Дарья Чернышова

Первенцы

© Дарья Чернышова, 2024

© Мария Василенко, иллюстрация на обложке, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Умеренность

Белый котенок пищал так жалобно, что у любой молоденькой девушки слезы навернулись бы на прелестные глаза. Зачем он забрался на дерево, выяснить невозможно: как говаривали люди, зверя поймет лишь зверь – или человек, если только он колдун. Правда, Ветта Ольшанская колдовать не умела, да и глаза ее прелестными никто назвать не решался – выпученные, как у рыбы, и неопределенного, грязного цвета. Она передразнила мяуканье, закатала рукава простенького платья и приступила к спасению котенка в беде.

Довольно смело задрав подол – Ветта знала, что никто не увидит, поскольку все немногочисленные домочадцы находились в усадьбе, а до ближайшего соседа и не докричаться, – молодая госпожа Ольшанская забралась повыше и ловко схватила зверька. Ветта спрыгнула на землю, отпустила котенка, надеясь, что он доживет до возраста, когда от него будет толк – мышей в доме водилось предостаточно, – и только потом отряхнулась. Взглянула на дерево, удостоверяясь, что где-то там не стонет еще один несчастный зверек. Вздохнула. Старая ольха качнула ветвями на ветру, словно вздыхая вместе с ней.

Считалось, что это необычная ольха, чьи корни ушли в землю во времена, когда все люди были колдунами. Оттого и листья ее зеленее, и ствол крепче, и никакие морозы да засухи ей не страшны. По этому дереву называлась и усадьба, к которой теперь направлялась Ветта, просто и ясно – Старая Ольха. Путешественник, впервые услышавший это название, имел обыкновение спрашивать: «Где же Новая?» Местные привыкли отвечать: «Уже и Новая сгинула, а Старая стоит и будет стоять, пока мир не рухнет».

Деревянный домик, слывший когда-то обителью одной из самых богатых и древних фамилий Берстони, теперь походил на остов погибшего корабля. В дверях показалась Гавра – последняя служанка господ Ольшанских, старая кормилица, пережившая большинство своих питомцев, которая выступала в роли прачки, кухарки и любых других ролях, необходимых в хозяйстве в конкретный день. Помогал Гавре только ее внучатый племянник Сташ, громила, отличавшийся большой любовью к насекомым и физическому труду. Возможно, парню нравилось что-нибудь еще, но сказать об этом он просто не мог: с самого рождения Сташ глух, как пробка.

Заметив Ветту, Гавра указала сморщенным пальцем на окошко второго этажа.

– Госпожа звала, – гавкнула она, – сундук открыла. Пока ты гуляла, из Кирты кто-то с письмом прискакал.

– Что в нем было?

– Почем мне знать? – отмахнулась Гавра и поковыляла прочь, озираясь, наверное, в поисках Сташа.

Ветта легко взбежала по скрипучей лестнице и нашла мать там, где и ожидала – в светлице, у сундука с платьями.

Госпожа Берта критически осматривала наряды дочери – вернее, те, что когда-то были ее нарядами, но перешли к Ветте, как только та подросла. Зеленое платье, лежавшее на крышке сундука и безнадежно вышедшее из моды много лет назад, очевидно, не устраивало госпожу Ольшанскую, но найти что-нибудь получше она не могла. Едва Ветта появилась в комнате, мать оглядела ее с ног до головы и задумчиво заметила:

– Если одолжить денег на хорошую ткань, я смогу сшить на тебя новый наряд.

Ветта начала понимать, в чем дело, но эта мысль ей совершенно не нравилась.

– И как мы будем отдавать долг?

– Я что-нибудь придумаю.

– В нашем положении, матушка…

Госпожа Берта сверкнула небесно-голубыми глазами так красноречиво, что Ветта осеклась. Мать тем же рассудительным тоном сказала:

– Из любого положения можно выйти.

Ветта не сумела сдержаться:

– Замуж, например?

– Приструни высокомерие. Тебе девятнадцать, пора бы уже.

«Будто я этого не знаю», – раздраженно подумала Ветта, прекрасно помнившая, как гордилась ее мать тем, что начала рожать детей уже в пятнадцать лет. Маловажно, что выжили только двое, а теперь Ветта и вовсе отдувалась за всех.

Полгода назад без вести пропал Войцех, ее старший брат и номинальный глава семьи. Номинальный – поскольку, во-первых, делами занималась госпожа Берта и, во-вторых, от Старой Ольхи стараниями Войцеха остались лишь сама ольха да трое последних Ольшанских. Ветта любила брата, но унаследованные им от отца безалаберность и пристрастие к выпивке окончательно превратили имя господ Ольшанских в нарицательное.

Один из свидетелей, якобы опознавших исчезнувшего Войцеха, клялся, что тот всплыл у южного берега речки Подкиртовки, – это сказал рыбак Янко из Малой Митлицы, человек возрастной и уважаемый, поэтому его слову многие поверили. Двое других, имена которых затерялись в вихре слухов, заверяли, что господин Ольшанский напился вусмерть и окочурился на заднем дворе корчмы, – правда, один упоминал «Двух батраков», а второй – «У Петера».

– Так или иначе, – продолжила госпожа Берта, – через десять дней мы отправимся к Ройде на памятную. Дух его брата как раз упокоится, и можно будет безбоязненно вспомнить о житейском. О наследниках, скажем, позаботиться.

Ветта ничего не ответила. На памятную трапезу к соседям, Ройдам, в ужасно древний замок Кирта, стоящий на берегу реки недалеко от границы с Ольшанскими, они однажды уже ездили – только тогда поминали Ройду-отца, а Гельмут, ныне покойный, жил да здравствовал, и госпожа Берта подумывала сосватать дочь ему. Но владельца Кирты женитьба совершенно не интересовала – как и женщины в принципе, если верить другим отвергнутым невестам. Ветта не верила: у Гельмута – и это она знала наверняка от подкупленной матерью киртовской прачки – в младших конюхах ходил незаконный сын. Пока госпожа Берта могла платить прачке, в Ольхе знали даже, как зовут девку, с которой в этом месяце развлекается Ройда, но однажды деньги закончились, и оставалось довольствоваться сплетнями.

С предыдущей поездки прошло почти четыре года, и вот Гельмут лежал в могиле, а господином Ройдой звали его брата Марко, героического Крушителя Черепов. О нем почти никто не сплетничал, а изредка появлявшиеся слухи вызывали мороз по коже. Отбывший в военный поход еще до смерти отца, Крушитель Черепов вернулся лишь теперь, когда Кирта осиротела, чтобы принять наследство – то, что Гельмут, известный страстью к азартным играм, от него оставил. В этом смысле Ветта могла даже посочувствовать господину Марко, хотя ее состояние значительно скромнее, чем его: старшие братья подвели их обоих.

– Ты слушаешь? – спросила госпожа Берта. Ветта кивнула, но мать недовольно цокнула. – Вижу, что не слушаешь. Я говорю, что Марко еще нестарый, а с войны привез немало добычи. Если не вернет Ройдам былое богатство, то уж точно поправит дела. Всем этим нужно грамотно распорядиться… И жениться, обязательно жениться. Почему бы и не на тебе.

Ветта смолчала и на этот раз. Ответ на вопрос «почему бы и не на ней?» довольно прозрачен – она видела его в своем отражении. Рыбьи глаза, пухлые губы и широкий плоский нос, усыпанный отцовскими веснушками, не созданы для увековечивания в портрете.

Когда вдруг пошла повальная мода на портреты, даже в покосившейся Старой Ольхе нашлось место для точеного профиля госпожи Берты кисти непревзойденного Драгаша из Гроцки – на эту блажь ушли последние деньги. Несправедливость мироустройства в случае этой семьи показала себя во всей мощи: от красавицы-матери Ветта не унаследовала ничего, кроме каштановых волос и статной фигуры. Вот только до фигуры дело не доходило, поскольку всех женихов отпугивало ее лицо.

– Жаль, что Войцех не уродился воином, – вздохнула госпожа Берта. – Поход против Хаггеды оказался прибыльнее, чем все думали. Если бы он поехал, сейчас мы могли бы уже нанять батраков, чтобы земля не простаивала без дела.

«Но Войцех мертв, – подумала Ветта, – и уже все равно, кем он уродился». Если у матери оставались сомнения – трудно назвать их надеждами, – то Ветта признавалась себе в том, что никогда не увидит брата. И не только из-за слухов: ей казалось, сердце подсказывает истину. Какая разница, что убило бы Войцеха: выпивка или Хаггеда – его место больше никто не сможет занять.

А Хаггеда, распростертая на огромной территории у восточных границ Берстони, убивала много. Страна, о которой детям рассказывали страшные сказки, оказалась не просто союзом полудиких воинственных племен, а сильным государством, объединившимся перед лицом внешних врагов. Говорили, что хаггедские женщины сражаются наравне с мужчинами и кормят младенцев кровью, смешанной с грудным молоком, – Ветте хотелось бы знать, в каких пропорциях.

Она с трудом представляла, когда именно и почему началась война, длившаяся, казалось, всю жизнь, хотя в действительности – лишь несколько лет. Мать и Гавра называли одни даты и причины, девушки с рынка в Митлице, основной источник новостей для Ветты, – другие, а мужчины, чьи разговоры ей удавалось услышать, – третьи. Теперь, когда вернулся Марко Ройда, она надеялась выяснить правду – хотя выйти замуж, чтобы наконец освободиться от давления матери, тоже оказалось бы очень кстати. Ветта впервые подумала о браке в этом ключе, и привычное отвращение отступило.

Но госпожа Берта заботливо вернула все на свои места.

– Найди Сташа, пусть натаскает воды. Я тебя вымою и осмотрю, а в последующие несколько дней, будь добра, воздержись от прогулок по самым грязным местам нашего владения. Накануне поездки в Кирту снова примешь ванну. Нельзя показываться на глаза жениху в твоем обычном виде.

– Поездки? – процедила Ветта. – Мне любопытно, на чем же мы поедем, если последнюю лошадь продали прошлой весной.

– Об этом я договорилась. Нам одолжат кобылу в Митлице.

– Кобылу? Мы поедем на одной лошади?

– Строго говоря, – отметила госпожа Берта, убирая зеленое платье обратно в сундук, – это две лошади. Кобыла беременна.

Ветта развернулась, чтобы мать не увидела, как она закатила глаза, и спустилась во двор, искать Сташа. Она в самом деле немного испачкалась, доставая глупого котенка с ольхи. Поскольку звать слуг не имело смысла, Ветта обошла усадьбу, но нигде не увидела ни старуху, ни Сташа. Подумав, она направилась по узкой дорожке, ведущей к деревне: вдруг Гавра взяла внука с собой на рынок. Тропинка проходила через небольшую осиновую рощу, в тени которой путник спрятался бы от палящего солнца. Но в последние несколько лет жара стояла редко: даже летом все время лили обильные дожди, и это крайне беспокоило землевладельцев.

Посреди рощи Ветта услышала странный звук, замерла и огляделась. Когда звук повторился – гул, похожий на коровье мычание, только намного более страшный, – она прижалась спиной к стволу осины, готовая снова залезть на дерево, если придется. Но вот совсем рядом послышалось знакомое ворчание, и Ветта с облегчением выдохнула.

– Клятые твои букашки, – бормотала Гавра, подталкивая Сташа, чтобы шел побыстрее, – детина здоровенный, а ума, что у навозника. Госпожа Ветта? – тем же тоном спросила она, будто не веря собственным глазам. – Только ведь гуляла, опять захотелось? Мать браниться не будет? Я вот, гляди, ругаю своего, совсем с этими букашками от рук отбился.

Меж стволов промелькнуло движение, а потом повторился гул. Ветта перевела дух: это все-таки мычала корова – похоже, потеряла стадо. Слуга указал на нее мясистым пальцем и потянул за собой старуху, но та будто вросла ногами в землю, и он сдался, расстроенно опустив лохматую голову.

– Я как раз искала Сташа, – выдохнула Ветта. – Нужно набрать воды, искупаться.

Громила посмотрел на нее добрыми глазами и закивал, будто все услышал. Гавра костлявой рукой ткнула его в бок. Ветта почему-то задумалась о скоротечности жизни.

До памятной трапезы в Кирте оставалось десять дней.

Повешенный

До памятной трапезы в Кирте оставалось десять дней. Марко Ройда отсчитывал их с нетерпением: надеялся, что потом, когда дух брата найдет покой, он наконец-то сможет поспать.

С самого возвращения Гельмут преследовал его во тьме. На войне он забыл, что значит видеть сны, и даже этот неясный, зыбкий силуэт заставлял Марко просыпаться в поту. Он страшно злился на брата – за то, что тот умер, не дождавшись победы над Хаггедой, а теперь и за то, что не давал спать. Но этим утром Марко ощущал скорее растерянность, чем раздражение, потому что Гельмут вдруг заговорил.

Господин Ройда, еще не привыкший к этому статусу, позавтракал яйцами с зеленью, сидя во главе пустого круглого стола, как повелось при брате, любившем подчеркивать собственное одиночество, и направился во внутренний двор. Широкую крутую лестницу, по которой всего полгода назад ходил Гельмут, казалось, не мыли уже давным-давно, а Марко не терпел беспорядка в доме – этого ему с лихвой хватило на полях сражений.

– Свида! – крикнул он, оказавшись во дворе замка.

Управляющий Кирты, лысеющий, но еще не дряхлый мужчина с вывернутой от рождения стопой, возник будто из-под земли.

– Чем могу, господин?

– Я хочу ходить по лестнице, не опасаясь наступить в кучу крысиного дерьма.

Свида поклонился и исчез даже быстрее, чем появился, чтобы выполнить пожелание хозяина, – Марко никогда не понимал, как он так бегает с этим увечьем.

Управляющий с самого приезда не оставлял Ройду в покое: после него владение некому наследовать. Марко не хотел с этим разбираться, по крайней мере, не прямо сейчас, когда у него в руках находилось разваливающееся хозяйство, о чем без обиняков сообщил старику. Свида не унимался: мол, после памятной трапезы необходимо устроить смотрины и подобрать хорошую, здоровую невесту, чтобы к следующему году родила ребенка. «К чему такая спешка? – мрачно спрашивал Ройда. – Опасаешься, что и меня вдруг хватит удар?» Старик молча отводил глаза, Марко отсылал его прочь. Спустя время все повторялось вновь.

Погано от такого на душе.

В воздухе летала мерзкая пыль: Ройда откашлялся и сплюнул. На том месте, где только что стоял управляющий, оказался конюшонок Гашек, несущий в руках охапку высушенного сена. Марко поморщился, когда мальчишка опустил голову и пробормотал приветствие, – слишком живо возник в памяти образ покойного брата.

«Взгляни на меня, – велел этой ночью Гельмут. – Взгляни на меня, ты, Марко, могучий Крушитель Черепов».

Ему пришлось последовать за Гашеком, потому как они оба направлялись в конюшни. Гельмутов Ворон, бойкий шестилетка, за которого, как пожаловался Свида, отдали чрезмерную сумму денег, будто почуял невысказанные намерения Марко и довольно фыркнул. Ройда не понимал, что особенного в этом коне, кроме имени – Ворон сиял белизной, как свежевыпавший снег.

Свида не мог сказать, кто и почему так назвал жеребца – продавец или сам Гельмут, – но это и не имело значения. Гашек суетился вокруг, изредка поднимая на господина перепуганный взгляд, и иногда замирал с приоткрытым ртом, будто хотел о чем-то спросить. Марко, делая вид, что не замечает мальчишку, сам оседлал Ворона и хотел уже уезжать, как вдруг за его спиной женский голосок промурлыкал:

– Доброе утро, господин Марко.

Он не обернулся, и так зная, что увидит Лянку, прачку, которая больше всех радовалась его возвращению. Что-то непонятное стало с приятной девчонкой, какой Ройда помнил ее в детстве: в прежде пустых и светлых глазах теперь будто беспрерывно тлели угли. По всей видимости, она вынашивала план по его обольщению или подобную глупость, на которую Марко не собирался тратить времени.

– Здравствуй, Лянка. Я уезжаю в поля.

– Не смею вас задерживать. Я только хотела узнать, не нужно ли что-нибудь постирать.

– Спроси Свиду, – вскочив в седло, ответил Марко, не слишком довольный необходимостью проговаривать очевидные вещи вслух.

Но Лянка не сдавалась.

– А правда, что вы, господин… – протянула она, мягко прикоснувшись к его сапогу. – Там, на войне… Болтают разное…

– Кто болтает и где их найти?

Вопросы сразу иссякли. Лянка, конечно, прежде не общалась с мужчинами, вернувшимися из похода, и не могла знать, что вернейший способ отвратить такого от себя – этим вот кошачьим тоном спросить что-нибудь о войне. Гашек предусмотрительно открыл ворота и встал возле них столбом, провожая выезжающего Марко все тем же дурацким взглядом. Ударив Ворона пятками, Ройда покинул внешние стены замка и пустил коня галопом.

В полях Марко провел почти целый день: на них кипела жизнь. По возвращении он без промедления принялся восстанавливать хозяйство, которое совершенно запустил Гельмут. Оплачивая труд батраков деньгами, привезенными из Хаггеды, он обеспечил посевы и мог надеяться на неплохой урожай. Люди благодарили господина Ройду за возможность честно потрудиться: его соседи, Ольшанские, самые крупные землевладельцы в округе, уже давно ничего не обрабатывали. Осмотрев поля и доехав почти до самой границы владения, Марко остановился, слез с коня и ненадолго отпустил его попастись. Теперь нужно подумать.

Последний сон, болезненно бледный Гельмут, произносящий странные слова, поведение конюшонка и подозрительная озабоченность Свиды не давали покоя. Марко вытащил из-за пазухи помятое письмо – причину возвращения домой. Там сообщалось о кончине Гельмута и о том, что ему наследует младший брат, поскольку законных детей господин не оставил. Марко выучил это письмо наизусть и чаще всего вспоминал указание на причину смерти: «Господина хватил удар». Каждый раз, думая об этих словах, он все сильнее сомневался в их правдивости. Что-то здесь неладно.

Ворон ворчливо пыхтел поодаль, отгоняя назойливых мух.

Марко наконец решился.

Вернувшись в Кирту, он подождал до темноты и снова пошел на конюшню. Конь Гельмута вскинул голову, увидев нового хозяина, но не издал ни звука. И к лучшему: Марко пришел не за Вороном, а привлекать к себе внимание не стоило. Даже калитка у ворот замка не скрипнула, когда Ройда ее открывал. Ночь будто встала на его сторону.

Поля и рощи завораживали бескрайним мрачным спокойствием. Где-то надрывно выла собака, пока ее, вероятно, не пнул под ребра хозяин. Марко перешагнул глубокую лужу, бледно и грязно отражающую лунный свет.

Ройда вдруг вспомнил одного случайного спутника, с которым трясся в повозке до полевой лечебницы. Парню было не больше пятнадцати, без обеих ног по колено – сказали, что из-за хаггедской боевой колесницы. Раненому дали тряпицу и его собственный шлем – очистить от пятен и пыли. Мальчишка тер, почти не останавливаясь, в течение всего пути – а добирались они вечер, ночь и целое утро. Перед тем как провалиться в сон, Марко видел, что в блестящей поверхности новенького шлема отражается свет, а раненый чему-то улыбается. «Он умер, – напомнил себе Ройда, – не доехал до лечебницы».

Луна, будто услышав его мысли, поблекла, но даже в темноте он разглядел в роще могильный холм.

Они положили Гельмута справа от отца. Холм еще не порос травой: беспокойный дух не давал ей взойти. Марко собирался попросить прощения, прежде чем опустить лопату, но так этого и не сделал. Брат еще не ушел насовсем и понял бы все без слов. Марко начал копать.

Почти сразу лопата уткнулась во что-то твердое. Он стал работать аккуратнее, медленнее, постепенно подбираясь к завернутому в ткань телу. Увидев очертания головы, Марко выругался: саван оказался насквозь пропитан кровью. Бросив лопату, Ройда стряхнул последние комья земли руками и разорвал ткань, чтобы открыть то, что осталось от отвратительно мертвого лица Гельмута и его размозженного черепа.

«Открой глаза, – подумал Марко. – Проснись, брат, и объясни мне, какого хрена все вокруг лгут».

Он не знал, сколько просидел так, прислонившись спиной к отцовской могиле. Тишина стояла невыносимая, даже насекомых не слышно. Близился восход.

– Твой парнишка пытался мне сказать, – вслух произнес Марко, обращаясь к брату. – Ходил за мной с испуганным лицом и раздражал. А Свида, подлец, думал, я не узнаю. «Удар хватил» пишет. Сколько раз тебя хватил удар, а, Гельмут? Кто разбил тебе голову этим «ударом»?

К рассвету Марко Ройда, прославленный Крушитель Черепов, заново похоронил убитого брата и вернулся домой. Первым он вызвал к себе конюшонка Гашека и разговаривал с ним почти час; мальчик вышел из комнаты бледнее обычного и до самого вечера где-то пропадал.

Потом настал черед Свиды.

Управляющий вполз бесшумно, на цыпочках. Страдающая одновременно бессонницей и нездоровым любопытством прачка видела, как господин, с ног до головы в пыли, бросил лопату во внутреннем дворе. А о том, что увидела прачка, как всегда, немедленно уведомили Свиду. И в свое время его прогнали из торговой академии отнюдь не за то, что он плохо соображал.

– Кто? – без предисловий спросил Марко, слишком хорошо зная, что слуга его поймет. – Кто это сделал, Свида?

Управляющий сглотнул и опустился на колени. Марко с трудом сдержал желание ударить его кулаком сверху, прямо в круглую лысину, чтобы не раздражала жирным, противным блеском.

– Не могу знать, господин, – просипел Свида, который имел обыкновение знать все, и это взбесило Ройду еще больше. – Люди в капюшонах… Принесли тело посреди ночи, велели закопать и сказать, будто господин Гельмут умер сам… Язык мне грозили вырезать, если кому сболтну… Лица в ткань замотаны, голоса не узнал…

– Сколько их было?

– Трое, господин. Мы с Гашеком его и похоронили…

– Как они разговаривали?

– Да вот как мы с вами, господин. Без хаггедского говора, точно. Элем от них несло, господин. Элем и конским потом.

«От любого батрака в округе поздним вечером несет элем и потом», – подумал Марко. Свида не дал ему ничего.

– Готовься к памятной. Хотя бы это мы для Гельмута сделаем.

Управляющий поднимался на ноги с огромным трудом, но Марко даже не попытался ему помочь. Точно так же он устранился и от приготовлений к трапезе: в предшествующие ей дни он почти не выходил из кабинета брата. Гельмут не вел дневников и оставил слишком разрозненные записи расходов, чтобы хоть что-то из них понять. Марко оторвался от безрезультатных поисков только в день памятной: Кирта принимала гостей.

Госпожи Ольшанские, мать и дочь, въехали во двор верхом на брюхатой кобыле с таким серьезным видом, что Марко даже усмехнулся про себя. Вскоре прибыла Нишка из Тильбе с малолетним сыном Отто – поскольку это владение граничит с Ройдами на севере, с главой их семейства Марко и Гельмут знакомы с детства, но Вернера несколько месяцев назад разбил паралич. Потом в открытые ворота так долго никто не проезжал, что Свида занервничал, вспоминая, всем ли разослал письма.

– Закрывай, – приказал Марко. – Пора начинать.

Ярко освещенный большой зал Кирты хорошо прибрали: смотрелось если не торжественно, то хотя бы вполне прилично. Столы и скамьи, расположенные вдоль стен и рассчитанные на несколько большее количество человек, уставили скромной пищей и кувшинами с вином.

В центре зала алела небольшая жаровня, куда уложили старую рубаху Гельмута. Все присутствующие собрались вокруг, оставив для Марко главное место. Свида протянул деревянный кубок вина. Нишка Тильбе мягко положила руки на плечи сына, чтобы он не вертелся. В зале стало тихо, как в ночном поле, и пришло время говорить.

– Я помню тебя, Гельмут из Кирты, – сказал Марко, поднимая кубок над головой.

Показалось, что кто-то тихонько всхлипнул.

Он сделал первый глоток.

– Неприкосновенна земля кургана твоего, – продолжил Марко, надеясь, что голос не дрогнет. Ветта Ольшанская почему-то отвела взгляд. Голос не дрогнул. Отпив во второй раз, Марко выплюнул вино в жаровню. – Да примет она дух твой, как приняла тело твое, ибо живые отвергли тебя.

Все, что оставалось в кубке, надлежало вылить под ноги, а сам кубок бросить к одежде покойника. Свида подал горящий факел. Марко медлил, чувствуя, будто должен сказать что-то еще, прежде чем навсегда попрощаться с братом.

Госпожа Берта картинно вздохнула. Марко молча зажег огонь.

Когда рубаха и кубок сгорели дотла, гости сели за стол, а Свида бережно собрал пепел в мешочек и передал господину – завтра Марко развеет его над могилой Гельмута. Ройда повесил мешок на пояс и разместился во главе стола.

В курганах Хаггеды остались сотни берстонских воинов. Кто поедет туда почтить их память?

Трапеза прошла мирно, и никто не говорил в полный голос, пока не унесли последнее блюдо. Потом настала очередь новой партии вина и фруктов: по традиции нужно прогнать печаль. Марко справился у Нишки о здоровье господина Тильбе: по усталому виду женщины стало понятно, что все идет паршиво. Но вслух она не произнесла ни слова жалобы.

– Отто подрастает, – с неподдельной материнской нежностью сказала Нишка. – Я верю, что мой муж лично научит его ездить верхом.

Они оба понимали, что этому не бывать, но Марко кивнул.

– Я тоже.

Как только госпожа Тильбе отошла в сторону, его осторожно тронула за рукав Берта Ольшанская. Позади нее маячила дочь.

– Мы были поражены вестью о смерти вашего брата… Гельмут ведь… В таком молодом возрасте… А между вами всего год разницы… Трудно даже представить, ведь и мой сын… Потеря… А вы были на войне…

Марко не слушал, но и уйти просто так не мог: госпожа Берта не отпускала его рукав. Она говорила так долго, что он начал подумывать предложить ей вина или сделать что угодно другое, лишь бы прекратить это.

– Моя дочь Ветта всей душой желает узнать о ваших приключениях из первых уст…

По выражению некрасивого лица Ветты стало вполне ясно, что ничего такого она не желает. Собрав волю в кулак, Марко сделал попытку вежливо улыбнуться – по всей видимости, неудачную, потому что во взгляде девушки отразилась плохо сдерживаемая брезгливость. «Да и хрен с тобой, голодранка», – подумал Марко и перестал строить из себя благовоспитанного аристократа.

О чем-то подобном наверняка подумала и Ветта, потому как, стоило госпоже Берте предусмотрительно удалиться на почтительное расстояние, разговор вдруг начал клеиться сам собой. Марко задал тон:

– Чего она хочет?

Молодая госпожа Ольшанская тяжело вздохнула, как уставшая батрачка.

– Присмотритесь как следует и догадайтесь сами.

Марко догадался.

– Сколько вам? Двадцать три?

– Девятнадцать. Вас учили, что не следует задавать такие вопросы женщине?

Он посмотрел в сторону тридцатилетней Нишки Тильбе, которая выглядела на все сорок пять.

– Вы еще не женщина, а меня учили более нужным вещам.

– Например, – едко уточнила Ветта, – крушить черепа?

– В том числе. А вы? Что должно побудить меня взять вас в жены?

– Как насчет моей земли?

– Земли вашего брата, – едко уточнил Марко, – на которой ничего не растет.

– По меньшей мере три человека из разных концов владения видели его мертвым, – без всякого выражения сказала Ветта. – Вырастет, если будут деньги, чтобы хорошо платить батракам.

– Мои деньги и ваша земля?

– Кажется, таков был план, но я могу переспросить у матери.

Он буквально ощутил на затылке тяжелый взгляд Берты Ольшанской. Свида пустится в пляс от восторга.

– Не стоит.

– Так вы согласны?

Марко пожал плечами.

– А вы?

Может быть, юная Ветта не так представляла себе брачное предложение, но приняла его с явным удовлетворением.

Дурак

Пьяницу вырвало. На его счастье, рядом раскинул пожелтевшие веточки шиповниковый куст, и мужчина почти не рисковал упасть в только что порожденное месиво. Тем не менее запах стоял невыносимый. Пьяница полагал, что несет от его нестиранной рубахи, но все равно попытался вдохнуть свежего воздуха.

И все-таки далеко от шиповника он не ушел: запнулся о корягу и рухнул в траву. С трудом поборов соблазн уснуть, сел и огляделся. Увидев поодаль одиноко стоящее дерево, он вдруг вспомнил, что это его дерево, и земля, на которой оно стоит, – тоже. «Это ж ольха, – вдруг понял мужчина, – а я Ольшанский». Немного посидев и смирившись с этой неожиданной мыслью, Войцех окончательно протрезвел.

До усадьбы оказалось рукой подать, но он вспомнил, по какой причине покинул родные места полтора года назад, и подбирался потихоньку, стараясь не разгибаться в полный рост. «Если Гавра жива, она приютит, – надеялся Войцех. – Может, отвесит затрещину, но точно накормит». Знакомая с детства тропинка в тени осиновой рощицы привела его почти к самому дому. Старая Ольха, казалось, изменилась с тех пор, как Войцех сбежал: перестала разваливаться. Протерев глаза, он узнал в здоровенном парне, колющем дрова, своего слугу Сташа. А где Сташ, там и старуха Гавра.

Она нашлась сама собой: гавкающее ворчание слышно издалека. Войцех проскользнул мимо Сташа к сараю, из которого доносился старушечий лай, и, не заходя внутрь, полушепотом позвал ее по имени. Когда она продолжила ворчать, позвал снова. И вдруг Гавра замолкла. Увидев ковыляющую из полутьмы старуху с занесенным над головой топором, Войцех чуть не выдал себя с потрохами всей округе. К счастью, видела и соображала Гавра все еще очень неплохо.

– Господинчик Войцех, – охнула она тихонько, за что ему захотелось расцеловать кормилицу в морщинистые щеки. – Мы ж тебя…

– Знаю, знаю, Гавра, – перебил Войцех. – Мне нужна твоя помощь. Не говори матери.

– Живой, совсем как живой, – не унималась старуха, – и не ждали уж…

– Мне нужна твоя помощь, – повторил он. – Я не спал пару дней и не помню, как давно ел.

Гавра прищурилась, оглядев его с несколько оскорбительным недоверием.

– Воняешь ты, господин, как вечерняя корчма. Что, без закуси?

Вместо ответа Войцех глубоко и очень тяжело вздохнул. Старуха махнула на него костлявой рукой.

– Сиди, принесу. Поспишь тут, в сарае. Сташу тебя покажу, чтоб не пугался.

Гавра исполнила обещание. На вяленое мясо с хлебом и самую обыкновенную воду Войцех набросился, как голодный зверь. Глухой громила Сташ издал что-то вроде ликующего возгласа, увидев господина уплетающим еду в сарае, но тут же получил тычок от Гавры и снова затих. Немного успокоившись и наконец почувствовав себя как дома, Войцех попросил:

– Будь добра, позови Ветту, как солнце сядет. Только она спасет меня от матери.

Старуха посмотрела на него, как на безумца, требующего снега в летнюю жару. Войцех даже перестал жевать.

– Как же мне, господинчик, ее позвать? Я уж не такая прыткая, чтоб к закату до Кирты пешком дойти. А Сташа не пошлю, он госпоже Берте нужен.

Войцеха передернуло.

– До Кирты? Ветта в Кирте?

– Год уж скоро. Замужем она там.

Оставшееся мясо он спрятал за пазуху, потому что кусок в горло больше не лез. «Утром, – решил Войцех. – Я придумаю, что делать, но только утром». Сташ принес ему ветоши, постелить на землю, и блудный господин Ольшанский провалился в сон. Ему привиделся жалобно и протяжно ревущий осел.

С рассветом Гавра принесла сырое яйцо на завтрак. Войцех схватил ее за руку, пока не ушла, и спросил:

– Ветта вышла за Марко Ройду?

– А за кого ж еще, – усмехнулась старуха, – старший-то покойник.

Войцех сглотнул и с трудом выдавил:

– Что стряслось с Гельмутом?

– Удар, говорят, хватил, – спокойно ответила Гавра.

– Сердце?

– Да мне-то не докладывают, – разозлилась она, – за что господ удар хватает, за руки ли, за ноги ли. Поди да спроси, мать тебя там не достанет.

Именно так Войцех и поступил. Ни во что в мире он не верил, кроме любви и заступничества сестры.

Гавра снабдила господина какой-никакой снедью, бурдюком воды и привычным тычком под ребра. Шагать до Кирты порядочно: с непродолжительными перерывами на перекус Войцех добрался до темноты. Замок угрожающе вырастал перед глазами, почти такой же старый, как колдовская ольха. По левую руку, далеко внизу, мирно шепталась с камнями Подкиртовка. Вдоль берега по направлению к замку шла служанка с полным ведром.

– Добрая женщина, – негромко окликнул Войцех и подошел ближе, убедившись, что она его заметила. – Ты живешь в Кирте?

– А тебе-то что? – презрительно бросила она, цепким взглядом оценив его внешний вид.

– Твою госпожу зовут Ветта?

Служанка поморщилась с еще большим отвращением, но ответила:

– Может, и так.

– Я ее брат, – рискнул Войцех. Женщина едва не уронила ведро от изумления. – А ты ведь прачка, верно? Твое имя Ли… Ла…

– Лянка, – выдохнула она. – Лянкой меня звать, господин. Вам в замок нужно? Так я вас провожу, идите со мной…

– Постой, – попросил он. – Мне нужно к сестре, но так, чтобы не попасться на глаза твоему господину.

Лянка прищурилась, совсем как Гавра. Но задавать вопросов не стала. Войцех пытался вспомнить, когда видел ее в последний раз и почему знает – или раньше знал – ее имя, но Лянка шепотом велела не отставать и пошла вперед, так раскачивая округлыми бедрами, что никакие мысли в голове не задерживались. Она провела его через совершенно незаметный ход: в темноте Войцех даже не сразу понял – они уже в стенах Кирты. Он услышал, как справа фыркнул конь, а потом Лянка вручила потрепанный плащ.

– Тут есть капюшон. Госпожа Ветта внутри, по лестнице и налево. Если не там, то ужинают с господином. Кого-то встретите – говорите, что вы новый батрак из Митлицы, задержались в полях и не хотите потемну брести домой. А лучше бы вам никого не встретить.

Он кивнул и набросил на плечи плащ. Но стоило натянуть капюшон, как Войцех встретился взглядом с до смерти напуганным мальчишкой. Они одновременно попятились. Войцех обернулся, чтобы позвать Лянку, но она его опередила.

– Гашек, милый, – ласково сказала прачка, погладив мальчика по голове, – не бойся. Помнишь, ты спрашивал, откуда берутся дети?

– П-помню, – еле слышно выговорил Гашек, не отводя глаз от ночного гостя.

– Помнишь, что я тебе ответила? – Она блеснула глазами в сторону Войцеха. – Ты же не станешь мешать Лянке делать ребеночка?

Гашек совершенно точно никому не хотел мешать. Нежно потрепав его волосы, прачка отпустила мальчика, подождала, когда он скроется за конюшнями, и указала на дверь, ведущую к лестнице.

– Торопитесь, господин. О конюшонке не тревожьтесь, он покладистый и взрослых слушается. Идите же. А я не сомкну глаз, чтобы сразу помочь, если кто-нибудь вас поймает.

Уходить прямо сейчас Войцеху ужасно не хотелось, но он пообещал себе, что поблагодарит Лянку позже – и как можно скорее. Сначала нужно поговорить с сестрой.

На лестнице и в коридоре ему повезло: он проскользнул незамеченным. Повернув налево, Войцех увидел приоткрытую дверь. Он подкрался, чтобы заглянуть в щель, но не успел – из комнаты послышался знакомый голос:

– Чтоб тебя!

У Войцеха потеплело на сердце. Это ругалась Ветта. Он толкнул дверь и снял с головы капюшон. Она уронила незаконченную вышивку на пол. Едва он закрыл дверь и приложил палец к губам, Ветта ахнула и чуть не закричала, но вовремя прикрыла рот обеими руками.

Тут ахнул уже Войцех. Его сестра, которую он и не надеялся увидеть замужней женщиной – не в последнюю очередь по той причине, что пропил все приданое, – оказалась на большом сроке беременности.

– Что ты здесь… Как ты… Живой! – отрывисто выдохнула Ветта.

Она хотела встать, но Войцех усадил ее обратно в кресло и крепко взял за руку.

– Ветта! – позвали из коридора. – Ты идешь?

– Иду, сейчас! – крикнула она и шепнула: – Это Марко. Я…

– Замужем, – кивнул Войцех. – Довольно очевидно. Хоть и несколько… неожиданно.

Ветта улыбнулась и сжала его ладонь.

– Я должна выйти к ужину, – прошептала сестра, когда он помог ей подняться. – Будь здесь. Вернусь – обо всем расскажешь.

Когда Ветта ушла, появилось время, чтобы немного осмотреться. Похоже, эту комнату подготовили к родам: широкая кровать, слишком большая для одного человека, но в самый раз для молодой матери, вокруг которой хлопочет вся женская прислуга. Во время скитаний Войцеху дважды доводилось видеть, как появляется на свет ребенок – Гавра, наверное, сказала бы, что примета хорошая.

Напротив кровати стояло кресло с высокой спинкой, в котором Ветта рукодельничала и читала: стопка маленьких книжек лежала на столе у холодного камина. Из любопытства Войцех открыл один из ящиков этого стола и тут же вспотел. На верхнем листе приводился список карточных долгов с подписями, кому и сколько, а поверх всего этого другим почерком: «Оплачено». Должник везде значился один и тот же – господин Гельмут Ройда.

Войцех захлопнул ящик, повернулся лицом к двери, прислонился к столу и не шевелился, пока не пришла Ветта. Она впустила в комнату тощего белого кота, осторожно прикрыла дверь и, попросив брата помочь, медленно уселась в кресло. Он шепотом спросил:

– Твой муж ничего не заподозрил?

– Я сказала ему, что уснула за работой и увидела хороший сон, – весело ответила Ветта. Она, казалось, все еще не верила своим глазам. Войцех тоже оглядывал ее с любопытством. В голове не укладывалось, что эта молодая женщина с красивой прической и огромным животом, обтянутым тканью дорогого платья, – его маленькая дурнушка-сестра. – Он уже уснул, а комната управляющего внизу. Можешь не бояться. Ну же, с самого начала. Куда ты пропал?

Войцех сел на кровать напротив ее кресла. Она не торопила, пока он собирался с духом.

– Если честно, я просто сбежал. Испугался. Наложил в портки, как последний трус. Я и есть последний трус.

– Перестань, Войцех. Что случилось?

– Я убил человека.

Ветта сжала подлокотник. Долго молчала, глядя будто сквозь Войцеха большими глазами. Потом коротко спросила:

– Кого?

Он зажмурился.

– Гельмута Ройду.

– Этого не может быть, – возразила она. – Он умер от…

– …удара, я слышал, – перебил он, с силой потерев веки, чтобы прогнать воспоминания, шевелящиеся перед глазами ожившими картинами. – Если точнее, от нескольких ударов булыжником по голове.

Ночь стояла беззвездная. Кирта спала безмятежным сном, пока в бывшем кабинете Гельмута Ройды из темноты появлялся его призрак.

– Войцех… – наконец произнесла Ветта. – Не думала, что ты на такое способен.

– Я был мертвецки пьян.

– Это не оправдание.

– Знаю, – с горечью отрезал он. – Я знаю.

– Рассказывай, – велела ему сестра. – Теперь я должна знать все.

И Войцех рассказал.

Корчма «Под каштаном», деревня Заречная, год тысяча сто тринадцатый от Великой Засухи. Стол под открытым небом, где любой желающий может попробовать партию в «осла и батрака», крайне азартную карточную игру: играть в нее принято вне стен корчмы, чтобы во время драки нанести поменьше ущерба. Батрак забирает выигрыш, осел остается запивать горечь поражения всем, что ему наливают, тратя еще больше денег. Войцех Ольшанский, проигравший уже дважды за вечер, отчаянно ищет реванша. Оппонент, закутанный в серый плащ, приходит неожиданно и соглашается на самую смелую ставку.

– Только не будем затягивать, – предлагает он. – Скоро начнется ливень.

Войцех требует еще эля, привлекая к себе внимание троих оставшихся посетителей корчмы – они садятся поближе, поглазеть на последнюю партию, потому что внутри заведения уже пусто, а жена корчмаря прибирает к закрытию. Оппонент действительно не затягивает: не успевает Войцех осушить кружку, как его снова объявляют ослом.

– Закрываемся, – говорит корчмарь, пока «батрак» собирает деньги в кошель.

Начинает накрапывать дождь. Войцех в ярости, подозревает, что его обманули. Посетители и корчмарь испаряются, остается лишь серый плащ соперника. Войцех следует за ним по пятам через рощу, пока «Под каштаном» не скрывается вдалеке за плотной завесой ливня. Тогда «осел» останавливает «батрака», развернув за плечо, и без лишних слов бьет его кулаком по лицу.

Игрок падает, не успев сгруппироваться от неожиданности, но Войцех с ним еще не закончил. Он не помнит, откуда в руке берется камень и почему кровь и мозг человека в сером плаще растекаются по луже. А потом понимает, что знает его, и знает очень давно. Войцех трезвеет, роняет камень и бежит так далеко, как может, пока не перестает узнавать местность.

– Довольно об этом, – тяжело вздохнув, попросила Ветта. – Я теперь укрывательница, и мне нужно время, чтобы привыкнуть. Лучше расскажи, где ты был.

– Везде, – задумчиво ответил Войцех. – Исходил все до самых границ Берстони. А может, не бывал дальше владений Тильбе. Я пил, Ветта, пил постоянно и так много, чтобы забыть, кто я такой и что натворил. Иногда у меня получалось. Это были хорошие времена. Потом кто-нибудь как следует колотил меня за долги или просто под настроение, все вставало на места, и приходилось пить опять.

– Почему ты вернулся сейчас?

– Если бы я знал. Помню, я хотел прикинуться незаконным сыном одного умершего землевладельца и пойти в академию искусств в Бронте, но по дороге попал в корчму и очнулся на сеновале в Митлице.

– Наверняка с женщиной.

– К сожалению, без.

– Ты был в Ольхе?

– Не внутри. Кажется, дела там стали получше.

– Не зашел? Правильно. Мать могла бы тебя прикончить. Дела… Марко помогает припасами и деньгами, потому что она не захотела бросать усадьбу. Там Сташ и Гавра, а я иногда приезжала, пока было можно. Ближе к родам ее привезут сюда.

– Ты выглядишь счастливой, – заметил он.

Ветта опустила глаза и улыбнулась.

– Потому что я счастлива. Марко… оказался не таким, каким я его представляла. Ну, помнишь, о нем всякое говорили… «Крушитель Черепов» и прочее. Но он хороший человек, правда. Заботливый хозяин и муж. Только спит сидя, почти не раздеваясь. К этому я до сих пор не привыкла.

Кот потерся о ее ноги, выпрашивая ласки. Ветта пригласила его к себе на колени и стала похожа на воплощенный сюжет выпускной работы школяра художественной академии.

– Я уйду, – решительно сказал Войцех, почувствовав, что должен это сказать. – Пусть считают меня покойником. Не хочу мешать тебе жить.

– Останься, – просто и ласково попросила Ветта. – Я ужасно по тебе скучала. А еще послезавтра день моего рождения. Нельзя пропускать двадцатилетие любимой сестры.

На следующее утро она рассказала мужу о возвращении брата, и они встретились лицом к лицу. Перед этим Войцех и Ветта условились объяснять столь долгое его отсутствие потерей памяти: ну, бывает же, стукнули по голове в пьяной драке. Все прошло не так страшно, как он ожидал: седой, пугающе спокойный Марко Ройда лишь кивнул и сделал вид, что не заметил протянутой руки обретенного родственника. Ветта сочувственно улыбнулась и отвела брата в назначенную ему комнату.

– Завтра праздник, – напомнила она. – Он будет немного приветливее, вот увидишь.

– Мать приедет?

– Нет. Сегодня Гашек отвозил ей припасы и передал, что она приболела. Между прочим, он сообщил и о тебе.

Войцех вздрогнул.

– А она?

– Сказала, что хочет заобнимать тебя до смерти.

Он представил себе серьезное лицо госпожи Берты – а Войцех не сомневался, что она говорила это совершенно серьезно, – и его опять передернуло. Ветта рассмеялась.

День ее рождения задался с самого начала. Войцеху ни в чем не отказывали, будто это он сегодня родился. Например, еще до полудня милая Лянка выкроила для него немного времени, чтобы побыть наедине – вышло весьма приятное свидание. Когда прачка вынужденно покинула объятия господина, чтобы вернуться к своим обязанностям, он отправился на кухню, где дочка местного батрака по первому требованию налила большую кружку вкуснейшего имбирного эля. Войцех уходил с кухни трижды, но каждый раз возвращался за добавкой. Набрав немного в выданный Гаврой бурдюк, господин Ольшанский прекрасно скоротал время до праздничного ужина, совершая возлияния за конюшнями.

За столом собрались сразу после заката, только втроем. Иногда перед глазами мельтешил хромой управляющий, иногда – очаровательная батрачка с кухни. Ветта сидела между Марко и Войцехом, с тенью беспокойства посматривая в обе стороны: едва завидев шурина, господин Ройда вдруг помрачнел. Войцех искренне не понимал, что не так: говядина таяла на языке, а вино из киртовских подвалов оказалось лучшим, что он пил за последние полтора года. Сестра поначалу пыталась завести разговор о малозначимых вещах, вроде следующего урожая, но ее никто не поддержал. В малом зале повисла унылая, под стать хозяину, тишина. Настало время спасать праздник.

– Зятек, – весело сказал Войцех, поднимая кубок и одновременно подмигивая сестре, – а расскажи, каково было в Хаггеде.

Ветта прикрыла глаза ладонью и попросила его прекратить пить, возможно, уже не в первый раз. Войцех поднял обе руки над столом – смотри, больше не притронусь, – и вдруг Марко Ройда ответил:

– На войне убивают людей. Не лучшее сейчас время об этом рассказывать.

– И ты убивал? – поинтересовался Войцех.

– И я.

– За это тебя прозвали Крушителем Черепов?

– Наверное. Свида, убери отсюда вино.

Управляющий унес кувшины и унесся сам – поразительно быстро для хромого.

– А знаешь что, – сказал Войцех, – я тоже… Крушитель. – Он вскочил, но его так лихо повело в сторону, что пришлось снова опереться на столешницу. – Черепов Крушитель, – объявил он. Получилось как-то слишком уж громко. Ветта отодвинула стул, собираясь встать. – И я убивал. Шулера одного прикончил. В карты он играть любил, зараза, а проигрывать, видать, не любил. А я отучил мухлевать, знаешь, камушком по голове разок-другой… Вот и нет батрака, а осел остался…

Войцех не заметил, как рука Марко Ройды оказалась у него на шее. Ветта в ужасе вскрикнула. Хватка усилилась. Войцех рванулся, но без толку. И все-таки он рванулся снова и снова, попытался пнуть Ройду в пах, потерял равновесие, стал задыхаться и отчаянно бить мебель, Марко, воздух – все, по чему попадал и промахивался. Ройда встряхнул его, снова выбив землю из-под ног, оттолкнул мешавший стул и стал душить обеими руками. Чувствуя, что теряет сознание, Войцех услышал, как Ветта закричала опять.

Он понял, что Марко его отпустил, только оказавшись на полу и разодрав горло кашлем. Ветта все еще кричала, обхватив руками огромный живот. Ройда с трудом усадил ее на стул и куда-то потащил, царапая пол деревянными ножками. За ними тянулись кровавые полосы.

Вусмерть пьяный и одновременно совершенно трезвый, Войцех осознал себя у бывшего кабинета Гельмута, откуда доносился прерывистый плач. Внутрь вбежала девчонка с кухни с кучей тряпок, следом – Лянка с ведром воды. Свида преградил Войцеху путь.

– Нельзя. Господин не велел. Только хуже сделаете.

– Это моя сестра!

– Нельзя.

– Я видел роды, знаю, как принимают детей, – доказывал Войцех, но управляющий стоял стеной.

Ветта уже не кричала – выла. Дико, нечеловечески – так, что волосы шевелились на голове.

– Гашек поехал в Ольху за госпожой Бертой и старой служанкой.

– Да вы умом тронулись! Какая Ольха?! – заорал Войцех, оттолкнув Свиду и ворвавшись в кабинет, но не успел ничего увидеть, потому что перед ним вырос Марко.

– Я убью тебя, – очень тихо сказал Ройда, но Войцех отчетливо его услышал. – Сверну тебе шею, если сунешься сюда еще раз.

Больше он не совался.

Когда спустя несколько долгих часов по лестнице поднялась госпожа Берта, а следом за ней – Гавра, опирающаяся на конюшонка, Войцех встал на ноги – он все это время просидел на полу у стены, прислушиваясь к тому, что происходило в комнате. Чаще других женщины повторяли одно слово: «Рано, рано, рано». Мать прошла внутрь, даже не взглянув на Войцеха, а старуха рявкнула:

– Что стряслось?!

– Я не знаю, – ответил он, сглотнув ком в горле. – Не знаю… Помоги ей, Гавра, пожалуйста… Она так кричит…

Но старуха уже не слышала. Вскоре Войцех понял, что тоже ничего не слышит: Ветта затихла. Он вытер глаза грязным рукавом и беспрепятственно вошел в кабинет.

Все женщины собрались в углу, у камина, спорили и встряхивали скомканную окровавленную простыню. Войцех снова утерся – слезы никак не высыхали. У постели Ветты остались только Марко и конюшонок, стоящий столбом за спиной господина. В другом углу комнаты кот лениво обгладывал дохлую крысу.

Войцех встал рядом с Гашеком, но не смог долго держаться на ногах – сел на край кровати, стараясь не задеть красиво расшитый подол рубашки сестры. Все вокруг промокло от крови.

– Она меня попросила, – вдруг глубоким, страшным грудным голосом произнес Марко. – Попросила оставить тебя в живых. Как я должен… Как выполнить ее последнюю просьбу?

Ему никто не ответил: ни потерянный Войцех, ни ошарашенный Гашек, ни мертвая Ветта. Когда последний сын Берты Ольшанской смог оторвать невидящий взгляд от тела сестры, Ройды в комнате уже не оказалось. Почему-то Войцех подумал, что больше никогда его не увидит.

Вдруг женщины в углу прекратили спорить. На миг повисла пугающая тишина, которую разорвал резкий короткий звук. Сердце Войцеха замерло.

А потом закричал младенец.

Повозка

Говорят, не к добру это – греться у погребального костра. Посмотрели бы на себя, когда ближайший очаг в паре дней ходьбы, любимая лошадь уже обуглилась в этом самом костре, а перед глазами – бледная пелена заиндевевших ресниц. «Хорошо, что у меня только одна сестра», – растирая негнущиеся пальцы, думает женщина в капюшоне из волчьей шкуры. Волку только семь лет – самый расцвет сил! – и вот он служит теплой зимней одеждой, хотя мог бы сейчас лакомиться зайчатиной. Женщина нетерпеливо тычет костер палкой.

– Прости, красавица, но ты со своим завещанием совсем не к месту, – уже вслух упрекает она тлеющие останки, еще недавно имевшие губы, чтобы улыбаться, когда их обладательницу зовут красавицей.

Здесь, на большой поляне между тремя тропами, знаменитая воительница Нааса со всеми полагающимися почестями хоронит: сестру свою Таресу, супругу честного пасечника, отошедшую в родах; племянника, ненареченного младенца, сына честного пасечника; кобылу, давно хворавшую, которую прикончило длительное путешествие в страшный мороз и с тяжелым грузом на спине.

В роще неподалеку от деревни, где жила и умерла Тареса, телега и осталась – неудивительно, с такими-то угловатыми колесами. Оттуда пришлось везти сестру с ребенком, навьючив их на гнедую старушку, кобылка храбрилась, пыхтела, страдала, но переносила испытания со свойственным ей достоинством. Всю дорогу, ругаясь и отряхивая снег с волчьего капюшона, Нааса подбадривала лошадь и проклинала почившую родственницу, в лихорадочном предсмертном бреду пожелавшую быть похороненной в сердце трех путей, где когда-то пала в битве их общая мать. В силу обстоятельств гибели матушка не оставила особых распоряжений, и ее, недолго думая, торжественно сожгли прямо на месте событий. Нааса сморкается в рукав и вытирает его снегом, думая: «Лучше б тебя ужалила неправильная пчела».

В хаггедской традиции смерть в родах – то же, что гибель в бою. Женщине и ребенку, если он не выжил, полагаются почетные похороны с учетом всех пожеланий. Она становится ишт’арзой – воительницей, как Нааса, и в погребальный костер обязательно кладут оружие. Муж Таресы, провожая ее в последний путь, достал откуда-то ржавый топор и бросил его в телегу, стараясь не смотреть на позеленевшее лицо. Кобыла презрительно фыркнула, Нааса ее поддержала: разделочный нож подошел бы и того лучше.

Когда телега сломалась, Нааса забрала оттуда только тела. Топор остался догнивать. Они с сестрой не особенно ладили, но ржавый колун в могилу – это уже чересчур. Вместо него в костре сгорело ее копье. Наасе не составляло труда сделать новое. Но эти похороны снова дали ей повод помянуть Таресу недобрым словом: когда огонь уже зашелся, она вдруг вспомнила, что вокруг древка копья обернут шнурок с амулетом. Само собой, первым делом истлел именно этот проклятый шнурок, а семейная ценность исчезла между веток и дров, наколотых лесным хранителем.

Становится совсем уж досадно. Нааса опускается на колени, садится на пятки, натягивает капюшон посильнее: надо ждать, когда догорит костер.

Огонь расходится все сильнее – ветер помогает ему. Наасе тепло, и даже раздражение потихоньку уходит. В конце концов, как только она здесь закончит, сразу присоединится к другим воительницам – своей настоящей семье. Ветер меняет направление, дуя прямо в лицо. Нааса вскакивает на ноги, чтобы языки пламени ее не достали, и понимает, что не чувствует их тепла.

Метель набирает силу.

Сердце колотится бубном, в ушах шумит – гоп! гоп! бери-ка галоп! Копыта топчут взрыхленный снег, дыхание сбивается с ритма, совсем рядом звенит клинок.

Нааса снимает капюшон, вдыхает поглубже.

– Ты же здесь, – шепчет она, обращаясь к мертвой кобыле, – тогда кто я?

Все – вот и сказаны последние ее слова.

Нааса падает в снег. Догорающий погребальный костер окружают три всадника. Один из них спешивается, вытирает о тело женщины окровавленный меч. Конь отчего-то бесится: ржет и встает на дыбы, будто его больно ужалила змея. Мужчина просит товарища придержать жеребца и обыскивает хаггедку: ничего. Самая ценная добыча с ее трупа – пожалуй, волчий капюшон.

– Надо потушить огонь, – отряхивая шкуру, говорит человек. – Вдруг успеем что-то спасти.

Стреноживают коней – даже взбесившийся жеребец вроде бы успокаивается. Втроем быстро справляются с мрачной задачей. Метель прекращается, но мороз кусает, как злая собака. Дело к вечеру, а в золе так ничего и не найдено.

– Гошподин велел шмотреть внимательно, – шепелявит один из товарищей. – Надо ешшо раш ее обышкать.

– Не лезь, – запрещает тот, что убил Наасу. – Я не слепой. Будь у нее что при себе, я нашел бы.

– Пошему это я не долшен лешть? – возмущается шепелявый. – А ну как ты што шаныкал?

Они готовы вцепиться друг другу в глотки – конфликт этот зрел с самого начала пути, – но третий член отряда прерывает их перепалку:

– Глядите!

Испачкав рукавицы, он очищает от золы маленькую подвеску – амулет из дерева. Шепелявый вырывает предмет у товарища из рук, чтобы рассмотреть поближе, через плечо заглядывает и другой.

– Ты его из костра вытащил?

– Ага.

– Как так? Он же, сука, деревянный.

– Гошподин дает большую награду, – напоминает шепелявый. – Штолько денег мошет штоить только штука, которая не горит в огне.

Троица переглядывается. Они все думают приблизительно об одном: а если таких «штук» много? Сколько можно выручить за две или три? Раз уж хаггедки бродят поодиночке, они переловят с десяток и с какой-нибудь да вытрясут что-то похожее.

Долго совещаться не приходится. Оставив Наасу лежать на грязном снегу, они вскакивают в седла и мчатся дальше на восток – вглубь Хаггеды, загадочной и богатой, чьи дочери добывают славу оружием, как мужчины.

В принятом у берстонцев летоисчислении это событие произошло в первый день первого месяца тысяча сто десятого года от Великой Засухи. День бесславной гибели хаггедской воительницы считается датой начала затяжной войны – той самой, с которой Марко Ройда вернулся седым.

Кровавый урожай посеянных отцами гнилых семян – во веки веков! – собирают дети.

О них и будет эта история.

Глава 1. Тройка мечей

Старый замок просыпался с трудом. Тощий петух счел нужным пропеть ровно один раз; лениво тявкнула собака, прозябающая во дворе; коты молча разбежались искать еду. Большая часть населяющих Кирту людей собралась в малом зале, некоторые не покидали его уже пару дней.

– Где ее носит? – гневно вопрошал медленно трезвеющий господин Войцех, не обращаясь ни к кому конкретно: ни к старому управляющему Свиде, ни к Лянке, которая согревала его постель последние пятнадцать лет, ни к Гашеку, которому просто хотелось поскорее уйти, потому что вонь тут стояла премерзкая.

Он привык к тому, как смердят навозные кучи, поскольку начал помогать на конюшне, едва научившись ходить, но после попоек господина Ольшанского Кирта становилась хуже навозной кучи. Гашек заверил, что немедленно отправится на поиски, и поспешил прочь. Лянка проводила его потухшим, скучающим взглядом.

Гашек помнил, как в детстве боялся этой прачки до смерти – с таким настойчивым любопытством она им интересовалась. Больше всего ей хотелось знать, сколько серебра на содержание получает от господина Гельмута мать конюшонка. Много лет спустя он понял, почему Лянка так отчаянно стремилась обольстить сперва старшего, а затем и младшего Ройду. Она увидела в этом возможность относительно безбедной жизни – жизни, в которой не пришлось бы каждый день стирать чьи-нибудь подштанники. Служанка завидовала матери Гашека, которая почти ни в чем не нуждалась, до тех пор, пока ту не забрала горячка. Тогда все решили, что начинается моровое поветрие, и тело не положили в землю – просто сожгли вместе с одеждой и утварью. Такой участи никто не завидовал.

Потом Гельмута тоже не стало, Марко женился, но Лянка добилась своей цели: когда в Кирте неожиданно объявился Войцех Ольшанский, она его очаровала. Только прачка, которой вся эта история открыла желанную дорогу наверх, не скорбела о смерти госпожи Ветты и не беспокоилась о ее исчезнувшем муже. Правда, кое-чего Лянка не учла: сильнее страсти Войцеха к ней оказалась его любовь к выпивке. Хотя, конечно, стирать подштанники больше не пришлось.

Вспоминая, как много лет назад среди ночи столкнулся с господином Ольшанским на этом же месте, Гашек отбросил ногой глиняный черепок и вошел в конюшню. В стойле остался только старичок Ворон – гнедой кобылки, второй из двух последних обитателей киртовского денника, здесь не оказалось. Белый конь, о котором заботились в память о господине Гельмуте, повел ушами и вскинул голову: ему тоже хотелось прогуляться. Гашек погладил его по жесткой гриве; снова ожили детские воспоминания.

Гельмут Ройда не говорил с Гашеком, старался его не замечать – это казалось странным, обижало немного, но он привык. Только однажды, незадолго до смерти, господин пришел на конюшни, чтобы справиться о том, как идут дела у его единственного сына. Они разговаривали очень долго, казалось, почти целый день, и все это время Гельмут внимательно смотрел на мальчика, будто прикидывая, какую за него назначить цену. Когда отец собрался уходить, Гашек спросил: «Почему вашего коня зовут Вороном, хотя он белый?» Ройда улыбнулся – единственный раз на его памяти – и сказал: «Потому что людям свойственно звать белое черным».

Под седлом Ворон становился намного резвее, но кроме Гашека его уже никто не седлал. Путь предстоял не самый близкий, и конь, будто чувствуя это и радуясь возможности покинуть надоевшее стойло, сам шел в направлении ворот. Там его, как всегда молниеносный, перехватил Свида.

– Вода. – Он без лишних слов протянул тяжелый бурдюк. – И вот это для внучки.

Гашек подбросил в ладони льняной мешочек и улыбнулся: жженый сахар, как она любит. Свида замахал руками: «Иди, иди, и я пойду. Там уже замок рушится». В самом деле, все, кто зависел от Кирты, зависели лично от ее управляющего: господин Войцех не мог уследить и за собой, что уж говорить о хозяйстве.

Гашек сунул мешочек со сладостями за пазуху, взобрался в седло и поехал к курганам Старой Ольхи.

Река плавно уходила вправо, унося с собой приятный звук воды. Наловить бы рыбки на обратном пути, но Гашек забыл взять крюк. Летнее солнце палило беспощадно, несмотря на ранний час, и пришлось закатать рукава, обнажая по локоть обожженные руки.

Усадьба Ольшанских сгорела семь лет назад, но шрамы до сих пор иногда болели.

Когда господин Марко женился, в обязанности Гашека вошло раз в несколько дней отвозить в Ольху котомки с припасами, которые лично собирала госпожа Ветта. После ее смерти об этом заботился Свида – с молчаливого согласия Войцеха Ольшанского. Согласие оставалось молчаливым, поскольку госпожа Берта – по мнению Гашека, вполне справедливо – обвинила сына во всех бедах, свалившихся на их семью, и во всеуслышание от него отреклась.

Госпожа Ольшанская вернулась в усадьбу, забрав с собой ребенка Ветты, и Войцеху не хватило решимости запретить и дальше возить припасы. Время шло: окончательно облысел Свида, порос травой курган Гельмута Ройды, умерла от старости преданная кормилица Гавра. Даже спустя несколько лет после ухода госпожи Ветты Гашек то и дело ездил в Ольху с полной котомкой еды.

Пока однажды не увидел дым.

О том дне осталось лишь несколько ярких воспоминаний – прочее сгинуло в огне, как сгинула старая ольха, давшая имя этой усадьбе, сгинули кое-какие деньги, бумаги, бесценный портрет госпожи Берты кисти Драгаша из Гроцки.

И госпожа Берта. Хоронить потом было нечего.

А Гашек, не подумав о том, как станет выбираться из пылающей, разваливающейся усадьбы, бросился туда и вынес из огня ребенка. Он отчетливо помнил, какой невыносимой болью сковало руки, когда пришлось защититься ими от падающего перекрытия, чтобы спасти жизнь – и не только свою. И как он потерял сознание, оказавшись снаружи и увидев беснующегося поодаль Ворона.

Знакомая дорога прошла почти незаметно: Гашек уже ехал по земле Ольшанских. Нынешний владелец не навещал ее со времен своего неожиданного возвращения из мертвых, в результате которого здесь вырос новый курган. У этого кургана, где уже пятнадцать лет покоилась госпожа Ветта, Гашек и слез с коня.

Ворон, казалось, обрадовался передышке: все-таки в его возрасте тяжелый седок – испытание. Гашек не стреножил коня: задерживаться не стоило. Полуденное солнце щедро освещало все обозримые земли, а где-то среди них лежало черное пепелище.

Само собой, она оказалась здесь. Гашек почти никогда не ошибался на ее счет: слишком тесно и прочно они связаны с того самого дня, как он спас ее из горящей усадьбы. И хотя по закону эта девушка считалась его госпожой, Гашек звал ее просто по имени.

Итка Ройда отряхнула штаны, поднявшись с земли, и бросила прощальный взгляд на могилу матери. Потом свистнула, подзывая лошадь, и коротко спросила:

– Дядька ищет?

Гашек кивнул. Гнедая кобылка, названная без выдумки Красавицей, подошла, по-своему поприветствовала Ворона и уже ожидала хозяйку. Итка намочила платок водой из бурдюка и повязала на голову: с ее темно-рыжими волосами можно запросто перегреться на таком солнце.

Она затягивала подпруги, недовольно поджав губы: Войцех уже не впервые бесцеремонно прерывал поездку в Ольху, которую Итка навещала раз в пару месяцев, и каждый год – обязательно – в самый жаркий день лета, отдавая дань памяти госпоже Берте. От жизни в родной усадьбе матери у Итки остались лишь воспоминания, даже старых слуг не было: Гавра давно умерла, а Сташа после пожара никто не видел.

Уже верхом она, перекатывая на языке кусочек жженого сахара, снова спросила:

– Фто ему нуфно?

– Он не сказал. – Гашек пожал плечами. – И был еще пьян, когда я ушел.

Немного погодя Итка шумно разгрызла леденец, набрала в рот воды и сплюнула.

– Может твой старик перебирать копытами порезвее? Не хочу ехать по темноте.

– А ты не бойся, – улыбнувшись, ответил Гашек. – Я с тобой.

Она рассмеялась.

– Это очень любезно с вашей стороны, господин Гашек, но дело в том, что к вечеру дядька Войцех не вспомнит, зачем я ему понадобилась.

Итка, которая прекрасно знала о его происхождении, иногда в шутку звала Гашека господином – но только так, чтобы Войцех не слышал, потому что его это жутко раздражало. У Войцеха многое вызывало такую реакцию, а добрым словом он поминал разве что покойную сестру, об остальной родне отзываясь не слишком тепло. К примеру, имя госпожи Берты он произносил только в связке с выражениями вроде «песья вошь» или «гнилая доска».

При всем этом Итка, казалось, вполне искренне и взаимно любила дядю: пьяным он бывал очень весел, а трезвым – даже умен. Правда, он делал все, чтобы трезветь как можно реже. «Какая из тебя Ройда, – говорил ей Войцех, когда напивался не настолько, чтобы потерять способность говорить внятно. – Марко был светловолосый, пока с войны не приехал седой. Ты нашей, Ольшанской породы. А от Ройды, вон, в Гашеке и того больше».

Направляющийся домой батрак, издалека заметив верховых, прикоснулся к широкополой шляпе в знак приветствия. Человек шел в деревню Мирную, к северу от владения Ольшанских, жители которой в далеком прошлом трудились на эту семью. Теперь же все батраки ушли к другим господам – в основном, к Тильбе, но Берту из Старой Ольхи, а затем ее дочь и внучку знали и помнили. К тому же Итка в скором времени станет причиной события, знаменательного для всего края – и даже, быть может, для всей страны.

Незадолго до смерти Берта Ольшанская обручила единственную внучку с Отто из Тильбе, и помолвку так никто и не расторгнул. От Войцеха, не стремящегося заводить законных детей, и Марко, которого много лет назад признали умершим, права на два огромных надела переходили к Итке. Ее брак с Отто Тильбе сделал бы их самыми крупными землевладельцами Берстони. Этой свадьбы ждали и боялись одновременно, а ждать оставалось недолго, пару месяцев: по договору Итка могла выйти замуж, достигнув шестнадцатилетнего возраста.

Когда жара немного спа́ла, она сняла платок и заново заплела длинную косу: волосы растрепались. Итка действительно пошла в Ольшанских, особенно в бабку – Гашек думал, что именно так госпожа Берта выглядела в юности. Голубые глаза, большие, как у матери, делали ее взгляд вечно любопытным. Она попросила воды – собственный бурдюк опустошила, а затем и из второго выпила почти все, оставив Гашеку совсем немного. Впрочем, они уже слышали, как шумит впереди Подкиртовка. Ворон замедлил шаг, и Итка, хоть и стремилась попасть домой, придерживала кобылу, чтобы Гашек не отставал.

К замку подъехали уже в сумерках. Как ни странно, Свида оставил ворота открытыми: видимо, почтенный возраст все-таки дал о себе знать. Итка направилась к дяде, Гашек остался в конюшнях, расседлать лошадей. Но она почти сразу вернулась и дернула его за рубаху, сделав знак быть тише. Он вопросительно развел руками, на что Итка прошептала:

– Там Свида. Мертвый. Перерезали горло.

Гашек открыл рот, но не издал ни звука.

Свида… какой? Мертвый Свида? Мертвый бессмертный Свида? Это что же…

Кому могло прийти в голову убить старика?

Итка продолжила:

– Много крови. Есть следы. Нам надо в замок, узнать, что с дядькой.

Гашек не успел возразить: Итка, схватив крюк для чистки копыт, пригнулась и стала осторожно пробираться к двери, ведущей на лестницу. Пришлось пойти следом.

Управляющий лежал, поджав увечную ногу, посреди пустого двора. Гашек сглотнул. Откуда в человеке столько крови? Широко распахнутые глаза Свиды глядели в небо, будто он чему-то очень удивился. Итка обошла тело полукругом, чтобы не наступить в багровую лужу.

Размытые грязные следы нескольких пар обуви вели наверх, к малому залу Кирты. У входа Итка замерла, прислушиваясь к доносящимся оттуда голосам. Гашек сперва не мог разобрать слов: только понимал, что люди спорят. Раздался стук, а следом – надрывный, пробирающий до дрожи вопль.

Разговор продолжился на повышенных тонах, и Гашек все слышал даже из-за двери.

– У тебя осталась еще одна рука, Ольшанский, – громко сказал неизвестный, – и две ноги. Потом я возьмусь за уши, потом за глаза и ноздри…

– Не надо! – завопила Лянка: ее голос они узнали сразу. – Вы обещали…

– Убери ее отсюда на хрен, – рявкнул первый. – Я только начал.

– Вы обещали, что никого не тронете! – не унималась она, но вдруг умолкла.

Послышались возня, протяжный стон Войцеха, а затем грохот падающего тела.

– Теперь ты, – снова заговорил мужчина, и вдруг в его речи зазвучал чужеземный говор. – Этот ваш замок большой, как шлюхина дырка, а времени у нас мало, так что ты расскажешь, где Гельмутово добро, и останешься при своих ноздрях.

– Я не… не знаю, – проскулил Войцех. – Я ничего у него не брал. Пьяный был. Бросил камень в кусты и удрал…

У Гашека вспотели ладони. Итка не шевельнулась.

– А в замке? – вдруг произнес другой голос, помоложе. – Где была комната Гельмута?

– Напротив, – с готовностью ответил Войцех. – Тут, напротив. Стол у камина, может, там есть тайник…

– Благодарю, – издевательски усмехнулся первый, – добрый господин.

В последовавшее за этим мгновение оглохший от ужаса Гашек понял: Войцеха только что убили. Второй мужчина, молодой, остался этим недоволен.

– Он мог сказать что-нибудь еще.

– Не мог, – харкнув, возразил убийца. – Искать надо здесь. Если только белобрысый дерьма нам в уши не налил.

– У Куницы никто не лжет.

– Да в жопу Куницу. Я и без него справился.

– Я вижу.

– Помоги-ка лучше. Проводим господинчика в последний путь.

По ногам повеяло холодом: выбили окно. Из малого зала открывался хороший вид на реку.

Гашек почувствовал, как холодеет весь целиком.

– А башку я ему все равно расплющу, – сказал тот, что постарше, когда они выбросили тело Войцеха. – Прям той самой, сука, знаменитой булавой.

Гашек хотел бы, чтобы Итка этого не слышала, но она слышала и понимала все до последнего слова. Поэтому молча развернулась и кивнула: вниз, по лестнице, пока они не пошли в кабинет. Выбегая во двор, Гашек надеялся, что убийц только двое. Но он ошибся. У конюшни они столкнулись с третьим, на ходу подтягивающим штаны.

Итка со своим крюком выглядела перед ним как лисица рядом с медведем, но яростно рванулась, метя прямо в живот, и очутилась в крепких руках грабителя. Тот выбил инструмент из дрожащих пальцев, развернул ее к себе спиной и начал душить, не замечая ударов острых локтей.

Гашек оказался проворнее, а лопата – действеннее крюка.

Пока разбойник валялся на земле, они вывели так и не расседланных лошадей и вылетели из замка, не задумываясь и не оглядываясь. Даже Ворон взял такой галоп, что у Гашека заложило уши.

Там, на лестнице, он вдруг понял, что все это время жил бок о бок с убийцей отца.

Они не заметили, как оказались возле устья Подкиртовки, впадающей в Зеленое озеро. Здесь пришлось остановиться, потому что у Ворона подогнулись ноги.

– Он отдохнет и двинемся дальше? – спросила Итка, слезая с Красавицы.

Кобыла устала, но стойко несла хозяйку – эта ноша намного легче, чем взрослый мужчина, а лошади, в отличие от старика Ворона, не исполнилось и пяти лет.

– Нет, – тихо ответил Гашек, осторожно касаясь горячей конской шеи. – Он умирает. Я его загнал.

Красавица смотрела на него печальными глазами. Итка села напротив, скрестив ноги, и долго молчала. Потом сказала:

– Нельзя его так оставлять.

Гашек согласился и велел ей отвернуться, но она этого не сделала. Он добил Ворона, отцовского коня, за которым всю жизнь ухаживал собственными изуродованными руками.

Итка и Гашек молча сидели у озера, будто позабыв о том, что за ними могут пуститься в погоню. На противоположном берегу темнел густой хвойный лес.

Вскоре они увидели в той стороне, откуда приехали, черный дым до самого неба.

Разводить костер не стали, сели поближе к теплой Красавице, но и ночь оказалась не слишком холодная. Глядя прямо перед собой, Итка щелкала костяшками пальцев. Гашек тоже думал, что делать дальше. Перебрав немногочисленные возможности, он озвучил самую очевидную:

– Мы должны поехать к твоему жениху.

