин Священной Римской империи. С ним у меня все шансы на мешок плюшек с изюмом.

Я перешёл с бега на шаг, сделал несколько махов руками и остановился. Несмотря на морозец, тело покрылось испариной. Хорошо разогрелся. У стены между поварней и конюшней находилась тренировочная площадка. За всё время пребывания в замке, я не видел на ней ни одного солдата, тем не менее по бокам были установлены столбы для отработки ударов и мишени для стрельбы. Сбоку стояла оружейная стойка. Я прошёлся взглядом по ассортименту — куза, алебарда, глефа, одноручные мечи. Удивление вызвал пехотный моргенштерн, достаточно тяжёлая и компактная штука. Однако выбрал я полэкс. Давно хотел потренироваться с ним. Мы с Гуго использовали палки, а они, согласитесь, мало походят на реальное оружие.

Я сделал несколько замахов, нанёс укол из средней стойки и перешёл в защиту. Полэкс был слишком коротковат для меня, верхний шип едва достигал подмышки, поэтому удары получались несильные и приходилось тянуться, чтобы достать противника, то бишь столба. Но что есть, то есть, другого всё равно не приготовили.

Марго продолжала следить за мной с верхней площадки донжона, только уже не одна, а с Робером де Бодрикуром, и я начал выпендриваться, нанося по столбу размашистые рубящие удары, с точки зрения эстетики красивые, но в реальном бою малоэффективные. Зря я так делал, и Марго, и Робер прекрасно разбиралась в воинской науке, но уж очень хотелось выкинуть пару понтов перед девчонкой. Солдаты гарнизона тоже поглядывали на меня: кто-то искоса, кто-то в открытую. Некоторые подошли к краю площадки, из конюшни выглянул конюх. Для всех моя тренировка казалась чем-то неестественным, ибо заниматься подобными вещами в замке не привыкли. Посыпались насмешливые советы:

— Эй, монах, не тем концом тыкаешь! Переверни древко!

— У него вообще конца нет, чтоб тыкать! Ха-ха!

— Возьми дубину, больше толку будет!

Они ржали так, что лошади в конюшне начали отвечать, а я хранил подобающее воину спокойствие. Их дешёвые шутки меня не трогали, более того, мне самому захотелось пошутить. Я выбрал самого говорливого и предложил:

— Ну так покажи, как правильно. Давай, выходи. Ты и я, один на один, можешь со своим оружием.

Говорун поперхнулся. Одно дело лаять из толпы, чувствуя себя в безопасности, и совсем другое доказывать слова делом. Но не выйти, не ответить на вызов, значит прослыть трусом. Кто-то из товарищей подтолкнул его, мол, иди, доказывай. Пришлось выходить. Обычный солдат, лет тридцати, крепкий, густая русая борода. Поверх шерстяной котты кольчуга и сюрко с гербом Вокулёра, меч на поясе. Из-за спины ему передали круглый щит.

— Ну, давай! — подбадривая себя, выкрикнул он, и ударил мечом по щиту. — Давай, давай, ну⁈

Зрители одобрительно закричали, на шум из донжона вышел Клещ.

Я перекинул полэкс из левой руки в правую, прокрутил пропеллером перед собой, над головой, снова перед собой. Фланкировка получилась так себе, с мечом выглядело бы лучше, но и это заставило противника призадуматься. Он постоял немного, переминаясь с ноги на ногу, потом сжался, выставил щит и пошёл на меня боком. Ударил размашисто. Я легко парировал, отступил вправо. Концом топора зацепил верхний край щита и резко дёрнул на себя. Чтобы освободиться от зацепа, говорун ослабил хватку, щит вывернуло, и я скользящим движением подал древко вперёд, прикасаясь острым шипом к груди противника. Если надавить чуть сильнее — не спасёт ни кольчуга, ни «ой, дяденька, простите, я больше так не буду».

Окончание поединка вызвало тишину во дворе. Крики стихли, слышалось только сопение да скрип снега под сапогами. Никто не ожидал настолько быстрой развязки, даже не успели сделать ставки, как это обычно бывает. Говорун стоял бледный, скосив глаза на уткнувшийся в грудь шип. Я так и не убрал полэкс от него, и по всем правилам поединков, имел право завершить удар.

— Достаточно, Сенеген! — поднимая руку, выкрикнул Клещ.

Я шагнул назад, говорун выдохнул, причём, настолько громко, что кое-кто из зрителей неодобрительно покачал головой.

Клещ спустился во двор и подошёл к площадке. Обвёл взглядом толпу и спросил не вполне дружелюбно:

— Заняться больше нечем? Устроили возню. Разошлись, быстро.

Быстро не быстро, однако люди стали расходиться, хотя Клещ не являлся не только капитаном замка, но даже лейтенантом, и слушаться его не было необходимости. Тем не менее через пять минут возле площадки никого не было.

— А ты? — Клещ повернулся ко мне. — Зачем тебе полэкс?

Я изобразил недоумение:

— То есть? Зачем мне полэкс? Ну… чтобы пробивать в бою латы противника.

— И много ты видел на поле боя противников, закованных в латы, а? Погоди! — догадался Клещ. — Ты ни разу не был в сражении! Ну разумеется, в настоящем бою ты не был никогда, — он развёл руками. — Поверь, сынок, хорошие латы стоят так дорого, что у многих попросту не хватает средств, дабы приобрести полноценную защиту. Генриха Пятого на коронации сопровождали четыре сотни рыцарей, и только семьдесят из них были облачены в полный доспех. Остальные имели в лучшем случае кирасу и железную защиту для рук и ног. Большинство же вовсе ограничились бригантиной поверх кольчуги. Твой меч легко найдёт прореху в такой защите. Только правильно выбирай, куда бить.

— Я знаю, куда.

— Вот и продолжай. Но именно тем оружием, к которому уже привык. У тебя есть меч и есть клевец, тренируй свои умения с ними. А будешь разбрасываться: сегодня полэкс, завтра булава, послезавтра топор — получится ни рыба, ни мясо. Понял?

Я кивнул:

— Понял. Только как быть, если у противника полэкс?

— Покажу, — Клещ вытянул меч. — Нападай.

Я напал — без раздумий и подготовок, как в настоящем бою. В какой-то миг подумалось, что если удастся завалить Клеща… Не удалось. Я ударил топором в правый бок, вложив и силу, и доворот корпусом. Клещ отклонился назад, достаточно далеко, чтобы верхний шип лишь слегка оцарапал дублет, и словно Ванька-встанька вернулся в исходное положение. Ухватил полэкс за древко, сжал намертво и обозначил рубящий удар сверху. Чтобы не попасть под него, мне пришлось бросить оружие и с уклоном уйти в сторону. Увы, но контратаковать было нечем, на поясе ни меча, ни ножа, да и самого пояса нет. Подобраться вплотную, чтобы использовать кулаки, не получится, Клещ не из тех, кто подпустит к себе кого-либо так близко.

Я бросил взгляд на оружейную стойку, три шага — и у меня в руках глефа. Но Клещ покачал головой:

— Достаточно, Сенеген. Я лишь показал тебе, что делать, если у противника древковое оружие. Победить можно любого, всё зависит от подготовки. У тебя есть меч и клевец, другого тебе не надо, — он огладил подбородок. — А ты молодец, верно всё делаешь. Быстро. Но этого мало, учись побеждать врага здесь, — он постучал пальцем по лбу.

К площадке подошёл брат Стефан, смиренно поклонился:

— Вас обоих ждёт отец Томмазо.

Прежде чем предстать пред светлы очи Николая Львовича, мне пришлось забежать в башню и одеться подобающим образом: котта, гамбезон, плащ, оружейный пояс. Щенок взглянул на меня с ожиданием, я коротко приказал: жди — и поспешил в донжон.

Отца Томмазо в зале не было, только Клещ и Чучельник сидели за столом. Марго со своим новым ухажёром ещё не спустились со сторожевой площадки, Наина в одиночестве скучала возле камина. Я прошёл к столу, сел рядом с Чучельником. В душе нарастало чувство тревожности, и вызвано оно было не отсутствием отца Томмазо, а отсутствием Марго. Де Бодрикур тёрся вокруг неё постоянно, и это начинало раздражать, а где присутствует раздражение, там обязательно разрастётся конфликт, то бишь драка. Драться с капитаном королевского замка так себе удовольствие, за это можно не хило схлопотать от его величества, поэтому и тревога.

Я бросил на стол перчатки, забарабанил пальцами по столешнице.

— Без нервов, Сенеген, — то ли посоветовал, то ли предложил Клещ.

Ему хорошо, его интересует не Марго, а Наина, и пусть она вертихвостка та ещё, но всегда на глазах, ни с кем не путается. А вот Марго…

Вошёл отец Томмазо и сразу от дверей начал говорить:

— Мне стало известно, что в Лотарингии недалеко от Мёза видели королевского посланника.

— А какого именно короля посланник? — уточнил я.

Клещ зашипел на меня, но отец Томмазо кивнул:

— Верно задаёшь вопрос, Вольгаст. Посланник дофина Карла, — и предчувствуя мою следующую реплику, уточнил. — И пусть официально Карл не является королём, все его слуги считаются королевскими, как и города, замки, тракты, армии. Это понятно, сын мой?

Я кивнул, и отец Томмазо продолжил:

— Тогда больше не будем отвлекаться на мелочи. Этот посланник разъезжает по окрестным деревням по обе стороны границы, что-то ищет. Я хочу знать что. Возможно, это человек, возможно, та телега с серебром, которую доставил сюда Вольгаст. А раз он доставил, то он этим и займётся. Чучельник ему в помощь.

Я кашлянул:

— Кхе… Извините, монсеньор, но я не вполне уверен, что этот посланник, кем бы он ни был, добровольно расскажет мне о цели своих поисков.

— Верно, поэтому пригласи его посетить Вокулёр.

— А, ну это здорово упрощает задачу. Готов приступить к её выполнению немедленно.

— Сделай милость. А мы пока подготовим встречу.

Это относилось уже к Клещу, и капитан кивнул:

— Не сомневайтесь, монсеньор, всё будет сделано, как и полагается.

В словах отца Томмазо сквозила та же двусмысленность, что и перед отправкой в Паньи-сюр-Мёз. Он вообще любил говорить загадками по типу «казнить нельзя помиловать», и думай, чего он действительно от тебя хочет. Хотя может это мне только кажется, потому что я ещё не особо привык к общению с инквизицией. Но в любом случае, тот Николай Львович, которого я знал по двадцать первому веку, сильно отличался от Николая Львовича пятнадцатого столетия, и не факт, что в лучшую сторону. Всё-таки время накладывает на человека свой особый отпечаток, плюс профессия не самая доброжелательная… Ладно придираться, я и сам не очень-то соответствую себе из будущего. Столько крови на руках, и ведь никаких угрызений совести.

На поиски королевского посланника мы отправились верхом. Чучельник восседал на своём мерине, а мне снова пришлось брать местную лошадку, ибо мой буланый пока ещё не оправился от раны. Конюх вывел из стойла того же гнедого, что и в прошлый раз. Мы уже успели с ним сдружиться и никаких претензий друг к другу не имели. Под присмотром Чучельника я оседлал его сам, не слишком уверенно, но без ошибок.

Двигались быстро, переходя с рыси на шаг и обратно, и к вечеру уже были в Макси-сюр-Мёз, небольшой деревушке в несколько рыбацких лачуг у моста через Мёз. Чуть выше по течению находилась деревня, где жила семья д’Арк. На фоне сереющего неба были видны остроконечные крыши, колокольня, крест на церкви. Я с трудом поборол в себе искушение посетить дом Жанны, посмотреть, как она жила и, возможно, понять, что значили те последние слова: Возьми её! Какое видение посетило Деву перед смертью?

Всё это было интересно и важно, но вряд ли родственники Жанны обрадуются заявившимся на их порог Псам Господним. Дам им время остыть, успокоиться, смириться с потерей, а дальше посмотрим. А сейчас все силы и время надо направить на поиски посланника. Со слов отца Томмазо, его видели в Лотарингии недалеко от реки. Что он там делал и с какой целью прибыл, непонятно, но этот ребус будут разгадывать другие. Моя задача заключается в том, чтобы найти его и пригласить в гости к великому инквизитору. Задача одновременно простая — всех делов-то передать приглашение — и сложная, ибо где конкретно сейчас посланник находится, хрен его знает.

Ладно, разберёмся.

С моста я заметил несколько рыбаков. Они затаскивали на берег утлое судёнышко. Вроде бы летний сезон закончился, а зимний в этих краях вряд ли предусмотрен, так как вода в реке скорее напоминала ледяное желе. Что в таком ловить кроме льдин и простуды? Но они поймали. В двух корзинах лежала рыба. Хвосты и головы переваливались через край и ещё показывали признаки жизни.

Мы съехали с дороги и шагом направились к ним.

— Хороший улов, — проговорил я, кивая на корзины. — Будет чем набить пустые животы.

Рыбаки смотрели на нас с недоверием, пытаясь понять, кто подъехал. Точно не крестьяне и не военные слуги герцога Лотарингии. Может, живодёры? Тогда беда. Один потянул топор из-за пояса, другой перехватил весло поудобней.

Я не стал открывать им своей истинной сути, а то пойдут слухи, дескать, инквизиция по окрестностям бродит. Те же родственники Жанны соберут команду мстителей, ринутся на поиски. Сладят-не сладят неизвестно, но неудобства причинить могут, а мне это однозначно не надо, отец Томмазо нас не за ними посылал. Решил прикинуться арманьяком.

— Мы со свитой посла дофина Карла путешествуем, отстали немного, заплутали. Никого под королевскими лилиями не видели? Люди из Домреми говорили, они в эту сторону поехали.

Рыбаки выдохнули: не живодёры, и не из налоговой, на улов не претендуем, так что если правильно повести разговор, то и заработать можно.

— Да много кто тут ездит, — хитро прищурился рыбак, и поскрёб небритую щёку. — За день, пожалуй, три десятка повозок проехало, это не считая тех, кто верхом, как вы.

Говорил он на странном диалекте, больше напоминающим то ли немецкий, то ли романский, а скорее всего что-то среднее между ними, но вполне удобоваримом.

— Ты считать умеешь? — усмехнулся я.

— Что мне надо, я то всегда сосчитаю. Вот глядь, — он растопырил пальцы на руках. — Это десять. А два раза по столько — турский су. А ещё столько — вот и будут тебе телеги, кои за день проехали. А уж были они под лилиями али под птицами[1], али ещё под чем, то отдельно считать надо.

Я вынул из сумки денье и щелчком отправил ему в ладонь. Он сжал монету и расплылся в улыбке:

— Те, о ком спрашиваешь, господин, проехали третьего дня в сторону Армонвиля, а если ещё денье бросишь, так скажу, где они сейчас.

Я бросил.

— Там же и стоят, в Армонвиле. Там замок, вот в нём они и встали. Что делают не скажу, но всадники вроде вас каждый день по мосту туда-сюда скачут. Я от того это знаю, что попоны под сёдлами у них как у вас синие и с лилиями, — он подмигнул. — Смотрите, господин, увидят такой герб бургундцы, не пожалуют.

— Это смотря сколько бургундцев будет, — ответил я. — До Армонвиля далеко ехать?

— А считай… — он помусолил губами, — не меньше трёх лье[2]. Ежели лошади не устали, в полночь на месте будете.

Лошади устали, да и я без особой привычки к верховой езде уже не чувствовал спину, всем требовался отдых.

— Постоялый двор в вашем захолустье где?

— Нету у нас постоялых дворов, не обзавелись, — рыбак снова подмигнул. — А давай ещё две монетки, господин, так я и угол тебе сыщу, и голодным не оставлю. А с утречка дорогу верную укажу. Согласен?

Я посмотрел на Чучельника, тот кивнул.

— Согласен, веди в свой угол.

За четыре денье нам действительно достался угол. Жилище, в которое привёл нас рыбак, комфортом не отличалось, зато было тепло и многолюдно. Земляной пол устилала солома, грязные дети мал-мала-меньше ползали по нему вперемежку с поросятами и котятами. Над очагом в центре хижины висел котёл, внутри что-то клокотало. Я побоялся туда заглядывать, чтобы заранее не отбивать аппетит, но судя по запаху, это было нечто рыбно-луковое. Хозяйка налила варево в миски и поставила перед нами. Чучельник смело запустил ложку, и глядя на него я сделал то же самое. По вкусу еда оказалась вполне приемлемой, во всяком случае, не хуже осточертевшей чечевицы.

Спать уложили на подстилку из старых шкур. Похоже, предки хозяина до того, как посвятить себя рыболовству, занимались охотой, и набили немало волков, вот на их шкурах мы и спали. Не мягко, но ни один поросёнок подойти к лежанке не осмелился. А утром, слава Богу, мы из этого угла выбрались, и как не уговаривал хозяин остаться ещё ненадолго, сослались на срочные дела и уехали.

[1] Герб Лотарингии безклювая птица алерион.

[2] Сухопутное лье — 4444 м.

Глава 11

Армонвиль не был полноценным городом: всего лишь десяток домов у подножья холма, пруд, загоны для скота, стога сена за околицей — я бы назвал это деревней. Замок тоже оказался не замком, а высоким деревянным строением за полусгнившим частоколом. Ни рва, ни башен, хотя у ворот стоял страж с алебардой. Завидев нас, он крикнул что-то в проём, но прятаться за частокол не стал.

Мы ехали неспеша, чтобы зря не будоражить обитателей замка своей торопливостью, и к тому времени, когда подъехали к воротам, нас уже встречал целый коллектив стражей. Это не были наёмники по восемь денье в день. То, что я издалека принял за алебарду, вблизи оказалось глефой, а вместо привычного щита-экю — нечто напоминающее рондаш. Сами стражи были облачены в бригантины, покрытые фланелью в красно-зелёных цветах с белым крестом по центру, плюс латные наручи, поножи, на плечах плащи. У троих вместо привычных арбалетов — длинные луки и одноручные мечи. Да, это кое-что подороже, причём раза в два.

— Шотландцы, — поворачиваясь к Чучельнику сказал я, тот кивнул, соглашаясь.

Этого следовало ожидать. Дофин доверял шотландцам больше, чем кому бы то ни было. Сколько их полегло в битвах при Краване и Вернёе во славу французской короны, один Господь ведает, так что если именно они сопровождают посланника, то миссия чрезвычайно важна. Отец Томмазо не зря обеспокоился прибытием этих гостей.

Не доезжая до ворот десятка шагов, мы остановились. Я поднял руку:

— У меня послание к вашему господину от монсеньора Томмазо.

Шотландцы переглянулись, потом один, очевидно старший, сказал:

— Есть кто Томмазо?

Французский у него был ужасный, но я всё равно понял, что его интересовало кто такой отец Томмазо. Что ж, мы не гордые, поясним.

— Монсеньор Томмазо является главным инквизитором Франции. Такие имена нужно знать, пусть даже вы в этой стране не родные.

— Что есть надо Томмазо? — продолжил мучить меня своим выговором шотландец.

— Что ему есть надо, я расскажу не тебе, а твоему господину. Ты же не против, чтобы я с ним пообщался?

— Против.

Упс, а вот такого ответа я не ожидал. Походу, шотландцы не собирались пускать нас в замок. Однако я не могу уйти, не выполнив задания Николая Львовича.

— Так не пойдёт, приятель, — покачал я головой, и тронул пятками лошадь, подаваясь вперёд.

Шотландцы среагировали моментально: встали в ряд, выставив глефы перед собой. Лучники отступили к частоколу и потянулись за стрелами.

— Стой, ход нет! — нахмурился старший, и погрозил пальцем. — Стой место, никуда не ходи!

Я и не собирался никуда ходить, просто наехал, проверял их реакцию. Куда мне против такой армии, разве что на кладбище, но туда пока рановато. Я натянул поводья, конь развернулся поперёк дороги, на глаза старшему попалась попона. Увидев лилии, он причмокнул и снова погрозил пальцем.

— Никуда не ходи, спрошу. Если принять, пущу.

Он сказал что-то своим и направился к замку. Не было его минут двадцать — коньяк они там что ли распивали? — зато когда появился, благосклонно кивнул:

— Можно. Но один, другой нет, — и жестом велел мне сойти с седла.

— Что ж вы какие… — я хотел сказать «трусливые», но кто-кто, а шотландцы точно трусами не были, поэтому поправился. — … осторожные. Даже странно как-то.

Я перекинул поводья Чучельнику и следом за старшим прошёл в ворота. Двор был захламлён, но не тем хламом, который валялся во дворе замка Вокулёр. Там всё было нужное, вплоть до ржавой железячки, которую при необходимости можно было перековать в болт или наконечник стрелы. Здесь властвовало запустение. Колья частокола прогнили, в некоторых местах зияли дыры. Боевой ход разрушился, лесенки покосились, крыши хозяйственных построек провалились. Непонятно, как главный дом до сих пор не раскатился по брёвнышку. Сооружение не просто заброшенное, но и ещё из тех далёких времён, когда замки называли Motte castrale — двор на холме. До двенадцатого века это было самое распространённое укрепление, служившее одновременно и домом феодала, и крепостью. Однако после резкого роста технологичности осадной техники и увеличения численности армий, такие укрепления стали ненадёжны. Снаряды катапульт и баллист без труда разбивали и сжигали палисад, в следствии чего те, у кого были средства, начали возводить каменные стены и башни, а также подыскивать для своих замков более удобные в плане обороны места. Хозяин данного сооружения по всей видимости средств не имел либо оставил его в качестве музейного экспоната для последующих поколений родственников, дескать, гляньте как жили деды да прадеды. Идея, конечно, интересная, но музей получился так себе. Всё запущенно, заброшено, сгнило, не было даже герба, чтобы определить, кто владелец данного архитектурного антиквариата. Не ошибусь, если скажу, что посланник дофина занял Motte без разрешения нынешнего собственника.

Между кучами мусора стояли повозки, жевали сено лошади, суетились слуги. Судя по их количеству, поезд посланника был достаточно большим. Одних только красно-зелёно-белых бригантин я насчитал два десятка, и вряд ли это были все. Слуг было не меньше и каждый чем-то занимался. По центру двора горел костёр, над которым висели котлы, тут же на углях стояли сковороды. Всё это скворчало и булькало, как в хижине рыбака, только пахло в разы лучше.

Главный дом сохранился лучше, чем хозяйственные постройки, похоже, его периодически ремонтировали. Первый этаж напоминал казарму: огромное помещение с высокими потолками и нарами вдоль стен. Камина не было, только очаг, вокруг которого стояли лавки. Дым вместе с теплом уходил сквозь щели в потолке, как здесь спать, не представляю.

На лавке сидел пожилой полный мужчина, с головой закутавшийся в меховой плащ. Когда мы вошли, он поднялся и сделал шаг навстречу.

— Вы от монсеньёра Томмазо?

Голос его — высокий, с лёгкой одышкой — выдавал человека не привыкшего к отсутствию комфорта. Лицо казалось неживым, щёки обвисли, длинные усы поникли. Он выглядел не лучше этого замка. Не знаю, какую миссию возложил на него дофин Карл, но в любом случае он не подходил для её выполнения.

Я поклонился и представился:

— Бастард Вольгаст де Сенеген, если позволите. Да, меня направил отец Томмазо. Он приглашает вас посетить его в замке Вокулёр.

Толстяк закивал головой, и заскулил, забыв представиться в свою очередь:

— Это хорошее предложение, очень хорошее. Это… Я совсем замёрз. И главное, нет никакой возможности согреть воды хотя бы в деревянной лохани и, наконец-то, помыться. Из каждого угла дует. Иней… Вы представляете, иней сыпется с потолка, каково⁈ И так всю дорогу, а я уже четвёртую неделю в пути. Все эти постоялые дворы, крестьянские хибары. Бр-р-р-р! Только однажды удалось немного привести себя в порядок в шато Шамон, но это было две недели назад. Господи, — он перекрестился, — за какие грехи ты меня так испытываешь?

Минуту он шептал молитву, взирая на потолок, потом вернулся с неба на землю.

— Господин де Сенеген, скажите, в вашем замке есть ванная, или хотя бы приличный постоялый двор рядом? Я устал, вымотался, мне нужен отдых. Эй, Макфэйл, вели запрягать мою повозку! Да пусть положат больше одеял. Мы немедленно отправляемся в этот, как его…

Честно говоря, я не ожидал, что так быстро уговорю посланника дофина отправится на встречу с отцом Томмазо. Пока ехали, крутил в уме причины, чтоб заинтересовать его, а он взял и согласился без всяких уговоров. Вот что делает холод с неподготовленными людьми.

— Вокулёр.

— Где это?

— Город в пяти лье от Макси-сюр-Мёз вниз по течению реки.

— Вниз? Погодите, но… Это же владения бургундца. Да, это земли герцога Филиппа. Он враг Франции, и я не могу отправиться туда. Он может пленить меня, а я совсем не желаю оказаться в плену.

— Отнюдь, замок по-прежнему принадлежит французской короне. Его капитан, Робер де Бодрикур, велел поднять над донжоном синий флаг с золотыми лилиями. К тому же город находится на границе с епископством Мец, и при необходимости вы сможете уйти под защиту его преосвященства Конрада либо вернуться назад в Лотарингию.

Разговаривая с этим толстячком, я был сама утончённость. Ему нравилось такое обращение, и чем больше я говорил, тем больше в его глазах появлялось надежды.

— Ну раз так, то конечно. Макфэйл, ты уже приказал запрягать повозку?

Шотландец кивнул.

— Приказал уже.

— Вот и славно, — с облегчением выдохнул он. — Собирайте вещи, мы отправляемся. Немедленно!

Не уверен, что отцу Томмазо понравится, если вся эта свора прибудет в замок. Слишком уж их много. Да и Робер де Бодрикур вряд ли будет счастлив, увидев на пороге шалман в пятьдесят рыл вместе с конями и телегами. Они просто не поместятся. Он нас-то с трудом разместил, а уж этих и вовсе некуда втискивать.

— Как я могу к вам обращаться?

— О, прошу прощения, забыл представиться. Дурная привычка, всё думаю, что при дворе меня знают все, но ведь не все бывают при дворе, верно, хи-хи? Поэтому позвольте… Сеньор де Нуадан, камердинер великого дофина Карла.

Камердинер? Комнатный слуга? А гонору, как у обер-камергера. Теперь понятно, почему послали именно его, если что случиться, то не жалко. Хотя свиту с ним отправили большую.

— Господин де Нуадан, отец Томмазо рассчитывает, что встреча будет носить конфиденциальный характер. Он бы не хотел, чтоб о ней прознали посторонние. Поэтому я бы просил, чтобы с вами было не более пяти-шести наиболее доверенных людей. И никаких повозок. Они слишком заметны и слишком медлительны.

Де Нуадан закивал:

— Понимаю, понимаю. Разумеется, я так и поступлю. Макфэйл, никаких повозок! Седлайте мою серую. Возьми семь, нет, восемь, лучших своих кутилье[1]. Оставь вместо себя кого-нибудь. Будут спрашивать, куда мы, скажи… — он посмотрел на меня.

— Отправились в Бурмон.

— В Бурмон? Почему в Бурмон, вы же говорили…

— Для всех прочих, мы едем в Бурмон.

— А-а-а-а, — понимающе протянул де Нуадан, — ну конечно, в Бурмон. Слышал, Макфэйл? Мы в Бурмон. Будем отсутствовать, я думаю, три-четыре дня, или неделю. Как получится. В общем, не их дело, сколько меня не будет. Сколько надо, столько и не будет, а они пусть продолжают делать, что делали.

На языке завертелся вопрос, что же оставшиеся должны делать, но я удержался. Как бы не напугать этого камердинера лишними вопросами. Вот прибудем в Вокулёр, там отец Томмазо его разговорит. А не сможет отец Томмазо, брат Стефан поможет, да и я помогу, если попросят.

Спустя полчаса мы уже ехали в сторону Макси-сюр-Мёз. Лошади у де Нуадана и шотландцев были сытые, сильные, нечета нашим с Чучельником. Особенно моя кляча. Она едва плелась, пару раз мне даже приходилось сходить с седла и вести её в поводу, поэтому добраться до Вокулёра за один переход нечего было и думать. Камердинера это раздражало. Он торопился, ему не терпелось скорее погрузиться в горячую лоханку, и хоть на какое-то время обрести счастье прежней комфортной жизни.

Но для начала ему пришлось провести ночь в хижине рыбака. Земляной пол, грязные дети, любопытные поросята — это привело его в шоковое состояние. Каждые полчаса он спрашивал, отдохнули ли лошади? Услышав в ответ «нет», он снова погружался в свою личную депрессию, а мы с шотландцами нехило навернули рыбной похлёбки и завалились спать.

Камердинер разбудил нас незадолго до рассвета и заявил, что лошади отдохнули достаточно, и что он больше ни минуты не намерен оставаться в этом преддверии ада. Почему именно в преддверии, а не в самом аду, я уточнять не стал, не хотелось вникать в его внутренний мир. Макфэйл дал команду, разбудили поросят, те детей, все вместе похлебали из котла и двинулись к выходу.

Рыбак потребовал за постой целый су. Хватило бы и вчерашних четырёх денье, потому что его похлёбка, а вкупе с ней лежанки и место у очага не стоили и одного, однако де Нуадан, поморщившись, велел Макфэйлу расплатиться. Таким образом все, кроме камердинера, остались ночлегом довольны.

Когда рассвело, мы уже подъезжали к Вокулёру. Через час без труда можно было рассмотреть замок и синие полотнище над донжоном. Увидев его, де Нуадан оживился. Он ткнул в него пальцем, заулыбался, словно только сейчас поверил в правдивость моего рассказа. Я шепнул Чучельнику, чтоб ехал вперёд и предупредил монсеньора о скором нашем прибытии.

Встречал нас один Щенок, хотя я предполагал, что для встречи посланника дофина выйдет как минимум капитан замка со свитою. Однако не срослось. Мальчишка тихим голосом пояснил, чтобы я вёл гостя в зал, а шотландцев разместят в нашей башне. Я едва не выругался. Мы и так там как пчёлы в улье, а туда ещё девять трутней засовывают. Когда ж, наконец, я стану графом и смогу претендовать на отдельные покои?

Подбежали слуги, приняли поводья. Я указал на донжон:

— Господин де Нуадан, монсеньор просит вас к себе.

Камердинер павлиньим шагом направился к лестнице, шотландцы всей толпой двинулись за ним.

— Увы, — покачал я головой, — приглашение адресуется одному лишь господину де Нуадану, остальных, — я кивнул на Щенка, — сей молодой паж проводит в другие комнаты. Обещаю, каждый из вас получит миску чечевицы и тюфяк для отдыха.

Шотландцы загалдели, не соглашаясь с моим предложением, но их мнение в этом вопросе никого не интересовало. Я повернулся к камердинеру, тот кивнул:

— Макфэйл, вы что, в таком растрёпанном виде намерены предстать перед великим инквизитором Франции? Нет-нет, это невозможно. Ступайте за пажом.

— Ваша безопасность я отвечать, — попытался оспорить его решение Макфэйл.

— О чём ты, мы среди друзей. Это французский замок, я здесь в полной безопасности. И не спорь со мной, ступай.

Шотландцы смирились, а я едва не под руку повёл камердинера к донжону.

Внутри нас уже ждали. Зал был уставлен свечами, в камине горел огонь, на столе вместо бумаг стояли кушанья. Да, именно кушанья: жареная дичь, свинина, пироги, соусы, блюда, которым я не знаю названия — и всё это густо сдобрено перцем, благо у нас его теперь завались. Детям четы Шир не досталось ничего, даже дом их разграбили, а самих выгнали на улицу. Боюсь подумать, что с ними теперь сталось. Но кто думает в средневековье о детях? А вот о хорошей еде думают. Камердинер, увидев стол, сглотнул, да так громко, что его услышали все в зале. Марго негромко хихикнула, де Бодрикур покачал головой.