Она ничего не ответила. Гашек попытался снова:

– Итка, ты слышишь? В Тильбе…

– Плевать на Тильбе! – сорвалась она, и по бледным щекам градом полились слезы. – Они убили моего дядьку и выбросили в реку, как помои! Я никогда не смогу его похоронить, он останется беспокойным духом… Я теперь… У нас с тобой больше нет дома.

Гашек отвел взгляд. Войцех натворил в жизни много всего, хотя никогда не был злым человеком. Он был пьяницей, трусом и подлецом.

Он убил Гельмута Ройду.

И все-таки Войцеха жаль. А еще больше жаль осиротевшую Итку.

– Тогда куда? – спросил Гашек, понятия не имея, что еще предложить.

Она вытерла лицо рукавом. Уже светало: первые лучи очерчивали верхушки деревьев. На озере стало тихо, как среди курганов. Итка Ройда приняла решение.

– Начнем с Бронта.

– Начнем что? – не понял Гашек.

– Искать моего отца.

Неподалеку от берега выпрыгнула рыба. По воде пошли широкие, быстрые круги.

– Гашек?

– Что?

– Не молчи.

– Я не знаю, что сказать.

– Ты тоже их слышал, – напомнила Итка. – Слышал, о чем… о ком они говорили. Я знаю, кем был мой отец, но не знаю, почему он меня бросил. А еще я хочу понять, кто и зачем убил дядьку, Лянку и Свиду. Он может ответить на все вопросы. И ответит, когда мы его найдем.

Как только взошло солнце, они сели на Красавицу: Гашек впереди, Итка за ним. Чтобы попасть в Бронт, нужно объехать озеро и миновать лес, на который они смотрели с этого берега. Подозревая, что их будут искать, Гашек понимал, как рискованно соваться в город, но не стал отговаривать: у него тоже появились вопросы к Марко Ройде.

– Ты ведь слышала… – осторожно произнес он. – Господин Войцех…

– Убил Гельмута, – закончила Итка. – Да, я поняла. И об этом мы тоже спросим. – Она крепче прижалась к Гашеку, перебирающему поводья обожженными пальцами, и принялась раскатывать его рукава. – Но сначала найдем для тебя перчатки.

Глава 2. Королева кубков

Шел год тысяча сто тридцатый от Великой Засухи, но казалось, что Великая Засуха наступила снова. Кирта все больше отдалялась во времени и пространстве. День стоял не такой жаркий, как вчера, но Итка все равно дышала с трудом. Горячий воздух саднил нос и горло, а воды почти не осталось – все, что набрали в последнем пригодном водоеме, выпили слишком быстро.

Красавице тоже пришлось нелегко: она шагала медленно, как будто лениво, и время от времени недовольно фыркала. Когда добрались, наконец, до леса, стало полегче: деревья укрыли от солнца, дышалось свободнее. Правда, от любого шороха в чаще все еще бросало в дрожь. Пережитый день и бессонная ночь давали о себе знать.

– А если они имели в виду не господина Марко? – вдруг спросил Гашек совершенно отвлеченно, словно говорил с деревьями. – Что будем делать, если он мертв?

Итка мимоходом сорвала с ветвистой ели сочную зеленую шишку, принюхалась, разломила ее пополам и медленно разжевала верхушку.

– Не знаю. Можем нагадить на курган.

Разговор утих сам собой.

Кобыла ступала почти бесшумно по мягкой, теплой земле. Размеренный шаг постепенно убаюкивал. Когда раздался свист, Итка решила, что ей почудилось, но Гашек намертво вцепился в поводья: он тоже слышал. Звук повторился – это свистел человек. Они не успели подстегнуть Красавицу.

– Эй! – окликнул их кто-то из-за деревьев. Верховой, с полным колчаном стрел, торчащим из-за плеча. – Вы здесь откуда?

Большие сумки, разделочные инструменты. Охотник. Молодая, не старше Красавицы, вороная кобыла под его седлом проявила полное безразличие к чужакам. Итка чувствовала, как сильно у Гашека билось сердце, когда он говорил:

– Из-за реки. Путешествуем.

Охотник, прищурившись, осмотрел их: вдвоем на усталой лошади, пыльные, грязные, без припасов и дорожной одежды. «Мы сбежали только вчера, – убеждала себя Итка, – он не может ничего знать». Не так скоро. Слухам нужно время, а он ездит по лесам. Мужчина, задев висящий на шее оберег из птичьих и звериных лапок, достал из-за пазухи ломоть солонины и, жуя, спросил:

– Звать-то тебя как?

Гашек представился без опаски: по крайней мере нескольких митлицких батраков звали Гашеками.

Охотник кивнул.

– А ты, красавица?

– Лянка, – брякнула она и сразу пожурила себя за дурость: люди, напавшие на Кирту, наверняка знали это имя.

Но мужчина, глазом не моргнув, задал другой ожидаемый вопрос:

– Куда едете?

– В Бронт, – честно ответил Гашек.

«Тоже дурак», – подумала Итка.

– Якуб, – представился охотник. – Я не местный, с севера, промышляю здесь понемногу. По пути с вами. Это жена твоя?

– Сестра, – тут же нашлась Итка, пока спутник не сморозил еще какую-нибудь глупость.

– Ох и пройдоха была ваша мамка, – загоготал Якуб и откусил солонины.

– Мы от разных матерей, – смутился Гашек.

Охотник безразлично пожал плечами, продолжая жевать. При этом его оберег перевернулся, и оказалось, что кроме куриной и заячьей лап на шнурке висит короткий изогнутый клык. Якуб сделал вид, будто не заметил, как Итка его разглядывает, и протянул ей кусочек мяса.

– На, ешь, а то очень уж ты тощая. В седле-то сидеть не больно?

– Спасибо. – Солонина пахла домом, и от этого защипало в горле. – Нет, не больно.

Охотник с севера ухмыльнулся, и некоторое время они ехали молча. Потом он спросил у Гашека, что у того с руками, и Итка, воспользовавшись мгновением замешательства, на ходу сочинила длинную историю о пожаре на конюшнях в Заречье. Якуб не стал уточнять, в каком году это произошло: казалось, на самом деле его не заботило происхождение ожогов – всего лишь хотелось развеять скуку. Когда Итка перешла к описанию героической борьбы с огнем, охотник и вовсе прервал ее на полуслове.

– Зайца стрелять умеешь? – спросил он, осторожно спрыгивая на землю. Гашек замялся и начал что-то бормотать, но охотник махнул на него рукой. – Да не ты, сестрица твоя.

Она спешилась, и Якуб поманил ее пальцем.

– Гляди вон туда, – указал он за раскидистые кусты, и Итка заметила в чаще небольшого зверька. Расстояние казалось внушительным, но охотник действовал уверенно. – Ты тоже смотри, – велел он Гашеку. – Может, научишься чему полезному.

Якуб натянул лук, вынул стрелу из колчана и вручил Итке, приобняв ее со спины и направляя движения. В последний момент пальцы дрогнули, и тетива больно ударила по левой руке. Итка вскрикнула и задрала рукав: обошлось без крови. Якуб, быстро подобрав убитого зайца – выстрел вышел удачный, – взглянул на место удара и усмехнулся.

– Синяк будет, но пройдет. В следующий раз держи ровнее. Молодец, Лянка. А теперь дай-ка лук, пока я вижу свежие следы.

Якуб пригнулся и скрылся в густой листве, а вернулся уже с добычей. Этого зверька пришлось добить ножом: стрела попала неточно. Охотник привязал обе тушки к седлу и велел поторапливаться: уже вечерело, а до места, подходящего для привала, еще предстояло добраться сквозь густые заросли.

Костер развели на полянке, которую часто использовали для этих целей – утоптанная земля чернела от раскрошенных углей. Якуб разделал двух зайцев и щедро поделился с Иткой и Гашеком – глаза у обоих лезли на лоб от голода. Лес шумел по-летнему: шептались деревья, стрекотали насекомые в траве, высоко кричала птица, но к закату стало почти совсем тихо; на полный желудок захотелось спать.

Гашек уже клевал носом, прислонившись к сосновому стволу. Охотник растолкал его, снял с себя плащ и велел постелить на землю, чтобы не маяться. Гашек мгновенно уснул в том же положении, в котором лег. С дядькой тоже такое иногда случалось.

При этой мысли дрему как рукой сняло.

Отчетливее всего в память Итки врезался голос человека, который допрашивал Войцеха: странные интонации, злые, змеиные. Она могла поклясться, что человек этот из Хаггеды, но даже если и так… Война закончилась уже давно, в год пожара в Ольхе, – тогда внеочередной сейм берстонских господ согласился на все условия противника. Перед тем несколько лет подряд батраки собирали плохой урожай, кое-где народ голодал, а уставшие от долгого похода люди все чаще самовольно возвращались домой. Хаггеда победила, и многие ее жители свободно приезжали в Берстонь торговать, пользуясь низкими пошлинами. Некоторые преследовали те же цели, что и купцы, – обогатиться в короткий срок, – но использовали другие методы.

И все-таки на Кирту напали не просто грабители: они точно знали, чего ищут, и поиски могли увенчаться успехом. А успех этих людей вряд ли означал что-то хорошее для остальных.

– Чего сидишь? – спросил Якуб, вороша тлеющие угли. – Поспать надо.

Итка зевнула и потянулась, вдруг почувствовав, насколько сильно устала. Охотник зевнул вместе с ней, бросил палку в костер и отвязал притороченный к седлу сверток.

– Это от дождя, – сказал он, разворачивая плащ, – жесткий, но ничего, потерпишь.

Итка благодарно кивнула.

– Спасибо. А можно спросить?

– Валяй.

– Что у вас на шее?

– Это? – Якуб показал на оберег. – Защита от колдунов. Чтоб не встретить их проклятого зверя. Хотя это, – мужчина постучал по ножнам на поясе, в которых лежал длинный охотничий нож, – помогает не хуже. И будь ты попроще – не с владыкой беседуешь. А то «вы» да «вы». Вот если б не я один был, а много, тогда…

– Я поняла, – перебила она. – А часто ты колдунов встречал?

Охотник высморкался и утерся рукавом.

– Колдуна – ни разу, – с долей сожаления в голосе ответил он. – А колдовских зверей видел. Такого сразу узнаешь, повадки у него другие. Лучше на них не охотиться, целее будешь. Хотя торгаш сказал, что оберег из проклятых сделан. В Хаггеде, может, и ловят, кто их знает. Пока вроде не подводил.

Итка снова зевнула, улеглась на расстеленный плащ и тут же провалилась в сон. Она видела седого, старого отца, потом – почему-то – кормилицу Гавру, а вслед за ними появился дядька Войцех. Однорукий, синий, страшный, он приближался и хотел что-то сказать, но не успел: Итка почувствовала, как под мышку лезет большая рука.

Не открывать глаза. Не шевелиться. Итка боялась подать виду, что проснулась. Ладонь опустилась на ее живот, погладила бедро, скользнула вперед. Оберег неприятно поцарапал шею. «Охотничий нож на поясе, – лихорадочно соображала Итка, – отобрать не успею, а закричу – он может зарезать Гашека». Якуб смелел, притворяться становилось все труднее. Тело вдруг само пришло на помощь Итке, и она рискнула: на мгновение задержала дыхание и неожиданно громко пустила ветры.

Якуб заворчал, завозился и отстал.

Она осторожно подняла веки. Гашек и не думал просыпаться. А Итка до самого рассвета не сомкнула глаз.

Утром, когда Якуб отошел в кусты, она схватила Гашека за руку и тихо, но твердо сказала:

– На следующем привале мы уйдем.

– Почему? – искренне удивился Гашек.

Итка рассказала о том, что случилось ночью, но он только хмурился в ответ, будто не поверил. Тогда она показала – прямо на себе. Гашек покраснел до самых ушей.

– И лошадь его заберем, – добавила Итка.

Спорить он не стал.

Якуб крикнул, чтобы они пошевеливались. Но прежде чем Итка забралась в седло, он позвал ее, предложив поехать с ним: «Пусть бедная кобыла чуток отдохнет». Гашек, будто не услышав этого, молча подал Итке руку. Охотник пожал плечами и тронул бока вороно́й.

Они весь день ехали сквозь густой лес. Якуб и не стремился покидать чащу: дичи кругом водилось предостаточно. Казалось, оберег и правда приносит удачу. Итка задумалась о том, не украсть ли его тоже, но решила, что лучше не рисковать: пусть Якуб оставит удачу себе. А вот охотничьи перчатки из толстой кожи – для Гашека – совершенно точно пригодятся.

Когда остановились на привал, действовать пришлось быстро.

В этот раз беглецы легли рядом, даже не думая засыпать. Услышав храп, решили – пора. Якуб дрых без задних ног, в то время как Гашек посильнее затягивал подпруги на его лошади и проверял сумки. Кобыла все так же не проявляла ни к чему интереса, и ее, казалось, вовсе не удивляли внезапные ночные сборы. Оно и к лучшему: любой лишний шорох сейчас казался грохотом. Гашек разобрался со сбруей и вопросительно кивнул Итке.

– Нет, – одними губами произнесла она, – давай ты на Красавице.

Он нахмурился, но так и сделал без дополнительных вопросов. Итка и не смогла бы ответить – просто чутье подсказывало, что нужно оседлать вороную кобылу. Лошадь никак не отреагировала на чужого седока: спокойно и послушно пошла следом за Красавицей, почти не управляемая Иткой.

Притороченный к седлу лук и колчан стрел стали еще одним ценным приобретением – не считая припасов, дорожного плаща и тех самых охотничьих перчаток. Теперь только уехать бы подальше, пока Якуб не проснулся. А еще – ни в коем случае не задерживаться в Бронте.

Почти добравшись до границ леса, они остановились: Красавице понадобилось поправить седло. Пока Гашек, бормоча под нос, занимался ремнями, Итка решила оглядеться в поисках грибов или ягод, но заметила кое-что получше и сразу достала лук: вдалеке под старым мшистым деревом сидел заяц. Она примерно оценила расстояние: меньше, чем в тот раз, когда Якуб помогал. Значит, наверное, должна справиться.

Попросив Гашека вести себя тише, она подобралась еще немного ближе к цели, взяла стрелу и натянула тетиву. Это оказалось сложнее, чем Итка думала, но все получилось: острый железный наконечник глядел прямо на зверька. Позади лошадь ударила копытом в землю. Заяц вдруг повернул маленькую голову, почувствовав опасность, и не сдвинулся с места. Итка забеспокоилась, сама не зная, о чем, но ждать больше не могла: пальцы соскальзывали с тетивы, пришлось ее отпустить.

Стрела угодила в дерево. Сидевший под ним зверек только слегка повел длинным ухом, когда Итка шепотом выругалась. А вот Гашек выругался громко.

Она обернулась и похолодела: из лесной чащи вышел медведь.

Итка не поверила своим глазам, когда зверь вдруг поднялся на задние лапы и замахнулся будто для удара, а потом сбросил давно содранную шкуру. Она могла поклясться, что видела и слышала медведя, но это оказался человек: огромный, заросший волосами, как шерстью, и очень точно подражающий звериному рычанию. Он бросился на Итку; она чудом успела извернуться и избежать хватки его сильных рук. Оглянулась, но не увидела ни Гашека, ни лошадей, а потом снова пришлось уворачиваться: дикарь попытался ударить ее наотмашь.

Итка упала в куст, больно уколовшись, и поняла, что сейчас ее просто раздавят. Громила уже протянул к ней лапищу, но замешкался. Вдруг он с силой сжал собственное горло и так закричал, что по всей округе вспорхнули птицы. Его тень перестала накрывать Итку, и далеко впереди, у корней мшистого дерева, она увидела, как маленькая лисица разрывает глотку зайца.

Во рту появился тошнотворный привкус.

Дикарь до крови царапал шею грязными ногтями, рыча от боли и ярости. Он упал на одно колено, будто перевести дух, но с каждым шумным вдохом только сильнее злился. Пользуясь мгновением передышки, Итка отползла глубже в заросли и в просвете между листьев заметила рассыпанные стрелы, а рядом – охотничий лук Якуба. Она даже не помнила, в какой момент выпустила из рук оружие и потеряла колчан.

Подобравшись ближе, Итка ледяными, дрожащими пальцами схватила стрелу и положила ее на тетиву. Громила перестал раздирать горло и поднялся на ноги, выпрямившись во весь огромный рост и осматриваясь по сторонам: искал, вынюхивал. Итка попыталась спрятаться еще глубже в кустах.

Под ногой вдруг громко хрустнула сухая ветка. Итка приготовилась стрелять, нисколько не веря, что это ее спасет.

Но дикарь не обратил на хруст внимания – отвлекся на что-то перед собой. Итка не могла ничего разглядеть. Только услышала, как Гашек крикнул:

– Иди сюда! Я здесь, говнюк! Ну, ко мне!

Итка чуть привстала и почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Гашек – безумец – бросался в дикаря шишками. Взбешенный громила шел прямо на обидчика. Между ними оставался едва ли десяток шагов. Итка подняла лук и выстрелила, не думая о том, что будет, если она попадет. Или промахнется.

Стрела пробила гиганту шею насквозь.

Казалось, земля дрогнула, когда он упал, – или это Итку так сильно трясло. «Я застрелила его со спины, – думала она, медленно подходя к телу, которое с трудом переворачивал Гашек, – и я выжила». Убитый в самом деле напоминал медведя: темный, грузный, с желтыми острыми зубами. Но кроме медведя он напоминал кого-то еще.

– Проклятье, – пробормотал Гашек, положив ладонь на морщинистый лоб дикаря, – как ты здесь столько лет один…

Итка вспомнила. Во время пожара в Ольхе она не пыталась звать на помощь, потому что он все равно не услышал бы. В отросшей темной бороде появились седые волосы, но лицо осталось все таким же добрым. Особенно теперь, когда его черты разгладились и застыли.

У Итки подкосились ноги.

– Похоронить надо, – сказал Гашек. – Сташ заслужил.

Лес шепнул что-то в ответ, поддаваясь короткому порыву ветра, и затих, как перед грозой. Рыть землю оказалось нечем. Они сделали для Сташа другой курган, из ветвей и листьев. Накрывая тело медвежьей шкурой, Итка думала о дядьке, который не знал и такого хрупкого покоя.

– Прости меня, – сказала она вместо длинной речи, которую принято произносить над свежей могилой. – Прости, Сташ. Я этого не хотела.

Гашек надел перчатки и тронул Итку за плечо: пора ехать. Они все еще в бегах, а теперь, ко всему прочему, обокрали человека. Отвязав умело спрятанных лошадей, они направились прочь из этого леса, надеясь, что до самого Бронта никого больше не встретят.

Совсем не к добру все эти случайные встречи.

Глава 3. Тройка жезлов

Берстонская земля ожидала дождя. В воздухе, уже не лесном, но еще не пригородном, стоял запах надвигающегося ливня. Ветер услужливо гнал в направлении Бронта тяжелые тучи, скрывая по-летнему жаркое солнце.

Гашек уже вошедшим в привычку движением подтянул плохо сидевшие перчатки. Видимо, по сравнению с Якубом, у него узкая кисть. «Господская», – наверняка пошутила бы Итка, будь она в настроении шутить. Гашек в очередной раз покосился на охотничий лук, спрятанный под неплотно свернутым плащом.

Итка отпустила поводья, чтобы переплести волосы: в дороге она убирала их в пучок из кос, простую прическу, которой ее давным-давно научила Лянка. Думать об убитой прачке стало неприятно, и Гашек тем сильнее удивился, когда Итка назвалась ее именем.

За последние дни случилось чересчур много «удивительного».

Они оба понимали, что именно произошло в лесу после побега от Якуба. Гашек попытался заговорить об этом:

– Когда Сташ появился, я подумал… Мне сперва показалось, что это был медведь.

Итка задумчиво кивнула, но ничего не ответила. Гашек замялся, не зная, как продолжить. Она вдруг отбросила косы на спину и натянула поводья, чтобы лошадь обошла стороной дохлого пса.

– Может, и не показалось. Я не знаю, на что способны… такие люди.

«Такие люди». Итка тоже не решилась сказать: «колдуны».

Еще далекие стены Бронта вырастали на глазах: оттуда навстречу не спеша шла груженая телега. Ближе к городу становилось люднее, а значит, опаснее. Несмотря на достаточное расстояние до повозки, Гашек понизил голос:

– Тот заяц, которого ты хотела подстрелить…

– Был ушами Сташа, – не дала закончить Итка. – Я поняла, когда он потерял меня в зарослях и не услышал, как я сломала ветку. Лисица спасла мне жизнь. И ты тоже. Но больше такого не делай.

Гашек не сразу понял, что она имеет в виду шишки, которыми он от отчаяния начал бросаться в Сташа. В тот момент казалось, другого выхода нет: только умереть. Если не единственным, то хотя бы первым.

Встречная телега скрылась за пригорком.

– Это ты нас спасла, – сказал Гашек, отведя взгляд. – И Якубово добро.

Впереди показалась широкополая шляпа возницы, а затем и он сам. Запряженный в повозку мул бодро шагал, не понукаемый хозяином. Наверное, они направлялись домой.

От этой мысли стало тесно в груди. Возница приветливо улыбнулся Итке; она, получившая строгое воспитание Берты Ольшанской, вежливо кивнула в ответ, но улыбка вышла вымученная.

Когда мерный скрип колес утих, Гашек решил сменить тему.

– Твоей кобыле нужно имя.

Итка, наскоро доплетая волосы, фыркнула:

– Не нужно.

– Мы же должны как-то ее называть.

– «Вороно́й» достаточно, и не зли меня.

– Но у нее есть имя, – настаивал Гашек. – Я просто не помню, чтобы Якуб его называл. Теперь у нее другой хозяин, можно дать новое. Так иногда делают. В Заречье…

Итка так посмотрела на него, что рассказывать, как там в Заречье, расхотелось.

Начал накрапывать дождь. «Поскорее бы попасть за ворота, – подумал Гашек, – под крышу какую-нибудь». Плащ один на двоих, а вымокнешь – чего доброго, сляжешь, и подумают на чуму.

– Будет Вечерницей, – сказал Гашек.

Итка равнодушно пожала плечами. «Не хочет привязываться к этой лошади, – предположил он, – после того, что стало с Вороном». А Гашек служил конюхом. В его прямые обязанности входило не допустить того, что стало с Вороном.

Они подъехали к городским воротам, назвались чужими именами, и внутри невысоких стен Бронта их захлестнул водоворот шума.

Здесь открыто торговали всем, что разрешено, а запрещенное не составляло труда раздобыть, зная нужные место и время. Школяры обеих бронтских академий, торговой и художественной, сновали по нешироким улицам, выделяясь в толпе одинаковыми модными стрижками и форменной одеждой. Те, что победнее, смотрели на прилавки с вожделением, побогаче – с некоторой долей разочарования. Вторых больше интересовала ночная торговля в тихих переулках: незаконно ввезенные в страну ингредиенты для красок или других веществ, обладающих не менее яркими свойствами, готовые порошки с различными воздействиями на неокрепшие умы, выпивка и драгоценности сомнительного происхождения. И, конечно, женщины.

За проституцию никого не преследовали, но особенность профессии обязывала делить территорию вечернего Бронта с контрабандистами и алхимиками. Впрочем, такое соседство всех вполне устраивало.

Гашек об этом знал, потому что несколько раз бывал здесь со Свидой по поручениям господина и, как ни неловко об этом вспоминать, пользовался услугами местных женщин. Управляющий не возражал – делал вид, что ни о чем не подозревает, а у Свиды это означало едва ли не высшую степень одобрения.

Лишь теперь, когда старика не стало, Гашек понял, кого потерял. Трудно заменить мальчишке отца, но Свида старался, и у него получалось.

При мысли об отце перед глазами возникло опухшее лицо Войцеха Ольшанского, доброго дядюшки-убийцы. Гашек зажмурился и отогнал наваждение – ради Итки.

Они найдут Марко Ройду, и он ответит за все.

Солнце уже клонилось к закату, но законная торговля только разгоралась. На улицах стало тесно: в академиях кончились занятия, вернулись с работ городские труженики. На подъезде к рыночной площади пришлось спешиться. Вечерница, похоже, не привыкла к людным местам: металась из стороны в сторону и так тянула поводья, что девушка, даже довольно сильная, как Итка, справлялась с трудом.

– Держи кобылу подальше от моей лавки, дура! – заорал рыжебородый торгаш, потрясывая на удивление маленькими для внушительного роста кулаками.

Гашек уже складывал пальцы в неприличном жесте – перчатка немного мешала, – как вдруг испугался строгого старческого окрика:

– Молодой человек! – Это сказал мужчина в длинном шерстяном одеянии, впитавшем целую смесь запахов, среди которых точно угадывался только один – немытого тела. Старик обращался не к Гашеку, а к лавочнику, привлекая его внимание. – Я хочу купить у вас мешочек серы, но вы кричите и не даете мне об этом сказать.

– Из ушей наковыряй! – рявкнул рыжебородый, еще больше пугая Вечерницу.

Гашек наконец догадался взять поводья из рук Итки и вручил взамен ко всему привычную Красавицу.

– Каков нахал! – возмутился покупатель, погрозив лавочнику пальцем. – Ты не один тут торгуешь снадобьями!

– Эта дура чуть не разнесла мне весь товар!

– Не меняйте тему, молодой человек!

– Хватит! – закричала Итка во всю неожиданную мощь своего голоса. Рыночная площадь на миг затихла. Вечерница вдруг раздула ноздри и унялась: Гашек даже не сразу решился разжать кулак и ослабить поводья, настолько внезапно это случилось. – Я прошу прощения, – слегка поклонившись, обратилась Итка к торговцу. – Мы не хотели нанести ущерб вашей лавке. Позвольте этому человеку сделать покупку. – Она указала на старика. – И пусть ваше дело процветает.

Люди на площади вроде бы вернулись к прерванным разговорам и делам, но продолжали коситься и перешептываться. Меньше всего на свете им сейчас требовалось лишнее внимание, и Гашек потянул Итку за рукав – идем, пока они не опомнились.

– Вы демонстрируете немного… странные манеры, юная госпожа, – вдруг произнес с улыбкой пожилой покупатель, ткнув в Итку желтым пальцем, – но весьма отрадно, что они у вас есть. Если желаете, я могу поделиться мазью, которая успокоит вашу лошадку. Наносить ее нужно вокруг ноздрей, и…

– Не надо, – перебил Гашек, отворачиваясь и подталкивая Итку в спину. – Спасибо, – вспомнил он, уже когда лавка скрылась за головами горожан.

В конце концов, конюшонка Берта Ольшанская не воспитывала.

Перед поворотом на Мясницкую улицу располагалась корчма «Полторы кобылы» – рисунок на вывеске обещал, что здесь можно вкусно поесть и дать отдых лошадям. Любопытные путники часто спрашивали хозяина о происхождении названия, и из года в год история менялась. Гашек слышал две версии: покороче и поинтереснее.

Согласно первой, раньше на месте корчмы находилась еще одна мясная лавка, принадлежащая соседней улице, и самым большим спросом в ней пользовалась колбаса из конины. Другая история, которую Гашек услышал в довольно юном возрасте, произвела на него неизгладимое впечатление. Корчмарь рассказал, что однажды здесь останавливался колдун, которого местный школяр обыграл в «осла и батрака». Колдун так разозлился, что заставил кобылу школяра, мирно жевавшую сено в стойле рядом с его собственной лошадью, идти передними ногами на север, а задними – на юг. Когда бедняжку разорвало пополам, задняя часть ускакала из города, и в стойле осталось всего полторы кобылы.

Несмотря на подобные истории, под ладно сколоченным навесом у корчмы стояла пара хороших коней: кормили и поили их за вполне приемлемую плату. Гашек договорился, чтобы позаботились о Вечернице с Красавицей, и ему даже не пришлось выворачивать второй карман с припрятанными деньгами Якуба. Итка забежала внутрь: дождь уже разошелся, смазав надписи на листке, прикрепленном к доске объявлений. Гашек, впрочем, все равно не умел читать.

В «Полутора кобылах» все оказалось по-старому: чисто и уютно, чувствовалась крепкая хозяйская рука. Итка позвала за стол, на который корчмарь сам поставил две миски с наваристой, ароматной похлебкой: вкусного бульона хотелось уже давно. Они быстро все съели и сразу расплатились монетами Якуба с плохо отчеканенным профилем предыдущего владыки. Корчмарь поморщился, но серебро взял. Гашек вздохнул с облегчением.

– Кроме того, что я отложила на самый крайний случай, денег у нас больше нет, – шепнула Итка, и чувство облегчения сразу ушло.

Один буйный школяр, присвистнув, позвал: «Эй, прелесть, давай-ка сюда!» Остальные посетители обратили внимание на их стол, и стало ясно, что это кричали Итке. Хозяин быстро и действенно унял гостя, напомнив о долге за предыдущий месяц. Гашек стиснул затянутые в перчатки руки в кулаки, а Итка притворилась, будто ничего не слышала.

– Я тебя знаю, – вдруг сказал ей грузный мужчина за соседним столом у окна. – Я узна́ю эти черты, даже если совсем ослепну.

Гашек ничего не понял, но напрягся еще больше. Итка нахмурилась.

– Ты кто такой?

Толстый пьянчуга горько усмехнулся. Шумная компания позади него загоготала, обсуждая последние новости.

– Говорит ли вам, молодежь, о чем-нибудь имя Драгаша из Гроцки?

Гашек не поверил своим ушам. Драгаш из Гроцки – самый известный и самый дорогой живописец, о которых он когда-либо слышал. Его автопортрет украшал стену почета академии искусств уже через год после того, как Драгаш ее окончил: о чем-то таком с упоением рассказывал Свида. В грязном, лохматом человеке с раскрасневшимся лицом оказалось трудно узнать великого художника.

Он с отцовской нежностью и подслеповатым прищуром взглянул на Итку, тяжело вздохнул и указал на скамью напротив себя.

– Идите сюда. Утешьте старика хоть короткой беседой.

Они опасливо посмотрели друг на друга, но пересели к нему. Драгаш перевел тусклый, все время блуждающий взгляд на Гашека.

– Тебя я тоже помню. Светленький был малец, забавный. Я ведь, милая, – снова обратился он к Итке, – заезжал и в Кирту, написав портрет твоей бабки. Какая была женщина… Тогда и подумать никто не мог…

Гашек осмотрелся по сторонам: казалось, никто не обратил внимания на слово «Кирта». Он вполголоса попросил:

– Говорите тише. Мы…

– Я знаю, – перебил художник, – все знают, что там случилось. Но мои бредни давно никто не слушает. Если перестанешь делать такое испуганное лицо, и тебя не будут подслушивать.

В другом углу корчмы, судя по звукам, кто-то проиграл в «осла и батрака». Игроков спешно вывели наружу, несмотря на дождь: драка намечалась серьезная. Итка под шумок спросила:

– Что именно все знают?

– Что там все сожгли, – быстро ответил Драгаш, – включая несколько трупов. Господин и юная госпожа пропали. Некоторые ждут, когда у Тильбе потребуют выкупа за невесту. Видимо, не дождутся.

Гам вскоре улегся, и корчмарь принес всем троим по кружке эля – «чтобы Погорелец Гроцка поменьше болтал и побольше глотал». Гашек выпил залпом.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, милая, но очень рад, что увидел, – сказал художник, жадно глотнув эля. – А дядька?..

Итка, так и не притронувшись к кружке, покачала головой. Драгаш выпил еще.

– Жаль. Я надеялся, он опять просто потерялся.

– Почему он назвал вас Погорельцем? – спросил Гашек, когда корчмарь снова прошел мимо.

Художник небрежно оттолкнул от себя кружку, немного эля вылилось на стол.

– Потому что так меня теперь зовут в академии, – с раздражением и болью ответил Драгаш. – А Бронт быстро подхватывает все, что говорят в академиях. Все мои лучшие картины сгорели, ребята, и началось все со Старой Ольхи. Потом пропадало по несколько в год, пока засухи не кончились. После госпожи Берты… Я заливал горе. Горя становилось больше и больше, и я продолжал его заливать. Вижу теперь плохо, руки трясутся. Нет больше того Драгаша, что писал самые лучшие портреты в стране. Остался Погорелец Гроцка.

Таракан на подоконнике сонно пошевелил усиками – а Гашек подумал сперва, что он мертвый. Итка выдохнула, зажмурилась и сделала большой глоток. Так начинался каждый запой Войцеха Ольшанского.

– Вы приезжали в… замок, – осторожно произнес Гашек, ухватившись за неожиданную мысль, – когда… мой отец был жив. Говорили с ним. Те, кто на нас напал, искали что-то из его вещей. Что вы о нем помните?

Драгаш так сосредоточенно уткнулся взглядом в след от кружки на грязном столе, будто видел там собственные воспоминания. Повеяло холодом и сыростью: дверь корчмы открыли нараспашку, пытаясь вытолкать пьяного батрака.

– Умный был человек, хотя его знаниям не хватало… порядка, – подумав, сказал художник. – Я не видел никаких особенных вещей, но кое-что для него нарисовал. Он даже довольно щедро заплатил, за простой-то набросок углем. Что-то вроде подвески, причем деревянной – он это подчеркнул.

– Что он сделал с рисунком? – насторожился Гашек.

– Сложил вдвое и сунул за пазуху, – пожал плечами Драгаш. – Кто знает, куда он потом его дел. Не уверен, что это было так уж важно, иначе он не стал бы просить меня. Я ведь не только вам об этом рассказывал.

Итка и Гашек переглянулись, а потом почти в один голос спросили:

– Кому еще?

– Паре юношей из академии, которые спорили со мной об особенностях воспроизведения фантазий заказчика на бумаге или холсте. Это был исключительно профессиональный…

– Как звали этих юношей? – перебила Итка.

Драгаш снова пожал плечами.

– Это было до твоего рождения, милая, а многие юноши имеют свойство не задерживаться в стенах академий.

Соседний стол, за которым они сидели до этого, заняли двое в плоских синих шапках с замысловатой вышивкой. Они казались богатыми людьми, и корчмарь засуетился, предугадывая их пожелания. Когда один спросил о чем-то другого, стало очевидно, что это торговцы из Хаггеды. Плавность их языка, напоминающего шелест осенних листьев, сбивала с толку, не давая понять, где заканчивается одно слово и начинается другое.

На мгновение Гашеку показалось, что он услышал в этом шелесте странно выбивающееся, знакомое берстонское имя. Голова зачесалась от мыслей и воспоминаний.

– А отец с кем-нибудь говорил потом, когда вы сделали рисунок? Например, с конюхом? – спросил Гашек, почти наверняка зная, каким будет ответ.

– Точно, с к-конюхом, – икнул Драгаш спустя некоторое время – видимо, копался в памяти. – Я решил прогуляться верхом, и он велел заодно позвать своего слугу. Потом почти сразу ко мне присоединился. Ездили вдоль реки. Красиво там было. А что?

Гашек взглянул на Итку: он узнал, что хотел, пора уходить – к вечеру в заведении становилось слишком людно.

– Если достанете мне уголек и бумагу, – тихонько добавил художник, – я нарисую ту вещь еще раз.

– Мы… – растерянно произнесла Итка: ее, как и Гашека, беспокоила хаггедская речь за соседним столом. – Нам…

– Но не здесь. – Драгаш предупреждающе потряс пальцем. – Раз вам кажется, что искали подвеску, а теперь могут искать вас… Я живу у одной вдовы тут неподалеку, на Кожевенной улице, маленький дом с разбитым окном. Калитка всегда приоткрыта, не перепутаете.

Вставая, он крикнул корчмарю, чтобы тот записал эль на его счет. Хозяин пробормотал что-то себе под нос и склонился за длинной стойкой.

Итка проводила Драгаша глазами и взяла Гашека за рукав.

– Это нам и нужно.

– Что нужно?

– Учетная книга. Нам нужен листок бумаги. На досках объявлений все вымокло.

Гашек нахмурился.

– Может, лучше попросим того старика с рынка? Он выглядел ученым человеком, наверняка умеет читать – вдруг и бумага найдется.

– Как ты собираешься его искать? По запаху?

– Ну… – замялся Гашек. – Я не знаю. У корчмаря же будут вопросы.

– А мы не станем просить разрешения.

Гашек многозначительно обвел глазами корчму, в которой почти не оставалось свободных мест. Итка подвинула к нему кружку, сунув под дно неожиданно появившуюся в ладони монету.

– Отвлеки их, а я раздобуду листок.

И кивнула в сторону стола, где тощий мужичок раскладывал карты для новой партии в «осла и батрака».

Гашек вздохнул. Что поделаешь? Выиграть будет сложно – говорят, все господские ублюдки везучие, но в карты Гашеку никогда не везло. Только переспорить Итку еще сложнее.

Он в пару глотков осушил кружку и поднялся со скамьи. Сделал совсем не испуганное лицо, постарался не думать об Итке, чтобы ее не выдать. Сразу же заприметив его, игрок пригласил присоединиться: видно, победа волновала его больше ценного выигрыша, потому как Гашек едва ли походил на того, кто в состоянии сделать хорошую ставку.

Мужичок широко улыбнулся, приветствуя нового соперника. Получилось не слишком дружелюбно, потому что у него недоставало нескольких передних зубов, а уцелевшие покрывал изжелта-серый налет.

– Здорово, парнишка! Не видел тебя тут раньше.

Гашек неуверенно кивнул и выложил на стол единственную монету. Игрок, тасуя остаток колоды, усмехнулся.

– Да ну их, эти блямбы. Давай лучше на мои сапоги, – предложил он, повернувшись боком и задрав ногу, чтобы продемонстрировать блестящие, высокие голенища. – И на твои перчатки.

Гашек согласился и тут же вспотел: обмен неравноценный, а значит, игрок мог оказаться шулером. Голова звенела от беспокойства об Итке. Оставалось надеяться, что именно сейчас сработает способность Гашека в момент напряженного размышления выглядеть круглым дураком.

Несмотря на опасения, карта шла превосходно: в конце второго хода Гашек оставался в выигрыше. Противник, чье дружелюбное настроение быстро улетучилось, не собирался сдаваться, хотя в глазах собравшихся зрителей у него уже удлинились уши. Корчма по большей части болела за Гашека – то ли из любви к азарту, то ли из жалости. Иные даже решили побиться об заклад. На третьем ходу победа Гашека стала очевидной, и его соперника торжественно провозгласили ослом.

Проигравшего это категорически не устроило. Гашек и думать забыл о том, что ему полагаются сапоги, – настолько устрашающе багровый оттенок приняли щеки человека напротив. Стоило огромных усилий не обернуться: лучше бы Итке уже добраться до учетной книги. Игрок медленно поднялся со скамьи, набрал в грудь воздуха и громогласно заявил:

– Шулер!

На счастье Гашека, «Полторы кобылы» не растерялись.

– Сам ты шулер, на той неделе меня на две монеты обсчитал, сволочь! – крикнул кто-то из ставивших на проигрыш сапожника.

Тот перевел полный злости взгляд на посетителя и покраснел еще сильнее.

– Да дерьма птичьего стоят твои монеты! Фальшивки сраные! – парировал игрок и ткнул пальцем в Гашека. – У тебя вон тоже пес знает что за дрянь вместо серебра! Который это владыка, а? Не припомню я что-то у наших владык таких клювов!

Это пахло уже совсем плохо. Гашек встал, предчувствуя, что сапожник может броситься на него с кулаками. В любом случае после публичного обвинения в нечестной игре и фальшивомонетничестве стоило покинуть корчму как можно скорее.

Хозяин растолкал собравшихся в плотное кольцо посетителей.

– А ну, притихли все! Чтоб я еще раз пустил играть внутри! Брысь отсюда!

Через головы Гашек увидел, как в приоткрывшихся дверях мелькнул рыжий всполох.

В суматохе ссоры, разгоревшейся между сапожником и обманутым покупателем, который именно теперь, после пары-другой кружек эля, решил отстоять свои права, выскользнуть из корчмы оказалось немного проще. За Гашеком увязался подозрительный школяр, но быстро выяснилось, что тот вышел просто по нужде.

Итка уже выводила лошадей.

– Знаешь, куда идти?

– Ты его достала?

– Конечно. Ты перестарался, но все равно помогло. Так куда идти?

– Давай-ка верхом, – предложил Гашек.

Волна шума внутри корчмы приближалась к дверям: кого-то опять пытались оттуда выдворить. Они быстро вскочили в седла и выехали в холодный, неприятный вечерний дождь.

Однако вскоре тучи ушли на восток, и в напоминание о ненастье остались только глубокие лужи. Город уже надел вторую личину: бронтские улицы предлагали удовольствия на любой вкус и почти любой кошелек. За деньгами да ценностями стоило следить внимательно, потому что на одного мирного прохожего приходилось по паре-тройке пройдох.

Свернув на Кожевенную, Итка и Гашек проехали мимо полноватой женщины, на ходу поправляющей платье с большим вырезом на груди. Ее клиент вывалился из-за угла через десяток шагов и, шумно отрыгнув, поплелся в ночь.

Дом, указанный Драгашем, действительно отличался от других: Кожевенная – ухоженная улица, почти без ям, и все строения здесь выглядели прилично. Разбитое окно одноэтажного домика с чердаком невыгодно выделялось среди аккуратных ставней богатых соседей. Из-за трещин на чужаков с опаской поглядывала беременная трехцветная кошка.

Улица притихла, но Гашек все равно огляделся по сторонам, прежде чем спешиться и толкнуть незапертую калитку. Во дворике оказалось на удивление чисто и пусто – возможно, одно проистекало из другого. Итка собиралась постучать, но дверь отворилась сама: кошка выскочила оттуда и сразу же скрылась за оградой. Послышался приятный женский голос, напевающий старинную колыбельную. Выдохнув, Итка перешагнула порог. Гашек пошел за ней следом.

В сенях, укачивая уже спящего младенца, на низенькой скамье сидела немолодая женщина в грязно-сером платье. Это могла быть только вдова. Она подняла на вошедших усталые глаза, очерченные мрачными синяками, и вопрошающе кивнула.

– К Драгашу, – неуверенно шепнула Итка.

Вдова помотала головой и осторожно поправила младенцу пеленку. «Мы не могли ошибиться домом, – пытался сообразить Гашек, – и обогнать Драгаша по пути тоже. Он должен быть уже здесь, если только не… что? Что могло его задержать?»

Вдова снова глянула исподлобья, давая понять, что им лучше уйти. Они так и поступили, но задержались на крыльце, не зная, ждать художника здесь или попытаться найти его в вечернем Бронте.

Красавица беспокойно фыркнула и ударила копытом.

– Что-то тут неладно, – вполголоса произнес Гашек. – В Бронте опасно, Драгаш может не вернуться вообще. Я знаю, куда нам нужно. В Тарду. Отсюда дней пять на север. Далеко, но как-нибудь доберемся.

– Почему туда?

– Он сказал, что из-за того рисунка господин Гельмут вызывал к себе конюха.

– Что не так с конюхом? – не поняла Итка.

– В тот день он спешно уехал, а из Тарды вернулся с братом. Тот заночевал в Кирте и исчез вместе с нашей лучшей лошадью. Думаю, это был гонец.

– Что ты там можешь «думать»? Тебе сколько было, лет шесть?

– Меньше, но я все помню, – мрачно ответил Гашек. – В день отъезда конюха моя мать заболела. А как только отбыл гонец, она умерла.

Итка опустила глаза и тихо извинилась за грубость. Он махнул рукой – дело прошлое; он и сам порой забывал, что у него когда-то была мать.

Она проявляла полное безразличие к тому, что происходило с Гашеком, за исключением дней, когда господин выплачивал ей пособие. Тогда мать могла нежно подозвать его и даже погладить, как коня, который выиграл забег. И все-таки перед смертью она весь день не отпускала руку сына, умоляя остаться, называя его своей радостью. Гашек плакал, обнимал ее за плечи и говорил, что она скоро поправится и они купят сахарные завитки, как в день рождения. Когда она перестала дышать, он пытался напоить ее водой из следа от конского копыта. Потом пришел Свида с замотанным тканью лицом, а Гашека увели в замок. Он помнил, что в пустом доме неприятно пахло.

– Давай подождем, – предложила Итка, прогоняя болезненное воспоминание. – Мне кажется, это важно. То, что он нарисовал. Вдруг мы узнаем эту штуку и…

Она замолчала, ойкнув и зажмурившись, и начала сильно чесать ухо, будто туда забралась мошка. Гашек хотел уже предложить взглянуть самому, как вдруг Итка опустила руку и шепотом спросила:

– Слышишь?

Гашек в недоумении пожал плечами.

– Слышу что?

– Это они, – вздрогнув, ответила она. – Те двое, из Хаггеды. Не слышишь? Идут сюда…

Он, не понимая, о чем речь, выглянул из-за калитки. Улица просматривалась до конца: никого. Гашек собирался переспросить, что Итка имеет в виду, но вовремя взглянул налево, туда, откуда они приехали. Из-за угла показались две коренастых фигуры. Даже с такого расстояния Гашек мог поклясться, что у них на головах плоские шапки. Дорогу им перебежала брюхатая кошка.

Гашек схватил Итку за руку.

– Сейчас же в седло и за мной, к северным воротам.

Один из торговцев – если они в самом деле торговцы – крикнул что-то на змеином языке.

Уже сидя верхом и подгоняя Красавицу, Гашек обернулся и удостоверился, что побег из города – самое верное решение: у второго мужчины, который явно не намеревался вести диалог, в руках блеснул металл. Спрятаться в Бронте не получилось бы – людей с оружием, особенно из Хаггеды, здесь уважали больше закона. Оставалось Бронт покинуть. И беглецы направились к северным воротам, которые с окончания войны охранялись спустя рукава.

Гашек мысленно попросил Вечерницу взять такой галоп, чтобы Итка не отстала, не потерялась в путанице незнакомых улиц. Красавица будто обрела крылья – в ней никто и не сомневался. Нужно продержаться совсем немного: повернуть направо, не потеряв скорость, проскочить главную торговую площадь, чтобы им не успели перерезать путь, и прямо по Старорецкой выехать к воротам.

Гашеку послышались стук копыт и тихий, протяжный свист. Это свистела не Итка – она скакала рядом, корпус к корпусу, даже не подстегивая Вечерницу. Лошадь будто сама знала, куда им нужно.

На Старорецкой Гашек понял, что свист ему не почудился: оглянувшись, увидел преследующего их всадника. От того, как блеснула сбруя его коня в темноте, стало не по себе. До ворот – всего ничего; в свете фонаря Гашек издалека заметил, что они не закрыты на засов. Говорил же Свида – везет господским ублюдкам.

Выползший из сторожки сонный часовой смог только беспомощно созерцать, как Гашек, уже открыв ворота, пропускает Итку вперед и на ходу запрыгивает в седло. Преследователь нагнал его, но ему не удалось перехватить поводья Красавицы: кобыла рванулась с такой силой, что Гашек едва не упал, и незнакомец решил прекратить погоню. Он, слишком поджарый, чтобы оказаться одним из тех хаггедцев, ничего не кричал вслед, только продолжал насвистывать грустную мелодию.

Они скакали на север по широкому торговому тракту, пока лошади не захрапели. За ними никто не гнался, но они бежали – много дней, с самой Кирты, от всего, что с ними уже случилось и могло случиться. Гашек чувствовал, как вымокла от дождя и пота его рубашка.

Они остановились на обочине дороги. Костер не развести; ночевали как после побега из дома – под брюхом Красавицы, пережившей все это вместе с ними. Сон не шел. Итка, укутавшись в плащ и шмыгнув носом, сказала:

– Вот бы с Драгашем все было хорошо.

Гашек только угукнул – его мысли занимал не Погорелец Гроцка. Итка понимала это и терпеливо ждала. В траве копошились ночные букашки; земля мирно дремала, похоронив сегодняшний день вместе с закатным солнцем. Все, что случилось вечером, она примет в себя с рассветом, и так будет до конца времен: когда Гашек об этом задумывался, становилось немного легче.

– Я вспомнил про конюха, – наконец сказал он, – потому что услышал имя в разговоре тех торговцев из корчмы. Больно уж оно не хаггедское. Может, и не про него говорили, но за нами же пошли. После Кирты…

– Почему ты решил, что его отправили гонцом? – прервала Итка, зная, что он имеет в виду: после Кирты носители хаггедского говора вызывали вполне конкретные опасения.

– Он походил на того, кто мог с этим справиться. Молчаливый, крепкий и очень хорошо ладил с лошадьми. Да и не только с ними. У господина тогда еще были злющие гончие – так они при этом мужике опустили уши и на брюхо легли, разве что ноги ему не лизали. Меня они вечно облаивали, даже Свиду терпеть не могли, хотя он их кормил. А этот… Он ночевал через стену от нас с матерью, не побоялся. Наутро уехал на нашей Заветной, и больше я ее не видел. Может, если господин Гельмут искал ту вещь, он послал кому-то рисунок… И ему было важно, кто именно его доставит.

Итка помолчала задумавшись. Мерное дыхание Красавицы убаюкивало; в голову лез ласковый колыбельный напев вдовы. Гашек перестал обращать внимание на стрекот насекомых.

– Как его звали? – спросила Итка, подоткнув под ноги плащ.

– Матеем, – ответил Гашек. – Его звали Матей из Тарды. И провалиться мне под землю, если он не был колдуном.

Глава 4. Тройка пентаклей

Примерно на середине долгого пути из Бронта Итка научилась спать в седле.

Гашек только улыбнулся и сказал, что этого следовало ожидать. Она серьезно задумалась о том, сколько еще дней и ночей придется провести в дороге, прежде чем они найдут ответы на все вопросы. Ей снились Кирта и усадьба в Ольхе, старое колдовское дерево и курган матери, мертвый Сташ и утопленник-Войцех, бесшумно шевелящий губами. Будь это только сны! Но вот Итка задела синяк на левой руке – слабая ноющая боль напомнила, что все происходит взаправду. Вечерница споткнулась о корягу, и мысли снова перемешались.

Рассказ Драгаша из Гроцки ничего не прояснил – наоборот, запутал, подмешал новые карты в колоду. Понятно стало одно: все началось с Гельмута Ройды, и из-за того, что он сделал, Итка с Гашеком теперь в бегах. Бабушка Берта говорила, весь род владельцев Кирты – выскочки, чьи предки разбогатели на военных трофеях, а самым самолюбивым из них слыл именно Гельмут. Нет смысла ненавидеть мертвеца, но Итке хотелось кого-нибудь винить – дядька, которого она никогда не знала, вполне для этого подходил.

Лето заканчивалось, земля готовилась к первым холодам. По ночам Итка теперь все время укрывалась плащом: в одной льняной рубахе и тоненькой жилетке спать неуютно даже у костра. Когда торговый тракт свернул на восток, в сторону границы, снова поехали вдоль леса; стало попроще с едой. Итка сама добывала зайцев и мелких птиц, оставляя Гашека присматривать за лошадьми и обдирать ближайшие кусты: ей страшно не нравилось собирать ягоды, когда можно стрелять из лука. Спустя несколько потерянных в зарослях стрел и отделавшихся испугом животных она наконец научилась целиться так, чтобы попадать.

Разделывать тушки без ножа неудобно, но Гашек справлялся. С трудом добытая и приготовленная дичь казалась самой вкусной едой, которую они пробовали за всю жизнь. Итка собирала заячьи и птичьи лапки в отдельный мешочек, чтобы потом наделать оберегов и продать в ближайшем городе, если кто-нибудь захочет такое купить. Впрочем, она знала, как именно нужно предложить товар: раз уж Якуб верил в силу, защищающую от колдунов, наверняка поверят и другие.

Сегодня охота не задалась. Ехали молча, стараясь не обращать внимания на урчание в животах. Изредка Гашек ругался с Красавицей: кобыла капризничала, будто повредила ногу, хотя, по его заверениям, выглядела совершенно здоровой. Они несколько раз останавливались для осмотра; Гашек задумчиво чесал рыжую щетину, разводил руками, и путники отправлялись дальше. Итка предложила проверить еще раз, но он только покачал головой.

После полудня поморосил дождь, теплый и даже приятный, но настрой все равно остался довольно угрюмым. Тем больше воодушевления принес неожиданно появившийся на горизонте плотно засеянный огород.

Он принадлежал обитателям домика, стоящего в компании пары хозяйственных построек: в этих местах встречались такие хутора. При виде капустных грядок рот наполнился слюной. До дома – и его хозяев – расстояние казалось достаточным, чтобы успеть вскочить в седло и избежать взбучки, поэтому Итка и Гашек рискнули. Открыв седельную сумку Якуба, которую теперь несла Красавица, они бросились собирать все, что попадалось под руку. Когда место закончилось, с трудом оторвались от огорода и хотели продолжить путь, чтобы найти место для привала. Но так этого и не сделали.

Вдалеке они услышали высокий девичий визг и грохот, приглушающий другие голоса, мужские. Не сговариваясь, подстегнули лошадей. Объехав избу, оказались у чистого крыльца – и столкнулись с большой проблемой. Проблема заключалась в численном превосходстве врага.

Три здоровых мужика, вооруженных дубинами, пришли на этот процветающий хутор точно не с добрыми намерениями. Помощи от жертв ожидать не стоило: упавший лицом в навозную кучу батрак – видимо, хозяин – уже вряд ли мог хоть кому-то помочь.

Здесь же, у крыльца, избитая хозяйка пыталась на четвереньках заползти в дом – за этим с издевательскими ухмылками наблюдали двое нападавших, прикидывая, подождать еще или добить женщину сейчас. Третий занимался лежащей навзничь молодой батрачкой – задирал испачканную юбку и будто не замечал, как девушка изо всех сил колотила его маленькими кулаками.

Увидев Итку и Гашека, налетчики перехватили палицы поудобнее и позвали:

– Брось-ка это дело, Морда. Тут еще радости привалило.

Морда с размаху ударил тонко визжащую девчонку по лицу так сильно, что она потеряла сознание, встал, подтянул штаны и сплюнул, подобрав дубину с земли.

Итка успела отскочить подальше. Гашека стащили с лошади. Он отбивался, как мог, но недолго: обернувшись, Итка увидела, что двое повалили его на землю и принялись молотить. Она резко натянула поводья; вороная привстала на дыбы и развернулась. Морда приближался, доставая из-за пояса конскую треногу. Итка спешилась и откинула притороченный к седлу плащ, под которым висел охотничий лук. Налетчик усмехнулся, ткнул в нее пальцем и крикнул:

– Гляди, не порежься о тетиву!

Итка взяла лук с колчаном и ударила вороную по крупу; кобыла коротко заржала и ускакала прочь. Морда проводил ее ошалелым взглядом и ускорил шаг, разматывая треногу.

– Ты что творишь, полоумная?! Это хорошая, сука, лошадь!

Между ними оставалась от силы пара десятков шагов. У Итки на мгновение потемнело в глазах, прямо как тогда, в Бронте. А потом над ее головой закричала птица.

Молодая орлица стремительно теряла высоту. Она чувствовала падение, но верила в свои крылья.

«И еще у меня есть когти, – подумала Итка, – длинные, острые когти».

Сердце забилось быстрее, когда орлица расправила крылья и вцепилась в Морду, выдирая глаза, разрывая кожу на лбу и щеках. Он орал от боли, но вместо крика из горла лилась тихая вдовья колыбельная.

Итка не торопилась: повесила колчан на плечо, достала стрелу. Сделав пару шагов вперед, натянула тетиву и прицелилась. Орлица взмыла вверх, подобрав окровавленные лапы. Метко пущенная стрела добила ее жертву.

Двое других оставили Гашека в покое, услыхав истошные предсмертные вопли товарища. Один из них, худой, краснощекий, в ужасе попятился, когда Итка потянулась за второй стрелой. Другой, наоборот, прорычал проклятие и устремился вперед с палицей наперевес. Итка знала, что не промахнется. Последний налетчик попытался защититься дубиной от пикирующей орлицы. Ему это не слишком-то помогло.

Скорчившийся от боли Гашек хотел встать, но разодранное шипом бедро не давало пошевелиться – били его не только ногами. Когда Итка опустилась на колени, чтобы осмотреть рану, в небе коротко вскрикнула орлица – попрощалась.

Опираясь на дверной косяк, чтобы не упасть, хозяйка дома проводила ее взглядом. Совсем ненадолго, между ударами сердца, Итка почувствовала светлую печаль.

Хорошо бы запомнить ее, орлицу. Вспоминать с благодарностью эти сильные крылья и длинные, острые когти.

– Пошли в дом, – заговорила хозяйка охрипшим от крика голосом, – паренька надо подлатать.

Итка велела Гашеку взяться за ее плечо, готовясь к тому, что даже несколько шагов дадутся с трудом. Но вдруг подоспела помощь: девушка, на щеке у которой остался страшный синяк от удара Морды, подхватила Гашека с другого боку, и вдвоем они кое-как завели его внутрь большой избы.

Пока хозяйка обрабатывала рану, ее дочь Лета сделала для Итки горячий отвар из шиповника. После него сразу захотелось спать, но раздавшийся за окном глухой удар, сопровождаемый конским ржанием, тут же заставил ее насторожиться и выглянуть из дома, держа наготове лук. Однако это всего лишь вернулась Якубова кобыла, и Красавица ее поприветствовала.

Наблюдающая за каждым движением Итки хозяйская дочка, выдохнув вместе с ней, неуверенно произнесла:

– А паренек этот…

– Его зовут Гашек.

– Гашек, – повторила Лета, стараясь прикрыть длинными черными волосами синяк на лице, – это твой муж?

– Брат, – ответила Итка.

Казалось, девушку это обрадовало. За стеной послышался сдавленный стон – видимо, хозяйка начала перевязку. «Во дворе четыре мертвеца, – мрачно подумала Итка, – один из которых был твоим отцом, а тебе интересно, женат ли Гашек». Лета будто услышала ее мысли и, устыдившись, исчезла с глаз долой.

Итка долго сжимала в руке лук, прежде чем положить его на скамью и толкнуть приоткрытую дверь комнаты, которую хозяйка отвела для раненого. Полусидя на коротковатой ему кровати, бледный Гашек как раз собирался спросить:

– А где…

– Я здесь, – вмешалась Итка. – Лежи спокойно. Как нога?

– Болит, – честно ответил он. – Но выживу. Ты-то цела?

Она кивнула. Хозяйка, чуть подволакивая ногу, вышла, собрав в кучу окровавленные тряпки. Рана выглядела не такой серьезной, как показалось в первые минуты после случившегося, но все равно неприятной. Через повязку проступило темное пятно. Гашек поморщился и процедил:

– Зараза.

– Могло быть хуже, – буркнула Итка.

Она успела разглядеть палицу поближе: такой вполне можно раздробить кость.

– Куда уж хуже. – Он отвел глаза. – Я даже ответить не смог. То, что ты сделала… это было…

– Давай потом, – попросила она.

Гашек кивнул: не лучшее время и место для таких разговоров. То, что они выручили хозяев этого дома, еще не гарантировало его безопасность. В комнату снова заглянула хуторянка – она держала в морщинистых руках кружку, над которой поднимался ароматный пар.

– Шиповник, – сказала женщина, поставив отвар рядом с постелью Гашека. – Тебе на здоровье.

Итка взяла кружку у него из-под носа и сделала небольшой глоток. По усталому телу разлилось приятное, сладкое тепло.

– Просто очень вкусно, – ответила она на незаданный вопрос. – Зовите Лету. Надо похоронить вашего мужа.

Втроем с непростой задачей справились быстро: в доме нашлись заточенная лопата и отрез ткани, подошедший для савана. Жена и дочь убитого батрака не плакали над его курганом – Лета только вздохнула, когда Итка бросила последний комок земли и положила лопату. Хозяйка не стала произносить длинных речей: попрощалась молча, про себя. В лесу ухнула птица, мягкий порыв ветра ответил ей. Серое облако скрыло тускнеющие лучи солнца.

Облака шли на север, к Тарде. Плечи вдруг свело от холода.

– Как твое имя? – спросила хозяйка.

Лета тоже распахнула глаза, прислушалась. Это ее нездоровое любопытство начинало Итку слегка раздражать.

– Белка, – коротко ответила она, не тратя времени на лишние размышления.

– Тебя не так зовут.

Итка только хмыкнула.

– Я Гисла, – сдаваясь, вздохнула женщина. – Не стану спрашивать, откуда ты и куда направляешься, но хорошо, что ты оказалась здесь.

«Для вас, может, и хорошо, – подумала Итка, кивнув, – а как долго Гашек будет вставать на ноги? И где за это время окажется мой отец?»

– Остальных – в выгребную яму, – решила она и услышала, как тихонько охнула Лета. – Но сперва я их обыщу.

Ни мать, ни дочь не осмелились ей мешать. Итка начала с Морды. Когда он упал замертво, показалось, что в его поясной сумке звякнули монеты.

– У нас есть деньги, – через некоторое время объявила Итка, открывая дверь в комнату Гашека, и осеклась: на постели, крепко держа его за покрытую шрамами руку, сидела раскрасневшаяся Лета.

Он смущался пуще девушки, а когда вошла Итка, слова и вовсе застряли у него в горле. Хозяйская дочка прижала руку к груди, будто обжегшись, и убежала прочь.

– Деньги? – растерянно переспросил Гашек после затянувшейся неловкой паузы.

– Деньги, – повторила Итка. – Оружие. Неплохие сапоги и плотная стеганка. Тебе подойдет. Только дыру от стрелы зашью.

– Спасибо.

– Не беспокой рану, – велела она, уходя. – И при них зови меня Белкой.

Гашек хотел сказать что-то еще, но Итка отправилась спать – на ногах держалась уже с трудом. Ей отвели узкую кровать в соседней комнате, которая раньше принадлежала Лете; девушка решила лечь с матерью на другой половине: мол, им так спокойнее. В ту ночь Итка не видела снов. Наверное, к лучшему.

На следующее утро хозяйка накормила всех кашей – такую густую варила только старая Гавра. Во время еды приходилось заставлять себя не поднимать на Гислу глаза, чтобы не сорваться и не заплакать.

Коротко поблагодарив женщину за вкусный завтрак, Итка закрылась в комнатушке и легла на кровать, обхватив руками колени. Потом велела себе встать: много лет назад, когда сгорела Ольха, она пообещала – не зная, впрочем, кому, – что больше никогда не окажется беспомощна.

Но все-таки силы заканчивались, и никто не знал, сколько еще предстояло вынести. Итка услышала короткий стук за окном – на потрескавшуюся раму сел голубь. Крохотные пустые глаза глупо глядели сквозь мутное стекло. Итка могла бы прогнать голубя, но не стала.

Вместо этого она сунула руку под жилетку, в потайной карман, где уже несколько дней лежал чистый листок из учетной книги «Полутора кобыл». Пока птица выклевывала крошки из широкой оконной щели, Итка очинила уголек ножом, снятым с пояса мертвого бандита, и нацарапала в углу листка: «Дорогой Отто».

Однажды она видела своего жениха – рослого мальчишку с усыпанным угрями лицом, – когда ездила с бабушкой Бертой на памятную трапезу по господину Тильбе. Отто едва держался, чтобы не заплакать, как Итка этим утром над несчастной кашей, пока произносил обрядовую речь. В память врезалось спокойное и бледное, словно луна, лицо его матери, на котором лежала тень облегчения – так сказала бабушка Берта по дороге домой.

Голубь испуганно встрепенулся, почувствовав дребезжание – наверное, Гисла хлопнула дверью, – и Итка отпустила птицу. Потом стерла написанное пальцем и убрала листок, снова сложив его вчетверо и спрятав на груди. «Сначала отец, – сказала себе Итка, – отец и убийцы Войцеха». У нее еще оставалось время до шестнадцатилетия – достаточно времени, чтобы найти хоть что-нибудь. Только бы Гашек поскорее оправился.

Много дней спустя, в поздний час, когда уже горели звезды, за стеной послышались приглушенные стоны. «Не сорвал бы повязку», – подумала Итка и повернулась на бок, прикрыв ладонями уши.

В доме Гислы путники прожили около месяца. Рыжебородый Гашек с каждым днем все меньше вспоминал о ране и все больше времени проводил наедине с Летой. Итка помогала хозяйке, чем могла, чтобы занять руки и, что важнее, голову. Не хотела, чтобы оставалось время смотреть в сторону леса. Но в темноте он все равно находил Итку. Он говорил с ней, и голос его не удавалось заглушить ни ладонями, ни любой из знакомых колыбельных.

Чаще всего Итка слышала лисицу. Та с недавних пор повадилась таскать у Гислы кур по ночам, а пса прибили вместе с хозяином дома, и помешать хищнице оказалось некому. Итка горько сожалела, что не умеет ставить ловушки.

Лисица постоянно испытывала голод, и когда сознание начинало путаться, Итка понимала, что нужно закрыться в сарае и переждать неприятный приступ. Гисла издалека наблюдала за тем, как гостья нетвердой походкой добирается до укрытия и пропадает на час-другой, а из сарая слышатся только шорохи и – иногда – тихие, глухие всхлипы. Она ничего не делала и не говорила, пока однажды лисица не пришла средь бела дня.

– Ей больно, – шепнула Гисла, когда они вдвоем затаились, наблюдая, как хищница жадно пожирает курицу и не обращает внимания на хаос, порожденный в птичнике ее появлением.

Итка кивнула. У лисицы изо рта лилась кровавая слюна. Когда животное подняло глаза с расширенными зрачками, Итка не успела испугаться – ее захватил неутолимый, всепоглощающий голод.

Итка рванулась вперед, но Гисла удержала ее, ударила по лицу, потом еще раз, сильно, наотмашь и встряхнула за плечи.

– Перестань! Хватит с нее! Хватит с тебя! Отпусти! – кричала женщина, продолжая отчаянно колотить ее, пока Итка вдруг не остановила ее руку у самого лица.

Гисла внимательно заглянула ей в глаза: взгляд прояснился, боль в голове и животе отпустила.

– Спасибо, – сказала Итка, разжав кулак, – теперь… я… должна уйти.

Гисла выдохнула и облокотилась на стену курятника, чтобы устоять на ногах, но Итка этого уже не увидела – она встала на колени рядом с лисицей и кровавой лужей, которую та оставила от несчастной жертвы. «Твоя сестра однажды спасла мне жизнь, – обратилась Итка, не произнеся ни слова вслух, – и я тебе помогу».

Дикая лисица подошла ближе и потерлась окровавленной мордой о протянутую руку. В другой руке Итка сжимала разбойничий нож.

– Я закопаю ее в стороне, – сказала она, когда все было кончено.

Гисла ничего не ответила, но больше не подавала к столу яиц.

С тех пор лес беспокоил Итку все меньше – она научилась приглушать его голоса, сосредотачиваясь на воспоминаниях о прошлом и планах на будущее. Иногда закрадывалась мысль, что лучшее решение – остаться. Здесь, на хуторе, где их никто никогда не найдет.

Они вчетвером смогут постоять за себя, станут мирно вести хозяйство – а со временем Итка и Гашек перестанут думать о том, что их сюда привело. Может, Лета родит детей; растить их станут все вместе. Потом Гисла тихонько состарится, передаст дела в руки молодых, ляжет рядом с покойным мужем, и на кургане взойдет трава.

«Дядька Войцех, – наконец вспоминала Итка. – У него нет никакого кургана».

Хотя они с Гашеком это не обсуждали, Итка готовилась к отъезду. Запасала еду и воду, проверяла на прочность сумки, штопала порванную одежду. Хозяйка хутора – и этого Итка ожидала меньше всего – научила ее изготавливать стрелы. «Муж любил охоту, – объяснила Гисла. – А работу мелкую не любил».

В запасе оказалось много хороших перьев, и Итка – правда, не сразу – поняла, как правильно обрабатывать дерево, чтобы стрела летела куда нужно. До стычки с разбойниками даже в голову не приходило, что колчан может опустеть в самый неподходящий момент. Чтобы отблагодарить Гислу, Итка хотела добыть на ужин зайца или мелкую птицу, но хуторянка замахала руками: «Не надо! Ты в чащу пока не ходи. Пригодятся тебе эти стрелы… на будущее».

Возразить оказалось нечего.

Однажды вечером Итка сидела у себя в углу, оттачивая полученные навыки: припасенные хозяйкой перья уже заканчивались. Осторожно постучался Гашек. Двигаясь с господской медлительностью, сел на кровать рядом с Иткой: он все еще берег ногу. Помолчал, подбирая слова. Потянул время еще немного – Итка даже забеспокоилась. Наконец решился.

– Тут такое дело… В общем, Лета… Она все спрашивает, когда мы уйдем.

Отлегло. Итка почесала ухо.

– Ну, это зависит от твоей раны и…

– Давай уедем. Прямо сейчас. Сегодня.

Она отложила готовую стрелу и внимательно его оглядела. Гашек трясся, как конские яйца в галопе. Стало совсем тихо, неловко и глупо – все это ужасно, ужасно глупо. В конце концов Итка сказала:

– Не понимаю.

– Она думает, я… мы возьмем ее с собой.

– С чего это?

– Ну…

Из погреба послышались грохот и шипение – Гисла бранилась тихо, но от души. Итка поднялась и отряхнула штаны: опять налипло гусиного пуху.

– Не отвечай. Пойду помогу.

Гашек собирался все же ответить, но ей хотелось сперва поразмыслить и посоветоваться с хозяйкой. Спустившись в погреб, Итка нашла Гислу подметающей глиняные осколки. Запыхавшаяся женщина не услышала шагов и вздрогнула, когда Итка спросила:

– Помочь?

– Тьфу ты, Белка! Уложишь в землю раньше срока! Не надо, я сама. Голодная?

– Нет, спасибо. Мы с Гашеком уходим.

Гисла отставила метлу и вытерла лоб рукавом. Вздохнула.

– На ночь глядя? Обождали б немного.

– Надо так, чтоб Лета не заметила. Если она спит крепко, уедем сегодня.

– Вот оно что. – Хуторянка покачала головой. – Так и знала, что этим закончится. Пойдем. На сытый живот ее и петух над ухом не разбудит.

Сборы заняли совсем немного времени: Итка подготовилась уже давно. Гашек нервничал, оглядывался, трижды проверял конскую упряжь. Гисла держала над головой Итки фонарь, чтобы она могла приторочить к седлу связку самодельных стрел. Ей хотелось многое сказать, поблагодарить за приют и заботу, но женщина все поняла без слов – только отмахнулась, мол, не отвлекайся.

Гашек подергал полы стеганой куртки – сидела она не слишком хорошо, но ничего получше разбойники после себя не оставили. Наконец он наклонился к хозяйке и едва слышно произнес:

– Если Лета спросит…

– Это. Моя. Дочь, – грозно отчеканила Гисла. Гашек отпрянул, и тень маленькой пухлой женщины в пляшущем отсвете фонаря показалась черной медведицей, поднявшейся на задние лапы. – Лета – мой единственный ребенок. О ней, юноша, я позабочусь сама.

Гашек, еще немного потоптавшись на месте, со старческим кряхтением сел верхом на Красавицу. Итка зажмурилась, обернулась и крепко обняла Гислу.

Женщина погладила ее по волосам, и они постояли так совсем чуть-чуть – это мгновение Итка очень хотела запомнить.

– Спасибо, – шепнула она, вскочила в седло и развернула кобылу. – И прощай.

– Удачи тебе, – кивнув, ответила Гисла, – Белочка-колдунья.

Стояла темная, беззвездная ночь. Единственный путь – не оборачиваясь, вперед.

Глава 5. Король пентаклей

Раз, наверное, уже в сотый Гашек как следует почесал нос: на последнем привале комары чуть не съели с потрохами. Итку они будто вовсе не беспокоили, но она качалась в седле с таким мрачным видом, что Гашек не решался первым завязать разговор. Так и ехали, не торопясь, хотя отъевшаяся и отдохнувшая за месяц Красавица все норовила пуститься в галоп.

Они продвигались дальше на север, к Тарде – родовому замку господ из старой аристократии. Лес постепенно редел. Хорошо, что они взяли с собой достаточно пищи, чтобы не зависеть от успешной охоты. Рана Гашека почти зажила. Он опасался, что будет больно сидеть верхом, но обошлось – так старательно его не лечили с тех пор, как он обжег руки в усадьбе Ольшанских.

– Почему ты раньше не носил бороду? – спросила вдруг Итка. – Тебе к лицу.

– Даже не знаю. – Он задумался. – Господин Гельмут брился ежедневно. Наверное, когда-то давно я решил, что буду как он.

– А мой отец? Он тоже так делал?

– Не всегда. До войны ходил с длинной бородой. Помню, я из-за этого думал, что старший именно Марко. А когда он вернулся из Хаггеды… Ну, седой. Тоже стал бриться каждое утро. Будто даже помолодел немного – уж не знаю, как это так выходит.

Итка его не дослушала: на горизонте показалась верхушка толстенной башни. Они почти добрались и наконец дали волю изголодавшимся по хорошему бегу лошадям.

Тарда выросла перед ними, несуразная: высокая башня будто принадлежала другому замку, чьи стены должны быть гораздо мощнее, чтобы не казаться рядом с ней такими смешными. Странную картину дополняла отлитая из металла большая волчья голова, приделанная к воротам, видимо, для устрашения неприятеля. Батрацкая деревня к западу от крепости выглядела заброшенной: нигде в округе даже собаки не лаяли.

Гашек насторожился, придержал Красавицу, сделал знак Итке – погоди, что-то тут нечисто. Прежде чем они как следует осмотрелись, у самых копыт Вечерницы в землю вошла стрела.

– Стоять! – заорал лучник с замковой стены. – Кто такие?

– Мы ищем человека по имени Матей! – крикнул Гашек, получив в ответ вторую стрелу.

Красавица испугалась и вздыбилась, едва не выбросив его из седла.

– Я спрашиваю, кто вы такие!

– Нам нужна работа! – вдруг заявила Итка. – Слух прошел, что в Тарде найдется дело.

Озадаченный лучник ненадолго пропал из поля зрения. Вместо него в бойнице показался светловолосый юноша с очень красным носом – при взгляде на него у Гашека опять зачесался комариный укус.

Лучник возник снова.

– Не пустим. У нас карантин.