Я вышел вперёд и торжественно произнёс:

— Сеньор де Нуадан, посланник дофина Карла!

Отец Томмазо скривил губы и проговорил:

— Рад приветствовать гостя. Кажется, мы уже были представлены друг другу?

Камердинер двинулся к нему, кланяясь на каждом шаге.

— Да, монсеньор, конечно. Мы дважды встречались ещё при дворе короля Карла шестого, да спасёт господь его бессмертную душу. А ещё мы встречались три года назад в Бурже. Вряд ли монсеньор меня помнит…

— Отчего же, помню. Вы уже тогда состояли при дофине камердинером. Достойная должность для достойного человека.

— Да, монсеньор, благодарю.

Де Нуадан наконец-то подобрался к отцу Томмазо достаточно близко, чтобы приложиться к его руке. Инквизитор не стал жадничать и позволил облобызать свои персты.

— Что ж, прошу к столу. Заранее был извещён о вашем прибытии, поэтому мой повар успел кое-что приготовить.

Я взглянул на это «кое-что» и облизнулся. Мне из этого ничего не обломится, так что пойду хлебать чечевицу из одной миски с шотландцами.

— Но прежде позвольте представить моих помощников. Марго, моя прелестная воспитанница.

— О, она более чем прелестна! — восхищённо заулыбался де Нуадан, и попытался дотянуться до руки девчонки. Та не разрешила облизывать себя какому-то камердинеру, пусть даже королевскому, и вместо дежурной улыбки выдавила неопределённое «хм».

— Это капитан Псов Господних сеньор Жан де Грамберж, — указал отец Томмазо на Клеща, и я посмотрел на него вслед за Нуаданом.

Не знал, что у Клеща есть не только имя, но и фамилия, да ещё дворянская. В принципе я предполагал, что Клещ не из подворотни родом, воспитание в нём присутствовало, но не был уверен в этом до конца. Если и дальше так пойдёт, то как бы он рыцарем не оказался. Подготовка отменная, удар жёсткий, ум острый, амбиции, со слов Николая Львовича, в полном порядке, и смотрит он на меня как на жертву.

— Рядом с ним капитан замка Вокулёр Робер де Бодрикур, — продолжил отец Томмазо. — В наши сложные времена он продолжает хранить верность французской короне, и, надеюсь, что дофин не оставит это без внимания.

— Разумеется. Я лично по возвращении доложу о нём дофину Карлу. Дофин должен знать о людях достойных доверия.

Слова камердинера произвели на Бодрикура омолаживающее действие. Лицо разгладилось, приняло выражение горделивости, ну прямо сейчас назначай его бальи Шинона или сенешалем Тулузы.

— Что ж, прошу к столу, сын мой, — отец Томмазо и потряс пальцем. — Забыл. Забыл представить лейтенанта Псов Вольгаста де Сенегена…

Я уже направлялся к выходу, но услышав вдруг своё имя подобрался. Неужели наступил тот момент, когда и мои заслуги наконец-то отметили? Лейтенант! Пока не капитан, но уже и не как Чучельник. Отрадно. Быстро я по службе двигаюсь, вот что значит иметь в покровителях любимого учителя. Может, меня теперь и к общему столу пригласят?

Пригласили, более того, посадили на одну сторону вместе с Марго. С другой стороны сели Клещ и Бодрикур. Робер был недоволен, увидев меня рядом с Марго, чувствовал во мне соперника, а я ещё локоточком до неё дотронулся, он вообще позеленел. Марго тоже особой радости не выказала, прикрыла носик, типа, от меня воняет. Разумеется воняет, я два дня в седле провёл, да к тому же дважды ночевал в хижине рыбака, тут хочешь не хочешь весь местный парфюм в себя впитаешь. А помыться времени не было. Нуадан тоже воняет, но ему она улыбается.

Отец Томмазо и Нуадан сели во главе стола друг против друга, Наина и брат Стефан прислуживали. Разлили вино по бокалам, отец Томмазо произнёс что-то вроде поздравительной речи с пожеланиями всего наилучшего дофину Карлу. За такое грех не выпить. Выпили. Брат келарь отрезал огромный кусок свинины, аккуратно положил на тарелку Нуадана, тот принялся есть, словно его три недели голодом морили. Я решил поухаживать за Марго. В принципе, это было частью средневекового этикета, так что Бодрикур зря пускал дым из ноздрей, поглядывая, как я подаю Марго тушёного перепела в остром соусе.

Минут десять мы ели, наслаждаюсь отменно приготовленными блюдами, потом отец Томмазо как бы невзначай спросил:

— Что привело вас в наши края, господин де Нуадан?

Тот проглотил очередной кусок и вздохнул:

— Что привело? Прихоть милостивого дофина. Англичане устроили сплошной разбой в Пуату и Ангулеме, не столько грабят, сколько уничтожают. Выжигают всё. Сил обуздать их не хватает. Наёмники требуют повышения платы, а в казне нет серебра, чтоб оплатить их услуги даже по старым расценкам. Крестьяне в армию идут неохотно, тоже требуют денег, рыцарская кавалерия, сами понимаете, не бесконечна и опять же требует денег. Денег хотят все! Но сборы упали, торговля хиреет, банкиры Ломбардии в долг давать отказываются.

Нуадан сунул в рот кусок мяса, прожевал.

— И тут милостивому дофину нашептали на ухо древнюю легенду о том, что какая-то крестьянка из Лотарингии якобы спасёт Францию. Представляете, монсеньор: крестьянка спасёт Францию. Чушь! Полная! Но дофин за неё ухватился и решил найти будущую, так сказать, победительницу. Но кому доверить подобную миссию? Конечно, самому достойному и решительному. А кто у нас самый достойный и решительный? — Нуадан радостно оскалился. — Ну, вы же понимаете, монсеньор, раз это дело доверили мне, то все прочие кандидатуры его милость дофин отклонил.

Я переглянулся с отцом Томмазо, и мы поняли друг друга без слов. Нуадан искал Жанну, но искал её не в конкретном месте, каковым является родной дом Девы в деревне Домреми, а по другую сторону Мёза в Лотарингии. Это говорило, что он не знал ни кто эта крестьянка, ни где она живёт, только нечто обобщённое — легенду. Но легенда появилась одновременно с Жанной, вернее, с её победами и гибелью. Сначала поползли слухи, потом их объединили в нечто литературное, а эпитет «Орлеанская Дева» вообще появился лишь в конце шестнадцатого века, то бишь, почти сто пятьдесят лет спустя. Но на сегодняшний день никакой легенды не существует, ибо Жанна никак себя не проявила, значит тот, кто нашептал о ней дофину, такой же попаданец, как и мы с Николаем Львовичем. Я так понял, что попаданцев в средневековье как грязи, но этот попаданец их тех, которые либо в школе плохо учились, либо в принципе историей не интересовались. Слышал эхо — Дева из Лотарингии, а ничего конкретного не знает. Да и об этом вспомнил, когда припекло.

Ну и кто он?

— Кто же рассказал дофину легенду о крестьянке? — мурлыкающим голосом спросил отец Томмазо.

Нуадан не стал скрывать и сообщил, прихлёбывая из кубка:

— Великий камергер его милости дофина и член королевского совета Жорж де Ла Тремуй.

[1] Кутилье, экюйе, оруженосец — дворяне, прошедшие обучение в пажах и ставшие полноправными воинами, но не получившие статус рыцаря. Звание давалось в зависимости от функций, например, ближайшими помощниками военачальника могли быть капитаны ордонансных рот и боевых отрядов в статусе экюйе, а кутилье — это боец в составе копья.

Глава 12

Обед завершился. Так вкусно я не ел ни разу за всю свою средневековую жизнь. Теперь помыться и спать. Однако у отца Томмазо были иные планы. Он перекрестился, прошептал благодарение богу за хлеб наш насущный и встал.

— Наина, проводи гостя в банную комнату. Вольгаст, а ты помоги мне. Хочу подняться на сторожевую площадку.

Я подошёл к отцу Томмазо, он опёрся о моё плечо и вместе мы направились к лестнице.

Сторожевая площадка служила крышей донжона, с неё был виден весь Вокулёр и окрестности. Двое стражей с унылым и замёрзшим видом ходили вдоль парапета, иногда перебрасываясь ничего незначащими фразочками и гремели железом. Одеты они были по всей форме, как и полагается охране: кольчуга, сюрко, шапель[1], шерстяной плащ и щит за спиной. На поясе простой одноручный меч. Увидев отца Томмазо, стражи поклонились, тот в ответ перекрестил их.

Мы подошли к парапету, внизу под нами открылся внутренний двор. Я увидел солдат на тренировочной площадке во главе с лейтенантом. Видимо, мой короткий поединок с тем говорливым стражем дал пищу для размышлений и стимул к тренировкам. Теперь они охаживали друг друга палками, ругались, шипели от боли, но упорно продолжали навёрстывать упущенное. Как-нибудь загляну к ним на площадку, проверю, сколько они наверстали.

— Вольгаст, — отпуская моё плечо, заговорил отец Томмазо, — я намереваюсь поручить тебе одно важное, может быть, хлопотное дело. Как ты на это смотришь?

— Готов выполнить всё, что вы скажете, монсеньор! — с задором выпалил я.

— Тише, прошу тебя, — он улыбнулся, — говори тише. Дело в том, что мне необходимо отбыть ко двору дофина…

— Хотите проверить Ла Тремуя? Не из наших ли он, да?

— Именно. Я знаком с этим человеком. Он не кажется умным, но при этом очень влиятелен и помешан на интригах. Его характер напоминает одного нашего общего знакомого, хотя до сегодняшнего дня я не придавал этому значения. Мало ли кто на кого похож характером. Но после слов господина Нуадана…

Меня пронзила мысль: не вот какой умник, но вспыльчивый и интриган — и я прошептал:

— Хотите сказать, что Ла Тремуй… Ла Тремуй — это Игорь Кураев?

Прошептал и сам же ответил себе:

— Да не может такого быть.

Отец Томмазо прищурился.

— Ты же помнишь, каким образом мы очутились в прошлом?

— Ну, предполагаю… Молния рядом с палаткой?

— А сколько человек в ней находилось?

— Я и Катя, и ещё Игорь. Ну и вы каким-то чудом, а уж каким не знаю, вы, вроде, уходили.

— Стоял неподалёку, смотрел, как горят трибуны. Но это не важно. Стало быть, кроме меня и тебя, где-то должны быть Катя и Игорь.

— Но это не факт, что Ла Тремуй — Игорь, — я недоверчиво поморщился. — Не факт. Вы говорили, что кроме меня встретили ещё шестнадцать попаданцев, так что это может быть кто угодно, даже Владимир Вольфович.

— Не дай бог, — перекрестился отец Томмазо.

— Согласен. Это такие бы интриги начались и пророчества, мама не горюй. Никакого Нострадамуса не надо.

— Про Нострадамуса не упоминай, он ещё не родился.

— Как знать. После всех этих пертурбаций во времени я уже ни в чём не уверен. Но могу с уверенностью сказать, что Игорь знает историю не хуже моего и проинструктировал бы Нуадана, где искать Жанну. Нет, монсеньор, Ла Тремуй не Игорь, это кто-то другой.

Отец Томмазо кивнул понимающе:

— Но проверить всё-таки сто́ит. Поэтому завтра я отправляюсь ко двору, а ты остаёшься здесь.

— Это и есть то самое хлопотное задание?

— Лишь часть его. Остальное скажу утром перед отъездом.

— К чему такая скрытность, монсеньор? Взялись радовать, радуйте до конца.

— Завтра, — поднимая указательный палец сказал отец Томмазо. — А пока отдыхай.

Я воспользовался его предложением по полной. Банная комната, пусть я и лейтенант Псов, была мне по-прежнему недоступна, статус слабоват, но котёл возле поварни стоял на своём месте. При помощи Щенка я нагрел воды и, не стесняясь похотливых взглядов служанок, помылся. Потом завалился на свой тюфяк и отключился до рассвета. Встал, когда ещё все спали. Вышел во двор. Возле ворот и на стенах топталась ночная стража, горели фонари. Небо тёмное, затянутое тучами, ветер южный, тёплый, и день тоже обещал быть тёплым.

Ворота конюшни были распахнуты, конюх вывел в поводу двух лошадей, одна Клеща, другая Марго. С учётом того, что отец Томмазо утром уезжает в Шинон ко двору дофина, он и Клеща с Марго забирает? Я один остаюсь? Хорошая новость! Марго, конечно, жаль, можно было бы подкатить, пригласить ненавязчиво на ужин в донжон. Надеюсь, с убытием главного инквизитора его покои перейдут мне, и мы с Марго могли бы неплохо проводить вечера за разговорами при камине. Наладили бы отношения, сдружились. Я веду себя явно не так, как положено вести себя с женщиной рыцарской эпохи, и не важно, что я ещё не рыцарь, но монсеньор обещал… А Клещ пусть едет и не возвращается, ни разу не расстроюсь, если никогда больше его не увижу.

В приподнятом настроении я направился к тренировочной площадке, выбрал палку потяжелее и принялся дубасить столб. Воздух постепенно светлел, народу во дворе становилось больше. Появились монахи, начали таскать вещи в повозки. Через полчаса из донжоны спустился брат Стефан, осмотрел багаж, проверил, хорошо ли закрепили.

Запрягли мулов, выставили повозки в ряд перед воротами. Монахи сбились в кучу, как овечья отара, ждали отца Томмазо. Но первым вышел Клещ, бросил на меня косой взгляд и взял под уздцы своего коня. За ним появилась Марго в сопровождении Наины. Я отбросил палку, повёл руками вверх-вниз, в стороны, наклонился. Подхватил пригоршню снега стал натираться. Мои упражнения всегда вызывали бешеный интерес у местного гарнизона и служанок, и я рассчитывал, что Марго тоже посмотрит на меня, оценит стать, переливающиеся под кожей мускулы. Я, конечно, не бодибилдер, не мистер Олимпия, но парень крепкий, хорошо сложенный, с широкими плечами и узкой талией. Служанки вон как смотрят… Марго не посмотрела. И Наина не посмотрела, хотя могла бы, чтобы потом пересказать подруге, каков я из себя.

Ну, как хотите. Я взял из рук Щенка плащ, закутался. Зевая, подошёл Чучельник. Он своего коня не запрягал, значит, остаётся со мной. Отрадно. Я уже привык, что Чучельник всегда рядом и в нужную минуту на него можно положиться.

В сопровождении де Бодрикура вышел отец Томмазо, жестом подозвал нас к себе. Мы встали полукругом, как цыплята вокруг клуши.

— Дети мои, дела требуют моего присутствия при дворе дофина Карла, но я не успел сделать то, что должен был, поэтому, Вольгаст, сын мой, ты остаёшься здесь. Чучельник, ты тоже остаёшься и прошу тебя во всём быть послушным Вольгасту.

Арбалетчик кивнул. Судя по его непробиваемой физиономии, ему было по барабану, с кем оставаться и кому служить.

— Брат Стефан, тебя это тоже касается. То серебро, которое Вольгаст доставил в замок, я оставляю на твоё попечение. Сколько там?

— Тысяча четыреста двадцать восемь ливров двенадцать су, — отчеканил келарь.

— Сумма большая. Вольгаст, ты вправе распоряжаться ей, но делай это с умом. Не забывай, деньги фальшивые, и за их распространение тебя могут привлечь к ответу. Я хочу, чтобы ты сформировал военный отряд, способный выполнить задачу по захвату небольшого укреплённого городка. Трёх десятков человек, думаю, хватит.

Неожиданно. Я рассчитывал на какие-то мелкие поручения, типа тех, что уже довелось исполнить, а тут целый набор начинающего полководца: назначили старшим, отвалили денег и попросили набрать армию. Такое доверие дорогого сто́ит. Правда, армия какая-то куцая получается, с такой великих дел не совершишь.

Я кашлянул:

— Простите, монсеньор, хотелось бы уточнить, а насколько укреплённый город вы имеете ввиду? Если такой, как Вокулёр, то тридцати человек будет мало. Силёнок явно не хватит, если гарнизон замка решится на вылазку.

— Стратег, — хмыкнул Клещ. — Ему коров пасти, а не города брать, монсеньор.

— А сколько на твой взгляд необходимо, чтобы взять Вокулёр? — проигнорировав восклицание Клеща, спросил отец Томмазо.

Я призадумался. Гарнизон замка составлял примерно семьдесят человек с прислугой, город насчитывал семь сотен жителей, плюс население окрестных деревень, допустим, все вместе — тысяча. Защита города нулевая, ни стен, ни рва, в замок все не поместятся. Да ещё скот, птица, но к защитникам всё равно кто-то присоединиться. Взять сам город проблем не составит, но замок — это нечто другое. Я хоть и не вот какой военачальник, но понимаю, что предложенное отцом Томмазо число маловато.

— А какова цель захвата, монсеньор? Если грабёж посада, это одно, взятие замка — другое. В первом случае тридцати человек будет достаточно, правда, придётся действовать быстро, пока гарнизон не очухается и не нашлёпает нам по мягкому месту. Во втором потребуется не меньше сотни.

Отец Томмазо прищурился. Раскрывать свои планы, он не торопился, но мои слова заставили его внести коррективы.

— Набери шестьдесят человек. На первое время хватит, дальше посмотрим.

Я потёр ладони. По меркам средневековья шестьдесят человек уже много. Но что задумал отец Томмазо? Зачем ему солдаты? Перед ним и без того открываются все городские ворота. Хочет устроить революцию? Наказать непослушного сеньора? Большинство так называемых замков не представляли в плане штурма каких-либо сложностей. Ров, земляной вал, частокол, подобие донжона как в Армонвиле. Гарнизоны часто состояли из обычных крестьян, которые этот же замок и арендовали у владельцев, дабы в случае набега живодёров укрыть в нём свои семьи и утварь. Шестьдесят хорошо подготовленных бойцов возьмут такой Motte castrale за час, да и то бо́льшая часть времени уйдёт на грабёж.

Замок Вокулёр тоже не мог похвастать улучшенной фортификацией, но тем не менее стены и башни здесь каменные, ров заполнен водой, гарнизон из тренированных бойцов. Я поторопился, сообщив отцу Томмазо, что для его захвата достаточно сотни человек. В Парижском университете мой предшественник посещал лекции по математике и военному искусству, и кое-что в нашей общей голове отложилось. Чтобы вести осаду по всем правилам, необходимо установить опорные пункты, дозоры, вести постоянную разведку, фуражировку. Людей потребуется много, а если существует вероятность нападения из вне, то ещё больше. Нет, сотни точно мало. Триста, может, четыреста.

Ну а если, чем чёрт не шутит, нужно будет взять не Вокулёр, а что-то более крупное, Верден, например, или Шалон… Впрочем, что-то меня занесло. Получил разрешение на шесть десятков собственных солдат, и уже города беру. Не рановато ли? Кроме Чучельника и Стефана в моей армии пока что только Щенок.

— Сделаю всё как скажете, монсеньор, — с лёгким поклоном сказал я.

— Верю в тебя, — кивнул отец Томмазо. — Марго, ты тоже остаёшься.

— Что-о-о-о⁉

Посыпался иней со стен, потому что в этом протяжном «о» прозвучало столько негодования, что никто не усомнился в несогласии девчонки с решением инквизитора.

— Монсеньор!

— Такова моя воля. Я хочу, чтобы ты во всём повиновалась де Сенегену и была ему помощницей. Сельма, твои услуги потребуются здесь, будь всё время при Вольгасте.

Знахарка с покорностью поклонилась.

— Я буду отсутствовать месяца три или больше. Если потребуется связаться с вами, пришлю курьера, поэтому вы должны находиться в Вокулёре. Решите поменять место — сообщите Роберу, чтобы через него я знал, где вас искать, — отец Томмазо перекрестился. — Что ж, пора в путь. Вольгаст, уповаю на твой разум.

— Монсеньор, — с плачем в голосе потянулась к нему Марго.

— Девочка моя, ты остаёшься, — остался непреклонен инквизитор. — Решение принято, и я его не изменю.

Он поцеловал её в лоб и поднялся в повозку. Загремела цепь, подъёмный мост опустился, кучер щёлкнул вожжами. Повозки выкатились, за ними проследовали монахи, потом четверо солдат, выделенных Бодрикуром для сопровождения. Последним выехал Клещ. Он не оглянулся, не помахал на прощанье, словно мы никогда не были знакомы.

Да и хрен с ним, я теперь минимум на три месяца сам себе командир. Не знаю, к чему приведёт моё командование, но все наказы Николая Львовича я выполню точно и в срок. По сути, это не так уж сложно найти шестьдесят наёмников, в одном только Вокулёре таковых болтается с полсотни. Трактирщики и хозяева постоялых дворов каждый день прибегают в замок с жалобами. Начну с этих, потом прогуляюсь по окрестностям, доеду до Туля, Бар-ле-Дюка, Вердена. Люди не проблема — проблема сделать из них людей. Наёмники — какой бы опыт у них ни был — всё равно остаются наёмниками. Сбродом. А мне нужны солдаты, готовые выполнить любой приказ независимо от сложности и опасности. Содержание таких бойцов потребует больших расходов, но у меня есть целая тысяча с чем-то там ливров — этого хватит на всё. Личный состав размещу в башне, сам переберусь в донжон.

Но, похоже, строить планы я начал рано. Марго резко повернулась ко мне и проговорила в презрительном тоне:

— Если надеешься, что я буду тебе подчиняться…

— Не надеюсь, — покачал я головой.

После протяжного «что-о-о-о?» сомнений в её послушании не было, и я вспылил:

— Можешь валить на все четыре стороны, плевать.

Марго в долгу не осталась:

— Без твоих советов разберусь, куда идти.

— Ага, иди, не забудь только, что с этой минуты твоё содержание зависит от моей доброй воли. Впрочем, можешь снова заняться облапошиванием паломников.

— Ты ведёшь себя не по-рыцарски, Сенеген, — сделал шаг вперёд Бодрикур, и усмехнулся, горделиво выпячивая подбородок. — Ну, разумеется, чего ещё ждать от нищего бастарда?

Это было прямое оскорбление. За «нищего» бог с ним, перебьюсь, но слово «бастард» в данном контексте звучало как «безродный». Бодрикур ждал, что я попытаюсь ударить его и даже чуть поднял руки, готовясь дать отпор. Чучельник осклабился, подался назад, освобождая место для драки, Марго напряглась.

Я сдержался. Пальцы сжались в кулак. За такие слова дать по рылу самое то, однако враждовать с Бодрикуром мне не выгодно, он капитан замка и прево города, человек облечённый властью. От него многое зависит, и отец Томмазо весьма огорчится, если я начну свою службу с ссоры.

Ладно, стерпим, построят и в нашем спорткомплексе боксёрскую площадку, и уж тогда я за всё отыграюсь, а пока сделаем вид, что ничего не случилось.

Поняв, что в драку я не полезу, Бодрикур произнёс назидательным тоном:

— Ввиду того, что великий инквизитор покинул мой замок, тебе, Сенеген, здесь тоже делать нечего. Чтоб через час ни тебя, ни твоих прихвостней я не видел, в противном случае, будете дожидаться возвращения монсеньора Томмазо в подвале в цепях. Марго, вам я готов предоставить всё самое лучшее, что у меня есть. Поверьте, то обеспечение, которое мог бы предложить этот бастард, ничто в сравнении с моей щедростью.

Он предложил ей руку, и девчонка охотно позволила увести себя в донжон. Сука! — других слов у меня не было. Ещё не скрылась с глаз повозка, увозящая отца Томмазо в Шинон, а мне уже палки в колёса суют. Ну ничего, так даже лучше. Трудности закаляют.

Я кинул взгляд на Чучельника, взъерошил волосы на голове Щенка и хмыкнул:

— Ну что, прихвостни, пошли собирать вещи.

— Сын мой… — смиренно сложив руки на выступающем животе, заговорил келарь.

Я ткнул в него пальцем. Настроение и без того хреновое, а ещё он со своим смирением!

— Ещё раз назовёшь меня своим сыном, повешу на воротах.

— Что? Как? Но… — залепетал брат Стефан.

— Без «но». Ты мой казначей, твоя задача оплачивать счета, вести учёт расходов. Если хоть одно денье уйдёт налево или прилипнет к чьим-то грязным лапкам, — я кивнул на ворота, — исход будет тот же.

— Как же обращаться к тебе теперь, сын… э-э-э… ваша милость?

— Обращайся ко мне лейтенант де Сенеген. Или просто лейтенант, или господин. Это всех касается. И хватит об этом. Стефан, где повозка, на которой я доставил специи?

— Повозка стоит возле башни, господин. Для чего она вам?

— А тысячу с лишним ливров мы на себе потащим? Ну, чё задумался, сосчитать не можешь?

Брат Стефан потёр подбородок.

— Повозка стоит на том же на месте, господин лейтенант, где вы её оставили. Что ей станет? Но дело в том, что волов, которых в неё запрягали, больше нет.

— Нет? А куда они делись?

— Монсеньор Томмазо позволил господину Роберу де Бодрикуру забрать их в знак благодарности за гостеприимство. Проще говоря, их съели солдаты, — развёл руками келарь.

Пришла моя очередь тереть подбородок. И как теперь быть? Интуиция подсказывала, что если оставить серебро на хранение Бодрикуру, то через неделю его обязательно растащат мыши, к гадалке не ходи, и я буду стоять перед отцом Томмазо мокрый и жалкий. Так что надо забирать. Но в карман полторы тысячи ливров не положишь, в пересчёте на метрическую систему, там почти двести пятьдесят килограмм. Сука, это ни хрена не мало! Возможно, Бодрикур намеренно нахамил мне, чтоб довести дело до такой ситуации, дабы я оставил серебро в замке, а уж он нашёл бы способ прибрать его к рукам.

Но вот шкуру ёжика ему на воротник!

— Щенок, дуй на конюшню за нашими лошадьми, навьючим на них. Есть у тебя подходящая тара, Стефан? Какие-нибудь мешки?

— Есть, господин лейтенант. А что делать с повозкой?

— Продай. Знаешь кастеляна замка? Вот ему и продай.

— Он много не даст, ужимистый.

— Вытяни с него сколько сможешь. Пусть мелочь, но в хозяйстве сгодится. Нам теперь много денег понадобится.

[1] Шлем, напоминающий шляпу, удобный и дешёвый, благодаря чему завоевал популярность в пехоте и ополчении. Существовало большое количество вариаций данного шлема.

Глава 13

Сборы много времени не заняли. Оседлали лошадей, ссыпали в мешки ливры, взяли кое-что по мелочи. Бодрикур наблюдал за нами из дверей донжона. Его раздражало, что серебро мы забираем. Уверен, ссора специально была затеяна с целью выжить меня из замка. Непонятно только, с чего он решил, что деньги я оставлю ему. И конечно же тут была замешана ревность. Как он смотрел на нас с Марго во время обеда с Нуаданом! Я выбирал для неё лучшие куски, она улыбалась, благодарила. Такое не прощается. Два самых сильных чувства — любовь к женщине и любовь к деньгам — перемешались. Два в одном. Думаю, мы ещё дождёмся от него пакостей.

Из башни вышел Макфэйл.

— Уезжать?

— Уезжать, — кивнул я.

— Тяжёлый мешки, — указал он на груз. — Далеко идти лошадь устанет. Усталый конь плохо в бой.

— Да нам недалеко. Рядышком тут обоснуемся.

Где именно мы обоснуемся, я пока не решил. Можно выбрать трактир, постоялый двор, взять в аренду дом, а то и попросту выкупить. Денег хватит. Вопрос в другом: как эти деньги уберечь от любителей поживиться за чужой счёт? Рано или поздно люди узнают о содержимом этих мешков, и у нас начнутся проблемы. Вокулёр не Реймс, с организованной преступностью здесь слабовато, зато хватает всякого рода гастролёров, начиная от мелких воришек и вплоть до безработных наёмников. Единственный способ удержать их от опрометчивого шага, набрать собственную команду головорезов.

Я взял под уздцы буланого и повёл на мост. Оглянулся как бы ненароком на своих, не отстают ли, а сам глянул на донжон. Бодрикур по-прежнему стоял в дверном проёме, провожая нас взглядом. До последнего я надеялся, что Марго последует за мной, ведь сейчас она нарушает прямое указание отца Томмазо, но, по всей видимости, общество Робера ей больше по душе, чем моё. Не понимаю только, зачем она приглашала меня тогда в бегинаж?

День только начинался, не во всех ещё домах открыли ставни, хотя трубы каминов уже во всю дымились. Я шёл по главной улице к торговой площади, поглядывал по сторонам. Что я хотел увидеть? Вывески с надписью «продаю», «сдам в аренду»? Реклама до пятнадцатого века покуда не докатилась, и если существовала, то исключительно в виде молвы и табличек с названием трактиров, а самые востребованные рекламные агенты — герольды. Но таковых, увы, на моём пути не наблюдалось, поэтому я и шёл к торговой площади, как к единственно возможному рекламному агентству средневековья. Скоро там соберётся народ, из угла в угол потекут слухи, сплетни, начнутся обсуждения, глядишь, что-то разузнаю о наличии свободных помещений.

Торговая площадь Вокулёра имела форму обрезанного овала. Центр был вымощен камнем, на котором ещё сохранились следы недавнего костра. Торговых лавок, как в Реймсе, не было, продавцы подвозили товар на ручных тележках и раскладывали его прямо на земле или досках, либо подгоняли телеги и повозки и готовились вести торговлю с них. Выстраивались ровными рядами, между ними прохаживался помощник бальи, взимал пошлину. Подошёл и к нам. Мы только-только пристроились с краешка, разгрузили лошадей, брат Стефан и Лидия присели на мешки сверху, и тут нате вам:

— Чего-то я вас раньше не видел. Кто такие? Чем торгуете? Развязывай мешки!

Вместо мешков я распахнул плащ, демонстрируя собачью голову, и прошипел сквозь зубы:

— Именем святой инквизиции… вали нахер в ту клоаку, из которой выполз.

Настроение у меня было поганое и, клянусь мощами всех двенадцати апостолов, вздумай он открыть рот, отвалил бы ему люлей двойную порцию. Он это понял, заулыбался, начал кланяться и пятиться задом пока не упёрся в чью-то телегу. Развернулся, и с прежним самодовольным видом двинулся вдоль торговых рядов.

Рынок заполнился от силы на четверть, первые покупатели только начали подходить. Продукция разнообразием не радовала: глиняная посуда, корзины, холсты. За обувью шли к сапожнику. Он разместился неподалёку от нас, снимал с клиентов мерки и говорил, когда можно приходить за готовой обувью. Очередь к нему не стояла, за последние полчаса подошёл только полный мужчина, кажется, он стоял недалеко от меня во время казни, и скособоченная старушка, но она заказывала обувь не себе, а дочери.

Дальше, там, где рыночный овал обрезался, торговали продуктами: сыр, творог, живая птица, свиные туши. От реки подъехала телега, гружёная корзинами с рыбой. Из соседнего проулка вышили ободранные мужички, споро её разгрузили и юркнули назад в проулок. Я присмотрелся. Лицо одного из грузчиков показалось знакомым.

— Чучельник, я пойду прогуляюсь, ты за старшего. Если что, ори громче.

Чучельник хмыкнул, а я кивнул Щенку, чтоб шёл за мной, и направился в продовольственный угол. Под ногами завертелась облезлая шавка. Она тянулась носом к висящим над землёй свиным тушам. Можно было дать ей пинка, чтоб не мешалась, но уж больно она походила в этот момент на моего пажа. Тот, как и дворняга, принюхивался к подносу с дешёвыми сладостями. Я порылся в поясной сумке, вынул денье и протянул ему:

— На. Только больше не делай такой вид, будто тебя не кормят.