– Карантин? – переспросил Гашек. Итка только развела руками. – Это надолго?

– Да хрен его знает, – совершенно искренне ответил стрелок. – Можете у ворот подождать, если Матей вам так сильно нужен.

– Так он здесь! – обрадовался Гашек. – Тогда мы подождем.

Они понятия не имели, что проведут под стенами Тарды почти две недели.

Итка и Гашек, ютясь под навесом из Якубова плаща, уничтожили почти все съестные припасы. Лучник с замковой стены каждое утро обнадеживал: «Сегодня-завтра впустим», – но ворота оставались закрытыми. Жители Тарды не делились даже питьевой водой – говорили, она может быть заразной.

В конце концов Гашеку пришлось съездить в деревню, рискнуть набрать из колодца.

Опустевшие дома производили гнетущее впечатление: все жители разбежались, побросав вещи, будто спасались от вражеского набега. Бережно сняв с петель дверь покосившегося амбара, Гашек, воровато озираясь, будто его могли застать, ел все, до чего дотягивался, пока наконец не насытился. Потом насыпал в торбу побольше жареного проса и поторопился покинуть чужое жилище – только ненадолго задержался у пыльного подоконника, на котором лежали кусочки жженого сахара. Итка обрадовалась им, как ребенок.

Каждый день в бойнице мелькало лицо красноносого юноши. Он ни разу не обратился к ним напрямую, но в остальном проявлял к гостям очень живой интерес. Гашек пару раз пытался окликнуть парня, но тот немедленно исчезал за стеной. Ночи становились все холоднее – наступила осенняя пора. Спали спина к спине, накрывшись всем, что нашли, включая конские чепраки.

– Давай уедем ненадолго в деревню, – предложил как-то вечером Гашек. – Все дома пусты. Залезем в один и затопим печь.

– Ну уж нет, – стуча зубами, процедила Итка. – Осада, значит, осада.

Он не очень понял, что она имела в виду, но на всякий случай решил не настаивать.

На тринадцатый день ожидания Гашек застал Итку собирающей небольшие, но тяжелые камни, бывшие когда-то частью крепостной стены. Когда их набралось с десяток, она отошла от ворот подальше и запустила один прямо в железную волчью пасть. Раздавшийся в рассветной тишине звон разбудил бы и мертвеца.

– Эй, вы! Наверху! – позвала Итка. В бойнице тут же блеснул вытянутый шлем. – Откройте, или я буду шуметь весь день и всю ночь!

Набившая оскомину последовательность повторилась: шлем стрелка скрылся за зубцом, уступив место голове красноносого парня. Потом тот тоже исчез, и Итка, выругавшись, уже прицелилась для второго броска, как вдруг из волчьей пасти вырвался хриплый вздох.

Поднимая пыль, Тарда распахнула ворота.

Из замка к ним вышли двое вооруженных людей. Гашек напрягся, нащупал на поясе рукоять разбойничьего ножа. Но стражники всего лишь забрали их скарб и лошадей, сделав знак следовать за ними. Внутри крепостных стен Итка и Гашек встретили, наконец, наблюдавшего за ними юношу лицом к лицу: он выглядывал из-за плеча крепкого старика, который с прищуром осматривал прибывших.

– Вовремя же вас принесло, – скрипучим голосом заговорил тот. – Не успели хаггедцев выпроводить, как пошло поветрие. Съешьте, что даст Алеш, и поговорим, раз вы так хотели меня видеть.

– Вас? – переспросила Итка. – Это вы Матей из Тарды?

Старик закашлялся и вместо ответа только покивал. Алеш похлопал его по спине, другой рукой протягивая им горшочек со странной вязкой жижей, по запаху напоминающей комок земли со свежей травой.

– Зачерпнуть двумя пальцами и под язык, – велел красноносый.

Они подчинились. Эта грязь оказалась приятной, сладковатой на вкус.

– Что это такое? – поинтересовался Гашек, сглотнув.

Алеш в очередной раз внимательно к нему присмотрелся, сделал вывод и покачал головой.

– Если скажу – скорее всего, вас вырвет.

Гашек с трудом сдержал позыв. Итка посмотрела так выразительно, что в ушах прозвенело: «Ну и кто дергал тебя за язык?»

Матей и Алеш провели их к маленькой деревянной пристройке во внутреннем дворе замка. Впрочем, рядом с тардовской башней что угодно выглядело бы маленьким – а крепостная стена, тем временем, охватывала внушительную территорию.

Здесь разместился целый городок: люди сновали туда-сюда, занятые самой разной работой. Это место напоминало маленький Бронт – столь же живое и постоянно жужжащее, как пчелиный улей. Верно, не так уж неистово бушевала болезнь. Алеш толкнул дверь домика, пропуская Матея и гостей вперед, вошел следом и опустил засов.

– Это зачем? – занервничала Итка.

Юноша одарил ее тем же оценивающим взглядом, что и Гашека, но на этот раз ничего не ответил.

– Проходите, молодые люди, – позвал Матей из соседней комнаты.

Пригнувшись, чтобы не удариться о дверной проем, Гашек зашел в скудно обставленное помещение с натопленной печкой в углу. При одном взгляде на широкую скамью у стены немедленно захотелось спать. На полу, довольно небрежно сложенные в кучу, лежали их с Иткой вещи.

Старик сел за продолговатый стол у окна и пригласил присоединиться.

– Алеш сказал, вы ищете работу, – начал он, отпив воды прямо из крынки. – По правде говоря, я уже нашел, что искал, но и для вас задание у меня будет…

– Мы пришли не за этим, – перебил Гашек. Матей нахмурил седые брови. – Ваш брат служил конюхом у господ Ройд из Кирты, верно?

– Так он умер давно. – Раздосадованный старик развел руками. – И Ройды все тоже померли.

– Лет двадцать назад вы приезжали в замок по просьбе господина Гельмута, – напомнил Гашек. – Провели там ночь, а затем уехали на лошади из его конюшен.

Матей взглянул на красноносого помощника, Алеш только пожал плечами. Итка резко выпрямилась и как будто приготовилась бежать.

– А тебе-то что? – наконец спросил старик. – Зачем прошлое ворошишь?

– Я его сын, – признался Гашек. – Незаконный. Мне нужно знать, зачем вы тогда приезжали.

– Вот оно что! – Матей, казалось, даже расслабился. – Будь другом, Алеш, принеси выпить да закусить. Помню тебя, братнин подмастерье. Имена только запоминаю плохо.

– Подожди! – Вскочив, Итка схватила Алеша за рукав. – Никто не должен знать, что мы из Кирты.

– Да кому вы нужны, – обиделся красноносый и вышел.

– Не волнуйся, внучка, Алеш болтать не станет, – успокоил ее Матей. – А ты кто будешь?

Она кивнула на Гашека.

– Я его жена.

Он почувствовал себя неуютно, но постарался не подать виду. Матей коротко усмехнулся:

– Что-то я так не думаю. Ты совсем еще девочка, уж прости мне мою прямоту. Издержки профессии.

– Какой профессии? – не поняла Итка.

– А по мне не видать? Неужто и запах выветрился? Медикус я, внучка. А это, – он указал на вернувшегося Алеша, – подрастает моя замена.

У Гашека что-то щелкнуло в голове, и по спине поползли нехорошие мурашки. Итка совсем растерялась. Молодой лекарь поставил на стол кувшин с ароматным элем и четыре кружки.

– А закусь? Вот пошла молодежь, все время вас контролируй, – запричитал Матей и вынул из кармана несколько мелких сушеных рыбешек. Выпив, он предался воспоминаниям. – В Кирте я осматривал прислугу, у которой вдруг началась лихорадка. Брат сказал, что за мной послали сразу, как ей поплохело. Кто-то решил, мол, это чума. Не стану вдаваться в подробности, но по результатам осмотра я сделал вывод, что мором там и не пахло. Я так и сказал управляющему: никакой чумы. Даже лег спать в одном доме с больной, чтобы доказать, что она не опасна, а этот хитрец – я по глазам видел! – мне все равно не поверил.

– Погодите, – прервал его Гашек. – Я не помню, чтобы мою мать осматривал лекарь. Ей никто так и не помог. Она промучилась с неделю и умерла.

– Не помнишь, конечно, – ответил старик. – Во-первых – обрати-ка, Алеш, внимание, – когда речь идет о серьезной опасности для жизни больного, на время осмотра впечатлительные родственники должны покинуть помещение. Во-вторых, если не ошибаюсь, ты тогда говорил-то с трудом.

Пока он рассказывал, Алеш выпил уже две полных кружки эля. Гашек задумался. Кто его обманул? Матей, Драгаш Гроцка или собственная память?

Увидев пожилого портретиста в бронтской корчме, Гашек вновь мысленно перенесся в то далекое, страшное время, когда заболела мама. История Драгаша звучала стройно, потому что соотносилась с тем гнетущим чувством, которое он испытывал бесконечными ночами у постели умирающей. Казалось, тогда во всем мире остались только они вдвоем, и никто не хотел пробиться к ним, протянуть руку помощи, разогнать густую, тяжелую тьму.

– И Гельмут не отправлял вас с посланием? – наконец заговорила Итка. – Не давал вам рисунок Драгаша из Гроцки?

– Кого? А, художника, – вспомнил Матей. – Нет. Хотя он тоже там ошивался. Кажется, хотел развести Ройду на парадный портрет. Улетучился сразу, как только услышал, что у господина нет денег со мной расплатиться. Брат посоветовал взять кобылой – лошадка и вправду оказалась хороша. Ну, мы и сторговались.

Гашек в несколько глотков опустошил кружку очень крепкого эля – тот едва ли не царапал горло. Итка поставила локти на стол и прикрыла лицо ладонями. Стрельнула взглядом, как бы спрашивая: «И что дальше?» Ответа у Гашека не нашлось – все мысли улетучились. Остались только ощущения: невыносимое одиночество из прошлого и полная растерянность в настоящем.

– Я так понимаю, после смерти ее сожгли, – вдруг заговорил помрачневший Алеш.

Гашек молча кивнул. «Вместе с утварью и одеждой».

За стенкой неожиданно заплакал ребенок. Итка и подмастерье лекаря одновременно вскочили с мест.

– Опять приснилось что-то, – вздохнул Матей. – Ну, пойдемте, дети. Надо человеку помочь.

Алеш провел их в другую комнату, поменьше, где на коротенькой лавке, накрытой двумя козьими шкурами, сидел, поджав ноги, худощавый мальчик. Когда они вошли, он поднял голову; круглое лицо распухло от слез. Гашек сразу понял, что они с Алешем братья. Парень опустился на колени перед лавкой, взял плачущего мальчика за руки.

Итка села слева от ребенка, Матей – справа, Гашек остался стоять. Незнакомцы совсем не напугали мальчика. В его сонных глазах жила глубокая, безвременная печаль. Гашеку почудилось, будто он смотрит в отражение в беспокойной воде.

– Ну все, все, Еник, – закряхтел Матей, хлопая ребенка по спине. – Солнышко выпьет твои слезы.

– Где мама? – всхлипнул мальчик.

Алеш едва держался, чтобы не заплакать вместе с братом.

– Давай я расскажу твою любимую историю, – предложил старик, – а если станешь внимательно слушать, мама будет тобой довольна.

Еник утерся и закивал. Алеш, выдавив натянутую улыбку, погладил его по голове.

– Очень-очень давно, – смягчившимся голосом начал Матей, – может быть, на этом самом месте Матушка Земля родила огромных Первенцев. Долго бродили они по миру в поисках мудрости и славы – велики были Первенцы Земли, велики были и их желания. Матушка щедра, но на всех не хватало ее даров. Кому-то, – он протянул мальчику сушеную рыбку, – удавалось добыть самые ценные богатства, а кому-то, – старик вывернул пустой карман, – не доставалось совсем ничего. И вот озлобились Первенцы друг на друга, и самый жадный из них сказал: «Если я не буду владеть дарами, никто не будет ими владеть!»

– Я знаю, знаю! – воскликнул мальчик. – Это Солнышко!

– Верно, Солнышко. Он обратился в огромную птицу и выпил всю воду, которую нашел на земле, – как сейчас он выпил твои слезы. Но без воды все живое на свете умерло, и наступила Великая Засуха. Долгие годы страдала Матушка, проклиная одного из своих Первенцев, и велела остальным позабыть его настоящее имя. Трудно стало Солнышку летать по небу, и он решил найти место, куда приземлиться. Тогда-то красавица Гарнаталзбета, любимое дитя Земли, обратилась в высокую гору, и стоило Солнышку спуститься с неба, он вспорол об ее вершину живот. Вся вода, которую он выпил, и все его внутренности полились на землю со склонов горы, питая и удобряя почву. Упал к подножию поверженный великан: из костей его выросли новые леса, из желчи появились звери и птицы, а от плоти и крови его родились первые люди.

– Как мы с тобой? – Еник заглянул ему в глаза.

– Как мы с тобой, – подтвердил Матей. – Одинаково любящая старших и младших детей своих, пощадила Первенца Земля: обратила в чистый огонь и велела лететь по небу, согревая весь мир теплом. А люди в память о заступничестве прекрасной Гарнаталзбеты основали у ног ее целый город, который носит ее длинное имя.

– Правда, сейчас им никто уже не пользуется, – прозаично отметил Алеш, – все зовут его просто Столица.

– Ну тебя! – надулся мальчик. – Я буду говорить правильно! Гарназа… Гарзабе…

– Вот поэтому так и не говорят, – улыбнулся подмастерье.

Еник рассмеялся, и глаза его заблестели совсем иначе.

– Ну, иди, – подбодрил ребенка Матей. Еник чихнул, вытер нос рукавом, вскочил и убежал во двор. – А вот его мать действительно умерла от чумы, – обратился он к Итке и Гашеку. – Поэтому в каждом селении должен быть грамотный лекарь. Не будь приняты своевременные меры, Еник не играл бы сейчас во дворе.

Все четверо вернулись за стол – допить эль, перевести дух и каждый свое обдумать. Гашек не понимал, что делать дальше. Получалось, от самого Бронта они шли по ложному следу. Зачем Драгаш солгал? Почему не явился на место встречи?

Итка тоже выглядела растерянной. Вновь заговорил Матей:

– Раз уж мы начали с того, что вы будто бы искали работу, у меня в самом деле есть для вас дело. Алеш нужен мне здесь, а сам я уже староват для путешествий. Мой друг и коллега Дитмар из Бронта не может надолго оторваться от лаборатории…

– Бронт?! – в один голос воскликнули Итка и Гашек. Они оба вспомнили исчезновение Драгаша, вооруженных хаггедцев и загадочного всадника, который преследовал их до самых городских ворот. Гашек ответил за двоих: – Мы, пожалуй, откажемся.

– Уверены? Я хорошо плачу, – настаивал старик, но они остались непреклонны. – Ну, что ж. Тогда вот вам, дети, мой мудрый совет: что бы вы ни искали, езжайте в Столицу. Там сердце берстонской торговли, поэтому местные знают все.

Гашек предложил Итке подумать об этом утром, на свежую голову, и Матей его поддержал. На том и порешили: господа уехали к кому-то на памятную, а управляющий против присутствия гостей возражать не стал. Их положили спать в той же пристройке, и в долгожданном тепле и уюте Гашеку приснилась Лета: она бережно расчесывала и заплетала в косу длинные черные волосы.

К утру ни у него, ни у Итки не созрела мысль получше, чем просто последовать совету Матея. Однако они оба никогда не бывали в Столице, и старик велел Алешу объяснить им дорогу. Красноносый поманил их за собой.

– Идем. Покажу с башни Восточный тракт.

Они целую вечность поднимались по винтовой лестнице. Итка время от времени спотыкалась, а Гашек останавливался, чтобы перевести дух: в боку неприятно покалывало. Алеш будто вовсе не замечал ступеней и разве что не присвистывал, наблюдая за их мучениями.

– Спускаться будет полегче, – с серьезным видом обнадеживал он.

Когда они наконец вышли на смотровую площадку, Итка шумно выдохнула и села, прислонившись к стене. Дав ей немного прийти в себя, Гашек протянул руку. Итка с трудом поднялась на ноги, и они наконец осмотрелись. С тардовской башни открывался неповторимый вид.

Невысокие замковые стены будто совсем сравнялись с землей и превратились в тонкие светлые росчерки. Батрацкая деревня сжалась до смешных размеров. Гашеку показалось, что там снова появилось движение, он надеялся, хозяин вскрытого амбара будет не слишком раздосадован небольшим убытком. На северо-восток уходил широкий торговый тракт.

– Напротив башни вторые ворота. – Алеш указал на них пальцем. – Вам откроют, поедете на восток и меньше чем через полдня окажетесь на тракте.

– Спасибо, – ответила Итка. – А теперь… вниз?..

– Да, – сочувственно вздохнул Алеш. – Теперь вниз.

У Гашека при одном только взгляде на эти проклятые ступеньки закололо под ребрами. Вдруг строгое лицо молодого лекаря разгладилось, и он от души расхохотался.

– Вы бы себя видели! – наслаждался он, утирая слезы, и вдруг обратился к безликим стенам: – Покажите-ка им, ребята, что такое подъемник.

Когда они молча – правда, в сопровождении задорного гогота башенных стражников – спустились в подъемнике на нижний уровень, их встретил тот самый лучник, который в день приезда напугал Красавицу пущенной в землю стрелой.

– Ну вы темные, – удивлялся он, провожая их в конюшни. – Откуда хоть такие взялись?

Итка прорычала что-то невнятное, Гашек решил промолчать. Когда они подошли к деннику, оказалось, что помимо Красавицы и Вечерницы тардовский конюх оседлал еще одного коня.

– Это для меня, – ответил на немой вопрос возникший из ниоткуда Матей. – Потрясу немного старыми костями.

Втроем они выехали через малые ворота замка. Гашек ждал, что Итка заговорит первой, но вместо нее высказался лекарь:

– Ты так и не спросишь, от чего она умерла?

Гашека передернуло. Это случилось слишком давно. Он сомневался, что действительно хочет знать.

– А я тебе скажу, – продолжил старик. – Скорее всего, твою матушку отравили. Как профессионал я обязан сообщать о подобных подозрениях. Гельмуту я сообщил, а он велел мне взять, что хочу, и убраться прочь. Вот тебе, юноша, пища для размышлений. А теперь придержи-ка лошадь.

Гашек бессознательно подчинился. Матей на удивление прытко спешился, ловко перехватил поводья Красавицы и велел ему слезть на землю. Опять выполнив команду, будто дрессированный пес, Гашек заметил, как Итка потянулась за ножом.

– Оставь, девочка, – улыбнулся лекарь. – Я-то вам зла не желаю. А вот она…

Он положил большую ладонь на морду Красавицы. Кобыла забила копытом и коротко заржала. Гашек безучастно наблюдал, как что-то неведомое совершалось на его глазах: он смотрел на лошадь, которую вырастил с жеребенка, и совершенно ее не узнавал. Наконец Матей отпустил Красавицу и обратился к Итке:

– Берегись шпионов Нишки Тильбе. С одним из них вы ехали от самого Бронта.

Старый лекарь ласково погладил кобылу по гриве, сел на своего жеребца и, коротко попрощавшись, взял галоп в направлении замка. Гашек опомнился, только когда Итка позвала по имени, а Красавица ткнула головой в плечо.

– Едем, – согласился Гашек. – Как можно дальше отсюда.

Глава 6. Паж жезлов

Судя по жестоким осенним заморозкам, зима в этом году собиралась прийти пораньше. Итка с нежностью вспомнила хуторянку Гислу: благодаря доброй женщине, которая поделилась чистой рубахой из плотного льна и приделала к жилетке шерстяную подкладку, холод не так больно кусал по вечерам.

В пути они столовались и ночевали в придорожных корчмах: денег на все это вполне хватало. Изредка перебрасывались парой фраз, погруженные в размышления. Гашек, наверное, думал о матери, а Итка пыталась понять, с чего бы Нишке Тильбе желать ей зла, если, конечно, она истолковала верно слова старого колдуна.

Снова вспомнился прыщавый подросток Отто. Не случись нападения на Кирту, Итка сейчас, наверное, шила бы свадебный наряд.

Восточный тракт уходил к горизонту, туда, где белела вершина царственной Гарнаталзбеты. Они приближались к Столице. На дороге бурной рекой шумело движение пеших и верховых людей, груженых и пустых телег, дорогих повозок и деревянных клеток с домашним скотом. Итке приходилось прилагать усилия, чтобы не цепляться за взывающие к ней голоса. Она с трудом засыпала даже на чистых кроватях без клопов, зато ей, к счастью, больше не снились мертвецы.

Солнце клонилось к закату – пришло время выбирать место для ночлега. Гашек погладил по рыжей гриве расшумевшуюся Красавицу.

– Я голодный, как пес. Кажется, она тоже.

Итке захотелось пошутить.

– Ага. Она говорит, что моя нога выглядит вкусной.

Гашек вместо улыбки сделал большие глаза и зашелся вымученным кашлем. Ну и ладно, решила Итка, ну и пожалуйста.

По левую сторону от дороги показалась небольшая корчма – туда-то они и направились. Для грамотных посетителей над входом висела резная вывеска «У Эноли» и приводились расценки за пищу и кров по количеству страждущих путников.

Оставив лошадей у коновязи, они зашли в корчму. В нос ударил запах говяжьего бульона, у Итки заурчало в животе. Хозяйку корчмы узнать оказалось нетрудно: грузная женщина средних лет, правой рукой отвесившая затрещину мальчишке со шваброй, а левой принявшая плату от посетителя, могла быть только той самой Энолей с вывески.

– Супчику? – спросила она, завидев новых гостей. Оглядев их с головы до пят, сама ответила на свой вопрос: – Супчику.

– Вот это я понимаю, гостеприимство! – усмехнулся только что рассчитавшийся посетитель. – До скорого, Эноля. Смотри, чтоб эти двое прям тут не лопнули.

– Да уж не впервой немочей откармливать. – Хозяйка помахала гостю на прощание. – Вы на ночь или только поесть? – обратилась она к Итке и Гашеку. – Утром уедете? Тогда по плошке с пампушкой на рыло – и дуйте наверх, крайняя справа дверь. Еда на печке, посуду увидите, а я пойду порося проверю.

Итка прикинула в уме общую стоимость перечисленных услуг: приемлемо. Они с Гашеком взяли себе поесть и заняли место поближе к печке, чтобы погреться, а заодно видеть и слышать остальных посетителей, надеясь таким нехитрым образом выведать расхожие сплетни.

Самой животрепещущей темой для обсуждений оказалась столичная осенняя ярмарка, которая длилась уже несколько дней. Загорелые батраки за столом напротив делились друг с другом планами на покупку теплых мехов у охотников, промышляющих в лесах на юго-западе страны. При упоминании родных мест Итка нащупала во внутреннем кармане звериные лапки: можно наскоро изготовить и сбыть на ярмарке пару-тройку «оберегов». Еще для местных довольно остро стояла проблема приближающихся холодов: почти весь лес в этой части Берстони вырубили, и добывать пушного зверя стало негде.

– Пойдешь завтра в город смотреть представление? – вдруг сменил тему один из собеседников. – Какие-то бродячие скоморохи приехали.

Итка легонько ткнула Гашека в бок.

– Давай тоже сходим, – предложила она. – Я никогда не видела скоморохов.

Он укусил пампушку и, медленно ее пережевывая, задумался. Потом глотнул бульона и пожал плечами.

– Ну, давай.

Она искренне, радостно улыбнулась – казалось, впервые за целую тысячу лет. Правильно старый Матей назвал ее «совсем девчонкой». Можно подумать, быть девчонкой – это что-то ужасно плохое.

С первыми лучами солнца они уже приехали в Столицу. Восточный торговый тракт растворился на подступах к огромному, больше Бронта в несколько раз, оживленному городу. Итка и Гашек спешились на мощеной улице в очень ранний час, но Столица уже не спала – голоса и звуки городской суеты, казалось, не затихали вовсе. Вдалеке высились белые башни замка, откуда, быть может, прямо сейчас на них глядел берстонский владыка.

По городу запрещалось ездить верхом; всех путешественников обязывали оставить лошадей в конюшнях. Итка прочитала об этом на табличке, висевшей на арке, которая обозначала – весьма, впрочем, условно – врата в Столицу. Немного странно видеть их уже посреди городских кварталов. Видимо, арку построили во времена, когда столичная территория еще не так разрослась. На табличке заботливо указали направление к конюшням – Итка и Гашек послушно последовали этому указанию.

Едва они приблизились к месту назначения, перед ними выросли два дюжих молодца, которые без лишних слов перехватили поводья лошадей. Гашек едва успел снять с Красавицы сумку с припасами. Распорядитель взял предоплату за ночь и заверил, что молодые кобылки в надежных руках: «У нас еще не случалось ни одной нежелательной беременности».

– А вы не знаете, где будут выступать скоморохи? – спросила Итка, пряча кошель с оставшимися деньгами.

– Вроде за рынком, точно не знаю, – пожав плечами, ответил распорядитель. – Рынок легко найдете – идите вон за тем мужиком в хаггедской шапке.

Итка вздрогнула, но поблагодарила за подсказку. Следуя за хаггедским торговцем, они держались на предельно почтительном расстоянии.

Отыскать рынок в самом деле оказалось несложно: толпа там собралась внушительная, и плоская шапка быстро в ней затерялась. Площадь обрамляли разноцветные дома в два-три этажа. На одном из них, с широким деревянным балконом, висела большая алая вывеска с рисунком странного содержания. Итка взглянула на Гашека и по выражению его лица догадалась, что это бордель.

Под балконом, выразительно жестикулируя, отрабатывал, видимо, свою долю молодой зазывала.

– Захотите насладиться – загляните-ка к Бойнице!

– К Бойнице? – не поняла Итка.

Гашек очень тяжело вздохнул и почесал шею.

– Ну… Продажные женщины редко пользуются именами.

– А-а.

Заметив их, зазывала поманил пальцем и прокричал:

– Юным нечего стыдиться – все им объяснит Бойница!

Гашеку совсем поплохело. Итка подтолкнула его к ближайшей лавке и завязала разговор с продавцом. Зазывала ни капли не расстроился, задорно продолжая зачитывать вирши.

– Весь честной народ Столицы побывал уж у Бойницы!

– Неужто весь? – издевательски уточнила голосистая женщина, совершающая покупки. – И ты, сволочь, побывал?

Это она обратилась к человеку, который нес в руках ее корзинку – очевидно, мужу. Тот сразу сгорбился, отмахнулся от предлагавшего товар лавочника и, схватив за рукав довольную собственной выходкой жену, поспешил скрыться между рядами.

– Ты чего мне сделку срываешь, дурень! – переключился на зазывалу расстроенный лавочник.

– В нравственном падении общем я не виноват уж точно! – попытался оправдаться юноша, но толпа уже возбудилась, и он сделал только хуже.

«Интересно, когда в Столице бывает больше народу: во время ярмарки или выборов?» – задалась Итка праздным вопросом, стараясь отвлечься. Рыночная площадь взревела: в узком проходе завязалась драка. Итка подумала, что в период выборов, когда в Столицу съезжаются богатые люди, находиться здесь опасно для здоровья.

Каждую десятую зиму – то есть под самый конец года – сейм берстонских господ избирал нового владыку из числа своих представителей. Не всякий аристократ, обладающий правом голоса, считал нужным присутствовать на съезде лично – равнодушные к большой политике землевладельцы посылали в Столицу доверенных слуг.

Итка не знала, откуда пошел этот обычай, но помнила, что должна особенно гордиться принадлежностью к роду Ольшанских: члены этой семьи не раз становились владыками. «И правили всегда мудро и справедливо», – подчеркивала бабушка Берта. Правда, Итка с трудом представляла, в чем именно заключалось «правление» – за всю жизнь она так ни разу и не ощутила над собой власть берстонского владыки. В Кирте этот вопрос будто вовсе никого не касался. В Ольхе же лишь однажды, за пару лет до пожара, госпожа Берта собрала домочадцев и раздала каждому по монете с профилем нового правителя – маленькая Итка не запомнила даже его имени.

Теперь-то она, конечно, знала, что в этом году подходил к концу срок полномочий Вольдемара Корсаха, тезки другого владыки, правившего давным-давно. Тот древний владыка составил единый свод законов, по которым и поныне жила Берстонь, так и названный – Вольдемарова книга. Кроме имени, ничем особенным нынешний владыка не отличался.

Драчунов быстро разняли лавочники, не желающие терять покупателей из-за чьих-то семейных неурядиц. Рынок успокоился, и все пошло своим чередом. Итка с Гашеком миновали площадь и тут же влились в другую толпу, по разговорам в которой сразу поняли: эти люди тоже идут на представление. Поток, заполнивший все пространство между зданиями, вынес их на большой перекресток, в котором сходились сразу несколько городских улиц, – это тоже напоминало площадь, только, в отличие от рынка, не вымощенную камнем.

Здесь располагались два небольших шатра: черный, закрытый, расшитый изображениями небесных светил, и белый, с подвернутым пологом, – внутри сидели люди и лежал различный инвентарь. Перед ним стоял, вороша палкой угли в жаровне, налысо бритый, неопределенного возраста мужчина. Кончик его темной, тронутой сединой бороды стягивала серебристая бусина.

Когда зрители собрались, мужчина выпрямился во весь высокий рост, развел мускулистыми руками и провозгласил:

– Приветствую вас, жители и гости великой Столицы!

Его голос прозвучал на удивление молодо для такой внешности. Толпа притихла, перешептываясь: «Началось, ну-ка, началось!» Итке и Гашеку повезло оказаться в первых рядах: за их спинами кто-то активно толкался, чтобы пробиться поближе к «сцене». Мужчина – похоже, лидер труппы – жестом поблагодарил собравшихся и объявил:

– Мы, скромные бродячие артисты, покажем вам чудеса, подсмотренные в самых разных концах света! Встречайте: перед вами Десятирукий!

С этими словами он указал на белый шатер, откуда вышел, кусая зеленое яблоко, совсем молодой парнишка. Толпа тихонько зароптала: «Как так? У него всего две руки!»

Юноша обвел зрителей хитрым, внимательным взглядом и – Итка могла в этом поклясться – подмигнул ей. Потом подбросил надкусанное яблоко, ловко вынул из карманов куртки еще два и вдруг заставил их кувыркаться в воздухе, догоняя друг друга. Скоморох жонглировал так искусно, что казалось, он вовсе ни к чему не прикасается.

– Вот бы так научиться, – шепнула Итка.

– Э-э… – протянул увлеченный зрелищем Гашек. – Зачем?..

Вдруг с задних рядов в Десятирукого бросили еще одно яблоко: тот совсем не растерялся и, поймав его на лету, легко присоединил к удивительному воздушному танцу. Затем из ниоткуда взялось пятое яблоко – скоморох стал подбрасывать все по очереди на разной высоте, пока кто-то не засвистел от восторга. Толпа одобрительно загудела; юноша, повернувшись вокруг себя, поймал яблоки, коротко поклонился и, пятясь, скрылся в белом шатре.

– Теперь, дорогие зрители, глядите в оба: это Мастер Иллюзий! – представил главный следующего артиста.

Из шатра вышел самый настоящий великан: Итка вполне могла представить его с секирой в руках, сокрушающего одним ударом всех врагов. Однако он, протянув к толпе огромные раскрытые ладони, продемонстрировал, что в каждой из них лежит по серебряной монете. Затем великан сжал кулаки, сделал несколько резких движений и снова показал ладони – пустые!

Итка нахмурилась, не поверив своим глазам.

Гигант взмахнул руками, и толпа ахнула: исчезнувшие монеты вернулись на места. Он повторил это несколько раз, все время как-то по-новому, и Итка окончательно запуталась. Когда Мастер Иллюзий откланялся и ушел обратно в шатер, лидер бродячей труппы поднял над головой кувшин.

– Узрите, жители и гости великой Столицы, укрощение стихии огня!

Мужчина вылил все на тлеющие в жаровне угли: пламя устремилось в небо, а солнце вдруг скрылось за тяжелыми тучами, словно побоялось обжечься.

Перед зрителями снова возник «Десятирукий» юноша с тремя небольшими факелами, которые один за другим поджег от жаровни. Сперва он просто жонглировал ими – так же, как яблоками, – и это выглядело, конечно, опасно, но как-то не слишком впечатляло. А затем, поймав факелы и воткнув все, кроме одного, в землю – вокруг него образовалось огненное кольцо, – юноша проглотил горящую паклю.

Итка вскрикнула от неожиданности. Толпа замерла. Десятирукий вынул факел изо рта и вдруг выдохнул целый поток алого пламени.

Зрители в испуге отпрянули, но, когда юноша с улыбкой исполнил поклон, захлопали в ладоши и даже засвистели.

В это время главный вынес из шатра причудливо сплетенные в форме колеса ветки, местами обмотанные веревкой, и зажег их с помощью торчащих из земли факелов. Потом передал Десятирукому – возникло второе огненное кольцо, которое быстро-быстро закрутилось в воздухе. Языки пламени, казалось, исполняли обрядовый танец и собирались сорваться, пуститься в неистовый пляс, увлекая за собой все и вся. Завороженная Итка забывала дышать.

– Как красиво! – восторженно произнесла она, обращаясь к Гашеку.

Он не ответил. Она повернулась и поняла, что вообще не видит его в толпе.

– Спасибо вам, дорогие зрители! – поблагодарил главный: выступление кончилось, и Десятирукий снова исчез. – Для тех, кому на сегодня не хватило чудес, открыт наш черный шатер: провидица за небольшую плату предскажет вашу судьбу! А пока поддержите бродячих артистов чеканной монетой!

И он пошел собирать пожертвования в огромное медное блюдо.

Толпа зашумела, перемешалась: Итка, безуспешно пытаясь защититься от ударов острых локтей, сама не поняла, как оказалась у загадочного шатра. Сильная рука толкнула ее внутрь: «Давай, шевелись! Здесь очередь!» На мгновение Итка будто ослепла, но во мраке загорелись ароматные свечи.

– Садись, – произнес таинственный женский голос из глубин шатра.

Она разглядела, наконец, маленький круглый стол, над которым тасовала карты провидица. Итка с опаской к ней подошла и присела на предложенный пенек.

– Сколько я буду должна?

Из-под черного капюшона показывалась только нижняя часть лица провидицы. Женщина улыбнулась, протянула Итке колоду и велела:

– Снимай.

Подумав, Итка сдвинула пальцем половину карт. Убрав их из колоды, провидица снова перетасовала оставшиеся.

– Так сколько… – хотела уточнить Итка, но женщина приложила палец к губам.

– Спрашивай, – наконец велела она.

Итка к этому не готовилась, поэтому ненадолго в шатре воцарилась тишина. Казалось, уличные звуки застревают в черном полотне.

– Я ищу своего отца, – решилась Итка. – Что мне надо делать?

Женщина кивнула. Выложив на стол три верхние карты – Итка не могла разглядеть, что на них изображено, – она некоторое время рассматривала их, прежде чем сказала:

– Смотреть. Слушать. Сомневаться.

И указала пальцем на выход из шатра. Итка совсем перестала понимать, что происходит.

– Но я… Что значит… А как же плата?..

Провидица вдруг встала из-за стола, подошла к Итке, приобняла ее за плечи и вытолкнула наружу. Перед ней, поначалу зажмурившейся от ударившего в лицо света, вдруг вырос взволнованный Гашек.

– Ты куда пропала? Идем. Я видел, где тут можно снять комнату. Тяжеловато все на себе таскать.

Итка пошла за ним и услышала, как позади нее страшно возмутилась очередь, но не успела посмотреть, в чем дело – Гашек уже утащил за угол. Они дошагали до конца длинной-предлинной улицы, по пути едва не облитые сверху донизу содержимым ночного горшка, и подошли к крыльцу скромного постоялого дворика.

– Здесь, – сообщил и без того очевидную вещь Гашек.

Итка решила, что город ему не на пользу.

Дверь гостиницы распахнулась. Едва держась на ногах, оттуда вывалился мертвецки пьяный человек.

– Опа, – констатировал он, заметив подошедших, и завел руку за спину.

Итка забеспокоилась, не зная еще, почему именно, и тут же получила ответ – человек вынул из-за пояса длинный нож.

Они с Гашеком, не сговариваясь, развернулись. Там, откуда они пришли, показалась одинокая фигура. Пьяница, отрыгнув, заорал так, что его услышали бы и на вершине горы:

– Где Муха?! – Он икнул в кулак и продолжил мысль: – Где моя кобыла, а, Лянка, клятая ты воровка?!

Как еще Якуб мог назвать красивую вороную кобылу.

Итка бросилась бежать. Гашек, уронив сумку, поступил так же. Одинокий человек на том конце улицы ускорил шаг навстречу: он неотвратимо приближался, намереваясь, похоже, преградить им путь.

– Стой! – закричал Гашек, хватая Итку за рукав. – Назад! Давай обратно!

Теперь она тоже узнала в этом человеке грабителя, на которого бросилась с крюком для чистки копыт. Тогда, в Кирте, Гашек оглушил его лопатой, но сейчас лопаты под рукой не нашлось. Между пьяным Якубом и тем, что ожидало при встрече со старым знакомым, они закономерно выбрали Якуба.

Когда они приблизились, охотник, сжимая нож в нетвердой руке, успел взмахнуть им только раз – безрезультатно. Гашек, отчаянный, с разбегу врезался и сбил Якуба с ног. Итка выхватила у него нож – охотник, плохо владеющий телом, вставал бы с земли достаточно долго, чтобы они оказались уже далеко. Позади нарастал тяжелый топот преследователя.

– Суки, – простонал, глядя в небо, Якуб. – Обоих зарежу.

Они не собирались этого дожидаться и рванули прочь, не разбирая дороги.

В лабиринте незнакомых улиц не получалось понять, оторвались ли они от грабителя. Прохожие шарахались от них, как от чумных. Кто-то окликнул их из окна и спросил, в чем, собственно, дело, но голос растворился далеко позади. Гашек бежал первым – ноги длиннее, – и Итка все сильнее от него отставала.

Выдалась неожиданная передышка, когда на развилке они повернули налево и столкнулись с плотным строем вооруженных людей, которые, похоже, сопровождали важное лицо. Итка огляделась: показалось, что больше никто за ними не гонится. Немного сбавив темп, они вернулись на перекресток и на этот раз пошли направо. Под ребрами кололо так, что не вдохнуть.

Итка недоуменно моргнула, выйдя из-за угла и осознав, что здесь только что проходило скоморошье представление. Шатры валялись на земле, разобранные. На островке черной ткани остался лишь карточный стол.

– Я же сказал, – раздался позади голос Якуба, – зарежу.

За спиной охотника показалось лицо преследовавшего их грабителя.

Будь Гашек в настроении шутить, он, возможно, перефразировал бы известную присказку про везучих господских ублюдков. Будь Итка в настроении смеяться, она бы от души посмеялась.

Между ними вдруг будто бы пролетела птица. В груди Якуба вырос топор.

– Суки, – простонал охотник. – Суки, – повторил он опять, упал на спину и умер.

Грабитель, которого Итка пыталась зарезать крюком в Кирте, улыбнулся, обнажая отсутствие двух передних зубов. Кто-то ехидно произнес:

– А где «спасибо»?

Она повернула голову и увидела страшно довольного Десятирукого, подбрасывающего в воздух второй топор. Безотчетно сделала шаг в его сторону; юноша весело подмигнул – на этот раз точно Итке. Когда он кивнул беззубому грабителю, схватила оба своих ножа и вскочила на карточный стол провидицы. С небольшой высоты все эти мужчины показались Итке менее страшными.

– У меня есть жених, – само собой сорвалось с ее губ. – Он заплатит вам выкуп.

– Дура ты, Ройда, – заключил вышедший из укрытия Мастер Иллюзий.

Гашек попятился, но бежать оказалось больше некуда: их загоняли в сужающееся кольцо.

– Слезай, – строго сказала невесть как оказавшаяся рядом красивая темноволосая женщина.

Итка догадалась, что это провидица, и с ужасом осознала, что в ее речи, как и в словах Мастера Иллюзий, звучал свистящий хаггедский говор.

Гашек рванулся, готовый наброситься на них, но Десятирукий приставил к его горлу топор и мотнул головой: «Лучше не надо».

– Ну, здравствуйте, – усмехнулся возникший здесь же предводитель скоморошьей труппы, – милые дети. До чего же приятная встреча!

Итка выронила один из ножей, потому что вспомнила этот моложавый голос: «А в замке? Где была комната Гельмута?.. Он мог сказать что-нибудь еще». Она слышала его в Кирте. Перед глазами возникли образы из прошлого: Свида, Лянка и дядька Войцех. Умирающий белый конь.

Этот человек подошел к столу и сделал услужливый жест – протянул сильную, тщательно отмытую от крови руку.

Приняв ее, Итка шагнула вниз.

Глава 7. Король мечей

Лезвие топора оцарапало Гашеку шею. Он разжал пальцы, сомкнутые на рукояти ножа, – все равно не успел бы его достать. Жить вдруг захотелось больше, чем умереть достойно.

Десятирукий опустил оружие.

– Что, испугался? – усмехнулся скоморох, заправляя топор за пояс. – Я еще и не так могу.

Гашек не стал ничего отвечать. У каждого из этих пятерых в руках или в ножнах по клинку. При таком раскладе даже острые когти Иткиной орлицы вряд ли могли чем-то помочь.

Сама Итка снова обрела дар речи.

– Вы кто такие?

И вздрогнула, когда человек с бусиной в седеющей бороде вдруг прижал ее руку к губам.

– Разумеется, не скоморохи, юная госпожа, – с иронией ответил он. – Мы – мастера других, позабытых искусств. Меня зовут Бруно, а это – он обвел «труппу» широким жестом – моя ханза. Ты, милая, уж прости мне мою фамильярность. Если бы не я, ты и не родилась бы вовсе.

Итка будто хотела возразить, но слова застряли у нее в горле. Гашек, присмотревшись к главарю как следует, окончательно убедился, что никогда раньше не встречался с этим человеком.

Тогда о чем это он говорит?

Бруно словно почуял взгляд и с едва заметной улыбкой обратился уже к Гашеку:

– Не нужно так переживать, это вредит сердцу. Ты же не хочешь умереть молодым, как старина Гельмут?

Он произнес это таким снисходительным тоном, что Гашек неожиданно для самого себя разозлился.

– Вы знаете, что его убили! – чересчур громко воскликнул он. – Вы сами допросили Войцеха!

Десятирукий, рыкнув, потянулся за топором. Темноволосая женщина жестом велела юнцу успокоиться и, обращаясь ко всем товарищам, сказала что-то на хаггедском языке. Тот, что показывал чудеса с монетами, кивнул, сплюнул на землю и растер плевок сапогом.

– Ты же вроде конюх, – равнодушно заметил он. – Ну так придержи сраных лошадей.

– Мой невоспитанный друг совершенно прав, – отпустив Итку, согласился Бруно. – Идем, поговорим в тепле и уюте, подальше от лишних ушей.

Десятирукий толкнул Гашека в спину. Избегая слишком оживленных улиц, их с Иткой сопроводили, как пойманных с поличным воров, к городским конюшням. Распорядитель, сделав большие глаза, приказал выдать путникам их лошадей. Вслед за Вечерницей и Красавицей помощники вывели из денника одного за другим пятерых стройных, поджарых буланых коней, похожих друг на друга, как близнецы. Гашек даже забылся, любуясь изяществом и статью черногривых жеребцов.

– Нравятся? – отрезвил его голос Мастер Иллюзий. – Мне тоже.

– Где вы их украли? – мрачно спросила Итка.

Бруно и огромный хаггедец, переглянувшись, расхохотались. Вторя им, мерзко хихикнул Десятирукий. Под этот смех все вместе рысью выехали за пределы Столицы.

Еще до заката они оказались у той самой придорожной корчмы, где Гашек и Итка провели прошлую ночь. Тучная хозяйка вышла на крыльцо с полным ведром овощных очистков.

– Бруно! – радостно воскликнула она, завидев верховых. – Давно ты с ребятами не заглядывал. – Узнав Итку и Гашека, женщина подняла брови. – А эти вроде только уехали. Новобранцы, что ли?

– Здравствуй, Эноля. – Мужчина улыбнулся, спешившись. – Можно и так сказать. Как там твой любимый хряк?

– Благодарствую, не жалуемся. С того вашего приезда больше плетень не жрал.

– Ну, хорошо. Много у тебя народу?

– Да батрак один засиделся. – Корчмарка махнула рукой. – Но он трусоват малость, мигом убежит. Что, не пускать никого?

– Будь так добра, – прижав руку к груди, попросил Бруно.

Эноля угукнула и унесла ведро на задний двор.

Беззубого назначили стеречь лошадей, остальные зашли в корчму. За столом, где вчера ужинали Гашек и Итка, сидел, уплетая за обе щеки мясной бульон, щуплый молодой батрак. Он оторвал вожделеющий взгляд от еды только в тот момент, когда Десятирукий, снова отворив только что тихонько прикрытую дверь корчмы, со всей силы ею хлопнул и, довольный собой, издал дурацкий смешок. Батрак поднял глаза, медленно сглотнул, поднялся на ноги и, двигаясь вдоль стены, молча покинул заведение.

Десятирукий снова хихикнул и улыбнулся Итке.

– Так-то!

Бруно и хаггедец сдвинули вместе два стола и поставили лавки, пригласив остальных сесть. Вернулась с пустым ведром корчмарка Эноля. Главарь странного отряда достал из поясной сумки несколько монет и, как показалось Гашеку, в ладони блеснул алым отсветом драгоценный камень.

– Да ни в жисть, – отказалась хозяйка. – Садись да ешь. Потом принесу вам эля.

Доедая вкусный, настоявшийся, но почти пустой суп, Гашек со вздохом вспоминал стряпню, которую готовили на киртовской кухне. Как, наверное, любой дорвавшийся до сравнительно сытой жизни бедняцкий сын, Свида обожал от души поесть. Даже если дела шли совсем уж плачевно, кухарки умудрялись кормить всю замковую челядь до отвала – на это управляющий всегда находил средства. Под самый конец войны, когда на востоке Берстони из-за неурожая люди начали есть кошек и собак, Свида говорил: «Теперь мы проиграем. Голодному нет дела до большой политики».

Гашек исподлобья взглянул на Бруно. Кто-то из его друзей – а может быть, он сам – перерезал старику горло. Мужчина снова почуял направленный на себя взгляд.

– Не волнуйся, не на убой, – успокоил главарь. Итка подавилась и закашлялась, Десятирукий постучал ей по спине. – Мы вас не тронем. Наоборот: я предлагаю вам добровольно присоединиться к нашей дружной компании.

Итка с трудом восстановила дыхание. Гашек, нахмурившись, спросил:

– И почему же?

Зеленые глаза Бруно загорелись, будто он только что начал партию в «осла и батрака».

– Потому что мы тоже разыскиваем Марко Ройду.

При звуке этого имени уголок рта Десятирукого слегка дрогнул. По чуть изменившемуся выражению лица Итки Гашек понял, что она тоже заметила.

– Я хочу предложить временный, но весьма взаимовыгодный союз, – продолжил Бруно. – Короткого взгляда на вас двоих достаточно, чтобы живо представить, как печально могут закончиться ваши приключения. Танаис, – он указал на темноволосую женщину, – любезно сообщила мне, что у нас общая задача. Мы можем пригодиться друг другу. Рядом с нами ваши шансы выжить существенно возрастут – надеюсь, вы уже вполне убедились, что никто из нас не настроен враждебно.

Гашек запутался и еще больше напрягся: эта последняя фраза звучала немного угрожающе.

– И в чем подвох? – озвучила его подозрения Итка.

– Как я и сказал, это будет взаимовыгодный союз, – с улыбкой ответил Бруно. – Наша последняя встреча с Марко закончилась не слишком приятно, и, скорее всего, он не пожелает с нами разговаривать. Родная дочь и племянник – совсем другое дело.

Вот оно что. «У Куницы никто не лжет», – вспомнил Гашек.

– Вы и Марко пытали, – сказал он вслух. – И он привел вас в Кирту.

– Кто из вас Куница? – спросила Итка.

Она тоже все это прекрасно помнила.

– Это я, – усмехнулся Десятирукий. – У меня любой запоет, как птичка в зубастой пасти.

В ушах снова зазвенел истошный вопль Войцеха. Показалось, что женщина, которую назвали Танаис, вдруг посмотрела на Гашека с материнской теплотой, даже лаской. От этого контраста голова пошла кругом, а ладони взмокли под толстыми перчатками.

Итка, немного подумав, с сомнением в голосе уточнила:

– И мы можем отказаться? Просто встать и уйти?

– Вы вольны поступить, как пожелаете, – подтвердил Бруно. – Однако я был довольно тесно знаком с братьями Ройдами и не сомневаюсь, что вы, их достойные дети, примете мое предложение.

Корчмарка Эноля принесла всем выпить. Гашек и Итка взглянули друг на друга, ожидая, что сейчас кто-то из них первым выйдет из-за стола, сядет на лошадь и уедет, чтобы никогда больше не видеть этих людей. Танаис подвинула в их сторону две полные кружки эля.

Бруно поднял тост.

– За друзей и союзников, – провозгласил он.

Танаис, огромный хаггедец и Куница к нему присоединились.

Итка отвела взгляд. Развернула кружку ручкой к себе. Крепко обхватила пальцами. Подняла над столом.

– За друзей и союзников.

Выпила.

Бруно одобрительно кивнул.

– В тебе я не сомневался, милая, – сказал он, глотнул эля и блеснул глазами в сторону Гашека. – А ты, братец? Что скажешь?

Гашек ничего не сказал. Он встал, развернулся и вышел из корчмы, чувствуя на затылке злорадные взгляды.

У коновязи, жуя кусок солонины правой стороной челюсти, сидел человек, которого Гашек огрел лопатой в Кирте. Как и при встрече в Столице, беззубый ничем не выказал обиды. Досадно от этого стало Гашеку.

– Ты тоже, что ли, из Хаггеды? – спросил он.

Беззубый сделал удивленное лицо и, дожевав мясо, широко раскрыл рот: помимо резцов у него недоставало языка.

– Познакомился поближе с нашим Немтырем? – вдруг раздался позади моложавый голос Бруно. Гашек вздрогнул от отвращения и неожиданности. – Это не мы с ним так, если тебе интересно.

– Неинтересно.

Бруно пожал плечами.

– Воля твоя.

В лучах закатного солнца подмигивала в бороде главаря серебристая бусина.

– Войцех убил моего отца, – после продолжительного молчания произнес Гашек. – Но я не могу просто забыть о том, что вы с ним сделали. С ним, Лянкой и Свидой. Старика-то за что?

– О! Уже лучше, – похвалил мужчина. – Скоро научишься озвучивать мысли. Условимся, что правильные ответы станут результатом правильных вопросов.

Гашек ничего не понял. Бруно усмехнулся и махнул рукой.

– У нас еще будет время на умственные упражнения. Ты вроде бы оценил по достоинству наших красавцев-коней, – припомнил он и подвел Гашека к коновязи. – Выбирай любого. Прокатись. Посмотрим, как ты управишься.

На мгновение перехватило дыхание. Гашек осторожно прикоснулся к светлой шее здорового, ладного жеребца. Конь раздул ноздри и вскинул широкую голову – сокровище, а не зверь.

Гашек размотал поводья, развернул жеребца в направлении засеянного поля и сел верхом. Успел только подумать о том, чтобы тронуть его бока пятками – буланый сам сделал шаг вперед, и вот они, постепенно ускоряясь, уже полетели галопом.

Солнце ложилось спать на грудь Матушки Земли. Прочь отсюда, прочь, в ночь! Захваченный ветром, Гашек не думал уже ни об отце, ни о Войцехе, ни об Итке – он хотел убежать на край света и никогда не возвращаться.

Пока конь вдруг, срезая копытами почву, не вздыбился и не выбросил Гашека из седла.

Когда земля и небо встали на свои места, он почувствовал острую боль в руке – вполне мог заработать и вывих. Гашек стянул перчатку зубами и попытался покрутить кулаком. Прикусил язык, чтобы не выругаться вслух. Буланый смотрел на него с сочувствием, как человек.

– Покажи.

Гашек поднял голову. Танаис, велев сидеть тихо, взяла его за обожженную руку и потянула пальцы. Он захрипел и смог проморгаться, только когда хаггедка помогла встать.

Танаис нежно погладила коня по длинной черной гриве, и буланый, фыркнув, мелкой рысцой побежал обратно. Они тоже вернулись к корчме. Во дворе у коновязи собрался – видимо, наблюдавший за падением – весь отряд. Итка глядела затравленно и сжалась, словно от холода. Танаис положила ладонь Гашеку на плечо.

– Осторожнее. – Женщина слегка кивнула Бруно. – Убьется.

Главарь улыбнулся, и Гашек начал соображать, что произошло: «Похоже, я выбрал его коня. И он мне это доходчиво объяснил».

– Что случилось? – спросила Танаис. Потом уточнила: – С руками.

– Он вынес меня из огня, – ответила за него Итка. – Это было давно.

Они встретились взглядами и, как это с ними иногда бывало, поняли друг друга без слов. «Значит, остаемся, – подумал Гашек. – Учимся задавать вопросы».

– Жуйте сопли, – буркнул высокий хаггедец. – А я пойду и напьюсь.

– Согласен, – съехидствовал Куница, – эль будет повкуснее соплей.

Под одобрительное ворчание Немтыря четверо вернулись в корчму: Бруно и Танаис решили не отставать от товарищей. Гашек хотел снова надеть перчатку, но остановился и, подумав, вместо этого снял вторую. Теперь уже все равно.

Темно-рыжие волосы Итки в закатном свете казались еще красивее. Она, выдохнув плотное облачко пара, вдруг бросилась ему на шею.

– Спасибо, – шепнула на ухо. – За все.

Гашек обнял ее и пощекотал бока, как маленькой. Итка коротко рассмеялась и отпрянула: «Перестань!» Он вспомнил, что ей уже скоро шестнадцать, и в очередной раз пожалел о гибели Берты Ольшанской, которая сделала для Итки гораздо больше, чем ее родной отец.

– Я увидела твои шрамы и подумала о бабушке, – сказала она, будто услышав эти мысли. – Когда начался пожар, я не смогла ее найти, заплакала и спряталась под лестницей, пока ты не пришел. Но если бы ты не усадил меня на Ворона и не велел скакать в Кирту, я, наверное, отдышалась бы и сдуру снова бросилась искать. Получается, ты спас меня дважды.

Гашека будто окатили ледяной водой. В том немногом, что он помнил о том дне, не могло быть никаких сомнений. Сразу после горящей усадьбы Гашек осознал себя уже в Кирте, в бывшей прачкиной комнате, с ужасной болью по всему телу и – особенно – в покрытых мазью руках.

– Итка… – с трудом выдавил он. – Все было не так.

Она нахмурилась.

– В каком это смысле?

– Я вынес тебя из дома и потерял сознание. Ворон был напуган и носился из стороны в сторону где-то вдалеке. Я не сажал тебя в седло и не отправлял в Кирту.

Итка закрыла лицо руками, силясь вспомнить детали.

– Но я приехала в замок, одна, на Вороне, и за тобой сразу послали помощь. Я помню, как в Ольхе, даже снаружи, было жарко и дымно, и кто-то сказал мне: «Держи спину прямо и скачи как можно быстрее вперед». Если это был не ты…

Она взглянула на Гашека, и он мотнул головой, на этот раз ручаясь за свою память.

– …тогда кто?

Глава 8. Шестерка мечей

В ханзе их стало семеро – настоящая волчья стая. Встречные путники тревожно глядели исподлобья, проезжая мимо, и, наверное, не один раз оборачивались вслед. «Подстегну-ка я лошадь», – думали они, справедливо полагая, что вооруженные всадники опасны.

Они этим кичились. Итка даже прикрыла уши от визга, поднятого батрачкой, которую вдруг решил боднуть вол с веревкой на шее. Зверь не причинил хозяйке вреда, но спихнул в сторону с дороги, освобождая путь буланым коням Бруно, Танаис и Куницы. Хаггедка одарила юношу осуждающим взглядом, но он только захихикал. Гашек покачал головой. Итка тяжело вздохнула.

Похоже, впереди очень долгий путь.

– Ты Гашек? – несколько раз переспросила Танаис, каждый раз произнося имя чуть-чуть иначе, то присвистывая в начале, то обрывая в конце.

«Неужели так сложно?» – удивлялась Итка. Она не знала других языков, но ей почему-то казалось, что говорить слова ртом должно быть совсем нетрудно.

– А тебя как зовут? – как-то раз поинтересовалась она у того, кого Бруно представил Мастером Иллюзий.

– Саттар, – ответил громила. – По-хаггедски значит «отлупись».

Гашек собирался за нее заступиться, но Итка украдкой раскрыла ладонь: не надо. Не хватало еще сцепиться с кем-нибудь из-за ерунды. Согласился с этим и Бруно:

– Не обижайся. Мой невоспитанный друг выучил язык, общаясь с представителями берстонского воинского контингента. Надо сказать, не самыми лучшими представителями довольно паршивого контингента.

– Да перестань ты выдрючиваться, – с легким налетом вежливости попросил хаггедец. – В плену я его, сука, выучил.

Донимать его вопросами Итке расхотелось.

Они двигались все дальше на восток, время от времени съезжая с тракта на менее заметные тропы. Снова вырастали кругом леса, местами совсем уже лысые. Им с Гашеком выдали по шерстяной накидке, чтобы не стучали зубами. Когда Итка спрашивала: «Куда мы едем?», – ей отвечали: «Мы едем домой».

Иногда Танаис напевала протяжную песню, в которой угадывалась услышанная в Бронте вдовья колыбельная. «Это наша песня», – сказал Саттар, когда Итка осмелилась вновь с ним заговорить. Она не вполне поняла, что он имел в виду: «наша» – это «хаггедская» или «колдовская»?

– Да и то и другое, – с ухмылкой ответил за него Куница. – Я пока так себе знаю язык, но вроде там про кошку с выводком. Помогает, когда очень надо, чтоб глаза не сбегались в кучку.

Каждый раз, когда звучал этот грустный напев, Итка замечала высоко парящего над их головами ягнятника. Однажды она попыталась повторить то, что случилось на хуторе Гислы, и «полететь» вместе с ним, но ничего не вышло – только ужасно заболела голова.

– Сложно, – сказала Танаис тем же вечером и ткнула пальцем в закатное небо. – С птицами. Они высоко. Дальше от земли.

– Но у меня получалось, – с досадой ответила Итка. – Я была орлицей.

Женщина подняла тонкие брови и взглянула на Бруно. Тот почесал подбородок.

– Интересно, – протянул вожак. – Я поразмыслю над этим на досуге. Тебе не стоит расстраиваться, милая. В борьбе за сильного зверя даже я не могу одолеть Танаис.

Когда они остановились на привал у мелкого пруда, Итка заметила, как Бруно, сидя на берегу, сбривает ножом отрастающие на голове волосы. Остальные собрались вокруг огня, ужиная горячей едой из походного котелка. Итка поблагодарила Немтыря за похлебку, отряхнулась от костровой сажи, в которой неведомо как измазалась, и направилась к вожаку.

– Ну, ты возвращайся! – крикнул Куница вслед.

Итка обернулась, ожидая увидеть на его лице привычное уже ехидство, но юноша улыбался – просто, кривовато, как улыбаются юноши, не бросающиеся топорами в людей.

Бруно сполоснул лысину, но по ней снова расплылись крохотные пятна крови. Итка села рядом и обхватила руками колени. Запели колыбельные бесчисленные светлячки, на другом берегу чему-то возмутилась лягушка. Итка глубоко, прерывисто вздохнула.

– Спрашивай, – позволил Бруно. – Мне интересно, с чего ты начнешь.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что я могла бы и не родиться вовсе?

– С самого начала! Хороший выбор, – одобрил он. Вернул клинок в ножны. Задумчиво прикоснулся к бусине в бороде. – Хотя, в сущности, эта история тянется с тысяча сто десятого года, когда Хаггеда впервые ответила на наши скромные попытки ощипать ее перья. Ответила так, что на востоке поныне самые страшные сказки – об иш’тарзах, воинственных дочерях смерти. К которым, кстати, принадлежит и любезная Танаис.

Итка оглянулась. У костра темноволосая хаггедка вполголоса беседовала с Гашеком. На ее лице бледнело несколько шрамов, самый свежий из которых тянулся от линии роста волос к левому виску. Хаггедка, судя по жестам, рассказывала Гашеку именно об этой отметине. Он слушал не отрываясь и время от времени посматривал на свои ожоги. Наконец Танаис распустила убранные в пучок волосы и сделала пробор, открыв след, оставленный страшным ударом меча.

– В хаггедской культуре принято гордиться шрамами, – пояснил Бруно, заметив изумление Итки. – Зажившие раны означают, что ты сражался со смертью и победил. Один из моих шрамов – это повесть о том, как я отбил у нее жизнь Марко Ройды. Так что в каком-то смысле вы оба у меня в долгу.

– Как это вышло? – взволнованно спросила Итка.

Она слышала очень, очень мало историй об отце, и почти все – обидно короткие. «Он убил много хаггедцев на войне, – рассказали ей. – И его прозвали Крушителем Черепов». «Хорошо владел булавой, – пояснили чуть позже. – Почему-то вернулся домой седым». Итка хотела знать, каким он был человеком, но никто, даже Свида, не горел желанием это обсуждать. Она отчего-то не сомневалась, что Бруно не станет скрывать от нее даже горькую правду.

– Это вышло случайно, – спокойно ответил он. – И совершенно бесславно, как и все, из чего обычно слеплены подвиги. По разным причинам – которые, надо заметить, так или иначе связаны с братцем Гельмутом, – мы с Марко оказались в одно время в одном месте. В весьма неприятном и опасном месте, куда попали двенадцать человек, а выбрались трое. Правда, о том, что кроме нас выжил кто-то еще, я не подозревал очень много лет – до тех пор, пока судьба снова не свела меня с твоим отцом. После этой-то встречи мы с ханзой и навестили Кирту.

– Подожди, я запуталась, – призналась Итка. – При чем тут Гельмут? Что он такого сделал?

– Развязал войну с Хаггедой, – помрачнев, сказал Бруно, – ради собственной выгоды и, что хуже всего, ненамеренно. Ценой многих жизней заполучил силу, которой не заслуживал. А когда понял, что не может ее обуздать, – скрыл от всего мира, посчитав себя вправе принять такое решение. Двадцать лет назад мне хватило глупости стать частью его плана. Теперь планы строю я.

У костра над чем-то звонко захихикал Куница. Тень исчезла с лица вожака. Он снова показался доброжелательным и даже добрым, если забыть обо всем, что он творил вместе с товарищами. «Наверное, – подумала Итка, – с ним когда-то случилось нечто очень плохое – плохое настолько, чтобы расколоть человека надвое».

– Что это за сила? – наконец задала она вопрос, который волновал ее больше всего, несмотря на то, что возник только теперь.

В глазах Бруно заиграло пламя.

– Кто был самый крупный зверь, которого ты встречала?

Итка ненадолго задумалась.

– Я видела… Я знала колдуна, похожего на медведя.

– Ты убила его? – догадался по ее тону Бруно.

– Мне пришлось.

Он, казалось, остался доволен ответом.

– Я подозревал, что ты не простая девочка, но тебе снова и снова удается меня удивлять. Подумай-ка вот о чем: в лесу, даже не самом большом, тысячи тысяч зверей. Прямо там, – он указал в сторону хвойной чащи, – сейчас бродит, скажем, десять таких медведей. Представь, что у тебя есть заклятый враг, которому ты желаешь смерти. И есть сила, способная призвать на твою сторону все живое в этом лесу.

– Как это? – не поняла Итка. – Сразу десять медведей?

– Для начала, – с улыбкой ответил Бруно. – С какой бы надежной охраной ни ходил твой враг, ему не спастись от гнева самой земли. Этот гнев осязаем. Он разрывает мясо длинными когтями и впивается в кожу острыми клыками. Это ярость, чья мощь породила мир, в котором мы живем. Ярость Матери, обозленной на Первенца. Она была столь велика, что напитала собой почву, глубоко ушла в нее корнями. Эти Корни и есть та самая сила. В Хаггеде научились придавать ей форму. Гельмут Ройда позарился на то, что оказалось ему не по зубам. Тем поучительнее, что в конце концов его забил насмерть такой же пропащий картежник, как и он сам.

Итка от волнения даже не сразу сообразила: Бруно имел в виду Войцеха.

– Он был моим дядей! – вскочив на ноги, воскликнула она. – Он…

– Что? Беспробудно пил, сколько ты себя помнишь? Разбазарил твое имущество? С большой вероятностью убил твою мать? – Бруно тоже поднялся и пнул ближайший камень носком сапога. Вода обиженно булькнула. – Знаешь, Итка, бывает такая родня, от которой лучше бы держаться подальше. Тебе повезло, что мы избавили тебя от пиявки на шее – да простят мне пиявки такое сравнение!

Итке захотелось ударить Бруно по лицу.

– Моя мама умерла родами! – рявкнула она. У костра загудели голоса ханзы. – Войцех любил ее, он бы никогда…

– Наивная ты дуреха! – разгорячился Бруно. – Он не любил ни ее, ни тебя. Вообще никого, кроме себя самого. Откуда я знаю? Да просто Марко, когда Куница с ним поработал, чуть не в стихах поведал историю о снизошедшем на него откровении. Твой дядя нажрался, как Энолин хряк, и проболтался об убийстве Гельмута, а в закономерно завязавшейся драке досталось глубоко беременной госпоже. У тебя были все шансы лечь в курган вместе с ней.

Итке показалось, будто она захлебнулась – так резко перехватило дыхание. Потом стало ясно, что это от слез. Осторожно приблизились Куница и Танаис, остальные наблюдали издали. Гашек забыл прикрыть рот.

Бруно не останавливался.

– Тебе, верно, любопытно, почему в таком случае из твоей жизни исчез отец, а не дядя. А я расскажу! На пороге смерти молодой мамаше захотелось поиграть в миротворицу: «Попрошу-ка я своего мужа, злого опытного вояку, не казнить моего непутевого братца, чтобы он мог дальше трахать служанок и опустошать винные погреба!» На месте Марко любой из нас прикинулся бы, что не слышал последних слов умирающей, и зарезал этого дурака без лишних церемоний. Но нет же! Ройда-младший, прямой как жердь, просто спрятался на краю света, бросив свое владение и новорожденную дочь. Потрясающее семейство! Цвет берстонской аристократии! Власть имущие, которых мы заслужили!

Она отшатнулась. Попятилась. Голова шла кругом, и Итка не могла ни за что зацепиться взглядом, чтобы остановить это. Развернулась и побежала, спотыкаясь, в промозглую тьму.

Следом, дыша порывами ветра прямо в затылок, бросились мертвецы. «Он прав», – говорили они, но Итка и так это знала. От этого осознания и хотелось сбежать – далеко-далеко, чтобы слова Бруно не гремели в ушах барабанной дробью.

Итка совсем сбила дыхание и, обняв старую сосну, сползла на холодную землю. В глубине чащи сердито заухала сова. Итка вытерла слезы рукавом, но только сильнее испачкала лицо. Натянула на голову капюшон шерстяной накидки, поджала ноги и могла бы, наверное, полностью слиться с окружающей темнотой, если бы не голос Куницы:

– А вот и ты, – произнес он и коротко засмеялся. – Скучно с тобой в прятки играть.

В иных обстоятельствах Итка улыбнулась бы: она в самом деле никогда не умела прятаться. Даже глухонемой Сташ находил ее в два счета, а уж с Гашеком, который слышал едва сдерживаемый смешок, игра непременно оказывалась досадно короткой – и это в большой, темной, угловатой Кирте.

Куница сел напротив, скрестив ноги, и потянулся, чтобы скинуть с Итки капюшон, но она не позволила. Повел плечом.

– Ладно. Притворюсь, что тебя не видно. Потом мне надоест, я уйду, и тебя сожрут волки. Так-то.

– Почему ты такой злой? – сдержав улыбку, нарочито раздраженно буркнула Итка.

– Ну, человек не зверь. С людьми гораздо веселее враждовать, чем дружить.

Она опустила голову и рассматривала его исподлобья: в тусклом лунном свете худощавый юноша и вправду напоминал куницу. Когда Итка впервые увидела его узкое, неправильное, но приятное лицо, взглянула в чуть раскосые черные глаза, она и подумать не могла, что такой милый человек, красиво подбрасывающий в воздух яблоки, может кого-то пытать. Однако стоило ему открыть рот, сразу закрались некоторые подозрения.

Его странные ужимки и вольное обращение с оружием предельно ясно говорили о том, что Куница опасен, как гадюка. Гашек как-то шепнул, мол, такое прозвище подошло бы ему даже больше.

Куница подбросил что-то в ладони, и Итке показалось, будто это маленькое колечко. Она чуть вытянулась, чтобы разглядеть, и юноша сжал кулак.

– Но-но! Сначала скажи: «Хорошо».

– Что «хорошо»? – не поняла Итка.

Она не заметила, как сполз с головы шерстяной капюшон, но не стала надевать его снова.

– Спать в тепле – хорошо? – спросил Куница.

– Хорошо, – осторожно ответила она.

– Вкусно жрать – хорошо?

– Хорошо.

– Пошли взад, хорошо?

– Хоро… – начала Итка, но осеклась и с досадой махнула на него рукой. – Ты! Зараза! – совсем забылась она. Вздохнула. – Куда я денусь. Там же Гашек.

– Ну, вот и все, – заключил Куница. Плюнув на ладонь, он растер слюну пальцем и показал круглую золотую серьгу с очень мелким орнаментом. – Давай-ка сюда.

Итка приблизилась. Куница поправил ее выбившиеся из прически волосы и оттянул мочку. Ойкнув и зажмурившись, Итка зажала левое ухо рукой, нащупав тонкое колечко: он надел серьгу так же ловко, как жонглировал яблоками.

– Откуда… – хотела спросить Итка, но юноша уже поднялся на ноги, жестом позвав ее за собой.

В самом деле, молча согласилась она. Какая разница.

Когда они вернулись, Гашек не находил себе места. Она кивнула ему, мол, все хорошо, но его это не особенно успокоило. «Глупый, – с улыбкой подумала Итка, – нельзя уберечься от всего». Она хотела лечь спать у костра, но ее перехватил Бруно. Они отошли в сторону, поговорить.

– Я позволил себе лишнего, – признал вожак, заведя руки за спину. – Но все сказал как есть. Видишь ли, милая, существуют вопросы, особенно болезненные для каждого. Семья – один из таких вопросов. Прошу тебя не держать зла, – сказал он так искренне, что Итка согласилась. – Нам еще многое предстоит пережить вместе. Танаис сообщила, что мы уже у цели, но придется слегка попотеть.

– Мы у цели? – переспросила Итка. – Вы знаете, где мой отец?

– Знаем, – честно ответил Бруно, и у нее по спине пробежали мурашки. – И обязательно до него доберемся. Но сперва закончим с делами семейными.

Итка только теперь со всей ясностью осознала, насколько их с Гашеком судьбы зависели от воли этого человека.

Лягушка недовольно квакнула в пруду. Стало холодно и очень страшно.

И еще ужасно болело ухо.

Глава 9. Королева мечей

Она сделала глубокий вдох, чтобы себя не выдать: ненадежно прятаться за тонкой деревянной перегородкой, но других подходящих мест в зале не нашлось. За высокой спинкой хозяйского кресла уже стоял управляющий, нервно покусывающий ногти. Почудилось, будто слуга сверкнул злыми узкими глазками в сторону укрытия, но он не направился туда и не вытащил проигравшую в прятки девчонку за ухо – значит, не заметил.

Вошедший в зал человек в испачканной одежде неуклюже поклонился; из капюшона его дорожной накидки полилась мутная вода. Неряха выругался и вытряхнул остатки на пол – управляющий еще пуще задергался.

В укрытии раздался осторожный шорох: это тоже пришел подслушивать как всегда разодетый жених. Сделав знак быть тише, хотя тише оказалась бы разве что дохлая крыса, указал пальцем на хозяйку – то есть, конечно, на госпожу.

Из тени у противоположной стены вышла сухонькая, невысокого роста женщина. Когда-то она, наверное, даже была красива, но теперь на пережеванном годами лице светились жизнью только большие голубые глаза. Госпожа всегда очень просто, но дорого одевалась, подчеркивая притворное безразличие к материальным благам.

Она оглядела путника с ног до головы цепким взглядом удивительных глаз и степенно прошествовала через зал к скромному креслу. За перегородкой вдвоем стало немного душно. Жених, практически взрослый мужчина, занимал достаточно места и воздуха. А невесте, худенькой и невесомой, едва исполнилось шестнадцать.

– С хорошими новостями ты не явился бы в таком виде, – откинувшись на резную спинку, грубоватым для женщины голосом произнесла госпожа. – И в таком… составе.

– Я пересекся с ними в городе, – приступил сразу к делу пришедший. – Отследил до Тарды, но после меня прервали.

– Они больше месяца преодолевали расстояние в пять-шесть дней? Не держи меня за простушку, Фирюль.

– Задержались на хуторе, – объяснил человек, – пока заживала рана.

– Чья?

– Его.

– Она цела?

– Насколько я знаю, да. Я потерял их на пути в Столицу.

– Кто у нас в Столице? – обратилась госпожа к управляющему. Тот зашептал ей на ухо, не сводя с Фирюля глаз. – Ах, ясно, стоило мне отвернуться! Выходит, пора это прекращать. С тобой, – она указала на разведчика, – я разберусь потом, а вы двое вылезайте и слушайте-ка внимательно.

Тяжело вздохнув, жених неизвестно перед кем извинился, мягко отпихнул невесту и вышел на свет. Его совсем не красивое, будто покусанное, в мелких рытвинах лицо тем не менее нравилось ей открытостью. Фирюль кивнул в знак приветствия, изящно перехватив в полете каплю воды, сорвавшуюся с кончика длинных светлых усов.