Свернув за продовольственные ряды, я вышел к проулку, где сидели рыночные грузчики. Прижавшись к стене дома они развели костерок и на хлипких языках пламени поджаривали рыбу. Торгаш расплатился с ними парой окушков, но на бригаду из семи человек этого явно мало. Не представляю, как они собираются делить между собой заработанное.

Все семеро сидели вокруг костра и жадными глазами следили за рыбой. Мимо проходил народ, брезгливо сторонился. Грузчики и правда выглядели бомжевато: грязные, обросшие, с высохшими от голодухи лицами. Лишь один был более-менее упитан, видимо, присоединился к бригаде недавно. Его я и окликнул:

— Хруст!

Он вздрогнул и обернулся. Зрительная память меня не подвела, это действительно был один из тех наёмников, с которыми мы столкнулись в Паньи-сюр-Мёз. Рене Хрустящая корочка. Он ещё в тот раз мне понравился. Когда незнакомые всадники напали на нас, он спокойно смотрел, как они приближаются и готовился к встрече. Выдержка у мужчины была. И, честно, я удивился, увидев его среди рыночного сброда.

— Господин де Сенеген?

Он привстал. В глазах сквозило смятение.

— Узнал? Молодец, — и поманил его пальцем. — Подойди. Что ты здесь делаешь? Среди этих… Я думал, ты нанялся очередной караван сопровождать. Торговые пути в этих краях оживлённые.

— Не получилось наняться, — пожал плечами Хруст. — Дороги, может, и оживлённые, да только желающих заработать больше, чем нужно.

— Ну не в охрану, так наоборот, в разбойники. В твоём случае выбирать особо не из чего.

— Шутите, господин? Я таким не занимаюсь, родители меня правильно воспитали.

— Разумеется, — с серьёзным видом согласился я, — поэтому в наёмники и пошёл.

Возле костра зашумели, грузчики принялись делить рыбу. Хруст обернулся. Если он сейчас не вернётся в этот круг, то своей доли, пусть крохотной и совсем не способной насытить, не увидит. Я стоял, скрестив руки на груди, ждал, как он поступит. Если уйдёт, то пускай уходит, значит, судьба его такая — таскать корзины за мелкую подачку; останется — возьму к себе.

Хруст остался. Сглотнул, когда бригада захрустела мелкими костями, но не ушёл. Я одобрительно кивнул, однако радовать его своим предложением не спешил.

— А всё же, почему в разбой не ушёл? — спросил я и указал на бригаду у костра. — С ними лучше?

— Наверное, лучше, господин, — повёл плечами Хруст. — Бодрикур отбил всякое желание заниматься разбоем. Он свой город крепко держит, продыху не даёт никому. На прошлой неделе повесил одного, а четверых приказал выпороть за то, что забрали у какого-то крестьянина двух кур, — Хруст усмехнулся недобро. — Жёсткий он, этот Бодрикур… Тот крестьянин радоваться должен, что ему брюхо не вспороли, а он нажаловался — и вот пожалуйте.

Хруст говорил так, будто те пятеро имели право грабить крестьян, и когда заслуженное возмездие настигло их, оказались неприятно удивлены: а нас за шо?

— Закон одинаков для всех, — твёрдо сказал я. — Украл — получи. Бодрикур мог повесить всех, но проявил милосердие, так что выжившим самим грех жаловаться.

— Да ладно, — отмахнулся Хруст. — С каких пор закон стал одинаков для всех? Вы, господин, видели, как сожгли Луизу Шир. Я знал её. Ходил в караване с её мужем, которого вы между прочим… Но бог с ним, его может и за дело, а уж Луизу точно по навету. В церкви она разве что не ночевала, по воскресеньям и праздникам милостыню людям несла, и вдруг нате вам — ведьма. Какие-то там зелья варила, с дьяволом зналась. Ложь это всё. Тут другое.

— Что другое?

— Что, что… Приходской священник поглядывал на неё, намекал всячески, а она женщина честная… была. А он, сука, сходил до вашего инквизитора, да наговорил. Тот поверил… А знаете, что с детьми её сталось?

— Что?

— В тот же день пропали. А добро всё из дома вынесли.

Лицо Хруста сделалось жёстким, руки, до того плетьми висевшие вдоль тела, поднялись, пальцы растопырились, словно он хотел схватить кого-то.

Я хлопнул его по плечу.

— Остынь. Я не для того пришёл, чтоб жалостливые истории выслушивать.

— А для чего?

— Люди мне нужны. Люди, владеющие оружием, не задающие вопросов, способные выполнить любой приказ. Знаешь таких?

Хруст сглотнул.

— Владеющие оружием? — на его лице отразилась надежда. — Ну… А сколько платите? Всё от оплаты зависит, господин.

Я пролистал мысленно расценки на наёмников. Самыми дешёвыми были как раз такие, как Рене Хрустящая корочка. Таким цена шесть-восемь денье в день, и это с учётом того, он сам себя будет обеспечивать: и харч, и оружие, и крышу над головой. Дальше цены повышались, и чем лучше была экипировка, тем круче задиралась планка. Латники получали от десяти денье, арбалетчики не меньше. Конный сержант требовал полтора-два су, кутилье не меньше двух, экюйе четыре плюс расходы на коня.

Я намеревался содержать армию за счёт оставленной отцом Томмазо казны. Ни к чему, чтобы мои люди бродили по городу в поисках пропитания и ночлега, всё должно быть в одном месте и централизованно, поэтому ежедневная оплата будет меньше. Что касается снаряжения, то желательно иметь нечто более-менее однообразное, хотя бы чтоб кольчуги были у всех, на крайняк, стёганки и железные шапки.

— Меч твой где?

Хруст потупился и пробормотал невнятно:

— В кости проиграл…

— Что ж ты жизнь свою на кон не поставил? Кому ты без оружия нужен?

Он поник ещё больше, и я махнул рукой:

— Ладно, четыре денье в день. Еда и тюфяк за мой счёт. Подходят условия?

Хруст закивал:

— Подходят. Да за четыре денье, да чтоб жратва от хозяина, да я…

— Будешь делать всё, что скажу. Скажу волком вой — будешь выть, скажу глаз себе выколи — выколешь. Захочешь улизнуть, найду и спущу шкуру. В прямом смысле.

— Согласен!

Ну вот я и нашёл первого бойца, осталось пятьдесят девять. Правда для начала не мешало бы найти жильё.

Подбежал Щенок.

— Господин, вот! — он протянул мне горсть жареных орехов.

— Сам грызи. Мне не орехи, мне дом нужен. Большой, чтоб все поместились. Прошвырнись по рядам, поспрашивай, может кто чё знает или подскажет.

Щенок кивнул, но Хруст придержал его.

— Погоди, малец. Дом ищите, господин?

— Есть что-то на примете?

— За дом не скажу. Тут много кто комнаты сдаёт в наём, но чтоб дом целиком… Знаю, постоялый двор продают. Не в городе, чуть дальше, по дороге на Жуанвиль. Место глухое, но от города недалеко, пол лье. Хозяин помер, а вдове вести хозяйство не по силам. Думаю, много не запросит.

— Почему?

— Так она второй год продать его не может. Я ж говорю, место глухое, лес, холмы, народу мало. Прежний хозяин с цеховиками сговаривался, те у него по праздникам гуляли. Теперь пустует.

Постоялый двор, да ещё за городскими пределами. Может, это как раз то, что мне надо? Ни ушей лишних, ни глаз. Удобное место, чтоб своими делами заниматься.

— А где хозяйка сейчас?

— Живёт у племянницы на улице Святого Себастьена. Могу проводить.

Других предложений у меня не было, а за спрос денег не берут, так почему бы не прогуляться по седым от инея улочкам?

— Что ж, давай навестим хозяйку, попробуем сторговаться.

Вообще, приобрести постоялый двор, да ещё на отшибе, подальше от чужих глаз, идея неплохая. Мне понравилась сразу. Тут тебе и база, и место для тренировок, и минимум соблазнов. Четыре денье в день деньги всё равно неплохие, на пиво и проститутку хватит, а где пиво и женщины, там и драки. Начнутся проблемы с местными жителями, с Бодрикуром. Мне подобное ни к чему, Бодрикур и без того при звуке моего имени вздрагивает. Вопрос: сколько это будет стоить?

Понимание цен на строительство жилья в моей голове присутствовало. В данном случае речь шла о загородной постройке, цена которой зависит от размеров, материала, близости города, дорог и прочих нюансов, и варьировалась от десяти до ста пятидесяти ливров. Тут я не учитываю отели аристократов, храмы и крепостные укрепления. Стоимость уже готовых помещений может быть выше или ниже, всё решает прибыльность и состояние. Прибыльность, я думаю, у предлагаемого постоялого двора отсутствует, а состояние… Ну, если хозяйка второй год его продать не может… Надо посмотреть.

Я велел своей команде подниматься. Снова загрузили мешки на лошадей и двинулись за Хрустом. Я обратил внимание, как сухонький мужичок в обносках поглядывает за мешками. На вид небольшие, но лошади под ними прогибались и нервно сучили копытами. Когда мы отошли, оборвыш внимательно осмотрел следы, даже пощупал пальцами глубину следа.

— Щенок.

— Да, господин.

— Того мужичка видишь?

— Да, господин.

— Сможешь проследить за ним? Мне нужно знать, кто он и чем занимается.

— Сделаю, господин. Только как я вас потом найду?

Действительно, как он нас потом найдёт? Город мы не знаем, только площадь да замок.

— Слышал, о чём мы с Хрустом говорили?

— О постоялом дворе?

— Именно. Я собираюсь купить его. Находится он по дороге на Жуанвиль…

— Я понял, господин, ждите меня к ужину с вестями.

Он крутанулся на месте и рванул к торговым рядам.

Я почти сразу забыл о нём. Щенок мальчишка бойкий, добьётся результата там, где армия не справится, выпытает и всё разузнает, а мне нужно определиться с местом. Мысль купить постоялый двор так плотно засела в голове, что я уже почти купил его, оставались формальности: заключение договора и оплата.

Идти пришлось недалеко. Вокулёр сам по себе город маленький, далёких мест в нем нет, поэтому пятнадцать минут спустя мы стояли перед трёхэтажным фахверковым домом, который ввысь был больше, чем вширь. Впрочем, соседние дома были такие же, да и весь этот квартальчик походил на местную высотную застройку. Первые этажи, как и обычно, использовались под мастерские, всё, что выше, определялось под жильё.

Мы остановились перед плотно закрытой дверью, над которой висела вывеска с изображением свечи. Похоже, тут живёт свечных дел мастер.

Хруст ударил в дверь кулаком. Почти сразу послышался стук деревянных башмаков и мужской голос вопросил:

— Чего надо? Сегодня на продажу свечей нет, всё скупил кастелян замка.

— Открывай, это я, Рене, мы к тётке Джаккет.

— Кто это «мы»? — голос стал настороженным.

— Святая инквизиция, — вступил в разговор я. — Открывай, пока дверь не выломали!

Скрипнул запор, дверь открылась. На пороге стоял невысокий лысоватый мужчина в двухцветной котте и коричневых шоссах. Судя по одежде, профессия свечника приносила неплохой доход.

— К тётке Джаккет? — свечник выглядел растерянным. — Она… Мы всегда ходим к воскресной мессе, соблюдаем посты. От священника к нам никаких нареканий не было. Мы добрые, богобоязненные, ответственные люди, соседи подтвердят. Никаких ведьм и ведьмаков в роду отродясь…

Я махнул рукой:

— Да мы не поэтому поводу. Где тётку прячешь?

Свечник ткнул пальцем в небо.

— На чердаке у неё каморочка. Хотите подняться?

— Э, нет, дружище. Давай спускай её вниз.

С братом Стефаном мы прошли в зал. Это был не обычный зал, где за обедом и по праздникам собиралась семья и работники, а мастерская. Воняло жиром, прогорклым маслом. Возле закопчённой стены стояли казаны, под которыми тлели угли, внутри кипела мутная клееобразная жижа. Несколько подмастерьев и учеников за длинным столом катали фитили.

Я подвинул к себе ногой табурет, сел, брату Стефану табурета не досталось, и он остался стоять, сложив руки на животе.

По ступеням зашаркали подошвы, в зал в сопровождении свечника спустилась старуха. Она была закутана в подобие пледа и сильно щурилась. В мастерской свечных дел мастера было темно, свет исходил только от углей под казанами и двух масляных светильников на столе.

Увидев старушку, я уступил ей место. Она села и вздохнула:

— Чего ты с места сдёрнул меня, сынок? Старая я, вишь? Не мог сам подняться? Саму меня спускаться заставил. А как потом назад? Мне седьмой десяток, ноги болят, не ходят. Нешто так трудно было самому до меня дойти?

Седьмой десяток? А на вид все девяносто. Но, видимо, жизнь не лёгкая выдалась.

— Ладно, мать, не ворчи, я тебя порадовать пришёл. Хочу твой сарай выкупить. Избавишься наконец от своих гнилушек, вздохнёшь облегчённо.

— Гнилушек? — приподнялась с табурета старуха. — Как у тебя язык-то повернулся? Дом добрый в два этажа, загон, амбар рядом, конюшня. Гнилушек, ишь! Всё крепкое, как вчера строили. Прибраться только, паутину смести, камин затопить — и живи. Дрова рядом, ручей. Ты цену мне сбить хочешь? Не по-божески это. Я женщина старая, муж помер, сыновья сгинули. И ведь прошу-то всего ничего… семьдесят ливров.

Охренеть у неё расценки! Семьдесят ливров! Ничего у неё с семидесяти ливров не слипнется? Я посмотрел на келаря, тот пожал плечами, дескать, ты начальник, тебе и решать.

— А земля под двором чья?

— Моя, — закивала женщина. — И купчая есть. Всё честь по чести с сеньором Жуанвилем договорено. Он хотел в лен, да муж не согласился, выкупил место вдоль дороги. Всего семнадцать акров чистой земли и леса. Бери, родимый, не прогадаешь.

Я попытался перевести акр в метрическую систему, получалось, если не ошибаюсь, четыре сотки, а в общем зачёте почти семь гектар. Представить такую площадь мысленно не удалось, но воображение нарисовало достаточно большое поле. В общем, нормально, мне хватит. За такой объём семьдесят ливров не много. Однако поторговаться не мешает.

— Давай за пятьдесят, мать. Всё понимаю: жизнь тяжёлая, хлеб дорогой. Но и ты пойми: место глухое, заброшенное, большой выгоды с него не получишь, если вообще что-то получишь. Как бы не прогореть.

— Чё ж тогда покупать надумал, коль прогореть боишься? — наехала на меня старушка. — Стало быть, чуешь пользу… Последнее тебе слово — шестьдесят четыре ливра и ни денье меньше. Согласен так согласен, ан нет, то я пошла.

Она действительно встала и шаркающей походкой двинулась к лестнице. Я остался на месте. Ухватившись за перила, она обернулась.

— Ну так чё решил? Шестьдесят два ливра, и будь ты проклят.

Я не ответил. Ещё лет десять она будет искать покупателя на свой двор и не найдёт. По всей видимости, место там и впрямь не выгодное, а земля, наверняка, поросшие лесом холмы.

— Чёрт с тобой, разбойник, бери за пятьдесят девять. Ну, чё молчишь, согласен что ли?

Если помолчать ещё немного, она скинет цену до пятидесяти пяти, но того и гляди её удар от жадности хватит, и смерть её на моей совести окажется.

— Согласен. Завтра брат Стефан принесёт деньги, оформит договор у бальи на имя братьев-проповедников. Поставишь подпись, получишь пятьдесят девять ливров, как договорились.

— Чтоб ты сдох, поганец, — плюнула старушка и поползла вверх по лестнице.

Глава 14

К полудню мы добрались до постоялого двора. Дом действительно оказался большой. Первый этаж сложен из камня, второй бревенчатый. Крыша высокая коническая крытая чёрной от дождей и ветра дранкой. Слева находился загон метров двадцати в длину; огораживающие столбы покосились, жерди осыпались, но поправить при необходимости не долго. Справа под углом к дому стояла конюшня, судя по размерам, полтора десятка лошадей в ней поместятся, а может и больше. Рядом амбар, у распахнутых ворот две разбитых телеги. Вокруг запустение, мусор. Ставни выломаны, и холодный ветер вместе со снегом свободно залетал внутрь.

Ладно, это тоже поправимо, главное, стены и крыша в хорошем состоянии.

Прежде чем заносить мешки в дом, мы с Чучельником обошли все помещения вплоть до чердака, проверили на наличие нежелательных поселенцев. Пусто, лишь обнаглевшие мыши шныряли под ногами. На втором этаже насчитали восемь комнат, во всех холод, темнота и застоявшийся запах пыли. Окно было только в дальней угловой комнате и выходило оно на лес позади дома. Обычное волоковое; просто выпилили часть бревна сантиметров сорок в длину и укрепили волок — дощатую задвижку. Как ни странно, задвижка до сих пор была на месте. Я подошёл к окну, выглянул. Обзор был ограничен, это тебе не большое окно, через которое открывается целая панорама, здесь пришлось покрутить головой, поприседать, чтоб что-то разглядеть. Впрочем, разглядывать было нечего. На расстоянии тридцати метров от дома начинался лес — бук и лещина — который поднимался вверх по холму. Похоже, прав я оказался, бо́льшая часть земли приходилась именно на холм, иначе бы муж тётки Джаккет никогда не смог выкупить землю у сеньоров Жуанвиль.

Осмотрев всё досконально, я велел заносить вещи в дом. Отныне это не постоялый двор, а моя резиденция. Над дверью висела вывеска с изображением кошки или рыси. Я подсунул снизу острый край клевца и надавил на рукоять как на рычаг. Вывеска с неохотой, но поддалась. Хрустнули деревянные гвозди, на пол посыпались щепки. Отныне кошкам здесь не место.

Первым делом начали наводить порядок. Хруста я отправил в лес, чтоб нарезал веток и сделал метлу, брат Стефан занялся камином, Сельма принялась сгребать мусор. Мы с Чучельником отправились в конюшню. Застелили два стойла соломой, навалили в ясли сена, завели коней. Чучельник развёл во дворе костёр, сходил к ручью за водой и повесил котёл над огнём, чтоб согреть немного и напоить лошадей. Я заглянул в амбар. Ничего полезного найти не надеялся, разве что несколько досок, чтобы навесить в доме новые ставни. Увы, с досками были проблемы, всё, что можно было, ушлые крестьяне давно растащили, странно, что остались лари и те две телеги, правда без колёс и оглоблей. Зато я обнаружил несколько столбов, вполне пригодных для обустройства тренировочной площадки. Они были присыпаны соломой и может по этой причине их не украли.

Из каминной трубы пополз дым, я воспринял его как прелюдию к теплому будущему. Оставалось заколотить окна, и тогда тепло точно останется в этих стенах, ну а пока снег продолжал сыпать на пол. Вернувшийся из леса Хруст предложил разломать ворота амбара. Доски в них были крепкие, выкрашенные в тёмно-серый цвет, и на фоне каменных стен смотрелись бы вполне органично, создавая однообразие монолита. Я кивнул, соглашаясь. Окон было три, все со стороны зала, ворот как раз хватило на шесть ставень. Закрепить их было нечем, поэтому мы придавили их снаружи теми столбами, которые я присмотрел для тренировочной площадки.

К вечеру привели первый этаж в более-менее божеский вид, натаскали дров, поставили на кухонную печь сковороду. В загашнике у брата Стефана отыскался кусок мороженной говядины, сильно помятый, словно келарь грыз его ночами под одеялом, и немного овощей. Сельма занялась готовкой, а мы расселись на полу. Ни столов, ни лавок не было, но это дело наживное. От камина и кухонной печи помещение начало наполняться туманом, промёрзшие за зиму стены и потолок парили влагой. Сегодня ещё помёрзнем малость, но завтра уже сможем ходить без верхней одежды.

Из первого этажа я намеревался сделать казарму: установить вдоль стен нары, по центру стойки для оружия. Для шести десятков человек тесновато будет, зато не замёрзнут, а если нары двухярусные сделать, то и сотня поместится. На втором этаже будут склады, канцелярия и личные комнаты начальствующего состава. Амбар пойдёт под фураж, загон под тренировочную площадку. Я пока ещё не задумывался, однако время уже походило решать, по какому принципу строить тактику моего отряда. На что это может быть похоже: испанскую терцию, швейцарскую баталию или немецкую компанию ландскнехтов?

Систему будущих ордонансных рот я отверг сразу. Мне не нужна тяжёлая кавалерия, пусть мобильная и при необходимости способная спешиться и устроить шухер перед стенами любого замка, не говоря уже о городе. Однако на содержание одной такой роты денег потребуется больше, чем на содержание дивизии наёмников, а дивизия, между прочим, наворотит дел куда больше роты. Так что я решил опереться на пехоту, ибо, как показала история, будущее за ней. Без кавалерии, конечно, не обойтись, но её я видел лишь в качестве вспомогательного средства, а не основного, поэтому в данный момент рассматривать этот вариант не стал.

Понятно, что шестьдесят человек — это не рота, не компания и не терция. Это небольшой отряд, который по моей задумке должен послужить костяком для последующих свершений. Надеюсь, отец Томмазо не захочет останавливаться на достигнутом и когда-нибудь мы дойдём до более масштабных размеров. Я видел в лице монсеньора смятение, когда он называл численность будущего отряда. Ему хотелось больше, но финансы пока не позволяли. Если платить по четыре денье в день на человека плюс четыре на прокорм и мелкие расходы, получится один ливр в месяц. За шестьдесят человек — шестьдесят ливров. И это лишь первоначальные расходы, дальше, с ростом опыта личного состава, цены начнут повышаться и придётся платить десять-двенадцать, а то и шестнадцать денье в сутки, иначе народ убежит к более щедрым нанимателям. Чтоб этого не произошло нужно держать бойцов в ежовых рукавицах и поддерживать дисциплину не только деньгами. Лучший способ удержать людей в повиновении — страх. Придётся разработать что-то вроде устава, и каждого, кто его нарушит, карать беспощадно…

В дверь постучали. Мы дружно повернули головы на стук. Я знаком показал Рене, чтоб открыл. Скорее всего, это был Щенок. На улице стемнело, он обещал вернуться к этому времени, но Чучельнику на всякий случай кивнул на арбалет, чтоб зарядил. Тот, не вставая, сунул ногу в стремя и руками натянул тетиву. Немного поднапрягся, жилы на лбу вздулись. Ох и силищи в нём! Наложил болт и поднял арбалет на уровень плеча.

Рене сдвинул задвижку. В зал вместе с ветром влетел мальчишка и защебетал с порога:

— Господин, это я. Разузнал обо всём, как вы просили.

Он рванул к камину, сунул руки к огню и затараторил:

— У вас прям нюх на жуликов, господин. Тот оборванец — топтун воровского мастера Вокулёра. Он следил за вами до того дома, в который вы заходили, потом до этого места, а потом вернулся на площадь. Там трактир есть вроде «Раздорки», только называется «Гнилое яблоко», в нём всё отребье собирается…

— Ага, есть такое, — подтвердил слова Щенка Хруст. — За денье можно и пожрать, и выпить, — он нахмурился. — Там меня и обнесли, как последнего дурачка.

— Это любимое место наёмников и воров, — кивнул мальчишка. — Если нужны люди, то идите в «Гнилое яблоко», господин. Но будьте осторожны, топтун и воровской мастер долго меж собой шептались. Я смог подобраться ближе, услышал ваше имя. Что-то они замышляют, — Щенок бросил короткий взгляд на мешки. — Сдаётся мне, господин, неспроста топтун следы мерил, проверял, чем лошади нагружены.

Вот и первые проблемы. Я-то, наивный, полагал, что они от Робера де Бодрикура исходить будут, уж слишком цепко он поглядывал на серебро. Но, видимо, воровская община Вокулёра тоже не лаптем щи хлебает, просочились и к ней известия о внезапно разбогатевших Псах. Инквизицией их не напугать, они и без того каждый день верёвку к шее примеряют, поэтому надо готовиться к встрече. Когда это случится точно сказать нельзя, но случится обязательно.

А бойцов всего трое: я, Чучельник и Хруст. Если местные накинутся, отбиться будет тяжело.

Сельма вынесла из кухни сковороду с мясом и овощами, поставила на пол. Мы сели вокруг неё, достали ножи. Обзавестись нормальными столовыми приборами возможности пока не было. Завтра брат Стефан поедет подписывать купчую, дам ему денег, чтоб закупил необходимые вещи и продуктов на несколько дней. И бочонок вина, а то от местной воды у меня изжога.

Я нанизал на нож кусок мяса, отправил в рот. На вкус так себе, по составу — хорошего качества резина, хотя Сельма тушила его долго. Но кроме меня никто на это внимания не обратил. Чучельник ел заглатывая, по принципу, набить живот. Щенок жевал как жвачку. Рене работал челюстями словно мельничными жерновами. Пожалуй, только Сельма и брат келарь относились к ужину как к приёму пищи, и ели неторопливо, тщательно пережёвывая каждый кусочек. Проблема лишь в том, что мясо убывало быстрее, чем они жевали, ибо сковорода была общая, а семья большая.

И проблемы у нас теперь тоже общие.

— Брат Стефан, — повернулся я к келарю, — так как жить отныне мы будем здесь, то вверяю в твои руки всё хозяйство. Тебе это дело знакомо, ты и при монастыре занимался тем же. И казна тоже на тебе. На ворота я тебе уже показывал, так что если проворуешься, сам знаешь, что будет.

Брат Стефан молча кивнул.

— Вот и славно. Завтра утром берёшь деньги и отправляешься к той старухе. Смотри, чтоб она тебя не переиграла, а то явитесь к бальи купчую подписывать, а она ценник поднимет…

— Не переиграет, — проглотив кусок, буркнул келарь.

— В помощь тебе даю Чучельника, он прикроет в случае чего. После бальи отправляйтесь на рынок. Нужна посуда, тюфяки, продукты. Присмотрись по ценам к мулам, возьми пару, ну и по мелочи, что посчитаешь необходимым. Дальше… — я помолчал, обдумывая про себя, как точнее донести следующую мысль. — Нас шестеро, и только трое владеют оружием. А врагов у нас, похоже, прибавилось. Слишком многие в Вокулёре знают, что у нас в мешках полторы тысячи ливров… — Хруст сглотнул и почесал маковку, до этого момента он понятия не имел о таком богатстве. — Поэтому ждём гостей. Рано или поздно они обязательно явятся. Один человек всё время должен находится на посту. Службу будем нести по очереди, Сельма и Щенок днём, остальные ночью.

— А как ночь делить будем? — спросил Хруст. — Когда я служил под знамёнами Рене Доброго, у нас при каждом отряде был сержант из ветеранов. Он ставил длинную свечу и делал на ней чёрточки. Как догорит до чёрточки, старший караульный будил следующего.

— У нас свечей нет, — сказал я.

— Можно молитвенник читать, — предложил брат Стефан, и вынул из-под отворота рясы книгу. — За два часа в самый аккурат одолеть можно.

— Я читать не умею, — сразу отказался Хруст.

Чучельник тоже не умел. Он и слова-то не каждую неделю произносил, а уж чтение и вовсе мимо него прошло.

— Лучину ставьте, — подсказала Сельма. — Я наколола немного, на ночь хватит. Завтра ещё наколю.

Да, на сегодня это лучшая идея. Потом обязательно купим свечи и сделаем, как говорил Хруст, а пока обойдёмся подручным материалом. На ночь пост будем выставлять внутри, одной лучины хватит на полчаса, если погаснет, значит, часовой уснул.

— Четыре лучины для каждого, — определил я количество. — Я дежурю первый, за мной брат келарь, потом Хруст и Чучельник. Щенок, с рассветом твоя очередь, Сельма будет менять тебя на обед и погреться.

Мальчишка послушно кивнул:

— Не беспокойтесь, господин, я всё сделаю правильно, я и обедать могу на улице.

На том и порешили. Сельма установила возле двери светец, воткнула лучину, подожгла. Я принёс ведро, перевернул и сел. После первой лучины подвинул ведро к стене и прижался спиной к камням. Прохладно, но так меньше сон донимает. Брат Стефан и Чучельник начали похрапывать, сначала негромко, но к концу второй лучины разошлись раздражающей трелью. Они и в башне позволяли себе подобное и приходилось постоянно толкать их. Когда сменюсь, спать пойду на кухню к Сельме.

За дверью скрипнул снег. От неожиданности я едва не свалился с ведра. Кто-то подошёл, потоптался возле крыльца, двинулся к торцовой стене, вернулся.

В конюшне захрипела лошадь. Твою мать, о лошадях мы как раз и не подумали! Их легко могут свести. Подопрут дверь бревном, и попробуй помешай.

Я прокрался к окну, попытался отыскать щель между ставнями, не нашёл, слишком хорошо подогнали, да ещё холстом завесили. Сдирать холст сейчас — наделать шуму, хотя может и надо шумнуть. Дам знать ночным гостям, что не спим. Но сколько их там? Мне показалось один, однако он мог быть у двери, остальные прячутся возле амбара или у дороги.

За спиной задышали. Обернулся. Чучельник. Только что храпел, и вот стоит уже с арбалетом, зарядить только осталось. Я показал палец и кивнул на дверь. Он натянул тетиву, наложил болт и встал напротив выхода в четырёх шагах. Поднял арбалет, я медленно сдвинул запор и резко открыл дверь. Дунул ветер, потушил лучину. Щёки и шею обдало холодом.

Тишина.

Я присел на корточки и выглянул наружу. Снег отсвечивал; я видел дорогу, чёрную полосу леса за ней, холмы. Затянутое тучами небо выглядело как сплошная клякса. К дому вела цепочка следов. Кто-то потоптался возле крыльца, но обратно не ушёл, значит гость по-прежнему рядом. Я отстегнул клевец и спустился. Следы уводили к конюшне, ворота приоткрыты, внутри блеснул огонёк. Хотят поджечь? Но дымом не пахло, да и лошади один раз всхрапнув больше не проявляли волнения.

Я прокрался к воротам, наступая на снег медленно и всей стопой. Постоял, успокаивая дыхание и прислушиваясь. Ничего подозрительного; лошади переминались в стойлах, хрустели сеном. Огонь погас, и это заставило напрячься. Похоже, как ни осторожен я был, гость меня почувствовал. Что ж, прятаться больше нет смысла.

— Эй, выходи… Мы оба знаем, что ты…

Я думал, гость заговорит в ответ, начнёт угрожать или оправдываться, а он молча выскочил из ворот, ударил меня в грудь. Перед глазами мелькала тень. Я размахнулся и клювом саданул в область живота. Попал. Гость всхлипнул, сделал несколько шагов и упал на колени.

Теперь я видел его отчётливо: невысокий мужчина в коротком плаще и войлочной шапочке. Он наклонился, опираясь руками о землю, попытался встать, не смог и повалился на бок. Я подошёл ближе. Возле головы лежал стилет. Похоже именно им меня ткнули в грудь, к счастью, бригантину я не снял, и острие лишь прорвало дыру в сюрко. А вот мой удар стал для гостя фатальным. На нём был гамбезон, но слишком короткий. Клюв угодил в пах, и мужчина корчился от боли.

Я ногой отбросил стилет и сказал:

— Оно того стоило?

Он, разумеется, не ответил, и тогда я крикнул, поворачиваясь к крыльцу:

— Несите свет!

Весь наш отряд проснулся. Щенок принёс лучину, прикрывая ладонью огонёк от ветра. Выскочила Сельма. Чучельник и Хруст пошли по следам к дороге.

— Я знаю его, господин, — поднося лучину к лицу раненного, сказал Щенок. — Это тот самый топтун.