Невеста все отказывалась верить, что их так легко обнаружили, и сидела в укрытии, пока управляющий не рявкнул:

– Ну-ка, быстро!

Виновато потупив взгляд, она подчинилась. Мысленно посетовала: «Это они услышали, как зашуршал его дурацкий парчовый рукав». Помялась, неловко чувствуя себя в тишине, повисшей камнем на шее.

Красивые глаза госпожи прожигали насквозь. Наконец она вышла из раздумий.

– Раз уж я последняя из старших родственников, обойдемся как-нибудь без мужчин. Время тревожное, так что и гости пусть сидят по домам. Оденьтесь как следует, умойтесь и возвращайтесь сюда. А ты, – она снова поманила управляющего, – устрой выпить да закусить.

– Желаете сааргетского красного, госпожа? – услужливо предложил мужчина.

– Чего?! – возмутилась старушка. – Не смей! Это лучшее из моих вин! Достань, не знаю, браги, эля, или чем там батраки заливают горести.

– Не переживай, – скверно ухмыляясь, прошептал Фирюль, пока они препирались, – мы все знаем, что он тебя сегодня не тронет.

И с этой же зловредной улыбочкой перевел взгляд на жениха. Тот в ответ только тихонько шикнул.

Госпожа, не прерывая разговора с управляющим, жестом отправила всех троих вон. Они почти синхронно исполнили правильный поклон и, пятясь, удалились. «Гадина», – подумала невеста, имея в виду старушку, ее мерзкого слугу, грязнулю Фирюля и всю эту дурацкую кукольную жизнь.

Служанки принесли блюдо с водой для умывания и помогли одеться: ладно скроенное по фигуре светло-зеленое платье шнуровалось через всю спину, кончики шнура украсили золотыми бусинками. Несмотря на холод и то досадное обстоятельство, что платье сшили из первой попавшейся ткани, которую нашли в запасах старушки, – и это оказалась чересчур тонкая ткань, – невесте стало жарко. Ей дали глотнуть чего-то ужасно крепкого, чтобы она перестала вертеться и задумалась, наконец, о важности момента.

«Угораздило же явиться на свет в такое поганое время года», – удивлялась госпожа некоторое время назад, когда отмечали, впрочем, безо всяких торжеств, день рождения грустной невесты. И вот ее наряжали к свадьбе. Заплели тонкую косичку поверх распущенных медных волос, чтобы убрать их от лица, вытерли пот со лба. Говорили: «Гляди веселей!» – и невеста улыбалась, хотя ей этого совсем не хотелось. Набросили на плечи золотистый мех, опоясали серебряной цепью.

– Ну что вы за красавица, юная госпожа! – восклицала провожающая невесту батрачка. – Держите только ровнее спину.

– Благодарю, – опомнилась она. – Благодарю тебя.

В зале расставили свечи. Жених и невеста зашли одновременно. Кроме них присутствовало еще человек десять челяди да госпожа с управляющим; Фирюля за провинность прогнали прочь. Излишне дружелюбная батрачка сделала невесте знак, мол, бодрись. Она в очередной раз выдавила улыбку и встала посреди зала, плечом к плечу с женихом. Госпожа, одетая так же, как и сегодня утром, недовольно поджала губы и протянула им два деревянных кубка.

– Семя и лоно, – небрежно бросила она, хотя следовало говорить торжественно, причем делать это должен старший мужчина в роду.

Потом предполагалось долго разглагольствовать о том, каким цветущим и плодотворным станет этот союз, но госпожа поторопилась закончить. Жених и невеста повернулись друг к другу и осушили полупустые кубки. Им налили горькой, выдохшейся браги. Оба едва не закашлялись от отвратительного пойла, и, судя по поднявшемуся среди свидетелей ропоту, это оказалось заметно.

– Отто из Тильбе, – уже более подходящим случаю тоном провозгласила старушка, – сын Вернера и Нишки, рода древнего и благородного. Ты клянешься своим честным именем любить эту женщину и не иметь иного потомства, кроме прижитого с нею. Ты клянешься землей своей лелеять ее. Клянешься мечом своим защищать ее!

– Я клянусь.

Отто склонил голову так торжественно, будто у него был выбор.

Нишка вроде бы оценила старания – по крайней мере, лицо ее несколько разгладилось. Совсем войдя в образ, госпожа обратилась к невесте:

– Итка из Кирты, дочь Марко и Ветты, рода…

Она прервалась на полуслове и изменила голос, но невеста не слышала, что Нишка говорила дальше. Все вокруг закачалось, будто подул сильный-сильный ветер.

Вдруг перед глазами возникли чужие лица, мутные и дребезжащие, как отражения на воде. Невеста поняла, что лежит навзничь, а они склонились над ней и не дают вздохнуть. Грудь и горло словно придавило камнями. Мигали испуганные глаза, открывались немые рты.

– Отойдите! – закричал Отто, разорвав удавку бьющей по ушам тишины, распихивая сгрудившихся слуг локтями. – Я сказал, отошли!

Невеста узнала его лицо. Подавилась слюной, почувствовала влажное тепло на подбородке. Очутилась на коленях, ладонями в розовой пене. Скорчившись, снова упала на пол.

По ногам повеял могильный холод.

– Клянусь, – в бреду пробормотала невеста, когда Отто поднял ее на руки.

Он, уже позабывший о брачной церемонии, ничего не ответил, и невеста потеряла сознание.

Она успела побыть Иткой Ройдой всего ничего, но роль заучила превосходно.

Глава 10. Девятка пентаклей

Когда Гашека разбудили, он уже думал, что больше никогда не проснется – настолько пугающе живыми казались образы в его голове. Во сне он в очередной раз очутился в хуторской избе, в тесном уголке, который отвела раненому хозяйка. Напротив сидела, распустив черные волосы, Лета; по лицу ее расползся огромный синяк. Она навзрыд плакала и пыталась стереть его, как обычную грязь, водой и слезами.

Гашек сказал: «Прости. Я не мог взять тебя с собой». Лета перестала плакать, заглянула ему в глаза и широко улыбнулась: «Ну что ты, милый мой Гашек! Теперь я всегда с тобой». Зрачки ее вытянулись в тонкую линию, а улыбка превратилась в оскал.

Когда хаггедец грубым пинком растолкал Гашека, он тихо радовался, что забудет этот сон к вечеру.

На подстилке из Якубова плаща еще сопела Итка. Гашек едва коснулся ее плеча, как она подскочила, хватая ртом воздух: тоже что-то привиделось.

– Это место такое, – с ухмылкой сказал сидящий на корточках у берега Куница, вытирая рукавом только что умытое лицо. – Говорят, в этом пруду когда-то целая семья утонула.

– Там же воды по колено, – критически заметил Гашек.

Куница не растерялся:

– Ну, значит, это была карликовая семья.

Юноша хихикнул над собственной шуткой, прибил на шее комара и пошел к лошадям, многозначительно кивнув Итке. Она еще не отошла от сна и вряд ли заметила, а вот Гашек явственно ощутил, как царапает изнутри досада. Он послал в спину Кунице неприязненный взгляд – на большее пока не хватало решимости и, пожалуй, достаточно веских причин. Случись что из ряда вон выходящее, Итка об этом сказала бы.

– Не помнишь, где мои обереги? – проморгавшись, спросила она.

Гашек задумчиво почесал бороду.

– Вроде бы ты перекладывала их в седельную сумку Вечерницы. В ту, которая поменьше. А что?

– Да, теперь и я вспомнила. Спасибо. Ничего, просто дурной сон.

– Покажи, – вдруг прошелестела Танаис.

Итка притворилась, что не понимает, и хаггедка жестом пояснила: амулеты.

Они обе ушли вслед за Куницей, перебрасываясь короткими фразами. Гашек припомнил разговор с Танаис у костра и ее страшный шрам, прикрытый темными волосами. Тогда она сказала, что это как драгоценность – ее нужно выставлять напоказ только в особых случаях. Ощущение, будто этот день станет особым, витало в воздухе.

«Не к добру все это, – мысленно повторял Гашек, – ох и не к добру».

Саттар показался в его поле зрения с только что выструганными копьями. Беспокойство Гашека лишь усилилось.

Когда ханза наконец оседлала коней и отправилась в путь по утоптанной лесной тропе, Бруно впервые более-менее четко обозначил цель.

– У нас, друзья и союзники, – на месте развернув буланого, сообщил он, поочередно вглядываясь в лица Итки и Гашека, – крайне ответственное задание. Преодолев этот лес, мы пересечемся с группой вооруженных людей: они сопровождают некую особу, совершившую тяжкие преступления. Пострадавшие щедро вознаградят нас за поимку особы и препровождение ее в условленное место. Будьте уверены, что это никоим образом не противоречит нашим с вами договоренностям, – успокоил он «новобранцев». – Успех на пару шагов приблизит нас к Марко Ройде. Если коротко, нам по пути. Надеюсь, вы не станете возражать против участия в этом деле, а также получения доли награды.

– Награды? – переспросил Гашек. – Серебра?

– Я предлагаю вам нечто более ценное, чем монеты, – покачав головой, сказал Бруно. – Но осознать эту ценность вы сможете не сразу. Серебро, конечно, предлагаю тоже. Впридачу.

– Мы согласны, – ответила за двоих Итка, прежде чем Гашек сообразил, что сопровождающих «некую особу» вооруженных людей придется, вероятно, устранить.

Он вдруг понял, что не может представить, как это – взять и убить человека. Итка убивала, но Гашеку не пришло бы в голову ее об этом расспрашивать. К тому же, Бруно не объяснил, что именно натворила «некая особа». «Тяжкие» преступления – это какие? В чем измеряется их вес?

Гашек не выразил ни одной из этих мыслей словами, но Итка все поняла по его лицу – и пожала плечами, мол, извини, так надо. Это немного задело, хотя он никогда не мог злиться на нее слишком долго. Однако Бруно не хватило ответа одной лишь Итки.

– А ты, братец? – обратился главарь к Гашеку. – Пойдешь с нами на дело?

И почесал блестящую лысину. Гашек вздохнул.

– Пойду, – ответил он вполголоса, не до конца уверенный в том, что сказал. На всякий случай повторил: – Пойду.

Бруно удовлетворенно шлепнул себя по затылку.

– Тогда вперед! – призвал он товарищей и взмахнул рукой. – Рысцой!

Все подстегнули коней. Буланый главаря вышел на корпус вперед остальных и опустил голову в знак особого усердия. «Бруно счастлив, – с удивлением обнаружил Гашек, – будто ждал этого всю жизнь». И без того обыкновенно доброжелательный мужчина всю дорогу шутил и рассказывал байки, многие из которых Гашек уже слышал, но Итка так искренне над ними смеялась, что он не стал об этом говорить. Танаис и Куница упражнялись в хаггедском, Саттар угрюмо ковырял грязь из-под ногтей. Колонна замедлилась, когда в просвете между стволами деревьев стала мелькать прогалина.

– Бруно, – вдруг протянула Итка, – я никак не могу понять, почему в Берстони нельзя громко говорить о колдунах. Отчего у нас не так, как в Хаггеде?

Он заохал, предвкушая возможность обсудить волнующий вопрос.

– Милая Итка, – ласково обратился Бруно, подведя коня ближе к Вечернице, – тебя учили отечественной истории?

– Очень давно, – немного смутившись, ответила она. – Бабушка рассказывала мне кое-что на ночь вместо сказок.

– Твоя бабушка? – Бруно поднял брови. – Берта Ольшанская? Воистину, Марко Ройда не заслуживал такой тещи. Что ж, выходит, мне выпала честь продолжить дело твоей прекрасной родственницы. Постараюсь не подвести. – Он прочистил горло. – Лет эдак четыреста назад внеочередной сейм наших благородных господ принял один из немногих здравых законов за всю историю Вольдемаровой книги. Этот сейм постановил, что земледелец более не будет привязан намертво к той земле, которую обрабатывает, и, как следствие, ее владельцу. Проще говоря, именно тогда современные нам батраки стали теми, кем они являются, – наемными работными людьми. Кроме того, благодаря этому закону родители, скажем, Куницы, хотя и не аристократы, имели возможность отдать сына на обучение в академию.

– Свида тоже был из батраков, – вставил Гашек, – и учился в Бронте, но его прогнали.

– В таком случае у них с Куницей больше общего, чем мы думали, – усмехнулся Бруно. – Но вернемся к нашим господам. Тогда, четыре столетия назад, они сорвались с насиженных мест и помчались в столицу не от большого рвения, а от ужаса. Они, избалованные вошедшей в привычку вседозволенностью, испугались вил и факелов, которые выросли под окнами их высоких башен, ощетинились тысячами кольев и жаждали насадить их головы на острия. И этот животный страх сделал свое дело: требования восставших были удовлетворены. Здесь мы, дорогие дети, подходим к вопросу о том, почему развитие предпочтительнее переворота: в первом случае не нужно искать виноватых.

В небе закричал на птичьем языке ягнятник. Танаис с закрытыми глазами напевала себе под нос. Гашеку стало любопытно, что она сейчас видит: может, с высоты полета ягнятника вся их ханза похожа на стайку мышей?

– Когда первая кровавая волна улеглась, – продолжал главарь, – поползли слухи, будто восстание началось на востоке страны – в замке, хозяина которого загрызли собственные гончие. Потом нашлись свидетели, которые клялись, что лидеров повстанцев сопровождали дикие звери, раздиравшие неугодных господ на куски. Так постепенно праведный гнев уставших от произвола людей превратился в спланированную атаку коварных, жадных до власти колдунов. И если ранее наши умения считались даром щедрой Матушки, с тех пор они превратились в клеймо подстрекателя. Со временем конкретику припорошило пеплом чумных костров и других напастей, но общий посыл остался прежним. Тогда всем оказалось удобно считать виновниками «злых колдунов»: и зарвавшимся господам, и излишне жестоким крестьянам, не особенно жаждавшим отвечать за то, что они успели натворить. Повесив несколько сотен человек, все успокоились и стали жить дальше. А мы до сей поры имеем, что имеем – полузаконное существование в тени и забвении.

– Бабушка упоминала о сейме, в который однажды приняли Ройд, – сказала жадно слушавшая его Итка. – Мол, они выскочки, обогатившиеся на военных трофеях, и вообще не настоящие господа, как Ольшанские. Это было тогда? В то самое время, когда случилось восстание?

Бруно потер кончиками пальцев бусину в окладистой бороде.

– Все же несколько позже, – ответил он. – Но ты верно уловила суть. Вскоре после тех событий перечень знатных фамилий Берстони существенно расширился за счет состоятельных и предприимчивых людей из низов, скупивших растерзанные бунтовщиками земли. Не могу сказать, откуда именно взялись Ройды, но, думаю, это крайне любопытная история. Разбавлять кровь порой весьма полезно, о чем, к сожалению, нынче уже позабыли.

Эти последние слова главарь произнес так резко, что новый вопрос застыл у Итки на губах. «Откуда тебе все это известно?» – хотел бы знать Гашек, но промолчал.

– К тебе у меня тоже насущный разговор, – перевел тему Бруно, обращаясь уже к Гашеку. – При живом Гельмуте тебя учили обращаться с мечом?

– Нет, – осторожно ответил он, – но я же был просто кон…

– Стрелять из лука?

– Давали попробовать пару раз, – кивая, вспомнил Гашек. – В детстве.

– Как ты вообще выжил за пределами Кирты?

Он искренне не знал, что на это ответить: как-то так, сяк да местами благодаря Итке.

– Наверное, Свида был прав: я везучий господский ублюдок.

Бруно даже перекосило.

– Будь так добр, никогда больше не заикайся при мне о везучести господских ублюдков.

У Гашека закрались некоторые подозрения, но выражение лица собеседника убедило придержать их пока при себе. Танаис что-то сказала по-хаггедски; Бруно, чуть натянув поводья, ответил очень развернуто. Воительница, подумав, кивнула.

– Здесь, – велела она ханзе, подняв руку. – Стоим здесь.

Они собирались оставить лошадей прямо в чаще, не боясь хищников или – вдруг – воров. Гашек догадывался, что для колдунов это в порядке вещей, но не мог избавиться от зудящего беспокойства: он сам не имел возможности быстренько справиться, как там его кобылка – если, конечно, верно представлял себе, как это у них происходит. Бруно попросил у Итки один из ее самодельных оберегов и завязал узелок вокруг древка копья. Протянул его Гашеку.

– Пригодится, – сказал главарь, и в глазах его заплясало бледное пламя. – Думаю, указания не требуются, раз ты справился даже с лопатой. Главное, воюй в нужную сторону, а остальное сделают инстинкты.

– За что мы воюем? – спросил Гашек, примеряясь к весу копья. – И с кем?

– Разумеется, за светлое будущее, – с широким жестом ответил Бруно, – мы сражаемся с темным прошлым.

Гашек вспомнил ту единственную долгую беседу с отцом, когда Гельмут сказал, что людям свойственно называть белое черным, и подумал: «Знать бы еще, что он имел в виду».

– А это разве работает? – Гашек показал на шнурок со звериными лапками. – Ну, обереги.

– Нет, конечно, что за чушь, – посмеялся через плечо главарь. – Просто красивая вещица.

Танаис распустила темные волосы, разделила по линии шрама и заплела с одной стороны в несколько тонких кос от виска к затылку. Поманила Итку пальцем.

– Так нужно, – объяснила женщина, делая ей ту же прическу. – Если идешь драться.

Куница затачивал лезвия топоров, искоса поглядывая на Итку. Саттар говорил с Бруно, показывая в сторону пролеска, открывающего путь к изогнутому тракту. Немтырь, чавкая, жевал гриб. Заметив Гашека, предложил угоститься, но он предпочел воздержаться. Беззубый пожал плечами. Выплюнул горький кусочек. И вдруг, закинув голову, завыл по-волчьи, пробирая до костей истинным подобием звериного голоса.

И спустя несколько ударов сердца лес ответил – их настоящими голосами.

Гашек обернулся на шелест и перехватил поудобнее древко копья. Желтоглазая волчица глядела на человека спокойно, но Бруно оказался прав насчет чутья: готовность защищаться окрепла внутри вместе с осознанием опасности. Однако волки редко бродят поодиночке, и эта хищница исключением не стала. Тут и там среди деревьев Гашек замечал движение. Свело челюсти, зашумело в ушах.

– Это мы, – успокоила Итка. – Мы будем сражаться вместе.

Поблескивала на полуденном солнце ее круглая золотая серьга.

Гашека окружили шесть взрослых волков. Он узнал вожака по пляшущему в зрачках бледно-зеленому пламени. Страх сгорел в этом странном огне, жгучем и холодном, как зимний мороз. Их сила – за его спиной, как огромные крылья. «Ты с нами, братец?» – вспомнил Гашек вопрос главаря и понял, что ответ может быть только один.

С неба им улыбалось кровавое солнце. Все, кроме Бруно и Гашека, положили у ног по набитому колчану и короткому луку. В затылок дышали, высунув розовые языки, озлобленные, голодные волки.

На дороге мелькнуло движение. Гашек растерялся, увидев, как ханза безо всякой команды одновременно кладет стрелы на тетиву. Итка шумно выдохнула, прицеливаясь; подмигнула в ее левом ухе серьга. Он перевел мечущийся взгляд на тракт.

Тропа причудливо изгибалась, обнимая холм. Несколько вооруженных всадников сопровождали тяжелую закрытую повозку. На почтительном расстоянии перед ними держались двое передовых на дорогих лошадях, замыкала колонну троица снаряженных охранников.

Гашек моргнул, и тихонько свистнули стрелы.

Разведчиков убили сразу, а по одному человеку из хвоста кто-то промахнулся – Саттар, судя по раздавшейся страшной брани. Выживший ударил коня пятками и что-то закричал людям у повозки. Вокруг нее выросла стена щитов. Занервничали заводные лошади. Гашек понял, что сейчас случится, и кольнуло под ребром от досады: жаль, до чего же жаль этих прекрасных коней!

Бесшумно, словно вовсе не касаясь земли, сорвались вниз с холма волки.

Всех коней будто разом ужалили оводы. Те, что без седока, разбежались сразу; запряженная тройка сходила с ума, рыла копытами влажную почву. Тесный строй охраны нарушился, ханза сделала еще выстрел; раненые не удержались в седлах. Кровь расцветила белые конские шеи. Неразборчиво рявкнул на своих главный всадник; порубили мечами двух колдовских волков.

Следующим залпом ханза добила раненых. Немтырь зарычал, когда командир послал пару людей на вершину холма. Гашек вцепился в копье, как утопающий, но уже у подножия одна из лошадей пала от стрелы, а вторую вместе с наездником разорвала стая.

Выжившие сгрудились у повозки, как щенки у материнской груди, и это жалкое впечатление не могли сгладить мечи и доспехи. Волки окружили охрану, приводя в неистовство лошадей, и еще один всадник выпал из седла. Он успел зарезать вцепившегося ему в глотку зверя. Саттар снова выругался.

Бруно выпрямился в полный рост.

– Вы двое, за мной, – приказал он, и Гашек не сразу осознал, что обратились в том числе к нему.

Куница толкнул кулаком в спину, и пришлось сдвинуться с места, чтобы не упасть. Потом – вслед за Бруно, вниз с холма, пока из-за спины, как яд из жала, летели стрелы.

Предводитель колонны, раненный в левую руку, бросил поводья и спрыгнул на землю, обнажая меч. Порезав морду одному из волков, пошел ханзе навстречу. Споткнувшись о корень, вдруг ускорился, побежал. Хихикнув, Куница бросил топор прямо человеку в лицо.

Гашек впервые так близко увидел, как дух покидает тело – верно, можно поймать его, протянув руку. Бруно сделал знак лучникам, чтобы спускались с холма.

Прикрываясь щитом, последний выживший стражник забрался на крышу повозки. К нему, медленно переставляя окровавленные лапы, по куче конских трупов подбирался вожак. Охранник, пятясь, выронил щит, спустился на закрепленные у повозки сундуки, а затем спрыгнул в дорожную грязь. С каждым шагом он приближался к Гашеку, который вдруг понял, что все это похоже на партию в «осла и батрака»: чья карта первой будет бита?

Человек развернулся к нему лицом – открытый. Замахнулся блестящим мечом. Сделал шаг. И Гашек ответил выпадом, выставив вперед острие копья.

Опустился блестящий меч. Копье потянуло вниз вместе с обмякшим телом. Гашек выронил оружие. Закончилась короткая партия. «Батрак» победил «осла».

Заскулил волк с разрубленной мордой. Танаис подошла к нему, чтобы осмотреть рану. Бруно, оттолкнув ногой одно из изуродованных тел, с силой распахнул дверь высокой повозки. Оттуда донесся женский визг.

– Вылезайте! – рявкнул Саттар. – Побыстрее, тить!

Одну за другой они с Бруно выволокли трех дорого одетых женщин, в которых Гашек, несмотря на их наряды, признал всего лишь служанок обеспеченной семьи.

В темноте внутри повозки блеснул тонкий, изящный кинжал. Хотя его острие глядело прямо в глаз Бруно, тот не выказал страха или сомнения. Сделав пару шагов назад, главарь позволил владелице кинжала самостоятельно выйти наружу.

Гашек оторопел. Он давно уже не видел таких красивых женщин – а таких богатых, пожалуй, никогда.

– Мы сдаемся, – недрогнувшим голосом произнесла госпожа и бросила клинок в сторону. – Я готова обсудить ваши требования.

Бруно исполнил неглубокий поклон.

– Отдаю честь твоей отваге, сестрица! Ко всеобщему сожалению, время переговоров ушло безвозвратно.

На бледном лице госпожи в мгновение ока сменилось три выражения: гнева, изумления, ужаса.

– Бруно? – выдохнула она и прижала руку к шее. – Как ты… Я… Прошу тебя, – падая на колени, просила госпожа, – умоляю отцовским курганом, счастьем детей моих заклинаю, не надо!

Главарь осмотрелся по сторонам, ни на чем не задерживая горящий взгляд. Вдруг сделал резкое движение; Немтырь и Куница подошли ближе. Они взяли женщину за руки и надавили на плечи. С протяжным стоном упала в обморок одна из служанок.

– Итка! – ласково позвал Бруно, сделав особое ударение на ее имени, и дрожащая госпожа обмочилась. – Будь добра, милая, дай-ка мне птицу.

Гашек сперва не понял, о чем это речь, но вскоре услышал над головой высокий, прерывистый крик сокола. Итка качнулась на месте, когда взмахнули рядом сильные крылья. Танаис придержала ее за локоть и сказала что-то на языке осенних листьев. Сокол сел на вытянутую руку Бруно и коротко вскрикнул, готовый служить.

– Твоими стараниями, – произнес главарь, смакуя каждое слово, – я лишился имени. Ты назначила награду не за «братца Бруно», а за «сааргетского ублюдка». Зря доверилась тем, кто принес полусгнившую голову. Это мой тебе последний урок.

От истошного вопля женщины и звука, с которым сокол клевал ей глаза, Гашека вырвало. Отплевываясь, он успел заметить, как Бруно вынимает из ножен меч. Вдруг крик оборвался на низкой ноте, и послышался будто бы тихий вздох.

Танаис завела колыбельный напев. Итка, отвернувшись, закрыла ладонью рот. Две служанки, оттолкнув увлекшегося происходящим Саттара, бросились бежать в лес. Одну уже через двадцать шагов настигло копье хаггедца, другую – Куницын топор.

– Что ж, этой будет достаточно. – Бруно вытер меч о длинную юбку девушки, которая упала без чувств. – Теперь, как я обещал, награда.

Он велел Кунице сбить замок с верхнего сундука. Подняв тяжелую крышку, жонглер расхохотался.

– Вот это я понимаю! – воскликнул он, подбрасывая, будто обычные яблоки, сверкающие золотом увесистые драгоценности. Захватив целую горсть, Куница с торжествующим видом подошел к Гашеку и нахлобучил ему на голову обруч. – Славься, великий владыка! Куплю себе гребаную бронтскую лютню!

Гашек не мог пошевелиться, опешивший. Странным грузом ощущалась тяжесть золота на голове. Гашек увидел перед собой, как за мутным стеклом, лицо Танаис, почувствовал на щеках ее влажные от крови ладони. Хаггедка подарила ему глубокий, почти страстный поцелуй.

– Смерть с тобой, – змеей прошипела она, – вместе с жизнью.

Танаис вновь растворилась в полупрозрачной дымке, и Гашек понял, что смотрит в пустые глазницы отрубленной головы. Черты исказились, губы расплылись в зверином оскале, растрепались волосы – черные, как у Леты.

– Ну же, братец, приди в себя, – окликнул главарь, и Гашек, скосив глаза, убедился, что отрубленная голова все еще принадлежит незнакомой женщине. – Доверю тебе запрячь наших лошадок в эту дивную повозку. И дай-ка это сюда, – усмехнулся Бруно, снимая с его головы золотой обруч. – Мы с тобой не того поля ягоды.

Гашек прикоснулся к щеке и измазал пальцы в темной крови. В небе вскрикнул на прощание сокол.

Дикие волки обгладывали обезглавленный труп.

Глава 11. Семерка кубков

Покачиваясь в седле, Итка осторожно расплетала тугие косы. На ухабах, которых не разглядишь во мраке, она резко напрягала мышцы бедер, крепко обхватывая бока вороной кобылы. Пальцы все время цеплялись за перекрученные волосы, отчего Итка то и дело со свистом втягивала ртом воздух. На этот звук, вздрагивая, оборачивался Гашек.

«Вырядился», – злобно думала она, осматривая испачканную, снятую с трупа кольчугу, которую на него нацепил Саттар. Итка злилась на всех и вся, включая саму себя, с того мгновения, когда вместе с волчьей «шкурой» избавилась от чувства стаи – и от звериного голода.

После резни мертвые тела, мешавшие развернуть повозку, просто отбросили в кусты. Бруно и огромный хаггедец теперь ехали вместе с выжившей девчонкой. Через толстые стенки не получалось расслышать, о чем там говорят, хотя Итка держалась почти вплотную – изнутри доносились только гулкие отзвуки мужских голосов да время от времени короткие визги. Куница порывался присоединиться к ним для «профессионального» допроса, но вожак только усмехнулся: «При всем безмерном уважении к твоему искусству, не думаю, что в этом случае оно нам потребуется, – но сердечно благодарю за намерение!»

Гашек повел плечами и закряхтел – видимо, с непривычки тяжеловато таскать на себе металл. Итка, наконец, расплела волосы. «Здесь две сути, – плохо проговаривая звуки, объяснила Танаис, когда делала ей эту странную прическу. – Ты есть разум, – говорила хаггедка, прикасаясь к стройным рядам кос, – и инстинкт, – и она расчесывала пальцами оставшиеся свободными локоны. – Ты есть контроль и хаос. Ты – человек и зверь».

Провожая день, Итка думала, что от зверя в каждом из них все-таки больше. Ее мать была, наверное, ровесницей женщины, чье безголовое тело осталось гнить в придорожных кустах. «Они сделали то же самое с дядькой, – подумала Итка, ощутив нарастающий, как топот бегущего человека, жестокий гнев. – И Бруно считает, что справедливо».

«А как же те люди на хуторе Гислы, которых ты бросила в выгребную яму?» – робким шепотом напомнила совесть. Итка решительно возразила этому шепоту: «Они убили хозяина. И я бросила их в хоть какую-то яму». Совесть не настаивала, но поцарапала грудь на прощание.

Кобыла под седлом равнодушно перешагнула через труп ежа. Наверное, она тоже думала что-то по этому поводу, но Итку мнение вороной не слишком-то интересовало – тем более что лошадь даже не собиралась его выражать.

По стенке повозки требовательно постучали изнутри. Тройка буланых остановилась; сидящий на козлах Немтырь обернулся, удивленно приподняв мохнатую бровь. Из повозки, хохоча во весь голос, выпрыгнул Бруно. Вслед за ним взметнулась, но тут же скрылась желтая ткань длинной юбки, и раздался звонкий шлепок.

– Милая Итка! – утирая слезу, с трудом проговорил вожак. – Ха-ха-ха! Вот это я понимаю, талант!

– Да в чем дело? – буркнула она.

Бруно, похлопав себя по животу, шумно выдохнул.

– Ты теперь госпожа Тильбе! – провозгласил он, будто на церемонии, и опять рассмеялся.

Немтырь, сохраняя все то же удивленное выражение лица, высморкался. Его выражение перекочевало и на лица остальных.

Итка настороженно протянула:

– Это как?

– Госпожа Нишка, потрясающий образчик новой аристократки, которой повезло выскочить за породистого мерина, – не смог удержаться от замечания Бруно, – без лишних условностей женила сына на Итке Ройде. Не то что гости не понадобились – не пригласили даже невесту! Ха-ха-ха! Послушай, как думаешь, тебя заменили чучелом или какой-нибудь прислугой? Хотел бы я это видеть! Ох, отлучусь ненадолго, а вы тут пока осваивайтесь, юная госпожа. Новый статус – это ведь так волнительно!

И он, все еще хохочущий, потерялся в чаще.

Итка глядела туда, где вздрагивали костлявые ветви, и ничего не видела. От напряжения заныли скулы. Она держала себя в руках, пережидая налетевший ураган мыслей. Ее укрытием стала вдовья колыбельная.

«И правда помогает», – безучастно заключила Итка, «госпожа Тильбе», решив, что подумает об этом позже. Прямо сейчас все равно ничего не сделаешь.

Вернувшись, Бруно легко вскочил на подножку повозки и махнул Немтырю.

– Трогай, дружище! Пора, пора домой!

Только где он теперь, дом Итки?

Она снова вспомнила пожар в Ольхе. Когда Гашек сказал, что память обманывала Итку, она не сразу поверила: казалось, никак иначе просто не могло быть. Кто-то – неизвестный, выходит, чужой – помог ей спастись, усадив, маленькую, в седло и отправив в замок, подальше от огня и смерти. Тогда Итка не слишком хорошо ездила верхом и все время боялась упасть с коня. Ворон сам привез ее в Кирту, зычно заржал у ворот, привлекая внимание.

Итка помнила, как Свида поднял ее на руки и вытер чумазое, все в пепле и грязи, лицо. «Что же это, – причитал старик, – как же это так, внучечка!» На помощь Гашеку сразу выслали людей, а дядька, от которого пахло чем-то ужасно кислым, осторожно, будто опасаясь, что Итка укусит, взял ее у Свиды – и вдруг, прижав к груди, зарыдал. «Вот и все! – всхлипывал Войцех. – Вот и все!»

Итка обхватила дядьку за шею и тоже заплакала: только в тот миг поняла, что бабушка не спаслась. Так, в огне и слезах, ковалась их с Войцехом друг к другу привязанность. Они никогда больше не проявляли ее столь горячо, как в тот злополучный день, самый жаркий за целое лето, – но всегда ощущали невесомой тяжестью, словно якорь, брошенный у родных берегов.

– Как они это сделали? – размышлял вслух Гашек, возвращая ее к насущному. – Ну, Тильбе.

– Не знаю. – Итка пожала плечами. – Какая разница?

– И зачем?

– Я не имею понятия, Гашек! – не сдержалась она и повысила голос. – Не терпелось Отто жениться! Все вы одинаковые, вечно чешется там, в штанах!

– Эй, парень, – свистнул позади Куница, – у Танаис есть что-то сказать.

Он подъехал к Итке справа и повел коня рядом с вороно́й. Гашек исчез из поля зрения, и злоба ушла вместе с ним. «А ведь после смерти дядьки он – единственная моя родня, – со вздохом подумала Итка. – Кроме отца».

«И еще Тильбе!» – раздался в ушах громогласный хохот вожака. Отложить на потом мысли о «новом статусе», очевидно, не получалось.

– Не болит? – вдруг отвлек ее вопросом Куница. – Ухо.

Она покачала головой: сережка теперь даже не оттягивала мочку.

– Вроде нет, – ответила Итка. – Спасибо.

Куница подбросил в воздухе массивное золотое ожерелье. Звук показался очень приятным.

– Можно купить даже две лютни, – протянул довольный юноша.

– На что тебе лютня?

– Ну, я же не родился с топором в зубах. – Куница улыбнулся так хищно, что закрадывались сомнения в истинности его слов. – Вообще-то я бронтский школяр.

– Ты учился в Бронте? – не поверила Итка. – В которой академии?

– Искусств, вестимо, – вычурно изрек жонглер. – Но я не закончил. Это было давно и неправда. А музыку страсть как люблю до сих пор.

Она попыталась представить себе Куницу с лютней в руках. Вот он, нарядно одетый, присаживается на стул на высокой ножке. Ладно сколоченная деревянная сцена глубока и уходит в тень. Зрители стараются задержать дыхание, чтобы ни один звук не помешал насладиться музыкой.

Лютнист улыбается, благодарит публику кивком, трогает тонкие струны. По резному орнаменту под ними пускаются в бегство капельки крови. Артист бросает инструмент, смотрит на руки: алые, словно измазанные в свежей краске. Задние ряды шепчутся; лютнист трет ладони о парчовую курточку, и благородная ткань некрасиво пачкается. Он смотрит прямо, и вдруг его губы растягиваются в улыбке, а изо рта показываются клыки.

Итка потерла глаза рукавом, чтобы прогнать наваждение. Куница не показал виду, что приметил ее замешательство.

– Это я придумал прикинуться артистами, – похвалился юноша. – По-моему, хорошо получилось.

– А что вы делали в Столице? – решила уточнить Итка.

– Да как и все, – хихикнул он, – готовились к выборам.

«Точно, выборы, – вспомнила Итка. – Скоро зима. А мне-то, выходит, уже шестнадцать».

Вдалеке послышался плеск воды. Куница еще больше оживился, обогнал вороную, заколотил в дверь повозки. Заблестела в ярком лунном свете круглая лысина: выглянув наружу, Бруно зевнул.

– Да-да?

– Подъезжаем, – доложил юноша. – Ну как там?

– Просто прекрасно. – Вожак щелкнул пальцем по серебристой бусине в бороде. – Мы все обсудили и даже успели чуть-чуть подремать. Представь себе, – он показал на закрепленные у повозки сундуки, – это только задаток. Приданое впятеро крупнее!

– Вот же мразь. – Куница сплюнул. – Все ее батраки, небось, и за двадцать лет столько денег не видели.

– Думаю, за двадцать лет столько не видит даже ректор столичного училища, на чье место владыка Корсах готовит младшего. В общем, все сложилось самым удачным образом. Дело за малым. А пока можно и отдохнуть.

Бруно исчез во тьме деревянного короба. Итка снова услышала, как что-то упало в воду, и пристально вгляделась туда, откуда шел звук, но облысевшие деревья цеплялись друг за друга тощими ветками, не давая ничего рассмотреть. Вдруг надрывно завыли сопровождавшие ханзу волки, и стало понятно – на прощание.

Куница привстал в стременах и вытянулся, как пес, учуявший чужака. Привлек внимание Итки жестом и указал вперед, где понемногу редели стройные ряды деревьев. И, наконец, она его увидела – дом, достойный самого владыки.

Белокаменный замок высился посреди огромного озера – то есть, конечно, не озера, а рукотворного рва. К вратам острой надвратной башни с узенькой колоколенкой вел израненный каменный мост. Водоросли и мох оплетали зеленой сетью его опоры.

Ветви торчали из черных окон, будто взывая о помощи. На ветру деревья казались живыми, но замок вымер давным-давно: лес захватил опустевшую людскую твердыню, перешагнув даже глубокий ров. Дом словно спал под сияющей луной, но мерное дыхание не вздымало его высокую грудь. Это место, подумала Итка, прекрасное и недоступное, как бледный диск, отраженный в поверхности воды. Это контроль и хаос, о которых Танаис говорила, заплетая тугие косы, – и хаос здесь победил.

Женщина что-то прошелестела; из повозки прямо в стремя буланого коня выставил ногу Саттар. Хаггедцы возглавили колонну и первыми въехали на старый мост.

Ворота, запертые уже целую вечность, непреодолимым препятствием стояли у них на пути. Спокойная вода вдруг словно закипела, как похлебка в котле Немтыря. Лошади забили копытами по белому камню, заржали, яростно вскинули гривастые головы. Вороная кобыла Итки проявила обычное безразличие, даже когда всадница раскрыла от изумления рот.

Справа от моста вздыбилась кривым горбом вода, и когда пузырь лопнул, в воздух взмыла усатая рыбина – размером едва ли не больше взрослого коня. Мутный дождь с ее заостренного хвоста окатил Саттара и Танаис с головы до пят. Причудливо изогнувшись, рыбина, как толстая утка, перелетела мост и с ужасным всплеском ушла обратно на глубину.

– Песье гузно! – отплевываясь, заорал на ворота Саттар. – Вконец там ошалел, дубень! А ну, зараза, открывай!

– С кем он говорит? – шепнула Итка совершенно счастливому Кунице.

– А сейчас увидишь, – усмехнулся он так же тихонько.

Они-то едва успели въехать на мост сразу за упряжкой, и брызгами почти их не задело.

На крики хаггедца выглянул из повозки Бруно.

– Я так понимаю, мы прибыли, – констатировал он и тоже обратился к воротам: – Дружище, нехорошо встречать товарищей подобными фокусами! Мы же к тебе не с пустыми руками!

Он вышел из повозки, дернув за собой сжавшуюся, обезумевшую от ужаса девушку. У Итки заныло в животе. «Я не могу ей помочь, – убеждала себя она. – Ничего не могу».

Завизжали истошным голосом окованные створки, зашевелились лениво, как пальцы немощной старухи. Кто-то открывал ворота, преодолевая месяцы – или годы? – застоя.

Одинокая тень распростерла руки в приветственном жесте. Она напоминала очертаниями человека, но намного крупнее, и оказалась увенчана удивительной короной из сплетенных ветвей.

– Добро пожаловать домой! – воскликнула тень обыкновенным мужским голосом. – Я уж заждался!

– Это Авни, хранитель нашего очага, – представил его новобранцам Бруно. – Помоги-ка парням разгрузиться, а мы пока тут осмотримся с твоей новой хранительницей.

Несчастная девчонка совсем ссутулилась, ожидая побоев, но вожак просто толкнул ее в спину, и оба скрылись за воротами. Итка пошла следом. Разминувшись с коронованным Авни, она поняла, что его диковатый силуэт создавало одеяние, похожее на старательную маскировку: хранитель очага с ног до головы опутал себя растениями и кусками древесной коры, под слоем которых кое-где виднелась нормальная одежда. Лицо он закрыл грубой деревянной маской, а в ее верхней прорези яркими звездочками светились безумные глаза.

«Вдруг у меня такие же?» – подумалось Итке.

Пленница ойкнула, когда Бруно пинком под зад втолкнул ее в амбар и поставил под дверь тяжелую бочку. Как только вожак ушел к остальным, а Танаис скрылась за колодцем, Итка, пригнувшись, подкралась к небольшой щели в дощатой стенке и шепнула: «Т-с-с!»

В амбаре что-то зашуршало.

– Как тебя зовут? – тихонько спросила Итка. До нее донесся приглушенный всхлип. – Я не обижу, – заверила она и на всякий случай добавила: – Честно.

– Зофка, – прошептала пленница. – Спасите, добрая госпожа! Мне домой надо! Очень сильно!

– Не кричи, – цыкнула Итка, опасливо оглядываясь. – О чем вы там говорили? В повозке.

– Он сказал, что отвезет меня домой… Я боюсь, госпожа! Он же злобный полукровка!

Выглянув из-за амбара на подозрительный шум, Итка заметила, как блеснуло в лунном свете окованное железом ведро: Танаис возвращалась. Пришлось на время оставить Зофку наедине с ее страхами.

Хаггедка сунула Итке странную мокрую траву.

– Собери, – как всегда коротко велела она. – Побольше.

– Так ведь глаз выколи, – возразила Итка.

Танаис, похоже, решила, что эти слова означают согласие.

Пока Итка собирала траву – остролистную, с приятным запахом, никогда раньше не попадавшуюся под ноги, – над головой вдруг очень кстати возник источник света. Гашек притащил факел. Итка поблагодарила кивком и продолжила скучное занятие, но вскоре остановилась, распрямившись.

– Мы должны освободить служанку, – неожиданно для самой себя решительно произнесла она. – Сегодня же.

Итка не стала оборачиваться, чтобы взглянуть Гашеку в лицо, и видела лишь пляшущую на камнях тень.

– Зачем? – немного изменившимся голосом спросил он. – Она может о нас рассказать.

Итка сдавила пучок пахучей травы, и та пустила прозрачный сок. Кому теперь есть до них дело?

– Мы людей убивали, Итка, – продолжил Гашек, и тень задрожала сильнее, запрыгала по бледной стене. – Не разбойников, а наемную стражу. Не хочу, чтобы нас за это повесили. Хотя тебе-то, госпожа Тильбе, – как-то неприятно произнес он, – верно, бояться нечего.

– Они сами выбрали такую работу, – огрызнулась Итка. – А Зофка здесь ни при чем.

– Достаточно, – раздался вдруг позади голос Танаис.

Итка вздрогнула и даже отскочила в сторону. Хаггедка протянула руку, чтобы забрать тра́вы, и в беспокойном свете факела казалось, что она улыбается недоброй улыбкой. «Она слышала, – лихорадочно думала Итка, – она догадалась».

Но Танаис просто ушла, ничего никому не сказав.

Мужчины распрягали повозку, сгружали сундуки во внутреннем дворе. Подобраться к амбару незаметно не получилось бы никак. Итка мысленно попросила у Зофки прощения за эту заминку.

Зато теперь нашлось время – и удобный фонарь, – чтобы внимательно изучить замок. В одной из комнат Итка обнаружила целую постройку из разных сундуков – не обязательно в них заглядывать, чтобы понять, что внутри серебро. «Они даже не запирают дверь, – заметила про себя Итка, – словно вообще ничего не боятся».

Впрочем, ханза действительно не ведала страха: покончив с добычей и празднуя «счастливый исход» дела, они зашумели на всю округу.

– Тебя-то мне и надо! – напугал Итку бесшумно подошедший вожак. – Да, немало добра мы скопили. – Он с гордостью оглядел сундуки. – На, выпей и пойдем, все уже отдыхают в большом зале.

– Все пьяны? – Итка нахмурилась, принимая из рук Бруно отвар, в котором учуяла запах той странной травы. – А кто стережет замок?

– Хранительница очага, конечно, – усмехнулся вожак. Его немного пошатывало. – Строго говоря, остерегаться тут некого. Я ведь рассказывал тебе о замке, где началось крестьянское восстание? Ох, столько светских бесед, всего и не упомнишь! – Он постучал кулаком по мшистой стене. – Вот в этом самом месте и родились проклятые суеверия! Но мы, милая, умеем подчинять себе разные враждебные сущности, поэтому обосновались здесь. А до ближайших соседей – как до столичной горы. До сих пор, темные дураки, боятся.

Они вместе выпили по кружке горячего отвара – Итка только теперь почувствовала, как сильно ее мучила жажда, – и направились в большой зал. Бруно напевал под нос батрацкую песню. Шум праздничного пира нарастал. На голову время от времени что-то капало, противно утекая за воротник.

Свида навел бы здесь порядок.

Они прошли вдоль разрисованной длинной стены: краска сильно облупилась, но Итка узнала изображенный сюжет – легенду о Первенцах. Очень давно старая служанка Гавра рассказывала сказку о гневе Матушки, и в этих персонажах Итка узнавала бабку и дядьку. У края стены неизвестный художник изобразил сцену, в которой Солнышку даруют прощение. Итке стало ужасно горько, что это всего лишь фреска.

Бруно жестом пригласил войти в распахнутые двери. В зале оказалось светло, как днем – зажгли камин и несколько жаровен. Итка не сразу узнала в глупо улыбающемся человеке с одутловатым морщинистым лицом того самого Авни, что встретил их у ворот. Он чем-то напоминал Драгаша Гроцку – может быть, очевидным пристрастием к выпивке.

Хранитель, делая размашистые жесты, разглагольствовал. Слушал его рассеянный, пьяный Гашек. Танаис и Саттар, полулежа на звериных шкурах, оживленно беседовали на родном наречии. Итка споткнулась о рыжего кота, настолько смелого, что он зашипел на нее, вместо того чтобы убежать.

Она шикнула в ответ и услышала смех Немтыря. Обернувшись, столкнулась с ним лицом к лицу. Он открыл беззубый рот, высунул тонкий раздвоенный язык. Итка отшатнулась.

– Что-то ты рановато, – еще пуще расхохотался Немтырь. У него выпали волосы и отросла борода с серебристой бусиной. – Правильно сказала Эноля: немочь!

Итка указала пальцем на маленькое украшение. «Зачем нужна эта бусина?» – хотела спросить она и не могла, но Бруно понял ее без слов.

– В твою честь, дорогая Итка, – ласково произнес он. – Помнишь, я подарил тебе бусы в утешение, когда ты скинула наше первое дитя? Как же мы были молоды! Такой я запомнил тебя, такой ты приходила ко мне во снах. Ты хотела, чтобы я отомстил за твою страшную смерть, и я это сделал, моя милая Итка! За время нашей разлуки подлая сука разродилась щенками, но это пустяк. Скоро я себе все верну. Без тебя ничего бы не вышло.

Он приобнял ее за плечи и поцеловал – влажно и очень неловко. Его лицо расплывалось бельмом, пахло сыростью и кислой испариной. Он вдруг оставил Итку, отпрянул – и почему-то оказался Куницей.

– Учиться еще и учиться, – хихикнул он и потянул ее за собой.

Она с трудом сосредоточила взгляд на бледных пятнах, плавно движущихся у Куницы за плечом. Только это не пятна, поняла Итка, а обнаженные люди.

Танаис распустила темные волосы, длинные и блестящие, как ухоженная конская грива; Бруно целовал изящную шею и грудь, изрезанную паутиной шрамов. Сильное тело Саттара блестело от пота и вина, которое тонкой струйкой лила из кувшина хаггедка. Итка засмотрелась, совсем не стыдясь, – это все казалось таким прекрасным и настоящим.

Любовь – морозный пар изо рта, говорила бабушка Берта. Всегда зависит от внешних обстоятельств и неизбежно растворяется в пустоте. Итка перевела взгляд на горящие угли жаровен, пульсирующие, как вены под кожей, и подумала, что бабушка ничего не понимала в любви.

Куница изломанными путями увел ее из душного зала. Бывшая жилая комната напомнила кабинет Гельмута – правда, здесь не оказалось несуразно огромной кровати. Вместо нее Итка упала на обычную лежанку: вся кровь будто прилила к сердцу, и ноги стали мягкими, как солома. Куница достал откуда-то волчий плащ с капюшоном и велел:

– Накинь. Тут бывает прохладно.

Итка укуталась и поняла, что дрожит совсем не от холода. Странный привкус во рту и пыльный воздух мешали вдохнуть полной грудью. Итка прислонилась к стене и попыталась справиться с головокружением, глядя в одну точку. Краем глаза заметила, как рядом с ней усаживается Куница.

– Хорошо жахнуло, – одобрительно заворчал юноша. – Знают свое дело наши хаггедцы.

– Почему они не носят шапки? – не отрывая взгляда от противоположной стены, с трудом выговорила Итка.

– Чтоб ты спросила, – икнул Куница, но потом задумался. – Шапки – синие такие оладьи, что ли? Точно! Не говори о них с громилой. Это будет то же, что кинуть улей в муравейник: глупо, обидно и больно.

– Почему?.. – начала она, но не справилась с подошедшей к горлу отрыжкой.

Куница чувствовал себя намного лучше и ужасно этим раздражал.

– Ну, там у них нелады. Синяки-Иголки – это, что называется, оппозиция. Спроси лучше Бруно, он разбирается.

«А зачем улей бросать в муравейник?» – почесав нос, подумала Итка. Представила себе результат этого действия и запоздало рассмеялась. Моргнула. Открыв глаза, поняла, что светлое овальное пятно, которое она видит, – это лицо Куницы.

– Надо же, – усмехнулся он, – как тебя плющит. Ну, поспи, а я печку пойду затоплю. Холод тут собачий.

Она хотела ответить, открыла рот, а потом запрокинула голову и провалилась в темноту.

Итка очнулась оттого, что дышать стало трудно. Дернувшись, осознала: она завернута в ткань, как мертвец, а правое плечо упирается в чужое холодное тело. Итка боялась поворачивать голову, но плотный саван мешал сделать вдох, и пришлось взглянуть на своего соседа.

Огромными распахнутыми глазами неопределенного цвета на нее смотрела молодая женщина. Итка попыталась отодвинуться и случайно коснулась длинной окровавленной рубашки. Женщина не дышала вовсе.

– Оставь его, – странным голосом протянула она. – Прошу тебя, не надо мести. Останови кровь… Так больно…

Итка в ужасе оттолкнула ее от себя, хотела разорвать саван, наконец, задышать. Выпученные глаза женщины растаяли, как коровье масло, и обнажили пустые глазницы. Обтягивающая череп кожа высохла, сошла хлопьями. Итка закричала и очнулась по-настоящему.

– Ты чего? – спрашивал Куница, осторожно ее расталкивая. – Ты меня слышишь, Итка?

Она слышала. Зажмурившись, спрятала лицо у него на груди.

Жуткое видение растворилось в тепле. Пощекотал кожу волчий мех плаща. Дрожь унялась. Куница запустил пальцы в спутанные волосы Итки. Она подняла голову и коротко коснулась губами его губ.

– Скромно, – хохотнул Куница и поцеловал ее как следует. – Не бойся. Все будет хорошо.

Какие простые слова – и как сильно Итка нуждалась в том, чтобы кто-нибудь их произнес.

Позже она осознавала себя лишь яркими вспышками; все остальное время телом владели чувства – хищные, безрассудные, обостренные. «Я ничего не понимаю в любви», – думала Итка в те редкие моменты, когда могла думать. Забывшись до рассвета, не видела снов.

Ее разбудил ласково-колючий холодок по коже. Итка открыла глаза: печка остыла. Куница натягивал рубаху. Просунув голову в воротник, заметил, что Итка проснулась, и сказал без улыбки:

– Давай скорее. Неладно что-то.

Со двора доносился шум: ругань на хаггедском и лошадиное ржание. Одевшись, Итка с Куницей выскочили на улицу и едва не попали под горячую руку Саттара.

– Я же, драть его кобылой, говорил! – орал он, захлопывая дверь амбара.

Оттуда тянулась вереница кровавых следов. Итка осторожно заглянула внутрь: на соломенной лежанке, раскинув руки, словно для объятий, лежал окровавленный труп хранителя Авни.

– Угомонись, – мрачно буркнул Бруно. – Мы ее найдем.

Больно кольнуло в груди, едва не вырвалось: «Зофка! Я совсем о тебе не подумала». Итка снова ощутила грызливую злость: позволила себя напоить, одурманить, собственными руками собрала ту дурацкую траву. Сидящий на стенке колодца Гашек осматривал всех совершенно пустым взглядом. Обычно это означало, что он напряженно думает.

Немтырь вошел в амбар с отрезом ткани в руках. Итка вздрогнула, вспомнив ночное видение.

Танаис, стоявшая лицом к распахнутым воротам, развернулась и быстро-быстро зашипела что-то на хаггедском наречии. Куница тронул Итку за плечо.

– Сейчас увидишь, что такое улей в муравейнике, – шепнул он и побежал к коновязи.

Итка безотчетно последовала за ним. В мгновение ока все, кроме Немтыря, оказались верхом и при оружии. Бруно оглянулся, нашел глазами Итку и Гашека и хотел что-то сказать, но лишь покачал головой, тронул пятками бока буланого и первым выскочил на мост.

Ханза бросилась через лес, в погоню.

Ветер свистел в ушах, трепал распущенные волосы. Когда в изрезанном голыми ветками утреннем свете замелькало грязно-желтое платье, Итка придержала кобылу, чтобы не вылететь из седла.

Бедная Зофка бежала, не оглядываясь, и цеплялась за коряги испачканной в крови юбкой. «Что он с тобой сделал, – чувствуя, как шевелятся волосы, подумала Итка. – Что мы с тобой сделали…»

– Стойте! – закричала она опередившим ее всадникам. – Подождите! Не надо!

Итка проехала несколько шагов, и солнце вдруг засветило прямо в глаза. Она прикрыла лицо ладонью и крепче схватила поводья. Вороная кобыла сама, без понуканий, решила немного подвинуться вправо. Там, откуда она ушла, тут же вошло в землю короткое копье.

Итка услышала недобрый смех Куницы и без раздумий помчалась вперед.

На широкой поляне в грязи умирала, раненная дротиком в шею, Красавица. Вокруг нее сошлись в неистовой схватке звери и люди; Итка заметила несколько синих шапок, заткнутых за пояса. Злые, поджарые охотничьи псы защищали от ханзы незнакомцев.

За дубовым стволом спряталась выбившаяся из сил Зофка. Итка пригнулась к шее вороной, уклоняясь от летящего копья.

Против ханзы дрались и женщины, воительницы-иш’тарзы. Одна из них снова прицелилась, чтобы бросить дротик. С дерева на нее прыгнул мелкий зверек, впился в щеку острыми зубами.

«Куница, – угадала Итка. – Спасибо».

Она нашла взглядом Гашека, которого отрезали от остальных два грозных «синяка», и потянулась за луком и стрелами. Итка решила последовать примеру товарищей и оставить лошадь, чтобы не испытывать удачу с колдовскими собаками. Без всадницы вороная тут же сообразила ускакать прочь.

Гашек неуклюже ткнул перед собой копьем и чуть не лишился руки. Высунувшись из укрытия в зарослях, Итка сделала первый выстрел, и на этот раз Гашек справился. Второй «синяк» обернулся и получил стрелу в основание шеи. Врагов осталось по одному на каждого в ханзе – и еще охотничья псина. «Ну, давайте, – разгорячившись, думала Итка. – У меня для вас полный колчан».

Одна из воительниц яростно зашипела по-хаггедски – Танаис ничего не ответила, а Саттар показал неприличный жест. Затем незнакомая женщина взглянула на Итку. От этого взгляда защекотало спину.

Положив стрелу на тетиву, Итка ждала – сама не зная, чего. Агрессивно рявкнула у ног хаггедки гончая. Итка решилась, выстрелила и ощутила вкус крови во рту. Воительница упала навзничь. Собака прижала острые уши. Забилось быстрее сердце. Потерявший шапку в бою «синяк» издал возглас удивления, который тут же утонул в отчаянном вопле: гончая вцепилась хаггедцу в воротник.

Куница глухо охнул и опустил занесенный для броска топор: в остром плече выросла стрела. Итка даже не поняла, когда последняя иш’тарза успела выстрелить, но сделать это еще раз ей не удалось – Танаис оказалась ловчее.

Остался один «синяк», чью смерть Итка уже не увидела: позабыв о собаке, которую тоже зарезали, осматривала рану Куницы. Обхватила стрелу за древко, но убрала руки, услышав над ухом рев Саттара:

– Не тронь, дура!

Он грубо отпихнул Итку, и она заметила, как от Бруно пятится перепуганная, заплаканная Зофка. В руке у нее блеснул металл. Прежде чем Итка успела вскрикнуть, отчаявшаяся служанка ударила себя кинжалом в живот. Упав в грязь, Зофка из последних сил продолжала ползти прочь, пока Бруно все не прекратил.

Второй раз Итка видела кровь на его мече, второй раз ощущала ее на своих руках. Теперь эта кровь принадлежала Кунице; Саттар, одним движением протолкнув стрелу насквозь, обломал концы и вытащил остаток древка. Куница взвыл сквозь сжатые зубы и провалился в забытье.

Хаггедец подозвал коня и усадил юношу в седло перед собой. Гашек стоял на коленях над мертвой Красавицей. Итка забыла, что должна чувствовать холод.

– Они шли за тобой, – услышала она голос Бруно, глухой, как будто из бочки. – Но ты опередила их совершенно поразительным образом. Будь готова, госпожа Тильбе: свадьба, на которой ты не присутствовала, взбесит очень важных людей, когда они об этом услышат. Лучше держись поближе – ханза тебя защитит.

Итка посмотрела на бледное тело Зофки. Потом – на Гашека, который забрался верхом на буланого коня Танаис и поправил на плечах неудобную кольчугу. «Кто защитит меня от ханзы?» – отстраненно подумала Итка. Давным-давно потеряв все самое дорогое, она только теперь ощутила себя одинокой.

Глава 12. Девятка мечей

Жара, жара! Здесь и сейчас – все батрацкие дочери, самые видные на деревне. Строятся колечком вокруг разожженного солнцем костра, в ночь, проглотившую лучший день лета. Последний лучик упал сюда, к ним, на землю, и загорелись сухие ветки, раздулось пламя, поднялся дым. «Сегодня я стану любимицей Матушки», – думает каждая из собравшихся девиц.

Она тоже надеется.

В волосах одуванчики, подол длинного сарафана бьет по босым ногам. Тут человек двадцать, все незамужние, юные и прекрасные. Зевак пруд пруди! Каждый хочет увидеть, кого выберет этой ночью земля.

«У меня очень сильные ноги, – думает она, оглядывая подруг-соперниц, – сегодня останусь я».

У местного рыбака в руках бубен, кожа на деревянном ободе; пасечник разминается с глиняной дудочкой. Одна из девушек громко чихает: бывает, от сока рвань-травы ужасно чешется нос, но без него в эту ночь нельзя – все рисуют на лицах дивные узоры, разминая пушистые листья в пальцах.

Она отбрасывает рыжую косу на спину. Девицы берутся за руки, замыкая кольцо вокруг пляшущего огня. «Бум! Бум!» – ударяет бубен. Рыбак заводит обрядовый напев, а они – лихой хоровод.

«Бум!» – быстрее! «Бум-бум!» – еще! Бегут, путаясь в юбках. Дудочка – разжимают руки, поднимают, кружатся на месте, как дубовые листья. Этой ночью осень вступает в права, начиная отсчет холодов. Танец призван напомнить, что жизнь продолжается – и пляшут, пляшут, пляшут они, одаренные силой родить, как земля. Умолкает дудочка – пускаются в бег, и кое-кто, запинаясь, падает.

С каждым кругом их меньше и меньше, дудочка поет трижды – и она останавливается, глубоко вздыхая. Кажется, можно прыгнуть в костер и выйти невредимой – Матушка сегодня на ее стороне.

Еще немного, еще, еще! Нельзя закрывать глаза, не то перекружишься и упадешь. Кое-кто подпевает голосу рыбака: гремит и крепчает обрядовая песнь. Мелькают, несутся лица и звуки, пляшет заодно с ними дикий огонь.

Она создана для этой ночи: тело не знает усталости, с каждым движением хочет большего. Соперницы выбывают из круга, падают в объятия счастливых зевак. Взмах рукой – как крылом, сердце рвется вон из груди. Пять, четыре, три и – две! Ну-ка, кто из них будет посильней?

Она путает местами небо и землю, и вот, наконец, звучит протяжный стон дудочки. Все встает на места. Она – любимица, она осталась последней. «Скоро выйдешь замуж», – поздравляют ее. В ответ она улыбается и просит еще имбирной браги.

Никто пока не знает, как удивительно скоро случится ее замужество – и как попытается ее погубить. Венчают голову пестрой короной, на плечи бросают красивый плащ. Пару капель браги – в костер, и раскинуть руки пошире в стороны. Теперь каждая девица даст ей своей крови, каждая по чуть-чуть, но вместе они сделают ее подобной Первенцам. Вытирая о белую ткань сарафана порезанные ладони, они глядят ей в глаза без злобы и зависти. В этих взглядах восторг и немного страха, ведь до рассвета она не совсем человек.

Теперь красавица – зелень, кровь, молоко – идет в каждую хату, чтобы выпить, поесть и коснуться серпа или плуга. Ее рукой Матушка осеняет людей дарами, прочит большой урожай на следующий год. «Пусть родится у тебя много здоровых детей», – желают ей на прощание.

Она часто слышит, что хорошо сложена для родов, только вот парней в их деревне не густо – и засиделась в девках до шестнадцати. «В этом году точно найду мужа, – радуется она. – Матушка поможет».

Когда она выходит из последней хаты, уже светает: начинается новый день. Хочется остановить время, побыть подольше любимицей этой ночи. Она ощущает босыми ногами влажное тепло земли, не успевшей остыть после самого жаркого дня за целое лето. Тепло ползет вверх от кончиков пальцев по всему телу, и она наполняется силой, которая требует, чтобы ее применили. «У тебя большое будущее», – обещает ей говорящая с курганами старуха из хаты на краю села. Верится! Полная жизни, она ко всему готова – по крайней мере, кажется, что ко всему.

Она проснулась от резкой боли внизу живота. Приподнялась на локтях, но снова упала, не смогла преодолеть слабость в мышцах. В горле пересохло, и позвать на помощь не получилось – вместо слов изо рта вылетел зловонный воздух.

«Я совсем одна, – с грустью подумалось ей. – Одна-одинешенька». Боль в животе нарастала до невыносимой. Вставать. Срочно вставать.

– Лежите, госпожа, – вдруг раздался над ухом смутно знакомый женский голос. – Я принесу ведерко.

Она попыталась открыть глаза, чтобы увидеть, кто это сказал, и к собственному ужасу осознала: глаза открыты, но затянуты кромешной тьмой. Потрогала лицо – убедиться, что это не повязка. От испуга едва могла вздохнуть.

– Давайте я помогу, – вновь заговорила женщина. – Вот так, молодец. Лекарь ждет за дверью. Теперь ложимся обратно, осторожней, не ударьтесь об изголовье. Удобно? Умница. Позвать господина Отто?

«Отто – это мой жених, – вспомнила она. – То есть, кажется, уже муж». Кивнула. Боль немного утихла. Она снова коснулась прикрытых век и ощутила на ресницах влагу. Услышав звук тяжелых шагов, смахнула непрошеные слезы.

– Мочится с кровью? Покажи-ка. Н-да. Спасибо. Доброе утро, юная госпожа! – поприветствовал лекарь. Она нашла в себе силы улыбнуться: этот человек, похоже, спас ее фальшивую жизнь. – Рад видеть вас, наконец, в сознании.

– А я ничего не вижу, – робко выговорила госпожа. – Совсем ничегошеньки.

Он взял ее лицо в теплые шершавые ладони, слегка оттянул пальцами опухшие веки. «Почему это все случилось со мной? – в отчаянии взывала она к справедливости. – Почему не с Иткой Ройдой?»

Лекарь досадливо защелкал языком. «Тебя зовут Итка Ройда, – донесся из прошлого грубый голос госпожи Нишки. – Это вроде бы нетрудно заучить». Когда присутствовавший при том разговоре Отто поинтересовался, к чему все это ряженье, старуха невесело усмехнулась: «В политике, мальчик мой, иметь двойника – это даже не роскошь, а залог безопасности». Вскоре этот голос зазвучал и в настоящем.

– Что там, мастер? – спросила госпожа Тильбе так, словно невестки тут нет. – Будет жить?

– Лечение помогает, – подтвердил он. – Но я не знаю, как быть со зрением.

– Она что, не видит? – проворчала Нишка. Не составляло труда представить, как она в привычной манере складывает руки за спиной и теребит пальцами ажурный манжет. – В сущности, зрение не столь уж необходимо, чтоб зачинать да рожать детей, а в нашей ситуации так даже излишне. Но со слепой невесткой больше хлопот, поэтому я предпочла бы зрячую. Как это устроить?

– Найдите другую. Или обратитесь к мастеру Матею.

«Они меня выкинут, – ужаснулась она. – Заменят на соломенное чучело». Именно так обзывался здешний управляющий, когда никто не слышал.

– К Матею из Тарды? Невозможно, – решительно отвергла предложение Нишка. – Он знаком с оригиналом и распознает подделку.

– Может, стоило все же повременить? – вдруг совсем рядом заговорил Отто. Молодая жена ему даже обрадовалась. Почувствовав прикосновение нежной господской руки, едва не завыла волком. Отто тихо спросил: – Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно, – шепнула она, не забыв о манерах: – Спасибо.

Отто бесшумно усмехнулся: кожу пощекотало его дыхание. «Тебя воспитывала Берта Ольшанская, – учили в этой усадьбе, – и ты ведешь себя, как положено госпоже».

– Повременить до чего? – осуждающе уточнила старуха Тильбе. – Пока Корсахи найдут отравителя поискусней? Старый крыс Вольдемар подрастерял хватку, но сыновья – один другого краше. Уверена, убийство на свадьбе придумал кто-то из них, а исполнительницу нанял экономный владыка. Хватило воплей Фирюля из соседней камеры, чтобы девчонка сдала с потрохами своих господ. Что ж, в текущей партии «осел» – Корсах. Надо бы аккуратнее с мелкими картами.

– Значит, Корсахи, – задумчиво произнес Отто. – Не Иголки.

– Ну что ты, не Иголки, конечно. В Хаггеде в принципе не жалуют яды, а эти мятежники работают и того грубее.

– Они не мятежники, – поправил лекарь, громыхая склянками. – Царица не объявляла их вне закона.

– А стоило бы, – цокнула госпожа Нишка, – надавать как следует по шапкам, и дело с концом.

– Даже хаггедская царица не так скора на расправу, как ты, матушка, – вставил Отто. – Тебе не кажется, что Фирюль наказан достаточно?

– Коль уж тебе всех кругом жалко, дорогой сын, подумай-ка вот о чем: если бы твой дружок прискакал с донесением сразу, а не после того, как потерял след, наша девочка была бы сейчас здорова. – Лежак прогнулся слева, у ног: Нишка присела на постель. – Но этот наглец вздумал, будто ему виднее, которая цель приоритетна, и остался вынюхивать бронтские делишки. Фирюлю повезло, что я его не казнила. А плетей немного не повредит. Верно говорю, золотко? – обратилась к невестке старуха, взяв ее ладонь в свою, сухую, колючую.

Юная госпожа тоже недолюбливала Фирюля, но не стала выражать согласие вслух: обидеть Отто хотелось меньше всего. Впрочем, старуха в поддержке и не нуждалась. Пару раз ободряюще хлопнув невестку по руке, Нишка встала и зашагала прочь. В комнате запахло спиртом. Вспомнился сон о пляске в летнюю ночь, и глаза снова заслезились.

– Если позволите, господин, я произведу несколько манипуляций, – вежливо сообщил лекарь.

Госпожа вздрогнула. На ощупь нашла ладонь Отто и сжала, как утопающая.

– Что со мной будет? Что будет дальше?

– Я сдержу клятву. – Он поцеловал ее дрожащие пальцы. – Ты теперь моя жена.

– А если найдется Итка Ройда?

– Сомневаюсь, что это случится, – не очень уверенно успокоил Отто. – Поправляйся. А я пока выручу друга.

И он ушел, оставив жену наедине с лекарем и его жутким искусством. «Ты клялся любить и защищать меня, – думала она, сжимая зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, – но не уберег даже Фирюля». Хотелось вырвать себе невидящие глаза и протереть, как грязную посуду.

– Вы молодец, госпожа, – хвалил медикус. – У вас крепкое тело.

«Знаю, – могла бы сказать она. – Я последней осталась у костра». Но что значило быть любимицей Матушки, «юной госпожой», если вот она, здесь, беспомощная, одинокая?

В старой сказке говорится, будто Первенец-Солнышко обозлился, потому что ему не досталось даров. А что, если с ним поступили так же, как с ней: одной рукой дали, забрав другой? На что теперь дорогие меха и парча, в которые наряжают госпожу Тильбе, если она ничего не видит?

– Я пришлю кого-нибудь тут посидеть, – сказал на прощание лекарь. – Отдыхайте.

И в то короткое время, когда рядом не осталось этих странных, чужих людей, она обратилась к Матушке вслух:

– Почему ты выбрала меня? – Никакого ответа. – Почему?

Тишина, темнота и неведение – вот и все ее девичье приданое.

Глава 13. Четверка мечей

Оказалось, зажившие раны порой болят к холодам. Вечерами, что становились все темнее, Гашек бродил по старому замку, прихрамывая на одну ногу. Время как будто умерло.

Иногда Гашек встречал Танаис или Бруно; они улыбались или кивали, словно точно знали, о чем он думает – хотя он вообще ни о чем не думал. Итку видел редко: под руководством Саттара она занималась плечом Куницы.

Громила-хаггедец оказался недурным врачевателем, и когда Гашек спросил, где тот всему научился, получил привычный ответ: «В плену». Далее следовал поток изобретательных ругательств, смысл которого сводился к тому, что Саттар не настроен на задушевную беседу. «Да я, в общем, тоже», – не обиделся Гашек.

От боли в зарубцевавшейся ране он выпил пару глотков душистого отвара, приготовленного для Куницы, решив, что с того не убудет. «Авни справлялся лучше, – вдруг вздохнул громила. – Какая же, так его растак, досада».

Хранителя очага похоронили на следующий день после бойни в осеннем лесу. За рвом у южной стены вырос рядом с десятком других безымянный курган. Странный наряд из веток и листьев, в котором Авни встретил ханзу в воротах, сожгли здесь же, у мутной воды, хранящей темные тайны.

В ту безумную ночь, последнюю в жизни хранителя, он, пьяный, несколько раз подходил к Гашеку на нетвердых ногах, чтобы повторить одни и те же слова: «Белая лошадь оседлана, конюшонок? Сдается мне, кто-то порезал подпруги». Мог ли Авни догадываться, что ему предстоит скоро умереть? Почему же так глупо, от руки перепуганной девчонки, лежа на сене посреди амбара? «Не тебе, сыну Гельмута Ройды, рассуждать о бесславной гибели, – заметил в ответ на это Бруно. – Без обид».

Мертвое время никуда не спешило, но дни исправно сменяли ночи, и однажды главарь снова позвал Гашека на старый погост. В вечернем сумраке среди курганов мрачными истуканами выделялись три темных фигуры. Едва Гашек приблизился, одна из теней отошла в сторону и преклонила колени – он узнал Немтыря. Ханзеец туго опоясался бечевкой, закопал ее длинный конец неглубоко в землю у самого рва и поправил узел на животе. Склонил голову, сделал странный жест правой рукой, коснувшись поочередно лба, груди и паха. Немтырь заметно нервничал, и Гашеку тоже стало зябко – слишком много всего случилось за последнее время.

При этом странном обряде присутствовали только мужчины – кроме Куницы, уже много дней не покидавшего комнаты. Не очень-то приятно думать о том, что у него там с Иткой, особенно теперь, когда она вроде как замужем. На месте Отто Тильбе Гашек по меньшей мере поскрипел бы зубами. «Но я не на его месте, – одернул себя он, – и надо об этом помнить».

Немтырь высыпал горсть пепла в серебряный кубок, которым зачерпнул воды изо рва, выпил в два глотка и плюнул через левое плечо. «Я скажу за тебя, дружище, – ободрил его главарь, – думаю, это уместно».

Бруно говорил на чужом языке, но тон его ужасно напоминал речь, что произносят на памятной трапезе. Гашек заметил в окне силуэт Итки и вспомнил, как провожали дух госпожи Берты: Войцех пил, Лянка строила из себя невесть что, Свида горевал неподдельно. Ту часть обряда, что надо проводить над курганом, они выполнили втроем: Итка, Гашек и управляющий. «Такая вот она, жизнь, – горько вздохнул Свида. – По звену растет цепь чужих смертей, пока не порвется и не ударит тебя прямо в темя». Хорошо бы кто-нибудь его похоронил.

Гашек работал в конюшне, когда за воротник вдруг капнуло что-то влажное и холодное, и выглянул из-под соломенного навеса. Снег. Зима торопилась, бежала, подбирая юбки, и позабыла, что надо бы дать людям время набить погреба.

«Красавица любила валяться в сугробах», – вспомнил Гашек, и руки сами собой опустились. Нестерпимо чесался шрам на бедре. Гашек спрятался под козырьком и снял кожаные перчатки. Здесь же, в конюшне, обретался матерый рыжий кот. Потерся о ноги, надеясь, наверное, на угощение. Предложить оказалось нечего.

– Ну, кто тут? – спросил Гашек, не зная, в шутку или всерьез. – Танаис или Итка?

Он погладил грязную шерсть. Кот быстро понял, что здесь ловить нечего, и, презрительно дернув коротким хвостом, ушел на охоту. На обожженной коже рук мгновенно таяли маленькие снежинки.

Поймать бы странную рыбину, что живет во рву, и накормить ею целую армию рыжих котов.

Один из братцев-буланых забил копытом, недовольный переменой погоды, заворчал, обнажив крепкие зубы и бледно-розовые десны. Гашек вспомнил, что собирался расчесать коней. Ухаживать за ними – как пить господское вино: слишком большая честь для ублюдка. Гладкая шерсть – как гречишный мед, ловила и преображала каждый лучик света; черные гривы – холодный уголь, пальцы будто темнели от прикосновения.

– Где твое стойло, красавец? – Гашек приласкал взволнованного зверя. – Где же твой теплый дом?

– А твой? – металлически-звонкий, раздался голос невеселого главаря.

Бруно, конечно же, улыбался – он всегда улыбался, как будто от этого зависело что-нибудь важное, но временами бледное пламя в глазах затухало, обращаясь тлением. За это время Гашек хорошо изучил повадки главаря, но никогда не мог угадать, каким будет следующий шаг.

Буланый всхрапнул.

– Не знаю, – честно ответил Гашек. О возвращении в Кирту думать не хотелось: как вернуться туда, где много лет прожито бок о бок с убийцей? Хутор Гислы наконец-то совсем перестал сниться – оно и к лучшему. А где еще Гашека могут ждать? Кому до него есть дело? Конь опустил голову и пихнул Гашека в плечо, словно бы дружески ободрял. – Не могу сказать.

Бруно остался доволен.

– Ты совершенно прав, всему свое время. Вижу пользу от наших умственных упражнений, однако не будем забывать о физических. Ты уже побеждаешь ростовую куклу?

Пришлось опустить глаза: ни «да», ни «нет». Гашек мог затыкать чучело в упор, но стоило отойти подальше и натянуть тетиву короткого лука, как воинская стать бесследно испарялась. Исколов стрелами всю замшелую стену, Гашек так и не попал в цель даже со скромной дистанции. Некоторые его тренировки, как выразился Бруно, «носили характер сугубо индивидуальный», но однажды во время прицеливания на отведенное назад плечо опустилась женская рука.

«Ч-ху, – странно выразилась Танаис, – ошибки».

Гашек почувствовал обиду и раздражение, как в детстве, когда его учили подковывать лошадь. Старший говорил: «Ты делаешь неправильно», – и никогда не объяснял, что именно нужно исправить. Но хаггедка поступила иначе.

Оказалось, все это время Гашек «провожал» стрелу пальцами, не отпуская хвостовик одновременно с тетивой. Попадание в цель ощущалось сродни первому опыту с женщиной: неловко, но потом очень даже приятно. Танаис, глядеть на которую Гашек по разным причинам стыдился, потянула его за отросшую бороду и заставила приподнять голову. Хаггедка так улыбалась, как будто хотела снова его поцеловать, и шрамы на ее красивом лице стали почти незаметны. «Кто же ты такая?» – хотелось узнать Гашеку, но она каждый раз уходила, а он не решался остановить.

«В Хаггеде все женщины умеют сражаться, как ты?» – спросил он вместо этого, и улыбка Танаис потухла.

«Будет сложно понять, у вас… странно, – говорила она, медленно подбирая слова. – Здесь муж – это лук, а жена – колчан. Из него ты берешь, и берешь, и берешь, и в конце он остается пустой. В моей стране наоборот. Мы есть оружие, мы – земля, мы даем жизнь и забираем. Сражаться для нас не всегда значит держать лук в руках, но мы решаем, куда полетит стрела».

– Мои стрелы сами решают, куда им лететь, – вздохнул Гашек, не вдаваясь в подробности.

Главарь коротко усмехнулся.

– Не переживай, скоро начнет получаться. А ближнему бою я тебя научу.

– Зачем тебе это?

– Просто мне так хочется. Приятно знать, что твой товарищ может сам за себя постоять. Нет нужды постоянно оглядываться.

– А-а, – немного расстроенно протянул Гашек. – Ну, да. – Он сглотнул, уцепившись взглядом за амбар, торчащий колтуном посреди двора. – А Итку тоже станешь учить?

– Если попросит, с удовольствием дам несколько уроков. К слову, ты ведь много старше нашей госпожи Тильбе, почему до сих пор не женился?

– Я об этом не думал. – Гашек пожал плечами. – Вернее, думал… То есть думали за меня. Господин, когда напивался сильнее обычного, был прямо-таки одержим идеей меня женить. – Он пнул носком сапога застывший комок навоза. Неприятно вспоминать о Войцехе. – Хотя у меня нет никакого имущества или дела, чтоб чесаться насчет потомства. А ты?

Между ударами сердца обветренное лицо главаря потемнело, состарившись. Его моложавый голос чуть-чуть надломился.

– Ее убили, – сказал он на выдохе. Поднял глаза, тлеющие угли. Гашеку стало не по себе. – Мать моей сестры велела сжечь Итку заживо, чтобы больше никому не пришло в голову помочь мне словом или делом. Что ж, урок усвоен как следует. Когда я вернусь домой, первым делом разворошу курган этой суки, разотру в труху ее гнилые кости и затолкаю в пасти щенкам. Но я отвлекся, прошу меня извинить! – Бруно снова улыбнулся, суеверно прикоснувшись к бусине в бороде. – Я женюсь после выборов. Мне нужен будет наследник.

Гашек прочистил горло. «Вот тебе объяснение необъяснимой жестокости, – думал он, видя перед собой отрезанную женскую голову. – Его достаточно?» Гашек сделал глубокий вдох, набираясь смелости. Когда Бруно отвлекся на ворчание буланого, произнес вполголоса:

– Ты незаконный. – Гашек ожидал чего угодно, но главарь на него и не взглянул. – Даже если не станет всех твоих родичей, земля отойдет владыке, пока он не решит, кому ее пожаловать. Господином тебе не стать.

– Пойдем-ка, – отворачиваясь, позвал через плечо Бруно. Его круглая голова уже обрастала темными волосами. – Расскажу тебе, из чего сделаны господа.

В коридоре со старой облупившейся фреской они встретили Немтыря. Он улыбнулся беззубым ртом и кивнул, но от блеклого взгляда защекотало спину. Оно показалось знакомым, это страшное предчувствие, что, коль ты попался ему на глаза, живым тебе не уйти.

На всякий случай Гашек предпочел не выпускать Немтыря из виду и немного отстал от главаря. Тишина звенела в ушах. «Что произошло? – подумал Гашек и вздрогнул, случайно задев плечом стену и содрав с нее немного краски. – Почему я его боюсь?» С того обряда среди курганов прошло уже порядочно времени, в течение которого они виделись, может, раз или два – и только издалека. Что-то в этом человеке изменилось, что-то исчезло, уступив место новому и неизвестному, а Гашек никогда не любил загадки.

Догнав Бруно, он хотел спросить, в чем заключался смысл обряда на погосте, но главарь толкнул дверь одной из комнат, и мысль улетучилась: потерялась в заполненном сундуками хранилище. Гашек в жизни не видел столько богатств в одном месте; привезенные господином Марко трофеи, которые много лет назад казались ему несметными сокровищами, затерялись бы среди всего этого серебра, золота и камней.

– В этих сундуках заключены последние несколько лет моей жизни, – с гордостью произнес главарь. – Вот, погляди, мы ставим их в хронологическом порядке: здесь присоединился Немтырь, а между этими появился Куница.

– Зачем тебе столько денег? – опомнился, наконец, Гашек, вернув на место рубин с половину ладони.

– «Лей, лей серебро в благородные глотки! Дай песню их чудным голосам!» – продекламировал Бруно, широко раскинув руки, как тогда, в столице, будто снова притворялся скоморохом. На Гашека поэзия воздействия не произвела, и главарь продолжил обычным тоном: – Из любимого сборника моей сестры. Но вот вопрос: чью силу и мудрость восславят прекрасные голоса, кого назовут первым из господ? Нам ведь особенно не из кого выбирать: те же Ольшанские спутались с Ройдами и выродились в одну шестнадцатилетнюю девочку, старым аристократам навести бы порядок в своих владениях, а новые мало что из себя представляют. Меня вполне устроит Отто Тильбе, и я готов убрать препятствия с его пути.

– Препятствия? Других кандидатов?

– Верно. Знаешь, стоит чернильной тени власти лишь пасть на слабого человека, и мысль о ней въестся в его разум намертво. Вот и владыка Корсах не хочет расставаться с государственной казной. Потому-то он собирался породниться с моей сестрой и поддержать на выборах ее щенка. Брачный сговор мы сорвали, – главарь дважды ударил ладонью по крышке сундука, добытого в жестокой резне, – но на их стороне остаются Иголки.

– Это кто?

– Те, что убили твою кобылу. Их еще зовут «синяки».

– Люди в синих шапках? Я думал, их носят все хаггедские торговцы.

– Не все, просто Иголок легче высмотреть в толпе. Они не ладят с царицей и действуют в интересах наших общих врагов.

Гашек вдруг вспомнил, как им с Иткой пришлось бежать из Бронта, чтобы не попасться не пойми откуда взявшимся «синякам». Драгаш привел их к дому вдовы, а сам так и не появился. Не смог или все-таки не собирался? С чего бы Гроцка мог связаться с какими-то хаггедцами? Как выяснилось, даже у самых диких вещей есть определенные причины, но, видимо, пока не спросишь сам – не узнаешь.

– Гашек? Ты в ступоре или в задумчивости?

Когда вопросов слишком много, трудно выбрать, какой из них задать первым, но Гашек все-таки определился.

– Раз царица привела Хаггеду к победе в войне, – осторожно начал он, – почему «синяки» ею недовольны?

– О, это хороший вопрос. Видишь ли, большая политика копошится там, на вершине столичной горы, а все те, кто живет у подножия, только камни ловят на свои головы. Внизу мало кто слышал о том, что в ходе мирных переговоров царица предложила нам унию, чем вызвала недовольство среди Иголок и ужасный переполох в сейме.

– Она что, собиралась нас захватить?

– Нет, она хотела объединиться.

– И почему это плохо?

– Рад, что ты спросил! Иголки не простили берстонцам убийства своей предводительницы, равноправный союз их не устроит – они требуют нашего полного подчинения. Берстонских же господ напугала мысль о скрепляющем унию династическом браке – династии ведь у нас нет, а Корсах, будучи совсем не против положить ей начало, уже строил грандиозные планы… Очень многие остались бы не у дел, уступив места владычьей родне. И, само собой, об этом вскоре стало известно – сразу после шумной попойки, в которой принял участие личный толмач Корсаха. Мечта – она ведь как мозаика: одна неверная деталь, и все очарование рушится. Вот нашему владыке испортил настроение чужой отрезанный язык.

Ткнув пальцем в сторону коридора, Гашек едва успел открыть рот, как Бруно без слов ответил: «Да, ты все понял правильно».

– Бедняга, – только и смог произнести Гашек. – Как-то это чересчур.

– Согласен, – кивнул главарь, не уловив намека. – Не знаю, на что Корсах рассчитывал, пытаясь сохранить эти планы в тайне от сейма, и почему весь гнев выместил на одном человеке. Говорят, лучезарная сестра владыки даже повздорила с ним на этот счет, но сделанного не воротишь. В общем, Корсах – не лучший кандидат на роль отца династии по многим причинам, но замысел хорош. Я считаю, его воплощение слишком затянулось. – Бруно задумчиво повертел в пальцах серебряную монету с профилем одного из предыдущих владык. – Понимаешь, мы ведь живем по неприлично старому закону, который сложно толковать и еще сложнее соблюдать. На третьей странице сказано: «Всяк честный человек да не бросит меча своего, да не оставит земли своей, да не обманет жену свою». Чей светлый ум прочел здесь, что нельзя неженатому мужчине признать права собственных детей?

«Господин Гашек!» – смеялась когда-то Итка. «Господин Гашек», – невесело подумал он.

– В свое время мой отец пытался поднять этот вопрос на сейме, но потерпел неудачу. Дополнять текст Вольдемаровой книги почти невозможно, – искренне возмущаясь, продолжал Бруно, – ведь для этого, согласно написанному в пятой строке шестнадцатой страницы, требуется одобрение большинства членов сейма, а сейм разбегается, как только новый владыка произносит клятву. От пережитков прошлого пора избавляться, иначе нам никогда не выбраться из ямы, в которую мы сами себя загнали. По этой причине Берстони нужен государь, а не чучело с обручем на голове. Нужен властитель, уверенный в своей силе, и силу эту ему дам я.

– А что будет с тем, кого ты не поддержишь?

– Не знаю. С каждым из нас что угодно может случиться, правда? Резвые юноши иногда впопыхах поскальзываются на мокром полу… или в думах о высоком падают из крепостных бойниц. Не нам ли с тобой, первенцам благородных господ, знать, что они мрут как мухи. Часто – в неподходящее время. Иногда – ужасно неблагородным образом.

«Матушка-земля жестоко обошлась со своим первенцем, – с горечью подумал Гашек, – и теперь это, похоже, традиция».

– Может, у господина Гельмута были еще дети, я этого не знаю, – сказал он вслух, разглядывая плохенько выгравированную на одном из сундуков эмблему.

– Пусть даже и были, что тебе с того? Один ты дожил до зрелых лет и, что важнее, вырос при отце. Не сомневаюсь, твоя мать этим очень гордилась.

– А я вот не уверен. – Гашека потянуло на откровенность. – Я даже голос ее плохо помню, она очень рано умерла. То есть, возможно, ее убили.

– Неужели? – неподдельно удивился Бруно. – Кто, как, зачем?

– Не представляю. Лекарь, который осматривал ее, сказал, что она могла умереть от яда.

– Дела! А Гельмут об этом знал? – Гашек неохотно кивнул. – И?..

– Ничего. Совсем. Как будто ему было наплевать.

Главарь подбросил в воздухе серебряную монету и, поймав ее, на мгновение прикрыл ладонью. Мысли шептались в его голове. Гашеку ощутимо полегчало: с Иткой они об этом почти не говорили, ей с лихвой хватало собственных бед. «А кроме нее у меня никого нет, – подумал он и вдруг сам себя поправил: – Не было».

Бруно тяжело вздохнул.

– Думаю, ему в самом деле было наплевать, – потерев обратную сторону монеты, без выражения произнес он. – В Вольдемаровой книге есть по меньшей мере одна правильная мысль: когда ставишь себя выше других, будь готов отвечать за тех, над кем вознесся. Гельмут Ройда, как видишь, был не таков, да и братец его… Ай, ну их! – с досадой бросил главарь. – Идем отсюда, во дворе еще полно работы.

Снег уже успел растаять – не время еще зиме устанавливать новый порядок. Бруно рассказывал, как хочет к ней подготовиться: в паре мест подлатать крышу и разобраться с каминами. Танаис несла через двор целое ведро воды. Саттар, поругиваясь, колол дрова. Казалось, вот-вот покажется круглая лысина Свиды, а из конюшен позовут по имени.

«Но это другой замок, – напомнил себе Гашек, – другие люди. И кони другие».

Черногривые красавцы терпеливо ожидали прикосновения заботливой руки.

– Мы не смогли устоять, – отметил Бруно, приблизившись к конюшне. – Особенно когда выяснилось, что коней везут в подарок владыке. Немтырь первым своего выбрал, но теперь, думаю, он твой, – вдруг провозгласил главарь, прикоснувшись к ноздрям буланого. Гашек раскрыл рот, но так и не понял, что именно хотел сказать. – Прокатись, как закончишь с делами. Вам надо друг к другу привыкнуть.

В темном углу рыжий кот с аппетитом обгладывал мелкие крысиные косточки.

Глава 14. Четверка кубков

Кунице не сиделось на месте – если плечо еще и болело, Итке он в этом не признавался. Она каждый раз слегка вздрагивала, когда при осмотре раны Саттар грудным голосом протягивал: «У-у-у, сука!» – пока не привыкла, что так громила выражает удовлетворение результатом трудов. Хаггедец не одобрял Куницыной прыти, но сдерживать ее не считал нужным, и в последнее время они проводили дни где угодно, кроме комнаты, возвращаясь туда только спать.

Сегодня выбрали самую высокую из замковых башен, сохранившуюся лучше других. Итка вспомнила, как подмастерье лекаря заставил их с Гашеком пройти пешком, по ощущениям, целую тысячу ступеней, чтобы взобраться на вершину тардовской башни.

Уютно там, в Тарде. Будь у них с Гашеком время, могли бы остаться подольше и поучиться чему-нибудь у старого мастера.

До сих пор познания Итки в лекарском искусстве ограничивались рецептами нескольких отваров да умением обработать неглубокий порез. Повезло, что в пути, не считая происшествия на хуторе, с ней или Гашеком не случалось ничего серьезнее несварения – очень обидно, наверное, испустить дух в канаве, получив в бок разбойничьим ножом.

– А это очень больно? – спросила Итка, усаживаясь рядом с Куницей, на козьи шкуры. – Ну, когда тебя ранят.

– Ужасно! – оживился юноша. – Смотри, я даже язык чуть не прокусил…

Он придвинулся ближе и поцеловал ее. Как во всем, что он делал с ней или для нее, в этом чувствовались легкость, тепло и немного смеха.

– Я за тобой не успеваю, – выдохнула Итка. – Ты слишком быстро думаешь.

Куница поднял палец.

– Вот поэтому в академии я выбрал музыку, а не живопись. Не мое это – просиживать штаны за «Утром в коровнике» и всякой подобной чепухой. То ли дело песня! Жива, мимолетна, неуловимо прекрасна. Выбор прирожденного артиста!

– А я, наверное, занялась бы изобразительным искусством, – призналась Итка.

– Чего это? Ты совсем не похожа на зануду.

Она улыбнулась, но в мыслях ее возник отталкивающий образ Драгаша из Гроцки. Он тоже не особенно походил на зануду. Только на опустившегося грязного пьяницу, который оказался еще и лжецом.

– Я хотела бы написать портрет матери, – совсем о другом заговорила Итка, – будь она жива. Большой, парадный и такой же красивый, как бабкин.

Куница прищурился, осторожно коснулся ее подбородка, заглянул в глаза. Скользнув пальцами по щеке, отбросил назад волосы, заплетенные в тугую косу, и с улыбкой щелкнул по золотой серьге.

– Говорят, ты вылитая Берта Ольшанская в юности, – с наигранной задумчивостью протянул Куница. – Выходит, она и впрямь была очень красива. Ты знала, что ей посвящали стихи?

– Бабушка упоминала об этом, но никогда не давала мне их прочесть. А потом все сгорело. Первые стихи, которые мне довелось услышать с тех пор: «Весь честной народ Столицы побывал уж у Бойницы».

Куница от души рассмеялся – и вдруг закашлялся, повел раненым плечом. Поморщился, пряча за кулаком выражение боли на лице.

– Да, измельчали нынче поэты.

Итка постаралась сделать вид, будто ничего не заметила, но решила, что нужно сообщить Саттару. Уцепившись за тему разговора, почувствовала, как вопрос прямо колется на языке, и поборола стеснение.

– А ты бывал у Бойницы?

Куница бодро кивнул.

– Вообще не впечатлило, – бросил он так, будто речь шла о вине или сыре. – Она на плаву только из-за глашатая. Дельный, кстати, парень, не зря Бруно его выбрал.

– Выбрал для чего?

Куница, похоже, сказал лишнего, и стеснение тут же вернулось.

– Зато Бойница точно не забыла нашу встречу, – легко нашелся он. – Ты ведь знаешь, меня зовут Десятируким не только потому, что я отлично жонглирую.

Итка смутилась еще пуще прежнего и неосознанно прижала ладони к лицу, чтобы остудить пылающие щеки. Куница словно этого и добивался – таким он выглядел довольным.

– Да ладно тебе. – Он мягко приобнял ее здоровой рукой. – Я имел в виду свое заплечных дел мастерство.

«Умеешь ты сгладить углы», – мысленно посетовала Итка, хотя кровавые подробности чужих историй, в отличие от поцелуев и ласк, давно уже перестали ее смущать.

– И многих ты пытал?

– Раньше я этим зарабатывал, – ностальгически начал он, – потом допрашивал нескольких людей для ханзы, а после Крушителя Черепов мне попался всего один скучный мужичонка. Так что я с нетерпением жду, когда мы выкурим Ройду из его лесной норы. Он первый, кто убедительно солгал мне под пыткой, и он же, клянусь тебе, станет последним.

Ее слегка передернуло, но Куница, казалось, не обратил внимания. Позже они стали говорить о более приятных вещах – еде, праздниках, детских забавах, но маленькое черное семечко легло в благодатную почву рыхлых, не до конца оформившихся мыслей.

После полудня резко похолодало. Снег больше не падал, но короткая осень на глазах слабела, уступая место ранней зиме. «Странный год», – подумалось Итке, когда она шла за дровами для печки. За точильным камнем, согнувшись, Саттар трудился над секирой с длинным крюком. Страшное оружие, а в руках громилы металл и вовсе блестел так, будто сама смерть подмигивает с недоброй улыбкой.

– Куницу раньше завтра разбуди, – буркнул хаггедец, не поднимая головы, – надо посмотреть на рану. А то любит он, зараза, поваляться.

– Он врет, что все уже прошло, но ты ему не верь, – предупредила Итка. Саттар ничего не ответил, и повисло неловкое молчание. Она натянуто улыбнулась и кивнула на оселок. – Собираешься в дальний опасный путь?

– Да тут ехать-то, – небрежно бросил хаггедец. – Иди, тень твоя мешает.

Возвращаясь, Итка ненадолго задержалась в коридоре. Дверь в просторную спальню, которую заняла Танаис, оказалась чуть приоткрыта; оттуда пахло печеными яблоками. Воительница сидела у окна и, напевая себе под нос, расчесывала деревянным гребнем густые волосы. Итка присмотрелась к длинному шраму на голове Танаис – жуткая, должно быть, за этой отметиной стояла история.

– Тебя-то я и ищу, – вдруг раздался позади моложавый голос. Бруно подкрался совсем-совсем тихо, как кот. – Заходи, примерь. Должно подойти.

Вожак положил пухлый сверток на охапку дров, которую Итка держала в руках, и подтолкнул в спину. Танаис улыбнулась вошедшим и отложила гребень, уступив место на свету. На поверку сверток оказался черным шерстяным кафтаном с меховой оторочкой. Сняв жилетку, которая стала уже все равно что вторая кожа, Итка ловко просунула руки в длинные рукава, потрогала мех на оборках – кажется, лиса.

Хаггедка помогла застегнуть кафтан на ремешки с коваными пряжками, одернула полы, осмотрела Итку с ног до головы: чуть широко в плечах – верно, шито на юношу, – но в остальном сидело неплохо.

– Впору? Прекрасно! Эноля строго наказала мне держать немочей в тепле, – усмехнулся вожак, выразительно потрясая кулаком. – Как можно ослушаться эту женщину?

– Саар’тарза, – вполголоса произнесла Танаис. – Красавица.

Она с улыбкой поднесла Итке маленькое круглое зеркальце. «Да я ли это?» – поразилась она, взглянув в глаза отражению. Эти глаза, когда-то живые, ярко-голубые, словно потемнели, и высокое небо стало глубоким озером. Гашек говорил, что в ее лице есть кое-что и от матери – госпожа Ветта, даже чуть раздобрев от беременности, немного походила на ребенка.

«Теперь Матей не назвал бы меня девчонкой», – подумала Итка, не видя более ничего детского в собственных чертах. Черный всегда ей шел, а мех с рыжиной подчеркивал красоту волос.

– Я могла бы купить кое-что в ближайшей деревне и сделать еще лучше, – как бы невзначай сказала Итка, возвращая зеркало хаггедке.

– Да, мы обязательно заедем по дороге, – кивнув, ответил вожак. Итка поблагодарила за подарок. – Носи на здоровье.

Увидев ее, Куница присвистнул, отобрал дрова и сам занялся печкой; ему нравилось разводить огонь. «А ты пока погуляй, – смеялся юноша, – негоже такой роскошной госпоже пачкать ручки». Щелкнув его по носу, Итка отправилась искать Гашека – давно они не говорили наедине. Замок будто уснул: все занимались делом, и она не слышала ничьих голосов.

Итка столкнулась с Гашеком у выхода из кладовой. Жуя сушеные фрукты из закромов ханзы, он вопросительно оглядел новый наряд. Итка приосанилась, показала кафтан со всех сторон. Гашек покивал, но несколько безучастно.

– Мне это не нравится, – вдруг заговорил он, дожевав и выплюнув косточку. – Просто чтоб ты знала.

– Что не нравится? – не поняла Итка, критически оглядев кафтан.

– Куница.

Она нахмурилась.

– Это еще почему?

– Во-первых, у тебя жених. – Гашек загнул большой палец. – А во-вторых… Ну, куда это все придет?

– А ты о чем думал, когда трахал дочку Гислы? – прошипела Итка. – Между прочим, я и слова тебе не сказала.

Гашек замялся.

– Это другое.

– Ой ли?! – Она едва не разошлась еще сильнее, но усилием воли взяла себя в руки: не время ссориться. Казалось, Гашек и сам пожалел, что завел этот разговор. Итка мягко коснулась его руки. – Послушай, Гашек, ты ведь как брат мне, и…

– Вообще-то, я и есть твой брат! – он вдруг повысил голос. – Последний мужчина в этой проклятой семье!

– Не последний, – возразила она, немного растерявшись. – Мой отец жив.

– Ненадолго, – отрезал Гашек и разгрыз сухофрукт.

Они помолчали, долго не решаясь сделать следующий шаг по кривой дорожке.

– Как раз это я и хотела обсудить, – выдохнула Итка. – Ты сам видел, что стало… как мы поступили с той женщиной у холма. Что же будет, когда мы найдем моего отца?

– Не знаю, и мне все равно. Ты тоже как-то сказала, что не прочь плюнуть на его курган.

– Я не так сказала. – Она отвела взгляд. – И сейчас мне стыдно за эти слова.

Гашек досадливо покачал головой.

– Да будь что будет. В глаза бы ему только заглянуть.

Итка лишь неуверенно кивнула в ответ и ушла, так и не сказав того, что хотела. Прежде чем вернуться к себе, поднялась на поросшую плющом и мхами галерею. Хотелось вдохнуть полной грудью, избавиться от железной тяжести под ключицами, невыносимой, необъяснимой. Итка сама стала как этот белый камень – надтреснутая и брошенная, обвитая живой сетью.

«Он мог стоять вот так же и смотреть на воду, как я», – подумала Итка о господине этого замка. Или не только о нем? Она вспоминала, как под окнами Кирты переливалась, дышала брызгами река. В ее чистых, прозрачных водах давно разложилось тело дядьки Войцеха.

Итке разные люди рассказывали, как он однажды пропал на многие месяцы, чтобы вернуться, все поставив с ног на голову, а дядька в ответ на все вопросы отмахивался и говорил только: «Бежишь – не оглядывайся».

Вечером, греясь у натопленной печки, она обратилась к Кунице с просьбой:

– Сыграй для меня на чем-нибудь.

– Наконец-то! – возликовал он. – Я уж думал предложить сам. Где-то здесь валялась не совсем кривая поперечная флейта, но…

– Завтра, – перебила Итка. – Можем собраться все вместе в зале, споем, потанцуем. Сейчас мне хочется… другой музыки.

Куница весело усмехнулся, взял ее за руку и притянул к себе.

Следующим утром, когда хаггедец пришел проведать раненого, Итка спустилась во двор. Там происходило странное. Нацепив на голову покусанный ржавчиной шлем, Гашек яростно шагал взад-вперед, выставив перед собой затупленный меч. Оружие описывало всякие дуги в воздухе – наверное, защиты и атаки. Вдруг на извилистом пути меча возник другой клинок; Бруно раз или два отбил удары Гашека и пошел в наступление, но не давил, оставляя возможность ответить.

Итка вспомнила, как ей предлагали попробовать, но в тот момент это казалось пустой тратой времени. «Девочка права, – неожиданно поддержал Саттар, – если дойдет до схватки лицом к лицу, ей в любом случае хана». Куница хихикнул и спросил, отчего сложилось такое мнение у человека, выросшего среди воительниц, и получил в ответ тяжелый и мрачный взгляд. «В том-то, сука, и дело, – объяснил громила. – Иш’тарзы учатся воевать всю жизнь. Танаис не даст соврать: мало просто уметь колдовать, чтобы стать как они. Парень-то хотя бы большой и тяжелый – если треснет по башке со всей дури, будет неприятно. А ей, – указал он на Итку, – лучше бы держать при себе собаку и отстреливаться из нычки».

Вожак поднял руку, останавливая бой, и снял шлем. Гашек едва взглянул в сторону Итки и решил, что рассматривать узор из трещин на стенах намного интереснее.

– Давай сам, и не опускай меч, – напомнил Бруно, отложив оружие, и обратился к Итке: – Слушаю, милая.

– Сходим на охоту?

Вожак приподнял бровь.

– Зачем? Здесь полным-полно припасов, да и выезжать скоро. Еще надоест охотиться.

– Мне хочется свежего мяса, – совершенно честно сказала она, – и раненому будет полезно.

Проницательный взгляд зеленых глаз выдержать оказалось непросто. На всякий случай Итка пару раз моргнула и почесала живот.

Наконец Бруно кивнул, слегка оттянув за бусину длинную бороду.

– Спроси Танаис. Думаю, она не откажет. Нам с Гашеком, – усмехнулся он, – понимаешь ли, есть чем заняться.

Хаггедка в самом деле согласилась. Пока она искала в оружейной кабанье копье, Итка с интересом разглядывала полки: мечи, топоры и даже ржавые чеканы – чего только не хранилось в этом затхлом месте. Некоторые углы, казалось, не трогали с тех самых пор, как собаки загрызли хозяина замка. Если, конечно, тогда все случилось именно так.

Итка взяла с собой лук и нож, доставшийся от Якуба. «Как можно назвать кобылу Мухой?» – все еще удивлялась она, седлая вечно безучастную лошадь. Имей вороная возможность говорить, точно выбрала бы другое имя – что-нибудь отрешенное, равнодушное и сухое.

Одинаково безразлично они наблюдали, как Танаис открывает скрипучие ворота – ровно настолько, чтобы прошел один всадник. Потом друг за другом, колдунья зрелая, колдунья юная, они выехали в лесную прохладу.

Пока небо не потемнело, подстрелили одну только мелкую птицу – хаггедка похвалила Итку за хорошую реакцию, но дальше разговор не клеился. До самых сумерек бродили среди дубов и буков, иногда останавливаясь рассмотреть следы. Промелькнула тень; Итка задрала голову, увидела в просвете между деревьями стаю белых журавлей и вздохнула.

– Полететь бы за ними. Туда, где хоть немного теплее.

– Сейчас придется наоборот, – нежно погладив лисий мех кафтана, подбодрила Танаис, – но с этим не замерзнешь.

Когда земля под ногами начала хлюпать, лошади остались на сухом островке: дальше лучше пешком. Хаггедка обратила внимание на ободранную кору деревьев – судя по высоте, на которой заканчивались следы, зверь здесь обитал здоровый. В прибитой холодом траве Итка заметила старый капкан, в чьей пасти давно потемнели кости дикого зверя, погибшего бессмысленной, печальной смертью: неизвестный охотник так и не вернулся за добычей.

Выйдя на крохотную поляну, Танаис опустилась на колено и взяла в ладонь комок сырой черной грязи. Итка уловила звук из глубины леса, не похожий на обычный неживой шорох, и поправила колчан на поясе. Хаггедка тоже наверняка услышала, но никак этого не выказала. Поежившись, Итка спросила:

– Ты совсем ничего не боишься?

– Боюсь, – с улыбкой ответила Танаис, сжимая кулак, – но земля разделяет со мной мой страх. Мы просим ее о защите, – поднесла руку ко лбу, – и она бережет нас. Она – Сестра сестер, – прижала к сердцу, – и Мать матерей, – опустила вниз, к животу. Снова коснулась земли, вернув на место то, что взяла. Вдруг заговорила тише: – Я не всегда была… как сейчас. Моя царица пришла на тринадцатый год мучений, а до тех пор лишь царица жизни знала боль этого сердца. Кое-что есть в памяти с того времени. – Поднявшись на ноги, заглянула Итке в глаза. – Чтобы стать охотницей, побудь добычей.

Она поняла. Опустив голову, постаралась очистить разум от собственных мыслей. Прислушалась.

В каждом лесу десятки, сотни разных голосов, но ей нужен один – тоненький, тревожный, дрожащий у самой земли. Итка ощутила нарастающее беспокойство, не видя никаких опасностей, но зная, что зверь рядом, рыщет, голодный и одинокий. «Старый секач, – подумала она, – будет драться насмерть».

Они увидели его издалека: очень крупный, мохнатый, с длинными изогнутыми клыками. Итка засела в укрытии и положила стрелу на тетиву, осознавая, впрочем, что даже точное попадание может вепря не остановить. Подобравшись к одинцу на расстояние в пару десятков шагов, Танаис сделала знак: «Стреляй», – а сама, выбрав удобное место, встала так, чтобы зверь видел, и уткнула длинное копье в бедро.

– А-ач! А-ач! – закричала хаггедка, топнув несколько раз ногой.

Секач вскинул голову, запыхтел, развернулся к Танаис огромной мордой и, направив страшные клыки в ноги охотницы, бросился в яростную атаку.

Стрела попала, кажется, рядом с легкими, но зверь этого будто и не заметил. Второй выстрел Итка сделать не успевала. Ей оставалось только смотреть, как между ударами сердца сильное тело Танаис напряглось и застыло, обратившись в каменную преграду, на которую жестоко напоролся старый кабан. Последний удар копья оборвал жуткий хрип.

Вздохнув с облегчением, хаггедка указала на тяжелую тушу.

– Тащить домой.

Танаис раскраснелась, и бледные шрамы на лице стали намного заметнее. Итка не стала спрашивать, что творилось в те тринадцать лет – если подумать, теперь это не так уж и важно.

В замке охотниц встретили одобрительным свистом; Саттар шумно сокрушался, что не отправился вместе с ними. Добычу тут же утащили внутрь, чтобы к ночи устроить настоящий пир. Гашек расседлал и напоил лошадей, Куница вихрем унесся на поиски флейты.

Итка ненадолго осталась одна и воспользовалась передышкой, чтобы собраться с мыслями. Загнула по очереди три пальца. Глубоко вздохнула, поправила кафтан на плечах, коснулась золотой серьги в левом ухе. Зима надвигалась, становилась все ближе и ближе… Но Итка еще не закончила.

Некоторое время спустя она протянула Танаис целую охапку трав.

– Для твоего отвара, – пояснила Итка.

Хаггедка ласково улыбнулась и с пониманием кивнула.

– Не увлекайся, – только и сказала она.

Ужина Итка ждала, наблюдая за разделкой кабаньей туши. Немтырь и Саттар управлялись с ножами так ловко, будто прослужили на кухне всю жизнь. Громила объяснялся с товарищем на родном языке, не обращая внимания на присутствие Итки, и она вдруг поняла, что улавливает смысл отдельных слов – немногих, может, с пято́к, но это оказалась приятно.

Пир удался на славу. Ханза достала лучшее, что нашлось в замке, словно на самом деле прощалась с домом. Стол украшало добытое на охоте мясо. От пуза наевшись, Саттар подобрел и стал показывать Гашеку фокусы, наслаждаясь его неподдельным удивлением. Куница играл на длинной флейте сперва сложные, ужасно напыщенные мелодии, хвастаясь мастерством, но совместными усилиями юношу уговорили на песенки попроще. Берстонские народные не пела только Танаис – даже Немтырь, и тот мычал в такт. Хаггедка разлила по кружкам травяной отвар и прошлась по залу, не обделив никого вниманием.

– Извини, дружище, сейчас мы начнем фальшивить, – рассмеялся Бруно, выпив до дна.

– И все равно будете звучать лучше большинства благородных школяров, – с язвительной улыбкой ответил Куница.

Итка сделала пару небольших глотков и оглядела зал. Гашек и Саттар в перерывах между пением увлеченно обсуждали искусство иллюзионистов. Вожак, полулежа на шкурах, задумчиво обгладывал большую кость; Танаис сидела рядом с ним и ворошила угли в жаровне. Немтырь, не замечая огромной капли кабаньего жира на щеке, чесал за ухом кота, ожидающего, когда кто-нибудь поделится мясом. Убедившись, что никто не смотрит на нее, Итка, тихонько охнув, схватилась за живот.

– Многовато я съела, – шепнула она Кунице, – скоро вернусь.

Он кивнул и махнул рукой, мол, давай, а потом заиграл незнакомую мелодию. К песне присоединялись сильные, громкие голоса. Выходя из зала, Итка не обернулась, а в коридоре, за углом, сунула в рот два пальца и срыгнула все, что ела и пила за ужином.

Спрятанные сумки с едой и деньгами пришлось еще поискать в такой темноте. Лук и охотничьи ножи ждали своего часа в куче сена за конюшнями. Под навесом приятно пахло – домом, счастьем и миром, совсем другой, старой жизнью. «Когда-нибудь, – пообещала себе Итка. – Когда-нибудь так и будет».

Красавцы-кони, сытые и довольные, тихо спали в деннике. Итка открыла дверцу и вошла внутрь; запустила пальцы в длинную черную гриву, ощутила ласковое тепло шерсти. Мягко приобняв сильную шею, вывела буланого из стойла под бледный свет.

Две пары ушей слышали отголоски веселого пира, две пары глаз смотрели на стены забытого замка. Подчиняясь Итке, конь лег на живот; она встала на колени. «Все будет хорошо», – сказал однажды Куница.

– Все хорошо, – шепнула Итка его коню и перерезала ему горло.

Пальцы, сжимающие нож, ослабели. «Только не шуметь», – твердила себе Итка, леденея и теряясь в пространстве. Тело стало таким тяжелым, что она упала прямо в лужу крови и почуяла соленый привкус на языке. «Я не хочу умирать!» – рвалось изнутри, жгло агонией человека и зверя. Ноги и руки свело жуткой судорогой, невыносимо захотелось пить – и вдруг, оборвав все мысли и чувства, каменной, зловонной тяжестью навалилась смерть.

Трещины в белых стенах зияли ранами, кровоточили безжизненной пустотой. Итка с трудом пошевелилась и прижалась грудью к земле, надеясь услышать собственное сердцебиение. «Сестра всех сестер, Мать всех матерей, – взывала Итка к последней заступнице, – помоги мне, дай сил сделать это опять».

И сердце забилось – бубном на деревенских танцах, маленьким мотыльком в окно. Могильный холод отступил, побежденный отчаянной волей к жизни. Итка поднялась на ноги и набралась смелости, чтобы войти в эти конюшни снова.

И снова, и снова, и снова.

Вороная, навьюченная дорожным скарбом, вышла спокойно, не проявив ни капли интереса к пяти остывающим трупам сородичей. Старые ворота глубоко вздохнули, открываясь нехотя, с трудом, но Итке стало уже все равно: пусть и услышат, какая разница. Она взобралась в седло, напевая вдовью колыбельную, и тронула лошадь пятками.

Преодолев мост, Итка отмахнулась от назойливых мыслей о том, что могла что-нибудь забыть, но тревога никуда не исчезла. Древние стены будто тянули через ров оплетающие их ветви и листья, не желая никого отпускать на свободу. Чей-то взгляд едва ли не дергал за волосы на затылке.

Итка резко выдохнула и развернула лошадь. В воротах, держа высоко над головой факел, стоял Немтырь.

Итка узнала его, несмотря на жуткую маску на лице – не ту ли, в которой их встретил покойный Авни? Кобыла в нетерпении ударила копытом. Итка согласилась: в самом деле, пора заканчивать.

Она закрыла глаза и представила, как все вокруг растворяется в темной ледяной воде и остаются одни лишь дикие инстинкты. Дыхание оборвалось, подчинившись иным законам, чувства притупились, чтобы обостриться снова.

Вкус воды изменился. Кто-то топтал землю на берегу. «Это моя вороная, – осознала Итка, – тяжелая со всем этим грузом». Открыв глаза, она до боли сжала поводья, и в это мгновение усатая рыбина всем весом влетела в опору моста.

Камень дрогнул и затрещал, потрясенный силой удара. Ров взбаламутился, запрыгал волнами, и тут – опять толчок, еще свирепее, еще отчаяннее. Итка боролась, чтобы не потерять контроль, не отпускала эту холодную мощь. Мост посыпался, разрушаемый спустя сотни лет исправной службы, и не мог больше сдержать ее натиска.

Она хлестнула хвостом по другой опоре, отплыла в сторону, почуяла новые, чуждые запахи. И как в тот день, когда ханза вернулась домой с трофеями, выпрыгнула из воды, обрушилась на обломки моста, увлекая их за собой в ров.

Придя в себя, Итка взглянула на ворота. Немтырь медленно снял деревянную маску. Она приготовилась, сама не зная к чему, но он только сделал шаг назад – и широко улыбнулся беззубым ртом. Усатая рыбина еще раз подплыла к поверхности, показав блестящую спину, и ушла на дно.

«Прощай», – с горечью подумала Итка, отвернулась и пустила вороную галопом.

За пределами замка ночная тьма окутала черным саваном, но Итка не стала зажигать фонарь. Придержав вороную, вдохнула запахи, прислушалась к тихим звукам. С каждым ударом сердца трески и шорохи становились громче, ближе, ярче, говорили с Иткой на причудливом языке. «Сейчас я – охотница», – повторяла она про себя, отвечая на зов земли.

Вдруг: «У-у! У-у-у!» – донесся грозный голос из лесной чащи. «Подойдет», – решила Итка, и вскоре в длинный рукав кафтана вцепилась когтями безухая сова.

Голодная птица высматривала, чем бы поживиться, пока Итка ее глазами искала дорогу. Выехав к узкому тракту, на развилке свернула на север, и болотница удовлетворенно ухнула: совсем неподалеку ее гнездо. К рассвету сова улетела, оказав Итке услугу и заодно набив до отвала брюхо.

На восток от тракта уходила проторенная тропа, ведущая к большой деревне, очертания домов которой угадывались в утреннем тумане. С запада над дорогой нависал поредевший лес; его голоса звучали немного тише, чем в окрестностях старого замка. Увидев на сосновом стволе странную отметину, Итка подвела лошадь ближе и присмотрелась. Зарубка крест-накрест, довольно старая.

Итка распрямилась и окинула взглядом нестройные ряды деревьев: кто-то через одно пометил их такими же знаками. Вороная прошагала немного дальше по тракту, и засечки следовали за ней. «Их могли оставить лесорубы, – попыталась рассуждать Итка. – Или не лесорубы».

Поломать бы сейчас вместе с Гашеком головы над этой загадкой.

Груженная скарбом кобыла почти по-человечьи вздохнула, словно намекая, что предпочла бы пастись на зеленом лугу, а не тащить на себе все Иткины тяжести. Неужто проявление недовольства? Так и до задорного ржания недалеко.

Навстречу выехала телега, запряженная счастливой соловой лошадкой, которую совсем не торопил возница. Итка давно усвоила, что от незнакомцев можно ожидать чего угодно, и заранее немного отпустила поводья. Мужчина на телеге помахал рукой и, когда поравнялись, остановился.

– Здравствуй, красавица, – добродушно поприветствовал батрак. – Едешь домой погостить?

– Я… да, – подхватила Итка. – Я живу… далеко. А что это за…

– Вот и я за дочкой в город еду, – не дослушав, с гордостью протянул он. – Умница она у меня, студентка. Ганной зовут. Знаешь, может, такую?

– Кажется, слыхала, – солгала она и подумала: «Несчастный. Как же он расстроится, когда узнает, что девочек не берут в академии». – А что это за отметки, дяденька?

– На деревцах-то? Да Горýшка баловался, – отмахнулся возница и, не получив ответа от растерявшейся Итки, усмехнулся. – Совсем ты, видать, издалека. Все здесь Горушку знают.

Потом они обменялись вкусностями из дорожных сумок, как принято в этих краях, и Карел – так звали возницу – рассказал историю Горуна Жильмы.

Сын деревенского мельника, он, как все горячие головы, мечтал однажды покинуть дом и отправиться изучать мир. И вот началась война с дикарями-хаггедцами, обещавшая, ко всему прочему, легкую наживу. Горушу не удержать: мать рыдает и кровь кипит, а господин-то набирает войско. Выпорхнув на свободу, Жильма – в прямом и переносном смысле – немедленно расшиб лоб о тяготы походных будней. О военном периоде бурной жизни Горуна мало что известно, но поговаривали, будто в настоящей армии он не задержался.

– А что столько лет можно делать на вражьей земле – это ты понимай как знаешь, – многозначительно добавил рассказчик.

Но вот однажды, еще до заключения мира, блудный мельничий сын Горушка вернулся домой: с ног до головы в серебре да злате. Израненный, постаревший, страшный. И совершенно, вдребезги безумный.

Рыдающая от счастья мать вскоре опять плакала от горя, а Горуна Жильму стали видеть то тут, то там, в корчмах да на задворках, но не далее пары дней пешком от родимой мельницы – здесь Карел указал в сторону деревни. Со временем люди заметили, что в теплое время года Горушка почти здоровый человек; весной и летом мать даже спокойно принимала его в доме. К холодам бедняге плохело. Он становился сам не свой и убеждал всех, что война не кончилась, что звери-хаггедцы у порога, что нужно взять оружие и спрятаться.

И Жильма спрятался – в этом самом лесу, в старой охотничьей хижине, обустроив ее как крепость. Засечки на деревьях значили, что здесь его «безопасная» территория, куда смели заходить только самые опытные охотники: надеясь обезвредить врагов, безумный Горуша расставлял по всей чаще ловушки.

– Он, говорят, даже стрельнуть может с перепугу. – Карел угрожающе потряс пальцем. – Или камушком в тебя бросить. Рано он что-то в этот год ушел, – вдруг вздохнул батрак, – даже девки еще вокруг костра не сплясали. Так я вот о чем: захочется тебе в кусты – выбери те, что от меченых деревьев подальше.

Поболтав чуть-чуть о разной ерунде и с искренним сожалением распрощавшись, Итка выждала, пока телега Карела растворится вдалеке, и направила вороную в лес.

Засечки быстро кончились – видно, Горуше наскучило их оставлять. Но в том, что его жилище все ближе, сомневаться не приходилось: тут и там развешанные на голых ветвях кости и тряпки нагоняли, наверное, жути на врагов. «Земля разделяет со мной мой страх», – вспомнила Итка и спешилась, перехватив поводья.

Она шла осторожно и каждый шаг выверяла дважды, не полагаясь только на себя: лес всегда помогал ей, не подвел и в этот раз. Проведя вороную мимо больших силков, Итка взяла в руку горсть земли и повторила жест хаггедки: голова, сердце, чрево. Потом утрамбовала комок и, широко размахнувшись, бросила прямо перед собой. Натянутый костяной дротик распрямился, целя в тело крупного животного – или незадачливого путешественника. Стоя на безопасном расстоянии, они с кобылой одновременно фыркнули: чересчур заметно.

Якуб раскритиковал бы такую ловушку. Червей в курган ему, этой сволочи.

Юркая белка подсказала, где расставлен подвешивающий капкан; еще один острый дротик Итка обошла, почуяв беспокойство матерого оленя. Но чем ближе она подбиралась к хижине Горуна Жильмы, тем четче осознавала, что подлинная опасность кроется совсем не в ловушках.

На пути стали попадаться насаженные на колья звериные черепа; хотелось надеяться, что обойдется без человеческих, но надежда эта не оправдалась. «Поймет ли он, о чем я его спрашиваю?» – задумалась Итка, вспоминая, как неистово вращал глазами Карел, описывая степень безумия Горушки.

Вдруг среди деревьев показалась соломенная крыша. Сделав с дюжину шагов вперед, Итка едва не присвистнула от размаха «укреплений». На настоящем земляном валу вокруг хижины ощетинился частокол из спряженных бревен, заостренных на концах. Вдруг за пределами этой своеобразной крепости почудилось движение, а в следующее мгновение Итка вздрогнула от грозного окрика:

– Ни шагу дальше!

Она не сразу разглядела сидящего за большим муравейником человека в плаще, из-под капюшона которого торчала седая борода. Итка кожей чувствовала, что на нее наставлено оружие. Это осознание, как ни странно, не слишком ее беспокоило.

– Простите меня, я заблудилась! – слегка изменившимся голосом крикнула она. – Это, верно, Горушкин дом?

– Чего тебе, девушка? – буркнул старик, разрядив арбалет выстрелом в мягкую землю. – Не бродила бы здесь. К западу нет ловушек. Садись в седло да скачи вперед.

Кобылу будто укололи эти слова: она вдруг заартачилась, потянула повод, расфырчалась – и вздыбилась, хотя не чуяла поблизости змей или других причин для беспокойства. Над головой возмущенно каркнул ворон. Итку затрясло.

«Держи спину прямо», – велел он ей, укоротив стремя под маленькую детскую ногу. Итка скакала вперед, прочь от горящей усадьбы. Не обернулась. Не запомнила его лица.

– Папа…

Белый ворон взмыл в небо и улетел по своим делам.

Глава 15. Пятерка кубков

В первый раз он пришел поздним вечером того дня, когда Отто уехал охотиться. Не назвал даже имени – сказал только, что он здесь ненадолго. Она окаменела, услышав шорох снимаемой одежды, и вцепилась намертво в простыни.

– Ты тоже раздевайся, – велел он довольно высоким для юноши голосом, – госпожа.

– Я не хочу, – шепнула она в ответ.

– Да и я не в восторге, – через губу выговорил незнакомец и забрался с ногами на кровать. – Значит, так. Будет проще, если ты сейчас…

Госпожа тогда сделала все, как он сказал. А потом на следующий день, и на следующий за ним тоже. Она всегда делала, что ей говорят. Взрослые очень хвалили ее за это.

«Неужели так теперь будет всю мою жизнь?» – задавалась госпожа бессмысленным вопросом. «Вы ведь знаете, будет так, как пожелает госпожа Нишка», – надтреснутым голосом отвечала ей Стельга, молодая жена управляющего, мать двоих миловидных – совсем не в отца – детей.

Госпожа познакомилась с ней еще до того, как злые люди, помимо имени, забрали у нее глаза, и казалось, будто лишь в сердцах Отто да этой светловолосой красавицы найдется сочувствие ее положению. Служанки же, которых приставила Нишка, хоть и гладили госпожу по рукам, когда она плакала, даже не старались делать это искренне: просто хотели, чтобы та перестала хныкать и доставлять всем множество неудобств.

Эти две служанки всюду таскались следом, ведя под локти через узкие проходы и помогая присесть, если госпожа уставала. Когда она пожелала отправиться в сад, попытались нарядить ее в меха, но госпожа вежливо отказалась.

– Там холодно, – предупредила одна из служанок.

– Ничего страшного. Я выросла на природе.

В коридоре воняло мокрой шерстью. «Что здесь делает псарь?» – задумалась госпожа. Или это Отто собственной персоной вернулся, обласканный своими собаками?

Господин Тильбе обожал волкодавов и гончих, а они взаимно обожали его. Он терпеливо лечил больных и не избавлялся даже от «зрящих» собак, бросающихся на всех безо всякой причины, совершенно непригодных для охоты. Отто всегда знал, как подойти к такой беспутной гончей, чем угостить и что сказать. Он не брал их с собой, когда уезжал охотиться, по обыкновению, не меньше чем на пару дней, и по возвращении хозяина зрящие облизывали его с ног до головы, не подпуская при этом никого другого.

– Ну, привет, Сорванец, – услышала госпожа знакомый голос, а потом – радостный собачий лай. Тогда Отто заметил и ее. – Здравствуй.

Она поприветствовала мужа, и в воздухе повисло напряжение: сопровождавшие Отто слуги вдруг замолчали, даже псы перестали скулить. «Я снова сделала что-то не так?» – забеспокоилась она, ощупывая шнуровку на одежде: кажется, все в порядке.

– День добрый, господин Отто, – сказал возникший позади управляющий.

Он приближался короткими, крысиными шажками. «Теперь, когда мой муж вернулся, продолжишь по ночам присылать ко мне того человека?» – могла бы спросить госпожа, но не стала. «С чего ты взяла, что Отто не знает?» – услышала она в голове грубый голос старухи Тильбе. Этому голосу отвечать не хотелось.

Хозяин и слуга поговорили немного о том и другом, как будто не замечая присутствия госпожи. Служанки за спиной начали шептаться о своем. «Лучше бы я, наверное, никуда не ходила, – рассуждала госпожа, – как советовала бедная Стельга».

Наконец Отто спросил:

– Что говорит лекарь? – имея в виду: «Как ее дела?»

– Что на этой кобылке хоть сейчас лес возить, – усмехнувшись, ответил управляющий.

Вот бы сейчас увидеть это мерзкое лицо и щедро плеснуть в него кипятком.

– А моя мать здесь? – неожиданно сменил тему Отто.

– Госпожа Нишка уехала в Кирту, посмотреть, как идут работы.

– Отлично, – с облегчением выдохнул господин Тильбе. – Значит, слушай меня внимательно.

Служанки в один голос охнули; послышался глухой стук, а потом – тихий, рваный хрип, как будто кому-то сдавили горло.

– Эта женщина – моя законная жена, – совсем иначе заговорил Отто. – Ты будешь звать ее госпожой, будешь кланяться ей и стоять в ее присутствии. Если узнаю, что ты позволил себе косой взгляд в ее сторону, моя мать тебя не защитит. Все понял? Хорошо. Теперь иди и приготовь мне баню.

Когда мелкие шаги управляющего растворились в коридоре, Отто, немного помявшись, сослался на усталость и тоже ушел к себе.

Без старухи все здесь слегка забываются.

Наконец госпожа оказалась в саду. Его звуки и запахи притихли, съежились от холода, но она уже различала новые, особенные зимние оттенки: так дрожит на ветру оголенное дерево, так пахнет продрогшая земля. «Теперь управляющий, может, начнет мне кланяться, – горько усмехнулась собственным мыслям госпожа, – только что мне делать с его поклонами?» Ветер пропал, и в саду стало совсем пусто – наверное, даже к лучшему.

– Оставьте меня одну, – велела она служанкам.

– Госпожа…

– Пожалуйста.

– Как скажете, – притворно покорились они: приминая ногами подмерзшую траву, служанки отошли на несколько шагов назад и остановились.

Госпожа сорвалась на крик.

– Я слышу, как вы дышите, проклятые занозы! Вон отсюда!

И на этот раз они в самом деле ушли. Выждав немного, госпожа приподняла коричневую юбку – она всегда спрашивала, какого цвета на ней сегодня одежда – и сняла обувь. Как дома.

Госпожа печально вздохнула, почувствовав босыми ногами, как колется сонная земля. Сделала короткий шажок, затем еще и еще, ускорилась – и споткнулась, кажется, о табурет. Замахала руками, чтобы не упасть, случайно схватилась за большую прялку. Вернув равновесие, нащупала впереди ствол дерева и прислонилась к нему плечом.

«Чтоб тебе пусто было, Итка Ройда», – мысленно плюнула она в лицо самой себе. С настоящей госпожой разве стали бы они так обращаться? Каково это вообще – родиться благородной женщиной, за спиной которой боятся шептаться?

«Тебе никогда не понять, – заговорил в ушах голос управляющего, – ты навсегда останешься батрачкой».

Все эти мысли жутко ее разозлили. Она схватилась за облетевшую ветку и дернула на себя; ветка только хлестнула по плечу и вернулась на место, а вот юная госпожа порезала до крови руку. «Я все делаю только хуже», – рассердилась она уже на себя и облизала порез. Вкус и запах крови заронил в голову странную мысль, которая с каждым мгновением звучала все более заманчиво: «Нет! Почему нет?.. А может быть… да».

Госпожа распустила маленькие пучки из кос, которые служанки заплели ей утром, и закрутила волосы в тугой жгут. Потом обернула вокруг тонкой шеи. Зачем-то набрала в грудь воздуха и затянула петлю. Оказалось вовсе не больно, хотя именно этого госпожа и боялась, – но пришел иной, доселе неизвестный страх. «Я смогу, – убеждала себя она, слегка ослабляя хватку, – я должна это сделать, потому что другого выхода нет».

Вдруг госпожа услышала – хотя, скорее, почувствовала, – что кто-то идет. Вздрогнув, распустила волосы и притворилась, будто плетет косу. Звук шагов становился громче, ритмичный, как если бы идущий напевал про себя песню, и замолк совсем рядом.

– Наконец-то, – сладким голосом протянул Фирюль. – Я уж думал, эти девчонки никогда не отстанут.

Недолго продлилось уединение.

– Что тебе от меня надо? – устало спросила госпожа.

Злость ее уже остыла, и так скоро распалиться вновь просто не могла.

– Я бы начал с того, что ты все делаешь неправильно, – поучительным тоном проговорил Фирюль. – Петлю надо тянуть назад и немного вверх. Все равно не то, но будет ближе к правде, чем если просто сдавливать. Ты же собралась вешаться, а не просить кого-то задушить тебя, верно?

– С тобой посоветоваться забыла, – огрызнулась госпожа, испугавшись, что это мог видеть кто-нибудь еще.

Фирюль фальшиво вздохнул.

– Действительно, меня ведь так и не повесили, плохой из меня советчик. Но я вообще-то не с этим пришел. Вот что мне скажи: хочешь ли ты стать женой владыки?

«А не того ли ради все эти муки?» – рассудила она, впервые задумавшись о своей – не Итки Ройды – роли в этой истории. Говорят, мол, городская жизнь, в особенности столичная, совсем не такая, как в глуши, а с Отто есть возможность оказаться на самой вершине горы. Еще говорят, большой город сильно меняет человека – вдруг он сможет сделать госпожу из батрачки?

– Чего же еще я могу хотеть? – Она пожала плечами. – Счастья, что ли? Меня ведь уже отдали человеку, который не может любить женщину.

Фирюль понизил голос:

– Если я понял правильно, и это значит «да», то я должен задать тебе еще один вопрос. Ты ощущала когда-нибудь, будто ты – это не ты вовсе?

Она ощутила только закипающий гнев.

– Ты надо мной издеваешься?

– О, и правда, – весело протянул Фирюль. – Виноват, госпожа, не подумал. Но я не это имел в виду. Ты колдунья?

– Что?! – воскликнула она и шикнула на него, вспоминая слова вращающего глазами сельского старосты: «Ни за что нельзя говорить о колдунах. Иначе кого-нибудь могут повесить».

– Да тише ты, тише. Ничего тебе не будет. Я вот тоже колдун.

Испуг немного утих. Она, призадумавшись, аккуратно пригладила волосы. И не без сожаления ответила:

– А я нет.

– Может, просто не знаешь, как это проверить? Ладно, я все равно должен убедиться. Когда-нибудь держала в руках змею?

– Нет, я только… Ай! – охнула она, обжегшись касанием холодной чешуи.

Госпожа не заметила, как Фирюль сунул ей в руки это тонкое извивающееся создание. Змея оказалась на ощупь как ремень из мягкой кожи, но странная живость ее длинного тела жутко тревожила. Не успела госпожа опомниться, как Фирюль взял ее за подбородок и поцеловал в губы.

Она так оторопела от настойчивой наглости, с которой чужой язык забрался в рот, что выпустила из рук змею, яростно оттолкнула Фирюля и тут же утерлась рукавом.

– Ты что делаешь?!

– Жаль. Похоже, и правда не колдунья. Надеялся, ты меня укусишь. Ну, не ты, а медянка.

Змея, наверное, тут же уползла прочь.

– И зачем это все понадобилось? – успокоившись, поинтересовалась госпожа.

– Узнаешь, – заговорщицки шепнул Фирюль. – Плевать, что ты не из наших. Мы с тобой все равно можем друг другу помочь. Встретимся у тебя вечером. – Он коснулся ее руки и со смешком добавил: – Не опаздывай.

Госпожа тоже перешла на шепот:

– Как же мы встретимся? Ко мне придет этот…

– Не придет, – у самого ее уха произнес Фирюль, – я позабочусь.

И он исчез – будто у него выросли крылья, чтобы взмыть в воздух прямо с места. Или это она так разволновалась, что не услышала шагов?

Глава 16. Двойка пентаклей

Наступило замечательное, прохладное позднее утро. Гашек лениво протер глаза, посмотрел на высокий потолок и подумал: «Свида будет недоволен, что я так долго сплю».

Прямо перед лицом, премерзко жужжа, закружила из ниоткуда взявшаяся муха. Гашек сдул ее, сел и тут же лег обратно: все тело прострелило судорожной болью. Потом он сообразил, что Свиду давно убили, а замок этот – совсем не Кирта. «Что вчера было? Почему я в чужой одежде?» – не мог, однако, припомнить Гашек, как ни старался. В голову ударил жар, в глазах заплясали искры, и неожиданно вернулась последняя здравая мысль, посетившая накануне перед беспамятством: «А где Итка?»

Через некоторое время Гашек все же сделал над собой усилие, смог подняться на ноги и кое-как выбрался наружу. Оказалось, он не одинок в этом состоянии полного раздрая: Танаис выглядела растерянной, Саттар носился из стороны в сторону, то и дело что-нибудь задевая, а у Куницы словно кто-то умер. «Забористое было пойло», – рассудил Гашек, с трудом сдерживая отрыжку. Заметил у конюшен движение и пригляделся: это Бруно выпрямился во весь рост, поднявшись над огромными мешками с…

– Зараза! – раздался над ухом громкий голос громилы. – Сука, падла!

Гашек полностью согласился с этими утверждениями: понял наконец, что на земле лежали никакие не мешки, а мертвые буланые кони. Так много крови! Он встал плечом к плечу с главарем, с ужасом осматривая место жестокой бойни, и разлепил пересохшие губы.

– А где Итка? – спросил Гашек не то окружающих, не то самого себя.

– А как ты думаешь? – скрестив на груди руки, горько усмехнулся Бруно. – На пыльной полке в оружейной остался примечательный след от старой булавы. Воспитанная девочка, не поехала в гости с пустыми руками.

«Так вот что это было», – только теперь догадался Гашек, вспомнив недавнюю беседу с Иткой. Ему захотелось стукнуть себя по лбу, как делал иногда старший киртовский конюх. Возникло странное ощущение, будто Гашек все это уже видел, и когда Куница, сидящий на стенке колодца, гулко ударил по ней пяткой, стало понятно: «Точно. В тот день, когда убили Авни и Красавицу. Только тогда сидел на колодце я».

Гашек повертел головой, заметив, что до сих пор не встречал еще Немтыря – не то чтобы этого, впрочем, очень хотелось.

– Ушла ночью, – бесстрастным голосом произнесла Танаис, – значит, уже на месте.

Бруно задумчиво покрутил бусину в бороде.

– Не могу понять, зачем юной госпоже делать это сейчас. Если только кто-то не рассказал ей, где прячется Ройда.

Все посмотрели на Куницу.

– А я-то что? – обиделся он. – Это ты у нас самый говорливый.

– Да, тить, неужели?! – рассвирепел Саттар и навис над Куницей темной тучей. Жонглер вскочил, сжав кулаки, а фокусник раздался в груди, как будто собрался сдуть его с ног. – А не ты ли ее…

– Прекратите! – неожиданно строго приказал главарь. Когда хаггедец сдулся обратно, а Куница снова сгорбился над стенкой колодца, заговорил обычным голосом. – У нас две проблемы: нет переправы, нет лошадей. Когда решим их, тогда и убьем друг друга.

– А вы можете позвать, не знаю, стайку орлов и велеть им перенести нас по воздуху через ров?

Теперь все посмотрели на Гашека, и он понял, что сморозил глупость. Высоко в небе, будто издеваясь, надрывно закричала перелетная птица.

– Ну, я поплыл, – наконец прервал молчание Саттар, кивнув главарю, и принялся стаскивать с себя обувь; видимо, определенный план действий они продумать успели.

Бруно по-дружески ударил громилу по плечу и обратился на чужом языке к Танаис. Хаггедка что-то уточнила и снова с таинственной полуулыбкой на губах направилась вглубь двора.

– Приятно, когда тебя понимают, – усмехнулся главарь. – У нас с Танаис всегда хорошо получалось.

«Мне тоже казалось, что я понимаю Итку», – почесав бороду, подумал Гашек, а вслух спросил:

– Это на ней ты собираешься жениться?

Бруно ответил не сразу. Куница успел бесшумно спрыгнуть с колодца и исчезнуть среди каменных стен. Вздохнув, главарь развел руки в стороны.

– Я бесконечно ценю и уважаю ее, но в этом мы не можем друг другу помочь. А вот и Немтырь, – обрадовался он и подозвал товарища. – Вдвоем тут управитесь?

Гашеку снова пришлось взглянуть на мертвых коней. «Ну как же так!» – только и хотелось воскликнуть ему. Немтырь жестами объяснил, куда нужно оттащить трупы, и потом о братцах-буланых напоминала лишь лужа крови на угрюмой черной земле.

Гашек с опаской покосился на толмача: тот, в отличие от остальных, совсем не выглядел расстроенным. Выглядел же он с каждым днем все страннее и подолгу пропадал в темных уголках замка. Чем больше нового Гашек узнавал об этих людях, тем меньше твердости оставалось в его суждениях о них. «Интересно, что Немтырь думает обо мне?» – задался он совершенно праздным вопросом и даже расстроился, что вряд ли когда-нибудь получит ответ.

Через открытые ворота Гашек увидел, как с того берега машет рукой голый по пояс Саттар. Мимо бодро прошагала хаггедка с несколькими острыми кольями и огромным мотком каната на плече. Немтырь снова пропал, а рядом с Гашеком очутился сосредоточенный Бруно.

– Куда подевался Куница? – поинтересовался главарь. – Будь любезен, сообщи нашему другу, что здесь нуждаются в его участии.

Гашек кивнул, точно зная, где надо искать. В последнее время, проходя мимо той двери, он каждый раз замедлял шаг, осторожно прислушивался – и спешил уйти, если в самом деле что-то «такое» слышал. Итка сказала бы, что он мается дурью.

Гашек зашел в комнату и прислонился к стене, ожидая, когда Куница перестанет мять в руках короткую жилетку и обратит на него внимание; они оба в этом никогда не признались бы, но им стоило друг с другом поговорить. Казалось, давным-давно хозяйка хутора чинила эту самую жилетку, приговаривая, что ночи теперь холодные. С тех пор ночи становились только холоднее, а шрам на бедре все не давал покоя. Хоть не чесался больше.

Снаружи послышался победный возглас, а потом – стук забиваемого в землю кола.

– Ты ведь знаешь ее всю жизнь, – без привычной усмешки проговорил наконец Куница. – Почему она ушла вот так?

«Потому что у нее были на то причины, – ответил бы Гашек кому-нибудь, кому доверял. – А у меня разве не было?»

– А что бы ты сделал, если бы она тебе рассказала?

Куница вскинул голову, хотел ответить сгоряча, но тут же передумал и отвел взгляд. «Вот и я не знаю», – вздохнул Гашек и, жестом позвав юношу за собой, отправился помогать во двор.

К их приходу через ров уже натянули канаты – опоры и перила будущего моста. Танаис переправилась на ту сторону и ждала, пока Саттар переоденется в сухое. Куница наскоро осмотрелся вокруг, сам себе покивал и в нетерпении потер руки, ткнув Бруно локтем в бок.

– Теперь что? Настилаем бревна?

– Да, сейчас займемся. Ты поезжай с ними, – обратился к Гашеку главарь. – Зоркий глаз опытного конюха в таком деле не помешает.

– Стой, мы же… – собирался возразить он, но умолк на полуслове, когда главарь невесть откуда достал перевязь с коротким мечом и протянул ему.

Вооружившись, Гашек сразу почувствовал себя смелее – хотя все еще недостаточно, чтобы совсем уж бесстрашно отправиться воровать коней. Если бы Свида видел это сейчас, у него выпали бы даже ресницы.

Гашек оценил вес клинка на поясе и, засомневавшись, слегка потянул его из ножен: в самом деле заточен.

– Но ты вчера сказал, что мне еще нельзя давать настоящий меч.

– Я правда так сказал? Ну, что ж, считай, я опустил несколько мелких оговорок, – невозмутимо ответил Бруно. – Можно, если ты, во-первых, не собираешься его применять и, во-вторых, находишься где-нибудь подальше от меня. Так что – прошу.

Он указал на распахнутые ворота.

Изо всех сил стараясь не упасть с каната, Гашек медленно добирался до противоположного берега. Зависнув над серединой рва, услышал странный звук. Гашек с трудом оторвал взгляд от «перил», поднял голову и забыл, куда шел: два человека стояли у темной воды – два зверя, опустив рога, огромные и мощные, как корни старого дерева, приближались к ним, тяжело ступая по неподатливой земле.

Танаис сделала шаг навстречу черному лосю, положила ладонь на горбатый нос, погладила короткую шею. Гашека качнуло, и он, не теряя времени, в три движения оказался на той стороне.

– Мы поедем… верхом на них?

– Все быстрее, чем пешком, – сплюнув, ответил Саттар. Когда Гашек немного переварил происходящее и подошел ближе, чтобы сесть на его лося, замахал рукой в сторону Танаис и пробурчал: – Э, нет! Нехер мне своим носом тереть лопатки. Лезь к ней назад, и без всяких там.

Гашек пожал плечами и развернулся к хаггедке, от приветливого взгляда которой во рту появился металлический привкус. Ее зверь сосредоточенно что-то жевал, лениво шевеля мясистой верхней губой. Танаис ловко забралась на горбатую спину и протянула Гашеку руку.

Он никогда не любил ездить верхом без седла, считая это издевательством и над всадником, и над животным, но поскольку иметь дел с лосями Гашеку прежде не доводилось, его мнение вряд ли имело значение. Когда он наконец устроился поудобнее, насколько возможно, они тронулись. Первый десяток шагов пришлось привыкать к новой манере езды, надеясь, во всех смыслах, не ударить в грязь лицом.

Они помчались прямиком через лес, к северо-востоку от замка – Гашек совсем не ожидал от сохатых такой прыти. В пути он поймал себя на том, что не может сдержать дрожь в негнущихся пальцах: конокрадство – это петля. Гашек понимал, что вряд ли кто-то захочет связываться с ханзой, но жизнь научила ожидать худшего.

С того дня, как они с Иткой бежали из Кирты, он потерял уже трех коней – что это, если не плохая примета, когда собираешься украсть четвертого? Хаггедцы, напротив, казались даже слишком уверенными в себе. В конце концов Гашек не выдержал.

– Что мы будем делать? – спросил он, поерзав на месте. – Затаимся до темноты и уведем лошадей?

– Нет времени, – отрезал Саттар. – Так пойдем.

– Мы покажемся батракам? На лосях?

– Да, – коротко ответил хаггедец.

Гашек только рот открыл, сам не понимая, удивлен он или возмущен.

– Они нас боятся, – вежливо объяснила Танаис. – Колдовство – это страшно. Наше колдовство, – она обвела рукой себя и Саттара, – еще страшнее.

– Ясно. – Гашек сглотнул. – А мы не развяжем новую войну?

Хаггедец пожал плечами.

– С чего бы? Мы ж не собираемся никого убивать.

Гашек с сомнением оценил их угрожающий внешний вид и подумал: «Надеюсь, что так».

Утренний туман уже давно растворился в холодном воздухе: перевалило за полдень. Когда впереди показались очертания деревни, Гашеку велели натянуть капюшон. Танаис расправила плечи, и дикий лось внезапно ускорил шаг – пришлось даже покрепче вцепиться пальцами в густую шерсть.

– Достань меч, – велела хаггедка в наименее подходящий для этого момент, когда Гашек делал все возможное, чтобы просто не упасть на землю.

Наплевав на гордость, он обхватил Танаис за талию и сохранил равновесие, а потом смог, наконец, дотянуться и до оружия. Короткая усмешка Саттара страшно раздразнила. От мирного настроя не осталось и следа: «Ну, только попадись мне сейчас кто-нибудь».

Деревня выглядела на удивление пустой, будто окрестным господам именно теперь потребовались разом все батраки. Вальяжно рассевшаяся на скамейке кошка, завидев чужаков, бросила вылизываться и благоразумно скрылась за забором. Из скромной хаты у дороги вышла, прихрамывая на одну ногу, закутанная по самые ноздри бабка с маленькой корзиной. Размахивать мечом снова расхотелось: Гашеку казалось, что если старушка вдруг заговорит, то обязательно голосом покойной кормилицы Гавры.

Одновременно, как по команде, глубоко и пугающе замычали лоси. Бабка медленно подняла круглую голову, и блеклые глаза тоже округлились. Батрачка качнулась на месте, а потом вытянула руки вперед и заверещала:

– Смертоносицы! Возвернулися смертоносицы!

Гашеку стало легче: голос незнакомый. Тяжелый меч тихонечко скользнул в ножны. Бросив корзину, бабка развернулась на пятках и помчалась обратно в дом.

Несколько вскриков вдалеке – и деревня затихла, как будто вымерла, возродив в памяти удручающие виды брошенного жителями поселения под Тардой. Только вместо замковой башни здешнюю картину венчала высокая мельница на окраине.

Чужаков немилосердно облаяли собаки, и на этом сопротивление кончилось. Гашек пару раз замечал движение в дверных щелях, но ни один из жителей не решался выйти наружу. И все-таки действовать следовало быстро, пока местные не сообразили, что опасность не столь уж велика.

Они с Саттаром оббежали несколько дворов, пока Танаис поддерживала иллюзию угрозы. «Обман – дело нехитрое, – объяснял давеча громила, посвящая в тайны искусства фокусников, – если умеешь морду держать кирпичом». Выбирать здесь оказалось особенно не из чего, но совсем уж неподходящих лошадок, старых или не вполне здоровых, Гашек решительно забраковал – хотя хаггедец так торопился, что мог загрести и жеребят. Когда воры вывели из стойл пятерых разномастных коней и прихватили пару крепеньких мулов, Саттар подозвал сохатого.