Да, теперь я тоже его узнал. Тот самый, с рыночной площади. Сейчас он притопал посмотреть, как мы устроились, соблазнился, что конюшня не охраняется и решил свести лошадей. Это было бы серьёзным ударом по нам. Но не вышло. Теперь он держался за пах, елозил по земле ногами и скрипел как проржавевшая петля.

Я посмотрел на Сельму:

— Жить будет?

Знахарка нагнулась над гостем, попробовала отвести руки, но он прижимал их так сильно, что у неё ничего не получилось.

— Господин лейтенант, его надо в тепло.

— Нехер пол кровью пачкать, — грубо ответил я. — Его сюда не звали, сам нарвался, осматривай здесь.

— Тогда переверните на спину и уберите руки от раны.

Мы перевернули. Щенок сел ему на ноги, чтоб сучил поменьше, я развёл руки. Просто взял за запястья и поднял. Гость заорал, одновременно призывая на помощь святых Косьму и Дамиана, а всех нас посылая в ад. Сельма расстегнул гамбезон, взрезала ножом шоссы и осмотрела рану. Удар пришёлся немного левее, клюв проник глубоко, на всю длину, да ещё когда я вырывал его, острие разорвало мышцы вокруг. Кровь била короткими толчками. Сельма даже не стала пытаться остановить её, просто посмотрела на меня и покачала головой.

— Ну и к лучшему, — сделал я вывод. — Пускай подыхает. Идёмте в дом.

— А его как же? — вздохнула Сельма.

— Да пусть лежит, куда он денется? Разве что волки погрызут, они любят грызть всякую падаль.

— Не по-человечески так, — в глазах Сельмы блеснули слёзы.

Я нахмурился.

— Жалко его стало? А вышла бы ты по нужде на двор, а тебе стилет в шею. Хочешь так, да? Пойми, мы на войне, и путь к победе обязательно будет выслан чьими-то телами. Сегодня мы никого не потеряли лишь благодаря его нерасторопности и нашей чуткости…

— И воле господа, — вставил реплику брат Стефан.

— Вот именно. Любой из нас мог лежать на этом месте и выть от боли. Но лежит он. Так что не тебе, Сельма, решать, что по-человечески, а что нет.

Раненый прислушивался к нашему разговору. На что-то он ещё надеялся. Но когда мы направились к дому, оставив его на снегу, он прошептал невнятно: ради всего святого, помоги… Но помочь ему уже всё равно никто не мог. Обернувшуюся на шёпот Сельму я толкнул в спину, а потом и вовсе взял под локоть и повёл к крыльцу.

Глава 15

Утром я вывел буланого, обмотал закоченевшее тело ночного гостя верёвкой и привязал конец к задней луке.

— Куда вы хотите его, господин лейтенант? — кивнул на труп Рене.

— Отвезу тем, кто послал.

Рене покачал головой.

— Не надо, не злите их. Не приведёт это к добру.

— Вот именно. Я хочу разозлить их так, чтоб от злости они начали совершать ошибки. Ты знаешь, кто у них главный?

— Сеникур.

— Как его узнать?

— Толстый, похож на набитый паклей круглый кожаный мешок. Мы иногда набиваем такой и бьём ногами. Интересная игра.

— Понятно, как-нибудь поиграем вместе, а пока хочу глянуть, что представляет собой «Гнилое яблоко».

— Я с вами.

— Без оружия?

— Нож есть, — он вынул из-под плаща двадцатисантиметровый косарь грубой ковки. — На кухне нашёл. Мой первый нож был таким же.

— Пойдёт, — кивнул я. — Дождёмся келаря с Чучельником и поедем.

Из дома вышел брат Стефан с наполненной серебром котомкой. Сумма внутри была не маленькая и вес тоже, килограммов одиннадцать или около того. Келарь рассчитывал воспользоваться на время поездки моим буланым, но так как я сам отправлялся в город, расчётам его не суждено было сбыться. Он передал котомку Чучельнику, тот положил её на седло перед собой и дёрнул поводья.

До города доехали вместе. Я поглядывал по сторонам, выискивая свежие следы, но сегодня мы были первые на этой дороге. Чучельник и келарь свернули на улицу Святого Себастьена, а мы с Хрустом продолжили путь к площади. Люди при виде нас расступались. Я держался в седле непринуждённо, распахнув плащ, чтоб все видели собачью голову на сюрко, и демонстративно сжимал рукоять меча. Рене шёл слева, придерживаясь правой рукой за путлище, позади волочился привязанный за ноги труп. Наша процессия походила на киношный этюд об охотнике за головами. Несколько мальчишек возраста Щенка с любопытством шлёпали за нами, женщины крестились, мужчины старались быстрее пройти мимо.

На площади встретили патруль из замка. Солдаты молча посмотрели на тело, потом на меня, видимо, ждали, что я начну объяснять, откуда труп и что случилось. Будь на моём месте кто-то другой, не инквизитор, они бы наверняка остановили его и допросили, и не известно, чем бы разговор закончился. Но трогать меня, а тем более допрашивать стража побоялась.

Возле «Гнилого яблока» я спешился. Трактиров на площади было штук пять, их можно было узнать по вывескам. Над дверями этого торчал длинный железный штырь, на который было нанизано мороженное яблоко. Рене шепнул, что иногда вместо яблока нанизывают голову. Я скептически сморщился. Бодрикур подобного на позволит. Ещё неизвестно как он отреагирует, когда патруль доложит о моём дефиле с трупом по улицам Вокулёра, а тут какие-то бандюганы. На их выкрутасы он смотреть не станет, разве что Сеникур занесёт предварительно энную сумму в замок. Чего-чего, а деньги Бодрикур любит, не удивлюсь, если у него есть прейскурант для каждого вида преступлений, оплатив который, как индульгенцию, любой может вешать под своими окнами что угодно.

Я кинул поводья подбежавшему мальчишке, отвязал верёвку и потащил труп к трактиру.

— Господин лейтенант, что делать мне? — тихо спросил Хруст.

— Держись сзади.

Толкнув дверь, увидел ведущие вниз ступени. Спустившись, оказался в полуподвальчике с низкими давящими потолками, но достаточно вместительном. Неширокий проход вёл к стойке, за которой стояла бочкообразная женщина. Она опиралась о столешницу локтями и зевала. Посетителей было мало, за узкими столами сидело человек пятнадцать. Самая большая компания собралась недалеко от стойки у камина: четверо крепких мужиков по типу рытвинских кабанов, и пятый похожий на мячик. Даже если бы Хруст не описал мне главаря вокулёровских, я узнал бы его сразу. Взгляд такой же, как у Жировика: хлёсткий и очень внимательный. Хотя по возрасту Сеникур заметно уступал пахану рытвинских. Вряд ли ему было больше тридцати. Не знаю, за какие заслуги короновало его местное жульё, но заслуги быть должны, ибо на таких должностях дураки и профаны не держатся.

Я прошёл до стойки, продолжая волочь за собой труп топтуна. Остановился, подтянул тело ближе, так, чтоб от камина его было хорошо видно, и отбросил верёвку. Сказал, отдуваясь:

— Вот, нашёл на дороге. Никто не терял? Свеженький, только сегодня ночью грохнули, — и вопросительно посмотрел в сторону пятерых у камина.

Те застыли, словно замороженные, хотя только что о чём-то оживлённо болтали. Минуту спустя пахан очнулся и толкнул соседа локтем. Тот встал, подошёл к трупу, откинул плащ с лица и, вернувшись за стол, кивнул. Всё это происходило в глубоком молчании. Никто из посетителей не смел стукнуть ложкой по миске или отхлебнуть вина из кружки. Хозяйка хмурилась то на меня, то на кучу костей на полу, то на жуликов у камина.

Сеникур по-прежнему молча потянулся к кружке, поднял и со стуком поставил. Похоже, мой визит, да ещё с довеском в виде дохлого топтуна, его озадачил. Он не знал, как реагировать. Дать сигнал боевикам чтоб порезали меня в лоскуты? Или сделать вид, что ничего не произошло? Подумаешь, труп! Их постоянно находят, на каждый внимание обращать? А я хошь не хошь инквизитор, и пусть за спиной у меня нет солдат, способных раскатать этот трактир по камешку, зато они есть у Бодрикура; вряд ли он знает, что мы с Робером уже не друзья.

— Хруст, — глухим голосом проговорил наконец Сеникур, — а ты к святошам, гляжу, подался? Я тебе место сытное дал, долги простил, хотел к настоящему делу пристроить… Нехорошо так с друзьями поступать.

Я хлопнул по стойке ладонью:

— Пива!

Хозяйка вздрогнула. Взгляд метнулся к пахану и вернулся ко мне.

— Нету пива.

Я улыбнулся и проговорил лениво:

— Мне в этом месяце двух ведьм не хватает, чтоб план закрыть. И вот стою я и думаю: сойдёшь ты за двоих или как одну засчитают?

Что такое «план» она, конечно, не знала, но общий посыл уловила верно, тем более что запах после недавней казни ещё не выветрился с площади.

— Чё сразу грозить? Чё грозить-то? Пива хошь? На пива. Чё, жаль что ли? Да хоть ужрись.

Она нагнулась, подчерпнула из бочки и поставила кружку передо мной. Пиво было сварено по тому же рецепту, что и у Сисилы в «Раздорке». От него за версту воняло помоями, его не то что пить, на пол пролить стыдно, подумают, что обоссался.

— Плохое у тебя пиво. Гадость. За такое точно на костёр тащить надо. Впрочем, я здесь не за этим. Видишь тело? Похорони его, за счёт заведения, а могильщикам скажи, чтоб побольше ямок нарыли, десятка два. Скоро они понадобятся.

— Себе место решил подготовить? — без всякого намёка на юмор спросил Сеникур. — Не много ли два десятка? Вас всего-то как пальцев на руке.

Я пожал плечами:

— Время покажет для кого место. Но то, что понадобятся, не сомневайся.

Мы вышли на улицу.

— Он не испугался, — сразу сказал Рене. — Вы видели его взгляд, господин? — и повторил. — Он не испугался.

То, что Сеникур не испугался, я понял и сам, но это не значит, что он не наделает ошибок. Обязательно наделает — не со страха, так из торопливости, а это даже лучше, чем со страха.

Возле продовольственных рядов стояла Наина, приглядывалась к сладостям. Марго любила вываренные в меду лесные ягоды, аналог нашего варенья, и видимо послала служанку за лакомством. Продавец наливал варево в глиняный горшочек, оно стекало с ложки густым тёмно-малиновым сиропом, и я даже от трактира почувствовал его аромат.

Передав поводья Хрусту, подошёл к Наине.

— Привет, амазонка.

Служанка выглядела сексуально, во всём стараясь подражать хозяйке. Казалось бы, не в походе, можно надеть что-то более приличествующее женщине, платье, например. Но нет. Ниана облачилась в обтягивающие шоссы розового цвета и короткую узкую котту. Плащ, небрежно накинутый на плечи, ещё сильнее подчёркивал этот узко-обтягивающий комплект, вызывая у мужчин жажду, а у женщин ненависть. И никому в голову не приходило осудить её за неподобающий вид. Стоявший у соседнего прилавка высокий тощий священник смотрел на девушку, облизывался и не слышал, о чём его спрашивает торговец.

Наина покосилась на меня и буркнула:

— Чего тебе?

— Просто увидел, решил поздороваться. Как вам в замке живётся?

— Хорошо живётся. А ты на улице ночуешь?

— Зачем же? Купил загородный отель, пол лье от города по дороге на Жуанвиль. Хорошее место, тихое. Здание двухэтажное, комнат свободных много. Обустраиваемся помаленьку.

Наина усмехнулась.

— Если рассчитываешь, что Марго к тебе переберётся, то обломись. Королевы живут в замках.

Эт точно. Моему постоялому двору до замка ещё расти и расти, а Марго сто процентов королева, по-иному не скажешь. Я, в принципе, и не надеялся, но сдаваться, пусть и в словесном поединке, не собирался.

— Это она отцу Томмазо будет рассказывать, когда он вернётся.

Наина поставила горшочек в корзину.

— Обязательно расскажет, и ещё вопрос, кто окажется крайним.

Она говорила чересчур самоуверенно, намекая, что накажет монсеньор меня. Но это вряд ли. Мы с Марго оба его фавориты, и если прилетит, то в равной доле каждому. Мне ловить люлей не привыкать, за последние полгода я их столько поймал, что уже не замечаю.

— Монсеньор разберётся, — сказал я неопределённо. — Ладно, будет желание, заезжайте в гости.

Наина не ответили, пошла дальше вдоль ряда со сладостями, а я вернулся к Хрусту. Обходя телегу с сеном, увидел, как из ратуши выходит брат Стефан. На губах играла улыбка, значит, сделка завершилась удачно. Выкатившаяся вслед за ним старушка Джаккет хмурилась, что только укрепило мою догадку. Мешок с ливрами теперь держал свечник. Его окружали ученики и подмастерья с палками. Неподалёку крутились оборванцы из бригады грузчиков. Рене разглядел их в толпе и указал мне:

— Смотрите, господин, щелкуны Сеникура. Я ещё вчера их у дома свечника приметил.

— Думаешь, деньги отнять хотят?

— Попробуют, конечно, — уверенно кивнул Рене. — Зря что ли их Сеникур направил? Только вряд ли получится.

— Почему?

— Свечник тоже не дурак, не только своих подмастерьев привёл, но и у пекаря одолжил. У того подмастерья крепкие. Ох, поломают они щелкунам рёбра. Если б вы меня к себе не взяли, я б сейчас тоже средь них был.

Рене произнёс последнюю фразу с крупинкой злорадства, и в предстоящей драке подмастерьев и щелкунов явно был на стороне первых.

Я поднялся в седло, кинул мальчишке, державшему поводья, денье. Тот засиял, сжал монету в кулачке и побежал прочь. Я слегка толкнул буланого пятками. На выезде с площади за нами увязалась стайка ребятни, закричали речитативом:

— Пёс, Пёс, сожги ведьму! Пёс, Пёс, сожги ведьму!

— Я вас самих сожгу!

Я сделал большими глаза и оскалился, а Рене ещё топнул ногой для острастки. Ребятня завизжала и бросилась в рассыпную.

На постоялом дворе нас ждали гости. Четверо крепких мужчин стояли возле загона, бросая по сторонам настороженные взгляды. Одеты не примечательно, в гамбезоны и потёртые плащи. У одного в руке алебарда, трое остальных с мечами типа фальшион. У двоих щиты. К гадалке не ходи, наёмники. Вопрос: чего им тут понадобилось?

— Я одного знаю, — приглядываясь к гостям, сказал Хруст. — Вон тот, видите, с бородкой? Таран. Мы с ним вместе у Рене Доброго служили.

Наёмник, на которого указывал Хруст, выглядел старше остальных, лет сорок. Среднего роста, широкоплечий. Когда мы приблизились, он сделал шаг вперёд и поклонился

— Доброго дня, господин де Сенеген.

Вот как, имя моё знает, значит, навёл справки, прежде чем идти.

— И тебе солнце навстречу, незнакомец, — не слезая с буланого, ответил я. — Чего пожаловал?

— Слышал, вы людей набираете, так хотелось бы наняться к вам, если место есть.

— А про условия мои тоже слышал?

— Нет, господин, про условия не слышал.

— Так слушай: четыре денье, — наёмники разом поскучнели лицами, за такую плату они служить не хотели, но я всё равно продолжил, — стол и постель мои, — а вот это уже, как и Рене до этого, они приняли с радостью. Всё верно, зима, надо как-то пережить её, а когда ручьи побегут, видно будет.

Наёмники переглянулись, и Таран высказал общее мнение:

— Нам подходит, господин.

— Это не всё. Дальше: дисциплина железная, срок службы год. Если решили холода переждать, то сразу говорю: валите нахер. Мне ждуны не требуются. Кто думает, что он со службы сбежит и ищи потом ветра в поле, так пусть забудет. Я его найду и наизнанку выверну. Подходят такие условия?

Наёмники сгрудились и начали обсуждать услышанное. Обсуждали минуты две, потом всё тот же Таран сказал за всех:

— Согласны, господин.

— Тогда мечи доставайте, посмотрю, на что вы годитесь.

Я спешился, сбросил плащ на руки Хрусту и вынул свой меч. Перекинул в левую руку, прокрутил перед собой восьмёрку, разминаясь.

Первым вышел Таран. Мужик крепкий, уверенный, с оружием наверняка на «ты». Он не полез на меня опрометчиво, а попытался зайти справа. Ударил без замаха диагональным, словно пополам разрубить хотел. Я не стал уклоняться, принял удар на голомень, довернул кистью, и его фальшион полетел в сторону дороги. Таран оторопел от неожиданности. Такой наглости от юнца почти в два раза младше себя он не ожидал. Покраснел, но не обозлился на поражение, а лишь развёл руками:

— Да, господин…

Больше ему сказать было нечего. А я посоветовал:

— Надо было всего-то руку на себя потянуть.

— Вы бы тогда следующим ударом меня проткнули.

— Поэтому щит с собой носить надо. Был бы щит — прикрылся.

Глаза Тарана блеснули:

— Вы тоже без щита, господин.

— Меня учили по-другому. Ладно, к тебе вопросов нет. Давай следующий.

Каждого наёмника я проверил на ловкость и умение владеть оружием. Не скажу, что все они были на высоте. Для своего статуса может быть и не плохо, но в целом средненько. Повозиться пришлось с алебардистом. Он достаточно умело удерживал меня на расстоянии, однако не атаковал. Это плохо. Задача древкового оружия заключается не только в сдерживание противника, но и в переходе в наступление. Этот идти в атаку побаивался, опыта нет, всего год или два в наёмниках, новичок. Не хочу сказать, что ветеранам море по колено, бояться все, и я в том числе. Есть что-то теребящее душу, когда в лицо тебе устремляется острый стальной наконечник. Вопрос в том, переступишь ты через страх и двинешься навстречу удару или побежишь, теряя оружие и честь… Честь — как громко сказано! Но именно она позволяет бойцу ощущать себя бойцом.

Последним я вызвал Хруста. Опробовать его в поединке мне ещё не доводилось. Столкновение на постоялом дворе в Паньи-сюр-Мёз началось и закончилось словами, а стычка на дороге обошла его стороной. Сейчас он явно хотел показать класс, произвести впечатление. Увы. Я отбил две неуклюжих атаки, провёл свою, обозначил укол в бедро и рубящий в руку. В-общем, уровень тот же. Хотя кого я ждал, финалистов Олимпиады? Здесь надо работать и работать. Тренироваться. Как же не хватает Гуго, уж он-то бы с ними позанимался, а у меня на это времени нет совершенно.

— Хруст, объясни новичкам общие правила общежития, — сказал я, вкладывая меч в ножны. — Караульная служба отныне на вашей пятёрке. Подберётся народ, станет полегче.

— Есть ещё люди, готовые присоединиться к вам, господин, — сообщил Таран.

— Много?

— Я знаю двоих, но и другие найдутся.

— Хорошо. Отправляйся в город, веди всех, кто готов принять мои условия. Остальным отдыхать до вечера. С завтрашнего дня начнём тренировки.

Таран бодрым шагом двинулся к дороге, а я отвёл Рене в сторону.

— Что можешь сказать об этом Таране, да о об остальных тоже? Можно им доверять?

— Этих троих я не знаю, — пожал плечами Хруст, а с Тараном знаком давно. Не трус, не дурак, любит выпить. Но кто не любит?

— С кем за Рене Доброго сражались?

— Ни с кем. Рене нанимал людей в помощь своему брату Людовику для войны в Италии, но чего-то у них не сложилось. Передумали и решили отбить графство Гиз. Раньше оно Рене принадлежало, но три года назад Жан де Люксембург его под себя подмял. Этот бородатый люксембургский барбос всегда поддерживал англичан, и когда те двинулись на Шампань, то заодно помогли и ему. В этот раз тоже помогли. Мы до границы дойти не успели, когда пришли вести, что король Генрих направил своего брата Джона с отрядом из тысячи лучников на помощь Жану. Целая тысяча лучников, господин! Да ещё люксембуржцы с ними. А нас всего восемь сотен. Куда с такими силами на англичан переть? Понятно дело, возмутились. А Рене он потому и Добрый, что слишком добрый, повернул назад и деньги за два месяца выплатил.

— А здесь как оказался?

— Слух прошёл, что сеньор Жуанвиля набирает людей, ну и пошли. Да только не успели, без нас обошлись. Я к купцам стал наниматься, Таран тоже пару раз нанимался, потом пропал, потом опять появился. Наёмники на месте не сидят, сегодня тут, завтра в другом графстве.

Это верно, наёмника, как волка, ноги кормят. Если он на одном месте задерживается, то начинает бузить, ибо натура такая, выхода требует, а самый лучший выход для него — война. Она и кровь успокаивает, и скучать не даёт.

Глава 16

Мы потихоньку обустраивались. За три последующие недели ко мне присоединились ещё семнадцать человек. С каждым я подписал договор сроком на год на всех своих условиях. Выплата денежного довольствия предусматривалась раз в три месяца — полтора ливра на человека. Общая сумма впечатляла, но если исходить из тех денег, что оставил отец Томмазо, то это капля в море.

Бо́льшую часть дня отводили тренировкам. Утром после перекуса выходили на тренировочную площадку и до обеда бились друг с другом и со столбами. Увы, но до моего уровня владения мечом никто даже близко не дотягивал. Не хочу сказать, что я набрал одних бестолочей, понятия не имеющих о фехтовании — отнюдь — рубить, колоть и ставить примитивную защиту умел каждый, однако всё это было чересчур прямолинейно, предсказуемо и часто направлено на нанесение одного-единственного удара. Если у тебя в руках двуручный меч, алебарда или глефа, а строй противника настолько плотный, что лишний раз не повернуться, то такой подход прокатит. Но когда ты идёшь по улице или взобрался по стене на боевой ход, где пространства для замаха больше и у противника есть возможность маневрировать, вся эта прямолинейность будет играть против тебя. Я как мог объяснял это людям. Кто-то прислушивался, но многие морщился. Их скепсис был понятен. По сути, на стене против тебя будут стоять такие же наёмники, только в сюрко другого цвета и с другим гербом. Шанс встретить оруженосца, экюйе, на худой конец, сержанта, у которых уровень подготовки чуть выше, не так уж велик. Про рыцаря я вообще не говорю, не выстоит простой наёмник против рыцаря один на один. И вдвоём не выстоят. И втроём. И вчетвером, скорее всего. Если рыцарь с ног до головы закован в железо, то пробить его защиту практически нереально. Это только в чатах пишут, что рыцари неповоротливы, доспехи тяжелы. Как бы ни так! Попробовали бы эти писаки побегать с рыцарем наперегонки. Ни на одном бугурте не были, зато рассуждают. Рыцарь — это машина, очень подвижная и смертоносная. Чтобы одолеть эту машину, надо знать, как двигаться и куда бить. Обучать этому моих наймитов на данное время смысла нет, ибо рыцарь в одиночку не ходит. За его спиной всегда свита из кутилье, сержантов и пажей, и вся эта свора расхерачит мой отряд не запыхавшись.

Нужны арбалетчики, хотя бы человек пять. Впятером, в упор по одной мишени, при условии стальной дуги на арбалете и натяжении в двести-триста килограмм, и что болт попадёт в доспех под прямым углом, шанс пробития будет весьма высоким, в крайнем случае, рыцарь получит нехилую заброневую травму и выйдет из боя. Однако кроме Чучельника арбалетчиков не было. Возможно, придётся готовить своих. Дело это не хлопотное: показал, как взводить, как нажимать на спуск, как целиться — и вот тебе готовый стрелок. Вопрос в затратах. В Вокулёре я ходил по оружейным мастерским, присматривался к экипировке, хотел привести своих бойцов в более-менее однообразный вид. Глянул и на арбалеты. С деревянной дугой с натяжением до ста пятидесяти килограмм как у Чучельника, плюс «козья нога» для натяжения — два ливра. Стоимость болтов — десять денье за дюжину. На пять человек ещё можно потратиться. Но если заглядывать вглубь, то пяти стрелков маловато будет, надо хотя бы пару десятков, а это уже совершенно другие цены. Так что капля в море со времен грозит перерасти в грохочущий поток.

После дневной тренировки шли обедать. Жрали наёмники в три горла, но это как раз тот случай, когда лучше не экономить. Я требовал от брата келаря, чтобы питание было разнообразным с наличием мяса, овощей и фруктов. Сидя на одной чечевице много мечом не намашешь, тем более без витаминов. После обеда — сон-час, без этого никак, а под вечер хозработы. Срубили в лесу несколько деревьев, распилили на доски, поставили новые ворота на амбар. На месте загона соорудили приличную полосу препятствий с лабиринтом, разрушенным мостом, валом, крепостной стеной. Отец Томмазо перед отъездом мягко намекнул, что предстоящие действия будут связаны с захватом небольших поселений и крепостей. Вряд ли такие населённые пункты снабжены серьёзными защитными укреплениями, максимум что-то вроде двора на холме: вал, ров, частокол. По этому перечню и тренировались. Делали небольшие осадные лестницы, кошки, и под защитой арбалетчиков, которых пока ещё не было, шли на штурм. Сначала просто учились взбираться на стены, потом я разделил отряд на две части, одни штурмовали, другие защищались. Не обходилось без синяков и ушибов, поэтому Сельма не только варила кашу, но периодически возвращалась к своим прямым обязанностям врачевателя.

Щенок принимал участие в тренировках наравне со всеми. Ему было тяжело — пацан, десять лет, чего с него взять? — но он старался и вместе со всеми лазал по лестницам, преодолевал лабиринт, карабкался на вал, скатывался в ров. За последнее время он заметно окреп, перестал стричь волосы и стягивал их в пучок на макушке на мой манер. Он бы с удовольствием перекрасил их в рыжий цвет, да только не знал как. Специально для него я купил за два су длинный сакс с навершием в виде головы ворона. Подрастёт, куплю что-то более основательное.

К концу четвёртой недели пришли ещё трое наёмников. Честно говоря, я думал, что придётся ходить по городам и весям, дабы набрать людей, но слухи о том, что инквизиторы собирают боевой отряд, распространились далеко за пределы Вокулёра, и эти трое явились аж из Вердена. Выслушали условия, дружно кивнули и поставили крестики под соглашениями о найме. Брат Стефан завизировал их в качестве свидетеля, потом разорвал каждое соглашение на две части, первые отдал подписантам, вторые аккуратно сложил в кожаный мешок на случай, если придётся судиться.

— Видите того тощего? — указал я на тренировочную площадку. — Это мой помощник, Рене Хрустящая корочка. Но не вздумайте так его называть, можете схлопотать леща. Зовите просто Хруст. Скажите ему, что я вас принял, он знает, что дальше делать. Ясно?

— Да, господин.

— Ступайте, — я обернулся к келарю. — Ты тоже ступай.

— Господин лейтенант, — в руках брата Стефана появился толстый свиток. — Вот, примите.

— Что это?

— Отчёт.

— Какой отчёт?

Брат Стефан расправил свиток и начал читать, иногда комментируя прочитанное:

— Свечи сальные по одному денье за фунт, итого четырнадцать фунтов. Сорок четыре струганых доски по полтора денье за доску, да подматрасники для тюфяков пятьдесят одна штука и солома для набивки на пять су три денье за всё. И это я ещё цену сбросить заставил! Дальше. Два мула по тринадцать су каждый, посуда глиняная по четыре денье за десяток, да ложки деревянные, да горшки шесть штук за три денье за все шесть, да…

— Заткнись! — закипая, попросил я.

— Но тут ещё подушки, чечевица, мясо, овощи, крупа…

— Заткнись, прошу тебя брат Стефан. Я всё понимаю, это необходимо и важно, но от твоих цифр у меня мозги плавятся. Пожалуйста, не забивай мою голову ценами!

— Но как иначе, господин лейтенант? Вы должны знать это и проверять. Вдруг я ошибся или, не дай бог, украл что-то?

— Ты так и так украдёшь, а я не догадаюсь. Но, во-первых, тратить тебе наворованное некуда. Ты монах. Если я узнаю, что у тебя где-то дом и любовница, я вас обоих запру в том доме, подопру дверь, подожгу и буду прыгать вокруг с радостными воплями. Во-вторых, все эти записи предоставишь отцу Томмазо. Он в них разберётся и решит, украл ты или нет.

— Монсеньор не станет возиться с бумагами, он мне доверяет.

— Вот и я доверяю. Но если узнаю про дом и любовницу — сожгу всех троих.

— То есть, как троих? — не понял келарь. — С отцом Томмазо?

— С домом, придурок! Тебя, любовницу и дом. Так понятно?

— Понятно.

— Тогда вали отсюда, не мешай работать.

На следующий день явился целый отряд наёмников. Мы выставляли дозорных уже не только возле дома, но и на дороге. Соорудили трёхметровую вышку, посадили наблюдателя, в качестве звукового сигнала дали старенький охотничий рог. Утром этот рог затрубил. Когда на дороге появлялись паломники или торговые караваны, наблюдатель давал два коротких сигнала, сейчас дал один длинный, протяжный и нудный словно зубная боль. Все, кто был на площадке и в доме, кубарем выкатились на дорогу и встали рядом с вышкой.

— Что видишь? — окликнул я наблюдателя.

— Солдаты! Много! — возопил он, указывая пальцем в сторону Жуанвиля.

— Много — это сколько?

— Не знаю. Много. Целый отряд.

Похоже, кроме боевой подготовки надо ещё и ликбез проводить, как минимум для овладения счётом. Но это потом, а сейчас надо готовиться. Понять бы только к чему.

Я быстро поднялся на вышку. От Жуанвиля действительно двигалась колонна пехоты. Человек сорок, не больше. Шли открыто, не пытаясь спрятаться, хотя спрятаться было где. Никаких флагов, баннеров, всадников, повозок.

Впереди шёл крупный мужчина, солнечные лучи бликовали на кирасе и наручах. Шлем висел на поясе сбоку в кожаном чехле, на голове обычная войлочная шапка.

Я спустился так же быстро, как и поднялся. Поднял руку:

— Построиться.

Отряд выстроился за моей спиной в две линии. В первую линию встали алебардисты, которых у нас было семеро, и четверо пикинёров с самодельными трёхметровыми пиками. По логике сразу за ними должны стоять арбалетчики, но по поводу их отсутствия я уже плакался, так что сейчас мы походили на банду крестьян, а не на воинское подразделение.

Незнакомцы двигались медленно, то ли не торопились, то ли устали, скорее всего, второе. Лица давно не мытые, не бритые, одежда замызгана. Долгий путь прошли. Увидев нас, старший дал команду, и крайние ряды разошлись, образуя подобие строя. В первую шеренгу так же встали алебардисты, у двоих из-под плащей выглядывали бригантины, у остальных кольчуги. Богато живут, мы подобной экипировкой похвастать не могли, только я и Чучельник носили бригантины, остальные кто во что горазд, в основном гамбезоны, пара кольчуг и у Тарана шайсенпанцер — дерьмовый доспех в переводе с немецкого. С виду вроде бы кираса, но из обычного металла и тонкий, пальцем ткнёшь — вмятина. Зато дешёвый, в комплекте со стёганкой рубящий удар держит хорошо, стрелу на излёте тоже не пропускает, а вот перед уколом алебарды или полэкса не устоит.

В десяти шагах от нас незнакомцы остановились. Враждебности не проявляли. Первая шеренга стояла расслабленно, опираясь на алебарды, всем видом показывая, что драки они не ищут. Однако за их спинами переминались арбалетчики. Я насчитал шестерых. Арбалеты покоились на плечах, но взвести их опытному солдату много времени не понадобиться, а эти были опытные. У всех на головах бацинеты, на сюрко намалёван красный крест святого Георгия. Может, англичане, может, генуэзцы, и у тех, и у других герб одинаковый. Если англичане, то это хуже…

— Кто вами командует? — спросил старший. — Я слышал, инквизиторам нужны крепкие бойцы, настоящие мужчины. С кем мне обсудить условия?