– Хватит, закругляемся.

– Почему хватит? – нахмурился Гашек. – Еще же…

– Двигай! – рявкнул громила и в одно движение взобрался на спину лося, потянув за собой на веревке двух бойких жеребцов.

Услышав из ближайшего сарая приглушенный вздох человека, скорее разгневанного, чем испуганного, Гашек решил не возражать и сел на единственного оседланного коня. Разделив между собой свободных лошадей и мулов, они с Танаис поспешили вслед за Саттаром по проселочной дороге. Но нехорошее предчувствие, засевшее в затылке с самого утра, как назло, обрело теперь живое воплощение.

Этому человеку было что терять. Крепко сжимая надтреснутую рукоять вил, он весь дрожал, как мокрая псина. Гавкал тоже по-собачьи – не получалось разобрать ни одного слова из его угроз. Саттар и Танаис, похоже, не собирались тратить на него время: они резко взяли левее, чтобы пройти мимо на безопасном расстоянии. Гашек с дороги не свернул, думая: «Просто дурной батрак с вилами. Я могу его победить». Он ткнул конский бок пяткой, потянулся к ножнам на поясе.

И батрак превратился в «осла».

Танаис придержала сохатого, обернулась на крик, но больше ничего не предприняла – только нежно, по-матерински улыбнулась. Громила выругался по-хаггедски: такого ругательства, емкого и ядовитого, как змеиный укус, Гашек еще не слышал. Он вытер кровь о конский чепрак; рука отяжелела, словно окованная стальным браслетом. С лица Гашек теперь, верно, походил на человека, готового изречь глубокую мудрость, потому что разум наотрез отказывался работать. Веревка, тянувшая украденных лошадей, дернулась, когда они начали отставать. Гашек бессознательно подстегнул их. Хватит, закругляемся, пора отсюда бежать.

Обратный путь проделали молча, под недовольное ворчание коней и отрывистые звуки вечно бодрствующего леса. Почти у самого замка громила подъехал поближе, прокашлялся, издал неопределенный звук:

– Г-хм!

Но не произнес ни слова.

Гашек перебирал в пальцах нечесаную гриву. Саттар махнул рукой и предоставил его самому себе.

За время их отсутствия надо рвом вырос достаточно крепкий мост. Перетащив последнюю часть упакованного в немаленькую сумку груза, Бруно присел, чтобы перевести дух, и поприветствовал только кивком. Сохатых отпустили, наконец, восвояси; провожая их взглядом, Саттар с присвистом произнес пару фраз, обращенных к Танаис, и сделал неприличный жест, который она, кажется, не оценила.

Способность более-менее ясно мыслить вернулась к Гашеку, когда главарь попросил их с Куницей подготовить остальных коней: четко поставленная задача помогла собраться. Бруно же отвел в сторону мулов и вместе с хаггедцем принялся навьючивать тяжелые сумки.

– Что там у них?

– Плата, – с неохотой буркнул Куница, туговато затянув ремень под седлом, когда-то лежавшим на спине буланого красавца.

Гашек не стал допытываться, мало ли что. Об этом можно спросить кого-то другого. Куница быстро справился с конской сбруей и отошел подальше от воды вместе с Танаис, вполголоса с ней переговариваясь. Хаггедка посматривала в сторону замка и немногословно отвечала.

Когда Гашек почти закончил седлать последнюю кобылу, его вдруг замутило; схватившись за живот, он крепко зажмурился, надеясь остановить головокружение, и прислонился лбом к теплому чепраку.

– Кабанчика слегка недожарили, – сказал главарь, ободряюще стукнув Гашека по спине.

Его от этого едва не вырвало, но он смог изобразить улыбку. Переждав короткий приступ недомогания, расправил плечи и заметил движение по ту сторону моста: Немтырь, необъяснимо счастливый, исчезал за закрывающимися воротами. Гашек обернулся, вопросительно взглянув на Бруно.

– Он остается?

– Конечно, – сверкнув глазами, ответил главарь. – Теперь Немтырь – хранитель очага.

– И что это значит?

– Что у него нет больше других забот, кроме огня в этом очаге. Он сам так захотел, и я его понимаю. Рано или поздно приходит пора обрести дом, который станет твоим последним пристанищем.

Гашек пожалел, что не успел даже помахать. «Прости, что огрел тебя лопатой», – сказал бы он, наверное, на прощание. Ворота вздохнули в последний раз. Гашек вздохнул тоже. В этом всеми забытом месте его почти ничего не тревожило, а с недавних пор один день покоя казался запредельной роскошью.

Наконец все собрались в дорогу – вот только все, да не все. Гашек искал глазами медный отблеск волос. И лишь теперь окатила жгучая волна осознания: девочки, которую Гашек вынес из горящей усадьбы и за которой всегда приглядывал, рядом больше нет – она ушла в неизвестность совсем одна, решив, что не нуждается в его присутствии и поддержке. Он похлопал по карманам на груди, будто надеясь отыскать там что-нибудь, что сможет немедленно вернуть все назад, жадно вгляделся в разбитые окна – вдруг Итка просто спряталась в замке?

Только она никогда не умела прятаться. Гашек вспомнил далекие киртовские дни, когда прошлое оставалось прошлым, а о будущем всегда заботились другие. «Когда я вырасту и выйду замуж, ты ведь тоже поедешь со мной в Тильбе?» – спрашивала она, пока он чистил копыта Ворона. Гашек потом щекотал ей бока и отвечал: «Конечно. Куда же ты без меня».

Наверное, тогда Итка говорила не всерьез – понимала, что это, скорее, Тильбе приедет в Кирту. Потому-то и женится. Так, в отличие от батраков, устроены господа.

– Скажи мне, на кой ляд ты его убил? – ударил в голову, молотом по наковальне, хрипловатый голос хаггедца-громилы.

Гашек не знал, как ему ответить. И, что намного хуже, не знал, как ответить себе – на этот и многие другие вопросы.

Глава 17. Туз мечей

Сняв капюшон, Марко Ройда вздохнул. Он едва ли мог быть намного старше Бруно, но весь облик его говорил о том, что человек этот прожил долгую и чудовищно несчастную жизнь. Среди глубоких морщин на лбу – длинный шрам от виска до виска, и Итка, к ужасу своему, догадывалась о его происхождении. Взгляд усталый и блеклый, задержавшийся на ней мельком и снова заиндевевший словно бы изнутри. Марко достал из грязи арбалетный болт и вытер его о прохудившийся плащ.

Итка сжала и разжала кулаки.

– Оставь лошадь за домом, – бросил Марко вместо приветствия, – и проходи за мной.

Она, шагая медленно и неуклюже, словно по шею в воде, провела вороную вдоль укрепленной стены и привязала поводья к тоненькой осине. Как завороженная, развернулась на месте, чтобы сделать несколько шагов к аккуратной хижине и остановиться. «Чуть не забыла», – потом укорила себя Итка, неся под мышкой плотный сверток ткани, в котором спрятала тяжелую булаву. Кобыла проводила хозяйку негромким ворчанием.

Скромная обстановка хижины производила гнетущее впечатление: в этом доме не хотелось жить, здесь хотелось думать о смерти. Вместо окна – две узенькие бойницы, украденный свет из которых падал на пустой стол и скамью, накрытую волчьей шкурой. Марко жестом предложил сесть, а сам склонился над большим деревянным ящиком.

– Как ты нашла меня?

– Я путешествовала с ханзой Бруно. Вчера ночью сбежала.

На мгновение Марко замер, а затем медленно опустил широкие плечи. Он сидел спиной к Итке, перекладывая в ящике что-то тяжелое, и она не могла видеть его лица. Без лишних деталей рассказав о побеге из Кирты и пути, который привел их с Гашеком в Столицу на выступление «скоморошьей труппы», она ждала – сама не зная, чего. Неуютные стены давили неприветливой пустотой. Наконец Марко, выпрямившись во весь рост, обернулся.

– Где они?

– В заброшенном замке к югу отсюда.

Итка хотела добавить, что сделала все, чтобы их задержать, но от кровавых воспоминаний бросило в пот.

Марко ненадолго задумался.

– Ты с дороги. Голодна?

– Да, – честно ответила она, только теперь почувствовав, как тяжелеет язык. – Очень.

Марко открыл дверь погреба, которую иначе Итка могла бы, наверное, не заметить: вход притаился в самом темном углу избы. Вскоре на столе оказалась полная миска не то капусты, не то чего-то и вовсе неизвестного. Хотя будь это даже вареный репей, который в детстве приходилось жевать через силу, Итка съела бы его с удовольствием.

Марко подвинул к столу большой ящик и сел напротив, сняв с полки полный кувшин воды. Итка поднесла ложку ко рту, но сердце неожиданно замерло от беспокойства.

«Мы выкурим Ройду из его лесной норы».

– Они знают про это место, – затараторила Итка, – нужно…

– Позже, – перебил Марко и указал на миску рукой, уродуемой чересчур короткими ногтями. – Сначала поешь.

– А ты?

Он повел плечом.

– В этом доме все рассчитано на единственного жильца.

За едой Итка несколько раз перекладывала на коленях тяжелый сверток. Отчего-то она не решалась положить его рядом с собой на скамью. Марко замечал эти неловкие движения, но не вмешивался, пока Итка не оставила ложку в миске, чтобы устроиться поудобнее.

– Что там такое?

– Это… Я привезла это тебе, – запнувшись на вдохе, ответила Итка и собиралась продолжить: «В знак чего? Доброй воли – чьей? Примирения – с кем? Любви?..»

Марко не протянул руку, чтобы взять сверток, ждал, пока она предложит сама. Итка молча развернула ткань и положила на стол.

Марко посмотрел на булаву так, будто Итка должна на этот счет объясниться. Потом молча пришел к некоему заключению и едва ли не ласково коснулся деревянной рукояти. Итка вспомнила, как в оружейной впервые взяла булаву и подумала: «Этим сражаются? Она ведь такая тяжелая, что с ней только топиться».

– Ты, наверное, совсем не так себе это представляла, – вдруг произнес Марко со странным движением в голосе. – И я тоже.

«Я никак себе это не представляла, – не ответила ему Итка. – Я пыталась выжить».

– Откуда ты знал, что я тебя найду?

– Не знал. – Он покачал головой. – Надеялся. Мне всегда было сложно выражать чувства, но я очень рад тебя видеть, Итка.

Остро защипало в горле – только сейчас Марко назвал ее по имени.

– Я тоже рада, – не слишком уверенно сказала она. – Хотя раньше мне хотелось плюнуть тебе в лицо.

Он удивился.

– Всего лишь? Ты не кровожадна. Наверное, это в тебе от Ветты. – При этих словах Марко мельком взглянул ей в глаза. – Ты должна кое-что знать. Тогда я уехал, потому что не мог…

– Я это знаю, – вмешалась она, чтобы он больше не видел нужды оправдываться. – Она хотела, чтобы ты оставил дядьку в живых. – Теперь, видя Марко прямо перед собой, Итка с трудом хваталась за одну из десятков мыслей. Слишком много накопилось вопросов, на которые она не надеялась получить ответы. Итка прекратила попытки их сортировать и выпалила первое, что пришло в голову: – Расскажи мне, ты любил маму? По-настоящему?

Марко опустил взгляд. Давно не стриженные седые волосы легли бледной тенью на обветренное лицо. «У Куницы никто не лжет», – отозвалось из прошлого болью и горечью. «Как бывает досадно, – сказал как-то на трезвую голову дядька, – что мы, моя девочка, те, кто мы есть».

– Ветта, – начал Марко размеренно и осторожно, как будто ступал по тонкому льду, – была моим безмятежным сном. Но она умерла, и я проснулся. Тогда я понял, отчего мне не по себе в родных стенах, среди батраков и в заботах об урожае. Я должен был вернуться обратно в Хаггеду. На войну.

Итка ожидала другого ответа. «Те, кто мы есть», – напомнил дядька Войцех.

Они молчали, не поднимая глаз друг на друга – чужие, незнакомые люди одного имени, одной крови. Итка погладила мех на воротнике и у самой шеи сжала ладонь в кулак, выдергивая рыжие волоски: она проделала очень долгий путь, чтобы этот разговор состоялся. Расправив плечи, спросила:

– Что было в Хаггеде?

– Там было все, – расплывчато ответил Марко. – Бруно не рассказывал тебе, как спас мою жизнь? Раньше он любил кичиться своими подвигами.

– В тот раз он был на удивление краток.

– Тогда слушай.

Его голос слегка изменился, став глубже и тише. Итка смотрела не отрываясь, как маленький Еник на старика, который рассказывал страшную сказку.

Только это совсем не сказка.

Погода портится. Он, промокший до нитки, все равно сохраняет бодрый настрой: что в этом мире может его огорчить? Он молод, силен, говорят еще, будто недурен собой – и не так давно заслужил настоящее почетное прозвище. «Господин Марко, – обращается к нему теперь солдатня, – Крушитель Черепов».

Из тех, кто приехал в Хаггеду с ним, остались уже немногие, но каждый из них умудряется задираться за десятерых. Все они здесь, рядом, злые и продрогшие, но гордые и нацеленные на победу. «Не берите в голову, господин, – выражает поддержку Ристек, преданный оруженосец. – Этот сыч каждый раз обсирается, увидев боевую колесницу».

Марко и не думает больше о недавней ссоре со стариком – он уже высказал брату владыки все, что хотел. Теперь нужно выполнить, наконец, приказ, который отдали, чтобы на время убрать Марко с глаз долой, и вернуться туда, где ему самое место – на передовую, в грязь, пот и кровь.

Война – его ремесло; он знает ее законы, чувствует в собственных легких ее тяжелое, смрадное дыхание. Она отвратительна и понятна, как подгнивающая в сырости книга, в которой записаны имена павших – многие из них Марко вписал туда сам одним ударом булавы. «Ведь должна же быть где-то такая книга?» – спросил Ристек после битвы на Сонном поле, окинув взглядом десятки и сотни остывших тел, которые вчера еще двигались, дышали и говорили. Этого Марко не знал, но вполне представлял себе, каким увесистым мог быть подобный том.

С того дня прошел уже целый месяц, на войне – почти что целая жизнь. За это время тут похолодало, небо налилось желчью, а дикари неожиданно осмелели. В последней стычке многие берстонцы получили ранения, и теперь Марко должен найти неподалеку место, где можно встать лагерем и разместить их в тепле. С этим несложно справиться: будь у командующего столь же хорошее чутье, не пришлось бы доказывать, что придуманный Марко способ борьбы с колесницами стоит проверки. «Я в достаточной мере восхищен вашей личной отвагой, – снисходительным тоном сообщил господин Шилга, – но вы не полководец». Марко ловит пальцами зудящую под ухом гнусь и делает людям знак подойти поближе.

Перед ними поляна на берегу неглубокой реки, усеянная разной высоты пеньками; можно подумать, здесь раньше паслась гигантская лошадь, как траву подщипавшая все деревья. Посреди поляны – будто бы заброшенный длинный дом. Марко думает: «Слишком благостно» – и подбирается к нему осторожно, с щитом у сердца, ожидая атаки в любой момент. На земле, где каждая собака может оказаться твоим врагом, быстро привыкаешь не выпускать оружие из рук. И настает миг, когда приходится его обнажить.

Дом все так же пуст, окна его заколочены изнутри, но Марко крепко сжимает рукоять булавы, завидев на той стороне поляны группу неизвестных. Они, кажется, расслаблены, даже смеются, однако вооружены и чересчур хорошо одеты. Разговаривая, не присвистывают на каждом слове – значит, по крайней мере, не хаггедцы. Их шестеро против шестерых. Марко устраивают эти шансы.

Его люди выходят из укрытия, чужаки застывают на месте. Один из них, высокий, с бритыми висками и косой на затылке, всматривается во встречных с той же целью, что и Марко – выявить лидера.

«Я так понимаю, вы из армии господина Шилги», – говорит этот человек голосом, который подошел бы скорее поэту, чем воину. Марко на это не ведется, и незнакомец продолжает: «Меня зовут Бруно. Мы идем из Гроцки, чтобы к вам присоединиться».

Они сходятся у порога длинного дома, представляются и приветствуют друг друга по-союзнически, но металлическая тяжесть недоверия висит у каждого над головой. «Гроцка – это где виноград хороший?» – почесывая шею, спрашивает бывший запойный пьяница Ристек, не бравший в рот ни капли спиртного со дня своего первого боя. «Лучшее вино делают в Сааргете, – с улыбкой отвечает Бруно, – но Гроцка отличилась талантливым художником».

Марко прокашливается – проклятая сырость – и вдруг вскидывает сжатый кулак: «Всем молчать». Скрип, напоминающий шаги, повторяется со стороны дома: что же, он, получается, не пустой. Они оставляют двоих на страже; Бруно вызывается пойти первым, но Марко молча снимает засов, и они переступают порог одновременно.

Дождевая вода тонкими ручьями льет с людей, и изрытый кротовыми норами земляной пол жалобно всхлипывает под ногами. Если здесь не положены доски, что тогда могло так скрипеть? Вокруг жутко темно, и единственное пятно света – зазор в высокой соломенной крыше – показывает лишь сломанный, замшелый пиршественный стол.

Внутри дом кажется много больше, чем выглядит снаружи. Может быть, из-за темноты? Глаза постепенно к ней привыкают, начинают замечать юркие перебежки обосновавшихся здесь грызунов. Ристек говорит: «Я займусь огнем». Бруно выходит на свет, и бледный луч играет на серебристой бусине в его волосах. «Что за глупость?» – успевает задаться вопросом Марко, прежде чем кто-то несмело кладет ладонь ему на плечо и шепчет: «Не шевелитесь».

Он поворачивает голову на этот шепот и чувствует, как вцепившиеся в доспех пальцы начинают дрожать. Потом один из них выпрямляется, указывая на что-то впереди. Марко переводит взгляд в том направлении. Черное пятно, простое отсутствие света, обретает форму и становится присутствием тьмы.

У противоположной стены Ристек зажигает огонь, но мрачная тень, метнувшись к яркому пламени, в это же мгновение его пожирает. «Да что за херня», – сетует оруженосец, и это последние внятные его слова.

Марко поднимает щит и делает шаг назад, потому что тьма открывает глаза.

Предсмертный вопль Ристека еще звенит в ушах, когда воины по приказу строятся в кольцо и поднимают мечи. Те двое, которых оставили снаружи, прибегают на шум, и входная дверь за ними захлопывается – вряд ли от сквозняка. Тень растворяется в глубине бесконечного зала, но ее присутствие скрежещет по сердцу, отравляет страхом нечистый воздух.

«Выходи, дикарь!» – орет один из тех, кто пришел с Бруно, и с готовностью выставляет клинок. Марко слышит словно у себя в голове на странность разборчивую хаггедскую речь, а потом понимает, что это бормочет шепелявый берстонец. Но их здесь двенадцать – теперь одиннадцать, кто-то из вновь прибывших картавит, а в отряде Ройды есть один заика. Все еще не понимая, откуда голос, Марко случайно бросает взгляд на высокий стул во главе стола и замечает, что место отнюдь не свободно. «Шемья, шемья, моя шемья!» – шепчет кто-то сломанным, сорванным голосом. Этот шепот – у них над головами.

Выживают те, кто успевает обернуться на крики погибающих. Кольцо обороны распадается. Марко наносит удар, но промахивается и отступает спиной к стене. Глаза не могут уловить движения противника: слишком быстро он перемещается из тени в тень, каждый раз забирая по одной жизни.

Тот, смелый, который звал «дикаря» на бой, оказывается напротив, и по тому, как парень держит одноручный меч двумя руками, Марко делает неутешительный вывод. Заику, пытающегося прорваться к выходу, нечто мертвой хваткой вытягивает из полосы света.

Беднягу больше никто не видит, но влажный звук разрываемой плоти навсегда отпечатывается в памяти. На смену этому звуку приходит писк такой громкий, как будто дюжине крыс отдавили хвосты, а потом все обрывается и затихает. Раздается откуда-то голос Бруно: «Ты живой, Крушитель Черепов?»

Марко односложно откликается, и голос продолжает: «Мы его достали. Это всего лишь человек. Похоже, он очень долго был тут один». Марко хочет сказать: «Не один», но, когда снова смотрит во главу стола, стул оказывается не занят. Рваная тень того, кто его оставил, вырастает за спиной неумелого смельчака. Марко предупреждает его об опасности и чувствует, как от чужого дыхания встают дыбом волосы на затылке.

Резко разворачивается, бьет наотмашь, но острые шипы туго вязнут там, где должна быть… голова. Лица уже нет, а на его месте – древесная кора с трещинами. Из горла, разодранного изнутри, стекает вязкая кровавая слюна. Это не человек, это просто не может быть человеком, у людей черепа не обрастают мхом. Когтистая лапа, которая была когда-то рукой, отбрасывает булаву, как детскую игрушку. Марко пятится, прикрываясь щитом, и вдруг оказывается на земле. Смельчак снова орет, на этот раз от ужаса, а в пятне света, как статуя победителя, вырастает фигура Бруно.

Мелкая крыса бежит по ноге Марко и прыгает на щит, подбирается к лицу, но он вовремя откидывает ее в стену, ломая хребет. Смельчак во все горло зовет на помощь. Фигура на свету достает из-за пояса нож. Между ударами сердца Марко думает: «Я погиб». Неужели вот так, напрасно и бесславно? Он собирался прожить еще хотя бы лет двадцать, но смерть уже здесь, прямо перед ним, и никак от нее не спастись. От ее грязной шерсти смердит тысячей трупов. Смерть рычит, завывает и тянет к нему изломанные конечности.

Крик застывает у Марко в горле, будто на шее затянули петлю, холодеют губы, немеет язык. Чудовище вырывает щит из рук. Теперь – все, никого, ничего не осталось, «прости меня, брат, это я рассказал отцу про подсвечник». Марко, не моргая, глядит гибели в лицо и видит, как на нем расплывается большое пятно.

Клокочущий вой превращается в визг, врезается в гнилую плоть лезвие кинжала, и в этот момент Марко рывком поднимают на ноги. Нетопырь взлетает под крышу, пока его не прихлопнула тяжелая лапа, Бруно наносит чудовищу еще один размашистый удар. Мрачная тень с застывшей гримасой, кажется, задевает человека когтями, но потом он снова оказывается ловчее. «Беги отсюда, дурак!» – рычит он, с силой толкает Марко в плечо и в два быстрых движения добивает противника – если в нем оставалась жизнь, чтобы ее отнимать.

Полосу света темной стрелой пересекает нетопырь, под ногами мешается чей-то труп. «Жильма, твою мать! – зовет Бруно срывающимся голосом. – Горун!» Смельчак не отзывается, а на пиршественный стол падает оторванное черное крыло.

Марко выбивает дверь и слепнет от ударившего в глаза серебристого света: дождь успел закончиться, позволив неприветливому солнцу выглянуть из-за туч. Они ставят засов на место, и Марко понимает, что умрет, если прямо сейчас не глотнет воды; на коленях он подползает к луже и пьет из нее, как взмыленный конь. Бруно ложится на спину у крыльца длинного дома и истерически смеется: «Мать твою, даже Горушка! Что ж за… ха-ха-ха-ха!»

Когда они добираются до своих, Марко задает волнующий вопрос: «Почему я, а не он?» – не представляя, каким может оказаться ответ. Бруно поправляет повязку на свежей – несерьезной – ране, всматривается цепкими зелеными глазами и вдруг говорит: «Потому что я здесь по поручению твоего брата».

Марко прочищает горло: «Тебя прислали за мной следить?» Потирая вплетенную в волосы бусину, Бруно мотает головой: «Это никак с тобой не связано».

«Гребаный подсвечник, – думает Марко, а вслух спрашивает: – Тогда с чем?»

Итка вскинула голову.

– Он искал амулет, который дает силу десяти медведей?

– Если бы только десяти, – очень сухо произнес Марко. – Как много ты знаешь о колдовстве?

«Знаний никогда не бывает достаточно», – сказал Бруно, подводя итог одной из своих баек. Итка сделала глубокий вдох. В ушах забилось еще одно, маленькое сердечко. Мышка забралась наверх по ножке стола и прыгнула прямо в ладонь; Итка почесала крохотную голову пальцем. По повисшей в воздухе напряженной тишине стало очевидно, что Марко расценил знак верно. Отпустив мышь восвояси, Итка решила спросить о другом:

– Зачем Гельмуту понадобился этот амулет?

Марко как будто очнулся от оцепенения.

– А почему люди ищут власти? Гораздо важнее, зачем он теперь нужен Бруно. Он говорил тебе, что его мать была хаггедкой?

Итка отвела глаза, через бойницу заметила, как взметнулся черный конский хвост, и подумала: «Нужно тебя напоить. Вдруг ты только выглядишь такой безразличной, а на самом деле тебе нужна забота».

– Не говорил. Но я подозревала.

– А о том, что мы с ним почти год воевали бок о бок? – Итка только беззвучно открыла рот, Марко поджал губы и цокнул языком. – После случившегося Бруно не перестал думать о задании, но решил на время остаться в армии. В походе я узнал его достаточно. Уверен, теперь он убивает берстонцев с таким же задором, с каким резал хаггедцев. Он поделился со мной своей историей от самого детства до смерти отца, не называя никаких имен. Кроме одного – имени любимой женщины, которая помогла ему бежать из замка прежде, чем люди мачехи до него добрались. Когда Ветта сказала, что хочет назвать сына Войцехом, я подумал, будет правильно дать этому имени новую жизнь. Хорошо, что Свида исполнил мою волю. И хорошо, что ты не родилась мальчиком.

«Иначе ты и меня презирал бы, как Войцеха», – подумала Итка. В ее голос просочился яд:

– Может, тебе будет отрадно знать, что дядька страшно мучился перед смертью?

– Да, – прямо ответил Марко, – он это заслужил. Недостойный и мерзкий был человек.

Итка сорвалась.

– Ты меня бросил! – выкрикнула она ему в лицо. – Ушел и оставил ребенка на такого человека! Именно этот недостойный человек был рядом со мной, когда погибла бабушка!

– Я тоже там был, – спокойно возразил Марко. Она не спросила, как это вышло: он хотел рассказать все сам. – После поражения в Клюквенной пади, за год до конца войны, я перестал спать, потому что каждую ночь ко мне приходила Ветта. Звала на помощь, плакала, умоляла ее навестить. Я думал, что могу с этим жить, но потом мои сны превратились в кошмары. Ветта выла не своим голосом, корчилась в мучениях, впивалась мне ногтями в лицо. Это продолжалось неделю за неделей, и однажды я сдался. Покинул лагерь в темноте и помчался на запад, к ее кургану. Когда приехал в Ольху, она уже горела. До госпожи Берты я добраться не смог, только Гашека оттащил подальше от огня. Он был такой чумазый, что я даже не сразу его узнал. А тебя…

– Теперь я это помню, – сказала Итка. Как бы ей хотелось, чтобы Гашек мог быть здесь сейчас. – Почему ты не остался?

– Потому что я дезертир, – дрогнувшим голосом ответил Марко. – Недостойный, ничем не лучше Войцеха. Я бросил меч и навсегда потерял честь. Как можно после такого вернуться домой? – Боль, с которой он произнес эти слова, отозвалась в Итке, как собственная. – О мире с Хаггедой я узнал, наверное, позже всех, и дела стали только хуже. Я искал смерти, которая имела бы хоть немного смысла – по крайней мере, больше, чем моя жизнь. Но получилось так, что я вытащил на берег человека, который едва не утонул в болоте вместе с груженным трофеями конем. Я представился чужим именем и не смог отказаться, когда он позвал меня к себе на службу. По дороге господин Артуш без умолку болтал о жене: как встретил ее много лет назад, как она была богата и благородна, а он отважен и влюблен. Рассказывал, что добивался ее руки, принося на блюде одну за другой головы хаггедских воительниц. Когда подъезжали к замку, тыкал пальцем в башню, с вершины которой она выкрикнула «да». Так я попал в Сааргет.

Итку передернуло: «Бруно, сааргетский ублюдок». Она почти ощутила на себе прожигающий взгляд его зеленых глаз.

– Ты знал, что это за место?

– Выяснил через некоторое время. Артуш сделал меня начальником стражи, и один из моих подчиненных обмолвился, что здесь когда-то заживо сожгли женщину, любовницу господского ублюдка. Постепенно все встало на свои места. Сразу после свадьбы сестра Бруно объявила награду за его голову – поэтому он так внезапно исчез на одной из наших стоянок. Я спрашивал Артуша, чем все кончилось, и из его слов понял, что она своего добилась. Им не стоило знать о моем знакомстве с Бруно, а вот о том, кто я такой, они догадались быстро. Договорились, что это останется в кругу семьи. Несколько лет все было спокойно. – Голос Марко словно оттаял из-подо льда. – Я учил близнецов обращаться с оружием, младшего помню еще в колыбели. Близнецы – это мальчик и девочка. Артуш сначала был против того, чтобы его дочь тренировалась вместе с братом, но госпожа Мергардис его убедила.

Стало тесно и душно, вернулись непрошеные воспоминания: последние слова этой женщины были о ее детях.

– Значит, так ее звали, – тихо сказала Итка, сглотнув подступившую к горлу желчь. – Мергардис – красивое имя.

Лицо Марко еще сильнее осунулось и помрачнело.

– Она мертва, да?

Итка едва заметно кивнула: «Да, и я участвовала в ее убийстве». Он не сдержался и ударил кулаком по стене так сильно, что задрожал стол. Показалось, будто скрипит старое колесо – с таким трудом Марко все-таки взял себя в руки. «И по чьей же вине я родилась преждевременно?» – думала Итка, чувствуя, как катится по спине капля пота. Несмотря на поганый привкус во рту, опять захотелось есть.

– Ох, – вздохнула Итка и, расстегнув кафтан, жадно отпила воды из кувшина.

– Пусть Бруно думает, что победил, – процедил Марко, будто вовсе не замечая духоты. – Он еще не знает этих детей. Госпожа воспитала их в ненависти ко всему хаггедскому, а сила ненависти разрушительна. Смерть отца сплотила их, а теперь… без матери они будут стоять друг за друга горой. Хотя, конечно, у всех есть слабости, – заговорил он несколько мягче. – Мергардис боролась с ранним пристрастием Освальда к девицам и выпивке, но что поделать, если он растет на винодельне? В Сааргете всегда откупорена по меньшей мере одна бочка красного. А что до Ортрун… – Взгляд Марко стал потерянным, будто мысли его унеслись далеко. – Ты чем-то на нее похожа. Не лицом, но…

– И в этом ее недостаток? – скривившись, уточнила Итка.

– Нет. Конечно, нет. – Он снова пришел в себя. – Извини меня, я отвлекся. Беда Ортрун в том, что она, возможно, бесплодна. У нее не бывает женских кровотечений, хотя она твоя ровесница. Госпожа Мергардис держала это в строжайшей тайне, советовалась с лекарями и надеялась, что со временем все наладится. Но когда с брачным предложением прибыл гонец от Корсахов, ей пришлось согласиться.

Марко говорил об этом с таким спокойствием, что Итка напряглась. Отдавал ли он себе отчет в том, как эти сведения можно использовать?

– Похоже, тайна не так уж строга, раз в нее посвящен мужчина.

– Госпожа не знает, что я знаю, – по ошибке сказал он о ней, как о живой. – Ортрун мне доверяет. Может быть, даже чрезмерно.

«Это точно», – отметила про себя Итка, покрутив в руках ясеневую ложку. Что за угрюмый дом: всего одна ложка, одна миска и хозяин, который не ждет гостей.

– Погоди. – Итка зажмурилась, чтобы не упустить внезапную мысль. – Если ты все эти годы жил в Сааргете, кто тогда притворялся Горуном Жильмой?

– Никто им не притворялся. Эта хижина, и частокол, и ловушки – все его рук дело. Не знаю, как, но он выжил в том длинном доме, выполнил задание Гельмута и вернулся домой с помутненным рассудком. Я встретил его случайно, когда вытаскивал Освальда с чужого сеновала, и Жильма едва не выдал мое настоящее имя всей округе. Кричал, что из-за амулета на меня падет гнев Матушки, как когда-то на моего брата. Мне пришлось отправить парня домой, оттащить Жильму за угол и убить. Как оказалось, за нами наблюдали. Люди Бруно должны были схватить Освальда, но заподозрили, что я что-то знаю, и передумали гнаться за ним. Я их не ждал и не справился, а после… – Он нервно сглотнул. – Они узнали от меня почти всю правду. Войцех стал крайним. Будто бы обчистил карманы Гельмута после убийства и припрятал все, что нашел. Они не собирались избавляться от меня, пока не достанут Корень, и я сбежал при первой возможности.

«Все-таки убил дядьку, – стараясь не вспылить, подумала Итка, – чужими руками». У нее едва не свело челюсти.

– Так где же он на самом деле, этот его дурацкий амулет?

– В Тильбе, – ответил Марко, и Итка опешила. – Уже очень много лет. В последний раз я видел его на шее покойного Вернера.

– Как так вышло? Он хоть знал, что это такое?

– Не думаю, что даже Гельмут до конца понимал, с чем столкнулся. Я смог разобраться далеко не сразу, но ты мне очень в этом помогла.

– При чем тут я? – не поняла Итка.

– Когда Ветта забеременела, мы со Свидой решили, что нужно переделать под нее братнин кабинет. Как только сдвинули кровать, стало ясно, почему я не мог ничего разобрать в записях Гельмута: самые важные из них он спрятал. Среди прочего я нашел перечень всего, что он отдал в награду человеку по имени Горун Жильма. Огромная сумма, можно расходовать ее целый год. Я перерыл весь замок, но амулета нигде не нашел. Вот только Гельмут не расстался бы с ним просто так. А потом я получил тревожное письмо из Тильбе, поехал туда, чтобы проведать Вернера. Нишка встретила меня вся бледная, отвела к нему. Паралич отступил, но Вернеру стало хуже. Он сошел с ума. Его приходилось держать в цепях, чтобы он никому не навредил, а его кожа… – Марко сделал неопределенный, дерганый жест пальцами. – Я видел подобное в длинном доме. Вернеру никто не смог бы помочь. Думаю, Гельмут передал амулет другу, когда заподозрил, что заболевает, и, к сожалению, в его характере было ничего при этом не объяснить. Судя по записям, он пытался найти решение, но не смог. Или не успел. Посвящать Нишку в эту историю слишком рискованно, так что я не стал ничего говорить.

– Почему рискованно?

– Потому что она женщина.

– И что с того?

Марко не сразу нашел слова.

– У меня было время подумать об увиденном в Хаггеде. Иш’тарзы очень хороши в бою, но мы проигрывали не только им. Ты слышала о битве при Сосновом Утесе? – спросил он и, когда Итка мотнула головой, с досадой продолжил: – Первое, самое жестокое из наших поражений. Черный день. Сколько людей пало от рук других людей, столько же погибло от когтей и клыков. Всякая живая тварь на этой земле, до последнего муравья, обратилась тогда против нас. В знак того, что они не отступят, хаггедцы встали спиной к скале, а на ее вершине, ручаюсь тебе, я видел их царицу. Я точно знаю, она наслала на нас особое колдовство. Бруно считал, что амулет, за которым охотился Гельмут, не единственный в своем роде. А я предполагаю, что только женщина может обладать этой силой без вреда для себя.

– Она обязательно должна быть колдуньей?

– Не знаю, это просто догадка. В любом случае помни об осторожности и не подпускай к Корню своего мужа.

– Странно, что ты не доверяешь Нишке, но при этом волнуешься за Отто.

– Если Освальд станет нашим владыкой, будет еще одна война, – без тени сомнений заявил Марко. – Мы снова проиграем, и страна этого не переживет. Сейм должен выбрать Отто Тильбе, Итка. Помоги ему победить.

– Так ты мне все это рассказываешь, чтобы…

– Чтобы ты знала, как действовать дальше. Бруно хочет лично возложить обруч на голову нового владыки, сделать его своим должником и заставить признать права ублюдка на Сааргет. Ты знакома с ним и должна понимать, что этого допустить нельзя. Ты – госпожа по праву рождения, ты владеешь землей и вместе с ней судьбами. Если все сложится как нужно, в твоих руках окажется Берстонь.

– Если все сложится как нужно, – повторила Итка, – я стану только женой владыки.

– Я повидал немало за свою жизнь, – произнес он, ужасно напомнив при этом Свиду. – С годами начинаешь разбираться, чего и от кого ожидать. Теперь я смотрю на тебя и думаю, что ты будешь владычицей.

– Но…

Вместо ответа Итка неожиданно длинно зевнула. Губы Марко дрогнули в подобии улыбки.

– Мне давно не выпадало возможности поговорить с кем-то… по собственному желанию. – Он очень постарался выстроить речь так, чтобы не пришлось упоминать пытки. – Наверное, это утомляет.

Итка, в самом деле измотанная последними событиями, смутилась.

– Нет, я просто скакала всю ночь. Мне бы напоить лошадь.

– Я все сделаю, – заверил Марко. – Отдохни. Еще успеем обсудить планы на будущее.

Она растерянно огляделась.

– А где я могу?..

– Скамья была подлиннее, пока мне не понадобилась хорошая доска, – словно извиняясь, объяснил Марко. – Можешь ящик поставить в ноги, думаю, этого должно хватить.

Едва Итка преклонила голову, весь сон испарился. Опять бросало в жар, хотя без кафтана становилось зябко. Никак не удавалось найти удобную позу. Марко отсутствовал довольно долго и вернулся, когда Итка собиралась уже пойти за ним. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене, отвернулся от света и устало прикрыл глаза.

– Ты всегда спишь сидя? – из любопытства поинтересовалась Итка.

– Привычка. Часто приходилось спать в седле. Ветта тоже этому удивлялась. – По голосу казалось, что Марко улыбнулся. – Она была добрая женщина и очень любила своего непутевого брата. А я – своего.

Итка подтянула ноги к животу: мысли о матери, о тех особенных чувствах, которых она никогда не знала, всегда вызывали в ней далекую, как эхо, грусть. Свида тоже так отзывался о госпоже Ветте: «Добрая, хорошая женщина». Была ли она счастлива с мужем, была ли хоть ненадолго в него влюблена? «Буду ли я счастлива? – сомневалась Итка. – Может быть, я уже влюблена?»

Она сунула руку под щеку, почувствовав прохладный укус золотой серьги. Материнский совет очень бы пригодился.

Марко подобрал под себя полы старого плаща. Итка шмыгнула носом, поднялась и взяла в руки волчью шкуру.

– Я тоже умею спать в седле.

Марко ничего не ответил или, может, не успел подобрать слова: положив голову ему на плечо, Итка провалилась в сон.

Ей привиделось, что пробивающиеся сквозь бойницы лучи закатного солнца расцветили скромную хижину алым и золотым. Птицы пели прощальные песни, улетая зимовать на юг, к светлым берегам Бездонного моря. Итке хотелось вдохнуть таинственный морской запах, обратиться рыбой и найти-таки глубокое дно. Вдруг забралась под кожу зыбкая неуверенность. Разве может море так сильно пахнуть гарью?

Итка открыла глаза.

Запах гари ей не приснился. «Нет, пожалуйста, – умоляла она, – только не снова». Пожар потух уже давным-давно, Итка много раз ездила на пепелище, курганы поросли травой.

– Вставай, – велел кто-то смутно знакомый, – пора уходить.

Только теперь рассеялась перед глазами туманная пелена: Итка осознала, что находится не в Ольхе. Она вдохнула и зашлась ужасным надрывным кашлем. Скрипнула дверная петля, открылась огромная пасть в полу. Марко взял Итку под руки и спустил в погреб, с тревогой оглянулся на бойницы. Света в них не осталось.

«Сколько я спала?» – пыталась сообразить Итка. Над собой она увидела очень явственно, во всех чертах, лицо в обрамлении седых волос и с замиранием сердца поняла, что изо всех сил старается его запомнить. Марко склонился к ней, заговорил отрывисто и четко:

– Здесь за мешками дверь, дерни на себя и беги по тоннелю. Упрешься в тупик, справа нащупай лестницу. Твоя лошадь у выхода. Скачи на запад до реки, потом против течения, за полдня выберешься к большому тракту. Никого не бойся, дочка. И прощай.

Дверь погреба захлопнулась, в замке повернулся ключ. Дым и слезы туго сдавили Итке горло.

И она побежала.

Глава 18. Семерка жезлов

В оговоренное время Фирюль не явился.

Она не знала, что думать. Их беседу в саду мог кто-то подслушать? Или служанки все-таки видели поцелуй? Да и сам Фирюль не вызывал ни капли доверия – что это за человек, который открыто болтает о колдовстве?

Темными вечерами батрацкие дети слушали пробирающие до мурашек истории о кровавых ужасах, насланных колдунами на честной народ. «А кто будет бедокурить, того во сне укусит плохой комар!» – грозила мельничиха, когда сельская ребятня собиралась под окнами.

«Плохой» значит «колдовской», и наоборот – это так же ясно, как солнце, приходящее по утрам с востока.

И на следующее утро солнце, не изменяя привычкам, постучалось в окно комнаты, пощекотало нос неожиданно теплыми для этого времени года лучами. Служанки помогли госпоже умыться, причесали, нарядили в синее платье. Раз Отто вернулся с охоты, его жене положено выглядеть нарядно: шею опутала нитка холодных камней, серьги оттянули мочки.

– Госпожа Тильбе вернется сегодня? – вытерпев эту возню, со всей непринужденностью поинтересовалась другая госпожа Тильбе.

– Говорят, задержится, – столь же беспечно ответила служанка. – Зодчие никак не могут научить камни летать по воздуху.

Девушки прыснули со смеху. Лениво скрипнула половица: в комнату еще кто-то вошел. Госпожа поправила массивную серьгу в ухе и вздохнула: «А потом донесут старухе, что я над ней смеялась».

– Мы позавтракаем, – вдруг послышался приятный голос Стельги. – А вы идите.

Юбки служанок неохотно пошуршали прочь. Батрачки не слишком-то жаловали жену управляющего. Как ни удивительно, кое-кто из них Стельге завидовал. «Да загляните же ей в глаза, – думала госпожа, когда ее собственные глаза еще видели, – они плачут даже без слез».

Она самостоятельно села за круглый столик, ориентируясь в маленькой спальне уже без посторонней помощи. Госпожа научилась аккуратно съедать бульоны, с твердой пищей еще возникали сложности. В это утро Стельга принесла овсянку: неплохо, давненько не завтракали кашей. Положив на колени салфетку, юная госпожа, продолжая играть в благородную, завела застольный разговор.

– Как поживают твои дети?

– Спасибо, они здоровы, – с искренней теплотой в голосе ответила Стельга. – А вы, госпожа, еще не беременны?

Каша едва не пошла не в то горло.

– Нет, – осторожно сглотнув, сказала госпожа, – кажется, нет.

– Жалко. Вам сразу стало бы лучше.

Она покачала головой. Что же хорошего в том, чтобы подарить старухе еще одну тряпичную куклу?

– Я ведь даже посмотреть на него не смогу, – вздохнула госпожа. – На ребеночка.

– Чтобы любить своего малыша, не обязательно его видеть.

Покинуть комнату она так и не решилась, как будто Фирюль с его загадочными планами мог вдруг объявиться на пороге средь бела дня. После Стельги заходил, позвякивая склянками, лекарь; пока он занимался юной госпожой, в коридоре громко ругался управляющий.

Скучно, безжизненно! В других обстоятельствах она разогнала бы тоску задорной пляской или песней, которую поют на покосе. Служанки отвлекали от печалей поэзией: в Тильбе нашлась библиотека, состоящая в основном из книг, чьих названий на слух госпожа не понимала.

Стихи ей тоже поначалу не нравились – наверное, служанка неправильно их читала. Но вскоре госпожа почувствовала, что эти сложные, странные слова находят в ней особый отклик, одновременно схожий и различный с тем, что она испытывала давным-давно, на сельских девичьих гуляниях. Она запоминала некоторые строки и порой напевала их – не всегда получалось складно, но это приносило маленькую тихую радость, которой не могло быть цены.

Обычно госпожа прежде брала в руки книгу, из которой ей собирались читать, чтобы ощутить вес написанных слов, но сегодня такой возможности не представилось: служанка раздобыла что-то совсем новое, без переплета, распространяющееся в списках. В этих отрывках, зачитанных даже без всякого выражения, госпожа слышала отголоски чужого горя, беспросветного и неизбывного, как ее собственное.

– Чьи это стихи? – захотела узнать она.

– Ясменника, – снисходительно ответила служанка.

– Что за имя такое – Ясменник?

– Это не имя, госпожа, а псевдоним.

– А зовут-то его как?

– Никто не знает, госпожа. В этом и есть смысл псевдонима.

Стало совсем противно: отчего все здесь, даже челядь, говорят с госпожой будто бы свысока? Она прогнала девушек и просидела в одиночестве до самого вечера. Не раздеваясь, легла прямо сверху на заправленную кровать и потерла глаза.

Госпожа каждый день играла в одну и ту же игру, какой развлекают младенцев в колыбели: прятала лицо в ладонях, проговаривала в уме считалочку и открывалась, надеясь, что снова увидит свет. Каждый день проигрывала, каждый день плакала от досады, каждый день прислушивалась, не бьется ли медленнее сердце. «Я умру, – в конце концов уверилась госпожа, – зачахну здесь, как цветок в тени». И зачем Фирюль дал ей пустую надежду? Как поможет его колдовство?

– А вот и я. – Она вдруг ощутила мужское дыхание на лице и едва не влепила пощечину от испуга. – И сразу драться? Разве так надо встречать друзей?

– А ты мне не друг, – бросила госпожа, совладав с участившимся дыханием.

Фирюль в долгу не остался.

– Да ты, госпожа, сама себе тоже не друг.

И, невежливо схватив за руку, он потащил ее в темноту.

Они шли очень долго, часто останавливались, поджидая, наверное, пока отвернется стража. Фирюль клал ладонь на спину госпоже, когда следовало пригнуться, и порой легонько толкал в плечо: значит, вытянуться и застыть. Когда он шепотом предупредил о пороге, она занесла ногу и почувствовала, как взметнулась ткань юбки на холодном ветру. «Мы бежим из усадьбы? – лихорадочно думала госпожа. – Почему так пахнет навозом?»

Конский дух становился крепче, пока она, наконец, не догадалась, что они и в самом деле подошли к конюшне: когда рядом захрапела лошадь, это оказалось нетрудно. Фирюль помог взобраться на коня, и госпожа изо всех сил вцепилась в луку седла.

– Почему вчера не пришел?

– Понадобился господину. Хочешь, расскажу зачем?

– Не хочу. Не рассказывай.

– Ну и не буду, – буркнул Фирюль и сел верхом, со спины прилипнув к госпоже.

Впрочем, к ее радости, поездка не слишком затянулась: немного рыси, и вот Фирюль уже дернул за руку вниз. Стоило захватить со стула шерстяную шаль: кусачие осенние вихри заставляли вздрагивать не только деревья. Госпожа поежилась, как каждый раз перед отходом ко сну. От мыслей о том, что бывало с ней по ночам, даже сердце леденело в груди.

– Тот человек вчера тоже… не пришел. Что с ним стало? – несмело спросила госпожа, снова стоя на ногах. Ответа не последовало, и она не на шутку испугалась. – Эй, ты почему молчишь?

– Прости, никак не привыкну, что ты не видишь моих гримас, – усмехнулся Фирюль. – Ничего смертельного. Ему сюда еще рано.

– «Сюда»?

– Мы среди курганов, – шепнул он госпоже на ухо, как будто мертвые могли услышать.

А потом она – вместе с покойниками – услышала, как врезается в землю лопата.

Ветер злился, рвал юбки, завывал замогильным голосом. Госпожа ничего не делала, ничего не говорила, только вспоминала стихи поэта со странным именем. «Оставь меня, я хочу с рассветом в крови своей утопить печаль», – бесстрастно, не по-настоящему произносила его слова служанка. Госпожа не сомневалась, что автор читал бы эти строки иначе. Какая беда у него приключилась? Она бы поплакала вместе с ним.

В конце концов замолчала лопата. Госпожа почувствовала, как Фирюль становится преградой на пути хлестких потоков воздуха – совсем близко, прямо за спиной. Он положил большие ладони на дрожащие плечи, дал понять, что нужно преклонить колени. Госпожа послушалась, и волнение прошло окончательно – стало наплевать, что случится дальше, как если бы она уже умерла.

«Забудь меня, когда дух мой ветром споет тебе и умчится вдаль…»

– Теперь вытяни руки, – велел Фирюль.

Она вытянула – и нащупала голый череп.

– Ой, – резко вдохнула она, но пальцы не отдернула. – Что это за… Чьи это кости?

– Еще правее, – нетерпеливо подсказывал Фирюль. – Чуток вперед.

Госпожа собралась наконец возмутиться тем обстоятельством, что среди ночи должна копаться в разоренном кургане, но не успела ничего сказать. Она случайно коснулась не кома мерзлой земли, не гладкой кости, а аккуратно обструганной деревяшки. И сразу поняла: они здесь за этим.

– Ну что? – Фирюль присел рядом. – Ты его чувствуешь?

– Кого? – Госпожа окончательно растерялась и протянула ему находку. – Ничего я не чувствую. Забирай.

– Нет-нет-нет, – отрезал он и снова заговорил сверху: – Я даже трогать не буду. Вон как плохо кончил господин Вернер, ни одной косточки целой в руках.

Госпожа в ужасе отшатнулась от старого кургана. Старуха точно убьет их, если узнает, что они потревожили дух ее мужа. Фирюль как будто совсем ничего не боялся: сунул в руку шнурок, велел повесить пока деревяшку на шею, а по возвращении в усадьбу спрятать в известном обоим месте. Госпожа смутилась.

– Как ты пронюхал про мой тайник?

– Раньше там был мой тайник, – посмеялся Фирюль, снова заработав лопатой. – Ты не так безнадежна, раз выбрала это место, чтобы прятать монетки от госпожи.

Она не до конца понимала, хвалил он или опять издевался. Ей выдавали немного серебра время от времени, но не особенно следили за тем, на что она его тратила, и тратила ли вообще. Однажды госпожа подумала, что недурно скопить денег на всякий случай: как говорили в деревне, на черный день. «Каждый день у меня чернее черного», – мысленно причитала госпожа, закладывая новую монетку в тайник у порога комнатушки. Его прикрывала обычная доска, примечательная разве что на ощупь – не такая гладкая, как те, что лежали рядом. Даже теперь госпожа находила это место без труда. «Я не так безнадежна? – повторила она про себя. – Да я всем вам еще покажу».

– Жаль, Нишка не может остаться в Кирте насовсем, – высказала она сокровенное желание.

– Да пусть возвращается, – ответил запыхавшийся Фирюль. – То-то обрадуется, когда ей скажут, что скоро приедет Лукия Корсах.

Госпожу передернуло от этого имени: после свадьбы Отто многое рассказал о людях, которые отдали приказ об убийстве невесты. Хотя как раз Лукия, родная сестра владыки, «лучезарная госпожа», осталась светлым пятном на репутации семьи – о женщине ходила добрая слава, и за руку еще молодой вдовы боролись сразу несколько претендентов. Госпожа не запомнила, как их звали, да это и не слишком-то важно: кажется, все они получили отказ.

– Говорят, Лукия – самая красивая женщина на свете, – вздохнула она, думая: «И счастливая – ей позволено выбирать жениха».

Фирюль пренебрежительно хмыкнул.

– Не люблю блондинок. Да и толку от той красоты, если за ней не дадут приданого.

– Как не дадут? – удивилась госпожа. – Она же из Корсахов, а Корсахи сидят в самой столице.

– Сидят да яйца высиживают. В долгах как в шелках, – бросил он. – Я здесь закончил. Поехали, пока нас не хватились.

– Так что это такое? – спросила она, перебирая пальцами шнурок на шее.

– Хаггедцы говорят маззан идервааса, или «корень высокой сосны». Я зову его бабским талисманом, – сказал Фирюль и шумно высморкался. – Вообще-то, я думал, он на тебя подействует, но… ладно, видимости будет достаточно. Поболтаем в усадьбе, хорошо?

«Ох и дурно все это пахнет, – подумала госпожа, качая головой, – хотя что мне с того, если ветер дует в сторону старухи?» Фирюль поплотнее прибил землю лопатой. Госпожа спрятала талисман под платье и с готовностью подала руку.

Обратный путь проделали молча и немного быстрее. Сонная усадьба встретила их настороженной тишиной. Только в знакомых стенах госпожа в полной мере почувствовала, насколько сильно замерзла. Фирюль провел ее к спальне почти прямым путем, торопился. «Неужто околел тоже». – Хотелось госпоже уколоть его за все те насмешки, которые раньше приходилось терпеть.

И все-таки она мысленно его поблагодарила – в первую очередь за то, что хотя бы на время избавил от ночного гостя. Фирюль толкнул дверь, а потом очень тяжело вздохнул. Его пальцы так больно сдавили запястье, что госпожа ойкнула.

– Пусти!

– В самом деле, Фирюль, – с притворным осуждением в голосе произнес Отто, и сердце ухнуло в пятки. – Может, расскажешь, куда ты водил на ночь глядя мою жену?

Глава 19. Пятерка мечей

– Я запомню имя твое, Горун из Жильмы, сын… чтоб я помнил, какого-то мельника и, полагаю, его жены. Да коснусь я последним земли кургана твоего…

Берстонские похороны – дело ответственное и сложное. Гашек присутствовал при многих обрядах, но весь порядок, от начала и до конца, воспроизвести, наверное, не смог бы. Рядом всегда оказывался кто-нибудь, кто брал на себя эту задачу – обычно, конечно, Свида.

Накрапывал, усиливаясь, склизкий дождь: хорошо, что курган над телом уже насыпали. На порывистом ветру волосы неудобно лезли в глаза, и Гашек подумал: «Нужно бы их остричь». Бруно, обросший уже на два пальца, поднял над могилой бурдюк с водой.

А не родись на свет Войцех Ольшанский, все могло выйти совсем иначе.

О том, что скоро погода взбесится, они уже догадывались, оставляя на подступах к лесному убежищу коней и мулов. «Не лезь на рожон, – говорили Гашеку, – мы достанем его сами». У него чесались ожоги на руках и постоянно хотелось пить – может, оттого, что он снова видел, как занимается пламенем деревянный дом. «Ее там нет, – мысленно твердил Гашек. – Она теперь может о себе позаботиться». На живом полотне из огня и дыма чернела фигура человека: он держал в руках булаву и щит.

Марко Ройда встретил их без страха. Он надел старую, плохо подогнанную броню, не нашел даже шлема. По пути они избежали нескольких охотничьих ловушек, и ничего другого им не приготовили. Марко шел на смерть и точно знал об этом, но Гашек не испытывал к нему сочувствия – только горькую, колючую злобу: не стоил этот человек их с Иткой разлада.

– И снова здравствуй, – выкрикнул Бруно, доставая из ножен меч, – могучий Крушитель Черепов.

Он ничего не ответил. Саттар, с секирой наперевес и бешеным от ненависти взглядом, напоминал голодного шатуна; вместе с главарем они обходили Марко с двух сторон, сжимали смертельные тиски. Куница следил за ними на расстоянии, держа наготове топоры – ему хаггедец тоже намекал, что после ранения в этот бой лучше не ввязываться. Танаис, вооруженная только луком, выпустившим подожженные стрелы, будто вовсе не намеревалась участвовать: она, мягко улыбаясь, наблюдала со стороны, как мать за играющими детьми.

– Быстрее расскажешь, куда дел Корень, быстрее сдохнешь, – как можно злее произнес Саттар.

Плохие у них на руках оказались карты. Ройда тоже это понимал.

– Я наговорился на всю жизнь вперед, – ответил он, сморщив рассеченный шрамом лоб, как будто у него закололо в ребрах.

Куница то ли кашлянул, то ли усмехнулся. Из глубины леса донесся лай. Пожав плечами, словно бы говоря: «Как знаешь», главарь первым пошел в атаку. За ним, выругавшись, последовал и Саттар.

Хлесткий лай, надвигаясь рывками, как волны, обращался в тягучий вой. Хаггедец двигался медленнее Марко, а Бруно при всем своем опыте проигрывал ему в мастерстве, но силы оказались равны – в достаточной степени, чтобы сделать этот бой мучительно долгим. Ветер потянул на них полотно дымовой завесы. Живыми стрелами разорвала его стая диких собак.

Одну из них Ройда убил еще в прыжке, остальные три, безумные, брызжущие слюной, словно не видавшие пищи много дней, окружили его и грызлись насмерть. Саттар и Бруно воспользовались передышкой, а потом, когда собаки, сбитые с толку неистовым гневом отчаянного человека, заскулили и осеклись, напали снова.

Гашек порывался вмешаться, но одергивал себя, повторяя, что будет помехой, а не подспорьем. Ройда, прикрываясь щитом от атаки главаря, булавой разбил морду черному псу, и громила зашипел от боли. Раненая собака, брошенная хозяином, стала путаться у него под ногами. Саттар рычал, смешивая берстонские ругательства с хаггедскими. Еще несколько крепких ударов, и все озлобленные псы с кровавыми, страшными мордами погибли, так и не выполнив задачи. Бруно метался из стороны в сторону. Марко позиций не сдавал.

А потом главарь оступился. Саттар в попытке отвлечь внимание на себя получил не смертельный, но ощутимый удар в бок, ответив чем-то неубедительным. Гашек краем глаза заметил, как Куница отклоняется назад, готовясь бросить топор. Ройда выбил меч у Бруно из рук, замахнулся – и вдруг упал на одно колено. Земля под ним напиталась кровью.

– Вот тебе наглядный урок, братец, – вынырнув в сторону, сказал главарь и спрятал кинжал. – Всегда имей при себе второе оружие. Непременно когда-нибудь пригодится.

Гашек слушал невнимательно. Меч сам оказался в руке, тяжелый и почти невесомый. Гашека попытались остановить – то ли хаггедка, то ли Куница, – но гнев застил глаза, и препятствий он больше не видел. Ройда задрал наверх седую голову. Последний удар громилы все-таки достиг цели: левая щека покраснела, как киноварь. За долгие годы с этого лица стерлись все до единой черты, напоминающие об отце.

– Я имел право знать, кто его убил, – бросил Гашек.

– Ты его конюх, – сказал Марко и выплюнул выбитый зуб. – Не было у тебя такого права.

– Разве? Неужто не я в этой семье первенец? Не мне ли, батраку безграмотному, наследовать вам, мясникам, пьяницам и трусам?

– Выходит, тебе многое от нас передалось.

Гашек вскипел от ярости и поднял руку, но прежде чем он понял, что произошло, рот и бороду залила кровь из разбитого щитом носа.

Ройда снова схлестнулся с хаггедцем. Внутри горящей хижины что-то рухнуло с жутким гулом. Стоило вернуть равновесие, Марко, уклонившийся от секиры, оказался прямо перед Гашеком – открытый. Он сделал выпад, проскользнув лезвием между пластин, и сам не понял этого движения, а потом увидел в изменившемся взгляде Ройды нечто похожее на благодарность.

Невесомая тяжесть меча стала невыносимой. Ладонь, в которой лежала рукоять, разжалась. На тренировке Бруно поворчал бы, но теперь ему оказалось все равно.

– Из уважения, которого ты когда-то заслуживал, – в своей манере заговорил он, когда Марко мешком осел на землю, – я тебя, пожалуй, похороню. Но знай, что поминать курган станут именем Горуна Жильмы.

Потом раздался скользкий, тошнотворный звук, и Бруно вернул Гашеку меч. Танаис больше не улыбалась. Грязное небо рассекла ветвистая молния, грянул гром – но Марко Ройда этого не услышал.

– …и упокоится дух твой, как упокоилось тело твое. Место твое в живых пусть займет достойный.

Бруно вылил на могильный холм немного воды. Пепелище, оставшееся от хижины, то и дело шипело, потревоженное дождем. На пути сюда главарь рассказал, кто такой Горун Жильма – или, вернее, кем он когда-то был. «Поучительная история, – говорил Бруно, – о том, что от безрассудства не так далеко и до безумия». Громила сплюнул, потирая ушибленный бок, и покосился на Танаис. Если Гашек понял их перебранку правильно, она не позволила изувечить тело.

Пока ханза добиралась до тракта, погода вышла из себя окончательно: дождь полил стеной. Дорогу размыло, редкие путники попрятались кто куда, а к следующей ночи и вовсе началась буря. Утром главарь объявил, что все это никуда не годится и нужно переждать хотя бы самую мерзость, иначе у мулов глаза вылезут на лоб. Как назло, еще очень долго им не встречалась и захудаленькая корчмишка, но спустя время впереди замаячила небольшая деревня, а на краю ее – постоялый двор.

Злые, мокрые и голодные, как настоящие дикие псы, они ввалились внутрь и тут же залили пол целой бочкой дождевой воды. Хозяин замахал на них руками.

– Но-но-но, молодые люди, в мое заведение нельзя с оружием!

Бруно вежливо принес извинения и сделал товарищам знак. Оставив меч, Гашек поймал себя на мысли о том, что без оружия чувствует себя неуютно. Теплая еда и питье помогли немного расслабиться.

Пересчитать постояльцев хватило бы пальцев одной руки, и ханза стала здесь основным источником шума: хлюпанья, звона, сербанья и тяжелого дыхания. Гашек сидел напротив Куницы и ритмично хлебал щи, пока лицо юноши вдруг не вытянулось, взгляд не застыл с диким выражением, а от губ не отлила кровь.

Но ведь Марко Ройда лежит в земле. Не может вернуться за ними.

Куница вскочил с места, пронесся мимо, кого-то окликнул. Обернувшись, Гашек увидел дородную женщину – без сомнения, хозяйку – с полной корзиной грязного белья. Куница налетел на несчастную безудержным вихрем, схватил за грудки и рявкнул:

– Где ты это взяла?!

Перепуганная хозяйка ткнула пальцем наверх, на съемные комнаты, и поспешила скрыться вместе с корзиной. Теперь Гашек понял, что вызвало такой переполох, и на затылке зашевелились волосы.

Куница держал в руках черный кафтан с оторочкой из лисьего меха.

В два прыжка юноша забрался по лестнице на верхний этаж, где расположились три двери, и без разговоров высадил среднюю здоровым плечом. Комната, словно ожидавшая вторжения, ощетинилась острием меча. Куница нехотя поднял руки и отступил.

– А как же «в мое заведение нельзя с оружием»? – усмехнулся главарь, хлопнув по плечу прибежавшего на шум хозяина, но в глазах его заплясали недобрые искры.

– Как удачно, что вы сами заострили внимание на сделанном для меня исключении, – вдруг зазвучал откуда-то мужской голос. – Я ценю в людях наблюдательность. Стоит ли в знак, как говорится, доброй воли оставить вашего юнца в живых?

Бруно слегка склонил голову.

– Если вас не затруднит.

Из-за соседнего стола поднялся маленький, неопределенного возраста щуплый человек, на которого Гашек прежде не обратил внимания. Мужчина выглядел добродушным, даже приятным, и совершенно точно обладал властью: неторопливые и уверенные движения выдавали в нем опытного управленца. Человек этот негромко присвистнул, меч исчез в глубине комнаты, и оттуда вышли два дюжих молодца, вооруженные до зубов.

– Расскажите же, что особенного в этом кафтане, – без улыбки сказал незнакомец, поманив охранников пальцем. – Мне самому любопытна история его происхождения.

Куница подошел к Гашеку и молча сунул ему шерстяной подол. На черном кровь видна не слишком хорошо, но крови оказалось очень много. Они переглянулись и пришли к одной и той же мысли: «Этого не может быть».

Только слова Перго Батенса, уполномоченного сборщика налогов, находившегося в прямом подчинении главного казначея, свидетельствовали об обратном.

Некоторое время назад господин Батенс проснулся в комнате другого постоялого двора и обнаружил, что бесцеремонно ограблен. Потеря части денег, выданных на путевые расходы казначейством, и новеньких кожаных сапог расстроила не столь сильно, как исчезновение печати ведомства, без которой выполнять должностные обязанности стало бы весьма затруднительно.

Господин Перго, впрочем, не впал в отчаяние – вместо этого он вытряхнул из бурдюка четыре драгоценных камня и рассовал их в штопаные носки. В этих самых носках пришел к дому, на который указали добрые люди, и с помощью условного стука вызвал на беседу одного из жильцов.

– Как я мог позабыть! Разрешите, как говорится, представить: мой правый друг Ухер. – Перго широким жестом обвел красное лицо одного из молодцев. – И левый друг, Стмелик.

Этим утром господин Батенс и его друзья настигли незадачливых воров. Хотя не задался у тех только последний день жизни – в остальном, судя по набитым сумкам и карманам, дела шли неплохо. Кроме печати, от которой они, к счастью, избавиться не успели, господин Батенс обнаружил в скарбе убитых и дорогой кафтан с пятнами засохшей крови.

– Мне не пришло в голову поинтересоваться, кого они за это время успели ограбить. Не могу знать, что случилось с владельцем этой вещи.

– Владелицей, – мрачно поправил Куница.

Перго охнул и схватился за щеку, как если бы у него ныл зуб.

– Если бедной девице довелось встретить на своем пути этих молодчиков, я судьбе ее, как говорится, не завидую.

Гашек протянул руку, чтобы запустить пальцы в мягкий лисий мех, попытался вдохнуть и потерял сознание.

Глава 20. Восьмерка кубков

Ее расталкивал дождь. Нежно, осторожно, как, наверное, будила бы ребенка любящая мать. Невидимыми пальцами касался волос, лица, спины и рук, ласково шептал: «Поднимайся, иначе замерзнешь насмерть».

Но открывать глаза совсем не хотелось. Казалось, сделаешь это, и боль внизу живота почувствует движение, сожмет тиски сильнее, хотя куда еще сильнее? Дождь становился настойчивее. Между пальцами ползло что-то тоненькое и склизкое, может быть, дождевой червяк. Итка пошевелила мизинцем, но ничего страшного не случилось.

Вряд ли могло случиться что-нибудь страшнее.

Словно тысячу лет назад Итка, задыхаясь, выбралась через подземный ход и без промедления вскочила в седло. Запретила себе оборачиваться: не могла и предположить, на что толкнет страх и отчаяние. Пока Марко умирал там, в одиночестве, она не щадила сил кобылы: «Только преодолеть бы реку». Вода представлялась чертой, за которой все это оставалось в прошлом, с какой-то другой Иткой, с незнакомыми ей людьми. Река оказалась совсем неглубокой, и вороная без труда пересекла поток.

На другом берегу Итка натянула поводья, потому что опять не могла набрать достаточно воздуха в грудь. Спешилась, запуталась в собственных ногах, упала на колени. Прикусила язык, чтобы не закричать. Очень медленно восстановила дыхание. Коснулась земли обеими ладонями, попыталась вытащить из уголков разума слова, которые нужно ей сказать. Вместо них слышался голос Марко, и сердце опять начинало биться, как зверь в силках. Итка тихонько завела напев колдовской колыбельной, едва уняла нарастающее беспокойство – и получила тяжелый удар в затылок.

Притупленные ощущения только подсказывали, что происходило дальше, не утверждали наверняка. Стало очень холодно и влажно, но Итка не могла понять, отчего. Потом на живот и ноги будто положили каменные плиты. Ее закачало, как худенькую плоскодонку, в которой они со Сташем рыбачили на озере, – тук, тук, тук. Хотелось бы вовсе ничего не помнить, но сквозь плотный шепот воды, заполняющий, как сосуд, голову, Итка слышала рваное эхо двух голосов.

«Дай сюда треногу», – сказал один. «Обойдешься, – ответил другой, – это ж всего лишь девка». Первый как будто бы высморкался в рукав. «Ну, тогда кобылу стре… Гашек, твою мать!» Наверное, они так плотно занимались ею, что упустили из виду вороную. «И что тогда еще с нее поиметь?» – пробубнил вязкий голос. «Так вот, смотри какая одежка. Испачкал, сука. Что ж с нее крови-то, как с теленка?»

Спустя тысячу лет Итка рискнула все же поднять веки – испугалась, что захлебнется. Она лежала лицом в разрастающейся луже, а вокруг – никого, только шум бегущей воды. Никто не поможет, если не встанешь сама. Значит, боли придется подождать.

Итка оттолкнулась ладонями от земли. Голову обожгло изнутри, как будто в нее сунули факел. Каждое движение причиняло страдания, но взгляд цеплялся за конечную цель: нужно умыться, обязательно умыться в реке. Итка ползла молча, у нее не осталось сил стонать. Она чувствовала ноги, могла бы встать, только не теперь – еще нужно набраться для этого смелости.

Низкий берег обнял прохладой и свежестью. Итка плеснула воды себе в лицо, вздрогнула от колючей влаги, попыталась заправить волосы за ухо и поняла, что они безнадежно запутались. В этом колтуне прощупывалась круглая серьга: неужто, увлекшись кафтаном, они забыли поискать золото? Итка открыла рот и беззвучно рассмеялась. Смех обратился в немой, придушенный крик. Она и хотела бы, может, заплакать, но слез не осталось тоже – все их поглотило пламя ее пожаров. Тучи услышали тихий вопль и разразились громом за нее.

Добравшись до ближайшего дерева, она крепко обняла ствол и села. Постаралась прикрыться обрывками одежды, но быстро бросила это неблагодарное дело. «Надо же, Гашек, – подумала Итка. – Одного из них звали Гашеком». Он сказал бы: «Мне это не нравится», – ему ведь прежде не нравилось, когда кто-нибудь мучился.

Знала ли она его столь же близко, как раньше? Что еще ему теперь не нравилось? Почему его нет, когда он снова ей нужен? Да только ли его: рядом нет дядьки, и Свиды, и Сташа, и даже бабушки, на которую она так похожа. Матери нет, отца тоже. И Куница теперь где-то далеко, слишком далеко, чтобы сказать на ухо какую-нибудь глупость, от которой стало бы смешно и приятно – и дело не только в расстоянии.

Как-то раз он назвал нос Итки «удивительно ровным». Она тогда улыбалась и обнимала Куницу осторожно, чтобы не задеть еще свежую рану. «Что из этого выйдет?» – так, кажется, спрашивал Гашек. У Итки не нашлось на это ответа, потому что прежде она в нем не нуждалась. Дерево закачалось на усилившемся ветру. С этим ветром пришла медведица.

Итка наблюдала, как лапа с длинными когтями опускается в кровавый след. Медведица наклонила косматую голову, принюхалась, последовала за запахом. Сделав пару грузных шагов, встала. Пасть наполнилась вязкой слюной, приоткрылась, и, капая белесой пеной, медведица шершавым языком слизала с земли маленький комок плоти. Итка ощутила на языке знакомый вкус собственной крови.

В голову пришла странная, немного чужая мысль: «Такое случается с нами нередко. Сколько умерло первенцев, не родившись, и сколько умрет еще». Итка утерла дрожащими пальцами губы, ледяные, как у покойницы. «Что мне теперь делать?» – без слов спросила она кого-то. «Жить, – без слов отвечали ей, – и помнить».

Она протянула руку, чтобы взять острый камень, замешкалась и подняла его, глухо радуясь этому весу в ладони. Перерезала мешающий колтун у уха, бросила в реку путаный пучок волос. «Куда уходят духи, когда на курганах всходит трава?» – подумала Итка, глядя, как воды уносят ее локоны вместе с болью. Стало легче. Может быть, оттого, что она теперь не одна.

Медведица выбрала уже место для зимовки – ее берлога находилась совсем недалеко. Звала Итку с собой, рвалась к теплу и безопасности. Зима уже стучалась в окна и двери сотней холодных рук, приговаривала: «Кто не спрятался – я в том не виновата».

Итка горько улыбнулась, подумав: «Я могла бы проспать выборы. Или не просыпаться вовсе. Никто ведь не знает, где меня теперь искать». Потом эта мысль показалась не такой уж глупой: Итка сможет жить в лесу, она чует его, слышит шепчущие голоса. «Никого не бойся», – сказал ей Марко. Она не боялась, она устала. Медведица легла рядом, почесывая крупную морду. Хорошо, наверное, когда все остальные боятся тебя.

Итка прижалась всем телом к густому звериному меху. Так ли она нужна Отто Тильбе? Он даже женился на ней без ее участия. А она, в сущности, никогда не испытывала трепета, думая о предстоящей свадьбе. Вся эта суета воспринималась как должное и за годы успела Итке порядком надоесть. Не потому ли она не послала жениху весточку? Все это может обойтись без Итки. У нее своя, иная дорога…

…была.

Итка во всех чертах помнила лицо Марко. У него мало общего с Гашеком, с ней – и того меньше. Ольшанские – сильная кровь. Итка все еще чуяла ее запах.

Разве кровь эта пролилась напрасно?

Медведица заворчала и поднялась на лапы. Итка забралась на широкую спину и легла, держась обеими руками за толстый загривок. Прочь отсюда, куда угодно, лишь бы только подальше. Дождь ушел в сторону, ненадолго дал земле передохнуть, но обещал вернуться с новыми силами. Итка поежилась от приступа боли в затылке. Кругом одни только голые ветви и сонные, ленивые зверьки. Отчего бы и не забыться здесь: перестать говорить, завыть волчицей, застрекотать, как ночная цикада? Лес отвечал тревожным шепотом, но Итка не могла ничего разобрать.

Они перебрались через неглубокий, залитый водой овраг и вышли на грибную поляну. Тихое место, даже приятное, но Итка крепче вцепилась в медвежью шерсть: здесь люди. Двое, без оружия и лошадей, очень уж маленького роста. «Да что со мной, – сама себе удивилась Итка, – это же просто дети».

Девочка лет десяти и маленький мальчик собирали грибы в плетеные туески и так увлеклись, что, похоже, забрели слишком глубоко в чащу. Под лапой медведицы треснула ветка. Мальчик обернулся, взвизгнул и дернул сестру за юбку. Взглянув на Итку, старшая побледнела, попятилась и сильно-сильно сжала в ладошке висящий на шее амулет из кроличьей лапки.

– Это вам не поможет, – сказала Итка. – Лучше просто бегите.

Уговаривать их не пришлось. Девочка, бросив туесок, схватила брата за руку, и они помчались прочь – домой, туда, где их кто-то любит и ждет. «Будь эти дети племянниками Бруно, – отчего-то пришло в голову Итке, – он убил бы их, не раздумывая».

Медведица потянула носом. Итка вскинула голову. Неужели она? Замелькали деревья, закружилось беспросветное небо.

Это в самом деле оказалась она – равнодушная вороная кобыла, в ожидании хозяйки спокойно пьющая воду из канавы. Сердце заколотилось быстрее. Хозяйка лихо спрыгнула на землю и тут же согнулась от рези в животе. «Кровь остановится, боль пройдет, – сказала себе Итка, прощаясь с одинокой медведицей, – но я никогда об этом не забуду». Весь скарб сохранился в целости, и каждая мелочь, каждый шов, каждый кусочек припасенной пищи стал настоящим сокровищем.

– Спасибо, – шептала Итка, поглаживая лошадиную морду, – спасибо, что ты им не досталась.

Кобыла фыркнула и ударила копытом. Итка согласилась: не стоит задерживаться, когда впереди такой длинный путь, а погода собирается буйствовать. Пусть будет буря, пусть грянет шторм, пусть вода затопит поля и долы. Пусть небо стенает и плачет о бедах Итки, потому что у нее не осталось времени.

Она застегнула Якубов плащ у шеи и натянула капюшон. «Пусть Бруно думает, что победил, – заговорил в голове знакомый голос, – победить должен Отто Тильбе». Итка собралась с духом и поставила ногу в стремя. «Держи спину прямо, – уже другим тоном добавил он, – скачи вперед». Итка зажмурилась и забралась в седло.

Сегодня кровь ее напоила землю, а земля эта вскормит однажды чужих детей.

Глава 21. Рыцарь жезлов

Поводок настойчиво потянул вправо. «Я не смогу тебя сопровождать, – объяснял накануне Фирюль, – мне нужны свободные руки». Он шел рядом, шелестя по полу дорожным плащом, а Сорванец, непривычно спокойный, цокал когтями чуть впереди.

Много воды утекло с той ночи среди курганов. Старуха сильно задержалась в Кирте, если, конечно, не ездила куда-нибудь еще: служанки либо в самом деле ничего не знали, либо опять притворялись. А сегодня утром в усадьбе поднялся такой переполох, что юная госпожа догадалась – едет. Ее нарядили в серое платье – Нишка не жаловала яркие цвета – и причесали почти как в день свадьбы. Такой госпожу встретил Фирюль и сказал: «Пора».

За поворотом ждал недлинный коридор, по которому давным-давно она в последний раз шла без поводыря. Мыслями юная госпожа возвращалась снова и снова к ночной беседе в свечном чаду.

«Я бы не советовал вам обоим лезть в такие игры, – растягивает слова Отто, выслушав намерения друга. – Это плохо кончится».

«Разве что для госпожи Нишки, – говорит Фирюль, наверняка ухмыляясь. – Только ты не посылай ей заранее весть о вашей гостье».

Отто постукивает пальцами по столу.

«Не стану, разумеется. Иначе тут же вернется. Я сам все подготовлю к приезду лучезарной госпожи».

«Надо же, вдруг заговорил как хозяин, – пытается поддеть Фирюль. – Ты владыкой собираешься стать или так и помрешь в тени своей мамаши? Такой удачный момент, чтобы поставить ее на место! Хотя я много раз тебе говорил, как можно решить эту проблему наверняка».

Господин Тильбе перестает стучать.

«А я запретил тебе об этом думать».

«Она заслужила», – говорит Фирюль резко, как будто плюется.

«Она моя мать, – устало вздыхает Отто. – Впрочем, кому я это объясняю».

«Моя была жабой, твоя – гадюка, не вижу особой разницы».

«Разница в нас с тобой, но оставим это. Мне интересно другое: чего собиралась добиться ты?..»

Через двери большого зала госпожа слышала голос этой гадюки: грубый, старушечий, властный и громкий.

– Я не спрашивала его согласия, – говорила Нишка, обращаясь, конечно же, к управляющему. – Мне интересно, сколько это будет стоить.

Все еще Кирта? Или теперь старуху, неугомонную, заботил новый замысел, под который нужно все кругом перекроить, отрезав лишнее, пришив недостающее?

Пусть занимается чем хочет, только бы подальше от Столицы, где они с Отто наконец будут сами по себе.

Двери распахнулись, повеяло холодом и сыростью. Юная госпожа, помня об осанке, размеренным шагом прошла вглубь зала. Может быть, на этом самом месте невеста упала, когда яд начал грызть ее изнутри.

Разговор прервался, и тогда слово взял Фирюль. Он объяснял, уверенно и спокойно, как все будет дальше: Нишка откажется от намерения сопровождать сына в столицу и продолжит восстанавливать принадлежащие его жене владения, а еще передаст ему все липкие ниточки паучьей сети.

Старуха, смерив Фирюля, наверное, презрительным взглядом красивых глаз, хлестко бросила:

– Повесьте его. – И как ни в чем не бывало добавила: – Отто, зачем ты дал ей свою собаку?

Зашевелилась по сторонам стража. Господин Тильбе тяжело вздохнул.

– Я не давал. И предупреждал, что собака мо… может укусить.

В это мгновение Фирюль должен был дотянуться до кинжала на поясе Отто и обратить его против хозяина. Судя по оборвавшемуся на полуслове голосу господина, так и случилось: лезвие прижалось к его горлу.

Стража затихла, застыла, как рыба во льду. Нишка попыталась изобразить хладнокровие.

– Думаешь, я поверю, что ты готов его убить? – равнодушно спросила она, но низкий голос подвел ее, дрогнул на последнем слове.

– А ты хочешь рискнуть? Разве тебе не рассказывали, что стало с моей маманей? – Ответа не последовало, и Фирюль недобро усмехнулся. – То-то же.

– Я слушаю, – отослав по его требованию стражу, мрачно произнесла старуха. – Очень внимательно.

Вот и настал ее черед.

Когда Отто увещевает их: «Вы разве не можете подождать?» – то обещает, что после выборов найдет медикуса, который точно поможет госпоже поправиться. В это же время она вспоминает, как лекарь старухи называл имя мастера Матея. «Спасибо за подсказку, дорогой муж, – думает госпожа, – ты сам подразнил таракана объедками».

Она сделала шаг вперед, поводок провис, Сорванец запыхтел, чем-то недовольный.

– Ты вызовешь Матея из Тарды, – твердо сказала госпожа. – Заплатишь ему, сколько он захочет, чтобы сохранить тайну и вернуть мне глаза.

Нишка неприязненно хмыкнула.

– Это все?

– Не все, – вмешался Фирюль. – Ты дашь развод моей сестре. Она заберет детей, уедет и никогда больше не увидит этого вонючего урода.

«Он взял с меня слово не трогать управляющего, – накануне вечером жалуется Фирюль на Отто. – Видите ли, если сейчас на его место придет другой, это все только усложнит. Считает, наивный, что после выборов мать вдруг позволит ему править».

– Стельга моя по закону! – закричал управляющий. – Они никуда не поедут!

«Она опять понесла, я слышал разговоры. А если он так ее поколотит, что она скинет ребенка? – убеждает господина Фирюль. – Плевал я, хочет она моей помощи или нет. Это надо сделать, да побыстрее».

– Ты не просто позволишь ей уйти, – заявила юная госпожа. – Я хочу его смерти.

На мгновение наступило замешательство – никто не мог подобрать слов. Наконец управляющий схватил ртом воздух и гневно выкрикнул:

– Госпожа!

– Иди распорядись, чтобы сейчас же послали за мастером Матеем, и пусть гонец возьмет мою белую лошадь, – приказала Нишка. В тишине раздался звук удаляющихся шагов, коротких, мелких, суетливых. – Больше вы его не увидите. Довольны?

– Почти. – Госпожа вскинула голову. – Еще я сама хочу выбирать, от кого мне рожать детей. А то Лукия Корсах узнает о том, что вы сделали.

Нишка не ответила сразу, не ответила спустя мгновение, продолжала молчать, и юная госпожа потянулась к завязкам у шеи.

Когда она влезает в перепалку и спрашивает, зачем, все-таки, нужен им этот талисман, Отто скрипит зубами от гнева. «Ты спятил?! – едва не срывается господин на крик. – Чтоб вас… Никто не должен его увидеть, особенно моя мать. Даже я представить не могу, как она себя поведет».

«Это моя лучшая карта!» – возражает Фирюль.

«Не нужны тебе никакие карты, потому что эта партия не состоится. Забудьте, иначе сделаете только хуже. И уберите это, – говорит Отто, имея в виду деревяшку, – пока я не приму решение».

Но они ничего не забыли, только слегка изменили план – после разговора Фирюль в самом деле передумал насчет талисмана; за пару дней до возвращения старухи снова нашел госпожу в саду и сказал: «Когда я приду за тобой, спрячешь под платьем. Прибережем его на крайний случай».

Нишка молчала, и юная госпожа посчитала, что настало время крайних мер. Позади нее снова раздался шум: это человек бежал, несся опрометью. Сорванец гавкнул, ударил по ногам хвостом и так дернул ошейник, что госпожа едва не упала носом в пол – пришлось ухватиться за поводок двумя руками. Шаги затихли, но теперь она слышала сбивчивое свистящее дыхание.

Человек собрался с духом и, запинаясь, заговорил:

– Г-господин Отто, – начал он хрипловатым голосом псаря, – т-там у ворот какая-то оборванка. Утверждает, что она в-ваша жена.

Зрящий пес истошно залаял и вдруг сорвался с поводка.

Глава 22. Шестерка пентаклей

Черный кафтан исчез и больше не появлялся. Может быть, его кто-нибудь сжег. Может, отдали хозяйке постоялого двора или спрятали в дорожные сумки. Гашек не знал, рад этому или не рад. Первое время он постоянно жевал или пил: сладость, горечь, соль и кислота, любой вкус, любой запах, только бы прижать язык, с которого так и рвалось одно-единственное имя.

Хоть никто эту тему и не затрагивал, из-за обморока Гашек чувствовал себя неловко. Открыв глаза, он увидел красивое лицо Танаис – темные глаза, тонкие росчерки шрамов – и не сразу вспомнил, отчего поплохело. «Не торопись», – сказала она, когда Гашек попытался встать. Потом принесли какое-то пойло. Уезжая, он взял с собой про запас.

Когда они двинулись в путь, Гашек проводил время за созерцанием видов или разговорами с господином Перго. Частенько кидало из одного в другое. Батенса хватало на всех – если замолкал Гашек, сборщик налогов всегда находил что обсудить с главарем. Они, хитрецы, стоили друг друга, но Перго в силу, может быть, почтенного возраста держался увереннее собеседника.

«Готов поспорить, новый владыка будет доволен вашей службой», – почти совсем непринужденно отмечал Бруно, щелкая ногтем по серебристой бусине в бороде. Господин Батенс переглядывался с одним из телохранителей и отвечал: «Делаю все возможное».

С Гашеком же старик общался по-простому – спросил, например, открыто:

– Что стало с твоими руками?

Шрамы опять зачесались. Гашек сделал глоток из бурдюка и коротко сказал:

– Пожар.

– Я догадался, что не наводнение. Стмелик, твой дом ведь тоже однажды сгорел? – Один из друзей господина Перго, которых Гашек путал между собой, кивнул. – Видишь, а у него на коже не осталось ничего, как говорится, на память. Как же это тебя угораздило?

Отвечать не хотелось и не пришлось: главарь отвлек Батенса мудрым замечанием касаемо налоговой политики. Гашек не вслушивался в их беседу, сосредоточенно выковыривая грязь из кобыльей гривы, пока Бруно не произнес:

– …это, кажется, общая черта обеих бронтских академий. Верно говорю, Куница?

– И вы тоже учились в Бронте? – спросил Гашек господина Перго.

– Начинал, потом перебрался в Столицу. Как говорится, путь на вершину открывается у подножия. Хотя есть и те, кто, как ваш юнец, выбирает скользкую дорожку.

– Чего? – не понял Гашек.

– У каждого бронтского школяра три дороги, – степенно начал объяснять Батенс. – Непыльная и прямая – закончить академию и приискать, как говорится, местечко для спокойной службы. Извилистая, в горку, – прорваться в Столицу и попробовать там удержаться. И, конечно, самая короткая – вылететь неоперенным птенчиком. О, у меня есть любимая история на эту тему. – Он хлопнул себя по вздутому животу. – О том, как выгнали одного пройдоху, который залез под юбку молодой ректорше. Бежал из города, как говорится, сверкая пятками, и не сказать, что хромой. Ректор, ясное дело, развелся, а куда подевался школяр…

– Куры заклевали, – процедил Куница. – Насмерть.

Едва Гашек собрался озвучить созревший вопрос, неожиданно напала икота, а Куница уже подстегнул лошадь и уехал на корпус вперед остальных. Гашек пожал плечами и подумал: «Ладно. В следующий раз».

Распрощались на перекрестке: господин Батенс с друзьями отправился по делам, с прищуром оглядев напоследок ханзу, а они поехали на юго-запад, придерживаясь большого тракта.

– Какой интересный человек, – весело отметил Бруно. – Так ответил на самые важные мои вопросы, будто я вовсе их не задавал. Несказанно рад буду встретиться с ним снова.

В дороге дни пролетали незаметно – Гашек старался все время чем-то заниматься, чтобы в голову не лезли дурные мысли. Даже выучил несколько слов на хаггедском, хотя Саттар каждый раз находил к чему придраться в произношении.

– Не «жервас», говорю, а «шиервас», – поправлял он, двигая губами, как жующий конь. – Это значит «семья» или «племя».

– Много в Хаггеде племен? – захотелось вдруг узнать Гашеку.

– Угу. И у каждого еще свои заморочки.

– Например?

– Например… – Саттар сплюнул вязкую слюну. – Кое-кто считает, что надо сдохнуть в битве или победить, а плен – это, на хер, не про нас. Сраные традиции.

Танаис одарила его странным взглядом, но громила прикинулся, что не заметил. Не ладили они в последнее время. С тех пор, как Марко…

К счастью, мысль Гашек не закончил – его поманил пальцем главарь.

– Должен тебя предупредить, – со всей серьезностью произнес Бруно. – Сейчас мы окажемся в стенах Рольны, славного городка, и встретимся с моим старым знакомым. Его зовут Збинек Гоздава, он из благородных, но не вздумай обратиться к нему «господин» – только «гетман» или по имени, если все пойдет хорошо. Степень его гостеприимства зависит от настроения и погоды, так что на всякий случай держись поближе.

Гашек кивнул и из любопытства поинтересовался:

– Откуда ты его знаешь?

– В свое время он получил награду за мою голову. С тех пор мы с ним добрые друзья.

Не слишком-то хотелось улыбаться, но Гашек сделал это все равно – сам не понял зачем. Потом рассеянно потрепал лошадь по шее и погрузился в задумчивость.

«Славный городок» Рольна – следующий на пути после Бронта, если ехать оттуда по тракту на восток. Еще немного, и вот они, родные места. Чтобы не вспоминать, почему дом пришлось покинуть, Гашек вынул пробку из бурдюка и выпил все содержимое. К общей радости, возможность пополнить запасы представилась уже очень скоро: на горизонте вырастали городские стены.

За воротами свернули на одну из немощеных улиц, в конце которой, как огромный ящик для инструментов, темнело угловатое здание в два этажа. Подъехав поближе, Гашек разглядел в некоторых окнах нелепые синие занавески. Одна из них резко дернулась в сторону, и за ней показался голый по пояс человек, который выбросил наружу обглоданную кость и снова скрылся. Здесь не хватало, пожалуй, только зазывалы.

«И что мы тут делаем?» – запутался в собственных мыслях Гашек. Он наклонился к Бруно и задал вопрос иначе:

– Где мы?

– Это, братец, знаменитый рольненский сиротский приют.

Гашек осмотрел здание еще раз и убедился, что глаза его не обманывают. Сказал уверенно:

– Это бордель.

– А разве одно другому мешает?

Действительно, здесь никому ничего не мешало: протяни только руку, и любое из удовольствий – твое. Уже на входе их окружила стайка разновозрастных девушек и женщин, которым Бруно вполголоса объяснил цель прихода. Одна из сироток упорхнула в полумрак коридоров, а затем, вернувшись, провела ханзу в соседнее помещение. Гашек терялся в этом водовороте цветов и запахов: пестрые ткани застиранных платьев, хлеб и брага, восковые пятна на полу.

– Чтоб мне провалиться! – воскликнул человек, восседающий за столом в центре зала на единственном стуле среди скамеек. Широкоплечий и крупный, почти как Саттар, с бледным лицом, бритым начисто и черными волосами до плеч, Гоздава – а это мог быть только гетман – раскинул руки в приветственном жесте. – Сааргетский ублюдок, мой лучший контракт! Тебя до сих пор никто не переплюнул. Ну, как оно?

– Здравствуй, Збинек, – сдержанно ответил Бруно. – Тот вопрос уже решен. Я к тебе по другому поводу.

– Весь внимание! Соловей, принеси-ка чего покрепче, пусть девчонки чуток отдохнут.

С низкой скамьи у дальней стены поднялся человек, в котором все, от взгляда до походки, выдавало новое лицо в устоявшейся общине. Гашек поймал себя на мысли, что никогда не ощущал подобного в ханзе – может быть, дело в меньшем количестве людей. Человек, нервно подкрутив пальцем светлые усы, вышел из зала, не поднимая глаз, а другой, его сосед, указал Гашеку на освободившееся место. Соловей вернулся с двумя кружками, которые резковато, с брызгами, поставил на стол, и гетман едва заметным жестом отослал его прочь.

– Если не возражаешь, сразу к делу, – начал Бруно, и Гоздава с готовностью кивнул. – Сколько у тебя людей?

Гетман ответил незамедлительно:

– Десять хоругвей, почти все полные… Ну, значит, под сотню. Есть несколько новобранцев, но они толковые. Ты ж знаешь, я абы кого не беру.

– Хорошо. Как скоро можете выдвигаться?

– Да хоть завтра. Правда, здесь сейчас не все. Тут неподалеку господская разборка, в нее затесались мои ребята.

Бруно крепче сжал ручку пивной кружки.

– Много?

– Мне заплатили только за братьев Чубов и их хоругви. Стало быть, около тридцати.

– Много, – с тенью досады отметил главарь. – Мы их подождем.

Гашек воспользовался слегка затянувшимся молчанием и уточнил:

– А в чем причина… господской разборки?

Только теперь гетман посмотрел прямо на него – и оценил, кажется, невысоко. Нахмурился.

– Это кто? Я его не помню.

– У меня тоже бывают новобранцы, – ответил главарь, и взгляд его блеснул искрами. – Это Гашек, – представил он и подчеркнул: – из Кирты.

– Ого, – протянул наемник, и Гашек почти ощутил, как необъяснимо поднялся в его глазах. – Ну, будем знакомы. А господа-то того, бабу не поделили. Вроде как один у другого ее уволок перед самой свадьбой и…

– Предлагаю вернуться к нашему разговору, – осторожно перебил Бруно. – Что со снаряжением и лошадьми?

– А у тебя серебро или золото? – усмехнулся гетман, мгновенно позабыв и о Гашеке, и об истории с господами.

Главарь сунул руку за пазуху.

– Камни, – сказал он и выложил на стол яркий неограненный сапфир. – Есть даже рубины с крысиную голову, как ты любишь.

Гоздава вскинул брови и присвистнул.

– Ты что, замок хочешь брать?

– Не замок. Город.

– Какой?

– Столицу.

Кто-то из присутствующих вымученно закашлялся.

– С сотней человек под такие стены? – Гетман покачал головой, пряча камень во внутренний карман. – Раньше шутки у тебя были посмешнее.

– Стены нам не помеха. Мы войдем в город перед самыми выборами, сопровождая достойнейшего из кандидатов.

– Кого же это?

– Скорее всего, Отто Тильбе.

Наемник почесал лоб указательным пальцем.

– Это который женился на дочке Крушителя Черепов? Слыхал, слыхал. А почему он?

– Звучит красиво, – с улыбкой ответил Бруно, – «владыка Тильбе».

– Я понял, – сказал гетман, оскалившись. – Ну, хорошо. Кстати, недавно…

Неожиданно в зал мрачной тучей залетел нечесаный амбал, и Гоздава с гордостью представил гостям Кулхавого, одного из своих хорунжих. Тот бодро кивнул, узнав Бруно, коротко поприветствовал ханзу и махнул рукой, идите, мол, за мной.

В узкой кишке коридора им встретилась женщина с плачущим младенцем у отвисшей груди и маленькая девочка, которая несла полное ведро воды едва ли не тяжелее нее самой. Гашек повернулся боком, чтобы не задеть их, но, как оказалось, излишне – они привыкли к этому месту и знали, как разминуться со встречными, не замедляя шага. На пятки тут же наступил кто-то из людей гетмана, и Гашек, не успев обернуться девочке вслед, поспешил догнать впереди идущих.

Их привели в комнату поменьше прежней, где два других наемника стерегли связанного пленника. Его подбородок пересекал глубокий старый шрам, все остальные раны казались пугающе свежими. Хорунжий, прицокнув языком, указал на пленника.

– Видишь, какие у нас тут дела. Все никак не хочет со мной разговаривать. Так что ты как раз вовремя, – обратился Кулхавый к главарю. – С тобой же был этот, как его, Хорек?

– Сам ты хорек, – раздалось позади. – Я Куница.

– Куница, – громко повторил хорунжий, с трудом удержавшись от грубости. – Покажи-ка нам свое мастерство.

Жонглер посмотрел на главаря, тот кивком выразил согласие. У Гашека противно заскребло под ребром.

Куница в одно движение снял кожаную куртку и бросил на скамейку, высоко закатал рукава рубахи. Подошел вплотную к мужчине со шрамом, присел на корточки и пристально вгляделся в измазанное кровью лицо.

– Я тут вспомнил, – стукнув себя по ноге, сказал один из наемников, – у меня ж инструменты есть. Принести?

Куница, не отводя глаз, протянул руку к столу, на котором лежал пустой деревянный поднос. С чувством произнес:

– Настоящему артисту к песне лютня не нужна.

Тонкая доска разломилась пополам об колено. Отбросив одну из частей в сторону, Куница осторожно вытащил из другой длинную щепку. Хорунжий кивнул на пленника, обматывая тканью разбитый кулак.

– Спроси его, куда он дел мою заначку.

Человек со шрамом рванулся и зарычал, когда двое навалились с обеих сторон ему на плечи. Куница обошел его со спины и зачем-то плюнул на щепку.

Ремесло он знал хорошо.

Очень скоро к горлу Гашека подступила горечь. Он не решился уйти, но старательно избегал смотреть на вопящего от боли пленника. Сделаться бы сейчас глухим, как Сташ. Хоть ненадолго.

Человек со шрамом сдался, когда в ход пошел жгут вокруг головы – следы этой пытки Гашек видел на лице Марко Ройды. Хорунжий послал подчиненного за своим добром, а пленника ожидали угли из жаровни – отпускать его никто не собирался.

– Он тоже из ваших? – осторожно спросил Гашек одного из наемников.

Тот помотал головой.

– Не, я его не знаю. А даже если из наших, у Кулхавого тырить – себе дороже.

Гашек решил, что теперь не стыдно будет уйти, но вдруг заметил, как странно, дергано и резко Куница разматывает жгут – а потом хорунжий злобно выкрикнул:

– Ну что ж ты! Только наделали углей!

Кулхавый оттянул голову пленника за волосы и с досадой разжал кулак: человек оказался мертв. Куница молча оттирал кровь с рук. Худенькая девушка, не обращая внимания на труп, вбежала в комнату с крынкой воды и плеснула юноше на ладони. Гашек отвернулся.

Ночью ему снился Марко Ройда.

Гашек поднялся за полдень и набросился на еду, потом нашел недурную брагу, долго шатался по лестницам вверх и вниз. Второй этаж этого «приюта» оказался утыкан отдельными спальнями; первый, как червивое яблоко, изрыт коридорами и пространствами залов. Сиротки муравьями сновали туда-сюда, вечно что-то несли, почти всегда молчали. Гашек побывал, наверное, в каждой незапертой комнате, не понимая, чего, собственно, ищет. Утомившись, он плюхнулся на скамейку в одном из больших помещений, оторвал взгляд от синих занавесок и обнаружил, что напротив сидит Куница.

– Сдается мне, ты чуток перебрал, – усмехнулся жонглер и сам сделал глоток браги.

– Отстань, – попросил Гашек и вытер лоб рукавом.

Куница пожал плечами.

– Как знаешь. Пойло и правда ничего.

«Я пил и получше, – хотел сказать Гашек, – только не помню где».

– Слушай, – решил поинтересоваться он, – а ты как сюда попал?

– Гашек, – неожиданно посерьезнел Куница, – мы вчера вместе сюда пришли.

– Да нет, я про ханзу.

– А, это. Ну, Бруно искал умельца, кое-кого допросить, а я хотел путешествовать в приятной компании и ни в чем себе не отказывать. Как-то так и попал. А что?

– Да так… Я давно хотел спросить, что у тебя за история со Свидой?

– Нет у меня никакой истории, – попытался увернуться Куница. Гашек пристально посмотрел на него исподлобья, и жонглер взмахнул руками: – Ну, ладно, ладно. Помнишь, Батенс рассказывал про ректоршу?

– Да быть не может, – поразился Гашек. – Тебе лет-то сколько?

– Тьфу ты, еще чего. Я ее сын, а не его. Хотя мне, знаешь, то и дело казалось, что она бабка моя, а не мать – такая была старая да ворчливая. Вот, мол, могла бы жить припеваючи с первым мужем, а сижу тут с вами, ем щи с соплями. В общем, с детства засел твой Свида у меня в печенке, а тут Ройда рассказал про Кирту, ну и…

Куница коротко чиркнул пальцем по шее. Гашек поморщился и вздохнул.

– Что с вами со всеми не так? Месть у вас какая-то… чрезмерная.

– Ты про Бруно, что ли? Ну, неправда. У него всегда есть причина, чтобы кровь пролить или поберечь. Не веришь? Тогда скажи-ка, почему ты еще живой?

– Ну, наверное, потому что я тоже ублюдок… – Куница сделал нетерпеливый жест, мол, давай, закончи мысль. Гашек будто протрезвел: показалось, что это ему сейчас загнали под ноготь щепку. – Потому что я ублюдок Гельмута Ройды.

– То-то же. – Куница поднял палец. – Ты полезный ублюдок. Такие дела.

Слово такое поганое выбрал – «полезный». Ублюдки никогда не бывают полезными, они рождаются, чтобы всем только мешать. Наверное, кто-то из них и правда везучий, кто-то чувствует хоть малую толику отцовской любви. Бруно, может, и чувствовал, Гашек – никогда, а мать оставила его без объяснений, как же это так получилось.

А ведь на самом деле от обстоятельств его рождения все время кто-нибудь что-то выигрывал: сперва жалование серебром, потом – права на землю, которая, будь он законным сыном, перешла бы от Гельмута к нему. Теперь вот Бруно тоже собирается разыграть эту проклятую карту. Выходит, Гашек и правда кому-то полезен.

– Да пошло это все, – буркнул он, вставая. – Я туда, наверх.

Куница пожал плечами и залпом допил брагу, но подниматься с места не собирался. Уговаривать Гашек не стал – он сам-то не вполне понимал, что делает. Ноги несли его вверх по скрипучей лестнице, почти даже не заплетаясь.

Он толкнул крайнюю слева дверь: ей дали эту спальню, «чтобы шумные соседи беспокоили только с одной стороны».

Она расчесывала длинные темные волосы и задумчиво глядела в пустоту. Улыбнулась, услышав скрип дверных петель, отложила гребень, спросила, в чем дело. Гашек прочистил горло и сделал шаг в глубину маленькой комнаты.

Танаис поднялась с кровати. Взметнулось серое облачко пыли. Они молчали, за стенкой кто-то хохотал. Хаггедка повторила вопрос, назвав Гашека, кажется, по имени. В ушах как будто застряли пробки. Он сделал вдох, ощутив сладкий запах печеных яблок, резко шагнул вперед и поцеловал ее в губы.

Вышло не так смело, как Гашек хотел, но теперь за него думала природа. Рука сама легла Танаис на талию, поцелуй стал глубже, объятия – теснее. Гашек провел ладонью по изгибу ее бедра. Почувствовал легкую дрожь в пальцах. Пошатнулся от удара кулаком в ухо.

Гашек опешил и не сразу понял, что произошло. Не оставив времени опомниться, Танаис влепила ему пощечину, затем вторую, нисколько не жалея лица. Напоследок, не сказав ни слова, развернула Гашека за плечи и вытолкнула вон из комнаты, а он, не успев сгруппироваться, влетел носом прямо в стену узкого коридора. Дверь за спиной шумно захлопнулась.

«Только зажило», – посетовал про себя Гашек, вытирая рукавом хлынувшую из ноздрей кровь. Боли почти не почувствовал – может быть, потому что брага ее притупила. Гашек решил, что на всякий случай хочет выпить еще, и спустился обратно.

Сидящий там Куница в первый раз за долгое время рассмеялся.

– Я смотрю, все прошло удачно!

– Дверью ошибся, – огрызнулся Гашек.

Сиротка без лишних разговоров поставила перед ним наполненную кружку. Благодарить он не стал.

Следующие пару дней Гашек приходил в себя только урывками, и урывками не из приятных. Все это ужасно о чем-то напоминало, громко зудело в затылке жирной назойливой мухой. Когда Гашека стошнило второй или третий раз за ночь, он отплевался и вдруг застыл, согнувшись над помойным ведром.

Этот звук и вонь, эта грязь и мерзость – все то, что он раньше так истово презирал. «Он пьет от бессилия, – говорил старый Свида о господине Войцехе, – или от страха. Может быть, от того и другого». Вырвало снова, уже не брагой, и показалось, что в склизкой жиже появилась кровь.

Она вот так же, такими крупными каплями, брызнула из шеи батрака с вилами, которого Гашек убил просто потому, что никто ему не помешал бы. Кто же из них жесток по-настоящему: тот, кто верит, что восстанавливает справедливость, как Бруно, или он, конюх, зарезавший несчастного смельчака? «И моего отца, – напомнила бы Итка. – Но я почти на тебя не злюсь».

– Итка, – тихо позвал Гашек, с трудом ворочая языком. – Итка!

Тишина и бессилие. Нет правильных ответов на его вопросы – задавшись ими, он уже проиграл.

Глава 23. Королева пентаклей

Усталость камнем тонула в горячей воде. Итка уже и забыла, каково это – не торопясь, почти даже расслабившись, целиком помыться в бадье. Простое удовольствие, маленькое, но сейчас – самое желанное. А вороная, наверное, теперь жадно набросилась на еду и воду. «Прости, – подумала Итка, когда поняла, что цель уже близко, – я не щадила тебя, но так нужно». Добравшись до Тильбе, она не рассчитывала на теплый прием, но получилось совсем уж странно.

Ворота открыли, когда она назвала свое имя, но дальше пускать отказались: человек, в которого въелся запах мокрой собачьей шерсти, посмотрел сверху вниз, с подозрением. «Стой здесь, я доложу госпоже, – сказал он, махнув рукой, развернулся и крикнул батракам: – Эй, видел кто-нибудь Сорванца?»

Однако вместо Нишки Тильбе встретил Итку суетливый и страшно раздосадованный старик, в котором она без труда признала здешнего управляющего. «Ты еще кто такая? Кто пустил?» – буркнул он, сдвинув лохматые брови.

Она объяснила снова. Не дожидаясь ответа, обошла старика и направилась к крыльцу. «Стой, а парень тогда где?» – неожиданно крепко схватив ее за рукав, спросил управляющий.

Взвинченная Итка вырвалась, оставив клочок ткани в его кулаке, и что-то прокричала старику в лицо – теперь не могла даже вспомнить собственных слов. Слуга отпрянул от нее, как от чумной, заворчал под нос и, дергая руками, посеменил к конюшням. Следом молнией пронесся псарь, догнал старика у самого денника, потянув за ворот. В поднявшуюся между ними ругань Итка уже не вслушивалась: мрачная, как туча, перед ней возникла Нишка Тильбе.

Взгляд, которым госпожа осмотрела гостью, в иной ситуации считался бы оскорбительным, но обе они тогда плевали на церемонии. Представляться заново тоже не пришлось – слуги уже обо всем доложили.

«Какого цвета было платье, в котором Берта позировала Драгашу Гроцке?» – с тяжелым вздохом спросила Нишка. «Серого, – ответила Итка, вспоминая грубоватую ткань семейной реликвии, которую давали пощупать в детстве, – но бабка попросила сделать его алым». Госпожа Тильбе вздохнула снова, уже раздраженно: «Ну, и где же тебя носило?»

– Хотите чего-нибудь, госпожа? – спросила служанка, ласково коснувшись деревянного борта.

Итка только теперь вспомнила о ее присутствии. Странное место эта усадьба – здесь как будто сам себе не принадлежишь. Подумать над ответом Итка не успела: кто-то впустил в комнату промозглый воздух, и пришлось спрятать плечи под воду. Низкий мужской голос произнес:

– Ничего не нужно, можешь идти. Там что-то стряслось у твоего сына.

– Зубки режутся, господин, – мягко ответила служанка.

Дверь за ней, коротко взвизгнув, закрылась. Отто перевернул пустое ведро вверх дном и сел напротив Итки. Она хмыкнула.

– Вот так просто? А если я возражаю?

– Мы с тобой женаты не первый день.

Надо же, совсем не такой, каким она его помнила: лицо оказалось не синим, а вполне обычного цвета, хоть и изрыто на лбу и щеках мелкими ямками. Пусть не красавец, Отто все равно производил приятное впечатление гордой осанкой и статью.

– Вечно забываю, – ответила Итка, снова показав плечи из воды. – Раз пришел, расскажи, как это произошло.

– С соблюдением всех обрядов, где-то через неделю после твоего шестнадцатилетия. Кстати, на нашей свадьбе кто-то решил тебя отравить.

– И как, получилось?

– К счастью, нет. Спасли.

Итка, задумавшись, поймала в ладонь щекотавшую ключицу каплю.

– Так, значит, есть другая женщина? Что с ней, где она?

– Она здесь, не совсем здорова, но жива. Пока что.

– «Пока что»?

– Твое появление навело шороху. Я с трудом убедил мать… не принимать поспешных решений.

«А ведь и правда, – задумалась Итка. – Одна теперь лишняя».

– Я хочу повидать ее, – попросила она. – Пожалуйста.

Он кивнул и попробовал пальцами воду, задрожала на поверхности мелкая рябь. Ванна остыла немного, ну и пусть – Итка вылезать пока не собиралась.

– Ты долго пропадала, – вновь заговорил Отто. – Случилось за это время что-нибудь, о чем мне стоит знать?

Случилось много такого, о чем она сама предпочла бы не знать.

Итка так торопилась сюда, что зачастую забывала поспать, а теперь, с крышей над головой и в относительном спокойствии, время текло совсем по-другому – как для медведицы в уютной берлоге. Некоторые вещи, пожалуй, стоит рассказывать в последнюю очередь, но обстановка располагала к откровенности. Итка произнесла чуть громче, чем собиралась:

– Я была с другим мужчиной.

– Нашла чем удивить. Я тоже.

Она не удержалась от короткого смешка, но он даже не улыбнулся.

– Постой, ты…

– Сказал именно то, что имел в виду.

Итка не сразу нашлась, что ответить. «Ну, в общем, да, – подумалось ей, – чем-то подобным должны были кончиться мои приключения».

– Мне нужно будет ко всему тут привыкнуть, – вздохнула она, умыв лицо едва теплой водой.

– Привыкнешь со временем. Думаю, мы поладим.

«Придется», – подумала Итка, и мысль эта хотя бы не вызвала отвращения. Уже неплохо. Без отвращения можно жить.

Очень давно не носившая платьев Итка ощущала себя гусеницей в коконе, когда ей наконец помогли переодеться в чистое. Батрачки хлопотали вокруг госпожи с таким непринужденным видом, будто она прожила здесь всю жизнь, а не свалилась на них, как снег на голову. Снег, впрочем, тоже мог свалиться со дня на день: в пути зима следовала за Иткой по пятам, но вороная кобыла летела быстрее холодных ветров.

Но нельзя забывать, что они так же дуют в спины ее преследователей.

Отто заглянул как раз в тот момент, когда Итка отказывалась от предложенных украшений, чтобы не приходилось снимать серьгу, и позвал с собой, отправив служанок заняться обедом. На вопрос о том, куда они идут, Отто ответил лишь взглядом: к ней. Оказавшись наедине с ним в пустом коридоре, Итка решила спросить о другом.

– Что ты сделаешь, если станешь владыкой?

– С чего бы начать? – Отто ненадолго задумался, а потом произнес доверительно, вполголоса: – Например, перенесу нашу столицу в Бронт.

– Зачем это? – тоже перешла на полушепот Итка. – Поближе к дому?

– И это тоже, конечно, но не только, – с улыбкой ответил он. – Ты ведь не сможешь жить с распахнутыми ребрами и сердцем наружу, верно? Столица – сердце государства, а наша стоит почти у самой границы. Я хочу переместить центр берстонской жизни вглубь страны. Так будет безопаснее. Только не говори матери, она не знает об этих планах.

– Чего вообще ждать от госпожи Нишки?

– Всю жизнь пытаюсь это понять, но получается не всегда. Первым делом тебя, наверное, станут учить, как вести себя при Лукии Корсах. Она уже скоро будет здесь.

Итке пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что речь идет о сестре владыки – дядька Войцех как-то рассказывал об их единственной встрече. «Я увидел ее совсем еще девчонкой, но Лукию уже звали лучезарной госпожой, – томно вздыхал он, вызывая этим страшное раздражение Лянки. – Такая красавица, сама любовь и радость! Бедняжке Ветте до нее было как до горной вершины».

Итка поджала губы.

– Зачем ей сюда ехать?

– На ее месте я сказал бы, что просто соскучился по родне.

– А вы разве родня?

– Она была одно время замужем за братом моей матери. Правда, он погиб молодым.

– Это все очень интересно, но я спрашивала о другом.

– Я и сам хотел бы знать, какова ее цель на самом деле. Только что-то мне подсказывает, ответ придется вытягивать клещами.

Разумеется, Отто не буквально клещи имел в виду, но Итке все равно стало не по себе. Когда он вдруг остановился у неприметной двери и отодвинул засов, гадкое чувство только усилилось.

Они вошли в комнату, разорвав, как саван, ее кромешную темноту. Отто сразу распахнул ставни, жестом попросив закрыть дверь. Итка думала, что готова к этой встрече, но все равно вздрогнула, увидев свернувшуюся калачиком на постели девушку. Кожа, кажется, немного смуглее, волосы более темные и не такие вьющиеся, но стоило незнакомке подняться с кровати и повернуться лицом, как сходство стало очевидно – только слишком пусто и безжизненно глядели сонные голубые глаза.

Итка так и осталась стоять, прислонившись спиной к двери, не решаясь сделать первый шаг навстречу, пока девушка хлопала ладонью по простыням в попытках найти там упавшую на пол подушку; ничего не вышло, и незнакомка тихонько всхлипнула, грустная, потерянная. Слепая.

– Кто там? – спросила она совсем чужим голосом. – Стельга?

– Нет, это я, – ответил Отто, добавив с запинкой: – и… она.

Губы девушки задрожали, пальцы судорожно сжались в кулаки. «Каково это, когда тебя травят?» – подумала Итка, но не могла себе этого даже представить. Наконец она, собравшись с духом, спросила:

– Как тебя зовут?

– Итка Тильбе! – Незнакомка вздернула нос. – Мне велели забыть мое прежнее имя, вот я его и не вспоминаю. Легче, когда думаю, что все это делается не со мной, а с тобой. По ночам бывает совсем противно, правда, дорогой муж?

Отто замешкался, подбирая слова, а Итка едва не осела на пол – помогло только то, что она опиралась на дверь. «Что они наделали?» – пронеслось в голове ярким огненным всполохом.

Этот всполох напомнил о побеге из Кирты, о том, что когда-то давно, на берегу озера, Гашек предлагал Итке поехать к жениху. Если бы она его тогда послушала, эту несчастную девушку не забрали бы из семьи, не попытались убить, не использовали, как куклу, – от последней мысли, поддевшей свежую рану, Итку затошнило. «Что я наделала?» – думала она, заглядывая в невидящие глаза ожившего отражения.

Отто собирался что-то сказать, но Итка его опередила.

– Ты можешь оставить нас ненадолго?

– Конечно, – с облегчением согласился он.

Когда Отто вышел, девушка забралась на кровать и обхватила руками колени. Итка присела рядом, пристально рассматривая лицо незнакомки и находя все больше мелких различий: лишняя родинка над губой, чуть более широкие и прямые брови. Они все-таки очень разные, но в их жизнях оказалось больше общего, чем обеим того хотелось.

Итка мягко коснулась напряженных пальцев.

– Расскажи мне, что здесь происходило. Хочу услышать все, что ты знаешь об этих людях. Все их тайны.

Девушка шмыгнула носом.

– А ты мне за это?

– Я не брошу тебя. Обещаю.

Незнакомка отдернула руку, вцепилась в юбки, поднялась на ноги, отвернулась. Итка решила, что чем-то напугала ее, но ошиблась: найдя на ощупь дверной косяк, девушка встала на колени и, повозившись, достала что-то из тайника под доской. Потом отряхнулась и, вытянув сжатый кулак, сказала:

– Тогда я начну с конца.

И раскрыла ладонь.

В ней лежала резная деревянная подвеска: совершенно обычная, простая вещь, даже Якубов оберег красивее. «Из-за такой мелочи столько бед?» – разочарованно думала Итка, пока не взяла этот амулет в руки.

Осязаемый, воплощенный гнев, сила которого породила привычный мир, столь же безжалостный и жестокий. Говорят, давным-давно все люди были колдунами, так отчего же их со временем стало меньше? Может, не все оказались готовы, кроме собственной ярости, гореть чужой, неконтролируемой, животной?

Итка слышала рваные голоса – близкие и далекие, крики и шепоты, бьющиеся, как вены, внутри частички великого корня. Теперь он будет принадлежать ей. Она заслужила это право кровью – кровью собственной, кровью родных и близких, кровью ее нерожденного первенца.

– Говори, – велела наконец Итка. – Я хочу во всем разобраться.

Они беседовали долго – так много событий, имен и деталей предстояло вплести в общую картину. Когда закончили, оказалось, что все это время Отто стоял под дверью.

Он жестом пригласил Итку следовать за ним.

– Ты подслушивал? – мрачно спросила она, на ходу поправляя примятые юбки.

– Зачем? Я и так знаю, о чем вы говорили. – Указав на застегнутый воротник ее платья, Отто многозначительно поднял брови. – Будь аккуратнее с этой штукой.

Итка осторожно взяла его под локоть и остановилась.

– Отто… – Сердце забилось быстрее. – Что ты знаешь?

– Достаточно, чтобы об этом помалкивать. – Он улыбнулся и накрыл ее ладонь своей. – Сейчас у нас есть более насущные проблемы. Моя мать хочет тебя видеть.

Госпожа Тильбе ожидала в небольшом, плотно заставленном шкафами кабинете. Склонившаяся над столом Нишка, с ног до головы в черном, среди огромных кип писем и документов походила на ворону в гнезде. Снова смерив Итку оценивающим взглядом, уже более, впрочем, благосклонным, чем у крыльца, она задумчиво проговорила:

– В последний раз я видела тебя совсем крохой.

– Что не помешало вам подобрать моего двойника.

Нишка вскинула брови, как будто собиралась возмутиться, но вместо этого лишь ухмыльнулась.

– Сойдемся на том, что это комплимент, – сказала она, поднимаясь с места и одновременно выравнивая стопку бумаг. – Отто уже посвятил тебя в наши грязные семейные тайны? Главное, что тебе сейчас нужно запомнить, – сор всегда остается в избе. Ты вольна сама выбрать любовника, но сделай это побыстрее. Я хочу внуков.

Итка отвела глаза, сразу подумав, что с Куницы станется на такое согласиться: ему бы, наверное, очень понравилось быть частью грязной семейной тайны. Только сколько он выдержит – пару месяцев, может, год? Как скоро устанет играть одну и ту же неприметную роль, петь одну и ту же заунывную песню?

– Надеюсь, дети будут похожи на меня, – заправив за ухо прядь волос, ответила Итка.

Нишка сощурилась и ткнула в нее костлявым пальцем.

– Ты нравишься мне больше, чем вторая.

Итка пожала плечами.

– Сойдемся на том, что это комплимент?

Нишка в самом деле ужасно беспокоилась из-за приезда Лукии Корсах: долго объясняла, как кланяться, как улыбаться, что говорить, о чем молчать. Итка слушала, не перебивая, именно потому, что отлично помнила наставления бабки и не нуждалась в дополнительном воспитании. «Если кто-нибудь, кроме меня, вздумает тебя учить, кивай, а потом делай по-своему», – говорила госпожа Берта.

Неожиданно, прямо посреди разговора, Нишка отметила, что в восстанавливаемую после пожара Кирту скоро прибудет новый зодчий, который пользуется у знати огромным спросом.

– Осталось сговориться насчет оплаты, и замок со временем будет не узнать. А о деньгах не волнуйся, – бросила госпожа Тильбе как бы между прочим, – в брачном договоре сказано, что все расходы по содержанию поместий мы берем на себя.

Итка ответила нарочито добродушным тоном:

– Будьте вечером осторожнее со свечами. В моих поместьях то и дело случаются пожары.

Больше Нишка ее не трогала.

Гостья прибыла уже на следующий день. Ее вышли встречать все, даже псарь с двумя поджарыми гончими. Увидев его, Итка вопросительно взглянула на Отто, но тот, смахнув грязь с парчового рукава, кивнул на мать и пожал плечами. Госпожа Тильбе не скрывала истинного отношения к приезду «родственницы» и не сочла нужным наряжаться. Итка держала в голове бабкины уроки и поучения Нишки, но чувствовала, что теперь настало время следовать давнему совету Танаис: смотреть, слушать и во всем сомневаться.

Из подъехавшей к крыльцу закрытой повозки, первой из целой вереницы упряжек, показалась женская рука в кожаной перчатке – ее сразу принял расторопный слуга.

Госпожа Лукия будто сошла с полотна парадного портрета. Ее оказалось невозможно не узнать: в зеленом платье, как вечная невеста, с крупными изумрудами в ушах, она улыбнулась и легким движением отбросила на спину пышную светлую косу.

– Наконец мы увиделись, дорогая сестра! – затараторила она, не позволяя ни слова вставить в ответ. – Не возражаешь, если я буду звать тебя сестрой, по старой памяти? Отто, ты так вырос! Помню тебя мальчишкой, а ты стал таким статным мужчиной. А это, полагаю, твоя молодая жена? Настоящая красавица! До чего же чудесная у вас семья! Между прочим, я тоже приехала не одна.

– Действительно, – процедила Нишка, – я и не заметила, что за тобой поезд.

– Там мои музыканты, – радостно ответила госпожа Лукия. – Куда прихожу я, следом приходит праздник. Но я хотела бы представить Кашпара, моего возлюбленного племянника.

Примерно ровесник Отто, Кашпар Корсах во многом походил на свою тетушку: высокий блондин, приятный, все время улыбался. Итка осторожно поинтересовалась, как так вышло, что он приехал вместе с Лукией, и Отто тихо сказал: «У нее ни в одном из браков не было детей. Может, поэтому владыка отдал ей среднего сына на воспитание». Как сложно все устроено в благородных семействах – что ни господское имя, так целый клубок проблем.

Лучезарная госпожа привезла дорогие подарки, с упоением объявляла, кому и что предназначено в этих сундуках. Итка хорошо знала, как выглядит напускная роскошь – в конце концов, она полжизни провела в Старой Ольхе.

Приветствия завершились, все направились внутрь усадьбы. Мельком заметив, как насупилось серое небо перед снегопадом, Итка вздохнула. Где же теперь Куница с его полупрозрачной, бесхитростной хитростью? Пачкать бы сейчас руки в печной саже, а не в политике.

Нишка почему-то не спускала глаз с племянника лучезарной госпожи, но с презрительной усмешкой отказалась от его приглашения на танец, когда в большом зале усадьбы заиграла веселая музыка. Кашпар не растерялся и потянул за локоть первую попавшуюся служанку. Отто подал Итке руку.

– Полагаю, от нас с тобой этого ждут.

Пожалуй. В прошлый раз Итка танцевала с дядькой на свой пятнадцатый день рождения; в конце концов у Войцеха закружилась голова, и он чуть не рухнул прямо на виновницу торжества. Отто держался намного лучше.

На них устремились десятки взоров, но беспокоил только один – чуть насмешливый, юркий взгляд Лукии Корсах. Она наблюдала внимательно, будто ждала, что сейчас кто-нибудь из них оступится и упадет. Итка в такт музыке подала руку Отто и тихо спросила:

– Как думаешь, мы производим нужное впечатление?

– Ненавижу танцы, – поморщившись, ответил он, – так что очень надеюсь, что все не зря.

– А что ты любишь?

Они коснулись ладоней друг друга и сделали круг.

– Охоту, фехтование. В детстве, когда болел, много читал, теперь только скупаю книги.

– Почему? Нет времени?

– Не знаю, как-то все не до этого. Скоро и охотиться придется реже, – шутливо посетовал Отто, имея в виду: «Когда я стану владыкой».

– Не волнуйся, – нарочито серьезно ответила Итка, – я буду тебя подменять.

Он беззвучно усмехнулся и кивнул, мол, договорились. Они взялись за руки, качнулись из стороны в сторону, развернулись. Еще пара движений – и танец закончился бы, но кожу до сих пор щекотал настырный взгляд лучезарной госпожи. «Убить тебя, что ли», – раздраженно подумала Итка. Теперь и Отто заметил ее беспокойство.

– Извини, – одними губами произнесла она, прижалась к нему и поцеловала.

Отто опешил, но только на мгновение – он быстро сориентировался и подыграл ей, крепко обняв за талию. Кто-то даже скромно зааплодировал. Итка отстранилась первой. Они поклонились друг другу, обменявшись многозначительными взглядами.

Что ж, это точно должно было произвести впечатление.

Госпожа Нишка застыла на месте с искренним изумлением на лице, но ее вывел из оцепенения тихий вопрос управляющего. Музыканты заиграли что-то поспокойнее, а к Итке подплыла, сладко улыбаясь, Лукия Корсах.

– Смелый ход, дорогая, – негромко произнесла она, – но меня ведь не просто так зовут госпожой Любви. Я всегда распознаю такой обман.

Итка поправила узкие рукава платья. Изобразила голосом восхищение:

– Вы умнее, чем я о вас думала.

– Ты тоже. Полагаю, сможешь оценить по достоинству одну любопытную историю. – Лукия сделала изящный жест, и в ее руке тут же оказался до краев наполненный кубок. Принесший его слуга, улыбнувшись, откланялся, и Итке совсем не понравилась эта улыбка. – Она уже старая, но я все равно рассказываю ее всем подряд.

– О чем же эта история?

– О Хаггеде, – заговорщицки шепнула лучезарная госпожа, – и том, что женщинам нужно держаться друг друга. Мне говорили, будто свое правление нынешняя царица начала с того, что подчинила одно непокорное племя. В том племени мужчины-старейшины брали себе в наложницы совсем юных девочек. Однажды царица пришла в их медовый зал на переговоры, вроде бы хотела даже выбрать мужа. Я тоже всегда встречаюсь с женихами лично, – отметила Лукия, подмигнув, – прежде чем дать окончательный ответ. Так вот, старейшины приготовили большой пир, на котором танцевали нарядные девочки-наложницы, и каждая из них заплела длинные волосы в косы, а косы украсила красивыми лентами. Только, представляешь, в тех пестрых лентах оказались зашиты струны для нарезки сыра. Царица долго ела, пила и веселилась, но вдруг опрокинула целый кувшин красного на стол.

С этими словами госпожа подняла кубок над головой, показывая жестом, как много пролилось вина.

Стоя за высокой спинкой хозяйского кресла, стражники Нишки исподлобья посматривали то на гостей, то друг на друга. Музыка стала быстрее и громче, несколько девушек из свиты Корсахов затянули народную песенку. В голове Итки зазвучали змеиные шепотки, но она прогнала их и спросила на выдохе:

– И что тогда случилось?

– Тогда все танцовщицы распустили прекрасные волосы и туго-туго завязали ленты на шеях старейшин. Мне рассказал об этом один толмач. Он не мог найти в нашем языке слова, чтобы описать, сколько крови пролилось в том медовом зале. Потрясающая история, правда? Никогда не додумалась бы – струны для сыра!..

Однажды с Иткой случалось подобное наваждение: она могла представить Куницу с лютней вместо топора в руках, но оттереть образ от крови не выходило – струны под его пальцами становились алыми. Музыканты, которых привезла Лукия, играли едва ли не самозабвенно: глаза прикрыты, на лицах широкие улыбки.

Сколько нужно времени, чтобы улыбка превратилась в оскал?

Слуга, перед этим принесший госпоже вино, настойчиво пытался добиться внимания Кашпара, увлеченного разговором с Отто, но Корсах лишь отмахивался и кивал. «Неужели не знает?» – пыталась сообразить Итка. Девушка, запертая в крохотной спальне, рассказала ей, что Нишка подозревала в отравлении кого-то из сыновей владыки – и, кажется, ошибалась.

Флейтист, сидящий на высоком стуле, развернулся лицом к беседующим господам, и грудь его стала вздыматься реже, но он делал вид, будто увлечен игрой. Итка поняла, что медлить нельзя.

– Госпожа, – сказала она, посмотрев Лукии в глаза, – пожалуйста, остановитесь.

Та почти что искренне удивилась.

– Что ты так волнуешься, дорогая? Ты же мужа совсем не любишь. Станешь богатой вдовой, заживешь на широкую ногу.

«Тебе ли не знать, – подумала Итка, – как скоро беднеют бездетные вдовы».

– Я волнуюсь за вас. Ваша семья не дождется сааргетских денег, они украдены, а госпожа Мергардис убита. Этот брак все равно вас разочарует, потому что невеста бесплодна.

Ласковая улыбка не исчезла с лица лучезарной госпожи, но взгляд ее прекрасных глаз в одно мгновение стал ледяным.

– Откуда тебе это известно?

– Вы ничего не потеряете, если выслушаете мое предложение. Может, наоборот, обретете то, чего так хотите. Ваше здоровье, госпожа.

Итка выхватила из рук Лукии кубок и в несколько глотков его осушила. Поющие девушки взяли высокую ноту. Госпожа Любви и Радости не велела принести ей еще вина.

– И что теперь? – полюбопытствовала она.

– Идите за мной, – отворачиваясь, сказала Итка.

Пустой кубок она сунула стражнику у двери.

В коридоре Лукия вполголоса спросила:

– Чего ты хочешь?

«Покоя», – подумала Итка и коснулась лежащего на груди амулета через ткань платья. Сможет ли он принести ей мир – ей и, может быть, всей стране?

– Чтобы вы поддержали Отто на выборах, – твердо ответила Итка. – Когда он станет владыкой, получите свои деньги. Но у меня есть еще одно условие.

Она открыла дверь комнаты, в которой сидела ее вчерашняя собеседница, и пригласила госпожу войти. Оказавшись с девушкой лицом к лицу и быстро сообразив, что та ничего не видит, Лукия подняла бровь.

– И это?..

– Ваших рук дело, – перебила Итка, – вы ей и поможете. Найдете занятие, убедите Матея из Тарды взяться за лечение. Защитите ее от госпожи Нишки.

– Ты прямо вылитая Ольшанская, – с улыбкой заметила Лукия.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Итка. – Меня вдохновила ваша история. Женщинам нужно держаться друг друга, верно? Вот и держитесь ее. Она приведет вас к цели.

Лукия Корсах дала слово. А вечером пошел снег.

Земля укуталась в белый саван, но ее голоса он не приглушил. Итка стояла в саду в одной лишь тонкой накидке поверх длинного платья с чужого плеча и совсем не хотела ни о чем думать.

Год назад зима привела с собой крепкие холода, но пришла вовремя, не торопилась, как в этот раз. Лучше бы она совсем не наступила, и не пришлось бы тогда ехать в Столицу.

Позади заскрипели размеренные шаги. Итка обернулась, не зная, кого хочет увидеть, и увидела Отто Тильбе.

Они молча встали плечом к плечу, долго глядели на темную полосу горизонта. Оттуда, с востока, завтра встанет солнце, а сегодняшний день поглотит земля.

– Ты нашла его? – спросил наконец Отто. – Господина Марко.

– Да, – ответила Итка, задумавшись, что еще мог узнать шпион Нишки Тильбе и о чем еще ей не сообщить. – Нашла.

– Где он теперь?

Она подняла на него глаза. Отто сразу понял все и кивнул, а затем мягко положил ладонь ей на плечо. Итка поежилась.

– А пока я скакала по лесам да трактам, здесь мучилась девушка, которая вообще ни при чем.

– С ней все будет в порядке, – постарался ободрить он, – госпожа Лукия берет ее в компаньонки. Ты не виновата. Если бы я мог сейчас поговорить с отцом, поехал бы ради этого на край света.

Итка сделала короткий вдох, чтобы сдержать нахлынувшие чувства. Поправила шнурок на шее. Потом сказала:

– Ты хороший человек, Отто.

– Всегда можно стать еще лучше, верно? – Он убрал руку за спину. – Кажется, ты искала меня, чтобы поговорить.

Дурацкий снег. Она уже успела забыть об этом.

– Да, искала. Нужно было с этого начать, наверное, но мне хотелось немного… отдохнуть.

Отто улыбнулся.

– И как, получилось?

– Не очень. – Итка пожала плечами и в этот самый момент ощутила, что ей полегчало – может быть, все худшее действительно позади. Тем не менее откладывать больше не стоило. – Лучше обсудим все вместе с твоей матерью.

Госпожа Нишка, страшно занятая делами кабинетными, не слишком обрадовалась тому, что детям вздумалось ее отвлечь. Уперев руку в бок, она нетерпеливо бросила:

– Что ты хотела?

Итка села на низенький стул без спинки.

– Сколько у вас людей?

Госпожа Тильбе закатила глаза.

– Будь добра, выражайся яснее. Стражи? Челяди? Мужчин? Женщин? Кареглазых брюнетов? Каких людей?

– Тех, кто владеет оружием, – уточнила Итка, поймав на себе удивленный взгляд Отто. – И еще… Что вам известно о Сааргетском ублюдке?

Глава 24. Туз кубков

В крохотную спальню просачивались только рваные отзвуки того, что случилось на празднике в честь Лукии Корсах – того, что изменило ее жизнь и, может быть, спасло. Теперь все звали ее компаньонкой лучезарной госпожи, а когда она спросила, что это означает, снисходительно объяснили: «Ты будешь всегда при ней».

Стельга давно уже где-то пропадала, и это немного беспокоило, хотя служанка, которая носила еду, уверяла, что все дело в капризах малышей. Зато голоса Отто и Итки – настоящей Итки, госпожи Итки – стали частыми гостями в тесном мире комнатушки. Они, казалось, чувствовали себя здесь в безопасности и могли говорить свободно.

– Так и знал, что Кашпар ни при чем, – произнес задумчиво господин Тильбе, когда стихло последнее эхо пиршества. – Он слишком хорошего мнения о людях.

Госпожа Итка, шумно сделав глоток воды из кувшина, который всегда стоял на столике у окна, ответила:

– Она тебя чуть не убила, Отто.

– Я уже начинаю к такому привыкать, – невесело усмехнулся он. – Мои люди были наготове, но хорошо, что действовать не пришлось. Спасибо тебе.

– Меня она тоже чуть не убила, – вмешалась компаньонка, – а теперь я должна буду ей служить?

– Скорее, наоборот, – протянул Отто, – учитывая обстоятельства.

Заключение продлилось недолго: с приездом гостей всем стало не до нее, и она иногда выходила на прогулку в сад. Снег уже не успевал растаять, запах легкого морозца приятно щекотал нос: раньше юная госпожа – больше не госпожа – любила зимнюю пору за ее особенные, пусть и суровые порядки.

В одну из прогулок компаньонка услышала, как болтает с конюхом Стельга, а во дворе звенел по металлу металл. Жена управляющего, как будто бы запыхавшись, подбежала к компаньонке и захлопотала: «Как же, как же, такой холод, ведь простудиться совсем недолго», – похоже, она появилась не слишком вовремя. Стельга проводила в комнату и обещала найти запропастившуюся куда-то шерстяную шаль. Когда платок наконец обнаружился, дверь спальни неожиданно отворилась. Вошедшая госпожа Итка как-то чересчур ласково спросила:

– Ты ведь Стельга, верно? Отто сказал, ты родом откуда-то с востока страны.

– Да, госпожа. Но я была еще девочкой, когда мы с матерью перебрались в Рольну.

«Сбежали, – мысленно поправила компаньонка. – Только Фирюль их все равно нашел».

– Знаешь, я так боюсь собак, – вдруг заговорила Итка, – особенно этого бешеного Сорванца. Правда, что давным-давно в твоих краях гончие загрызли своего хозяина, господина… как его?..

– Залесского? Это такая жуткая история! Говорят, его дух так и бродит в развалинах замка, ищет колдунов-убийц. Я тоже ужасно боюсь собак, госпожа. Но если господин рядом, они не тронут.

– Я так и подумала. Стараюсь не ходить мимо псарни без Отто. Проверь пока, как идут дела на кухне, а мы здесь справимся сами. – Стельга, скрипнув половицей, вышла, а госпожа Итка сказала вполголоса: – Старый замок Залесских, запомнила? Расскажешь об этом месте госпоже Лукии, когда Отто станет владыкой. Пусть услышит именно от тебя.

– Ну ты и притвора, – беззлобно буркнула компаньонка.

Итка набросила ей на плечи шаль и легонько ткнула в бока пальцами.

– Кто бы говорил.

С каждым днем компаньонка все отчетливее слышала тяжелые шаги – их становилось больше, они учащались, как сердцебиение, разгоняя кровь по жилам этого дома. Скрипела кожа, свистела сталь, гулко трещало дерево: казалось, будто Тильбе готовятся к войне. «Так и есть, – ответила Итка на прямой вопрос. – В пути может случиться все что угодно».

За время пребывания в усадьбе Лукия Корсах заглянула к компаньонке только пару раз, но ее это не особенно расстраивало: в присутствии лучезарной госпожи попробуй удержись от ядовитого замечания.

Когда пришла пора уезжать, компаньонка очень долго прощалась со Стельгой; осторожно трогая ее округлившийся живот, спросила:

– А это больно?

– Нет, госпо… Нет, не больно. Больно бывает от других вещей.

Они обнялись, и компаньонка шепнула Стельге на ухо:

– Пусть собаки отгрызут твоему мужу руки, и он не сможет больше тебя бить.

– В добрый путь, – печально ответила Стельга, – моя госпожа.

Повозка Лукии Корсах изнутри скрипела дорогой обивкой. К этому звуку пришлось привыкать, потому что две другие служанки, как и их хозяйка, ни мгновения не сидели смирно. Вечно находили что обсудить, над чем похихикать, кому перемыть косточки, и через некоторое время стало ясно, что уснуть здесь просто-напросто не дадут. На ухабах потряхивало, в колесах что-то стучало, девушки, так их растак, не умолкали.

– Моя дорогая!.. – обратилась вдруг к компаньонке лучезарная госпожа, зачем-то повысив голос.

– Не нужно кричать, – поморщилась она. – Я ничего не вижу, но слышу-то хорошо.

– Расскажи, как ты попала в Тильбе, – спокойно и даже ласково произнесла Лукия.

Компаньонка вжалась в угол, бросила раздраженно:

– Не хочу.

– Дорога дальняя. Мы могли бы скоротать время за беседой.

– Я предпочла бы, – заговорила она, как если бы снова стала госпожой, – чтобы мне почитали стихи.

– Тебе нравятся стихи? – удивилась Лукия. – Какие твои любимые?

– Поэта, которого зовут Ясменником.

– Почему?

– Он грустный. – Она пожала плечами. – Как я.

– Тебе грустно? – участливо спросила лучезарная госпожа, словно не догадывалась, что сама же и создала вескую причину для грусти. Компаньонка отвечать не стала, и Лукия коснулась ее руки. – Когда приедем, я найду твоего поэта, и он сам прочтет тебе свои стихи.

– Правда? Вы это можете?

– Я могу все, дорогая, – доверительным полушепотом произнесла госпожа, вызвав коротенький смешок служанок.

Компаньонка хмыкнула и подумала: «Когда Матей из Тарды меня вылечит, я тоже буду смеяться».

Они, как будто решив ее подразнить, стали вслух читать всякие стихи, какие угодно, кроме строчек Ясменника. Дурацкая игра без правил и победителей – неужели так теперь будет всегда? К радости компаньонки, вскоре все прекратилось, потому что повозка, натужно заскрипев колесами, довольно резко остановилась.

– Что такое, Кашпар? – поинтересовалась Лукия, с тихим шорохом отодвинув занавеску.

– Оставайтесь внутри, – раздался уверенный мужской голос. – Кто-то преградил путь, но Отто, думаю, разберется.

– А где мы? – обеспокоенно спросила компаньонка.

– Мне сказали, где-то здесь пепелище, – ответил Кашпар, – и курганы Старой Ольхи.

Глава 25. Десятка мечей

В день, когда сгорела усадьба Ольшанских, ветром сгибало пополам деревья. Огромное поле, посреди которого раньше высилась крона колдовской ольхи, продувалось во все стороны между лесом и осиновой рощей. Сегодня все совсем не так: Гашек не ощущал ни порыва, ни даже легкого дуновения. На западе показались три темных точки: возвращались разведчики.

– Идут! – прокричал издалека Соловей.

«Даже индюком орать умеет, не отличишь, – говорили про него в отряде, – и стреляет, собака, отлично». Гашек не вполне понимал, зависть это или восхищение, но на всякий случай держал дистанцию. Он запомнил, может, с десяток имен рядовых и хорунжих, и все эти люди в числе других строились теперь в шеренги: каждый при хорошем оружии, на верном боевом коне. «Столица нас не забудет, – предвкушал Гоздава, почему-то приговаривая: – Снега бы только нападало поменьше».

Линия горизонта, как гусиное перо, которым Гашек так и не научился пользоваться, постепенно заполнилась чернилами. Две армии остановились друг напротив друга. Людей у Тильбе приблизительно вдвое больше – если не знать, что еще шесть полных хоругвей гетмана притаились в лесу. «Успеем показаться во всей красе, – объяснял Бруно. – Сейчас нам нужно будет договориться, так что постараемся их не смущать».

Здесь, на поле, остались со своими воинами Кулхавый и троица братьев Чубов, которых дожидались в Рольне. Старший, когда ему представили Гашека, высоко поднял палец, мол, стой на месте, ушел и вернулся с тяжелым шлемом, похожим по форме на куриное яйцо. «Надень и не снимай, – настойчиво велел Чуб. – Вижу, он тебе очень нужен». Гашек не разобрался, как к этому относиться, но подарок принял.

На той стороне плясали на шлемах и латах солнечные блики. В первых рядах воинов Тильбе оказалось немало верховых: среди них, наверное, сам господин Отто и…

– Там, на вороной лошади! – Куница ткнул пальцем. – Это ведь она, да? Это Итка?

– Может быть, – процедил Бруно и коротко кивнул гетману. Развернул коня. – Гашек, поедешь с нами.

Куница тоже подался вперед. Саттар перехватил поводья его лошади.

– Куда собрался? Не хер тебе там делать.

Они начали спорить, но Гашек уже пустил кобылу рысью вслед за Гоздавой и Бруно и не мог расслышать отдельных слов.

Преодолев с половину разделяющего армии расстояния, главарь сделал знак остановиться – может, потому что встречаться посередине справедливее всего. Теперь Гашек убедился наверняка: в первых рядах среди людей Тильбе сидела верхом на Вечернице Итка – живая и, кажется, здоровая, в бурой стеганке с воротником. Куда же делся, в конце концов, тот черный кафтан? «В моей стране черный – самый красивый цвет, – сказала как-то раз Танаис, – черный, как плодородная земля».

В прошлый раз они с Иткой бывали в этом месте в самый жаркий день лета, а теперь все вокруг завалило снегом.

– Что ты ей скажешь? – обратился Гашек к главарю, надеясь, наверное, воспользоваться ответом как подсказкой.

– Я буду говорить не с ней. – Бруно задумчиво оттянул кончик бороды. – А ты лучше не вмешивайся, пока не спросят.

Навстречу тоже выехали три всадника: Итка, рядом с ней – закованный в латы широкоплечий юноша на породистом скакуне, а еще мелкий мужичонка, который на поверку оказался седовласой женщиной.

– Господин Отто Тильбе, я полагаю. – Бруно склонил голову, когда они приблизились. – И его почтенная матушка.

Старуха, едва удостоив их взглядом, фыркнула:

– А вы – банда ублюдков.

– Только эти двое, – загоготал Гоздава. – Я вообще-то младший сын.

– Уйдите с дороги, – спокойно произнес господин Отто. – Я не хочу крови.

«Я тоже, – подумал Гашек, видя, как эта же мысль отражается в глазах Итки. – Ее и так слишком много». Как вышло, что столько пролилось на тот проклятый кафтан? Гашек не мог понять, была ли Итка ранена: в седле держалась вроде бы уверенно. Вечерница тоже выглядела неплохо, и он с горечью вспомнил убитых буланых коней.

– И в мыслях не было преграждать вам путь к победе, господин, – заверил Бруно. – Наоборот, я хотел бы лично убедиться, что вы доберетесь в Столицу целым и невредимым.

Тильбе бросил взгляд через плечо.

– Я уже позаботился о своей безопасности.

– Весьма мудро с вашей стороны, но всякое может случиться, правда?

Итка отвела глаза. Едва Гашек собрался с духом, чтобы к ней обратиться, над головой что-то длинно-тягуче заскрипело, как несмазанная петля. Прежде чем он понял, что кричала хищная птица, в уши ударил ор Гоздавы:

– Сука!

Гашек моргнул. Госпожа Тильбе опасно отклонилась назад, начала падать из седла, но сын вовремя ее подхватил. Конь гетмана завертелся на месте, перебирая копытами. «Что произошло?» – не понимал Гашек, пока не заметил, что из живота старухи торчит кончик арбалетного болта.

Итка пригнулась, взяла поводья из рук Нишки, стрелой полетела назад, Отто – следом. Страшно бранясь, Гоздава кое-как усмирил коня, и они вместе с Бруно и Гашеком спешно вернулись к отряду.

– Какая мразь стреляла?! – еще на ходу рявкнул гетман, бешеными глазами всматриваясь в ряды всадников.

– Брось. Труби атаку, – отрезал Бруно. – Гашек, останешься в тылу.

Он не успел осознать даже значение этих слов. Гоздава харкнул на землю, схватил висящий на поясе рог, едва не порвав ремень, и затрубил длинный одиночный сигнал. Пока не стих еще утробный звук, Бруно обратился к ханзе:

– Тарза ашен цер, – негромко сказал он на чужом языке, – иш нафса.

Значение некоторых из этих слов Гашек, к несчастью, знал – хватило того, что он успел нахвататься от хаггедцев. Изменившееся лицо Куницы подтвердило его предположение: так звучал приказ об убийстве.

– Я не… – начал Гашек и захлебнулся воздухом, когда лошадь под седлом вдруг взбрыкнула и заржала, как если бы ее укусила змея.

Бруно уже повернулся спиной, но последний взгляд его, как вспышка молнии, словно прожег в мыслях огромную дыру.

Пока отряд выстраивался в линию, Гашек все не мог совладать с кобылой, а как только люди гетмана пошли в атаку, он и вовсе выпал из седла. «Кто это сделал? Кто выстрелил в Нишку Тильбе?» – лихорадочно думал он, стиснув зубы от боли в раненом бедре, на которое так некстати приземлился.

А Нишка Тильбе уже умерла.

Итка поняла это еще до того, как труп осторожно, словно опасаясь причинить боль, стащили с лошади, а Отто принялся отчаянно искать признаки дыхания.

– Что с этим делать? – спрашивал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Что делать с болтом?

– Отто. – Кашпар сжал его плечо. – Здесь уже ничего не сделаешь.

Запыхавшийся лекарь, которого выдернули из повозки и привели сюда, только развел руками и грустно покачал головой: как же так, как же так. Отто вдруг посмотрел в сторону неприятельского отряда и нахмурился, как будто в голову ему пришла догадка. Итка тоже взглянула туда, увидела, как неистовствует чья-то – не Гашека ли? – лошадь.

И догадалась.

– Слезайте с коней! – закричала она верховым. – Слезайте все! Сейчас же!

Воины глядели на нее так, будто она требовала невозможного – их округлившиеся глаза блестели, как макушки шлемов на солнце. Скажи то же самое госпожа Нишка, они бы точно ее послушали, но госпожа Нишка уже не могла ничего сказать.

Ее сын так и сидел, склонившись над телом, вглядываясь в бледнеющее лицо. Итка тихо позвала Отто по имени; он услышал ее с опозданием, как будто донеслось только эхо. Она коснулась рукой места, где под одеждой лежал на груди амулет, который не отвечал на сбивчивые, как дыхание на бегу, отчаянные призывы.

Отто понял, что Итка имеет в виду, поднялся на ноги, расправил плечи. Солнце спряталось за облаками. На той стороне поля готовилась к атаке конница Бруно.

– Всем спешиться! – приказал господин Тильбе, и его приказ немедленно выполнили. – Лошадей к повозкам! Ты, – он одной рукой схватил Кашпара за грудки, – туда же. Построй своих людей в кольцо, защищай женщин. Иди! – Корсах отшатнулся, растерянный, но перечить не стал. Отто недолго проводил его взглядом и зычно скомандовал: – Стрелки, слушай меня!..

Тело госпожи Нишки быстро унесли прочь. Итка оказалась среди лучников, выстроившихся за пешими воинами. Первыми должны стрелять арбалетчики, потом – все вместе, по готовности, вывести из боя как можно больше всадников. Одна из вражеских лошадей умчалась в поле без седока, а остальные, попирая копытами мерзлую землю, взяли лихой галоп.

Отто дал отмашку.

Лучники успели сделать по несколько прицельных выстрелов. Итка метила в Бруно, но не попала: вместе с другим командиром, имени которого она не знала, он постепенно замедлился и оказался за спинами своих людей. С десяток лошадей погибли или остались без всадников, однако это почти ничего не изменило: врагов много, они приближались, шли высокой темной волной из металла и плоти, готовые смести и перемолоть скалы. Ряды воинов Тильбе зашевелились, как деревья на сильном ветру. Стоящий по правую руку от Итки лучник не выдержал первым. Люди дрогнули, кто-то побежал назад, к повозкам, многие бросились врассыпную. Оставшиеся приняли удар на себя.

По ушам резанул такой шум, будто все они с разбегу прыгнули в бурную реку. Чей-то конь едва не затоптал Итку, но за миг до столкновения вдруг взял левее и промчался мимо. Прорезав строй, как грабли вспаханную землю, всадники разбились на два потока и обогнули кольцо обороны Корсахов.

Итка выстрелила кому-то из врагов в спину, потом снова повернулась на крики: среди тех немногих, кто упал с лошади и смог подняться, без оглядки рвался в бой Куница.

Отто сперва пытался давать команды, которые больше никто не слышал, а потом схлестнулся с одним из наемников. «Чтобы стать охотницей, побудь добычей», – так, кажется, говорила мудрая Танаис. «Только не сейчас», – подумала Итка. Сейчас нужно просто выжить.

И так рассуждали все: чернобородый воин, с отборной бранью перезаряжающий арбалет; чудом выживший батрак с копьем, для которого этот бой стал первым и все еще мог оказаться последним; Отто, благородный господин Тильбе, всю жизнь обучавшийся искусству фехтования и теперь забивший человека насмерть грубыми, совершенно безыскусными ударами латной перчатки. Люди Кашпара готовились отражать следующую атаку наемников, снова возглавляемых двумя командирами, но Итка полагала, что напрасно: у Бруно вполне определенная цель, и он не станет зря тратить на них время. Отто пришел к такому же выводу. На этот раз он отдал приказ таким голосом, что ему повиновались, даже не расслышав в точности слов – нечто за гранью разума подсказывало телу, как вести себя, чтобы избежать гибели.

Люди сплотились, ощетинились копьями и щитами. Вражеские всадники перегруппировались, галопом пошли в новое наступление. Итка удачным выстрелом убила под вожаком ханзы коня и понадеялась, что ублюдок свернет себе шею. Удостовериться не успела: расколовшись надвое, строй наемничьей конницы ударил людям Тильбе в лоб, и что-то мощным толчком отбросило Итку назад.

Она перекатилась вбок, чтобы не попасть под копыта, вскочила рывком, попыталась найти глазами Отто и не смогла. Вместо него она снова увидела Куницу – беспощадного, остервенелого, с ног до головы в крови. Он убивал так же ловко, как жонглировал факелами. На пути Куницы встал чернобородый арбалетчик, который умудрился потерять арбалет. «Дурак, – подумала Итка, – это твоя погибель». Она услышала голос Отто, не далеко, не близко – он звал кого-то из своих воинов. Врагов как будто бы стало больше, как и напуганных, бесхозных коней.

Итка потянулась к колчану на поясе и выругалась: стрелы закончились. Куница зарубил арбалетчика и, взглянув прямо на нее, поудобнее перехватил топоры. Между ними осталось с дюжину шагов и несколько трупов. В груди полыхал неожиданно стиснувший сердце ужас. Итка могла бы, наверное, окликнуть Отто, да только какой смысл – она хорошо знала, что Куница окажется быстрее. Десяток шагов, семь, пять, почти вплотную.

– Стой! – крикнула Итка, оглохшая от шума крови в ушах.

Может, на самом деле она это прошептала, и Куница ее не услышал – или не хотел слышать. Он отчаянно рванулся вперед и напоролся на лезвие кинжала.

Итка разжала пальцы. Клинок вошел в грудь по самую рукоять. Куница открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но из горла вырвался глухой, рычащий хрип.

Юноша покачнулся, выронил оружие, упал на одно колено. Итка опустилась следом, не понимая, как это могло произойти – она даже не помнила, когда достала кинжал из ножен. Страх исчез, словно вовсе ей только почудился. Глядя сквозь нее, Куница пытался сделать вдох и не мог, судорожно протянул руку, навалился Итке на плечо. Она почувствовала, как сохнет попавшая на ухо капля крови. Куницу повело в сторону. Падая, он ухватился за одежду Итки и сорвал верхние застежки, задев пальцами шерстяной шнурок амулета.

Она не увидела его смерти – она вообще ничего не видела сквозь плотную пелену перед глазами. Расплывались кляксами на листе из грязного снега быстрые тени – наверное, люди. Казалось, будто кто-то ласковым движением прикрыл ладонями уши Итки, чтобы она не слышала их воплей – или все потому, что она распустила густые волосы?

Вместо криков в голове зазвучали сперва слабые, далекие голоса, но Итка не могла разобрать слов их печальной песни. Потом поняла: эти слова – на чужом языке. Так звучала она, та самая вдовья колыбельная, и среди тысяч голосов – голос женщины, что качала на руках младенца, которого Итка боялась разбудить.

«О чем же все-таки эта песня?» – обратилась она к вдове. «О кошке, в ночи зовущей своих котят, – сказала женщина, и вторили ей десятки, сотни других. – Все они откликаются, кроме рыжего, родившегося самым первым». Итка спросила: «Что с ним случилось?» – и прищурилась от отраженного снегом яркого света. «Он умер, – ответила она, Сестра сестер, Мать матерей. – В конце концов все они умирают».

Итка посмотрела на небо. Солнце, первое дитя земли, расправило пламенные крылья.

Гашек запыхался.

Ему раньше не приходилось бегать в кольчуге, даже недлинной, и лучше бы никогда не пришлось. Он проделал только треть пути, когда понял, что дальше – либо падать, либо переводить дух. Хотя бы шлем не сползал на глаза, как тот, в котором Гашек тренировался. Иногда он на это жаловался, а главарь с усмешкой отвечал: «Приспосабливайся. Настоящий бой – это в принципе крайне неудобно».

И все-таки шлем почему-то ужасно сдавливал голову, почти как жгут, которым так умело орудовал Куница. Гашек снял с себя эту стальную скорлупу, отбросил в снег, стянул перчатку и залез рукой в подшлемник: волосы взмокли, словно только что из бани. Холодный воздух больно саднил горло, а туда, к Итке, в самую гущу сражения, еще бежать и бежать. Гашек уже приготовился к новому рывку, как сердце вдруг сжалось и ухнуло в пятки: раскатистым эхом прокатились над полем боя два длинных сигнала рога.

Гул спугнул птиц по всей округе: небо обуглилось и почернело. Два длинных сигнала – значит, засадные хоругви пойдут в атаку, а он, Гашек, об этом не предупредил.

Он не хотел крови, Итка не хотела, даже Бруно собирался решить дело миром – разве что гетману все это оказалось в радость, потому что он жил войной, которая давно кончилась. Если война в самом деле такая, Гашек мог бы сказать, что ненавидит ее.

Земля вздрогнула от топота десятков подкованных копыт. Засада, как гигантская змея, выползала из леса, раскрыв ядовитую пасть.

Гашек стоял прямо у них на пути. Пнул шлем в сторону всадников: пусть хоть одна лошадь, если наступит, сломает гребаную ногу. Достал меч. Приготовился. Шлем подмигнул ему солнечным бликом, Гашек вслух послал его подальше.

Наемники мчались во весь опор. Кто-то с поля боя прокричал им приветствие. «Почему не разворачивают строй?» – успел подумать Гашек, прежде чем заметил сопровождающую кавалькаду бледную тень, которая, выждав момент, прыгнула, вцепилась в коня на полном скаку и сомкнула челюсти на бедре седока.

Солнце опять ушло за облака, и вдруг поднялся такой оглушительный визг, что пришлось закрыть руками уши. Другая наемничья лошадь споткнулась на ровном месте – и шлем оказался совсем ни при чем.

Гашек посмотрел наверх, туда, откуда раздался шум. Солнце скрылось не за облаками, а за клокочущей тучей птиц – и вся эта туча обрушилась черным градом на головы воинов гетмана.

Первые ряды попытались замедлиться, сменить направление, но на них тут же наскочили задние, и одичавшие от ужаса кони без разбору топтали друг друга и падающих людей. Юркая бледная тень оказалась рысью. Гашек услышал ее рычание, затем – другое, ниже и громче, опасно похожее на медвежье, а где-то в этой каше из звуков различался отрывистый лай. Снег напитался кровью. Ветер молчал, но лес ходил ходуном: между ветвей и стволов мелькали его бесчисленные обитатели. Крики, вой и стрекот слились во всеобщий гвалт.

Один из хорунжих, подволакивая ногу, вырвался из окружения и попытался спастись бегством, но его догнал клыкастый секач. Птицы единым порывом взмыли в небо, закружили смертельной воронкой над грудой тел, многие из которых еще шевелились. В тени, на вершине этого кровавого холма, заблестели желтые глаза. Целая стая, больше дюжины молодых волков, а среди них – маленькая лисица.

Они все обратили к Гашеку перепачканные морды, и он вцепился, как утопающий, в рукоять меча. «В пять-шесть прыжков добегут, – прикинул он. – Вот и все». Гашек помнил, как это бывает, когда человека рвут на части волки – страшный конец, но он, может, и заслужил как раз такую смерть.

Лисица тявкнула, прыгнула вниз, перебирая черными лапами, и пролетела огненным всполохом мимо. Сразу за ней, не обратив на Гашека никакого внимания, промчалась стая. Он развернулся и почувствовал, как накрывает сзади неосязаемая волна тепла и силы. Рога, клыки и клювы, копыта, когти, крылья. Он не один, они – за его спиной.

Гашек поднял меч и сделал шаг вперед, другой, третий. Вслед ему доносились стоны и проклятия умирающих.

Итка слышала их – всех, каждого. Она ощущала мерное дыхание сонной почвы, где до поры затаились тысячи тысяч странных, слепых существ. Белый саван земли Итка расшила алыми узорами, и ей не понадобились для этого иглы.

Все голоса, звериные и человеческие, пели для нее колыбельный напев, и только один, исходящий из самого сердца, говорил странные, рассыпающиеся искрами слова: «Ты победила, Итка Ройда, дочь Марко и Ветты. Эта победа – твое дитя». Она спрашивала: «Отчего мне тогда так горько?» – и ей отвечали: «Матерям часто бывает горько смотреть на своих детей». Итка вдыхала запах мороза и крови. Тогда зачем все это? Зачем приводить кого-то в такую жизнь?

Ответом стали воспоминания.

Ведро тяжелое, вода плещется через край, но Итка бежит по лестнице, не обращая на это внимания, главное – успеть донести достаточно. Саттар уже зовет, перемежая брань со старческим брюзжанием: «Вот же угораздило поймать стрелу». Итка ставит ведро на пол, колени подкашиваются, ее тошнит – перед глазами еще мельтешит окровавленное платье Зофки, а тут Куница, раненый, бледный, и она очень боится, что он умрет. «Тебя не хватало, – бурчит хаггедец, выжимая тряпку, – иди воздухом подыши». Итка не уходит. Внимательно следит за каждым его действием, как будто от этого что-нибудь зависит. Куница дышит рвано и почти незаметно, веки подрагивают, словно он видит сон. «Да не трясись ты, – говорит Саттар, – переживет».

Обработав рану, хаггедец уходит, пошипев напоследок на родном языке. Итка остается. Ей кажется, это правильно. Почему-то ужасно зудит под ключицами. Она садится рядом с Куницей, прислонившись спиной к стене, упирается взглядом в печку, вспоминает, как он говорил: «Тут бывает прохладно». Итка зевает, думая, что сейчас посидит немного и сходит за дровами, но незаметно проваливается в сон. Когда просыпается, в комнате тепло – кто-то занялся печкой вместо нее. Куница? Итка поворачивает голову: очнулся. Придвигается ближе.

Он морщится, смотрит блестящими глазами. «Ты собиралась меня убить?» Итка мотает головой. «Нет, я только хотела вытащить стрелу». Он улыбается немного криво. «Я так и сказал. – Прочищает горло. – Ладно, не страшно. Было бы славно увидеть перед смертью такое красивое лицо». Итка улыбается тоже, но нос пощипывает от непрошеных слез. Куница протягивает ей здоровую руку: все будет хорошо. Хочется верить, что он прав, и Итка – совсем ненадолго – верит.

Воспоминание растворилось, утекло по щекам солеными слезами. «Не плачь, дочка, – сказал ей искристый голос. – Встань. Обернись».

Она встала на ноги и обернулась. Над полем прозвучало три коротких сигнала боевого рога.

Гашек повернул голову на звук – сидящий верхом на чужой кобыле гетман, протрубив отступление, снял меч с пояса переброшенного через луку седла человека и ударил лошадь пятками. В бороде у раненого – наверное, он ранен – блеснула серебристая бусина.

Гашек не успел даже подумать о том, чтобы их догнать: вдалеке, в окружении стаи волков и нескольких воинов Тильбе, поднялась и расправила плечи Итка; ее длинные распущенные волосы отливали медью на морозном солнце.

Он безотчетно подался вперед, к ней – и вдруг застыл на месте, боясь моргнуть. Итка обернулась и взглянула прямо туда, где Саттар, одной рукой срывая с себя наплечник, второй принимал у Танаис секиру. Между Иткой и хаггедцами оказалось совсем небольшое расстояние, гораздо меньше, чем нужно преодолеть Гашеку. Бежать к ней? Им наперерез? И с чего бы Саттару снимать наплечник? Растревоженный улей мыслей в голове утих, когда грозно рявкнула на громилу маленькая лисица, бросаясь в заведомо проигранный бой. Вдогонку рванула вся волчья стая. Гашек решил: вперед, а там будь что будет. Но навстречу ему, безрассудно-воодушевленный, несся с копьем наперевес батрак.

– Я тебе не враг! – вскинул руку Гашек, но тот человек не остановился. Он не слишком умело обращался с оружием и во время атаки конницы, верно, чересчур испугался, чтобы просто сбежать. Гашек увернулся от копья и ударил батрака гардой по голове. Тот распрямился и рухнул на спину, как срубленное дерево. Вдалеке жалобно заскулил волк. Врезав батраку еще раз, Гашек прокричал ему прямо в лицо: – Лежи и не двигайся, чтоб тебя! Понял?!

Тот кивнул, Гашек зачем-то кивнул в ответ и поднял глаза: громила, расправившись со стаей, крушил секирой один за другим шлемы и щиты, а Танаис шла по его следам. Гашек осознал, что ему не успеть. «Почему Итка не стреляет? – пронеслось в голове, и следом: – Я могу стрелять». Плевать, что в меткости до Соловья ему далеко, теперь нет времени сомневаться.

Среди лежащих на земле трупов по характерной детали доспеха оказалось нетрудно узнать Кулхавого – по лицу, почти полностью содранному острыми когтями, узнать его уже никто не смог бы. Лук остался при нем, и Гашек, перевернув тело хорунжего, достал из-под него полупустой колчан. «У Кулхавого тырить – себе дороже», – сказал однажды кто-то из наемников. Знали бы они тогда, что их ждет.

Спасающихся бегством людей Гоздавы нагоняли колдовские звери: наверное, нужно родиться везучим господским ублюдком, чтобы в такой передряге выжить. Вытерев испарину со лба, Гашек положил стрелу на тетиву.

Он сделал несколько шагов вперед, но стрела все равно не долетела до цели. Гашек набрал в грудь воздуха. В нос ударил запах мокрой шерсти, послышался хруст, а потом рядом выросла огромная живая гора. Даже не поведя ухом в сторону Гашека, медведь облизнул окровавленную морду и зарычал. Руки задрожали, но стрела хотя бы не соскакивала с тетивы.

Саттар сметал со своего пути людей, как серп срезает колосья. Земля всходила буграми там, куда он ступал, но хаггедец твердо стоял на ногах. Танаис добивала выживших. Вторым выстрелом вместо громилы Гашек едва не задел ее – промахнулся. Хаггедка взглянула на него и печально улыбнулась. «Ч-ху, ошибки», – сказала она, когда он учился стрелять. Он вспомнил: надо легче отпускать тетиву.

Гашек натянул лук снова. Медведь сорвался с места. Итка сделала несколько шагов назад, когда погиб последний из ее защитников. Гашек выстрелил. Стрела попала Саттару в бедро. Громила оступился, рявкнул от боли, замахнулся и ударил Итку секирой в живот.

Крик застрял у Гашека в горле. Хаггедец отшатнулся, перехватил рукоять оружия, но от медведя оно не спасло. Месиво из истошных грудных звуков, звериных и человеческих, закладывало уши, как остывший воск. Гашек побежал. Словно через туманную завесу он видел, как Итка падает на спину, как склоняется над ней, протягивая к шее окровавленную ладонь, Танаис. Потом хаггедка исчезла, растворилась в тумане, а Гашек поскользнулся на мокром снегу. Последние шаги прополз на коленях, отбросил в сторону расколотый пополам щит, обнял Итку за плечи. Она вздрагивала на каждом вдохе, худенькая, легкая, совсем ребенок – девочка, которую Гашек вынес из огня.

Ее голос сипел и срывался, когда она говорила, больно впиваясь пальцами в предплечье.

– Привези… его сюда.

– Кого? – Гашек сглотнул каменный ком в горле. – Кого привезти? Я не понимаю, Итка.

– Папу, – шепнула она. – Будем все… вместе.

«Нет, – хотел сказать он и не сказал, – ты ляжешь в землю лет через сорок, но сперва я облысею, состарюсь и умру на твоих руках». Вот как должно быть, такая у них судьба: он видел ее рождение, она увидит однажды его смерть. Он говорил, что ей сейчас нужно в Столицу, ведь снег уже не тает, началась настоящая зима, а сейм не станет долго их дожидаться. Гашек говорил, тормошил Итку, потом кричал, но она ему не отвечала. Поднявшийся ветер зашевелил длинные темные локоны, и Гашек, безотчетно убирая их от ее лица, ощутил укус холодного металла.

Она умерла с открытыми глазами. На шее остался тонкий след от шнурка.

Солнце начисто выжгло с неба росчерки морозных облаков.

Гашек не сразу нашел место, где до пожара росла знаменитая ольха, но не мог ошибиться. Оно находилось чуть в стороне от других курганов: раньше на них падала тень высокой кроны. Гашек копал руками, пока кто-то почти насильно не сунул ему лопату. Казалось, на ее острие видна смешанная с почвой кровь. Когда полностью скрылась под землей черная ткань, Гашек сделал короткую передышку.

На поле боя Отто Тильбе отдавал распоряжения выжившим воинам. Люди Корсахов таскали трупы, от которых иногда приходилось отгонять растерянных, обозленных зверей. Гашек вдохнул, глубоко, прерывисто, зажмурился и коснулся вплетенной в бороду золотой серьги. Приступ, казалось, передумал к нему приходить. Хорошо. Еще нужно закончить дело.

Когда Гашек открыл глаза, рядом с ним оказался Отто. Положил ладонь на курган, опустил голову, долго молчал. Потом распрямился и, с трудом вытягивая изнутри слова, сказал наконец:

– Я могу дать тебе место управляющего в Кирте.

Вдалеке невысокий человек пытался топотом и громким криком отпугнуть стаю птиц от кабаньей туши.

– Нет, – ответил Гашек. – Я туда не вернусь.

– Твое право. Ты свободен, но помни, что об этом, – Отто показал на золотую серьгу, – никто не должен знать. Для всех она жива.

Не осталось сил задавать вопросы. Гашек ответил коротко:

– Обещаю.

– Поклянись ее курганом.

Гашек крепко сжал кулаки.

– Я подвел ее, – тихо произнес он. – Больше такого не будет. Клянусь.

– Хорошо. Теперь извини меня, я должен продолжать путь.

Путь на вершину столичной горы – сложная, опасная дорога. «Всякое может случиться, правда? – говорил Бруно, не только сегодня, но и раньше, когда рассказывал, из чего сделаны господа. Объяснял: – Они мрут как мухи. Бывает, поскальзываются на мокром полу, падают из крепостных бойниц».

– Ни в коем случае не останавливайся в корчме у Эноли, – предупредил Гашек. – И обходи стороной бордели.

Птицы оставили мертвого кабана в покое, и воины смогли, наконец, достать из-под него тело одного из товарищей.

– Что еще? – насторожился господин Тильбе.

– Мне больше ничего не известно. У Бруно везде могут быть свои люди, так что оглядывайся почаще. – Гашек ненадолго умолк, зацепившись за зыбкую мысль, и вспомнил: – Нет, есть кое-что. Драгаш Гроцка. Не знаю, кому он служит, но…

– Синякам, – перебил Отто. – Ему платят Иголки. Если это все…

Он вздохнул и развел руками, но Гашек сказал:

– Не все. У меня есть просьба. – Отто кивнул: «Я слушаю». – Отдай мне ее лошадь.

Вечерница будто не заметила смены седока, только лениво повела ушами, когда он обратился к ней по имени. Кто-то из людей Тильбе сказал, что кобыла немного странная, и Гашек ответил: «Я знаю». Он видел, как со скрипом открылась дверь повозки, и оттуда вывели за руку девушку с темно-рыжими волосами. Она окликнула Отто; он прервал разговор с оруженосцем на полуслове, подошел к ней и крепко обнял, а она обняла его в ответ.

Закружили над пепелищем беспокойные вихри. Старая кормилица Гавра говорила, что духи умерших со временем становятся ветром. Гашек развернул Вечерницу на восток. Ветер шептался с курганами Старой Ольхи. Гашек не оборачивался.

Всегда, повсюду, куда бы он ни отправился, они – за его спиной.

Эпилог

Башня

Есть на свете люди, утверждающие, что им снятся особенные, странные сны – видения, которые потом сбываются наяву. Ортрун Фретка не из таких людей. Она всегда знала: если ей что-то приснилось, значит, уже сбылось.

И этой ночью она видела занесенный снегом курган Марко Ройды, могучего Крушителя Черепов.

Он получил почетное прозвище на войне – Ортрун помнила эту историю, как помнила и день, когда в Сааргет прибыл гонец с вестями о мире. Ей было тогда лет девять, она бежала во двор сломя голову, услышав о том, что кто-то приехал, думала, это вернулся отец. Но отец задержался, потому что участвовал в сейме берстонских господ.

Взрослые суеверно шептали: «Война наконец-то кончилась». Однако маму эта новость совсем не обрадовала: сжав письмо в кулаке, госпожа Мергардис жестом отослала гонца прочь и ушла. «Мир – это ведь хорошо?» – спросила Ортрун брата-близнеца, потому что он стоял ближе всех. Освальд высморкался в рукав и ответил: «Только когда ты выигрываешь».

Мама, которую очень красила поздняя беременность, сидела в спальне у камина, где сгорало ненавистное письмо, гладила живот и плакала. Когда подошла Ортрун, взяла дочь за руку и сказала: «Запомни, милая: пусть каждая слезинка твоя станет каплей крови твоего врага».

Тогда никто и подумать не мог, насколько пугающе точно исполнится это пожелание.

Спустя пару недель Ортрун, играя с братом в салки, споткнулась и разбила коленку. Стало так больно, что она заплакала, а Освальд испугался и сразу позвал маму. «Думает, я пожалуюсь и скажу, что это он меня толкнул», – решила Ортрун, но мама не беспокоилась об ушибленной коленке. Обнимая огромный живот, госпожа Мергардис села напротив дочери и вытерла платком ее слезы. На ткани проступили алые пятна.

«Мама, она теперь что, умрет?» – шепотом спросил Освальд. Госпожа Мергардис очень серьезно ответила: «Мы все однажды умрем, мой мальчик. А сейчас давай договоримся, что это, – она скомкала окровавленный платок, – будет нашей с вами тайной».

Много позже Ортрун осознала, что в стенах ее родного замка нет ни одного камня, который не знал бы какой-нибудь тайны. Разбитая коленка со временем зажила, госпожа Мергардис легко и быстро разрешилась от бремени, насовсем вернулся домой отец, и в Сааргете появился Марко.

Вслух они называли его другим именем. Не только седые волосы делали нового начальника стражи похожим на древнего старика – еще молчаливость и тяжелый, печальный взгляд. Ортрун поначалу побаивалась этого человека, старалась обходить стороной, чтобы не превратиться в ледышку от соприкосновения с его холодностью.

А однажды, когда Ортрун в шутку пряталась от брата в темном углу коридора, Марко шел мимо и почти незаметно ей подмигнул. Она даже забыла расстроиться от того, что убежище раскрыли, – так необъяснимо подействовала эта мелочь. Когда Освальд сказал, что начальник стражи станет учить его обращаться с оружием, Ортрун приосанилась и заявила: «Я тоже хочу».

Господин Артуш искренне не мог понять, как это ей взбрело в голову, а мама неожиданно горячо поддержала. Отец растерялся еще больше: «И зачем же, по-твоему, такие навыки юной госпоже?» Мама с улыбкой ответила: «Например, отбиваться от женихов. Они бывают докучливы. Правда, Артуш?» Отец рассмеялся: «Ну, я-то в конце концов своего добился. Значит, не докучливый, а настойчивый».

Вскоре он совсем перестал смеяться: болезнь, коварная и жестокая, меньше чем за год съела его изнутри. Мама утверждала, что господин Артуш привез эту заразу из Хаггеды, вот только кроме него никто не заболел. Младенец, названный в честь деда Модвином, даже не мог понять еще, кого хоронят, когда насыпали над телом отца курган.

У госпожи Мергардис от горя пропало молоко, и Марко привез откуда-то Ютту, молодую вдову-кормилицу, хотя таких распоряжений ему не давали – мама почти никогда не признавалась, что нуждается в помощи. И все же кормилицу приняли как должное: сааргетский управляющий вскоре взял Ютту в жены, госпожа Мергардис доверила ей многие хозяйственные вопросы, а Ортрун нашла добрую сестру, о которой всегда мечтала. Именно Ортрун и поблагодарила Марко за это самовольство, а он только кивнул и ответил: «Держи щит ровнее».

Она за много лет ни разу не видела его улыбки – только слышала, как по-особенному менялся голос, когда Марко гордился успехами подопечной. Госпожа Мергардис как-то сказала управляющему: «Он много сил вкладывает в Освальда, но я вижу, что Ортрун – его любимица». Она тогда впервые задумалась об этом и осознала, что мама права. Стало тепло и приятно, как никогда прежде, и Ортрун взялась за тренировки с таким воодушевлением, что однажды едва не сломала брату обе руки. Марко успокоил ее и потрепал по взлохмаченным волосам: «Побереги этот задор для докучливых женихов». Ортрун выпалила: «Мне не нужны женихи!» – но никто не понял тогда, что она имела в виду. Она и сама не до конца понимала – только время все расставило на места.

Когда прошла памятная трапеза по господину Артушу, в Сааргете наступили спокойные времена: виноград от года к году родился славным, подрастали дети, полнились сундуки. Ортрун, приучившейся прятать слезы от посторонних, почти вовсе не приходилось этого делать – не так уж часто возникали поводы поплакать. Беспокоило только, что никак не наступает пора ее женской зрелости.

Освальд все пытался выяснить, о чем таком шепчутся с госпожой лекари, но Ортрун отгоняла его, как муху – сомнениями и страхами она делилась только с мамой, Юттой и Марко. Иногда они собирались за столом всемером: госпожа Мергардис с детьми, управляющий с женой и начальник замковой стражи. Ребенок Ютты, которого она кормила вместе с Модвином, не дожил и до двух лет. «Теперь у меня большая семья, – с улыбкой говорила она, – я счастлива».

Как только пришло для этого время, Освальду подобрали невесту из хорошей семьи: приезжали даже представители, чтобы заключить брачный договор. Самой свадьбы предстояло еще дождаться – девочка оказалась чересчур юна, но все решили, что это к лучшему. Мама часто повторяла: «Когда мне исполнилось четырнадцать, я отказала первому жениху». Когда Ортрун исполнилось четырнадцать, она написала Марко письмо.

Длинное, на трех листах, исцарапанных пером с обеих сторон – писарь часто журил ее за слишком размашистый почерк. Пока начальник стражи сопровождал брата на первой большой охоте и комната его пустовала, Ортрун тихонько туда пробралась и оставила свернутое послание в сундуке с одеждой. Освальд приехал через несколько дней, довольный, с хорошей добычей. Ортрун решила, что это добрый знак. Ей ужасно хотелось подсмотреть, как Марко найдет письмо, через расшатанный камень в стене, но брат позвал поглядеть на разделку туши, и Ортрун согласилась, чтобы не вызывать подозрений.

На следующей тренировке она то и дело пропускала удары, потому что вглядывалась в лицо Марко, пытаясь понять, успел ли он прочесть послание. Ничего не вышло – он оставался непроницаем. Тем сильнее Ортрун заволновалась, когда после учебного боя Марко жестом подозвал ее к арсеналу, где никто не услышал бы, о чем они говорят. «Очень далеко отсюда, в другом старом замке, – осторожно начал Марко, глядя в сторону, – живет моя дочь, примерно твоя ровесница. Если бы она однажды пришла ко мне и рассказала о любви к человеку, который похож на меня, я бы обнял ее и ответил, что это пройдет».

Ортрун не расстроилась – убедила себя, что дело именно в возрасте. «Когда стану постарше, – думала она, – все обязательно будет хорошо». Ее не разуверила в этом даже нагрянувшая через пару лет новость о скором замужестве. Ортрун знала – ей нужно выйти за «кого-то из Корсахов», чтобы Освальда избрали владыкой, значит, она поедет с братом в Столицу, а Марко, самый надежный из стражей, будет их сопровождать. Мама не стала бы держать его при себе – за этим крылась история, которую могли рассказать только всеведущие сааргетские камни.

Почему-то Марко перестал с ними ужинать, даже иногда, а при встрече с госпожой Мергардис начал кланяться слишком низко. Мама, в свою очередь, постоянно поправляла юбки или манжеты платья, если с начальником стражи приходилось лично говорить о делах – отвлекалась на что угодно, лишь бы не глядеть ему в глаза. Ортрун так и не отважилась спросить, в чем проблема, но ее успокаивало, что этот разлад не повлиял на их отношения с Марко: она все так же часто с ним тренировалась, беседовала, делилась снами, порой жаловалась на Освальда.

Жаловаться было на что. Чем старше, тем несноснее становился ее близнец. Сперва ей казалось, что он ревнует к Модвину, однако потом стало ясно – пакости приносят Освальду удовольствие. Юного господина пытались вразумить охотой, книгами и даже коневодством, но он притворялся, что интересуется больше всего виноделием – как оказалось, чтобы вылакать все лучшие бочки. Ортрун раздражало, что при этом он умудрялся действительно превосходно разбираться в вине, и его то и дело звали на дегустации, а спустя время находили под лавкой и тащили под руки в кровать.

Когда госпожа Мергардис приказала на ночь обыскивать и запирать погреба, Освальд решил развратничать. За короткое время в округе не осталось девицы, которую не предупредил бы о господине Фретке бдительный отец, но Освальд таинственным образом находил места для развлечений и пропадал в них порой по целой неделе.

В последнюю из таких его отлучек Ортрун осторожно попросила Марко отправить кого-нибудь на поиски. «Он и раньше гулял подолгу, что особенного в этот раз? – нахмурился тот, но, заглянув ей в глаза, спросил обеспокоенно: – Тебе что-то приснилось?» Она поежилась: «Мне снился отец. Он ничего не сказал, только был весь в ушибах, как будто его избили». Марко кивнул: «Я поеду сам. Ты все делаешь правильно, – постарался он ее подбодрить. – Братьев надо беречь».

Госпожа Мергардис возмутилась его отъездом, ругала дочь: «Сколько раз я тебе говорила? Он начальник стражи, а не твой посыльный». Когда следующей ночью Ортрун снова приснился отец, тянущий к ней окровавленные руки без ногтей, она поняла, что случилась беда. Утром она увидела в своей кровати свернувшегося калачиком Модвина – раньше он никогда не приходил спать к сестре.

Освальд вернулся еще через два дня. Один. Когда его расспрашивали, отмахивался и говорил, что ничего не помнит. Ортрун знала, что он не врет. «Братьев надо беречь», – сказал Марко, человек, который стал ей ближе, чем брат. Его она не уберегла.

Люди, посланные его найти, привезли лишь слухи: седовласого мужчину видели пьяным в такой-то корчме, потом на ее задворках, потом он взял чужую лошадь и уехал на север. Госпожа Мергардис презрительно хмыкнула.

«Я не верю, мама, он так поступить не мог», – попыталась вступиться Ортрун. «Жаль тебя разочаровывать, – отворачиваясь, ответила госпожа Мергардис, – но он-то как раз очень даже мог».

Мать запретила Ортрун тратить время и силы на поиски. Она боялась увидеть Марко во сне, но он послал тревожный знак наяву – получив с заказанными для новых платьев тканями коротенькую записку, Ортрун сразу поняла, что это от него. В послании говорилось: «Полукровка жив. Предупреди госпожу, что замок покидать нельзя. Будь осторожна. Береги братьев».

Она немедленно пришла с этим к маме, но та лишь снисходительно улыбнулась: «Он никак не может быть жив, милая, мне принесли его голову». «Кто принес?» – спросила Ортрун, надеясь зацепиться хоть за что-нибудь. Госпожа Мергардис повела плечом: «Какая разница? Я совсем не горжусь этой историей, и она, ко всеобщей радости, в прошлом. Мне нужно собираться в дорогу, – ласково погладила она волосы дочери, – иначе твой жених скоро заложит даже портки». Мама покинула замок в сопровождении надежной охраны, но охрана ее не спасла.

Когда Ортрун отправила по следу уже третий поисковый отряд, наступила одна из самых страшных ночей в ее жизни. Мама пришла во сне и сказала: «Не ищи мое тело, им насытились уже дикие звери». Проснувшись, Ортрун обнаружила, что над ней склонились лекари, Ютта и бледный от испуга Модвин. Он впервые тогда увидел кровавые слезы сестры и тоже решил, что она умирает.

Сегодня настала вторая такая ночь. Ортрун чувствовала себя раскаленным металлом, по которому ударили кузнечным молотом. В мамином любимом сборнике затесалось стихотворение о том, что потери делают человека крепче. Ортрун крепкая. Марко всегда хвалил ее за то, как уверенно она держит удар.

Ортрун встала с постели, умыла лицо, вылила подкрашенную кровью воду в ночной горшок. Быстро расчесала гребнем обрезанные по плечи иссиня-черные волосы, оделась по-мужски, как для тренировки, и направилась в комнату Освальда. Ей хотелось на кого-нибудь злиться, а брат всегда мог любезно предоставить повод.

Господин Фретка по обыкновению спал одетый – что за ерунда, тратить время на шнурки и застежки, когда можно сделать лишний глоток вина? Освальда вообще ничто не могло привести в чувства, даже мама перестала справляться с ним в последние годы. Он почти не отреагировал, когда Ортрун сообщила о ее смерти, только буркнул: «Гребаная политика», – и откупорил бочку сильванера. Было слишком больно, чтобы найти в себе силы оплакивать еще и брата – только это, наверное, и остановило Ортрун от его убийства.

Она распахнула ставни в спальне Освальда и гневно спросила:

– Сколько сейчас твоей невесте?

– Тринадцать, – прохрипел он, поворачиваясь на бок. – Еще пара лет свободы.

– Еще пара лет свободы тебя убьет. Или я это сделаю, если не прекратишь таскать девок в замок.

Искренне возмущенный, Освальд даже смог приподняться на локтях.

– Ты ведь не позволяешь ночевать вне дома, так что мне теперь, сделаться евнухом?

– Если б можно было пришить все обратно после свадьбы, стоило бы, наверное, отрезать.

– Ты просто завидуешь, – пробормотал он и снова завалился спать.

Конечно, она завидовала. Ей хотелось любить и чувствовать себя любимой – не просто знать об этом, а ощущать телесно, дарить и получать тепло. Она вспомнила сегодняшний сон: могильный холод одинокого кургана, пронзительный волчий вой. Все прахом, все мечты и чаяния, а на месте их – безмолвная пустота.

В дверях комнаты брата Ортрун столкнулась с взъерошенным управляющим.

– Там какой-то батрак орет, что хочет увидеть господина. Со мной говорить наотрез отказался.

– Господин еще не опохмелился, – вздохнула Ортрун. – Пойдем, узнаем, что ему надо.

Батрака звали Карел, и он, убедившись, что перед ним госпожа, расстелился поклонами и затараторил:

– Мне в городе сказывали, мол, дочка моя с подругами сюда поехала, господина вашего… развлекать… да пропала. Красавица моя, Ганна, единственная доченька…

– Как она выглядит? – перебила Ортрун.

Батрак описал в точности ту плоскогрудую дрянь, что едва не зарезала Освальда прямо в постели – к счастью, навыки, которые привил им Марко, сработали даже в полубессознательном состоянии. Допросить девку не успели, но Ортрун догадывалась, откуда дует этот зловонный ветер. На тот момент госпожа Мергардис как раз должна была добраться до Столицы, а вестей от нее не приходило. Это все напоминало кошмарный сон, и только теперь стало совершенно ясно – страхи ожили и распахнули двери, не дожидаясь, когда их пригласят войти.

– Может, неправду мне в городе сказали, госпожа? Не могла моя Ганна академию бросить, мы же с матерью так…

Не дослушав, Ортрун отвернулась и вполголоса сказала управляющему:

– Покажи ему, где она закопана, дай денег и убери с глаз долой.

Кусачая зима заставляла кутаться в меха. Ортрун набросила на плечи соболя и поднялась по винтовой лестнице на вершину сааргетской башни – побыть в одиночестве и подумать. Ни то ни другое не вышло: мысли лезли в голову сплошь бесплодные, а вскоре на смотровой площадке появилась Ютта.

За годы жизни в замке она располнела, похорошела до невозможности – приятно стало смотреть на нее, особенно занятую делами, которых каждый день только прибавлялось, потому что муж-управляющий передоверил ей едва ли не половину обязанностей. Никто не говорил «управляющая», все звали Ютту по имени, но многие вопросы по хозяйству решала именно она – и все равно всегда находила время, чтобы побыть с Ортрун, выслушать и поддержать. Просить ее об этом не приходилось, она будто чувствовала, когда в ней нуждаются. «Как и теперь», – подумала Ортрун и обратилась к подруге:

– Скажи мне, – она попыталась придать голосу бодрости, – как исполнить мамину волю? «Владыка Фретка» теперь кажется какой-то издевкой.

Ютта, которая знала о происходящем за пределами замка не меньше, чем о том, что делалось внутри, поймала в соболином воротнике блоху.

– Главный казначей собирается в отставку после выборов, и его место займет Батенс. Казначейство ваше, моя госпожа.

Ортрун покачала головой.

– Это прекрасно, но мне нужна гвардия, а гвардия не пойдет за женщиной.

– Так создайте свою, – с улыбкой ответила Ютта, раздавив блоху пальцами.

– На это нужно время, – сказала Ортрун, и снова заболело сердце от мыслей о Марко.

Ютта вытерла ладонь о передник.

– Оно у вас есть. Пусть выбирают Тильбе, пусть себе правит. Вы молоды, вы можете подождать.

– Я и так жду уже слишком долго, – тихо ответила Ортрун, с горечью вспомнив, как маме пришлось пойти на обман и заверить Корсахов, что дочь ее уже расцвела и готова к родам, а лекари метались из стороны в сторону, но не могли прыгнуть выше головы.

Пришлось бы нарушить брачную клятву – все ради «владыки Фретки», странной и отныне единственной заветной мечты.

Ютта ласково погладила соболиный мех.

– Мы найдем выход, госпожа. Обязательно.

Ортрун положила ладони на холодные зубцы башни. Столько видевшие, столько знающие, камни предательски молчали, не хотели дать ей совет. Ее внимание привлекли две темных фигуры внизу: всадники приближались к замку, один из них ехал с мешком на голове. Ортрун нахмурилась.

– Кто это? Разве не все еще вернулись с поисков? Откуда пленник?

– Странно, – приглядевшись, протянула Ютта. – Это не наши лошади, госпожа. Я пойду разузнаю.

– Пойдем вместе. – Ортрун взяла ее под руку. – У меня в кои-то веки хорошее предчувствие.

На том же месте, где накануне прошла встреча с безутешным отцом, Ортрун ожидали два человека, и один из них с трудом стоял даже на коленях – его постоянно клонило вбок, лицо подергивалось в болезненных судорогах, взгляд не задерживался ни на чем. Второй, тот, что привез пленника с мешком на голове, высокий и сильный, много времени провел в дороге, но, завидев Ортрун, торжествующе и совсем не устало улыбнулся. Дернув пленника за стянутый серебристой бусиной кончик бороды, высокий человек усмехнулся и исполнил красивый поклон. Ортрун вопросительно подняла брови. Незнакомец, размахивая руками, заговорил:

– Позвольте, госпожа, представить: сааргетский ублюдок собственной персоной. Ваш, насколько я понимаю, дядька.

У нее перехватило дыхание. Проклятый, ненавистный полукровка, столько крови попортивший ее семье, повинный – она это знала точно – в гибели мамы и в том, что случилось с Марко, в крахе всех ее надежд. Он здесь, перед ней, как дикий кабан на вертеле, и Ортрун может избавиться от него навсегда. Она зажмурилась, открыла глаза – наяву. Прочистила горло, спросила:

– Что с ним? Почему он в таком состоянии?

– Я не колдун, но у меня тоже есть фокусы. Скоро придет в себя. Просто надоела его болтовня.

– Кто ты такой?

Он оглядел ее с ног до головы и облизнул губы.

– Гетман Збинек Гоздава.

– Гетман? – Она криво улыбнулась. – Где же твои отряды, гетман?

– А спроси его. – Збинек Гоздава пнул пленника. – Пусть расскажет. Это очень грустная история.

– Я не стану его ни о чем спрашивать, это сделает мастер заплечных дел. Слышишь меня, ублюдок? – Ортрун склонилась, чтобы взглянуть ему в лицо. – Помнишь, как темно и сыро в наших подвалах? Мне говорили, тебе нравилось уединяться там с любовницей, – сказала она, не без удовольствия отметив, как блеснули гневом зеленые глаза: полукровка понимал все ее слова. Ортрун выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. – Дальше будет вот как. Если сдашь до заката всех своих шпионов, я сожгу на костре твое мертвое тело. Начнешь юлить – сгоришь живьем.

Ублюдка утащили прочь, в подземелья замка, а Ортрун осталась с гетманом наедине. Оглядев его так же, как он ее, с ног до головы, она спросила нарочито надменно:

– Что ты хочешь в награду?

– Я люблю рубины, – хищно улыбнулся он, ожидавший этого вопроса. – Большие такие, с крысиную голову.

Ортрун это повеселило. Погладив лежащий на плечах соболиный мех, она сделала вид, что задумалась, а потом кивнула.

– У меня есть то и другое в отдельности: рубины и крысиные головы. Поглядим, что получится, если их соединить.

Мир

– Мама!

Гисла вздрогнула и выронила наполовину ощипанную курицу. Лета стояла в проходе, а из-под ее натянутой на раздутом животе юбки лилась на пол прозрачная жидкость. Началось.

– Иди сядь, я позову Петру, – сказала Гисла, отряхивая ладони от пуха и перьев. – Клятая курица!

– Я здесь, – объявилась вдруг повитуха, на ходу закатывающая рукава. – Приготовь воды, а мы пока усядемся. Верно говорю, красавица?

Лета что-то залепетала, напуганная до полусмерти – она ужасно боялась не пережить роды. Пришлось оставить ее одну на целую неделю, чтобы съездить в город и уговорить Петру, единственную знакомую Гисле повитуху, помочь со всем этим за разумную плату. «Конец весны, у меня самая жатва, а ты предлагаешь пожить на хуторе?» – набивала та себе цену, через слово прицокивая языком. Напомнив об обстоятельствах их первой встречи, Гисла сумела потратить даже меньше денег, чем рассчитывала. «Но если бы не тот синяк!..» – приговаривала Петра, собирая в дорогу кадки, тазы и громоздкое приспособление в форме подковы. Когда Гисла спросила, что это такое, Петра изогнула бровь: «Родильный стул». Когда Гисла спросила, зачем это нужно, Петра скривила губы: «Чтобы сидеть на нем, когда рожаешь».

Гисла не задавала больше вопросов. Пусть будет стул, лишь бы все остались живы и здоровы. В последние месяцы она часто вспоминала собственные роды – стоя, вцепившись в перекладину под крышей дома, просто и быстро, как телится корова. Никакой повитухи: молодой отец сам перевязал пуповину и отдал новорожденную девочку жене. Казалось, все это произошло только вчера, а вот уже Лета мучается схватками, скоро станет матерью и сделает Гислу бабкой.

С головой погрузившись в хлопоты, она едва не позабыла о самом главном. Взяв очередной таз, Гисла вышла во двор и не направилась сразу к колодцу, а выбрала место, которое никак не увидеть из окон дома, и преклонила колени. Прогретая солнечными лучами почва ласкала кожу живым теплом. Гисла спрятала ком земли в кулак, коснулась по очереди лба, груди и чрева. Она здесь, с ними, Мать всех матерей – теперь все обязательно будет хорошо. Когда Гисла поднялась на ноги, у крыльца вдруг истошно залаял пес.

Она схватила вилы и побежала на лай: собака, которую Гисла завела после гибели мужа, рвалась с цепи, стремясь достать зубами приближающегося незваного гостя. Мужчина вел под уздцы вороную кобылу. Вилы вдруг стали слишком тяжелыми. Гисла знала этого человека и помнила эту лошадь. Без них ее могло не быть сейчас в живых.

Гашек изменился – будто бы окреп и в то же время осунулся. Он вырядился странно, не то как бродяга, не то как разбойник, а в длинной рыжей бороде поблескивало золотое колечко. Гисла покачала головой – наверное, это какой-то особый дар, всякий раз появляться прям-таки вовремя. Не тратя время на приветствия, вопросительно кивнула.

– Почему один? Где твоя сестра?

Гашек поднял глаза, виноватые и печальные. «Зря я спросила, – охнув, подумала Гисла. – Бедная, бедная Белочка-колдунья».

Дурное предчувствие скребло на сердце, когда она глядела вслед незнакомой девочке, чужой дочери, с полным колчаном самодельных стрел отправляющейся в ночь – слишком юной, чтобы осознанно выбрать такой путь. В свое время, увидев подходящую возможность, Гисла без колебаний с него свернула и успела пожалеть об этом лишь раз: хотелось, чтоб хоть один из подонков, которые напали на хутор, погиб от ее руки.

Совершенно спокойная, как и в тот злополучный день, застригла ушами вороная кобыла. Гашек все-таки попытался заговорить:

– Она…

Из дома донесся протяжный крик. Схватившись за оружие, Гашек подался вперед, но Гисла мягко толкнула его в грудь.

– Да подожди ты, там с ней повитуха.

– Кто? – не понял он. Потом, кажется, понял: – Лета рожает? Что… от меня?

Гисла развела руками.

– Нет, конечно, у нас же тут целая толпа женихов! Умойся, возьми чистое переодеться – помнишь, где что лежит? – и проходи. Как тебя увидит, тут же и родит.

Красная, как будто ее варили заживо, Лета тяжело дышала между потугами. Гисла поставила у ног повитухи кадку с теплой кипяченой водой. Как бы Гашек не сделал своим появлением хуже – чего доброго, кто-нибудь лишится чувств.

Петра, по локоть спрятав руки под юбкой роженицы, одобрительно кивала и время от времени давала короткие указания. Взмокшее лицо Леты вдруг вытянулось от ужаса.

– Мама! – закричала она, глядя через плечо Гислы и вжавшись в низкую спинку родильного стула.

Повитуха едва скользнула по Гашеку взглядом.

– Отец, что ли? Ну, вы даете, – прицокнула она. – Еще разок, красавица, ну!..

Наконец-то! Бабка Гисла подала повитухе нож, потом, когда пуповину перерезали, взяла внучку на руки.

Когда Лета узнала, что беременна, ей не пришлось сообщать об этом вслух – все и так оказалось ясно по лицу. Опухшая от еженощно проливаемых в подушку слез, она однажды утром села рядом с Гислой на скамью и глубоко, прерывисто вздохнула. Во дворе рычал от бессильной злобы вусмерть искусанный блохами пес. Лета положила голову матери на плечо. Гисла сказала: «Справимся. У нас плодородная, добрая земля».

Земля в самом деле к ним добра: ребенок родился здоровым. Изможденная Лета отчаянно хватала ртом воздух, повитуха бормотала ей что-то успокаивающее. Гашек, сосредоточенный и очень бледный, потянулся к новорожденной девочке, но Гисла сделала шаг назад.

– Во-первых, сначала нужно омыть и запеленать. Во-вторых, стой тут и принимай следующую.

Гашек не сразу понял, что она сказала. Наверное, в полной мере осознал лишь в тот миг, когда закричала, дергая ножками, его вторая, младшая дочь.

– Вот и славно! – Петра улыбнулась. – Третьи близняшки уже за эту весну.

Опытная повитуха с порога сказала, что в чреве двое, еще не коснувшись даже огромного живота. Гисла пожала плечами: «Меня в беременность тоже так раздуло. Думала, это у нас семейное». Лета тогда испугалась еще сильнее, решила, что живот может лопнуть, как перезрелая ягода. Приезд Петры оказался как нельзя кстати – только ей под силу справиться со всеми этими опасениями.

Когда Лета с большим трудом наконец заснула вечером накануне родов, Гисла сказала: «Не припомню за собой таких причуд». Повитуха усмехнулась: «Могла быть и хлеще, да мигом позабыла. Когда младенец лежит уже на груди, мысли и страхи твои только о нем».

Лете помогли улечься в постель, поставили рядом две простеньких колыбели. Напевая себе под нос, Петра потихоньку собирала вещи, торопилась вернуться в город – дала напутствия, взяла деньги, от сопровождения отказалась. Пока повитуха возилась с тазами да стульями, Гисла, только теперь чувствуя навалившуюся усталость, приготовила для себя и Гашека шиповниковый отвар. Поставив на стол две кружки, спросила:

– Ты к нам насовсем?

– Да, – ответил он, уставившись в одну точку. – Насовсем, конечно.

– Хорошо. – Гисла села напротив. – А теперь расскажи мне, что стало с твоей сестрой.

Гашек закрыл глаза и коснулся вплетенной в бороду золотой серьги. Теперь Гисле видно стало, что это серьга, а на ней – мелкий узор орнамента. «Марцарза», – сказали бы в Хаггеде про подобное украшение.

Иначе – дар на память о любви.

Хозяин

Госпожа Нишка сказала однажды: «Ты, Отто, должен быть полностью откровенен только с двумя людьми во всем мире – со своей женой и личным лекарем». Впрочем, вряд ли она была полностью откровенна с господином Вернером, как и он, в свою очередь, с ней. И все-таки Отто старался следовать совету матери – он представлялся довольно разумным.

От услуг лекаря из Тильбе господин отказался сразу по прибытии в Столицу – отправил того в академию, учиться извлекать из людей арбалетные болты. Еще до начала сейма в город по приглашению Лукии Корсах приехал Матей из Тарды с двумя подмастерьями. Старший из них, угрюмый юноша по имени Алеш, в кругах ценителей поэзии более известный как Ясменник, обрел в юной госпоже Тильбе преданную поклонницу, а немного позже, с согласия и одобрения господина, тайную любовницу. Вернуть ей зрение мастер Матей не смог: время упущено. Она, опираясь на плечо любимого человека, приняла это стойко. Ясменник посвятил ей полные светлой печали стихи.

Пока шли выборы и Отто каждый день погружался в пучину витиеватого пустословия, Столица полнилась слухами о загадочной природе недуга госпожи Тильбе и о некоторых других деталях ее биографии. Благодаря усилиям Корсахов в этот огонь не пролилось ни капли масла, и скромный костерок вскоре задуло восточным ветром, который принес тревожные новости: почти у самой границы видели хаггедских воительниц верхом не то на медведях, не то на лосях. Это известие сыграло Отто на руку. Господа, поглотив достаточно запасов и перемыв достаточно костей, предпочли поскорее разъехаться по домам на случай, если грянет новая война.

Война не грянула, а Отто большинством голосов избрали новым владыкой Берстони. Это заняло в полтора раза больше времени, чем он рассчитывал, и принесло скорее опустошение, чем удовлетворение. Возможно, дело в том, что он взошел на вершину власти по земляным ступеням курганов.

Обряд передачи титула получился коротким. Принимая серебряный обруч из рук Вольдемара Корсаха, Отто подумал, что мать, будь она жива, уже на этом этапе попыталась бы установить свои порядки – например, настояла бы на присутствии всех сыновей предыдущего владыки, чтобы наполнить церемонию смыслом, которого в нее никто не заложил.

Госпожа Нишка стремилась все контролировать лично: собственной рукой одаривать друзей, встречать соперников лицом к лицу. Мать раздражало, что Отто не таков. Он спокойно отпускал вожжи, если знал, что повозка прибудет на место в срок. Разумеется, так происходило не всегда, но на то и нужна господская власть, чтобы уметь вмешаться при необходимости.

Отто отложил на край стола отчет из казначейства и потер глаза. Батенс лютой дотошностью и кривым почерком уничтожит и без того редкие северные леса. Даже будь у Отто время охотиться, в здешних краях не так уж много подходящих для этого мест. Сейчас как нельзя кстати пришлась бы помощница, что могла бы ненадолго его подменить.

Он часто вспоминал свою настоящую жену, отважную молодую женщину, которой оказался стольким обязан, и сожалел, что почти не успел ее узнать. До памятной трапезы над ее курганом оставалось десять дней. Отто знал, что где-то есть человек, который обязательно исполнит обряд.

В дверь тихонько постучали. Отто определил по характеру стука, что это Еник пришел передать чье-нибудь сообщение. Так уж повелось с первых дней правления нового владыки: когда семье срочно нужен господин Тильбе, она посылает к нему особого гонца.

Мальчик прокрался в кабинет на цыпочках, стараясь быть незаметным, и протянул Отто вчетверо сложенную записку: «Она уже шнурует платье. В гневе. Не имею понятия». И немного ниже, отдельной строкой: «Сегодня вечером у тебя?» Отто улыбнулся, бросил записку в предназначенную для этих целей маленькую жаровню и обратился к Енику:

– Передай ему два слова: «спасибо» и «да».

Мальчик развернулся на пятках, потом вспомнил, что не поклонился, снова посмотрел на Отто, неловко кивнул и убежал.

Хороший парнишка, сообразительный и не такой смурной, как брат. Когда Алеш под руководством мастера Матея осматривал госпожу Тильбе, чтобы удостовериться в ее беременности, Отто удалось немного пообщаться с младшим подмастерьем.

«Я не подмастерье, – отрицал Еник, – меня не пускают глядеть на женщин». Отто поправил на нем съехавший ворот рубахи и сказал: «Всему свое время». Мальчик дернул плечом. «Дед Матей тоже так сказал, когда я спрашивал, зачем в сказке про Солнышко нужны все остальные». Рубаха опять сдвинулась на сторону, Отто трогать ее не стал. «Интересная сказка, – сказал он, поймав на себе любопытный взгляд детских глаз. – Мне кажется, она учит тому, что все началось не с нас, не нами и закончится». Алеш вышел из комнаты госпожи совершенно счастливый – ни до, ни после Отто не приходилось видеть его таким.

Противоположное настроение принесла с собой в кабинет владыки Лукия Корсах. Игнорируя приличия, молча поставила перед ним деревянную шкатулку и сделала нетерпеливый жест: «Открывай».

Отто осторожно пригляделся к лучезарной госпоже – платье зашнуровано по обыкновению туго. Не похоже, что она тоже носит ребенка. Тогда откуда все эти странности в прежде безукоризненном поведении? Даже Кашпар перестал понимать любимую тетушку. Подняв украшенную резной сааргетской печатью крышку шкатулки, Отто почесал лоб пальцем: женщины скоро сведут его с ума.

– Это сосновые иголки, – вслух пояснила Лукия, указывая на содержимое.

– Я вижу. – Отто поворошил ароматную хвою. – Как она узнала?

– Не представляю. Наши с ними сношения не продлились и полугода, а после я обрубила концы.

– Выходит, доказательств у нее нет. Да это и не похоже на требование. Скорее, на укол в отместку за сорванную помолвку.

– Не считаешь, что она объявляет войну?

– Было бы опрометчиво, даже с ее ресурсами, – протянул Отто, захлопывая крышку шкатулки. – Нет, я не думаю, что она хочет войны. Но вопрос хороший: чего тогда она хочет?

– Очевидно, чтобы ее брат стал владыкой.

– Очевидно, этого не случится.

– Тогда нового брака.

Отто удивился.

– С кем?

– Например, с ребенком, которого носит твоя жена. Вдруг будет девочка? У этой Фретки есть еще один брат, поменьше.

Отто покачал головой.

– Дети часто умирают. Наши законы не просто так запрещают слишком раннее сватовство.

– Ты ведь собираешься менять законы. Может, и об этом ей тоже известно.

«Неужели Фирюль?» – задумался он. Отто так и не встретил его на поле боя в тот день, но подозревал, что убийство матери не дело рук сааргетского ублюдка и уж тем более не случайность. Фирюль совершил в жизни много ошибок, вполне способен и на такое. «Теперь я сам себе господин», – сказал он Отто на прощание, и из его уст это могло значить почти что угодно. Нужно бы написать домой, узнать, как там Стельга, и не выходил ли брат с ней на связь.

– В любом случае, – наконец произнес Отто, – я ожидаю предложения поинтереснее. У вас все в порядке, госпожа?

Она оказалась совсем не готова к этому вопросу, будто даже немного вздрогнула, но быстро вернула самообладание.

– Да. Да, все в порядке. Кашпар передал мне приглашение на памятную трапезу по твоей матери. Все это было… ужасно. Разве допустимо проводить обряд так далеко от кургана?

– Вполне, если есть на то весомая причина. Пепел отвезут в Тильбе и развеют, как полагается.

Госпожа Лукия ахнула: «Конечно, в самом деле», – кивнула и поспешила уйти. Отто не стал тратить время на раздумья о том, что именно она скрывает. Кашпар к вечеру выяснит, зависит ли от этого чья-нибудь жизнь, и в таком случае обо всем расскажет.

Дело шло уже к полудню: пора перебираться в восточную башню, где в неприметной комнате ждет хаггедский толмач. Язык давался Отто с трудом, но он оставался тверд в намерении изучить его в степени, достаточной для переговоров без посредников. После первых занятий он иногда ловил себя на том, что продолжает слегка пришепетывать. Теперь это уже прошло.

С письмом попроще: Отто вообще довольно рано взял в руки перо. Отец, тогда еще вполне здоровый, говорил: «Не становись поэтом. Лучше рисуй карты – пригодится, когда начнешь открывать новые земли». Мечтал он о странствиях или завоеваниях? Отто его так и не спросил.

Когда отца хоронили, госпожа Нишка, единственный раз на его памяти, плакала навзрыд, срывая голос. Отто догадывался, почему, но этот вопрос так и не задал тоже. Не все необходимо знать наверняка – пусть остается пища для размышлений.

Едва Отто разложил по порядку бумаги и наконец собрался подняться с места, как в дверь снова постучали – точно не Еник. Господин пригласил войти, и на пороге неожиданно возник мастер Матей в сопровождении дерганого мужчины, едва ли намного моложе самого лекаря.

– Все живы-здоровы, – заверил старик, предупредив заранее беспокойство Отто. – Да только вот больно человек нервничает.

– Владыка, господин, – тут же расшаркался незнакомец, и от него донесся странный сладковатый запах. – К вашим услугам, Дитмар из Бронта.

– День добрый, мастер Дитмар, – поприветствовал Отто, сунув сааргетскую шкатулку в тлеющие угли жаровни. – Мастер Матей лестно отзывался о вашей учености.

«И не только он», – добавил про себя. Старик оставил их наедине сразу после обмена любезностями, когда «бронтский чудак» немного расслабился. Отто, подтягивая сведения из глубин памяти, надеялся, что в открытое окно подует ветерок. Наконец ученый, заметив, может быть, его нетерпение, перешел к сути:

– Я привез вам змею, которая вместо яда плюется огнем.

– Змею? – переспросил Отто. – Живую змею?

– Нет, железную, – ответил Дитмар и вдруг понизил голос: – Такую, которую не сможет подчинить колдун.

Отто решил, что толмач подождет, откинулся на спинку кресла и жестом предложил ученому сесть.

– Я слушаю, – сказал владыка Тильбе. – Очень внимательно.

Жрица

Доброе море никогда не замерзает. Ветер ранней весны пляшет на водной поверхности, но музыки не слышно – кругом глубокая, торжественная тишина. Лодка приближается к крошечному острову, поросшему мхом и кипарисами. Скалы, высокие, как деревья, неприступными стенами оберегают внутренний покой. Этот остров – крепость, а Хаггеда не строит крепостей.

Лодка пристает к каменистому берегу. Полы белого одеяния темнеют от воды, когда царица Шакти перешагивает через борт. Она несет на руках завернутое в саван тело.

Умершую в родах женщину по традиции хоронят с воинскими почестями в месте по ее выбору. Хаггеда чтит традиции. Сего, любимая дочь царицы, назвала этот остров местом своего погребения. Другая дочь убирает весла: она будет ждать в лодке и слушать, как дышит море.

Обряд короткий. Хаггеда бережет время. Потому Шакти бывает трудно объяснить приближенным, отчего она не торопится с решениями. Только дочери всегда понимают ее: им ведомо, что такое терпение. Сего хоть и причитала: «Скажи, что за напасть? У меня рождаются одни только мальчики», – но смиренно ждала, когда подарит царице еще одну внучку.

Ее девочка родилась мертвой. Сего не стало через два дня. В трескучем костре из кипарисовых веток тлеет ясеневое копье, но запах горелой плоти дереву не перебить.

Кипарисы осуждающе качают верхушками: зачем ты, Шакти, прячешься в нашей тени? Она не говорит с ними, она вообще не любит говорить. Уходит в неприметный проем в скале, ставит в расщелину камня зажженный факел.

На постаменте – нерукотворном – небольшой сундук. Шакти сдувает пыль, поднимает крышку. Под белой парчой, той же самой, из которой сшиты пышные рукава царицы, лежит золотой обруч в виде сплетенных корней, и растут на нем три жадеитовых дерева: ольха, сосна и плакучая ива. Шакти берет его в руки, смотрит на свет, как играет кровавыми бликами круглый рубин под ивовым стволом.

Он все еще там, завернутый в красный лен младенец, плачет, а крона колдовского дерева тянет к нему тонкие ветви. Шакти, молодая и глупая, уходит, бежит прочь от нежеланного ребенка, не оборачивается на крики. Потом, спустя много лет, возвращается, слышит, как он зовет, но не находит, не видит алых пеленок под сенью плакучей ивы. Шакти слышит его и теперь, когда по утрам надевает амулет из корня этого дерева, потом встает с кровати, разминает отекшие ноги, выпрямляет спину – должно держать осанку – и заплетает в косы седеющие волосы.

Шакти кладет обруч на постамент, достает рубин из кармана на груди, задевает рукой амулеты – теперь их два уже с недавних пор. Царица собиралась сюда, на остров, когда ее любимая дочь родит и чуть-чуть оправится: нельзя оставлять семью в такое время. Сего об этом знала. Ее будет очень не хватать.

Царица примеряет рубин к пустому ободку в золотых корнях высокой сосны. Хорошо подходит. Нааса сказала бы, как пчеле цветок. Иголки теперь притихнут, затаятся, задумаются.

Шакти вспоминает день, когда гибель подруги обрела смысл: долгожданный день, но совсем не радостный.

Снег почти растаял, зима на излете, в Берстони новый владыка, царица смотрит свысока на первые его шаги. Она смотрит свысока и на глубокий шрам в проборе темных волос – Танаис вернулась, ее красавица-дочь.

Их шесть, девочек-наложниц, что расплели косы и обрели свободу. Прежде во всем единых, жизнь при царице со временем поделила их надвое. Три темноволосых красавицы обернулись ее тенями, ее телохранительницами, ее иш’тарзами. Три блондинки стали матерями ее внучкам и внукам – ее безвозвратно утерянным прошлым, ее ослепительно светлым будущим.

Танаис снимает с шеи шнурок с амулетом – один из корней, что еще даст побеги, – протягивает раскрытую ладонь. Запястье пахнет печеными яблоками; много лет назад юная танцовщица обвивает лентой морщинистую шею старика, и в горле у него застревает кусок десерта.

Шакти держит руки за спиной, спрашивает: «Остальные?»

Танаис отвечает: «Мертвы».

Что она может чувствовать? Скорбь опускает веки, сбивает дыхание; отец подносит факел к сложенному костру. Танаис глядит прямо, грудь вздымается ровно. Не скорбит. Это хорошо. У царицы есть поручение для любимой дочери.

Одна из внучек Шакти, не самая старшая, не самая младшая, уже ездит верхом и крепко держит копье. Растет замкнутой, говорит лишь по делу, смотрит на всех волчицей и улыбается, если видит котят. Она любит родителей, сестер и братьев, любит седовласую царицу-бабку, но посвящает не слова или взгляды, а маленькие поступки этой любви.

Царица не спешит объявлять во всеуслышание имя наследницы – пусть сначала обучит ее кое-чему Танаис, пусть подрастет, пусть окрепнет ее любовь, пусть совершит она первые большие поступки. Шакти немолода, но в их роду женщины живут подолгу. Она надеется, времени будет достаточно.

Царица уголком ткани стирает каплю грязи с ясеневой лисицы под жадеитовой сосной. Красивая корона. Шакти никогда ее не носить. Она не жалеет – ей неприятны венки и тяжелые обручи, под их весом как будто сгибается спина. Царица чувствует – как и многое в жизни, скорее чувствует, чем понимает, – что власть ее не в парче и золоте, а в страхе, преследующем, как хищник добычу, каждое решение: боясь совершить ошибку, Шакти почти всегда поступает верно. Это не радует, не успокаивает, только напоминает: ты сделала хорошо, и теперь всем, каждому, кого ты знаешь и любишь, станет немного лучше. Не забывай же, Шакти, царица хаггедская, что и ошибка твоя будет стоить дорого.

Не забывай, Шакти, отчего ты выбрала алые рубины.

Она поддевает пальцем второе дно сундука и вынимает оттуда маленькие инструменты. Нужно немного времени, чтобы закрепить камень в обруче.

Сколько времени нужно, чтобы вновь выросло дерево на пепелище? В корнях ольхи ободок пустой: Берстони предстоит еще войти в семью. Когда это случится, народ будет в безопасности.

Шакти смотрит на результат работы. Царица удовлетворена. Мысль об этой короне пришла к ней однажды за ужином с дочерьми. Ощущение необъяснимой тревоги, за которым сразу возникло воспоминание: она, прошедшая с честью все испытания, теперь новая молодая царица, становится на колени и сжимает в ладони комок земли, просит о силе и мудрости великую Мать матерей, просит укрепить разум ее, сердце и чрево. Шакти трижды касается тела и возвращает землю земле, на место. Почему трижды, почему так, почему именно в этом порядке?

Шакти слышала, что у берстонцев есть история о колдовском дереве. Хаггеда хранит историю. Она должна получить свое.

Белая парча, как снег спящую землю, накрывает незаконченную корону. Инструменты кротами прячутся под второе дно, золотой обруч ложится в сундук и засыпает во тьме, когда опускается крышка.

Где-то далеко, в такой же мрачной тишине, притаилась безымянная угроза – царица чувствует ее с того дня, как стала матерью шести дочерям. Опасность назревает, пульсирует, как нарыв, но у нее нет единого тела, нет головы, чтобы отрубить, нет сердца и чрева, чтобы пронзить стрелами и копьями. Хаггеда встречает врага лицом к лицу, но только не в этот раз.

Шакти берет в руки факел, разгоняет тени. Иголки никак не могут понять, что Берстонь – не цель, а средство ее достижения. Цель всегда одна – выжить и оставить потомство. Когда помнишь об этом, жизнь становится проще.

Шакти выходит на свет, гасит факел. Ветер усиливается, несет с собой запахи и звуки. Весна – доброе время, не хотелось бы умереть весной.

Царица спускается к кипарисам, не обращает внимания на их болтовню. Впереди, на земле, в тени стройного ствола – нерастаявший снег, последний вздох зимы. Шакти подходит ближе. Нет, это не снег, зрение подводит ее, это – живое существо. Она садится на корточки в нескольких шагах от него и присматривается: дрожит. Шакти осторожна, протягивает медленно руку, берет комочек мягкой шерсти в ладонь. Внучка, может быть, улыбнется: парчовый рукав царицы цепляет когтями маленький белый котенок.

Действующие лица

В Старой Ольхе

госпожа Ветта Ольшанская

госпожа Берта Ольшанская, мать Ветты и Войцеха

господин Войцех Ольшанский

Гавра, кормилица

Сташ, внучатый племянник Гавры

Янко, рыбак из Малой Митлицы

В Кирте

господин Гельмут Ройда

господин Марко Ройда по прозвищу Крушитель Черепов, младший брат Гельмута

Гашек, внебрачный сын Гельмута

госпожа Итка Ройда, дочь Марко и Ветты

Свида, управляющий

Лянка, прачка

В усадьбе Тильбе

госпожа Нишка Тильбе

господин Вернер Тильбе

господин Отто Тильбе, сын Вернера и Нишки, жених Итки Ройды

Фирюль, шпион Нишки Тильбе

Стельга, жена управляющего, сестра Фирюля

девушка, позабывшая свое имя

В Хаггеде

Шакти, царица хаггедская

Сего, одна из шести дочерей царицы Шакти

Нааса, предводительница Сосновых Иголок

Тареса, сестра Наасы

Ристек, оруженосец Марко Ройды

В Бронте и Столице

Якуб, охотник

мастер Драгаш из Гроцки по прозвищу Погорелец, подслеповатый художник

мастер Дитмар из Бронта, чудаковатый ученый

Эноля, хозяйка корчмы

Бойница, знаменитая проститутка

господин Вольдемар Корсах, берстонский владыка

госпожа Лукия Корсах, лучезарная сестра владыки

господин Кашпар Корсах, средний сын владыки Вольдемара, племянник Лукии

На хуторе

Гисла, хозяйка хутора

Лета, дочь Гислы

Морда, разбойник

Петра, повитуха

В Тарде

мастер Матей из Тарды, лекарь

Алеш, подмастерье лекаря

Еник, младший брат Алеша

Ханза

Бруно по прозвищу Сааргетский ублюдок

Танаис, иш’тарза

Саттар, хаггедец-изгой

Куница, мастер заплечных дел

Немтырь, бывший толмач

В доме ханзы, Залесском замке

Зофка, служанка госпожи Мергардис

Авни, «хранитель очага»

В Рольне

гетман Збинек Гоздава, наемник

Кулхавый, хорунжий гетмана Гоздавы

Чубы, братья-хорунжие

В Сааргете

госпожа Мергардис Фретка, единокровная сестра Бруно

господин Артуш Фретка, муж Мергардис

госпожа Ортрун Фретка, дочь Артуша и Мергардис

господин Освальд Фретка, близнец Ортрун

господин Модвин Фретка, младший брат Ортрун и Освальда

Ютта, управляющая

Ганна, батрачка

Карел, отец Ганны

Горун из Жильмы, сумасшедший

господин Перго Батенс, сборщик налогов

Ухер и Стмелик, телохранители Перго

От автора

Эта книга никогда не была бы дописана без поддержки и участия людей, которых я хочу упомянуть.

Первая и бесконечная моя благодарность – семье. Вы – мое вдохновение в творчестве и в жизни.

Также от всей души благодарю первых читателей, прошедших вместе с героями этой истории долгий и сложный путь. Вы были со мной два года – ваши время, внимание и искренние эмоции я буду ценить всегда. Особенную признательность хочу выразить Елизавете В., самой внимательной и вовлеченной из читательниц.

Спасибо художникам, которые расцветили красками созданный силой слова мир «Ветвей». Вместе мы сворачиваем горы и ставим их с ног на голову, потому что нам это нравится.

Отдельную благодарность выражаю Антонине Р., моему незаменимому историческому консультанту, советчице и подруге.

27.09.2020

Санкт-Петербург

Content

Дарья Чернышова
Первенцы

Пролог

Умеренность

Повешенный

Дурак

Повозка

Глава 1. Тройка мечей

Глава 2. Королева кубков

Глава 3. Тройка жезлов

Глава 4. Тройка пентаклей

Глава 5. Король пентаклей

Глава 6. Паж жезлов

Глава 7. Король мечей

Глава 8. Шестерка мечей

Глава 9. Королева мечей

Глава 10. Девятка пентаклей

Глава 11. Семерка кубков

Глава 12. Девятка мечей

Глава 13. Четверка мечей

Глава 14. Четверка кубков

Глава 15. Пятерка кубков

Глава 16. Двойка пентаклей

Глава 17. Туз мечей

Глава 18. Семерка жезлов

Глава 19. Пятерка мечей

Глава 20. Восьмерка кубков

Глава 21. Рыцарь жезлов

Глава 22. Шестерка пентаклей

Глава 23. Королева пентаклей

Глава 24. Туз кубков

Глава 25. Десятка мечей

Эпилог

Башня

Мир

Хозяин

Жрица

Действующие лица

От автора