Говорил он с гасконским акцентом. Увы, но Гасконь в этой войне была на стороне Англии, и то, что они здесь, факт неприятный. Какого беса им понадобилось так далеко от районов боевых действий? Если верить разговорам и слухам, основные силы англичан сейчас находились под Орлеаном и в Пуату. Король Генрих намеревался отрезать дофина от океанского побережья и лишить доходов с богатых западных городов. Восточные территории контролировала Бургундия, юг пока оставался под властью Карла, но заслуга в этом была не его, а тёщи Иоланды Арагонской, женщины деятельной, богатой и хорошо известной при европейских дворах. Номинально она считалась королевой Арагона, Сицилии и Неаполя, но реальной власти не имела, что, впрочем, не мешало ей сдерживать аппетиты испанских королевств и итальянских республик, сталкивая их головами друг с другом.

— Со мной можешь обсудить, — сделал я шаг вперёд.

Гасконец смерил меня оценивающим взглядом и криво усмехнулся:

— Пёс, надо же… Не слишком ли ты молод, чтобы решать серьёзные вопросы?

— Герцог Орлеанский в двадцать лет командовал французами при Азенкуре, — поведал я, — а Жан Бесстрашный, граф Невер, в двадцать пять возглавил армию в битве при Никополе…

— К чему ты вспомнил это, юноша? — усмехнулся гасконец. — Хочешь сказать, что не смотря на молодость, они командовали войсками? Тогда прежде вспомни, чем их командование завершилось.

Ну да, неудачные примеры. Обе армии в результате были разгромлены, а командующие оказались в плену. Поторопился я с этим.

— Хорошо, не будем о прошлом. Вернёмся в настоящее, — я скрестил руки на груди. — Хочешь ты того или нет, но других командиров, кроме меня, здесь нет.

Гасконец бросил быстрый взгляд на Чучельника и вернулся ко мне.

— Значит, ты и есть Сенеген, — проговорил он без прежней насмешливости. — Я тебя другим представлял, постарше.

Похоже, в округе обо мне много говорили, и он шёл со своим отрядом наниматься к инквизиторам, но не ожидал, что я окажусь настолько моложе его. Да и людей у меня меньше, и вооружены хуже, и идти под начало юнца ему очень не хотелось. Вот только выбора особого не было. Отряд в четыре десятка рыл ни один торговец не наймёт, а делиться на мелкие группы, когда подразделение спаяно и привыкло действовать как единое целое, не прагматично. Им проще отправиться под Орлеан, наняться к англичанам, или заняться разбоем; обложить данью окрестные деревушки, совершить наскок на Вокулёр. Серьёзных укреплений у города нет, только замок, всё добро стащить туда жители не успеют, так что будет чем поживиться. А Бодрикур ничего сделать против такого большого отряда не сможет, банально людей не хватит. Сколько у него там, полсотни обленившихся стражников? Придётся запрашивать помощь из Туля, из Вердена, из Бар-ле-Дюка, и будет он сидеть за стенами, наблюдая, как гасконцы чистят город, и вместе с ним будет сидеть Марго. Вот же досада. Отец Томмазо говорил, чтобы завоевать сердце девчонки, необходимы замок и титул, у Бодрикура есть и то, и другое. Как бы во время сидения у них не срослось чего…

Но что-то я прыгаю с темы на тему, не об том сейчас голова болеть должна.

— Для тебя я лейтенант де Сенеген, а не нравится, так дорога до Вокулёра доведёт. Иди, может там нанимателя найдёшь.

Чужаки вызывали, мягко скажем, опасение, нанимать их совсем не хотелось. Ребята однозначно проблемные, обязательно начнутся тёрки, шум, драки, а их командир явно не намерен подчиняться. Так что пускай топают в Вокулёр, досаждают Бодрикуру, а мне эти проблемы без надобности.

— Лейтенант, значит, — хмыкнул гасконец. — А капитан твой где? Мне бы с ним поговорить.

— Мой капитан в Шиноне. Сходи, поговори, я не против.

— Далеко он забрался. Прячется от кого-то?

— Вот у него и узнаешь. Так что давай: или в Шинон, или в Вокулёр. Освобождай дорогу, не мешай проезду.

Мешать было некому, дорога популярностью не пользовалась, и если проходили караваны, то либо рано утром из Вокулёра, либо к вечеру со стороны Жуанвиля. Иногда проезжали местные крестьяне в город или из города, но в целом было тихо, поэтому тётка Джаккет и уступила мне собственность в три раза дешевле рыночной.

Гасконец замялся.

— Что ж ты гонишь меня, лейтенант? Хоть бы условия наши узнал. Ты же всё равно людей набираешь, вдруг и мы сгодимся?

— И какие у тебя условия?

— Люди мои подготовлены, готовы в любое пекло идти. Скажешь на штурм — на штурм пойдём. Первыми. Не испугаемся. Оружие своё, можешь сам глянуть. Кормёжка… Тут как договоримся, из твоего котла или из нашего. Если из нашего, то восемьдесят ливров в месяц на всех. Предоплаты не требуем, но по истечении срока будь добр заплатить всю сумму, сколько положено, даже если от отряда половина останется.

— А на кой мне половина отряда? Восемьдесят ливров за половину слишком накладно.

— Это верно. Но ты уж поверь, я потери восполняю быстро, на место выбывших другие придут.

— Не подходит, — резко отказался я. — Со своими условиями иди к англичанам, только, думаю, они тоже их не примут.

— Ну так поторгуемся давай.

— Мои условия: четыре денье на человека с моей кормёжкой и крышей. Договор с каждым по отдельности сроком на год, выплаты раз в три месяца.

— Четыре денье? Шутишь?

— Я похож на шута? Я Пёс Господень, защитник братьев-проповедников и карающий меч святой инквизиции! Не нравятся условия? Проваливай! Мне на пустую болтовню время тратить не интересно.

Гасконец уткнул кулаки в бока и снова посмотрел на Чучельника. Тот стоял в стороне возле изгороди и, в отличие от арбалетчиков противника, свою машинку зарядил, оставалось только спуск надавить. Расстояние аховое, шагов двадцать, промахнуться трудно, и кто станет первой целью, ясно без слов. Это гасконец просчитал мгновенно и вряд ли обрадовался.

— Ладно, — качнулся он на пятках, — не сошлись в цене, бывает. Поищем счастья в другом месте.

Он махнул рукой и строй гасконцев, перестраиваясь по ходу в колонну, двинулся в обход нас по обочине. Я позавидовал слаженности: команды и перестроения они выполняли чётко и без оглядок, зная куда ступать и когда.

Подошёл Рене.

— Зря вы так жёстко, господин, с этим гасконцем. Это Ла Випе̒р — гадюка, в Пикардии и в Нормандии его хорошо знают. Раньше у него под началом было семь сотен бойцов, однако при Монтаржи он потерял всю свою роту, осталось всего полсотни…

— Хруст, ты постоянно меня стращаешь. То Сеникуром своим, теперь этим Ла Випером. У тебя в жилах кровь или моча?

— Кровь, господин. Только я хочу, чтоб вы знали, что с Ла Випером нужно быть осторожным. Он очень подлый.

— Спасибо, запомню.

Про Ла Випера я тоже слышал. Не помню, где и от кого, возможно, это отголоски воспоминаний моего предшественника. Я уже настолько сросся с ним, что не отделял его память от своей и, честно говоря, это тяжело, когда в голове смешиваются знания различных эпох, в корне отличающиеся друг от друга. Возникает кавардак, и не понимаешь, чему верить, где правда замещается вымыслом и наоборот. На занятиях по астрономии в Парижском университете на полном серьёзе утверждали, что Земля неподвижна, покоится на великой бездне, окружена водой, укрыта твердью, а все планеты, и солнце в том числе, движутся вокруг неё, и я хотел верить в это. Но в то же время я знал, что Земля круглая, вращается вокруг своей оси и солнца, а не покоится, как в сказках, на трёх черепахах. Так же и с Ла Випером. Рассказы о сражениях на полях Столетней войны были частой темой в разговорах не только в университете, но и среди друзей и домашних. Битва при Монтаржи это не битва, а осада англичанами небольшой крепости в центральной части Франции. Англичане дважды пытались взять её. Первый раз летом 1427 года они крепко получили по зубам от Дюнуа, вторая попытка увенчалась успехом, что позволило английскому главнокомандующему Джону Тальботу приступить к осаде Орлеана. Случилось это примерно полгода назад, видимо тогда Ла Випер и потерял свой отряд, и теперь пытался восстановить его.

Что ж, пускай восстанавливает, только где-нибудь подальше от наших мест, в Лотарингии или в Бургундии, а ещё лучше пусть валит обратно в свою Гасконь, нам здесь и без него проблем хватает.

Глава 17

Люди продолжали приходить. В основном это были крестьяне и городская беднота. Шли по одному по двое, однажды заявилась толпа в двенадцать человек. Цель каждого кандидата была понятна: зима, голод, а здесь кормёжка, да ещё денег обещают. Кто-то, услышав, что договор заключают на год, разворачивался и уходил, других разворачивал я сам. Проверял на умение держать оружие, на выносливость, на стойкость. Предпочтение отдавал тем, кому уже доводилось принимать участие в боевых действиях. Эти вполне представляли, что их может ждать, и, к сожалению, таковых были единицы. Основная масса понятия не имела ни об оружии, ни тем более о войне, поэтому отбирал только крепких, настойчивых, кто действительно решил пойти по дороге профессионального воина.

Съездил в Вокулёр, купил у оружейника семь арбалетов с деревянными дугами по полтора ливра за штуку, и заказал ещё столько же. Думал купить павезы, но в Вокулёре таких не делали, посоветовали съездить в Нанси или в Верден. Та же история с кольчугами, местные кузнецы их не вязали, максимум, что смогли предложить — приклепать железные пластины к стёганкам. Но это полная хрень, годная для дешёвых блокбастеров, и увеличивающая стоимость стёганки в два раза. Сами стёганки обошлись мне по девять су, да и то мне сделали скидку, потому что я заказал сразу тридцать штук.

Деньги утекали сквозь пальцы. Господи, кто бы знал, что содержание даже небольшого отряда будет обходиться в кругленькую сумму. К концу февраля у меня было пятьдесят два человека считая меня, Щенка, Сельму и Чучельника. Только на питание и фураж брат Стефан тратил один ливр в день. Ливр! Келарь обзавёлся целым хозяйством: четыре мула, повозка, собственные покои на втором этаже. В город ездил исключительно в сопровождении трёх рекрутов, а обедал в трактире на площади. Интересно, по какой статье он списывал расходы на такие обеды? Лицо у него было довольное, он ходил напевая, а на мои хмурые взгляды отвечал приветливой улыбкой.

С середины марта я начал ожидать возвращения отца Томмазо. Озвученные им три месяца подходили к концу, отряд был набран, на оснащение и прочие расходы ушло две сотни ливров. Снег сошёл, потеплело, дороги развезло, земля под ногами разъезжалась. Но тренировочный процесс смена времён года не остановила. Бойцы по-прежнему сходились в загоне стенка на стенку и дубасили друг друга палками.

Арбалетчики тренировались отдельно под началом Чучельника. Он был всё так же неразговорчив, и потому не понятно, как ему удавалось донести до рекрутов своё учение, тем не менее у них получалось неплохо. Я иногда следил за ними. Чучельник устанавливал мишени на расстоянии двадцати, пятидесяти и восьмидесяти шагов. Стрелки били залпами начиная с ближней мишени. На перезарядку у них уходило секунд тридцать, сказывались недостаток опыта и нервозность. С учётом того, что эффективность стрельбы не превышала семидесяти метров и что за тридцать секунд у противника есть все шансы приблизиться вплотную, этот показатель не устраивал ни меня, ни Чучельника. Я предложил поставить наших арбалетчиков в две линии. Пока первая перезаряжается, вторая стреляет. Правда, это в два раза укорачивало фронт, зато промежутки между залпами тоже укоротились.

Чучельник почесал подбородок и кивнул. Попробовали. Понравилось. Жаль, что у нас всего четырнадцать арбалетчиков, их бы не в две, а в три линии…

— Господин! — закричал Щенок.

В первой половине дня он обычно сидел на вышке, и сейчас, узрев движение на дороге, подавал мне сигнал. Я, раздевшись по пояс, занимался фланкировкой. Меч порхал в руках, рисуя в воздухе стальную дугу. Отвлекаться на крик не стал, в случае опасности Щенок использовал бы рог, а так очередная крестьянская повозка на горизонте. Я сделал шаг вперёд, развернулся к дому, перебросил меч из руки в руку. На секунду замер, подняв бастарда над головой, снова шаг вперёд, меч застыл под углом сорок пять градусов. Со стороны эти переходы походила на бой с тенью. Без лишней скромности скажу, что получается у меня красиво. Все движения отточены, артистичны. Катя любила смотреть как я вытанцовываю на показательных выступлениях после турнира. Кураев запрещал ей, а она смотрела, а я старался ещё сильнее, чтоб она наглядно видела, кого променяла на этот денежный мешок…

— Господин! — снова крикнул Щенок. — Смотрите, там крестьяне!

— Ну и что? — со злостью проговорил я. Если б там была Марго, а то какие-то крестьяне.

— Они… Господин, вам лучше посмотреть самому.

Я выдохнул и, не убирая меча в ножны, вышел к дороге. Со стороны Жуанвиля двигались люди, человек двадцать, по большей части женщины и дети. Из мужчин лишь двое. С вилами в руках они шли впереди. Каких-то других вещей, повозок, скотины не было, то есть, не на рынок идут, не на новое поселение, и на паломников тоже не похожи.

— Кто это, Щенок?

Мальчишка пожал плечами.

— Не знаю. Это должны выяснить вы, господин.

— Сумничал, молодец, а теперь спускайся и дуй за Сельмой. Похоже, кое-кому из этих крестьян требуется помощь.

Крестьяне не собирались останавливаться возле нас, просто шли мимо, но заметив вооружённых людей испуганно сбились в кучу. Выглядели они неважно: побитые, помятые, у одного мужчины разбито лицо, у второго голова перемотана тряпкой. Одежда порвана, в грязи. Одним словом: горе. Подбежала Сельма, начала хлопотать. Осмотрела детей и повернулась ко мне.

— Господин, их надо помыть и согреть.

Баня у нас была в амбаре. Мы установили там большой чан и при необходимости кипятили воду, так что проблем с помывкой не существовало, да и с обогревом тоже, дров полный лес, руби не хочу. Но, честно говоря, мне было плевать на этих крестьян. С какого хера я должен тратить на них наши ресурсы? Что бы с ними не случилось, это их сугубо личное дело.

— А почему ты мне об этом говоришь? У них есть свой сеньор, пускай он их моет и греет.

— Господин, но вы же понимаете…

Ах, как я мог забыть, это же известная отговорка гуманистов всех времён и народов: ну вы же понимаете, да? — потому что если не понимаете, тогда вы подлец и безбожник. И никаких других вариантов.

Я плюнул:

— Делай чё хочешь.

Сельма повела женщин и детей к амбару, я придержал мужчин.

— Что случилось? Откуда идёте?

Тот, что с обвязанной головой, махнул неопределённо:

— Деревня у нас туда дальше. Ночью напали, а кто — не знаю. Мне вон, — он отогнул повязку, — ухо отрезали. Это за то, что я жену спрятать хотел. А соседа моего вместе со старшеньким на дереве повесили, веселились они так. Дома сожгли. Мы к утру собрались и пошли. Сначала хотели в Жуанвиль. Наш сир, граф Антуан, своих людей в обиду не даёт. Да только в Жуанвиле нынче сидит кастелян, а он тот ещё… — мужчина вздохнул и покачал головой. — Поэтому решили до Вокулёру.

— А Вокулёр чем лучше?

— Там переправа через Мёз, а за рекой опять же земли графа Антуана. Да и господин де Бодрикур, говорят, человек отзывчивый, защитит нас.

— Чего защищать-то, если от хижин ваших одни головёшки остались?

— Так заново отстроимся. Лишь бы опять не сожгли.

В том, что Бодрикур защитит этих людей, я сильно сомневался. Ни к ночи упомянутый граф Антуан, сеньор Жуанвиля — это Антуан де Водемон, сторонник Филиппа Бургундского, а стало быть, противник Бодрикура и его сюзерена Рене Доброго, сына герцога Анжуйского. Ситуация усугублялась тем, что и Рене Добрый, и Антуан де Водемон претендовали на Лотарингию. Нынешний ее владелец Карл Лотарингский приходился Рене тестем, а Антуану родным дядей. Законных сыновей не имел, был очень болен, дышал на ладан, и в качестве наследника избрал Рене, как мужа своей горячо любимой дочери Изабеллы и попутно родственника дофина Карла, хотя, скорее всего, главную роль тут сыграло родство с дофином, а не церковные колокола на свадьбе дочери. Ну да не в этом дело, а в том, что Антуан возмутился и, по слухам, намеревался отодвинуть Рене от намечающегося наследства силой. Хруст упоминал как-то, что Водемон набирал солдат для маленькой войны. Не про эту ли войну ходили слухи?

Впрочем, меня это не касается, по крайней мере, не касалось до следующего утра. Как бы там ни было, но едва мы утром приступили к тренировке, на дороге со стороны Вокулёра показался всадник, и… О, боже, то была Наина, да не одна, а в сопровождении герольда и двух дворянчиков с гербами на сюрко и на баннерах.

Появление этой компании меня не обрадовало. Я бы понял, если б Наина была одна, может, привет привезла от Марго или помощи просить приехала, но герольд и двое полурыцарей местного разлива означали нечто официальное. Бодрикур что-то задумал. С нашего расставания минуло почти три месяца, а он до сих пор не предпринял никаких шагов по отъёму моих ливров в свою пользу. Что хотите говорите, но клянусь, в своих склизких мечтах он уже прибрал все денюжки к рукам и успел их потратить, пришло время осуществить мечты. К тому же, до возвращения отца Томмазо оставалось совсем недолго, ему нужно торопиться.

Что он задумал, гад?

Я подошёл к вышке. Увидев меня, всадники придержали коней, переходя с рыси на шаг. Подъехав вплотную остановились, герольд выпятил грудь, втянул воздуха побольше, намереваясь произнести речь, но я махнул рукой:

— Не трать силы. Привет, Наина, с чем пожаловала? Только не говори, что Марго решила перебраться под моё крылышко.

— Вот ещё, — фыркнула служанка. — Марго никогда не променяет замок на это жалкое подобие отеля. Даже комнатка в бегинаже была уютнее твоей хижины.

— Зачем тогда прискакала? Или просто мимо ехала?

— Хотелось бы мимо, но увы. Ты должен явится к сиру де Бодрикуру, причём, немедленно.

— О как, «явиться», «немедленно»! Какие громкие слова, — я плюнул под конские копыта. — Не поеду. Я ему ничего не должен, и мне он не сир. Хочет поговорить, пускай сам приезжает. Завтра к обеду. Так и быть, уделю ему пару минут между похлёбкой и кружечкой пива.

Один из дворянчиков вдруг взвился:

— Грязный бастард, тебе было приказано…

Я ухватил его за ремень и не особо напрягаясь выдернул из седла. Он шлёпнулся в грязь, заелозил ручками-ножками, потянулся к мечу. Без каких-либо угрызений совести я пнул его по морде и посмотрел на второго дворянчика. Тот сидел в седле белый как смерть, переводил взгляд с меня на товарища и обратно, и молчал. Герольд тоже смолчал, а вот Наина вяло поаплодировала:

— Браво, Сенеген, ты как всегда в ударе. Но дело это не меняет. Хочешь ты того или нет, в замок отправится придётся. Отец Томмазо прислал письмо, так что собирайся, если хочешь узнать содержимое.

Я хотел, поэтому недолго думая велел Щенку привести буланого, а сам направился к дому, чтоб одеться подобающим образом. Когда вернулся, дворянчик уже выкарабкался из грязи и вновь забрался в седло. На меня не смотрел и сатисфакции не требовал, возможно, Наина объяснила всю глупость его поступка, да и сюрко с собачьей головой ясно говорило: на кого ты полез, придурок?

Подбежал Хруст:

— Господин, сопроводить вас?

Наина криво усмехнулась, прошептав с издёвкой «господин», а я отрицательно покачал головой. Необходимости в этом не было. Если мне и грозит опасность, то уж скорее здесь, чем в замке.

— Продолжайте заниматься. Погоняй их через ров и на вал, слишком медленно двигаются.

— Склоны мягкие, там не земля, а грязь, соскальзывают, поэтому и не получается быстро.

— А должно получаться. Во рву все склоны мягкие.

Я дёрнул поводья и направил буланого на дорогу. Наина пристроилась сбоку, герольд с дворянчиками поотстали. Буланый давно не выходил из стойла, последние несколько дней у меня не было времени прогулять его, и теперь почувствовав волю, конь забил копытами. Я опустил поводья. Буланый встряхнул гривой и побежал иноходью. Когда я впервые понял, что он иноходец, то расстроился — иноходцы не годятся для боя, слишком прямолинейны, к тому же существует вероятность заваливания и падения. Но на длинной дистанции ему равных нет, бежать он может бесконечно и способен обогнать любого рысака. Хороший конь, очень хороший. А для боя, бог даст, найду себе дестриэ.

До города буланый добежал даже не запыхавшись, и лишь добравшись до первых хижин я придержал его, переводя на шаг. Наина не отстала, но по её мерину было видно, что быстрый бег ему не понравился, он тряс головой и глубоко дышал. Да и сама Наина дышала не тише. Возле церкви Четырнадцати святых помощников нас догнал герольд, а дворянчики появились только возле моста.

Вновь вступать под своды замка было неуютно, и пусть я сказал Хрусту, что бояться нечего, кто его знает, что на уме у Бодрикура? И ещё не ясно, чего ему могла нашептать Марго. Такое ощущение, что она тоже заинтересована в изъятии моего серебра.

Я въехал во двор, осмотрелся. Стража по обыкновению стояла у ворот и на стенах. Возле поварни крутилась служанка, конюх перекидывал вилами сено. Чужих никого, и ничего необычного. У лестницы в донжон переминался кастелян. Когда я подъехал и сошёл с седла, он щёлкнул пальцами, подбежал паренёк в застиранной котте, принял поводья.

— Господин лейтенант, прошу в главный зал, — с полупоклоном произнёс кастелян.

Я оглянулся. Наина спешилась возле конюшни и что-то выговаривала конюху, значит, со мной не пойдёт. Ладно, не маленький, сам дорогу найду.

Поднялся по лестнице, вошёл в зал. За столом сидела Марго, Бодрикур прохаживался вдоль стены. На нём был светло-жёлтый дублет с высоким воротником, облегающие шоссы, на поясе кинжал. Марго…

Господи, как давно я её не видел: глаза, волосы, шея, тонкие пальчики, поправляющие непослушный локон. Сейчас она совсем не походила на мошенницу, которую я впервые встретил в «Раздорке», скорее уж та наглая девчонка из бегинажа и острая на словцо дама из окружения отца Томмазо. Красивая, в узком платье с глубоким декольте и расслабленной шнуровкой на груди. На шее ожерелье из синих камней, на пальцах перстни. Глядя на них, я вспомнил о своей серебряной печатке с чёрным сапфиром — единственная драгоценность, которая у меня имелась.

— О, кто нас посетил, надо же, — брезгливо процедил Бодрикур.

У него с драгоценностями был полный порядок: и перстни, и печатки, и серебряная цепь на груди. Рядом с ним я казался бомжом вокзальным. Одежда моя поистрепалась, сапоги поистёрлись, собачья голова на сюрко выцвела. Брат Стефан неоднократно говорил, что давно пора сходить к портному, но всё было не досуг, да и денег, признаться, жаль. Теперь вижу, зря жалел. Марго посмотрела на меня и вздохнула.

— Читай.

Она взяла свиток и швырнула мне его через стол.

— Если не умеешь, — хмыкнул Бодрикур, — могу помочь.

— Справлюсь, — хмуро ответил я, разворачивая свиток.

Почерк у отца Томмазо оказался каллиграфический, а стиль литературный. В Парижском университете я перелопатил кучу книг и свитков, и скажу с уверенностью, что отец Томмазо владел латынью лучше многих профессоров и писателей. Вот только чересчур много архаики, как будто он учился грамоте не сорок лет назад, а все четыреста. Впрочем, всё зависит от школы, от страны, от учителей.

Письмо предназначалось мне, но печать была сломана, а значит, Марго и Бодрикур вскрывать его не имели права. Я сразу указал на это:

— Кто вам позволил?

Бодрикур насупился, а Марго проговорила, словно ничего страшного не случилось:

— Это я сломала печать. Я же не знала, что письмо адресовано только тебе. Да и нет в нём ничего секретного. Монсеньор в конце просит передать мне привет и пересказать суть содержимого. Так что будем считать, что ты уже передал.

Как у неё всё просто: ничего секретного, передал. А если бы было? Ну ладно она, а Бодрикур? Уж ему-то совать нос в нашу переписку точно не следовало.

Впрочем, ничего секретного для непосвящённых в письме действительно не было. Отец Томмазо сообщал, что задержится и раньше начала лета в Вокулёр не вернётся. Человек, ради встречи с которым он отправился в Шинон, ничего полезного не сообщил, это означало, что Ла Тремуй не Игорь Кураев, и вообще не попаданец. Но кто-то же должен был надоумить его рассказать дофину о Жанне! Видимо, по этой причине отец Томмазо и задерживался, хотел выяснить, кто мутит воду при дворе Карла. Ещё он попросил помогать Бодрикуру в борьбе с живодёрами, которые по слухам заполонили земли Франции.

Я бы не был столь категоричен. Не буду говорить за всю Францию, но у нас кроме тех крестьян, которые прибились вчера, иных случаев не было. Так, шалили по мелочам, но на крупные поселения нападать пока не осмеливались. Вопрос в другом: откуда об этом знает отец Томмазо? Телефонов в средневековье нет, телеграфа тоже, даже голубиная почта отсутствует, так что любая новость до Шинона будет идти в лучшем случае неделю. А отец Томмазо уже дал мне поручение. Или Бодрикур заранее его попросил?

Я посмотрел на капитана, тот ждал, что я скажу.

— Ну, и как тебе помочь?

Бодрикур слегка оживился, лицо приняло более умиротворённое выражение.

— В последние дни стали поступать сообщения о нападениях на деревни. Вильруа-сюр-Меоль, Совуа, Вакон. По сообщениям бежавших жителей, в наших местах появился большой отряд живодёров. Действуют быстро, жёстко и нагло. Я отправил людей найти их. Предварительно можно сказать, что прячутся они в лесах северо-западнее Вокулёра, недалеко от Бара.

Я сразу подумал на Ла Випера. Мог он заняться нечто подобным? Вполне. Иначе как ему прокормить своих гасконцев?

— Несколько недель назад мимо нас прошёл отряд наёмников. Старшим у них Ла Випер. Слышал о нём?

Бодрикур пожал плечами:

— Что-то слышал, но в связи с чем, не помню.

— Это командир гасконских наёмников. Участвовал в осаде Монтаржи, понёс большие потери и, по слухам, явился в наши края на отдых. Пытался наняться ко мне, однако оказался недоволен приёмом и сказал, что попытает счастья в Вокулёре. Я так понял, он к тебе не обращался?

— По-твоему, это он грабит деревни?

— Вполне возможно. Людей у него достаточно, четыре десятка, а может уже и больше. Нынче в желающих поживиться за чужой счёт недостатка нет.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю? Ну ты даёшь, Робер. Кто из нас городской прево и капитан Вокулёра?

Марго впервые за всё время посмотрела на меня с интересом, а Бодрикур прикусил губу.

— Я думаю, он… эти гасконцы… если они в лесах… там… Это земли сеньора Линьи и герцогства Бар. Я отправлю к ним гонцов, пусть осмотрят округу. А мы можем выйти со своей стороны и закрыть им дорогу на Мёз и в Жуанвиль. Скорее всего, Ла Випер человек Антуана де Водемона. Они сговорились и теперь занялись разбоем. У Водемона зуб на господина Рене, вот он и…

— Водемон здесь ни при чём, — покачал я головой. — Вчера ко мне пришли крестьяне из его владений в Жуанвиле, сказали, что их деревню сожгли. Водемон не дурак, чтобы разорять самого себя.

— Это он намеренно, чтоб на него не подумали, — отмахнулся Бодрикур. — Для него одной деревней больше, одной меньше — без разницы.

— Ты так говоришь, потому что Рене твой господин.

— Я так говорю, потому что он на стороне Франции! — возвысил голос Бодрикур. — Он герой и настоящий воин. А граф Водемон предатель! Он стоит за короля Генриха и Филиппа Бургундского. И ты сам сказал, что Ла Випер служит англичанам. Вот они и пытаются выдавить нас отсюда. Водемон мечтает прибрать к рукам Лотарингию, а вместе с ней и Вокулёр. Раньше сеньоры Жуанвиль владели Вокулёром, и теперь стремятся вернуть его себе!

Если посмотреть на карту, то с доводами Бодрикура согласиться можно. Графство Водемон находилось на правом берегу Мёза, а сеньория Жуанвиль на левом. Когда-то они граничили между собой, пока Карл V Мудрый не даровал Вокулёру права самоуправления, заодно поставив в нём свой гарнизон. Вот только интересы Антуана де Водемона от этого никак не пострадали, и мечтать о возвращении изъятого королём города он не мог. Во-первых, в то время он ещё не родился, во-вторых, сеньория Жуанвиль и графство Водемон принадлежали разным хозяевам, и лишь годы спустя посредством браков обрели единого владельца.

Так что Бодрикур темнит.

Впрочем, это его личное дело. Хочет свалить всё на Водемона и Ла Випера? Пусть сваливает, мне по барабану, главное, чтоб меня не впутывал.

Но он решил впутать.

— Ты со своими людьми должен отправиться к границам Бара и прочесать все леса и холмы.

— Я со своими людьми дружно говорим тебе сам иди к границам Бара и чеши что хочешь.

Бодрикур скрипнул зубами, по лицу прокатилась судорога. В его понимании я обязан безоговорочно подчинятся ему во всём, а я, по сути, посылал его нахер, да ещё в присутствии Марго. Девчонка смотрела на нас и улыбалась, бьюсь об заклад, что мысленно она сделала ставку, вопрос: на кого?

— Отец Томмазо велел помогать мне, — сдерживая рвущийся гнев, медленно проговорил капитан.

— Ага, а перед этим он велел всем нам жить в мире и дружбе, но стоило ему выехать за ворота, ты меня выгнал. Так что извини, мне сейчас не до лесных прогулок. А если у отца Томмазо возникнут вопросы, то я смогу на них ответить.

Ни Бодрикуру, ни Марго мои слова не понравились. Что бы они не пытались утверждать, но отец Томмазо их поступок не оценит. Бодрикур ещё бог с ним, он из другого набора солдатик, но Марго обязана была быть со мной.

— Вольгаст…

Ах, как же мило звучит моё имя из её уст, почти как звук стекающего яда со змеиных зубов. Заслушаешься…

— Прошу тебя, помоги. Неужели тебе не жаль этих людей? Они лишились крова, пищи, и если разбойников не остановить, та же участь постигнет многих других. Вольгаст, ну же? Ты Пёс на службе церкви. Помоги её пастве.

Мне было не жаль тех людей, ни единая струнка в душе не дёрнулась, да и вообще, средневековье не то время, когда людей жалели. Тут самому бы выжить. Тем более от кого я слышу сие? От мошенницы, обманувшей сотни паломников. Можно, конечно, всё это высказать ей, но… Я попытался оправдаться:

— Если это действительно Ла Випер, то я не справлюсь. У меня половина отряда необученная молодёжь, да и по численности мы не сильно превосходим. Кого-то придётся оставить охранять двор, с остальными…

— Думаю, к завтрашнему дню, — заговорил Бодрикур успокоено, — я буду знать, где живодёры устроили свой лагерь. А в помощь тебе отряжу два десятка своих людей. Этих сил будет достаточно, чтобы одолеть живодёров.

Мне совсем не хотелось помогать Бодрикуру, и вопрос даже не в численности и подготовке, я просто не хотел ему помогать. Это не моя задача, я инквизитор, а не служба МЧС, и если уж соглашаться, то не за красивые глазки Марго.

— Ладно, уговорили. Только мне нужно кое-что.

— Что?

— Болты для арбалетов хотя бы сотни четыре, продовольствие, обувь, одежда.

Если уж и заниматься тем, чем я не хочу, то с выгодой для себя, поэтому пусть раскошеливается.

— Завтра тебе это доставят.

— А бригантины? Или хотя бы кольчуги. Местные кузнецы их не вяжут, а у тебя в подвале есть, я знаю. И стёганок десятка два, а то мои ребята голые ходят.

Бодрикур раздул ноздри, но кивнул. А куда ему деваться? Козыри-то у меня.

Глава 18

Весь оставшийся день я думал, кого взять в вылазку по лесам и холмам, кого оставить. Сомнений, что опустошавшая деревни банда живодёров это гасконцы Ла Випера, не было. Некому больше. За всю зиму никто ни на кого не напал, даже щелкуны Сеникура особо не дёргались, ограничиваясь разводом крестьян и мелких буржуа в кости. Я периодически посылал Щенка в город на разведку и тот худо-бедно держал меня в курсе местных событий. Никакого наплыва беженцев, переселенцев, голодающих, безработных наёмников не было, так что кроме Ла Випера некому.

Если верить Бодрикуру, то нападения начались как раз с появлением гасконцев. Их не меше сорока, подготовленные, прошедшие не одну битву, жёсткие, злые. Сколько у них арбалетчиков? Если не ошибаюсь, пятеро. А у меня ни одной павезы, чтобы закрыться от их болтов. Можно сколотить несколько щитов из досок, но они будут на порядок тяжелее, таскать их с собой по холмам та ещё морока. Значит, возьму для прикрытия пехоты всех своих стрелков. Вместе с Чучельником их пятнадцать. Надеюсь, мой брат Пёс успел привить им основные навыки арбалетчика и научил правильно выбирать цели.

Я подозвал Хруста и Тарана.

— Отныне вы оба сержанты.

Таран горделиво расправил плечи, а Хруст подался вперёд.

— Но, господин, мы не прошли должного обучения…

— Не будь педантом, дружище. Может быть, в другой роте вы снова станете рядовыми воинами, но у меня вы полноценные сержанты. Соответственно, ваша плата будет повышена с четырёх до восьми денье. Устраивает такое предложение?

— Устраивает, господин лейтенант, — кивнул Таран. — Можете положиться на меня во всём, я вас не подведу.

Я перевёл взгляд на Хруста и тот поспешно закивал:

— Я тоже не подведу, не сомневайтесь.

— Тогда слушайте сюда. Завтра выдвигаемся в сторону Бара, необходимо пресечь действия банды живодёров…

— Ла Випера? — тут же догадался Таран.

— Именно, — кивнул я. — Идём не все. Пятнадцать человек останутся охранять двор. Таран, возлагаю это на тебя. Возьмёшь тех крестьянских детей, которых набрали за последний месяц. Они ещё не готовы к реальным сражениям.

— Понял, господин.

— А ты, Хруст… Сколько у нас остаётся?

— Не считая арбалетчиков? Двадцать четыре.

— Очень хорошо. Предупреди каждого, чтобы подготовился к утреннему выходу. Я предупрежу брата Стефана, чтоб выдал фасоли и вяленого мяса из расчёта на два дня. Возьмём одного мула, чтоб не утруждать людей лишним грузом, выдели ему поводыря и охрану, — я помолчал, думая, не забыл ли ещё чего. — Бодрикур обещал указать место, где прячутся живодёры. Как только он сообщит об этом, сразу выступаем. Всё поняли?

— Да, господин.

Чучельнику я обо всём рассказал за ужином. Он молча выслушал, кивнул и продолжил жевать кашу.

На рассвете ко двору подъехали две подводы. Бодрикур сдержал слово. Из замка доставили бо́льшую часть того, что я просил: муку, болты, солонину, стёганки и, что самое важное, шесть кольчуг. Кольчужки так себе, короткие и неоднократно ремонтированные, но всё равно лучше, чем ничего. Болты тут же раздали арбалетчикам, остальное принял под счёт брат Стефан.

С подводами прибыл лейтенант и двенадцать солдат гарнизона вместо обещанных двадцати. Ну ладно, прорвёмся. Лейтенант привёл проводника, тот сообщил, что живодёры разбили лагерь в лесах к северо-западу от Вокулёра. Он попытался начертить что-то на земле, но чертёжник из него оказался так себе, и я попросил объяснить на словах и по возможности указать направление пальцем. Он указал и пояснил, что это примерно четыре лье, то бишь, около восемнадцати километров. Расстояние не маленькое, а с учётом пересечённой местности все двадцать пять. Дороги туда не было, только тропа, поэтому коней взять не получится. Пришлось перегружать продовольствие с мула в заплечные мешки.

Щенок просил взять его с собой, я отказал. Велел приглядывать за Сельмой и во всём слушаться Тарана. Новоиспечённый сержант ходи по двору покрикивая на дозорных и оглаживая новенькое сюрко с собачьей головой на груди. Я взял на себя смелость обеспечить сержантов такими сюрко, хоть они и не были официально приняты в братство. Надеюсь, отец Томмазо не станет сильно хмурить брови на мою вольность.

Распределив поклажу, двинулись в путь. Три километра прошли по дороге в сторону Жуанвиля, потом свернули в лес. Тропа оказалась чересчур узкая. Не знаю, кто её проложил, но точно не люди. Она взбиралась по склонам холмов, спускалась в овраги, вязла в болотистых долинах, петляла меж камней и деревьев.

Впереди дозором шёл Хруст, за ним Чучельник со своими арбалетчиками, дальше основные силы и в арьергарде лейтенант Бодрикура. Звали его Лёве́н. Идти предстояло долго, мы разговорились, и я слово за словом вытащил наружу всю его не длинную биографию. Ничего особенного, младший сын мелкопоместного дворянчика из Восточной Лотарингии, сама судьба приговорила его к жизни в скитаниях. Служил пажом, потом оруженосцем. Посвящения в рыцари не прошёл, не хватило связей. Прибился к наёмникам, исколесил всю Лотарингию, потом Эльзас, снова вернулся в Лотарингию. Попал в Вокулёр, случайно сошёлся с Бодрикуром, тот предложил место, согласился, и вот второй год ходит в лейтенантах. На судьбу не жаловался, многие из сверстников, с кем начинал служить, давно легли в могилу. Отец тоже умер, старший брат пообещал прибить, если увидит на пороге родного поместья, в общем, всё как у многих младших сыновей: ни земли, ни родственников, ни планов на будущее. В какой-то мере ему повезло, состоит средней руки начальником при гарнизоне маленькой пограничной крепости, иначе давно бы сложил голову на полях сражений Столетней войны. Пламя её не гасло, короли и герцоги беспрестанно подбрасывали живой материал в топку. Это помогало утилизировать пассионарный элемент, не позволяя сконцентрироваться на внутренних проблемах и повторении всяких жакерий и уотов тайлеров. Я точно такой же пассионарий, и все мои ребята, и те, кто прячется в этих лесах по чьи души мы идём. Мы нужны исключительно для решения каких-то сиюминутных вопросов, которые если и дают плюс, то не нам. Пешки на большой шахматной доске мировой истории. Но…

Но мне это нравится. Это моя жизнь, она заставляет кровь бурлить, приливать к голове и надеяться, что когда-нибудь я доберусь до края доски и сам стану двигать пешки.

— Чему улыбаешься, Сенеген? — спросил Лёвен.

— Так, — пожал я плечами, — подумалось.

Через четверть часа, взобравшись на гребень очередного холма, увидели широкую долину. Извилистый ручей рассекал её вдоль на две части. Ближе к нам находилась запруда, образуя небольшой пруд, по ту сторону расположились постройки с соломенными крышами. Проводник кивнул:

— Вильруа-сюр-Меоль.

Одна из трёх деревень, по словам Бодрикура разграбленных гасконцами. Я насчитал семь жилых домов, при каждом амбары, загоны. Везде тишина и заброшенность. Мы спустились, обходя деревню сразу с трёх сторон, осмотрелись. Следов разрушения нет, поджогов тоже. На земле вмятые в грязь вещи, разбитая посуда. Люди убегали быстро, хватая впопыхах что под руку подвернётся.

Возле крайнего дома бродили куры. Хозяева забрать их не успели, но и живодёры не забили. Почему? Куры, свиньи, овцы — первое, на что обращают внимание грабители, ибо это продовольствие. Мясо. В весеннем лесу еды не найдёшь, а охотой сорок человек не прокормишь.

Я подозвал Хруста.

— Обыщите амбары, проверьте дома и… Посты расставь, привал устроим.

— Да, господин, — кивнул Хруст и пошёл раздавать команды.

— Ты как будто чем-то недоволен, Сенеген, — проговорил Лёвен.

— Странно как-то, — продолжая оглядываться, пробурчал я.

— Что странно?

— Не похоже, чтоб на эту деревню нападали.

— Может и не нападали, — равнодушно проговорил лейтенант. — Нам-то что с того? Проверим, дойдём до следующей. Приказ дали — выполняем, а странно или нет, пусть другие решают.

Арбалетчики Чучельника соревнуясь в меткости занялись отстрелом кур. Кудахтанье, хлопанье крыльев, смех, перья. Развели костёр. Кур тут же ощипали, насадили на палки и подвесили над огнём. Так же должны были поступить и живодёры… Нет, их точно здесь не было.

Но почему тогда ушли крестьяне?

Спустя час отправились дальше. Шли вдоль ручья. Берега чистые, пологие, вокруг ни дерева, ни кустика, только не паханные поля. Мы двигались колонной, открытые всем ветрам и взглядам. Холмы с левой стороны начали отступать и сглаживаться, с правой наоборот возвысились и через два километра подступили вплотную к ручью. Ещё через километр показалась следующая деревня. Она была заметно меньше, всего три дома, ручей обтекал их, образуя колено. Чем ближе мы подходили, тем больше я убеждался, что картина здесь та же, что и в Вильруа-сюр-Меоль. Повсюду следы поспешного бегства, но нападения опять же не было. Земля хранила отпечатки ног и колёс, и все они вели дальше по ручью, словно люди поднялись по неизвестной причине и спешно ушли. Без принуждения.

Я указал на следы Чучельнику.

— Чуешь, брат, чем пахнет?

Арбалетчик вскинул брови.

— При нападении на деревню следы были бы хаотичными, — пояснил я. — Люди в панике мечутся, не понимают, куда бежать, что делать. А здесь следы ведут в одном направлении, словно людей как скот погнали куда-то. Нет ни трупов, ни крови… Скажи своим стрелкам, чтоб приготовились. И вообще, у тебя нет ощущения, что за нами следят?

Чучельник покачал головой.

— А у меня есть, причём едва ли не с самого начала. Боюсь, впереди нас ждёт большой сюрприз.

Лейтенанту и Хрусту я тоже велел быть настороже. Проводника отвёл в сторону и устроил допрос.

— До третьей деревни далеко?

— Лье, за час дойдём. Только не советую торопиться, господин, те живодёры наверняка в ней и сидят.

— Откуда известно?

— Вчера вечером пришёл сын мельника из той деревни, сказал, что отца к водяному колесу привязали и утопили, а он утёк. У них в погребе двенадцать бочек вина прошлогоднего урожая. Живодёры их нашли и вряд ли уйдут, покуда не опустошат. Как с вечера начали, так до сих пор наверняка и гуляют. Кто ж от вина-то откажется, верно?

Хорошая новость, с пьяными наёмниками справиться легче.

— Незаметно подобраться к деревне можно?

— Это надо ручей на ту сторону переходить и потом лесом. Но возле деревни ручей растекается, берега топкие. Там щас река настоящая, обратно быстро не перейти. Лучше тропой.

Что ж, тропой, так тропой. Вряд ли Ла Випер ждёт гостей, да ещё после такого количества выпивки.

Солнце ушло на закат, на землю легли длинные красные отблески, отчётливо запахло влагой и прелой листвой. Мы двигались по тропе вдоль ручья. Скоро стемнеет, а сражаться в темноте не хотелось, половина моих людей ещё не привычна к такому бою, да и слаженности как таковой нет, нужно приглядывать за каждым. Однако идти в лоб на закалённых в боях гасконцев, пусть даже пьяных, тоже не лучшая затея, поэтому я сдерживал шаг, подгадывая, чтобы подойти к деревне в сумерках.

Первой на горизонте показалась церковь. Её крест упирался в серое небо и послужил хорошим ориентиром. Потом я разглядел дымки. Они были не от пожаров, скорее, от костров, пять или шесть. Дунул ветер, донося до нас шум голосов. Несколько глоток орали песню. Слов не разобрать, но мотивчик бравурный, а сами голоса вполне себе радостные.

— Прибавить шаг! — велел я.

Над землёй приподнялись крыши домов, потом стены. Блеснул огонёк, следующий… Деревня разместилась вдоль ручья и была побольше предыдущих двух. Церковь стояла особняком, возле ней горел самый большой костёр, над которым зависла свиная туша. Я указал на неё:

— Это ваш ужин, бойцы! Хотите жареной свинины? Возьмите её!

Ответом мне послужил лёгкий хохоток, звон железа и чавканье грязи. Колонна начала разворачиваться в двухшереножный строй, за спинами пехоты встали арбалетчики. Я подвинул правофлангового, вытянул меч и положил на плечо. Шёл так, чтобы быть впереди строя на шаг. Чучельник изображал то же самое с левого фланга.

До первых домов оставалось шагов тридцать. На земле возле изгороди валялся человек. Он подтянул ноги к животу, и храпел, обнимая полено. Я перешагнул через него и обернулся к идущему следом:

— Пленных не брать!

Он кивнул понимающе и замахнулся топором.

Звякнула тетива, и вышедший на крыльцо дома мужчина опрокинулся на спину. Хлопнула дверь, в проёме мелькнула пьяная рожица, но увидев нас в миг протрезвела. Раскрылся рот в преддверии крика; снова звякнула тетива, болт ударил в косяк, и рожа исчезла, передумав кричать.

— Обыщите всё, — взмахнул я рукой, указывая вдоль улицы.

Лейтенант со своими чуть поотстал от нашего строя.

— Лёвен, давай до конца. Перекроешь дорогу, если побегут.

Лейтенант кивнул, а я повернул к церкви. Там шло настоящее празднество, десятка два живодёров выплясывали вокруг свиной туши, горлопанили песни, тут же стояли две бочки, ещё несколько валялись опрокинутые рядом. Костёр тоже, похоже, палили из бочек. Неплохо они разгулялись, себе на погибель.

Темнота сгущалась быстро, живодёры заметили нас лишь когда мы подошли вплотную и приняли за своих. Один крикнул:

— Эй, баб привели? Сюда давай. Я каждую пощупаю.

Мы молча начали их резать. Злости не было, только банальное бездушие делающих свою работу мясников. Я вогнал бастарда в того, кто требовал женщин. Извини, приятель, вместо женщины могу предложить кусок стали. Меч легко вошёл ему в живот и так же легко вышел. Секунда, две, три — и кто-то уразумел, что никакие мы не свои, и заорал:

— Режь паскуд!

Ничего себе боевой клич! С таким по тёмным переулком пьяных грабить, а не в бой идти, впрочем, клич никто не подхватил. Не каждый живодёр успел меч выхватить, а у некоторых оружия и вовсе не было. Вот она дисциплина, пропили всё.

Мы взяли пьянчуг в полукольцо и за две минуты упокоили с миром. Слышались только хруст и стоны. Некоторые вставали на колени, просили пощады. Может, и стоило кого-то оставить в живых, чтоб отвести на рыночную площадь и сжечь в качестве назидания другим, но… Будет с них и такой смерти.

Я велел осмотреть тела, собрать оружие, защиту, помниться, у гасконцев были и кольчуги, и бригантины, нам они пригодятся, а сам отошёл к церкви. Дверь была распахнута, внутри ни единого огонька. Перекрестился и поднялся по ступеням. Крикнул с крыльца:

— Принесите факел!

Факела не было, подали тлеющую с одного конца головню. Я взмахнул ею, заставляя угли вспыхнуть, и вошёл в неф. Слева и справа стояли лавки, некоторые были сдвинуты, проход между ними вёл к апсиде. Перед распятием лежал человек. Я ещё раз взмахнул головнёй, огонь вспыхнул сильнее, освещая лежавшего. Священник. Он лежал на животе широко раскинув руки, запястья и щиколотки прибиты к полу деревянными костылями. Опустившись на корточки, я заглянул священнику в лицо, поискал пальцем жилку на шее.

Священник был мёртв уже несколько часов: кровь на полу засохла, кожа посинела, скулы обострились. Но умер он не от ран. Старый человек, очень старый, не выдержало сердце… Всё-таки надо было оставить парочку негодяев в живых, привести на площадь Вокулёра и сжечь как еретиков. Или здесь — насадить на вертел вместо свиньи и запечь над углями.

Я вернулся на улицу. Бойцы заканчивали мародёрить, складывали трофеи возле церкви. Чучельник осторожно тыкал ножом свиную тушу, проверяя, пропеклась ли.

У крыльца стоял Хруст.

— Лёвена не видел?

— Нет, господин. Как вы приказали ему перекрыть дорогу по ту сторону деревни, так я больше его не видел. Наверное, до сих пор там стоят.

— А проводник?

— Туда же ушёл. Послать человека за ними?

— Не надо. Жрать захотят, сами прибегут. Там в церкви, — я указал себе за спину, — священник. Мёртвый. Выдели людей, пусть похоронят.

— А этих?

— Пусть валяются. Волкам тоже жрать надо.

Хруст кивнул понимающе.

— Господин, я осмотрел убитых. Это не люди Ла Випера.

— Ты их в лицо знаешь?

— Их нет, а щелкунов Сеникура да. Вон с теми двоими я вместе рыбу на рынке разгружал. А вон тот, — он указал на труп в синем сюрко, — подёнщик из Туля. И те трое оттуда же. Сталкивался с ними, когда на Шира работал. Остальных не знаю, но вы посмотрите, господин, разве это профессиональные наёмники? Они оружие правильно держать не умеют. Им в подворотне с ножами скакать. Да и одеты. У гасконцев сюрко зелёного цвета, а у этих непонятно что.

Я закусил губу. Действительно, одеты как-то… Да и внешне… Хруст верно подметил, и если он говорит, что знает этих щелкунов, стало быть, так оно и есть. Но тогда возникает закономерный вопрос: а какого хера они тут забыли? Сеникур вздумал поправить свои дела за счёт крестьян? Но это не его стиль. Ему, как метко выразился сержант, место в подворотне, а не на поле боя. И вообще, Сеникур шага не сделает без дозволения Робера, и раз уж пахан вокулёровских осмелился напасть… Тут какая-то игра. Какая? Что задумал Бодрикур?

Быстрым шагом, словно боясь опоздать, я подошёл к Чучельнику.

— Брат, нужно возвращаться, срочно, — и не дожидаясь, пока он по привычке вскинет бровь, добавил. — У меня тяжёлое предчувствие. Что-то происходит. Бодрикур… Какого хера мы сюда попёрлись?

Чучельник ткнул пальцем в меня.

— Да, да, понимаю, это я так сказал, согласился на этот чёртов… Но… Ладно, обсудим это потом. Хруст, поднимай людей!

Бойцы уже успели расположиться вокруг бочек и с нетерпением поглядывали на запекающуюся тушу, предвкушая сытый и пьяный ужин. Мои слова их не порадовали. Поднялся ропот, и я рявкнул:

— Рты закрыли! Забыли договор? Я приказываю, вы выполняете, всё!

Чучельник покачал головой и указал на небо, потом на свинью.

— Да, стемнело, и что теперь? Хруст, в деревне полно тряпья, соорудите факелы, и пошли всё-таки человека за Лёвеном, — я выдохнул, оглядывая лица бойцов. — Понимаю, устали, хотите есть. Даю два часа на отдых. Надеюсь, успеете справиться со свиньёй за это время?

Глава 19

Через два часа выступили в обратном направлении. На месте оставили и остатки свиньи, и вино, и бо́льшую часть трофеев. Самодельные факела света давали мало, чёрные весенние ночи не были приспособлены для походов. Когда добрались до второй деревни, меня догнал Хруст.

— Господин, ни Лёвена, ни его солдат нет. И проводника тоже нет.

Я почему-то ожидал эту новость. Сердце сжалось в очередном предчувствии. Твою мать, ну за каким хером я попёрся в эту даль⁈

Обернулся и крикнул:

— Прибавить шаг!

Однако идти быстро после двенадцатичасового перехода, да ещё ночью, не получалось. Под ногами грязь, камни, корни. Дважды сходили с тропы, останавливались, теряя время и силы на поиск. Лишь на рассвете вышли на дорогу к Вокулёру.

Почувствовав под ногами более-менее твёрдую основу, пошли быстрее. На фоне рдеющего неба заметили дымы. Подниматься они могли только над моим постоялым двором, иных построек рядом не было. Значит, предчувствия не подвели. Бодрикур, сука! Это он, больше некому. Замутил схему, отправил щелкунов Сеникура, они деревню Водемона сожгли для показательности, из остальных людей попросту выгнали, а чтоб самому замаранным не оказаться, дал мне лейтенанта, и пока я как ослик за морковкой бегал по холмам, послал Ла Випера сжечь мой двор.

Денег там, конечно, уже нет. И людей. Щенок, келарь, Сельма. Ни денег, ни свидетелей. Хрен подкопаешься. Бодрикур… Сволочь! Неужели он думает, что я не догадаюсь? Да нет, понимает, только доказательств у меня всё равно нет. Что я могу предъявить? Домыслы? А уж перед отцом Томмазо он оправдается — Марго прикроет. Интересно, какую долю он ей пообещал?

Дым впереди скрутился в узкую струйку и из тёмно-серого стал сизым, почти незаметным. Запах пожарища стал сильнее, он стелился над землёй тонким слоем тумана. А потом я увидел стены. Вместо трактира, амбара, конюшни обожжённые обугленные брёвна. И люди вокруг. Первая мысль — Щенок. Он выжил! Умница мальчишка, никогда не сомневался в нём. Но чем ближе мы подходили, тем явственней открывалась картина.

Я не ошибся на счёт Ла Випера. Гасконец сидел на перевёрнутой колоде у загона и медленно водил оселком по лезвию меча. У него за спиной торчали колья с нанизанными головами — семь или восемь. В одной я узнал Тарана, остальные рекруты, молодые плохо обученные парни. Тела валялись неподалёку. Их выложили специально, чтобы мы увидели и ужаснулись. Я оглянулся на своих. У кого-то на лице действительно появился страх.

Я сказал не громко, но достаточно, чтоб услышал каждый:

— Кто боится, уходите сейчас.

Не ушёл никто, как шли за мной, так и продолжали идти, и даже на ходу, не дожидаясь команды начали перестраиваться. Арбалетчики отстали шагов на пять и сместились к флангам.

Позади Ла Випера стояли его люди. Их было примерно как и нас, может, чуть больше. На каждом зелёное сюрко с красным крестом святого Георгия. Хороший отличительный знак, надо будет своих одеть в нечто похожее, чтоб отличались от врагов. Если выживем, конечно.

Ла Випер убрал оселок и встал.

— Ну наконец-то, я уже заждался.

Он взмахнул мечом и сделал шаг вперёд, бойцы позади него выстроились в линию.

— Зря ты не захотел принять мои условия, Вольгаст. Могли стать друзьями, а так… Жаль, очень жаль.

А я вот не жалел. Два пса в одной конуре не уживутся, рано или поздно мы бы всё равно перегрызлись, так чего откладывать?

Я присмотрелся к его экипировке. Меч в правой руке был хоть и одноручный, но не короче моего, и не менее острый. В левой руке щит, на голове бацинет с широким кольчужным оплечьем и горжетом. Под сюрко латный нагрудник, наручи, наколенники. На поясе кинжал и, в качестве вспомогательного оружия, короткая булава. Он готов к бою, я тоже. Бригантина движения не стесняет, неплохо бы заиметь дополнительную защиту рук и ног. Мысли приобрести себе латный доспех, хотя бы какие-то фрагменты, и приличный шлем, частенько приходили мне в голову. Однако местные кузнецы ничего похожего не ковали, а то, что попадало на рынок, было либо ужасного качества, либо слишком дорого и значительно разнилось по комплектации. Увы, но когда у тебя один наплечник или наколенник от миланского доспеха, а другой от готического, разница бросается в глаза. Выглядеть смешно я не боюсь, а вот прослыть смешным рыцарем не желаю.

Ладно, решим вопрос, сейчас проблема не в этом.

— Как насчёт поединка? — предложил я, распуская завязки на груди и сбрасывая плащ на землю. — Зачем нам месиво устраивать? Обсудим проблемы один на один, кто победит, тому и слава. Не будем людей вмешивать.

Ла Випер покачал головой:

— Не выйдет. У меня контракт на всех вас.

— От Бодрикура?

Ла Випер не ответил.

— Сколько он заплатил тебе? Десять ливров, двадцать? А сказал, сколько вынес в тех корзинах, прежде чем сжечь трактир?

— Мне всё равно. Я выполняю свою работу, в чужие дела нос не сую.

— Ну как знаешь.

Я вынул меч, поднял над правым плечом. Мы стояли друг против друга, значит, друг против друга и сойдёмся. Справа-слева начала выстраиваться боевая линия. Не знаю, какая нарисуется тактика боя, но алебардист рядом с Ла Випером явно нацелился на меня. Может быть, они сговорились изначально: алебардист атакует, заставляет меня раскрыться, Ла Випер добивает. Хотя на мой взгляд, вариант с арбалетчиком был бы проще, болт в лицо, и добивать никого не надо. Впрочем, у арбалетчиков и без того сейчас начнутся проблемы. Четырнадцать наших против шести у гасконцев. Чучельник не дурак, постарается в первую очередь перебить стрелков противника, а тем надо как-то отвечать.

Ладно, хватит мысли впустую гонять, погнали.

Я сделал шаг вперёд. Как и предполагал, вбок нацелилась алебарда, на что я мгновенно оттянулся назад. Наконечник пробороздил переднюю пластину бригантины, разрывая ткань и карябая железо. Разом защёлкали арбалеты, ухо уловило свист болта. Кто-то взвыл, зачавкала грязь под ногами, и мясорубка началась.

Ла Випер исчез, а вот алебардист оказался настойчив. Он довернул древко кистью и дёрнул его на себя, стараясь зацепить край моей бригантины своим крюком. Отчасти у него получилось, но я качнулся и крюк соскочил, окончательно дорывая моё сюрко. Сука, чем тебе сюрко-то помешало? Я перехватил алебарду, дёрнул на себя и дважды рубанул алебардиста по шлему. Удары получились сильные, он захмелел оглушённый, и пока не очухался я нанёс укол в лицо.

Строй развалился. Где-то надавили гасконцы, где-то мои ребята, разбились на пары, на тройки. На ограду загона взобрался арбалетчик в зелёном сюрко и вытянув шею выискивал цель поудобнее. Я подхватил алебарду и метнул в него. Попал! Но убил или просто зацепил не понятно. Арбалетчик опрокинулся, слетел с ограды, а я переключился на следующего. Перехватил меч за лезвие и рукоять, в гуще событий так действовать удобней, блокировал удар топора, ногой ударил нападавшего в пах, отпихивая от себя. На мгновенье увидел оскалившуюся рожу и не раздумывая всадил в рот кончик бастарда. Лезвие застряло в кости, я не стал выдирать меч, левой рукой сорвал с пояса клевец и пошёл наносить удары сверху.

Сзади хорошо прилетело под лопатку. Настолько хорошо, что от боли я даже выгнулся. Показалось, проткнули насквозь, но, слава богу, бригантина сдержала укол. Я шагнул вперёд-вправо, разрывая дистанцию, развернулся на пятках, одновременно делая ещё шаг назад. На меня набегал живодёр. В руке фальшион. Если это он меня ткнул, то свои слава о том, что у Ла Випера люди опытные, беру обратно. Фальшионом надо рубить, а не колоть, тем более в таком месилове. Я сделал ещё шаг вправо и вперёд, навстречу этому полудурку, чуть пригнулся и вколотил молотком по колену. Живодёр заорал и покатился по земле. Я прыгнул за ним следом и несколько раз ударил по телу, по голове, снова по телу. Удары не проникающие, но жёсткие, ломающие кости. Живодёр захрипел, а через секунду и вовсе затих.

Сам того не ожидая, я вывалился из свалки. Огляделся. Основная драка шла вокруг вышки, двое наших арбалетчиков умудрились взобраться на верхнюю площадку и бить оттуда прицельно по зелёным сюрко. Перевес стрелков сказывался, мы одолевали. Бодрикур, несмотря на содеянную подлость, сделал одно хорошее дело — прислал четыре сотни болтов, и эти болты сейчас буровили тела зелёных. Мёртвые валялись под ногами, раненые выползали из свалки, харкали кровью и поднимали руки. Плевать на них, пока пусть живут. А сейчас мне нужен Ла Випер.

В мельтешении рук, тел, мечей, топоров невозможно было определить кто есть кто. Зелёных сюрко становилось всё меньше. Кто-то прокричал: отходим, отходим! Гасконцы попытались отступить к обгоревшим развалинам трактира, но арбалетчики с вышки, не боясь задеть своих, начали щедро осыпать их болтами. Уйти не получилось никому. Выжившие подняли руки. Их окружили, повалили в грязь, начали связывать.

Я вернулся к дороге, нашёл меч. Он всё так же торчал в пасти зелёного. Чтобы выдернуть его, пришлось наступить на лоб и тянуть двумя руками. Обтёр о сюрко, выдохнул. Бой длился от силы минут десять. Численность была равной, и если быть объективным, победу мы одержали благодаря Чучельнику. Проклятый молчун сумел подготовить своих стрелков и научил правильно выбирать цель. Я поймал его взгляд, кивнул, он кивнул в ответ. Хорошо, когда люди понимают друг друга без слов.

Плюхая по грязи, подошёл Хруст.

— Господин…

— Как ты?

— Спасибо, господин, цел, немного только предплечье…

Он прижимал правую руку к груди. Ближе к запястью котта была разрублена и промокла от крови. Но это ерунда, заживёт.

— Будут приказы, господин?

— Посчитай, сколько наших осталось, кто ранен. Соберите трофеи. И надо осмотреть пожарище, может что-то осталось. Хотя вряд ли, но всё равно… И пленных. Ла Випера видел?

— Видел, господин, — кивнул Хруст и указал в сторону вышки. — Там валяется.

Я прошёл к дороге. Ла Випер лежал на боку скрючившись, ему прилетели два болта в живот. От выстрелов в упор кираса не спасла. Умер он не сразу, пытался выбраться из свалки. Впивался пальцами в землю и полз. На что надеялся? Средневековая медицина от таких ран не лечит. Жаль… Жаль, что сдох. Много к нему вопросов было.

— Господин!

Крик долетел откуда-то со стороны леса. Я развернулся на пятках. Щенок⁈

Мальчишка бежал ко мне выставив перед собой руки, уткнулся с разбега в грудь и зарыдал:

— Я думал вас… думал… а вы… Ла Випер сказал, что всех… всех убил… и вас… а вы…

Я гладил его по голове. Жив. Жив мой Щенок, плечики трясутся, всхлипывает. Я как-то слишком быстро смирился с его потерей — умер, и всё. Бывает. В моей жизни очень многие люди умирают, о каждом не наплачешься. Но вот я узнал, что мальчишка жив, что тоже переживал на мой счёт — и на душе стало теплее.

— Рад, что ты выжил. А что Сельма, брат Стефан, они как?

— Тоже живы, — Щенок задрал голову, по щекам по-прежнему катились слёзы, но голос больше не дрожал. — Нас связали и оставили в лесу. И буланый ваш там же, и мерин Чучельника, и мулы. Ла Випер всё это хотел потом забрать, а нас обещал повесить. Сказал, что вас уже убили, но когда я услышал звуки боя, то понял, что это вы, что он соврал…

Из леса вышел келарь, посмотрел на сгоревшие стены трактира, перекрестился. Следом вышла Сельма, потом показался Хруст с несколькими бойцами и моим буланым. Жеребец косился на пожарище и брезгливо корчил морду. Пожалуй, ему я обрадовался не меньше, чем Щенку, обидно было бы потерять его. Найти хорошего коня может быть не вот какая проблема, но стоимость обескураживает. За буланого мне уже предлагали двадцать ливров, и это не торгуясь. Где, интересно, добыл его прежний владелец? Вроде бы простой разбойник. Или не простой?

Сельма занялась ранеными, брат келарь поспешил ко мне.

— Господин Вольгаст, господи, как хорошо, что вы живы, — он неистово крестился. — Вы не представляете, что я пережил, что я пережил. Этот…

Его взгляд вдруг упал на Ла Випера, глаза округлились, губы вытянулись куриной попкой.

— Тьфу на тебя, нечестивец! Тьфу, тьфу, тьфу… Господи, прости мою несдержанность. Не со зла ругаюсь, не по невежеству, но исключительно из-за пережитого страха. Повесить меня хотел, сатана, Вельзевул проклятый. И вот она кара господня! Получил, поганец, что заслуживал.

Мне не хотелось слушать его религиозный речитатив, и я похлопал в ладоши:

— Брависсимо, брат Стефан, во истину твой гнев неутолим. Но пришло время заняться делом. Видишь эти трупы? Возьми людей и собери всё, что представляет ценность. Деньги нам понадобятся. И в головёшках поройся, вдруг что уцелело.

Стены первого этажа трактира, сложенные из камня, стояли как крепостные стены. Если разгрести завалы, убрать мусор, можно настелить новую крышу и жить дальше. Будет не так вольготно, как раньше, но и нас поубавилось тоже. А со временем полностью всё восстановим.

— Что там в этих головёшках найдёшь, — удручённо вздохнул брат Стефан. — Всё вынесли, ироды.

— Ты видел, кто выносил?

Келарь кивнул.

— А как же, видел. Как стемнело, эти ворвались, перебили всех. Мы на втором этаже сидели. Повязали нас, вывели. Начали вещи вытаскивать и к дороге сносить. Там подводы стояли. Загрузили и в город отправили.

— Серебро тоже?

— Серебро в первую очередь. А потом кто-то крикнул Ла Виперу, чтоб вас дождались.

— Бодрикур?

— Нет, другой голос. Нас в лес отвели, и лошадей тоже. Ла Виперу ваш жеребец больно понравился, он решил себе его оставить. Тот другой позволил, но велел, чтоб голову вашу его господину принёс.

— А имя господина назвал?

— Не назвал. Но раз голову вашу принести велели, то он в замке у Бодрикура. Ждёт.

Келарь посмотрел на меня так, словно теперь я сам должен отнести свою голову в замок. А что, это идея. Почему бы не принести головушку и не посмотреть, кому она так понадобилась.

Очень хотелось взглянуть Бодрикуру в глаза. Как он среагирует? Бог с ним со мной, с серебром, не такая уж большая потеря, тем более что я бастард, а монеты фальшивые. Но как быть с отцом Томмазо? Великий инквизитор Франции, друг королей и герцогов, ближайший советник папы римского! А Бодрикур, получается, банально кинул его на бабки и людей завалил. Такие вещи не прощают. Впрочем, оправдаться будет не сложно. Свидетелей-то нет. И деньги, и убийства спишут на Ла Випера, он вернётся к англичанам под Орлеан или ещё куда, и иди-свищи ветра в поле. А Марго подтвердит. Растянет губки в улыбочке, и старый инквизитор растает от умиления. Но такого удовольствия мы им не доставим.

Я подобрал топор, подошёл к телу Ла Випера и двумя сильными ударами отсёк голову.

— Что вы задумали, господин Вольгаст? — вздрогнул брат Стефан. — Мёртвых земле предать надо…

Не глядя на келаря, содрал с тела сюрко, завернул в него голову и похлопал Щенка по плечу:

— Малыш, приведи буланого.

Пока он бегал за конём я подобрал плащ, встряхнул, очищая от налипшей грязи. Изрядно на нём потоптались, тут не только грязь, но и кровь, а на подоле две дыры, как будто алебардой проткнули.

Щенок привёл буланого, тот, узнав меня, ткнулся мордой в плечо. Я похлопал его по шее, привязал к задней луке сюрко с головой и запрыгнул в седло.

— Хруст!

— Да, господин?

— Если до вечера не вернусь, уходите.

— Куда уходить, господин? Мы без вас…

— Не ссы, Хруст, всё будет нормально. Это я так, на всякий случай.

Я тронул пятками бока буланого. Хруст и Щенок смотрели мне в след. Я чувствовал их взгляды, и они не были весёлыми. Такими же взглядами провожали меня бойцы, и даже Сельма приподняла голову, отрываясь от врачевания. Мои слова о том, что есть возможность не вернуться, никого не обрадовали.

Подъезжая к городу, я натянул капюшон на лицо. Ехал неспеша. Буланый пытался перейти на иноходь, но я сдерживал его порывы, каждый раз переводя на шаг. Внимания на меня не обращали, одиноких всадников на улицах хватало, но из замка заметили сразу. Скорее всего, приметили коня, масть редкая, второго такого в округе не было. Страж на парапете что-то крикнул, поворачиваясь во двор, и медленно двинулся к воротной башне.

Копыта застучали по настилу, навстречу вышел… О, вот кому не пропасть! Лейтенант Лёвен. Быстро он туда-сюда обернулся. Меня не узнал и, кажется, принял за Ла Випера.

— Что так долго? — голос звучал недовольно. — Господа уже заждались. Голову привёз?

Я кивком указал на прикреплённый к седлу свёрток. Сюрко пропиталось кровью и сочилось, сбрасывая капли на настил подъёмного моста.

— Отбегался бастард, — Лёвен перекрестился. — Ну проезжай тогда. Господа в донжоне собрались.

Въезжать вот так в замок, где все желают тебе смерти, верх абсурда, но в том, что меня не тронут, я был уверен на все сто. Тень отца Томмазо как печать висела в каждом углу, и если со мной что-то случится, он узнает об этом непременно. Наживать себе врага в лице великого инквизитора Франции Бодрикур не захочет, поэтому я был уверен в своей безопасности.

Возле донжона мельтешила стража с королевскими лилиями в красной окантовке на щитах. Я знал этот герб, вернее, знал мой предшественник, а моя память пока молчала. Спешившись, снял свёрток с головой и пошёл по ступеням вверх. Стража расступилась, не спросили ни имени, ни куда иду, словно заранее знали ответы, только кастелян учтиво поклонился и проговорил медленно:

— Заждались вас…

Как же им не терпится поскорее увидеть мою голову.

В сопровождении кастеляна я вошёл в уже ставшим привычным зал замка Вокулёр. Первой увидел Марго. Девушка стояла, облокотившись на верхнюю панель камина. Заметив окровавленный свёрток в моей руке, она удивлённо вскинула брови и выпрямилась. Взгляд стал острым как наконечник стрелы и попытался проникнуть под капюшон.

За столом сидел молодой человек в синем бархатном дублете с пуфами на рукавах, и короткой отороченной мехом накидке на плечах. На груди золотая цепь с медальоном, на пальцах перстни, в глазах спокойствие. Я не знал, кто это. Молодой, не старше меня, лицо круглое, глаза светлые, пронзительные и внимательные. Для своего возраста он выглядел слишком умным, впрочем, я ненамного старше его, и тоже вроде бы не глуп, хотя порой бываю чересчур дерзок и беспечен.

Бодрикур стоял справа от молодого господина. Когда я вошёл, капитан сделал шаг вперёд и спросил:

— Принёс?

Я прошёл к столу и швырнул свёрток на него. Несколько тяжёлых густых капель разлетелись по столешнице, оставляя широкие кляксы. Молодой господин не продемонстрировал ни смятения, ни брезгливости, значит, к виду крови привычен. Бодрикур сморщился:

— На пол бросить не мог?

— Не хотел его запачкать, — произнёс я, стараясь подражать гасконскому акценту.

— Оставь, Робер, — взмахнул рукой молодой господин, и взглянул на меня исподлобья. — Ты выполнил свою работу, хвалю.

Он кивнул Бодрикуру, тот снял с пояса кошель и бросил мне. Я подхватил на лету, покачал в ладони. Увесисто, грамм двести-триста, если серебро, то примерно два с половиной ливра. Вот значит во сколько оценили мою голову. Вообще-то не очень дорого, даже обидно.

Я вопросительно посмотрел на господина.

— Как и договаривались — сорок экю. И это плата не только за работу, но и за молчание.

А вот это уже серьёзно, в кошеле не серебро, а золото. Сорок экю — сто двадцать ливров. Хорошая цена. Ла Випер мог обогатиться, да только подавился.

Я поспешно сунул кошель за пазуху. Вдруг передумают и отнимут.

Сзади неслышно подошла Марго.

— Рене, позвольте узнать, за что вы заплатили сорок экю?

Рене? Так этот молодой господин — Рене Анжуйский, зять нынешнего дофина и правнук Иоанна II? Пресвятая мать Богородица, вот оно как! Меня заказал младший отпрыск Анжуйской ветви дома Валуа. Ну, ну… За что, интересно, такая честь?

— Марго, это мужские дела, прошу вас не вмешиваться.

— Не вмешиваться? — девчонка свела брови. — Перед вами на столе окровавленная тряпка, в очертаниях которой угадывается человеческая голова, а вы требуете не вмешиваться? Знаете что, сударь, хотите вы того или нет, но своими делами вы только что сделали меня своей соучастницей, поэтому я хочу знать, что происходит! За что вы заплатили бастарду де Сенегену сорок экю?

— Кому? — в один голос произнесли Рене и Бодрикур.

— То есть, — в голосе Марго появились ехидные нотки, — вы даже не поняли, кто скрывается под этим грязным балахоном? Ну знаете, это просто смешно. Тогда позвольте спросить, чью голову вы ожидали увидеть в мешке, и кто её должен был принести?

Бодрикур бросился к свёртку, дрожащими пальцами развязал узел и дёрнул тряпку на себя. Ни он, ни Рене не произнесли ни слова, и лишь Марго хмыкнула:

— Это же тот наёмник, с которым вы общались последнее время. Ла Випер, кажется, — она повернулась ко мне. — Если я всё правильно поняла, это он должен был принести твою голову, а не наоборот.

Я откинул капюшон. Бодрикур подался ко мне, но остановился и резко приказал кастеляну:

— Зови солдат!

— Не торопись, Робер, — Рене постучал пальцами по столу.

Минуту он молчал, обдумывая ситуацию, потом продолжил:

— Это не поможет. Не закапывай себя глубже. Если ты убьёшь ещё и бастарда, то в глазах отца Томмазо станешь единственным виновником всего. А так… Вот голова того, кто украл серебро и перебил свору его псов…

— Отец Томмазо так и так всё узнает, — усмехнулся я.

— Конечно узнает, — кивнул Рене. — Но это ровным счётом ничего не изменит. Всё закономерно: он знает, я знаю, ты знаешь, Марго… теперь она тоже знает. И что с того? Виновным всё равно останется Ла Випер. И он уже наказан. — Рене презрительно покосился на голову гасконца. — Этот вариант устроит всех, и в первую очередь самого отца Томмазо. Поверь, бастард, никто не станет поднимать шум ради полутора тысяч фальшивых ливров.

Я посмотрел на Марго, она легонько кивнула. Происходящее ей не нравилось; сейчас её взгляд принял тот самый прищур, которым она провожала меня в бегинаже. Сто процентов она недовольна происходящим. Что ж, в таком случае пора уходить, не стоит ждать, когда из этих прекрасных глазок посыпятся молнии. Полетят они скорее всего не в меня, но кто знает, фактор рикошета ещё никто не отменял.

— Господа, увы, но вынужден вас оставить. Очень много дел, знаете ли, у меня дом сгорел, если кто не в курсе, да и ночь выдалась та ещё. Был рад пообщаться. Рене, прими моё искреннее уважение. В твоём возрасте юноши думают исключительно о лошадях и девушках, а не о деньгах и схемах их доставки. Это ведь твои люди были на той дороге, да? И Шир, получается, тоже твой? Ладно, можешь не отвечать. Робер, извини, но тебя уважать не за что. В отличие от твоего хозяина ты тупица, каких поискать. Провалил такое лёгкое дельце. Господи, всего-то надо было завалить никчёмного бастарда, и всё было бы шито-крыто. Но ты даже этого сделать не смог. Марго, — я едва сдержался, чтоб не облизнуться, — ты как всегда обворожительна.

Сделав два шага назад, я изобразил реверанс а-ля мушкетёр. Подобные поклоны пока не в ходу у местной знати, но я-то из другого времени, мне можно.

Глава 20

Вернувшись к пепелищу, я бросил кошель с золотом брату Стефану.

— Держи. Отныне здесь вся наша казна, веди дело экономно.

Келарь заглянул внутрь, увидел экю и просветлел лицом.

— Господин Вольгаст, вы кого-то убили? Или продали? Или… Впрочем, какая мне разница! На эти деньги мы восстановим всё, и уж точно дождёмся возвращения монсеньора, с ним всяко будет легче. А ещё у нас целый воз трофеев. Даже продав их за дёшево на вокулёрском рынке, мы выручим неплохую сумму.

В его словах звучала логика, и я утвердительно кивнул.

Подбежал Щенок.

— Господин!

Чтобы излучать радость, ему золото не требовалось, достаточно было знать, что со мной всё в порядке.

— Привет, малыш, я же обещал, что вернусь.

— Лучше бы пожрать привёз, — буркнул кто-то из солдат.

Я обернулся. Вокруг собрались все, кому посчастливилось выжить. На меня смотрели кто с надеждой, кто со злостью, один лишь Чучельник осматривал крепление дуги арбалета. Главное, чтоб оружие было в порядке, а до иных проблем ему дела нет.

— Жрут свиньи, — медленно проговорил я.

— Да хоть свиньи, хоть овцы, а только по договору ты кормить обещал — на четыре денье в день. Вот и корми.

Продовольствия, увы, не было. Сгорело всё, даже ложки. Хоть бери и режь мулов, какое никакое, но мясо. Впрочем, с собой мы брали полмешка чечевицы, так что сегодня есть чем людей кормить. А завтра… Завтра отправлю келаря на рынок, пусть продаёт трофеи и закупает всё необходимое начиная с инструментов и заканчивая продовольствием.

Остаток дня разбирали завалы в трактире. Стены первого этажа устояли, лишь почернели изнутри, но это не страшно, зато есть зашита от ветра. Камин тоже сохранился и печь на кухне. Погода солнечная, градусов десять в плюсе, ночью около нуля. Если прижаться друг к другу поплотнее, не замёрзнем. Конюшня и амбар сгорели полностью, остался лишь котёл. Чечевицу можно варить в нём. Слишком большой, конечно, для оставшихся тридцати двух человек, но другой посуды всё равно пока нет.

Лошадей и мулов поставили в загон. Долго думали, что делать с пленными. Всего их было одиннадцать, трое с тяжёлыми ранами: ныли, стенали, затихали в забытьи. Остальные отделались лёгкими порезами. По идее, всех бы их в расход, кого на виселицу, кого под топор. Именно так они собирались поступить с Щенком и братом Стефаном, да и с нашими ранеными, если бы взяли в бою верх. Но я решил проявить милосердие, русская душа, что поделать. Указал на дорогу и сказал «валите». Пятеро ушли, трое остались. Попросили взять к себе. Я посмотрел на Хруста, тот кивнул; глянул на Чучельника, та же фигня. Ладно, бог с вами, оставайтесь, условия службы такие же, в этом плане исключений ни для кого нет.

Вечером пошёл дождь. Мелкие равнодушные капли сыпали с неба сквозь частое сито. Сука, вот кто его просил? Другого времени не нашёл. Но что делать. Нарубили в лесу веток, жердей, кое-как соорудили навес, забились под него и сидели сычами. Настроение опустилось до отметки «поганое». Как всё было хорошо, и как всё стало сыро, голодно и холодно. Морду бы кому набить, а кому… Бойцы во всём винили меня, не вслух, конечно, взглядами. Но лучше бы вслух, так хоть ответить можно. А как ответить взглядам?

Со стороны дороги послышались шлепки, словно по грязи ехали всадники. Я насторожился. Для путешественников слишком поздно, тёмное время суток не лучшее время для прогулок. Снова по наши души? Бодрикур никак не успокоиться, хочет исправить ошибку…

Всадники остановились, заговорил дозорный на вышке. Что именно он говорил не расслышать, но голос спокойный. Потом кто-то подошёл к трактиру и негромко позвал:

— Сенеген!

Знакомая тональность. Я приподнялся:

— Наина, ты? Чего на этот раз стряслось? И кто там с тобой?

Пускаться в объяснения служанка не стала, лишь произнесла недовольным тоном:

— Выползай из своей норы, госпожа желает говорить с тобой.

Госпожа? Марго тоже приехала? Поговорить со мной хочет? Вот как…

Я выбрался из-под навеса, расправил складки на плаще, запахнул по́лы поглубже, чтоб не видно было рваное сюрко. Хотя куда там смотреть, ночь на дворе, только у стены еле-еле горит костерок.

— Куда идти? — тихо спросил я.

— За мной, — фыркнула Наина.

Марго ждала нас на дороге сидя верхом. Дождь очертил её силуэт — широкий плащ, низко опущенный капюшон. Лошадь покачивала головой и фыркала, отплёвывая воду. Наина взяла кобылу под уздцы, Марго осторожно спустилась и не говоря ни слова пошла к загону. Я так же молча двинулся следом. Сердце билось частыми сильными толчками. Она уже второй раз приходит ко мне. Первый раз вытащила из дома Рыжей Лолы, рисковала ради меня. Сейчас тоже рискует. Сомневаюсь, что Бодрикур обрадуется, узнав, о нашей встрече. Станет ли женщина рисковать ради непонятно кого? Не станет, нет. Так чего я раздумываю?

Я придавил её к ограде загона, обхватил лицо ладонями и поцеловал. Марго не оттолкнула меня, не ударила, не закричала. Она стояла спокойно, расслабленно, и когда я наконец оторвался от её губ, проговорила:

— Успокоился? Теперь можем поговорить?

Меня как кипятком обдали. Что значит «успокоился»? Я вообще-то к ней… а она…

— Ты… ты бесчувственная, как… Ты вообще женщина или статуя?

— Этот вопрос мы обсуждать не будем, во всяком случае не сейчас.

В темноте я видел её глаза, контур лица, впадинки в уголках губ и сами губы, полные, как две дольки апельсина. Смотреть на это было невыносимо, и я снова потянулся…

Марго уткнула кулачки мне в грудь, удерживая на расстоянии.

— Вольгаст, да хватит уже!

Мне показалось или я услышал в её голосе нотки смеха? Она не злилась и не раздражалась, как это обычно происходило при прошлых наших встречах. Может ли это означать, что она ко мне не равнодушна? Если я стану настойчивее, она уступит и…

Я стал настойчивее. Взял её за запястья, развёл руки, потянулся к шее… Удар коленом в пах напрочь уничтожил все мои романтические порывы.

— Марго, ты…

— А теперь слушай, — жёстко проговорила девчонка. — Рене уехал, но Бодрикур остался, и твои слова, о том, что он тупица и ни на что не способен, сильно его задели. Он решил доказать обратное, поэтому собрал городское ополчение, щелкунов Сеникура, и утром они будут здесь. Слышишь меня? Вам надо уходить.

— Уходить? Зачем уходить?

Тянущая боль в паху мешала сосредоточится на серьёзном.

— Затем, что вас перебьют.

— Пусть попробуют. Пусть… а-а-а… Посмотрим, кто кого.

— Ты никак в себя не придёшь? Слишком сильно ударила, видимо, извини. Дыши глубже и думай: их две сотни. Вокулёрское ополчение — это не крестьяне с вилами, успели повоевать и с Лотарингией, и с Бургундией, и с живодёрами. Долго вы против них простоите?

Допустим, с живодёрами я тоже успел повоевать, был бы жив Ла Випер, он бы подтвердил, и с щелкунами Сеникура тоже. Всё зависит от того, насколько грамотно построить оборону. Вот только строить её сейчас не от чего. Трактир, единственное здание, в котором можно держать оборону, сгорел, так что… Права Марго, против двух сотен мы не устоим. Придётся уходить. И нужно поторапливаться. К тому времени, когда сюда придёт Бодрикур, мы должны быть где-то очень далеко, иначе погоня, тяжёлое дыхание, колики в боку. Нам оно надо? Мы и без того вымотались.

— Дозорный! — крикнул я, поворачиваясь к вышке. — Передай Хрусту, чтоб поднимал людей и собирал вещи. Мы уходим. И пусть не затягивает, дело срочное.

Осталось решить один вопрос: куда идти? В принципе, ответ очевиден: на Жуанвиль, другого пути не видно. Сеньор Жуанвиля граф Антуан де Водемон с Бодрикуром и Рене Анжуйским не дружит, так что можно укрыться у него, не выдаст. Сейчас важно дождаться отца Томмазо, уж он-то решит накопившиеся проблемы. В крайнем случае, двинусь к нему навстречу в Шинон. В письме Николай Львович сообщал, что задержится до начала лета, так что дойти успею. Деньги на дорогу есть.

— Спасибо, Марго, что предупредила. Ты… со мной или…

— Останусь в Вокулёре.

Мне было неприятно это услышать.

— Что ж, удачи. Может, увидимся когда-нибудь.

Вместо ответа Марго вдруг приподнялась на цыпочки, прижалась ко мне и поцеловала. Я потянулся обхватить её, но она так же легко отодвинулась и сделала два шага назад.

— В Жуанвиль не ходи. Рене осадил его, на дорогах дозоры. Ты ещё не знаешь, герцог Карл умер, началась война за лотарингское наследство. Иди в Водемон.

Она вскочила в седло, потянула поводья, разворачивая кобылу, и исчезла в темноте. Я стоял и смотрел в эту темноту, пока не стих топот копыт, а потом медленно побрёл к навесу. Там уже горели огни, двигались люди. Навстречу вышел Хруст.

— Господин, что случилось? К чему такая спешка?

— Утром здесь будет Бодрикур с ополчением. Пока есть время, надо уходить.

Тот же боец, который днём жрать просил, протянул сонным голосом:

— Куда идти в ночь-то? Да ещё дождь.

— Ты можешь оставаться, — разрешил я, — заодно приглядишь за раненными гасконцами, передашь их Бодрикуру. А потом догонишь нас, мы на Жуанвиль пойдём. Если есть ещё желающие остаться, то ради бога, силой за собой никого тянуть не намерен.

Я произнёс это без тени сарказма и специально погромче, чтобы те же раненные гасконцы смогли рассказать Роберу, куда мы направились. Пусть бежит за нами до самого Жуанвиля. А мы свернём где-нибудь по дороге.

Собрались быстро, трофеи погрузили на мулов — оружие, одежда — товар ходкий, оставлять его глупо, продадим или обменяет на продовольствие. Вышли на дорогу и двинулись прочь от Вокулёра. Дождь не утихал, плащи промокли насквозь, по колонне катился натужный кашель.

Я подозвал Хруста.

— Ты места эти хорошо знаешь?

— Не особо. Я родом из Нанси, а сюда так, ветром занесло. Но вы спрашивайте, господин, может что и подскажу.

— Добро. Идти на Жуанвиль нам нельзя, там войска Рене Анжуйского. В этих краях намечается серьёзный замес. Карл Лотарингский умер, на его место метят сразу двое: Рене и Антуан. Я так понял, пока они только локтями пихаются, но скоро схлестнуться по-настоящему. К Рене нам, сам понимаешь, нельзя, остаётся Антуан. Он сейчас в Водемоне. Как туда быстрее всего пройти?

Хруст махнул рукой в обратном направлении:

— Через Вокулёр. Но я так понимаю, этот путь нам не подходит.

— Правильно понимаешь.

— Тогда дальше по дороге есть поворот на Домреми, там неподалёку мост через Мёз, за ним уже Лотарингия. Земли графа Водемона начинаются сразу за мостом.

Про мост я знал, уже доводилось бывать в тех краях.

— Далеко до реки топать?

— Десять лье, по такой дороге два дня пути. Но дело не в расстоянии. Без припасов, под дождём… Многие ли дойдут, господин?

— Нам до ближайшей деревни добраться, а там обсохнем, отдохнём, купим еды.

Хруст с сомнением покачал головой.

— Весна, господин, у крестьян закрома пустые, они сами голодают. По-хорошему ничего не дадут.

— Разберёмся. Иди в голову колонны, поворот не пропусти.

С рассветом увидели на горизонте деревню, люди прибавили шаг в надежде на скорый отдых, но Хруст указал на тропу. Повернули. Послышался ропот. Всё тот же недовольный боец забубнил:

— Куда идём? Вон деревня! Нашли ослов… Эй, лейтенант, сколько идти ещё?

— Сколько скажу, столько и идти, — обрезал его я. — Тебе предлагали остаться, не захотел, теперь шевели ногами.

Отойдя от дороги на пятьсот шагов, я подозвал Щенка. Мальчишка дрожал, старенький плащ не защищал ни от холода, ни от дождя. Но сейчас всем приходилось не сладко, приходится терпеть.

— Венсан, спрячься возле дороги, проследи, куда пойдёт отряд Бодрикура. Возьми моего буланого, потом догонишь нас.

— П-понял, господин, — стуча зубами, проговорил Щенок. — Всё с-сделаю к-как надо.

Шли до полудня без остановок. Люди вымотались, никто не бубнил, сил не было. Я сам думал, что не выдержу и упаду, хотя, казалось, привык уже к долгим переходам. Но сказывалась предыдущая бессонная ночь, сражение, голод. Сельму пришлось посадить на мерина Чучельника, она падала несколько раз и идти уже не могла. Некоторые начали отставать, в первую очередь те, кого набрали недавно из крестьян и городской бедноты. Опытные наёмники тоже того и гляди последуют их примеру. Пришлось сбавить шаг. Мы уже не шли, а плелись. Вода сверху, под ногами, грязь, скользко. Идти старались по краю тропы, где была насыпана прошлогодняя листва, она хоть как-то позволяла не падать.

Вышли из леса, справа поднялся чистый холм, засаженный виноградом, слева на пашне зеленели озимые, чуть дальше виднелись постройки. Тропа вильнула к ним. Ещё издалека расслышали блеянье овец и звонкий петушиный крик. Залаяла собака. Из ближнего дома вышла женщина, увидела нас и забежала назад. Через минуту вышел мужчина. Мальчишка за его спиной шмыгнул к соседней лачуге, и когда мы подходили к деревне, нас уже встречала дюжина крестьян. Я заметил луки и топоры, несколько копий. Они воевать с нами собрались? Смешно! Даже в теперешнем нашем состоянии мы разметаем их как волна песочную запруду.

Но воевать с крестьянами я не собирался, поэтому запретил вынимать оружие. За двадцать шагов от деревни приказал остановиться. Крикнул:

— Кто староста? Подойди.

Пожилой мужчина несмело приблизился на несколько шагов и встал. Лицо растерянное, дождевые капли на щеках походили на слёзы.

Предвосхищая ненужные вопросы, я сразу прояснил ситуацию, стараясь говорить так, чтоб слышали все:

— Мы не живодёры, грабить вас не собираемся. Нам нужна еда и крыша над головой. Завтра утром уйдём.

Мужчина облизнул губы.

— Так ить, господин… Самим есть нечего, кору, вон, с осинок дерём, толчём в муку… тем и живём.

— Ничё, мы не привередливые, согласны на хлеб из коры. И не ссы, расплатимся честно. Есть товар на обмен, что выберешь, то и возьмёшь.

Мужчина обернулся к своим, словно спрашивая совета, как быть, и снова посмотрел на меня.

— Ну, раз так, мы ж тоже… Дождь опять же… Чё мокнуть-то, да? Заходите.

Разместить тридцать пять человек по тесным крестьянским жилищам дело не простое, но кое-как расселились. Сбросили с мулов тюки с трофеями, и прямо на улице, по дождём хозяева начали выбирать что кому приглянется. На мечи не взглянули, а вот вокруг одежды возникла сутолока. Котты, сюрко, плащи, обувь, с дырами, со следами крови — мы не постеснялись содрать их с мёртвых гасконцев, а теперь ушлые бабёнки и пронырливые мужички не стеснялись швыряться в этом хламе, порой ругаясь друг с другом из-за понравившейся вещицы. Я стоял под навесом, ждал, когда барахолка свернётся, мне было плевать, пусть хоть всё забирают. Брат Стефан смотрел на это по-другому. Он сверху поглядывал за копошащимися крестьянами, торгуясь за каждую тряпку, как глава цеха ткачей.

— Куда потянул? — хмурил он брови, когда очередной мужичок начал совать за пазуху котту. — Ты уже взял одну. Или, думаешь, я ослеп?

— Так что мне в одной проку? У меня семья-то вон скоко, одной не обойтись.

— Да мне до твоей семьи дела нет! На рынке за такую полтора су требуют.

— Так мы ж не на рынке, — хитро сощурился крестьянин. — Да и ношена вещь-то. Дыра вон аж где. Да какая! Сколь ниток надо, чтоб зашить? Больше двух денье за такую никто не даст.

— А на обмен что?

— Дойдём и до обмена, монах.

Одежду крестьяне забрали всю, причём по ценам существенно ниже рыночных. За это выдали нам от всей деревни одну овцу и четверть мешка гороха. Овцу тут же забили, освежевали. Староста с неохотой выделил три котла для приготовления пищи, и пока варево булькало, крутился вокруг, выпрашивая что-нибудь за гостеприимство, за крышу над головой.

После обеда выставили караул и завалились спать. Я лёг на полу, на разбросанной соломе. Едва закрыл глаза, тут же начали дёргать.

— Господин, господин, вставайте.

Дёргали не нагло, но настойчиво, голос тихий, вкрадчивый и до ужаса неприятный, пришлось открывать глаза. Сквозь полуслипшиеся веки увидел Хруста, вернее, предположил, что это он, ибо различать какие-либо детали или черты в нынешнем состоянии не мог. Голова трещала, во рту пересохло, тело болело. Едва попытался приподняться, расчувствовал вонь, какой-то неясный смешанный запах прелости, дыма и немытых ног. Он ударил в ноздри и растормошил мозг.

Да, меня действительно будил Хруст. Он стоял на одном колене, и увидев, что я очнулся, повторил:

— Господин, вставайте.

— Щенок вернулся?

— Нет ещё, господин.

— А… что ты тогда меня будишь? Сколько я спал?

— Время к вечеру, господин.

К вечеру. Значит, прошло всего-то часа три, можно ещё спать и спать. Выход я запланировал на утро, когда начнёт светать, а сейчас даже не стемнело. Но раз Хруст разбудил, то не ради того, чтоб поздороваться. Что-то случилось. Я так и спросил:

— Что случилось?

— Господин, неприятность у нас.

Резко подпрыгивать и бежать куда-то разбираться с неприятностями не стал. Наступить на змею тоже неприятность, но если она не укусила, то срываться с места необходимости нет, поэтому проговорил со вздохом:

— Не тяни уже, выкладывай.

— Господин, двое наших… понимаете, они пытались сойтись с крестьянкой. Ну… Дочка старосты, молоденькая совсем. Не знаю точно, что произошло, меня самого только подняли, но вроде они деньги предлагали, а потом затащили в амбар. Староста прибежал… В общем, долго объяснять, лучше сами посмотрите.

Я медленно поднялся, подобрал плащ. Не высох ещё. Сука, одежда мокрая, плащ мокрый, поспать не дают. Но старший здесь я, никто другой решать не станет. Какие бы они ни были… Посмотрел с завистью на спящих, зевнул и вышел во двор.

Дождь кончился, тучи разошлись, но солнце уже укатилось за холм, и деревню накрыла серая тень. Такая же тень накрыла и меня, когда я увидел лица стоявших перед домом крестьян. Впереди староста, прижимаясь к нему всем телом, дрожала девчонка лет двенадцати. Платье на плечах разорвано, губы разбиты в кровь, слёзы. Лицо старосты искажено злобой. Взглянув на меня исподлобья, он прошипел:

— Что ж так-то, а? Что ж так-то? Сам сказывал, что не живодёры, а вон ведь… вон ведь как… Мы со всей радостью, гости дорогие, а вы… Разве ж так льзя?

Я мотнул головой, стряхивая остатки сна, и сказал:

— Давай по порядку: что случилось, с кем, когда?

Крестьяне загудели разом:

— Вон… Девочку… Насильники… Как же так? Совсем в бога не веруете… А ещё Пёс…

Последнее высказывание мне не понравилось больше остальных. Получается, кто-то из моих засранцев изнасиловал дочку старосты, а крайним оказался я. Некрасиво получается. Я, конечно, не давал никаких разъяснений по поводу отношений к местному населению, но вроде сами не маленькие, понимать должны. И уж тем более не подставлять меня.

— Ясно. И кто у нас такие несдержанные?

Староста указал на соседний дом:

— Там они. Сделали своё дело, и спать увалились. Вельхезвулы! У одного лицо чёрное, а другого моя Жаннет за палец укусила. Так он ей за это…

Я повернулся к Хрусту:

— Понял, о ком он говорит?

— Да, господин.

— Веди.

И жестом подозвал караульного.

— Вот что, дружок, поднимай людей, хватит им бока на полу отлёживать.

Крестьянский староста сказал, что я Пёс, защитник Церкви, спаситель верующих, и тот, кто под моим баннером, обязан быть таким же спасителем, а получается наоборот… В душе потихонечку нарастал протест: то ли злость, то ли воспитание требовали что-то сделать. Что именно я пока не понимал, но подобную практику надо прекращать. Мы не банда, мы Псы, почти что рыцарский орден, с той лишь разницей, что не связаны монашеским уставом.

Хруст вывел насильников, одному дал пинка, тот огрызнулся. Я признал в нём болтуна, весь день пытавшегося оспорить мои распоряжения. Попробовал вспомнить имя, не вспомнил, как и имя второго. Рожи у обоих расцарапаны, у второго под глазом синяк, но это вряд ли девчонка, слишком широко расползлась чернота, захватив переносицу и надбровные дуги. Это не кулак, скорее уж древко алебарды.

Хруст толкнул болтуна в спину.

— Шевелись, тебя господин зовёт.

— Чего шевелись, чего? Я спал, какого хера подняли? В караул не моя очередь…

Он увидел меня, крестьян, девчонку, хмыкнул, понимая в чём дело. Глазки сощурились, забегали по сторонам.

На улицу начали выходить бойцы. Я дождался, когда вокруг образуется плотный строй, и кивнул старосте:

— Узнаёшь кого?

Староста скрипнул зубами:

— Этот! — он указал на бойца с разбитой мордой. — Держал. Вон, гляньте у неё синяки какие!

Староста задрал рукав дочери и потянул руку вверх, демонстрируя синие отпечатки на запястье.

— Видите? Все видите? Вот! — и заныл. — Ведь ребёнок совсем, первое причастие только приняла. А этот, этот, — начал он беспорядочно тыкать пальцем в болтливого. — Этот её… И что теперь? Как в глаза людям смотреть? Кто замуж такую возьмёт? Порченая…

Он плакал, крестьяне хмурились и молчали. Я посмотрел на своих. Абсолютно равнодушные лица. Подобные вещи случались везде и всегда, на них не обращали внимания, и люди не понимали, зачем их подняли. Услышать, что очередной наёмник поимел какую-то там крестьянку? Ну поимел, и что? Сегодня этот, завтра другой. Жизнь наёмника сто́ит восемь денье, и закончится может в любой момент. Так почему бы не воспользоваться подвернувшимся моментом и не взять что-то сверх ежедневной платы?

Только Сельма и брат Стефан стояли понурые. Сельма кусала губы, келарь крестился. В какой-то момент он повернулся ко мне и сказал:

— Отец Томмазо такое с рук не спускает.

Болтун услышал его слова и глазки забегали сильнее.

— Ну и что? Что случилось-то? Я что ли первый? Да вы все, каждый, да и ты, ты тоже, Сенеген… Что вы все на меня уставились? Ну хочешь, лейтенант, ну отдай им мою плату. Второй месяц я в отряде, вот и отдай. Скоко там уже, много поди? Всё отдай. Мне не жаль. Я с самого начала ей денег предлагал, а она лишь носом шмыгала, соплюха, да глазки строила. Улыбалась так… Сама завлекала. А я чё? Ну взыграло, да. А у кого не взыграет? Но я ж не бесплатно, я ж денег давал. Пусть берёт. Дашь на дашь…

Я спокойно выслушал его монолог и кивнул второму:

— Ты что скажешь?

Тот тряхнул головой и пробурчал:

— А чего сказать? Я её не того, держал только. Мне чё тут? Вот и всё. Давай, лейтенант, отпускай, спать хочется.

— Спать, говоришь… — я указал на двоих бойцов. — Ты и ты. — Тащите верёвку.

Ни тот, ни другой не двинулись. Я резко выхватил меч и плашмя ударил одного по плечу. От удара его качнуло, он едва успел ухватиться за товарища, чтоб не упасть.

— Вы, суки, в уши долбитесь или я говорю тихо?

Оба ринулись в дом на поиски верёвки, а я выставил меч перед собой, попеременно наставляя острие на каждого до кого мог дотянуться.

— Вы подписали договор, в котором обязались выполнять все мои приказы, какие бы они ни были. Забыли? Неисполнение несёт только одно наказание — смерть. Если кто-то думал, что это так, фигура речи, то он ошибся. Каждый, кто нарушит договор… Я обещал найти? Я найду! Кому не нравится, пусть выйдет вперёд и скажет, что я не прав. Есть желающие?

Никто не вышел. Психология стада: все бояться как один, а один как все. Если бы они дружно двинулись на меня, то втоптали в грязь. Но я пастух этого стада — и пастух, и волкодав в одном лице. А они овцы, и будут делать, что прикажут. А я за это буду их кормить и защищать.

— Свяжите этих.

Я ни на кого не указал, просто отдал приказ, но сразу несколько человек рванули к насильникам, повалили, сорвали пояса и связали. Вышли двое с верёвкой.

Ничего похожего на дерево или ворота, или ещё что-то, что могло выдержать тела и не сломаться, поблизости не было. Пришлось ткнуть пальцем в крышу:

— Бросай верёвку через конёк.

Перебросили, на концах сделали петли, подтащили колоду. Накинули петлю на шею болтуну. Он зашипел:

— Ты чего, лейтенант, чего? Да ладно, пошутили и… Ну, чего ты?

Он заныл, закрутил головой в поисках поддержки. Второй трясся, шептал молитву. Брат Стефан подошёл к нему, сунул к губам крест.

— Господин, — зашептал в ухо Хруст, — такое бывает. Мужики, вы же понимаете, без женщин никак. А тут смазливая мордочка, вот и не сдержались. Если всех за это вешать, кто с вами останется? А это всего лишь крестьяне. Кинуть им монету — успокоятся.

— А с чего ты вдруг их защищать начал?

— Господин, я вас защищаю…

— О себе думай, а заодно на ус мотай: мне нужна жёсткая дисциплина, без неё армия превращается в сброд. Мне сброд не нужен, лучше одному остаться.

Брат Стефан громко запел:

— Покой вечный подай ему, Господи. И свет вечный ему да сияет. Да упокоится с миром. Аминь.

Молился он на французском, и меня потянуло сделать ему укор, дескать, мы католики, а не протестанты, молитвы нужно исполнять на латыни… Мля, откуда во мне такое рвение? Не всё ли равно, на латыни или французском?

Я махнул, колоду выбили, и насильники задрыгали ногами, пытаясь уцепиться пятками за стену дома и удержаться. Не удержались. Староста радостно оскалился, девочка прижалась к нему и закрыла ладошками уши, чтобы не слышать сипения повешенных, а я вскинул меч над головой:

— Мы стоим на защите Церкви нашей. В одной руке у нас меч, в другой факел, чтоб освещать себе путь праведный, а нет пути более праведного, чем искоренение дьявольщины в душе человеческой. Так положим жизнь свою во имя защиты имени божьего, ибо мы есть Псы Господни!

Я обвёл взглядом лица бойцов и вопросил:

— Кто мы⁈

— Псы!

— Кто мы⁈

— Псы!

— Помните это.

Крестьяне попадали на колени, рты искривились, в глазах застыл религиозный экстаз. Ну я выдал. Жаль, Николай Львович не видит, он бы оценил.

Зашлёпали копыта по грязи, к деревушке подъехал Щенок. Он буквально вывалился из седла мне на руки и прошептал:

— Нет никого, господин, никто не прошёл. Ждал, ждал… Я бы ещё подождал, да устал очень, промок. Простите.

— Всё в порядке, Венсан, молодец. Эй, Хруст, отнеси мальчонку в дом, пусть поест и спать. Все спать. Всё, шоу закончилось.

Глава 21

Мы ушли, как я и обещал, на рассвете. Тела незадачливых насильников, так удачно послуживших наглядным пособием в деле религиозного и боевого сплочения отряда, понуро висели у стены. Староста спросил, можно ли забрать одежду казнённых. Я сказал, что можно, и мужичок принялся благодарить меня. Я отмахнулся. Лицемер. Он бы так и так раздел их без официального разрешения. Мне захотелось повесить его рядом с этими двумя. На кой хер он оставил девочку рядом с грубыми наёмниками? Я не оправдываю насильников, но и его вина в случившемся тоже имеется.

Вечером мы уже подходили к мосту через Мёз. Деревушка Макси-сюр-Мёз по-прежнему ютилась на берегу реки. От неё дорога забирала к северо-востоку, а дальше путь знакомый, на Армонвиль. Я намеревался сделать привал у знакомого рыбака. Где дважды заночевал, там и в третий раз можно, а завтра снова начнём месить сапогами весенние дороги Лотарингии. Отсюда до Водемона оставалось около девяти лье, вполне подходящее расстояние для одного перехода.

Однако, чем ближе мы подходили к мосту, тем тяжелее становилось на душе. Происходило что-то непонятное. Вход на мост был перекрыт рогатками, возле них толкались люди, замерли повозки, торчали конусные крыши шалашей. То ли табор встал, то ли пробка образовалась, но скорее всего что-то третье. Ещё издалека была слышна перебранка, к небу поднимались дымы костров.

Я дал знак замедлить шаг, и вместе с Хрустом вышел в голову колонны. Людей у моста было не меньше трёх десятков, то есть, примерно, как нас. Телеги они поставили полукругом, полностью загораживая проход, но при необходимости их можно было легко откатить в сторону. Над кострами висели котлы, варили что-то, в воздухе чувствовался сытный запах рыбной похлёбки.

— Это не просто так, — проговорил Хруст. — Наверняка Бодрикур решил установить заслон.

— Само собой, — кивнул я. — Вопрос: против кого? Если нас ждут, это один расклад, а если решил пошлину за проход собрать для пополнения бюджета, тогда опасаться нечего.

— И как узнать?

— Подойти и спросить. По-другому не получится.

Мы продолжили идти к мосту. Нас заметили и, похоже, заволновались. Позади повозок встали копейщики и несколько стрелков, я насчитал четырёх арбалетчиков и пять лучников. Внутри возник холодок, совсем не хотелось идти вот так в открытую, не понимая, что тебя ждёт. Кажется, что каждая стрела нацелена именно в твою грудь, и вдруг у кого-то дрогнет рука, взыграют нервы. Мля… Котта взмокла. Утром надел сухую, и на тебе снова!

Но страх не лучший стимул для поднятия духа; то же, что и я, сейчас представлял каждый боец позади меня, в том числе и Хруст, и все смотрели, как я буду вести себя, что сделаю. Если продемонстрировать походку на согнувшихся ногах, они дрогнут. Поэтому я принялся насвистывать. Мотивчик простенький, незамысловатый, но с огромным смыслом и духоподнимающим настроением: а нам всё равно, а нам всё равно… Никто эту песенку не знал, но бойцы приободрились и заулыбались, вот какова сила советской эстрады.

Когда до повозок оставалось метров тридцать, мужчина с чёрной бородкой поднял руку и крикнул, стараясь придать голосу больше громкости:

— А ну стой!

Судя по его лицу, да и по лицам его солдат, наше появление их не обрадовало. Три десятка наёмников — это не купеческий обоз и не возвращающиеся с торга крестьяне. А они… Они явно не вокулёрское ополчение и не наёмники, простые деревенские мужички. Рано утром или в обед от капитана прискакал гонец с приказом перекрыть собой мост в Лотарингию. Уточнять почему и зачем не стали, надели стёганки, подхватили у кого что есть из оружия, которое по большей части охотничье, и заступили на пост. Повозки были установлены так, чтоб помешать тем, кто пойдёт по мосту, а не со спины, и наше появление их если не напугало, то однозначно заставило напрячься. Однако предводитель, как и я только что, старался держаться бодрячком, что получалось у него плохо.

— Стой, говорю. Эй! Не слышишь что ли?

Я дал знак остановиться, а сам сделал ещё несколько шагов, подходя к баррикаде вплотную. Хруст двинулся было следом, но я велел оставаться на месте. Мужички смотрели только на меня. Взгляды угрюмые и не сулящие ничего хорошего. Я положил ладони на край повозки, демонстрируя, что не держу в руках оружия, и сказал строго, но без вызова:

— Кто такие? Почему перекрыли дорогу?

— Ты сам кто будешь? — спросил чернобородый.

Я призадумался. Как они среагируют, если признаться, что мы отряд Псов Господних? Бодрикур вряд ли объявил нас вне закона, не враг же он сам себе, чтоб объявлять войну святой инквизиции. Это он втихаря может нам ножом в брюхо ткнуть, а в открытую не посмеет. Но здесь неподалёку деревня, из которой мы не так давно девушку казнили, Жанну д’Арк, и часть этих мужичков могут быть её односельчанами, а то и родственниками. Не нарваться бы на месть.

То, что я видел сейчас перед собой, преградой для нас не являлось. Мы разберём тут всё по досочкам. Но потери будут, а допускать их не хотелось, тем более что под понятие «потери» в первую очередь попадал я. Стрелки по-прежнему держали меня на прицеле.

Можно попробовать маленькую хитрость.

— Я лейтенант замка Вокулёр.

Чернобородый выпрямился, лица вокруг расслабились и посветлели.

— Что ж вы сразу не сказали, господин. Ждём вас. Нам как с утра велели, так тут и сидим. Люди с той стороны идут, мы к ним с допросами: кто, откуда, чего надо? Злятся. И понятно, почему злятся. Кому понравится, когда вот так лезут с вопросами? Да и нам тоже. Весна на дворе, дел невпроворот, а мы сюда. Долго ещё сидеть будем?

Прав я оказался, они все местные, надо распускать народ.

— Всё, отсиделись, закончился ваш караул. Мы вас сменять пришли.

Мужички загудели, кто-то потянулся к шалашам собирать пожитки. Чернобородый кивнул:

— Вот спасибо, вот уж радость!

— Не забудь отблагодарить за радость. У вас тут котлы бурлят, так вы их с собой не забирайте, а то мы так спешили сменить вас, что припасы дома оставили.

— Ну, это само собой, мы ж не вот кто, понимаем, — и развернулся к своим. — Эй, Пьер, жратву не трожьте, людям оставьте. Вы своё брюхо дома набьёте. И лошадей выводи, отгоняй телеги.

За десять минут мужички свернули караул, забросили на повозки пожитки и направились в сторону дома. Я подмигнул Хрусту:

— Располагайтесь, столы накрыты.

Котлы очистили быстро, легли спать в шалашах, но долго я отдыхать не позволил. В любой момент могли подойти отряды Бодрикура или Рене Анжуйского. То, что взяли в осаду Жуанвиль, ровным счётом ничего не значило, ибо основные действия намечались на территории Лотарингии, то бишь, по ту сторону Мёза. Не буду гадать, кто первый затеял свару, ибо это наверняка Антуан де Водемон. Карл Лотарингский назначил наследником Рене, как мужа своей дочери Изабеллы. Антуана такое решение взбесило, ибо он родной племянник Карла и единственный наследник по мужской линии, что как бы делало его первым в очереди на престол. Это как спор за дом между мной и Мартином: по документам моё, а по праву первородства — старшего брата. По логике, я должен быть сейчас на стороне Рене, причём не только из-за сходства личных конфликтов, но и по политическим причинам: Рене является сторонником дофина, как и я, а граф де Водемон во всём поддерживает герцога Бургундии, а стало быть, и англичан. Мне это не нравилось, однако в виду последних событий иного выхода не было. Успокаивало то, что конфликт носил местечковый характер. Два феодала затеяли свару из-за наследства, что случалось часто, и никакой политикой здесь не пахло.

В общем, оставаться на территории подвластной Рене Анжуйскому нам было опасно. За два часа до рассвета я поднял отряд и двинулся к Армонвилю. Дорога знакомая и, судя по следам, последнее время по ней часто ходили. Земля после дождя просохнуть не успела, ноги вязли в грязи, скользили, идти приходилось опираясь друг на друга. К тому времени, когда солнце начало плотно давить на глаза, отшагали не меньше двух лье. Потеплело, над землёй поднялась дымка испарений.

— Господин, — тронул меня за рукав Хруст, — впереди всадники.

Солнце мешало рассмотреть, что реально твориться на дороге. Я нагнул голову, прикрыл ладонью глаза. Действительно, несколько тёмных силуэтов, облитых солнечными лучами, возникли на пригорке. Они двигались шагом, неторопливо, совершенно не опасаясь невесть откуда взявшегося военного отряда. Когда между нами оставалось всего пара десятков шагов, я дал знак остановиться. Первый всадник натянул поводья и поднял руку. Это был сержант и, судя по снаряжению, не самый последний в армии своего господина. На нём была кольчуга, поножи, наручи, простолюдину надо сильно постараться, чтоб заслужить право носить такие доспехи. На сером сюрко выделялся герб: жёлтый щит с красной перевязью и тремя алерионами на них.

Сержант склонился с седла и спросил, глядя мне в глаза:

— Кто вы? Что делаете на землях графа де Водемона?

Его взгляд ощупывал наши сюрко, но ни на одном не находил герба или иной приметы, хотя бы косвенно указывающей на нашу принадлежность. Моё сюрко давно пришло в негодность, голова пса потеряла очертания и скрылась за слоем крови и грязи, то же и у Чучельника. Со стороны мы выглядели как банда живодёров, бесхозных наёмников и, похоже, сержанту это понравилось.

— Мы скромные паломники, идём, никого не трогаем, — с усмешкой проговорил я. — Неприятностей не ищем, ну а если найдём, в сторону не отступим.

— Ага, паломники стало быть, — кивнул, выпрямляясь, сержант. — Работу ищете или по святым местам погулять решили?

— Это смотря какая работа. Если землю копать, то мы к такой не приучены. Да у нас и лопат нет, только это, — я похлопал по рукояти меча.

Сержант ещё раз окинул строй взглядом.

— У моего господина может найтись для вас работа. Землю копать точно не придётся.

— И почём нынче землю не копают?

— Ну, это ты не со мной будешь договариваться. Идите прямо по дороге, через два лье увидите холм, на нём старое укрепление, внизу деревня, Армонвиль называется. Доводилось слышать?

— Краем уха. Говорят, глушь та ещё.

— Сейчас там многолюдно. Найдёшь господина дю Валя, с ним обговоришь и цену, и всё остальное. Он капитан в армии моего господина, решает вопросы с вашим братом-наёмником.

— Ив дю Валь, рыцарь-баннерет под Андреевским крестом? — уточнил я.

— Знаешь его?

Ну ещё бы не знать, хех. Свела кривая недоразвитая. Последний раз я видел его месяца четыре назад в трактире Паньи-сюр-Мёз, он проезжал в Бар-ле-Дюк вместе со своей свитой. Только он меня не узнал. Впрочем, слишком много чести узнавать какого-то дворянчика, когда-то осмелившегося послать его нахер.

— Видел его на турнире.

— Ага, это он любит, — кивнул сержант. — Турниры он ставит даже выше войны и девок. Мне тоже доводилось его видеть. Жёстко бьёт, не каждый способен такой удар выдержать. Я рад, что герцог Филипп прислал его в помощь моему господину.

Я кивнул: да, неплохо. Рыцари подобного уровня являются украшением любой армии и часто выступают в качестве скрепа её рядов. Жаль только, что при этом они не являются гарантом победы, взять хотя бы битвы при Азенкуре и Никополе, где в буквальном смысле полёг весь цвет французского и европейского рыцарства, в том числе и отец господина этого сержанта.

Ну да что о прошлом рассуждать, когда впереди такое мутное будущее. Мы двинулись дальше. Чем дальше шли, тем оживлённее становилась дорога, не вот чтобы пробка на проспекте Гагарина, но встречняк валил, не обращая внимания на распределение направлений по полосам. Пару раз мы лоб в лоб сталкивались с тяжёлыми телегами, и возчики никак не могли взять в толк, что двигаться им нужно, придерживаясь правой стороны дороги. Да и с попутным направлением не всё было гладко, что лишний раз убеждало в отсутствии в средневековье правил дорожного движения.

Повозки по большей части принадлежали маркитантам. Узнав о надвигающихся боевых действиях местный ушлый народец оживился и занялся выгодной для себя торговлей, в первую очередь продовольствием. К ним присоединились торговцы душой и телом — странствующие монахи из нищенствующих орденов и проститутки. Все они стекались к Армонвилю в поисках дохода, превращая округу в сплошной бардак. Ещё на подходе к деревне по обочинам начали появляться шалаши, палатки, крытые повозки, а вокруг холма и вовсе возник временный городок: шатры, люди, лошади, дымы костров.

С самим motte castrale тоже произошли перемены. Во всю работали плотники, поправляя частокол и главное здание. Навесили новые ворота, углубили ров, починили перекидной мост. На страже стояли не пять шотландцев в бело-зелёных расцветках, а десятка три латников с алерионами на груди.

Армонвиль в состав графства Водемон не входил, это владение герцога Лотарингии, и по всем канонам владетельного права то, что сейчас происходило, называлось отчуждением частной собственности в свою пользу, по-простому — захватом. То бишь, война уже началась. Впрочем, Рене Анжуйский, как полноправный отныне владелец Лотарингии, перед Антуаном де Водемоном в долгу не оставался, осадив его замок Жуанвиль. Я тот замок не видел ни разу, но по рассказам очевидцев это было неплохое укрепление, с разбегу не взять, так что новый герцог ещё долго будет выплясывать вокруг его бастионов.

На мой взгляд, торчать сейчас под стенами Жуанвиля было большой глупостью. Пока Рене полировал стены замка телами своих воинов, граф де Водемон собирал армию, и судя по размерам лагеря, она уже состояла из семи-восьми сотен пехоты и полутора десятков лёгкой кавалерии, и каждый новый день её только увеличивал. Без понятия, куда Водемон двинет эти силы, возможно на Нанси, главную резиденцию герцогов Лотарингских, а возможно на Бар-ле-Дюк. Его задача заполучить наследство, а не отстоять Жуанвиль. Если у него получится, то тиски вокруг дофина Карла сожмутся ещё теснее. Мне с моим привитым французским патриотизмом этого не хотелось, но, похоже, выбора нет, придётся сражаться за тех, кто не стремится убить меня.

— Куда прётесь?

Вопрос был адресован мне, мне на него и отвечать. Я шепнул Хрусту, чтоб отошли на обочину, и подошёл к воротам.

— Говорят, вам люди нужны…

— Кто говорит?

— Сержанта встретил на полпути от Мёза. Посоветовал к дю Валю обратиться, сказал, он здесь все вопросы решает.

— Вопросы здесь решает граф де Водемон! — с вызовом проговорил латник. — А этот… действует по его поручению. Жди, сейчас человека позову, он проводит.

Латник ушёл, а я призадумался: оказывается, местные ребята не очень-то любят дю Валя, я бы даже сказал, совсем не любят. При упоминании его имени латник состроил такое лицо, словно уксуса хлебнул, причём, неразбавленного. В своё время Щенок собирал для меня информацию о нём, из которой выходило, что Ив дю Валь родом из Лотарингии, поссорился с сюзереном, после чего ушёл под руку герцога Филиппа. Тот его принял, обласкал, сделал баннеретом, а теперь вот прислал обратно. Вроде бы, ситуация ничем не примечательная, такое часто происходит, и никто ни на кого зла за это не держит. Но тут, похоже, дю Валь не сам ушёл, его попросили и назад не звали. А он заявился, да ещё сразу большим начальником. С его крутым нравом и высокомерием ему и старых обид не забыли и новые наверняка прибавились. И вообще мне интересно, какого хера он делал в трактире на полпути между Тулем и Бар-ле-Дюком? Бар-ле-Дюк столица герцогства Бар, где заправляет наш незабвенный Рене Анжуйский. Вряд ли Ив дю Валь ездил туда поесть грибов со сметаной в лучшем местном ресторане, да и рыцарских турниров в том районе не было. Значит была встреча. С кем? С Рене или… Учитывая, что дю Валь доверенное лицо герцога Филиппа, можно сделать предположение, что он доставил кому-то важное послание. Важное — потому что иначе послали бы какого-нибудь конюха на хромой кобыле, а не целого рыцаря-баннерета с эскадроном экюйе и кутилье. Эх, жаль, что нет отца Томмазо, он бы во всём этом разобрался.

Ладно, сделаем зарубку в памяти, посмотрим, как на этом сыграть можно.

Вернулся латник, с ним притопал Вассер — экюйе баннерета, тот самый, который назвал меня шавкой. Он осмотрел наш отряд презрительным взглядом и спросил лениво:

— Ну, кто тут, хех, капитан этой драной роты?

Рота громко конечно же сказано, но тридцать три человека, плюс четыре мула и две лошади — это не кучка живодёров в Булонском лесу, так что определение «драная» нам тоже не подходит.

— Лейтенант, — поправил его я. — Пока что лейтенант, а дальше посмотрим.

— Да мне хоть князь польский, главное, помни: под знамёнами моего господина ты — дешёвая пешка, которая ходит лишь только после того, как ей позволят. Уяснил?

— Ну, я пока ещё не под знамёнами твоего господина, но общий посыл ясен.

Вассер качнулся на пятках и кивнул:

— Иди за мной.

Внутренняя часть motte castrale изменилась сильнее, чем это виделось снаружи. Мусор убрали, боевой ход восстановили. Поправили конюшню, главное здание. Воздух пах свежей стружкой и краской. Везде где только можно развесили знамёна, вымпелы, флаги. Изображения по большей части повторяли гербы Лотарингии, Жуанвиля и Водемона, но не мало было и прочих гербов, в том числе Андреевский крест на золочёном поле. Похоже, под Армонвиль съезжалось титулованное дворянство всех окрестных земель, даже из Германии. Это уже не походило на междусобойчик двух феодалов, нарыв назревал серьёзный.

Вассер провёл меня в дальнюю часть укреплений, где находился артиллерийский двор. Признаться, я не ожидал увидеть артиллерию. Три десятка полутораметровых бомбард[1] уставились широкими рыльцами в стену частокола. Стволы были стянуты железными кольцами по всей длине и помещены на деревянные ложа. Рядом в корзинах лежали каменные ядра и гравий. Вокруг сновали люди, подвезли на телеге бочки с порохом. Скорее всего, весь артиллерийский наряд был предоставлен Бургундией, в этом плане она была на передовых позициях средневековой военной мысли и не стеснялась этой мыслью пользоваться. Вопрос лишь в том, почему только бомбарды? Могли бы и кулеврин подбросить, причём, не только тех, которые типа пушки, но и ручных, типа аркебуз или пищалей. Впрочем, ручное огнестрельное оружие не слишком котируется в данное время, оно ещё слишком примитивно, и арбалет в этом плане более надёжное изделие особенно со стальной дугой. Стрелков с такими арбалетами я видел возле ворот. Если у Водемона таких хотя бы сотни три, то бойцам Рене Анжуйского — или уже Лотарингского? — на поле боя придётся очень несладко.

Но это случится ещё не скоро, а вот моя третья встреча с дю Валем уже подбиралась к своему началу. Баннерет разговаривал с пожилым мужчиной в кожаном фартуке поверх сине-зелёной котты. Можно было бы подумать, что это кузнец, но для такой работы руки его были слишком тонкие, я бы сказал: изящные. Эти руки никогда не поднимали молот, в лучшем случае, перо и книгу.

Дождавшись окончания разговора, Вассер шагнул вперёд и несмело позвал:

— Господин…

Дю Валь резко обернулся, брови недовольно сошлись.

— Чего тебе?

— Ещё один отряд наёмников, господин.

Взгляд бургундца переместился на меня. Наши глаза встретились и схлестнулись, словно два меча. Удар, удар, снова удар, искры. Несмотря на сильный нажим, я голову не опустил, продолжая смотреть на дю Валя ровно. Ему это не понравилось. Привык повелевать теми, кто ниже по статусу, и любое сопротивление воспринимал как вызов. Но затевать ссору, как в первую нашу встречу, здесь и сейчас он не станет. Хотя ему очень хотелось! Не привык отступать. Однако начинать перепалку непонятно с кем, когда кругом люди, это удар по собственной репутации. Начнутся обсуждения: что, как, почему, выясниться, что я просто пришёл обговорить найм, и вдруг такое. Да ещё не дай бог я окажусь с ним на равных. А он рыцарь, постоянный участник турниров и падармов, победитель, для него репутация не пустой звук. Нет, рисковать он не станет.

— Кто такой? Как звать?

Он не признал меня. Очень хорошо.

— Вольгаст де Сенеген.

— Сенеген… Это где-то в Шампани?

— К северу от Реймса.

— Ясно. Сколько у тебя людей?

— Пятьдесят.

— Пехота?

— Да.

— Двенадцать денье на человека, пропитание сам добывать будешь, маркитантов у нас хватает. Договор на три месяца, оплата по завершении компании.

— Не пойдёт, — твёрдо проговорил я. — Два трети сразу, треть потом. Иначе с чем я к маркитантам пойду? В долг они не отоварят.

— Половину сейчас, половину потом.

— По рукам.

— Но запомни, Сенеген, если сбежишь раньше времени или откажешься выполнять приказ, повешу всех, и тебя в том числе.

— Не сбегу.

— Рад это слышать. Ступай. Вассер, покажи ему место, где они смогут шалаши поставить.

Ив дю Валь отвернулся, показывая, что разговор окончен, а я подмигнул экюйе:

— Ну что, Вассер, иди показывай, что господин велел. Но сначала будь добр выдать мне тот заветный мешочек серебра с половиной моей оплаты.

[1] Бомбарда — одни из первых артиллерийских орудий различных калибров и конструкций, весом от нескольких килограмм до нескольких тонн.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Псы Господни 2

Content

Псы Господни 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene