Бернар Вербер

Вальс душ

Bernard Werber

LA VALSE DES ÂMES

Copyright © Éditions Albin Michel et Bernard Werber – Paris, 2024

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2025

* * *

Я посвящаю этот роман тем, кто ведет борьбу за дело книги, книготорговли и библиотек.

Казалось бы, важность этой борьбы очевидна, но на самом деле ее все больше заглушает шум других медиа, ее обесценивают те, кто стремительно поглощает смыслы без малейшего усилия.

Но пока останутся люди, способные создавать в собственном ритме образы, осязательные ощущения, музыку, запахи и вкусы; пока останутся те, чье воображение будоражит один вид букв, сложенных в строки, сохранится память о мире прошлого, сохранится способность безгранично фантазировать о лучшем мире будущего.

С самого нашего рождения на нашу жизнь влияют:

– на 25 % – наследственность;

– на 25 % – карма;

– на 50 % – наша свободная воля.

Это преобладание свободы воли позволяет нам распоряжаться своей жизнью.

Мы можем положиться на наследственность и перенять профессию и образ жизни у своих родителей.

Мы можем положиться на свою карму и последовать духовному предназначению, навеянному нашему подсознанию в сновидениях, в интуитивном предчувствии.

А можем воспользоваться свободой воли: освободиться от влияния первых двух факторов, осуществить, что захотим и когда захотим, и испытать все последствия этого.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Предыстория

Давным-давно

Где-то на Земле.

Все охвачено тьмой, но внезапно в темноте брезжит свет.

Раскалываются небеса.

Дрожит земля.

Через несколько секунд эхо разносит грозный рокот.

Мужчины, женщины и дети трясутся от страха, жмутся друг к дружке ради успокоения. Чем ближе удары грома, тем им страшнее.

Вдруг из темной тучи бьет в верхушку одинокого дерева яркая молния. Дерево тут же вспыхивает, повергая племя в еще больший ужас.

Все в страхе пятятся. Все, кроме одной женщины.

Любопытство оказывается сильнее страха. Преодолевая себя, она осторожно крадется к горящему дереву. Замирает, завороженно глядя на освещающие все вокруг пылающие ветви, тянущиеся к небу, и силится осознать то, что она видит.

К ударам грома добавляется треск огня.

Внезапно от ствола отваливается ветка и, упав на землю, продолжает ярко гореть.

Женщина подходит к ветке и протягивает к ней руку. Открытую ладонь обдает жаром. Она хватает ветку за неопаленный конец и медленно подносит ее к лицу. Она внимательно разглядывает это странное нечто: нематериальное, возвышенное, извивающееся, танцующее в желтых, оранжевых и алых сполохах.

Ее лицо целиком освещено этим огнем, порождающим собственный свет.

У женщины трепещут ноздри от запаха дыма и горящей коры, она слышит шипение закипающей смолы.

Но все же не бросает пылающую ветку.

Она чувствует – произошло что-то важное. Событие, которое навсегда изменит мир.

Она громко смеется, удивляя всех остальных, кто столпился у нее за спиной, и смех ее бесконечно отдается во времени и в пространстве.

Она только что открыла огонь.

Акт I

Воскресенье, 8-е Пять дней до Апокалипсиса

1.

Наши дни

Кончик сигареты краснеет в огоньке зажигалки.

Эжени Толедано – 23 года, голубоглазая, с длинными рыжими волосами – втягивает табачный дым. Она стоит со своим отцом, Рене Толедано, во дворе больницы Института Кюри в Париже, улица Ульм, 26.

Рене 57 лет, он кареглазый, седоватый, с морщинками вокруг глаз.

– Что, собственно, стряслось? – спрашивает она, выдыхая дым.

– По словам пожарных, Мелиссе стало плохо, когда она шла по улице, она упала на тротуар. Пожарных[1] вызвали прохожие. Они привезли ее сюда, в ближайшую больницу, и связались со мной. Я тут же позвонил тебе.

К ним подходит медсестра:

– Мадам Толедано очнулась, можете с ней поговорить.

Мелисса лежит в большой бело-голубой палате. Несмотря на внезапное резкое падение, силы и энергия ее не покинули. Взгляд сохранил живость. На красивом лице читается беспокойство.

Вокруг нее мигают приборы, провода тянутся к кардиомонитору, в сгиб локтя вставлен катетер капельницы.

При виде родных она выдавливает улыбку:

– Рене… Эжени… Вы здесь…

– Мама…

Мать и дочь обнимаются.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Рене.

– Библиотека Акаши…

Мелисса приподнимается на подушках. Ей трудно дается внятная речь. Дочь берет с тумбочки стакан воды и подает матери. Мелисса пьет судорожными глотками.

– Слушайте внимательно… Мне удалось… Я добралась до Большой библиотеки Акаши… И там я… Я увидела… увидела… вероятное будущее. – Ее взгляд твердеет. – Силы мракобесия… они попытаются…

– Успокойся. – Рене берет ее за руку.

Но она его не слушает, ей во что бы то ни стало нужно продолжить свой рассказ.

– В прошлом силы мракобесия уже пытались завладеть миром и поработить нас. Тогда у них не вышло, а сегодня может получиться… Если они победят, то их тень распространится быстрее, сильнее, дальше.

– Мелисса…

– Пятерня Тени… Если эти пять пальцев сумеют объединиться, то получится сжатый кулак…

Мелисса делает еще глоток воды, чтобы смочить голосовые связки.

– Я прочла в Большой библиотеке Акаши… что в пятницу тринадцатого этот кулак нанесет удар… Они посеют хаос и воспользуются неразберихой, чтобы навязать свое владычество. Они выдадут себя совсем не за тех, кем являются. Они начнут здесь, во Франции, в Париже… Как в революцию 1789 года.

– Умоляю, мама, ты…

Мать жестом прерывает дочь:

– …Или как в Сорбонне в 1968-м. Сыграют на разногласиях. Вызовут пожар. Из небольшого возгорания получится огненный вал, для него не будет преград… Достанется и странам по соседству. Поди потуши местные гражданские войны. Страх, ложь и невежество под управлением Руки Тьмы послужат топливом для этого воспламенения душ. Так начнется… гражданская война… а потом грянет Апокалипсис.

Мелисса вдруг застывает и хватает Эжени за руку.

– Но их можно остановить!

Это уже почти что крик.

– Мама…

– Вы тоже должны образовать пятерню. Это будет не Рука Тьмы, а Рука… Света. Ей тоже придется сжаться в кулак, и кулак этот должен быть так же силен, как и тот… Против тиранов тьмы нужно выставить воинов света… Призвать основополагающие истины на бой с забвением и пропагандой! А иначе восторжествует их вранье, подхваченное и распространяемое недоумками. Так уже не раз бывало…

Она изо всех сил стискивает дочери руку. Эжени чувствует, как вонзаются ногти.

– Приступай к делу, Эжени! В прошлом ты уже проявляла свои таланты. Даже без чужой помощи ты проделала большой путь… Очень большой. Ты уже блистала… Только в этот раз от тебя потребуется больше. Пора пустить в ход всю силу твоей души. И сделать это до наступления рокового дня, до пятницы 13 октября…

Эжени ловит взгляд отца, но тому не по себе, он как будто старается на нее не смотреть.

– Нельзя терять времени. Рене, ты должен поделиться с нашей дочерью нашим тайным знанием. Она готова. Пускай узнает, что такое V.I.E.

– Что еще за V.I.E.?..

Мелисса поворачивается к мужу.

– Расскажи ей все, Рене. Научи ее. Так, чтобы она сама смогла узнать, как силы мракобесия орудовали в былые времена. И сделать вывод, как победить их теперь.

Ее дыхание опять становится прерывистым. Эжени помогает ей опустить голову на подушку. Мелисса набирает в легкие побольше воздуху и говорит:

– Заруби себе на носу, дочка: необходимо понять прошлое, чтобы найти ключи к эффективным действиям в настоящем. Надо остановить первый пожар, с которого начнется Апокалипсис. Это осуществимо. Еще осуществимо… если понять, почему все началось… почему начинается снова…

У нее такой воодушевленный, такой самоуверенный вид, что Рене и Эжени не смеют ее прервать.

– А еще… Последнее, что тебе надо знать, милая. Тебе понадобится любовь. Настоящая любовь. Не банальная, не для самоутверждения, просто чтобы не быть одной. Я говорю о любви к тому, для кого ты предназначена: одного его ты будешь дополнять.

Она смолкает, но совсем ненадолго, чтобы отдышаться.

– Не сомневайся: у тебя обязательно есть на свете родственная душа. Стоит вам найти друг друга, и ты обретешь полноту. После этого твоя способность действовать вырастет вдесятеро. Ты легко узнаешь эту свою… родственную душу, надо всего лишь…

Мелисса Толедано умолкает на полуслове. Глаза закрываются, ее голова клонится на бок.

– Мама!

На экране монитора вытягивается сплошная красная линия. Раздается пронзительный сигнал.

Тут же сбегаются санитары. Эжени и Рене приказано покинуть палату. Стоя в коридоре, отец и дочь слышат голоса врачей и медсестер, вместе старающихся снова запустить сердце Мелиссы.

Возобновляется звук кардиомониторинга, на глазах у растерянных Рене и Эжени Мелиссу куда-то увозят.

Они молча возвращаются в палату. Через некоторое время приходит врач. На его халате бейдж с именем: профессор Ганеш Капур. И специализация: онкология. Он – само спокойствие. Представившись, он объясняет:

– Я осмотрел мадам Толедано сразу по поступлении. Сейчас проводятся дополнительные обследования. К сожалению, есть основания опасаться, что ее состояние хуже, чем я полагал. Мы ввели ее в искусственную кому, чтобы получить время на поиск самой эффективной для ее случая терапии.

Рене тяжело опускается в гостевое кресло, он совершенно ошеломлен. Эжени старается быть любезной.

– Что вы нашли?

– Опухоль.

«Ты умираешь»[2]. Так Эжени думает, едва слышит ответ врача. Отец учил ее, что в этимологии и в звучании слов можно найти признаки скрытого смысла.

– Ей больно? – спрашивает Рене.

– Сейчас она под действием морфина.

Эжени слышится «mort fine»[3]. «Плохая примета», – говорит она себе.

– Где опухоль? – спрашивает Рене.

– В сердце. Мы найдем подходящее лечение, но спешка противопоказана. Врачи – не фокусники. Сначала приходится изучить множество параметров, потом ломать над ними голову и только потом принимать решения, определяющие судьбу наших больных. Сейчас главное – ожидание.

Профессор Капур натягивает на нос медицинскую маску и покидает палату. Наверное, его ждут в операционной.

2.

Стена в гостиной ее родителей так плотно увешана масками, что, можно подумать, не она их изучает, а они ее. Эжени Толедано умеет отличать японские маски от венецианских, а те и другие – от африканских. Некоторые улыбаются, но в кое-каких улыбках читается насмешка. Есть маски, которые, наоборот, хмурят лбы, как будто сейчас будут ее отчитывать. Есть печальные, есть свирепые, есть радостные, есть с застывшей вежливой улыбочкой.

Квартира на набережной Сен-Мишель роскошна: лепнина под высоченным потолком, паркет диагональными рядами, целых три гостиных. Окна выходят на Сену. Девушка любит это место, хотя выросла она не здесь. Родители купили эту квартиру всего несколько лет назад, вскоре после того, как она зажила самостоятельно. С тех пор всякий раз, приходя к ним в гости, она находит новые необычные предметы, добытые Рене и Мелиссой в поездках, – особенно маски, к которым так неровно дышит отец.

– Что за тайное учение, о котором говорила мама? – спрашивает она, не отрываясь от масок.

Рене кладет телефон – он заказывал пиццу.

– Не хотел с тобой об этом говорить… думал, ты еще не готова.

– Теперь у тебя нет выбора, – отзывается Эжени и садится в кресло.

Отец садится недалеко от нее и, прежде чем заговорить, тяжело переводит дух.

– В свое время я освоил психологический прием, известный под названием «регрессивный гипноз». Его цель – исследовать наше отдаленное прошлое. Меня обучила ему гипнотизерша Опал Этчегоен, дававшая в Париже представления. Ее учение позволило мне побывать, или вообразить, что побывал, во многих своих… прежних жизнях.

Эти последние слова Рене выдавливает как бы нехотя. Эжени удивленно вскидывает бровь…

– Да, знаю, это может показаться немного странным, особенно в моем исполнении. Сперва я тоже был настроен скептически. Но постепенно меня убедил собственный опыт, я даже поставил свой номер на ее театральной барже «Ящик Пандоры».

– Почему ты не хотел мне об этом рассказывать?

– Так решили мы с твоей матерью – хранить тайну. Лично я боялся, что ты посчитаешь меня блаженным. Слишком… иррациональная тема. Признаться, эти эксперименты, смахивающие на фокусы, навлекли на меня кучу неприятностей. Но я все равно продолжал совершенствоваться, чтобы лучше овладеть этой медитацией в сопровождении.

– Ты и маму этому научил?

– Да, а еще твоего деда Александра. В то время мне было невдомек, к каким последствиям это может привести…

Эжени не ждала таких откровений. Немного сбитая с толку, она встает и возвращается к маскам, молча разглядывает их одну за другой, некоторые ощупывает.

Родители всегда казались ей людьми немного не от мира сего. То, что оба – преподаватели Сорбонны, всего не объясняет. Конечно, в их разговорах постоянно звучала их общая одержимость прошлым. Они часто вспоминали свои путешествия и экзотические места, в которых они побывали и с тех пор считали для себя определяющими. Дед Эжени по материнской линии, бывший президент Сорбонны, тоже профессор истории, отличался – и отличается до сих пор – тем же пристрастием к историческим изысканиям. Причем их разговоры о Средних веках и Ренессансе, насыщенные невероятными живыми подробностями, нередко создавали у Эжени ощущение, что они обсуждают древность так, будто сами там прогуливались или проводили там выходные…

Сначала это ее озадачивало, а потом она сказала себе, что родители и дед просто одержимы своим ремеслом и что такой бурный энтузиазм не может не сказываться на их жизни. Она сама участвовала в этом, ведь их увлечение оживляло и ее каникулы, проводимые в разных исторических местах: в замках, крепостях, на полях былых битв… Еще они прочесывали музеи – вот это не всегда ее радовало. Ей запомнилось, что большая часть времени, проведенная вне школы с родителями, прошла в пропахших пылью казематах.

Вообще, отец, мать и дед часто казались ей людьми-загадками. Она замечала, что при ее внезапном появлении в комнате, где они вели пылкий спор, они резко меняли тему. Сначала она думала, что застает их за сугубо взрослыми разговорами – о сексе, о чем-то серьезном из области политики, но потом смекнула – дело не в этом.

И теперь она шокирована не только известием о раке, обнаруженном у ее матери, но и всплывшей историей о тайной психотехнике и о прежних жизнях. Есть от чего прийти в полное замешательство!

Отец нервно сжимает и разжимает пальцы, видно, что и он не в своей тарелке.

– Признаюсь, если бы не мои собственные эксперименты, я бы отнесся ко всему этому как к… чему-то эксцентричному. Скажу тебе начистоту: я даже не до конца уверен, что метод работает… Единственное, что примиряет меня с мыслью об истинности этих визитов в прошлое, – многочисленные подробности, сопровождающие каждую регрессию. Порой создается впечатление, что ты угодил в кинофильм: все такое настоящее!

– Ты продолжаешь практиковать эти регрессии в свои прошлые жизни?

– После прошлогоднего инсульта у меня уже не получается. Знаю, что и твой дед прекратил это дело. Одна из прошлых жизней, в которую он попал, так его напугала, что пропало всякое желание продолжать. Вот тебе одна из причин, почему это знание – тайное. При неправильном использовании регрессивный гипноз может причинять вред. Но Мелисса упряма, она продолжала…

Девушка снова подсаживается к отцу и внимательно на него смотрит:

– Так ты в это веришь? Серьезно? Прошлая жизнь – это же реинкарнация, разве нет? Что еще за шарады?

Рене вздыхает:

– Так и знал, что тебе это покажется безумием. Неудивительно, что мы с твоей матерью не хотели тебе об этом рассказывать. Я удивился, что теперь она решилась.

– Согласись, все это как-то антинаучно, скорее из области веры. Ты не думаешь, что то, что мы только что от нее услышали, – это бред, вызванный ее болезнью?

– Может, и так. Как бы то ни было, она пожелала, чтобы я ввел тебя в курс дела.

– Знаешь, я предпочитаю сразу тебя предупредить: я в такое не верю. Более того, для меня удивительно, что ты, мама и даже дедушка Александр, серьезные университетские преподаватели, уважаемые в своей среде люди, пристрастились к подобным… нелепицам. Мне всегда казалось, что их придумывают для бездельниц, коротающих время между салонами красоты и фейслифтингом в школах йоги, у разных психотерапевтов и астрологов.

Рене не обижен насмешкой.

– Я сам был скептиком, – повторяет он, – но практика учит, что без эксперимента ни в чем нельзя быть уверенным. Стоило мне провести первую в жизни регрессию – и я полностью поменял свое мнение.

Эжени закрывает глаза. Перед ее мысленным взором предстает мать на больничной койке, хватающая ее за руку и убежденно настаивающая на своем.

Мама была полностью в своем уме, несмотря на утомление, думает она. Это совсем не походило на бред. Более того, она вроде бы отвечала за каждое свое слово, как это ни странно.

– Еще она упомянула какую-то библиотеку Акаши… Знаешь, что это такое? – спрашивает она отца.

– В буддистской традиции это место, где записаны все судьбы.

– Ладно, раз мы с тобой бредим, то скажи мне, папа: сам ты уже посещал эту «библиотеку судеб»?

– Нет, я даже не знал, что это осуществимо. Но должен признать, что твоя мать всегда была первооткрывательницей, лучшей исследовательницей новых территорий духа.

– Если я правильно поняла, мама якобы побывала в этой воображаемой библиотеке и разглядела там будущее, где над человечеством возобладали «силы мракобесия»? Так или не так?

– Для меня это такая же новость, как и для тебя.

– Еще ей там открылось, что Апокалипсис грянет в пятницу тринадцатого числа текущего месяца, то есть через пять дней…

Эжени на несколько секунд запрокидывает голову, потом продолжает:

– «Силы мракобесия»… Не слишком ли напыщенно звучит? Что думаешь, папа?

– Я, как и ты, склоняюсь к тому, что рак мог повлиять на то, как твоя мама воспринимает происходящее. Вредоносные клетки захватывают ее организм, и ей может казаться, что ровно то же самое творится со всем человечеством…

– Раз в ней размножаются злокачественные клетки, то ей хочется, чтобы мы боролись с силами зла?

– Может быть, резонанс между речами твоей матери и тем, что происходит у нее внутри, – не простое совпадение.

Эжени опять вскакивает, запускает руку себе в волосы, словно чтобы разгладить свои длинные рыжие пряди, и приглядывается к маскам на стене.

– Как она назвала это свое тайное учение? V.E.I.?

– V.I.E. – поправляет ее отец.

– Как это расшифровать?

– Так Мелисса называет регрессивный гипноз. Ей не нравится эта терминология, вот она и назвала наш ритуал «Voyage Intérieur Expérimental»[4] или V.I.E.

– Экспериментальное внутреннее путешествие? – повторяет Эжени, словно хочет пропитаться смыслом каждого из этих слов.

– Твоя мать любит все переименовывать, чтобы звучало менее технически, более поэтично. Например, она говорила мне, что V.I.E. для нее – наверное, это тебя позабавит, – «духовный туризм».

Эжени улыбается.

– Такая терминология была для нее способом подчеркнуть, что в этой практике нет ничего от психотерапии, что это просто способ удовлетворить свое любопытство или свою потребность в бегстве.

Отведя взгляд от масок, словно желающих с ней заговорить, Эжени достает из своей сумочки пачку сигарет и закуривает. В голове у нее сплетаются и разбегаются тысячи мыслей. Она опять садится и провожает взглядом поднимающиеся к потолку колечки дыма.

– Прости, папа, но я не могу себе позволить веру в подобную чушь.

– Понимаю твои сомнения.

– Все это оскорбляет мой ум.

– Лично я не заставляю тебя экспериментировать.

– Почему же мама требует от меня этого?

– Понятия не имею.

– Вообрази, что мои друзья узнают, что я верю в переселение душ, в прошлые жизни, в волшебную библиотеку, где записаны все судьбы. Они сочтут меня сумасшедшей!

– Без сомнения.

– А тут еще эта пятница, тринадцатое. Это же название фильма ужасов!

– Не только, милая. Еще пятница тринадцатого октября 1307 года – день, когда схватили и убили тамплиеров. Трагический день в истории человечества.

– Допустим. Не иначе маму мучил кошмар, пока она лежала в обмороке. Не нахожу иного объяснения.

– Не исключено.

– Бред, понимаешь? Когда она увидела нас, у нее возникло желание об этом рассказать.

– Это уж точно.

– А эта история про родственную душу? За кого она меня принимает? За маленькую девочку, все еще верящую в сказки?

– Нет, она слишком хорошо тебя знает.

– Между прочим, у меня уже есть жених. Мы друг друга любим и, наверное, долго пробудем вместе. Мне не нужно искать кого-то еще.

– Это твоя жизнь, – соглашается отец.

Эжени тяжело вздыхает и надолго умолкает, погруженная в несчетные противоречивые мысли. Она то глубоко затягивается, то струйкой выпускает дым; пепел вот-вот упадет с сигареты на пол. Рене приносит пепельницу, ставит ее на столик из экзотической древесины и снова садится. Пепельница тоже оригинальная: это череп. Эжени резко тушит в нем свой окурок, придвигается к краю дивана, смотрит отцу в глаза и заявляет решительным тоном:

– Ладно, я готова послушать, что это за тайное учение. Прямо сейчас, немедленно. Не будем терять времени.

Рене, к ее удивлению, согласно кивает. Он молча направляется в кухню и возвращается с двумя стаканами и графином воды. Наполнив стаканы, он залпом выпивает свой и говорит:

– Первый совет: если все получится, то постарайся задействовать все пять органов чувств, чтобы как следует прочувствовать происходящее: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус.

Потом он предлагает дочери растянуться на диване, сам придвигает ближе кресло и садится в него.

– Устройся поудобнее. Расслабь пояс, сними туфли. Прими самую удобную позу.

Сидя по-турецки, Эжени массирует себе ступни, расстегивает верхнюю пуговицу джинсов, а потом укладывается.

– Сначала хорошенько расслабься, потом закрой глаза.

Эжени слушается отца, превозмогая напряжение во всех мышцах.

– Хорошо. Глубокий вдох. Медленный выдох. Так, еще разок… Отлично, дыши спокойно… Очень хорошо. А теперь приготовься пережить великое путешествие во времени и, возможно, в пространстве.

Эжени расслабляется, слушая спокойный отцовский голос.

– Представь ведущую вниз винтовую лестницу из десяти ступенек. Каждая погружает тебя в состояние еще большего расслабления, и так ты достигаешь двери своего подсознания. Скажи мне, когда встанешь на первую ступеньку.

– Встала.

– Отлично. Теперь на вторую. Ты уже ощущаешь умиротворение, на второй это ощущение усиливается… на третьей ты спокойна и безмятежна, на четвертой и подавно, не говоря о пятой, о шестой… На седьмой это ощущение еще более углубляется, а уж на восьмой… На девятой – полное расслабление. А вот и десятая.

Рене Толедано выдерживает паузу и продолжает:

– Теперь ты стоишь перед дверью своего подсознания. Видишь ее?

Эжени долго молчит, прежде чем ответить:

– …Кажется, вижу.

– Можешь ее описать?

Глаза девушки движутся под тонкой кожей век.

– Ну, это высокая дверь. Стрельчатая. Деревянная.

– Видишь замочную скважину?

– Посеребренную, с резьбой.

– Прекрасно. Держи ключ. Вставь его и поверни. Если механизм сопротивляется, значит, сейчас не подходящий момент. Если нет, то нажми на дверную ручку.

Эжени не встречает в скважине ни малейшего сопротивления. У нее ускоряется сердцебиение.

– Ключ поворачивается… Я нажимаю на ручку… Дверь открывается.

– Хорошо. Сохраняй спокойствие, дыши размеренно. Вот так. Переступи через порог.

– Готово, – сообщает она через несколько секунд.

– Теперь перед тобой коридор с пронумерованными дверями. Это двери в твои прежние жизни. Ближние ведут в твои недавние жизни, дальние – в самые отдаленные во времени. Видишь их?

Глазные яблоки опять движутся под веками. Эжени кивает.

– Что за номер на ближайшей двери? – спрашивает ее Рене.

– …108.

– Это значит, что за плечами у тебя сто восемь жизней, сейчас ты проживаешь сто девятую. Тебе остается только произнести вслух номер той жизни, в которую ты хочешь заглянуть сегодня, и этот номер загорится на соответствующей двери.

Эжени долго размышляет, а потом торжественно, тщательно выговаривая слова, произносит:

– Я хочу побывать в той жизни, которая позволит мне понять мамино послание.

В дальнем конце коридора что-то светится. Эжени преодолевает несколько десятков метров – так ей кажется, резко сворачивает – и оказывается перед освещенной дверью.

– Я на месте! – докладывает она.

– Что за цифра на двери? – спрашивает Рене.

– Единица, перед ней минус.

– Неужели? Отрицательное число?!

– Да…

– Уверена?

– Это то, что у меня перед глазами.

– Ну так открой эту дверь-минус-один и переступи порог.

Эжени повинуется. За дверью ее ждет густое облако.

– Готово.

– Сейчас ты в своем старом теле. Вокруг тебе что-то вроде тумана. Смотри на свои руки и отвечай на мои вопросы. Первым делом скажи: ты женщина или мужчина?

Эжени опускает глаза и разглядывает себя.

– Женщина…

– Цвет твоей кожи?

– Светлый, очень светлый.

– Ты молодая, средних, преклонных лет?

– Молодая.

– Хорошенько приглядись к рукам. Какие они у тебя? Какие ногти – чистые или грязные? Есть кольца на пальцах? Какого цвета волоски на фалангах?

– Ногти обкусанные, волоски на фалангах бурые. Все пальцы в мелких шрамах. Кольца нет.

– Теперь посмотри на свои ноги. Ты босиком или в сандалиях? В деревянных башмаках, в сапогах, в туфельках?

Эжени старается точно описать то, что видит.

– Я босая, ступни очень широкие, пальцы ног растопырены, тоже покрыты ранками, в бурой шерсти, как и руки, а еще… я грызу ногти на ногах.

– Хорошо. Какая на тебе одежда – или никакой?

– На мне светло-бурая шкура с грубыми швами, она поднимается до груди, грудь торчком, сжата одеждой.

– Ты знаешь, как тебя зовут?

– Нет. – Немного подумав, она добавляет: – Когда я думаю о себе, в уме звучит «я».

– Теперь разгони туман вокруг себя.

Туман понемногу рассеивается, воздух становится прозрачнее, и Эжени различает то, что ее окружает. У нее ощущение, что она попала на съемку кинофильма.

Голос отца становится все глуше.

– День сейчас или ночь?

– Вечер.

– Ты под крышей или под открытым небом?

– Под открытым небом.

– Ты одна?

– Нет, рядом другие…

У Эжени небывалое, головокружительное чувство. Она вселилась в тело другой молодой женщины, но видит все своими собственными глазами, воспринимает все собственными органами чувств, находится одновременно и в сегодняшнем дне, и в прошлом, она и зритель, и действующее лицо.

Это как если бы она залезла внутрь марионетки из плоти, проживающей свою собственную жизнь. Она попала на сцену, где воспринимает все элементы своими пятью органами чувств.

Понемногу она привыкает к этой двойственности.

– Вокруг много народу… – продолжает она. – И я вижу поразительные вещи!

3.

Ночь. В звездном небе серебрится полумесяц. Посредине поляны, перед треугольным жерлом пещеры, полыхает огромный костер.

Вокруг костра расположилась кругом сотня людей в звериных шкурах, как у нее. Нагретый воздух пахнет горящей древесиной и человеческим потом.

Эжени осознает, что находится в теле сидящей на земле девушки. Никто не обращает на нее внимания, все слушают мужчину с длинной седой бородой, на нем тоже бурая звериная шкура, на шее ожерелье из полупрозрачных синеватых камешков.

Она догадывается, что мужчина – ее отец и колдун, в этом качестве он рассказывает всему своему племени какую-то историю на сон грядущий. Он говорит на своем языке, но она понимает его, как будто это ее родной французский.

Колдун толкует о том, что их предки не имели представления о прошлом и не осмеливались вообразить будущее. Они жили в настоящем, как звери, ели, когда испытывали голод, спали, когда их валила усталость. Большую часть времени им было страшно. Это был страх голодной смерти, страх быть растерзанными хищниками.

Эжени украдкой разглядывает саму себя. Кожа ее кистей светлая, довольно толстая. Предплечья в рисунках и в буром пуху, на запястьях браслеты. Волосы у нее каштановые, густые, падают на плечи мягкими косичками.

Она изучает свои покрытые шрамами бедра, широкие голые ступни с толстыми, запачканными землей ногтями.

Она ощущает зуд почти по всему телу, но не обращает на него внимания, так же как не тревожится из-за комаров и жирных мух, с жужжанием снующих вокруг сгрудившегося племени.

Эжени поглощена своими потрясающими ощущениями: она осознает себя Эжени Толедано и одновременно – юной шатенкой с косичками, частью этого племени. Она видит собственными глазами, нюхает собственными ноздрями, слышит собственными ушами…

В памяти всплывает отцовская фраза: «Постарайся задействовать все пять органов чувств, чтобы как следует прочувствовать происходящее». Она решает забыть, что она – Эжени, чтобы пропитаться происходящим вокруг этого тела, которое, наверное, принадлежало ей в незапамятные времена.

Она замечает, что колдун, отец той, в ком находится сейчас ее душа, прибегает к интригующей мимике, чтобы приковать к себе внимание слушателей. Он продолжает свой рассказ: однажды, говорит он, произошло небывалое, дерево поразила молния, и оно вспыхнуло.

Иллюстрируя свои слова, он издает ртом звуки в подражание ударам грома. Впечатлительные дети реагируют на это испуганными криками.

Колдун объясняет, что почти все племя тогда отпрянуло, потому что испугалось. Храброй оказалась только одна женщина, она схватила горящую ветку и поняла, что от этого нового явления может быть польза. Потом он признается своим завороженным слушателям, что знает о великом событии от своей матери, той самой бесстрашной женщины, приручившей огонь.

Эжени понимает, что она сама – прямой потомок укротительницы огня.

Не переставая слушать своего отца-колдуна, она видит справа от себя седую женщину в летах, с нарисованными на щеках и на лбу черными и белыми полосами. Волосы у нее тоже заплетены в косички, скрепленные деревянными бусами.

Женщина готовит еду, мельча корешки и плоды. Эжени чувствует, что это ее мать, вернее, мать той, в чьем теле она оказалась, жена колдуна. На шее у женщины ожерелье с особой подвеской – оранжевым камнем, внутри которого застыла стрекоза с расправленными крылышками.

По мнению Эжени, эта женщина очень красива, как и ее ожерелье. Мать улыбается и протягивает ей свернутый лист с кусочком жареного мяса и четвертушкой инжира.

Молодая шатенка отправляет в рот угощение. Ей нравится солоноватый вкус жареного мяса, сладость свежего плода и мятный привкус листа.

К колдуну подходит мужчина с музыкальным инструментом, подобием пятиструнной арфы, и начинает играть. Перебирая струны, он извлекает из них мелодию, аккомпанемент к рассказу колдуна.

Эжени полностью погружается в ощущения и мысли девушки, в которую вселилась.

Та вертит головой. Ее внимание привлекает ползущая по широкому листу улитка, как бы рисующая слизью прямые и изогнутые линии.

Ее посещает мысль: вот бы передать рассказ своего отца-колдуна в виде рисунка на выдубленной кроличьей шкурке! Она берет такую широкую, тонкую шкурку и расстилает на плоском камне, как на столе. Делает ножом порез на своей руке, выдавливает немного крови. Находит острую палочку, окунает ее кончик в свою кровь и принимается рисовать.

Вместо того чтобы создать большое полотно – главную сцену из рассказа, как иногда делают некоторые члены племени, разрисовывая стены пещер, она делает два десятка мелких рисунков в хронологическом порядке: каждый посвящен какому-то эпизоду в отцовском рассказе, среди них есть начало, середина и конец. Сначала рисунки вытягиваются в одну линию. Поколебавшись, девушка с каштановыми косами решает рисовать слева направо и сверху вниз. Добравшись до правого края своего «холста», она начинает следующую линию под первой. Всего на кроличьей шкурке возникает десяток линий, по два десятка рисунков в каждой.

Тем временем ее отец-колдун продолжает рассказ. Объяснив, как его мать убедила соплеменников в пользе огня, он сам берет ветку, сует ее в огонь, поджигает и поднимает, как факел.

Дальше он напоминает своему племени, что благодаря огню оно теперь обладает огромным преимуществом перед другими живыми существами, с которыми сталкивается. В заключение он предлагает своим слушателям самим поведать историю этого открытия их собственным детям, чтобы она не забылась. Он упирает на то, что будущие поколения должны помнить, как их предки покончили с былой темнотой, холодом и страхом, и все делать для того, чтобы прошлое не вернулось. Он напоминает соплеменникам об их долге хранить правду о прошлом так же свято, как они хранят огонь, который может угаснуть, если его не защищать и не поддерживать.

Племя одобрительно гудит. Колдун сообщает, что рассказ окончен, и тогда каждый выражает криком свою радость и признательность.

Мужчина с белой бородой отходит от костра, видит дочь и направляется к ней. Та показывает ему свои рисунки. Отец замечает, что они следуют хронологии его рассказа и помогают лучше его понять. В полном восхищении он спрашивает дочь, как она до этого додумалась.

Девушка отвечает, что ей помогло наблюдение за улиткой, оставляющей своей слизью длинный след, и она решила в подражание ей воспользоваться тем, что есть у нее, – кровью.

Продолжая внимательно рассматривать рисунки дочери, отец гладит ее по голове морщинистой рукой.

К ним подходит молодой зеленоглазый брюнет, на поясе у него небольшая кожаная сума, полная каких-то предметов. Девушка сразу замечает длинный шрам у него на левой щеке – след от раны, полученной при неудачной охоте на носорога, после которой он долго поправлялся. Она знает, что юноша со шрамом – обладатель редкого таланта изготавливать разные предметы, от самых простых до самых сложных: гребней, щипцов, игл для сшивания шкур (так получается одежда), зубочисток, ложек, скребков, духовых ружей, заколок для волос… Недавно он придумал переносное убежище – большое полотно из сшитых вместе выдубленных шкур, которое он натягивает на три воткнутых в землю шеста. Получается подобие легкой переносной пещеры, спасающей от дождя и от ветра. Он главный изобретатель в племени.

Девушка показывает ему свои рисунки. Он находит их великолепными и говорит ей об этом. В следующее мгновение его осеняет: он подбирает с земли четыре прямые веточки, связывает их концы ремешками из своей сумы. Получается рамка. На нее он натягивает кроличью шкурку. Порывшись в своей суме, он находит костяную иглу и закрепляет четыре уголка жилами животных, как нитями. После этого он поощряет девушку продолжить рисовать. Та быстро убеждается, что на натянутой шкурке рисовать легче, чем если класть ее на плоский камень, и благодарит его за усовершенствование.

Юноша внимательно вглядывается в рисунки, особенно в тот, на котором изображен колдун у костра. Он знаком показывает художнице, что этот рисунок нужно как-то назвать, чтобы сделать узнаваемым. Она не против, но не знает, как это сделать. Юноша со шрамом быстро придумывает, как поступить: обозначить людей, отождествив их с пальцами на руке!

Девушка предлагает считать колдуна мизинцем, показывая свой. Потом показывает безымянный палец и тычет им в человека, играющего на арфе. Они решают вместе, что вождь племени, увешанный тяжелыми ожерельями, похож на средний палец. Девушка решает, что зеленоглазый юноша со шрамом будет указательным пальцем. Тот тычет своим большим пальцем в нее, и она понимает, с каким пальцем теперь связана.

Так Эжени узнает свое тогдашнее имя – Пус[5].

С появлением имен разговор оживляется. Указательный чувствует, что Пус восхищена его находкой. Он манит ее за собой – ему надо кое-что ей показать. Пус заинтригована, она любознательна и обожает учиться. Она встает и идет за Указательным к костру. Тот берет факел, зажигает его и входит в пещеру, благо треугольный вход в нее совсем рядом. На стенках у входа видны отпечатки человеческих ладоней. Дальше сложен хворост для костра, разная утварь, фрукты и овощи.

В глубине пещеры громоздится камень. Юноша берется за него обеими руками и, поднатужившись, откатывает в сторону.

Пус поражена его силой. Он польщен. Светя перед собой факелом, он показывает ей вход в тоннель. Они ползут туда друг за другом на четвереньках при свете факела, который Указательный держит в зубах. Несколько десятков метров ползком – и они попадают в большой зал, где можно выпрямиться.

При свете факела видно, насколько зал велик, он похож на пасть, скалящуюся, как острыми зубами, длинными сталактитами и сталагмитами. В центре зала свет факела отражается в озерце с прозрачной водой.

Пус подходит к самому краю озерца и наклоняется. Эжени и одновременно с ней девушка видят свое лицо: большие карие глаза, густые брови, черно-белая раскраска, узкий покатый лоб, широкий приплюснутый нос, квадратная челюсть, пухлые губы, высокие скулы…

И тут раздается резкий звонок.

4.

Эжени Толедано распахивает глаза, резко переброшенная из одного пространства-времени в радикально другое.

Она потрясена до глубины души.

Снова звонок.

С широко разинутым ртом, с уставленными в пустоту глазами, она не в силах шелохнуться. Ей слышно, как отец отпирает входную дверь и разговаривает с доставщиком пиццы. Он подходит к ее дивану и кладет на столик две коробки с пиццей.

– Совсем забыл… Как самочувствие? Из регрессии нельзя выходить так поспешно. Это как внезапно пробудиться от глубокого сна. Или вынырнуть из глубины без прохождения ступеней декомпрессии.

Эжени все еще лежит молча, с отсутствующим взглядом. У нее все в порядке со слухом и со зрением, но что-то случилось с голосом и со способностью шевелиться.

– Милая, ты меня слышишь? Все хорошо?

Девушка словно окаменела, язык не слушается.

– Ты плохо себя чувствуешь? – волнуется ее отец.

Эжени бьет неконтролируемая дрожь – хоть какое-то подобие движения. У нее получается выдавить:

– Это было такое… такое… – Она подыскивает подходящее слово. – Чокнуться можно!

Дыхание восстанавливается, как после глубокого обморока. Она трет себе щеки, скулы, чтобы убедиться, что ее лицо при ней, щупает надбровные дуги, нос, губы.

– Дорогая, все хорошо?

– Это было… полнейшее безумие! Никак не приду в себя!

Она похлопывает себя по щекам, чтобы сбросить наваждение, потом встает и бредет в ванную, умыться холодной водой. Вытираясь, она видит свое отражение в зеркале над раковиной и улыбается: это она, какое облегчение!

Эжени радостно вбегает в гостиную и падает в кресло напротив отца.

– Где ты побывала?

Она спохватывается, что перестала сообщать отцу, что видит, как только полностью погрузилась в это… в это…

Она мотает головой для прояснения мыслей, нервно закуривает. После первой большой дозы никотина ее прорывает:

– Туман рассеялся, и оказалось, что я сижу с какими-то мужчинами и женщинами вокруг большого костра. Все мы были одеты в звериные шкуры, так что, думаю, я попала в доисторические времена. Там был не то шаман, не то колдун с большой седой бородой, он держал речь, и… я понимала, что он говорит.

Курение помогает Эжени стать самой собой.

– Он изъяснялся на своем языке, но мой мозг переводил его рассказ на наш… Так себе объяснение, но другого не придумывается. И это было не какое-то невнятное бурчание, а разговор с массой нюансов, с богатым разнообразным словарем. Мне бы в голову не пришло, что у доисторического племени может быть такой продвинутый язык.

Щелчком ногтя она сбрасывает пепел со своей сигареты в пепельницу в виде пустого черепа и опять с наслаждением затягивается. Отец кивком головы побуждает ее продолжать.

– Под рассказ этого колдуна у меня… то есть у той девушки произошло озарение. Она решила отобразить историю, которую он рассказывал, на дубленой кроличьей шкурке в виде связанных один с другим маленьких рисунков. Она нашла шкурку и нарисовала персонажи десятью параллельными линиями-циклами. Пером мне… то есть ей послужила заостренная палочка, тушью – собственная кровь. Представляешь? Похоже, я изобрела… письменность!

Рене догадывается, что его дочери трудно провести границу между собой и той девушкой. Говоря о пережитом, она то и дело путает «я» и «она».

– Письменность? Сегодня уже известно, что ее одновременно изобрели сразу в нескольких точках планеты… – спускает он ее с небес на землю.

Но Эжени не слушает. Она все еще возбуждена пережитым. Внезапно она кладет сигарету на край пепельницы-черепа, рывком встает и быстро шагает к двери. Она оставила там свою сумочку, сейчас она хватает ее и возвращается к отцу. Вынув блокнот и цветные карандаши, она быстро набрасывает лицо.

– Я… то есть она наклонилась над водой подземного озера и увидела свое лицо.

Рене восхищенно смотрит на бумагу, где появляются черты девушки.

– У нее были карие глаза, светлая кожа лица вот с таким рисунком, черными и белыми полосками… – объясняет Эжени, рисуя. – Каштановые волосы заплетены в косички с деревянными или костяными шариками на кончиках. А еще…

Она берет сигарету и дальше рисует уже с ней. Девушка уже запечатлена на странице блокнота вся, с головы до ног.

– У нее были широкие ступни. Мне бросились в глаза царапины и шрамы. Но там все такие. У некоторых недостает пальцев на ногах или на руках. Зато зубы у всех белоснежные. А у нее еще и шикарная грудь.

Эжени дорабатывает силуэт и разрисованное лицо, с максимальной достоверностью воспроизводит цветными карандашами каштановые волосы, карие глаза, розовую кожу с черно-белой раскраской, бурое одеяние, добавляет даже теней, делая изображение реалистичнее.

Рене по достоинству оценивает проработанность деталей.

– Ты буквально оживляешь ее своим талантом художницы…

Эжени благодарит его горделивой улыбкой и трудится дальше. Теперь она изображает остальных персонажей, начав с мужчин. Потом надписывает на каждом:

1. Мизинец – (мой) ее отец, колдун и рассказчик.

2. Безымянный – арфист.

3. Средний – вождь племени.

4. Указательный – изобретатель со шрамом на щеке.

5. Большой, или Пус, – она, писательница с кроличьей кожей.

– Откуда взялись эти имена? Сама придумала?

– Нет, парень по имени Указательный Палец. – Она указывает на один из мужских силуэтов. – Это ему пришла мысль называть людей. Он вдохновился моими рисунками и решил, что нужен способ всех на них обозначить. Он предложил дать имена пятерым, которых я изобразила и которых он хорошо знает, используя наши пальцы.

– Ловко!

Она усердно трудится, рисунки покрывают уже десяток страниц, она подписывает, чем выделяется тот или иной персонаж. Рисует костер, деревья вокруг, траву, пещеру с треугольным входом.

Рене не мешает ее работе, но, улучив момент, когда она делает паузу, продолжает расспросы:

– Где тут, по-твоему, связь с посланием твоей матери?

– Именно поэтому мне надо туда вернуться! – откликается Эжени.

Рене качает головой:

– Об этом не может быть речи! Я рад, что эксперимент получился, но иногда регрессивный гипноз вызывает привыкание.

Эжени удивленно вскидывает голову:

– Привыкание? Каким образом?

– Прошлое может начать притягивать человека сильнее, чем настоящее. У меня самого бывали в жизни моменты, когда прежние жизни интересовали меня больше, чем мое настоящее.

Эжени не намерена уступать отцу:

– Я должна туда вернуться, папа! Доверься мне. Если ты не хочешь меня сопровождать, я могу туда отправиться одна, я уже, кажется, поняла, как это работает…

Она сама поражена решительностью своего голоса: в нем уже звучит убежденность токсикоманки. Она смущенно вбирает голову в плечи, Рене Толедано пожимает плечами:

– Вот видишь…

– Прости, папа, сама не знаю, что на меня нашло. Но… мне очень хочется туда вернуться. Хочется все разузнать.

Отец понимающе смотрит на дочь:

– Ну, что ж, я согласен еще раз побыть твоим проводником, только не прямо сейчас. По-моему, сначала тебе нужно покрепче зацепиться за настоящее. Предлагаю первым делом поужинать. Заморишь червячка – глядишь, толком вернешься в свое тело и в свою эпоху.

Эжени тянет возразить, но она берет себя в руки:

– Ты прав. Как бы наша пицца не остыла.

Рыжеволосая дочь улыбается отцу. Он забирает коробки с пиццей, она ведет его за руку на кухню. Рене накрывает на стол, Эжени вынимает из коробки первую пиццу и руками кладет куски на его и на свою тарелку. Они молча едят. Насытившись, Эжени возвращается к прерванному разговору.

– После инсульта ты уже этим не занимаешься, да, папа?

– Поверь, мне очень этого недостает. Такое чувство, что у меня отняли паспорт и я больше не могу путешествовать.

– Зато у тебя теперь есть ученица – я! Слепым всегда хочется учить других зрению, – философствует она.

– Бетховен под конец жизни оглох, что не мешало ему дирижировать музыкантами своего оркестра.

– Как ты объясняешь связь между своим инсультом и неспособностью заниматься регрессивным гипнозом?

– Инсульт привел к состоянию, которое врачи называют «афантазией», нарушению нервной системы, описанному только в 2015 году. Такой человек не может визуализировать свои мысли. Например, если ты скажешь «лимон», то я стану думать о самом слове, о том, как оно произносится, об идее, но не смогу представить себе этот цитрус. Точно так же я перестал представлять лица знакомых людей, когда слышу их имена.

– Представляю, как это мешает!

– Беда в том, что одновременно страдает память. Ведь ее пища – образы. При афантазии перестаешь видеть то, что должен вспомнить.

Отец Рене страдал в конце жизни болезнью Альцгеймера, поэтому Эжени знает, что ее отца преследует страх лишиться памяти.

– Какая неприятность для преподавателя истории – неспособность вспоминать! – сочувствует она ему.

– У меня ощущение, что я лишаюсь мозгов, – сознается со вздохом Рене. – Забываю, куда что-то положил, бывает, битый час ищу, где поставил машину. Больше не узнаю улицы и, случается, теряюсь в собственном квартале…

– Как и я иногда, – говорит Эжени, чтобы его подбодрить.

Отец смотрит на нее с нежностью:

– Пока что это терпимо, но с каждым днем становится все хуже. Бывает, зайду в комнату – и не помню, зачем пришел. Или говорю по телефону – и вдруг забываю с кем. Мне трудно вспомнить пин-код моей кредитной карточки. То, что мои прошлые жизни стали для меня недосягаемы, как-то связано, наверное, с этим процессом исчезновения прошлого.

– Ты должен бороться, папа, ты же борец.

Рене достает из кармана свой смартфон, включает и дает Эжени: функция «заметки» забита текстами и фотографиями.

– Рисую я не так хорошо, как ты, но завел привычку все фиксировать здесь.

Эжени встает из-за стола, чтобы не показывать отцу свое беспокойство.

– Хочу покурить, – сообщает она.

– Я потом уберу посуду, сейчас давай попьем кофе.

В гостиной Эжени закуривает и старается успокоиться. Ее отец ставит на столик поднос с двумя дымящимися чашками.

– Пойми меня правильно: мне доставляет удовольствие учить тебя «духовному туризму», давнему нашему с твоей матерью пристрастию. Я доволен, что ты все запоминаешь. В некотором смысле ты теперь моя противоположность… У тебя безупречная память.

– Мне самой не определить качество моей памяти…

– Уж поверь мне, я давно за тобой наблюдаю. У тебя всегда была исключительная зрительная память. Еще малышкой ты во всех подробностях рассказывала о пейзажах, которые наблюдала совсем недолго. Благодаря твоему изобразительному таланту твои посещения прежних жизней могут получиться чрезвычайно полезными.

Он снова разглядывает с задумчивым видом наброски в ее блокноте:

– Я вынужден отойти в тень, но сменить меня в V.I.E. могла бы ты.

Он еще раз восхищенно разглядывает нарисованный ею портрет доисторической девушки с длинными каштановыми косичками и с черно-белой раскраской лица.

– Пожалуйста, папа, приступим прямо сейчас! Ты обещал!

На этот раз Рене Толедано не возражает дочери:

– Ладно, я провожу тебя во второй раз за день, но только в порядке исключения. Будь очень внимательной, чтобы вернуться с максимумом деталей. Так мы сможем понять, что это за эпоха, что за место. Запоминай все мелочи вокруг: деревья, траву, птиц, бабочек, окрестные холмы. На небо тоже смотри, попробуй запомнить расположение звезд, если будет еще ночь.

Эжени не надо просить дважды: она спешит растянуться на диване. Отец советует ей сесть по-турецки, подложив под себя подушки.

– Поза очень важна. Так, с прямой спиной меньше рисков уснуть и обостряется внимание.

Рене Толедано опять провожает дочь в прошлую жизнь. Теперь, когда она знакома с ритуалом, все происходит быстрее. Она уже знает, куда и как идти: спуститься вниз по ступенькам, отпереть ключом дверь своего подсознания, пройти в начало первого коридора с пронумерованными дверями, повернуться и встать перед дверью -1.

В этот раз она открывает ее без всякой опаски, перешагивает через порог, затворяет дверь за собой, торопится разогнать туман, оказывается в теле Пус и вселяется в доисторическую девушку, овладевая всеми пятью ее органами чувств.

5.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: как огонь поспособствовал развитию человечества

Приручив огонь, наши предки начали расставаться со страхом. Теперь они могли отгонять опасных зверей, греться в период холодов и укреплять обжигом кремневые и деревянные наконечники своих копий и стрел.

Раньше охотникам приходилось охотиться и группами, и поодиночке только при свете дня. Уставшие, они возвращались на становище уже в темноте, только чтобы поесть и завалиться спать. Огонь все изменил: с ним ночная тьма перестала быть помехой. Так в сутках появился новый отрезок времени – вечер.

Теперь у людей было время на что-то еще, кроме выживания: они стали собираться вокруг костра, чтобы утолять голод не в одиночестве, а вместе, чтобы рассматривать друг друга и беседовать.

Язык становился все точнее и сложнее. Люди стали выражать более абстрактные понятия. Росло количество применяемых слов. А чем больше слов, тем тоньше мысль.

Огонь изменил питание: люди додумались до жарки и варки продуктов. Так удалялась большая часть паразитов, микробов и токсинов из сырой растительной пищи. Мышечная ткань дичи, обрабатываемая на огне, легче усваивается: пищеварение ускорялось и становилось не таким энергозатратным, не требующим, как прежде, такого прилива крови к желудку и кишечнику; мозг стал получать больше питания. Люди, употребляющие в пищу мясо после термообработки, нуждаются в меньшем количестве отдыха, у них быстрее развиваются мыслительные способности.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

6.

День в разгаре, солнце жарит. Но главный костер горит по-прежнему. Пус сидит на круглом камне. Вокруг нее десяток ребятишек, внимательно слушающих ее рассказ про то, как рисовать истории на растянутых кроличьих шкурках.

Она раздает им клочки кожи и учит мастерить рамки. Потом каждый колет себе острой щепкой пальчик и рисует выступившей кровью свой рисунок.

Пус ужасно нравится учить. Она объясняет детям, что расположенные параллельными линиями рисуночки – это не просто занятно, что эти рисунки позволяют рассказывать истории с началом, серединой и концом. Память племени без этого не обойдется. Она показывает свиток, на котором запечатлено объяснение Указательного, как строить хижины, защищающие от ветра и дождя, если нет пещеры; на следующем свитке нарисована съедобная и несъедобная добыча, на еще одном – ядовитые растения, корешки и цветы. У Пус набралось уже полсотни свитков с информацией в виде рисунков и с историями о своем племени. Дети все это усердно перерисовывают.

Вокруг другие члены племени занимаются своими обычными делами. Мать Пус обсуждает с подругой способ приготовления неведомой добычи охотников: похоже на жабу, не поймешь, съедобно ли…

Пус видит Безымянного, музыканта, он натягивает на свой инструмент шестую струну, чтобы его арфа издавала больше высоких и низких звуков.

Отец Пус – колдун Мизинец – беседует со Средним, вождем племени.

К ней подходит Указательный, юноша со шрамом на щеке, с сообщением об очередном изобретении – деревяшкой в форме буквы Y с привязанной к краям кишкой, размягченной в жире. Он показывает, как это действует: кладет посередине кишки камешек, максимально ее оттягивает и резко отпускает. Камешек летит на расстояние нескольких десятков метров и попадает точно в цель – толстое дерево.

Пус просит Указательного научить ее пользоваться этой рогаткой. Сначала она промахивается, но тренировка позволяет контролировать траекторию камня.

Указательный зовет ее с собой, потому что хочет показать, как охотиться с рогаткой. Она оставляет своих учеников и удаляется с Указательным от становища. Они подбивают одну за другой нескольких птиц, потом Пус видит вдалеке двух спаривающихся кроликов. Указательный заряжает рогатку и прицеливается, но его темноволосая спутница не дает ему выстрелить – она не хочет нарушать любовный акт.

Она хочет обратно в становище и манит за собой Указательного: ей не терпится запечатлеть на свитке, как делать и применять новое оружие. Дети все еще трудятся. Гордые собой, они показывают, что нарисовали в ее отсутствие.

Оставшись наконец одна, она берет дубленую кроличью шкурку, натягивает ее на рамку и рисует сначала рогатку, потом фигурку Указательного, целящегося в птицу. Тому нравится рассматривать новые рисунки Пус, но у него уже родилась новая идея.

Он берет факел, зажигает его от костра и просит Пус взять свитки и войти с ним в пещеру. Там он откатывает камень, заслоняющий проход, что ведет в подземный зал. Неподалеку от подземного озерца есть углубление в стене, где можно спрятать бесценные свитки. Он уже сознает важность их сбережения.

Пус находит его идею блестящей. Она выгребает из ниши мелкие камешки, теперь там поместится полсотни готовых свитков. Указательный вставляет факел в отверстие в стене, чтобы он освещал весь зал.

Они садятся на берегу подземного озера. Указательный зачерпывает ладонью воду и дает Пус попить. Она поступает так же. Оба вдыхают свежесть чистой, как слеза, воды.

Они долго смотрят друг на друга в молчании, озаренные светом факела. Указательный нежно берет руку Пус и целует. Она не возражает и сама гладит его лицо. Указательный возвращает ей ласку и принимается ее раздевать.

Теперь они совершенно голые.

Пус ласкает его торс, он – ее груди. Они прижались друг к дружке, сейчас соприкоснутся их губы.

Пус закрывает глаза и с нетерпением ждет ласки. Но в этот самый момент звучит сигнал тревоги – бараний рог.

Они поспешно одеваются и торопливо покидают подземный зал. На пороге пещеры они замирают как вкопанные, ужаснувшись страшной картине.

На земле неподвижно лежат две окровавленные женщины. Рядом загрызший их зверь, огромная черная пантера. Окружившие ее мужчины размахивают факелами и копьями, чтобы прогнать, но зверь злобно отмахивается лапой и так ревет, что у всех вибрируют ребра.

Пус понимает, что одна из погибших – ее мать. Женщина лежит в луже крови. Они с подругой, похоже, готовили еду, когда их застала врасплох пантера.

Указательный пускает в ход свою рогатку, но зверь ловко отбивает камень лапой. Мизинец, отец Пус и колдун, зачерпывает левой рукой песок и движется в сторону черного хищника, тот рычит, не сводя с него больших желтых глаз.

В правой руке у старика кремневый нож. Хищник бросается на человека, тот швыряет ему в морду песок. Зверь сбит с толку и не понимает, что произошло. Мизинец в броске хватает его за холку и несколько раз вонзает оружие ему в глотку. Брызжет кровь. Зверь издает предсмертный рев, привставая на задние лапы, потом заваливается на бок и замирает.

Племя дружно издает победный крик. Безмолвствует одна Пус. Вся в слезах, она подбегает к отцу, чтобы с воплем обвинить его в запоздалом вмешательстве. Она упрекает его в том, что он не спас мать, кричит в горьком исступлении, что лучше бы погиб он, а не она.

Колдун не реагирует на ярость дочери. Он молча подходит к трупам, берет на руки тело своей подруги и несет в пещеру. Ничего не понимающая Пус идет за ним, держа в руке горящий факел.

Колдун опускает тело на землю и роет плоским камнем яму. Пус спрашивает, что он делает, отец, не прерывая работы, объясняет, что несколько дней назад подсмотрел схожий ритуал у слонов. Погиб слоненок, мать принесла его к дереву, вокруг нее собралось все стадо, чтобы помочь вырыть рядом с деревом яму, куда мать столкнула труп слоненка. Орудуя хоботами, слоны закидали его землей, получился холмик. Слоны образовали круг и затрубили во всю мочь. Колдун считает, что так же надо проститься с матерью Пус, чтобы она оказалась недосягаемой для шакалов, ворон и мух. Пускай ее тело останется нетронутым.

Пус поражена. До сих пор трупы ее соплеменников выбрасывали, как мусор. У нее на глазах дети использовали лопатки умерших родителей как инструменты для дубления или даже играли с косточками своих братьев и сестер; ее тетка смастерила из берцовой кости своего мужчины дудку, наделав в ней дырочек.

Горе не мешает Пус одобрить отцовское решение сохранить тело матери, предав его земле, как бы она ни злилась на него за то, что он не смог ее защитить. Она тоже берет камень и копает землю рядом с ним. Указательный входит в пещеру с факелом, понимает, чем они заняты, и присоединяется к ним. Вскоре им на помощь приходят арфист Безымянный и вождь племени Средний.

Решив, что яма достаточно глубока, колдун кладет туда убитую и придает ей позу зародыша. После недолгого раздумья он осторожно снимает с ее шеи ожерелье с прозрачным оранжевым камнем и протягивает его дочери.

Пус в нерешительности. Она молча стоит над лежащей в яме мертвой матерью. Наконец она берет ожерелье и надевает себе на шею.

Все пятеро засыпают тело землей. Изобретательный Указательный предлагает положить на могилу большой камень, чтобы ее не смог разрыть ни один зверь. Они находят такой камень и вместе тащат его на могилу.

Пус больше не может сдержать охватившие ее чувства и громко воет. Ей вторят остальные четверо. Их вой превращается в могучую волну.

И снова воцаряется тишина. Пус все еще всхлипывает. Чувствуя потребность в одиночестве, она в слезах взбирается на ближний холм, ложится там на спину и старается успокоиться. Ее дыхание становится мерным, она вытирает слезы и глядит в ночное небо.

В темноте сияют звезды. Она задерживает взгляд на каждой звезде с мыслью, что это дух умершего, и пытается отыскать среди бесчисленных звезд душу своей матери.

Эжени тоже не отрывает взгляда от звездного неба, как вдруг у нее в голове раздается голос:

А теперь приготовься к возвращению.

Войди в дверь этой жизни в обратную сторону.

Затвори дверь.

Пройди по коридору.

Минуй дверь подсознания, запри ее на ключ.

Ключ оставь себе.

Взойди по десяти ступеням винтовой лестницы. Я произнесу «ноль, ты наверху» – и ты опять очутишься в моем пространство-времени.

Начинаю отсчет ступеней: десять… девять… восемь…

7.

– …Три… Два… Один… Ноль, ты наверху…

Эжени Толедано открывает глаза, в этот раз она полностью себя осознает.

– Зачем ты меня разбудил? – с обидой спрашивает она отца.

– Целый час – это многовато. Я хотел тебе показать, как правильно возвращаться в реальную жизнь.

Эжени меняет позу и опускает ноги на пол. Ей на джинсы падает капля, она удивленно трогает свои щеки: они все в слезах.

Эжени понимает, что плакала во время сеанса, удрученная бедой Пус точно так же, как та.

– Ты только что пережила один из самых волнующих моментов в V.I.E., – отвечает ей Рене. – По какой-то причине – пока что я не смог в ней разобраться – происходящее в этом сне наяву под названием «регрессивный гипноз» может влиять на нашу реальную жизнь.

Девушка открывает свой блокнот и, не теряя времени, рисует в нем цветными карандашами. Начинает она с неба, чтобы зафиксировать положение каждой звезды. Потом переходит к похоронам матери, отдельно изображает колье с прозрачной оранжевой подвеской – вероятно, куском янтаря с застывшей в нем стрекозой.

– Можешь рассказать, что там произошло? – спрашивает отец, заинтересовавшись.

Не глядя на него и увлеченно рисуя, девушка с длинными рыжими волосами рассказывает, как учила детей, как создала по предложению Указательного первую библиотеку. Одну сцену она, правда, не описывает и не рисует – прерванный поцелуй. Зато изображает нападение черной пантеры, убийство зверя колдуном, похороны матери в глубине пещеры.

Рене поражен качеством и подробностью рисунков, с которых не сводит глаз, глядя через плечо дочери.

– По-моему, мой папа – тот, другой, колдун Мизинец – впервые решил похоронить умершего, – говорит та. – Заодно он создал погребальную церемонию…

Рене молча кивает, боясь помешать сосредоточенному перенесению на бумагу того, что осталось у нее в памяти.

– Как-то так… – удовлетворенно говорит она, глядя в блокнот. Потом вскидывает голову и решительно обращается к отцу:

– Я помню, ты говорил, что этим можно заниматься не чаще одного раза в день. Знаю, я уже нарушила это правило, но… мне опять надо туда. У меня так и не появилось ответа на мамин вопрос.

Рене смотрит на часы:

– Уже поздно. Твои сеансы длились примерно по часу, это уже перебор.

– Чем я рискую?

– Утратой разграничения. Чем дольше остаешься в прошлом, тем труднее жить в настоящем, – твердо отвечает он.

Эжени понимает, что больше Рене ей не уступит. Она встает и прохаживается по гостиной, машинально разглядывая маски. Потом ее взгляд останавливается на отце.

– Ты давно этим занимаешься, папа, наверняка у тебя хватает невероятных историй…

– Предпочитаю не говорить об этом сейчас.

– Это жульничество! Я все тебе рассказала! Ответь хотя бы, в каких эпохах побывал.

– Это останется моей тайной! – отрезает он. – Довольно волнений на сегодня. Уже поздно, возвращайся домой. Завтра утром я тебе позвоню.

Он уже встает, чтобы идти мыть посуду. Она не смеет настаивать. Взяв свои вещи, она нежно прощается с отцом и уходит.

8.

Стоит Эжени перешагнуть порог своей квартиры, как на нее бросается черный желтоглазый хищник. Это всего лишь Нострадамус, ее кот. Он висит у нее на ноге, она боится упасть. Гладя паршивца, Эжени находит много общего между ним и зверем, загрызшим мать Пус, хотя он – современная версия, уменьшенная и почти безобидная. Кот питается не человечиной и вообще не мясом, а мультивитаминным сухим кормом со вкусом лангустов, химическая формула которого увеличивает мягкость кошачьей шерсти, способствует пищеварению и препятствует появлению холестериновых бляшек. Чтобы прекратить жалобное мяуканье своего четвероногого друга, она насыпает ему полную миску корма и включает фонтанчик: Нострадамус – противник стоячей воды, ему подавай водную струйку.

Квартирка Эжени – 40 квадратных метров под крышей семиэтажного дома без лифта – смахивает на маленькую библиотеку. Все стены заняты книжными полками. В центре главной комнаты диван, кресло, стол, стул. На столе полная окурков пепельница.

Хозяйка квартиры достает из рюкзачка пачку сигарет и закуривает. Табак – средство, при помощи которого она рассчитывает справиться с эмоциями этого необычного дня.

Вспоминая настойчивую просьбу матери, прозвучавшую утром, она ежится: несмотря на болезнь, Мелисса собралась с силами, чтоб схватить ее за руку и потребовать победить мракобесие, предпринять путешествие во времени и найти родственную душу… Это накладывается в голове Эжени на смерть матери Пус от клыков черной пантеры. Помимо воли она проводит параллель между участью обеих женщин.

Еще она думает об Указательном. Вспоминая его идею поместить ее свитки в подобии библиотеки, она невольно улыбается.

Она испытывает одновременно грусть и гордость. А еще чувство некоторой вины за то, что поспешила возложить на своего отца, Мизинца, ответственность за гибель своей матери. И волнение из-за того, что трубила по-слоновьи, то есть рыдала вместе с другими, предав труп земле.

Вдохновленная этим сном наяву, она включает на своем портативном музыкальном центре композицию старой австралийской рок-группы Dead Can Dance (что переводится как «Мертвые умеют танцевать»). Песня называется «Orbis de Ignis», «Огонь в мире». Невероятный голос певицы Лизы Джеррард, не уступающий голосам лучших оперных див, всегда пробирает ее до костей.

Эжени опускается на единственный в комнате стул и долго курит, чтобы прийти в умиротворенное состояние. Потом достает блокнот и увлеченно рисует. Время от времени она жмурится, чтобы точно воспроизвести в памяти ночное звездное небо и правильно разместить на нем каждое созвездие. Она знает, что это поможет определить координаты места, куда она угодила.

Голос Лизы Джеррард набирает силу, Эжени улыбается, радуясь своему умению воспроизвести путешествие в прошлое во всех подробностях. Даже Нострадамус, обычно сбегающий от табачного дыма, в этот раз запрыгивает на стол и аккуратно пристраивает подушечки лап на хозяйкином блокноте.

Ей это не мешает, она продолжает рисовать, не выпуская сигарету изо рта.

Итак, я попала в свою сто девятую жизнь. Раз ни папа, ни мама, ни дедушка больше этого не практикуют, продолжать их эксперименты с V.I.E. приходится мне. Медлить нельзя, ведь Апокалипсис грядет уже в ближайшую пятницу, нынче уже 8-е число, а я еще не нашла связи между своей доисторической жизнью и опасностью, о которой говорит мама.

Она смотрит на часы. Уже поздно, но она слишком возбуждена, чтобы идти спать.

– Придется пренебречь отцовскими советами, ничего не могу с собой поделать, – говорит она Нострадамусу.

Она гасит сигарету, перебирается на диван, садится по-турецки и закрывает глаза.

Перед ее мысленным взором уходит вниз винтовая лестница. Она спускается по ее десяти ступенькам, видит дверь подсознания, отпирает ее своим ключом, переступает порог, торопится по коридору с пронумерованными дверями и влетает в дверь -1…

9.

Слеза с примесью крови.

Кончиком палочки, смоченным в этом составе, Пус выводит крохотные завитушки на натянутой на рамку шкурке. Она сидит на плоском камне и изображает похороны своей матери.

Вокруг нее расселись дети, они завороженно следят за ее работой.

Юная кареглазая шатенка на мгновение прерывается и гладит прозрачный камешек у себя на груди. К детям подсел арфист Безымянный. Пока она трудилась, он изучил один из ее свитков и придумал для ее повествования музыкальное сопровождение.

Пус нравится его музыка. Безымянный начинает петь, его голос добавляет к звукам его арфы новые чувства.

Девушка потрясена, музыкант тоже. Он приближается к ней и под аккомпанемент арфы признается ей в любви.

Она тронута, но испытывает неуверенность, потому что помнит, как ее тянуло к Указательному, когда они сидели вдвоем на берегу подземного озерца. Она просит, чтобы Безымянный дал ей время подумать. Он отвечает, по-прежнему в песне, что готов ждать и провел бы с ней рядом всю жизнь, ведь она чудеснейшая женщина на свете и он хочет завести с ней детей. Он поет о своей любви и о будущем счастье, в которое превратится их совместная жизнь. Уважая ее нерешительность, он удаляется.

Пус провожает его взглядом, отдает должное его изящной походке и говорит себе, что влюблена в обоих. Указательный производит на нее впечатление своей изобретательностью, Безымянный – своей трогательной музыкой и обходительностью, так что ее и к нему сильно влечет. Ей хочется заняться любовью и с одним и с другим.

Оба, на ее вкус, хороши собой и приятно пахнут. Однако она знает, что придется выбирать, решать дилемму чувств, и от этой необходимости у нее разрывается сердце.

Тревожное гудение бараньего рога. Неужели новое нападение дикого зверя? Она бежит в становище.

Над ними нависла опасность иного рода: кто-то сообщил о приближении отряда чужаков.

Назревает бой. Все члены племени хватаются за оружие. Пус вооружается своим копьем, Безымянный – своим, Указательный готовит свою рогатку.

Сотня людей образует для обороны плотную линию. Вождь, он же Средний, выходит вперед. Своим внушительным ростом и топором в руках он надеется отпугнуть незваных гостей. Его войско потрясает оружием – палками с наконечниками из обработанного кремня.

Чужаки наступают. Даже издали племени Пус становится понятно, что их гораздо больше. Они останавливаются на расстоянии полета копья. Два племени изучают друг друга. Пус с удивлением видит, что чужаки сильно отличаются всем своим обликом от ее соплеменников. На них темно-серые волчьи шкуры, лица не разрисованы, волосы ничем не подвязаны, они выше ростом, у них меньше головы, узкие носы, лбы высокие и прямые, а не узкие и покатые, надбровные дуги не выпирают, подбородки заострены, высокие скулы.

Еще они не такие широкоплечие, ладони и ступни у них меньше, руки не такие мускулистые. Пус делает вывод, что в рукопашной схватке ее племя, пожалуй, одержит верх.

Еще одна удивительная подробность: в отличие от ее соплеменников, поголовно в шрамах, часто оставшихся кто без глаза, кто без руки или без ноги, о чужаках ничего такого не скажешь.

Два вождя сближаются и оказываются лицом к лицу. Одной рукой Средний сжимает топор, другой лупит себя в грудь, его гримасы одна страшнее другой. Втянув голову в плечи, он стоит на полусогнутых ногах, бешено вращает глазами и изо всех сил пыхтит. Пус знает, что это значит: так он пугает противника. Часто хватает одного этого, чтобы обратить недругов в бегство.

Но вожак незнакомого племени, рослый, с маленькой головой, нисколько не напуган устрашающими жестами и кривлянием Среднего. Он тоже принимает угрожающую стойку: втягивает голову в плечи, шумно дышит, то и дело сплевывает. Да еще достает свой причиндал и мочится в направлении Среднего, забрызгивая ему ноги. Тот отвечает ему тем же, его струя обдает противнику икры.

Но оба пока что не переходят к прямому столкновению. Глядя друг другу прямо в глаза, они стараются не моргать.

Члены обоих племен знают, что не должны проявлять ни малейшего испуга, ни малейшей слабости, им надо терпеть и стоять не шевелясь. Кое-кто скалит зубы, кое-кто тяжело дышит или сжимает кулаки, показывая готовность дать, если понадобится, бой.

Пус знает по собственному опыту, что встреча двух незнакомых племен может разворачиваться по трем сценариям:

– согласие, отказ от насилия: общий язык и возможность взаимодействия;

– доминирование: столкновение завершается победой одной группы, она принуждает другую к повиновению и обычно присваивает себе все ее достояние;

– ни нашим, ни вашим: группы не сближаются, даже избегают друг друга и идут своей дорогой, как будто не встречались.

Если вожди решат сразиться, то Пус грозит гибель, и она это знает.

Пока что продолжается наблюдение друг за другом. Над людьми кружат стервятники, им тоже интересно происходящее. Еще выше бегут подгоняемые ветром серые тучи, заслоняющие время от времени солнце и создающие внизу тревожные островки тени.

Внезапно между двумя вождями появляется собака, прибившаяся к чужакам. Замерев, она избавляется от газов в животе, издавая протяжный звук, обрывающийся на более высокой ноте.

Оба вождя уже не скрывают удивления, им не до запугивания друг друга. Почти одновременно их разбирает непрошеный хохот. Через считаные секунды хохочут до колик и оба племени.

Вмешательство полудикой шавки сняло напряжение. Средний первым кладет на землю топор и делает шаг к чужаку с протянутой в знак мира ладонью. Вождь тех, кого Пус уже прозвала мысленно «мелкоголовыми», поступает так же.

Соприкосновение двух открытых ладоней. Крепкие объятия.

Собака опять напоминает о себе, но никто уже не обращает на нее внимания.

Пус чувствует, что на этой встрече произошло нечто новое, очень интересное: теперь она знает, что есть еще одно средство против войны – смех. Она уже мечтает отразить это открытие на отдельном свитке.

Как при всякой встрече, приводящей к согласию, племена быстро приступают к обменам. Разбившись на пары, люди меняются всем, на что упадет взгляд.

Пус выбирает себе в партнеры «мелкоголового», которого с самого начала посчитала красавчиком. Он выше ростом, чем остальные, черноглазый брюнет с черной бородой и со вставленной в узкий нос симпатичной косточкой. Эту деталь девушка находит особенно эстетичной.

Кроме того, на нем ожерелье из волчьих клыков с подвеской – черепом орла.

Пус и этот чужак находят укромное местечко и приступают к мене. Он кладет сбоку от себя мешок, она тоже. Теперь, когда он рядом, девушка вдыхает его острый запах, не похожий на запах пота, присущий знакомым ей мужчинам.

Не располагая общим наречием, они довольствуются жестами, указывая на предметы или на людей. Он для начала предлагает ей нож из клыка какого-то хищника и показывает, до чего он острый, как легко режет и убивает. Она соглашается его взять.

В обмен на нож она предлагает рогатку, подарок Указательного, и показывает, как ею пользоваться. Мужчина не скрывает свой интерес к этой штуковине, пробует из нее выстрелить, попадает в ствол дерева и остается доволен.

Он продолжает мену: предлагает ей лук с двумя стрелами. Тогда она показывает ему свиток со своими рисунками и пытается растолковать, что это история ее племени. Он в сомнении, вертит свиток так и сяк, даже пробует уголок дубленой кроличьей шкурки на зуб, откусывает, жует, выплевывает. Судя по жестикуляции, предложение его не заинтересовало.

Пус больше нечего ему предложить. Обмен поневоле завершен. Но у нее не иссякло желание с ним общаться. По примеру Указательного она предлагает ему обменяться именами.

Она объясняет жестами, что уже присвоила имена кое-кому в своем племени при помощи пальцев своей левой руки. Ее предложение – назвать новеньких по пальцам ее правой руки.

Ее, например, зовут Пус, она уточняет, что это большой палец ее левой руки, и показывает его. Потом она показывает Указательного, демонстрирующего партнеру из числа «мелкоголовых» свою разборную хижину. Она произносит «Левый Указательный» и уточняет, что он – изобретатель рогатки. Указывая на вождя своего племени, она называет его «Левым Средним» и хвалит его физическую силу: чтобы собеседник понял, она передразнивает воинственные ужимки вождя.

Приходит черед ее соплеменника, меняющего на что-то свою арфу: это «Левый Безымянный». Последний – колдун, она объясняет, что это ее отец по прозвищу «Левый Мизинец».

Красавец-воин Мелкая Голова внимательно ее слушает, морща высокий лоб и выказывая старания уловить смысл, для чего трогает собственные пальцы.

Указывая на него самого, Пус присваивает ему имя «Правый Указательный». Он повторяет ее жесты, давая понять, что уловил принцип, даже бубнит произносимые девушкой слова.

Пус все больше отдает себе отчет, до какой степени ей нравится учить других тому, чего они не знают.

Мужчина показывает свой правый большой палец и объясняет жестами, что связан тесными узами с идущей мимо женщиной. Пус делает вывод, что это его мать, он одобряет кивком ее соответствующий предположению жест.

Потом он указывает на вождя своего племени и показывает свой правый указательный палец. По его жестикуляции, похожей на ту, что относилась к матери, Пус понимает, что вождь приходится Правому Указательному отцом.

Мелкая Голова указывает на похожего на себя воина, тот ниже его ростом и аккуратнее одет. Воин ритмично стучит по пню. Из жестов красавца следует, что они с воином близки, и девушка смекает, что тот приходится ему братом. Брат, музыкант своего племени, получает прозвище Правый Безымянный.

Наконец Правый Указательный указывает на колдуна своего племени, узнаваемого по шлему на голове – выпотрошенному волчьему черепу, – и выставляет свой правый мизинец.

После этого воин Мелкая Голова уходит. Пус немного досадно, она говорит себе, что он, вероятно, утратил к ней интерес. Но он возвращается с букетом цветов для нее. Она спрашивает на языке жестов, съедобны ли цветы. Он понимает вопрос и объясняет, тоже жестами, что такая у них традиция: когда мужчина хочет заняться любовью с женщиной, то дарит ей цветы. На ее взгляд, эта типичная для Мелкоголовых привычка весьма мила. Она дает ему понять, что не склонна заняться любовью прямо сейчас, но что отказ не категорический, просто ей надо поразмыслить.

После завершения обменов вождь Левый Средний предлагает совместную трапезу.

Колдун Левый Мизинец собирает сухую листву и ударяет кремнем по кремню, высекая искру. Все племя Мелкоголовых удивленно следит за его манипуляциями, приводящими к появлению язычков пламени.

После нескольких попыток листва загорается. Мизинец дует на огонек, чтобы не погас, пламя перекидывается на приготовленный рядом хворост, потом на поленья. Разгорается славный ярко-желтый костер, от него пышет жаром.

Племя Мелкоголовых пятится, испуганное неведомым явлением. Одни очарованы, другие испытывают ужас.

Пус становится понятно, что Мелкологовые не знакомы с огнем, и ее охватывает гордость за то, что она принадлежит к племени, приручившему огненную стихию.

Когда Мелкоголовые успокаиваются, оба племени собираются вокруг костра и едят. К удивлению Пус, Мелкоголовые питаются только сырым мясом, в их рационе нет никаких плодов, корений, грибов. Неужели им никогда не приходило в голову полакомиться чем-то еще? Неужели им подавай только солоноватый вкус крови? Правый Указательный отвергает предложенные ею овощи, но соглашается отведать жареного мяса, жует кусочек, удивляется и выплевывает его, не скрывая отвращения.

Его соплеменники реагируют на чужую еду по-разному, но большинство удовлетворенно рыгает, а значит, довольно непривычным угощением.

Левый Мизинец манит за собой дочь. Они входят в пещеру и садятся на могильный камень ее матери. Мизинец объясняет дочери, что эта встреча с чужаками сулит многообещающий союз. Он видел, что ей понравился Правый Указательный, поэтому спрашивает, не желает ли она составить с ним пару.

Пус удивлена этим предложением и отвечает, что женихов у нее теперь двое: изобретатель Левый Указательный и музыкант Левый Безымянный, и что от них обоих она не прочь родить детей. Отец объясняет ей, что лучше ей уйти с чужаками в их племя, потому что тогда у нее родятся более здоровые дети. Будет меньше риска произвести на свет мертвых или уродцев.

Этот довод приводит ее в замешательство. Отец пользуется этим, чтобы настаивать: если Пус будет с Правым Указательным, то два племени по-настоящему объединятся, вместе их станет целых три сотни, а такое многочисленное племя никому не одолеть. Колдун добавляет, что чем больше в племени людей, тем больше изобретений и открытий. Вместе они будут сильнее во всех смыслах.

К этому доводу она тоже небезразлична.

Наконец, отец говорит ей, что ее дети, рожденные от этого мужчины, пойдут, вероятно, ростом в Мелкоголовых и будут дальше видеть, а умом в Большеголовых и сумеют решить проблемы будущего.

Но Пус питает нежные чувства и к Левому Указательному, и к Левому Безымянному. Поэтому она спрашивает отца: можно ей быть сразу с тремя? Колдун думает и мотает головой: в такой ситуации отцовство всегда будет под сомнением, что неминуемо породит конфликты.

Об этом девушка не подумала. Она со вздохом говорит отцу, что так и быть, она согласна составить пару со странным чужаком, не владеющим их языком, не знающим огня, кусающим свитки с рисунками и даже выплевывающим жареное мясо.

Этот союз так важен, что Мизинец хочет устроить церемонию для членов обоих племен. Так об их паре станет известно всем, и когда у Пус родится ребенок, чужак уже не сможет поставить под сомнение свое отцовство.

Выйдя из пещеры, Левый Мизинец подходит к колдуну Мелкоголовых и сообщает ему о предстоящей церемонии. Пус находит Правого Указательного и объясняет ему понятными жестами, что согласна составить ему пару.

Он выглядит счастливым, в отличие от Левого Указательного и Левого Безымянного, не скрывающих своего разочарования.

В этот момент раздается звонок.

10.

Эжени открывает глаза, ей не по себе от стремительности возвращения. «ПАПА», – она читает имя контакта.

Ей нужно немного времени. Она позволяет телефону звонить, потом все же отвечает.

– Я уже беспокоился. Нормально вернулась?

– Да, папа. Не волнуйся, я дома.

– Надеюсь, у тебя нет соблазна новой регрессии, – говорит ей отец.

– Я слишком утомлена. Пойду спать. Спокойной ночи.

Она прерывает связь.

Он хорошо меня знает, – думает она, бредя в ванную. Стоя перед зеркалом, она борется с иллюзией, что на ее настоящее лицо наложено лицо первобытной девушки.

Кто я? Кем была? Почему докопалась до знания о таком далеком прошлом? Что мне за польза от этого?

Она моет лицо, как будто прогоняет то, другое, потом возвращается в гостиную зарисовывать увиденное.

Она записывает на страничке:

1. Правый Мизинец – колдун Мелкоголовых.

2. Правый Безымянный – барабанщик, сын вождя Мелкоголовых.

3. Правый Средний – вождь Мелкоголовых.

4. Правый Указательный – сын вождя и… мой муж.

5. Правый Большой – жена вождя и… моя свекровь.

Она разглядывает по очереди свои портреты Левого Указательного, со шрамами, и Правого Указательного, с маленькой головой и с косточкой в носу.

Понятно, почему мой «отец» заботится об аутбридинге. Инбридинг чреват болезнями, вызванными близкородственными браками. Но толкать меня в объятия такого чужака… Хотя приходится признать, что Правый Указательный очень недурен собой.

И к тому же галантен.

Нострадамус прыгает к Эжени на колени. Она гладит его густую черную шерсть.

– А ты, котик, что думаешь о прошлых жизнях?

Животное в ответ мяукает.

– Ах да, у вас, кошек, девять жизней… Ты часом не перевоплощение той черной пантеры, что загрызла мою первобытную мать?

Ответом ей служат два «мяу».

– Я так и думала, ты тоже думаешь, что прошло, то прошло, нечего смущать наших современников событиями прежних жизней.

Но рисунки и ощущения еще не вполне убедили ее в том, что трижды пережитое за сегодня по-настоящему реально.

Вдруг все это попросту плод моего воображения, разбуженного словами отца, а потом и мной самой? У меня нет никаких осязаемых доказательств, что все это не сон…

Ее раздумья нарушены громким мяуканьем.

– Уймись, Нострадамус, тебе тоже пора баиньки…

Она идет в спальню, кот крадется за ней. Эта комната тоже от пола до потолка заполнена книгами, оставившими место только для узкой кровати и столика с лампой в форме арфы.

Эжени раздевается и юркает голышом под розовую простынь. Кот ложится ей на живот и принимается урчать. Приятная вибрация от его урчания распространяется по всему ее телу.

По словам ветеринара, Нострадамус, как и все кошки, урчит с частотой 20 Герц. Эта низкая частота сразу ее успокаивает. Урчание кота часто помогало ей переносить стресс от общения с другими людьми.

Она гладит кота. Внезапно ее ладонь замирает.

Несмотря на усталость, она не может сомкнуть глаз, потому что из головы у нее не выходят слова матери.

Мама говорила о том, чтобы:

1. Остановить силы мракобесия.

2. Освоить практику V.I.E.

3. Найти родственную душу.

Все это взаимосвязано.

Но что касается родственной души…

Возможно ли, чтобы она существовала?

Она спрыгивает с кровати и открывает одну из своих любимых энциклопедий – ЭОАЗ, Энциклопедию относительного и абсолютного знания профессора Эдмонда Уэллса, листает оглавление, ища нужную статью, читает ее, улыбается, захлопывает огромный том и кладет его рядом с собой.

Потом тушит лампу и сразу проваливается в глубокий сон.

11.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: родственная душа

Мысль о родственной душе высказана в IV веке до нашей эры в «Пире» Платона. Аристофан, один из гостей прославленного пира, которому надлежит, как и остальным, пропеть оду любви, ведет такой рассказ: изначально у людей было по четыре руки, четыре ноги, две головы – при одной-единственной душе. Пары составлялись в трех возможных вариантах: мужчина-женщина, мужчина-мужчина, женщина-женщина. Эти люди были чрезвычайно сильными, чрезвычайно быстрыми, чрезвычайно умными. В беге они соперничали с газелями, способны были побороть льва. И никогда не оставались в одиночестве, ибо каждому было с кем поспорить: с собственным эго, с другим «я».

Жизнь этих людей была весьма приятной, и со временем они вообразили себя непобедимыми и даже равными олимпийским богам. Поэтому они перестали посещать храмы и оставлять там подношения. Они решили покорить Олимп, прогнать оттуда богов и занять их место.

Тысячными ордами завоевателей полезли они на гору.

Зевс не смог этого вытерпеть, его охватила ярость. Но убивать их он не пожелал, ведь это он их создал и считал своими детьми. Чтобы снизить объемы причиняемого ими вреда, он решил уменьшить каждого вдвое, чтобы они стали в два раза слабее, в два раза медлительнее, в два раза глупее. У каждого человека осталась одна голова, две руки и две ноги. И всего лишь половинка души. Наказанные за дерзость, урезанные вдвое люди обречены до конца своих дней искать каждый свою родственную душу, чтобы, найдя ее, вернуть былую полноту.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Акт II

Понедельник, 9-е Четыре дня до Апокалипсиса

12.

Шершавый язык Нострадамуса елозит снизу вверх по правой щеке Эжени Толедано. Кончик языка черного кота забирается даже ей в ухо, производя оглушительные звуки.

Эжени открывает один глаз и видит подрагивающий розовый нос Нострадамуса.

– Доброе утро, дружок…

Девушка потягивается, зевает и неспешно покидает постель. Подойдя к окну, она раздвигает шторы и отшатывается, так нестерпимо ярко светит солнце.

Вместе с солнечными лучами ее заливают воспоминания о вчерашнем дне.

Если верить маме, то отсчитывая от сегодня, понедельника 9 октября, до Апокалипсиса остается всего четыре дня…

Пошел обратный отсчет. Четыре дня…

В кухне она, не переставая зевать и потягиваться, наполняет кошачью миску сухим кормом со вкусом черной икры – надо же побаловать любимца разнообразием. Ей кажется, что все пережитое накануне – не более чем сон, пока в глаза ей не бросается блокнот с ее рисунками на столе.

Честно говоря, если бы я все это не нарисовала, то никогда в такое не поверила бы. Папа распахнул двери у меня в голове. Прямо двери сознания, о которых писал Олдос Хаксли.

Она долго стоит под теплым душем, потом переключает воду на холодную, чтобы взбодриться. Накидывает халат, вытирает полотенцем рыжие волосы.

Она внимательно разглядывает себя в высоком зеркале. Мышиное личико. Острый носик. Рост метр шестьдесят, маленькая грудь.

Не сравнить с сиськами Пус, приходит непрошеная мысль. Я – уменьшенная модель современного человека.

Она сбрасывает халат, покидает ванную и подходит к своему платяному шкафу. Черное кружевное белье, джинсы, майка, сиреневый свитер. Одевшись, она, сварив себе порцию черного кофе, пьет его, хрустя вкусными шоколадными вафлями.

Думаю, если бы мне пришлось жить жизнью Пус, но со своим знанием о мире, то мне страшно не хватало бы поутру черного кофе. Как и душа, и воды из крана, и мыла…

Чтобы вернуться в свою эпоху, она достает смартфон, запускает новостное приложение и, завтракая, слушает радио. Ведущий тарахтит:

– Спорт. Эмир Катара, владелец футбольной команды Парижа, сообщил о приобретении бразильской звезды футбола Рональдиссимо, считающегося лучшим в мире футболистом. Ему будут платить пятьсот миллионов евро в год, больше, чем получал когда-либо футболист. При этом эмир указал, что затраты быстро окупятся за счет продажи одежды и различных предметов с его именем и номером. Рональдиссимо должен прибыть в столицу завтра и уже в четверг вечером сыграть в ожидаемом матче Париж – Марсель.

– Политика. Министр народного образования Пьер Летург найден у себя дома в петле. По словам его окружения, с недавних пор он находился в подавленном состоянии из-за угроз, обрушившихся на него после его сообщения о растущей волне нападений родителей учеников на учителей. Крайне правые и крайне левые депутаты давно требовали его отставки. Президент республики Элизабет Риволь высказала сожаление из-за утраты «человека с убеждениями, столь преданного работе и своей миссии, не выдержавшего давления враждебных групп, жадных до сенсаций медиа и оппозиционных политиканов, забывающих ради своих личных интересов, что должность министра занимает живой человек с сердцем».

– Интеллект. Согласно недавнему исследованию, средний IQ упал с 2000 года к настоящему времени на 20 пунктов, с 110 до 90. Ученые указывают на ряд факторов, объясняющих это падение: в частности, присутствующие в пестицидах эндокринные разрушители, воздействующие на мозг эмбриона. Психологи говорят о чрезмерном увлечении компьютерами с раннего детства, вынуждающем мозг молодого человека лениться. «Никто уже не умеет считать в уме, многие ждут от компьютера исправления своих орфографических ошибок», – свидетельствует автор этого исследования. Он констатирует – молодежи все реже удается сосредоточиться, чтобы прочесть целиком ту или иную книгу. А ведь чтение и наблюдение – важнейшие элементы развития интеллекта.

– Люди. Знаменитый рэпер Гиена объявил о своем браке с не менее знаменитой инфлюэнсершей Зорой. Напомним, Гиена занимает сейчас первое место среди стримеров после выпуска нового альбома с провокационным названием «Убейте их всех», тексты которого поощряют насилие против полиции и тех, кого рэпер называет «лаикарами»[6]. Альбом скачали уже более семисот тысяч раз, и совсем скоро эта цифра достигнет миллиона. Зора и Гиена объявили, что, поженившись, планируют жить в Дубае. Певец уточнил, что причина этого выбора – нежелание платить налоги правительству, которое он считает незаконным.

– Космос. После NASA, русских, китайцев и Space X собственную космическую программу запускает платформа «Нетфликс». Она обещает масштабное новшество: полет на ракете в одну сторону экипажа из двенадцати астронавтов, шести мужчин и шести женщин – моделей, манекенщиц, актеров и танцовщиц, исключительно несемейных, которые примут участие в первом в своем роде реалити-шоу, полностью снятом в полете и потом после высадки на Марсе. Для этого проекта «Нетфликс» обратилась к своим подписчикам, пригласив их спонсировать трансляцию, названную «Знойный Марс». Коллективное спонсирование увенчалось успехом, и теперь «Нетфликс» располагает самым крупным в истории бюджетом для трансляции реалити-шоу.

– Иран. Тело Салиме, студентки 21 года, которую по причине выбившихся из-под платка волос задержала два дня назад полиция нравов, только что найдено на городской свалке. Хакер добыл и распространил кадры с камер слежения внутри полицейского участка, куда доставили тело. На них видна изнасилованная и замученная до смерти сотрудниками полиции нравов молодая женщина. Ее родные и друзья призывают к мирной демонстрации с требованием к правящему в стране Совету мулл распустить это резко критикуемое религиозное формирование.

– Общество. Сторонников версий о плоской Земле и о всемирном заговоре, направленном на навязывание представления о шарообразности Земли, становится все больше. Напирая на свободу мнений, они требуют приема своих представителей в Академию наук. Они также настаивают на пересмотре школьных программ, чтобы в них фигурировали обе гипотезы и возможность для учащихся сделать выбор. По статистике Министерства внутренних дел, к ним принадлежат около 3 процентов населения Франции и 5 процентов населения США.

– Погода. В предстоящие дни температура обещает вырасти и достигнет на юге страны 34 градусов. Ни дождя, ни ветра не прогнозируется.

Эжени проверяет на смартфоне время. 8.30. Она допивает кофе, выключает радио и собирается.

Она целует Нострадамуса в темечко, выбегает из квартиры, запирает ключом дверь и торопливо шагает к станции метро «Страсбург-Сен-Дени».

13.

Грохот. Тряска. Вибрация. Мелькание неоновых огней.

В этот час в вагонах поезда на 4-й ветке метро уже толчея. Как и большинство пассажиров, Эжени заткнула уши наушниками, чтобы отгородиться от шума снаружи.

Ее взгляд скользит по лицам. Все до одного кажутся ей тусклыми.

На поляне, где жила Пус, все было красочным: цветы, закаты, скалы, желто-алые сполохи костра.

Здесь все одеты в черное, в лучшем случае в серое. Прямо крысы и голуби.

Она с трудом переносит вонь разогретого пластика в обшивке вагона, запахи человеческого пота и тошнотворных духов.

То ли дело пещера: запах костра, трав, даже пот и тот приятно пахнет.

А лица ее современников! Как они отличаются от лиц доисторических времен!

Никто не улыбается. Все погружены в тоску.

Состав закладывает крутой вираж, визг железных колес по рельсам похож на рев неведомого зверя в чаще. В мозгу Эжени этот звук накладывается на рык пантеры, загрызшей ее мать.

Она начинает думать о матери, об онкологии – другой темной силе, ударившей по ее семье. В памяти опять всплывают слова Мелиссы:

«В прошлом силы мракобесия уже пытались завладеть миром… В пятницу тринадцатого этот кулак нанесет удар… Они посеют хаос и воспользуются неразберихой, чтобы навязать свое владычество».

Молодая женщина слушает композицию группы Dead Can Dance, название которой отвечает ее душевному состоянию: «Mother Tongue», «Родной язык».

Она закрывает глаза и вспоминает под ритм раскачивающегося вагона свое прошлое. Она видит себя в детской комнате, совсем крохой: мама чихнула, вызвав этим у Эжени приступ хохота. Тогда Мелисса нарочно чихнула опять, дочь опять развеселилась. Дальше она видит себя пятилетней, слушающей, как отец читает ей сказки. Всякий раз это были мифы Древней Греции, и она среди всех действующих персонажей выделяла для себя самую красивую богиню Афродиту, самую мудрую – Афину и жительницу лесов Артемиду, изображаемую в виде охотницы с луком.

С первых классов школы она удивляла своим талантом к рисованию всех учителей, которые с радостью его поощряли. Но этот дар в сочетании с редкой красотой вызывал зависть остальных учеников, особенно девочек. Когда ей было 11, одноклассница подожгла зажигалкой ее длинную рыжую косу, выдав акт мести за случайность. Поджигательницу не подумали наказывать, хуже того, нашлись желающие ей подражать. Многие одноклассницы ополчились на Эжени, объясняя это желанием «сбить с нее спесь», и стали систематически воровать ее тетрадки. Другие толкали ее на физкультуре, чтобы она падала, распространяли слухи о ней в Интернете. Были и такие, кто задирал ее без особых причин.

Защищаясь, Эжени развила в себе сверхбдительность, граничившую с паранойей. Но ее мать говорила: «Паранойя – страх воображаемых опасностей. Когда боишься реальных угроз, это здравомыслие».

Когда Эжени поступила в лицей, некоторые преподаватели приняли ее в штыки. Один даже сказал ей: «Хватит задирать нос. Неудивительно, что вы всех бесите. Вы как бельмо на глазу». Эжени сообразила, что, когда ученики получают в ответ на требования учителей хорошие отметки, это раздражает и плохих учеников, и самих учителей. Вывод: в обществе, где равняются на худших, логично мешать тем, кто стремится к высотам. Но высказать эту мысль у нее не хватало смелости.

Ей стало тяжело посещать лицей. Каждое новое столкновение добавляло девушке осторожности. Она уподоблялась лесной дичи, напрягающей слух в ожидании нападения хищника: все видела, все чуяла, улавливала малейший шорох и постоянно была начеку.

Она была крайне внимательна к любым деталям, видя в них слабые предвестия значительных последствий.

Этот дар – все замечать и все слышать – усиливал ее внимательность на занятиях и впоследствии служил ей дополнительным преимуществом перед остальными.

Привыкшая к одиночеству, она посвящала свободное время чтению, постепенно превращая свою комнату в богатую редкими изданиями библиотеку. После экзаменов на аттестат зрелости, успешно сданных в 16 лет с общей оценкой «очень хорошо», она записалась на исторический факультет Сорбонны – престижное учебное заведение, где вдобавок преподавали ее родители и дед. Можно было бы начать подготовку к поступлению в одну из «высших школ», но ей ужасно хотелось вырваться из затхлости классов и начать жизнь обычной студентки, затерявшейся в многолюдной аудитории. Она надеялась, что теперь она сможет сама планировать время и общение. Она впервые стала снимать квартиру и сама за нее платила, зарабатывая преподаванием в частной школе.

Эжени с улыбкой вспомнила, что ее отец называл это «бегством из Египта» и «вступлением в Святую землю», как будто она повторила события библейского Исхода.

Со временем все устроилось.

Назад в действительность, в метро. На станции «Одеон» она делает пересадку. Двери вагона открываются: одни пассажиры гроздьями вываливаются наружу, другие так же, гроздьями, вваливаются внутрь. Ей удается сесть. Напротив нее сидят голубки, пара лет тридцати: держат друг дружку за руку, но другой рукой каждый держит перед собой смартфон, которому-то и достается вся ласка, вся страсть. Несмотря на переплетение пальцев, они, как кажется, не испытывают друг к другу никакого интереса.

Современная парочка.

Эжени закрывает глаза и вспоминает слова матери: «У тебя есть родственная душа. Стоит вам найти друг друга, и ты обретешь полноту. После этого твоя способность действовать вырастет вдесятеро».

Эта идея «родственной души» еще не вполне ей ясна. Любовь давно представляется ей источником проблем. Она видела во дворе Сорбонны пары, целовавшиеся взасос. Другие прятались по углам, вместе хихикали. Потом они могли вдрызг разругаться. Девушка рыдала и говорила подружкам, что ее парень – подонок; молодой человек ухмылялся и говорил приятелям, что связался с поехавшей. Столь плачевного завершения избегали только те, кто был суров с женихами. Тогда роли менялись: они сами бросали парней и зубоскалили с подругами, а их бывшие дружки кусали себе локти.

Как ни была Эжени увлечена учебой, однажды она сказала себе, что пора сделать решительный шаг хотя бы с целью определиться, к какому лагерю она принадлежит – рыдающих или зубоскалящих. К тому же с семнадцати лет она замечала, что привлекает внимание юношей, не прикладывая к этому никаких усилий.

Однажды, махнув рукой на свои предрассудки, она приняла приглашение на день рождения, отмечавшийся в ночном клубе. Там она поняла наконец, что такое «брачные игры», о которых рассказывали некоторые главы ее лицейского учебника биологии. Начать с того, что в клубе было темно. Это чтобы у дурнушек тоже был шанс, решила она. От ритмичной музыки можно было оглохнуть. Это чтобы не отпугнуть стесняющихся разговаривать – какой в таком грохоте разговор? Остальное довершал алкоголь. Когда не работают органы чувств, даже самые страшные и безмозглые могут показаться соблазнительными…

Первое погружение в мир современной молодежи охладило ее, но не полностью. Она приняла ухаживания некоего Ромуальда, такого же, как она, усердного студента, умевшего играть в гольф – что было, по критериям Эжени, шикарно, – и играть на саксофоне – это она сочла чувственным.

Воскресным днем, после нескольких поцелуев, она оказалась с ним в постели, голая. Сначала он долго возился с презервативом, потом несколько раз пытался совершить телесное соитие, в конечном счете удавшееся. Впрочем, любовник из Ромуальда вышел неважный: неуклюжий, торопливый. Эжени, начитавшаяся теоретических трактатов на эту тему, попыталась объяснить ему, как это делается, но он обиделся. Они повторили попытку, понемногу завязались отношения, которые она посчитала «удовлетворительными».

Как раз тогда она стала курить. Оказалось, что из всех физических аспектов любви ей больше всего нравится… сигарета «после».

Зато Ромуальд всерьез в нее влюбился, завел речь о помолвке, о браке, о детях.

Это в семнадцать-то лет!.. Все равно что сразу начать планировать уход на пенсию, дом престарелых и совместный просмотр сериалов в столовой…

Она стала понемногу от него отдаляться. Но чем больше она давала ему понять, что они находятся на волнах разной длины, тем сильнее он за нее цеплялся. Пришлось расставить точки над i. Он плохо воспринял объяснение: умолял, угрожал, потом напился. В приступе бессильного гнева он поднял на нее руку. Ее спасло только то, что рядом оказались другие люди.

Она была так шокирована, что записалась в боксерский клуб, где приобрела навыки рукопашного боя, а также применения трости и палки в целях самообороны. Когда Ромуальд во второй раз проявил агрессию, она сама уложила его ударом в пах. Но на этом их история не завершилась. Он сделал попытку наложить на себя руки, сообщив сначала всем кому только мог, что в его несчастье виновата Эжени.

Тогда она и пришла к выводу, что любовь – источник проблем.

В дальнейшем у нее случались новые увлечения, но она уже сомневалась в своих чувствах и снова проявляла осторожность. Пока не встретила на занятиях по боксу Николя Ортегу. Он заразил ее соревновательным духом, вместе они добыли своему клубу несколько кубков в соответствующих весовых категориях. Эти победы их сблизили. Наконец-то появился мужчина, поощрявший ее одерживать победы.

Но Николя был не только отличным спортсменом, но еще и лидером группы хард-рока «Бешеные». Он изображал из себя революционера-романтика, подражая своему кумиру Че Геваре. На выступлениях не пел, а надрывался, выражая воплями свой гнев против капиталистического общества. Особенно Эжени трогало, когда с вопля он переходил на визг, плюясь ненавистью в буржуев.

Больше всего она ценила в нем активность и инициативу, ведь он не примирялся с миром, а хотел его переделать.

Они начали встречаться. В постели он был гораздо более пылким, чем прежние ее любовники. Но сильнее всего ее удивляла его политическая ангажированность: Николя мало было подражать Че Геваре внешне и выражать в музыке гнев против общества, он всерьез хотел совершить революцию. Он стал активистом новой ультралевой партии, которую много обсуждали в университетах, – НСП, Неосталинистской партии.

Однажды он позвал Эжени на собрание. Она отказалась: политика ее не интересовала. К тому же ей казалась странной новомодная тенденция крайних политических течений, что левых, что правых, а также религиозных, радикализироваться, то есть покончить с былыми комплексами в отношении самых одиозных фигур прошлого: у ультралевых – красных – это был Сталин, у ультраправых – черных – Гитлер, у ультрарелигиозных – зеленых – Хомейни.

Даже старые ультралевые, ультраправые и религиозные партии удивлялись этому экстремизму и в сравнении с ним слыли теперь сравнительно умеренными.

Но Николя настаивал, он просил Эжени не судить о неосталинистах наобум. Ей пришлось уступить и пойти с ним. Собрания всегда происходили в одном и том же месте – в кафе «Робеспьер» недалеко от Сорбонны, в его заднем зале, где можно было пить и курить. Там на главной стене висел портрет Сталина, которого его поклонники называли, как в эпоху триумфа сталинизма, «отцом народов».

Эжени почувствовала себя как в зоопарке, у вольера с животными на грани вымирания. К ее удивлению, там нашлась группа симпатичных студентов, в которую входили такие харизматичные особы, как Толстяк Луи, сыпавший шутками и грызший конфеты, неугомонная Морган – линялая блондинка в революционном облачении (драные джинсы, куртка с заклепками), лезшая из кожи вон, чтобы понравиться Николя, малышка Лола, старавшаяся выглядеть моложе своих лет. Они лакали пиво, курили более-менее легальные вещества и переделывали мир.

Первое собрание пришлось Эжени по душе. У нее не было ничего общего с политической ориентацией его участников, ее больше интересовал Николя, чем НСП, но так как партия объявляла себя защитницей народного дела и угнетенных, она в конце концов присоединилась к ее благотворительным инициативам. Хотела помогать бедным, исправлять несправедливости. И заодно проводить время в интересной компании.

Она сказала себе, что политическая активность позволит ей открыть неведомый прежде мир. К тому же, как твердил Николя, не поднявшись на ринг, никогда не узнаешь, что значит стоять на нем.

Короче говоря, отношения с «рокером-революционером» ей подходили. Ведь Николя так же страстно, как и она, переживал все происходившее вокруг.

Николя все еще жил у отца, поэтому они занимались любовью только у нее дома, слушая AC/DC, «Айрон Мейден», «Аэросмит» и «Металлику». Поначалу Нострадамус принял чужака враждебно, но со временем, не имея выбора, счел терпимой помехой – с тем условием, что хозяйка удвоит ему порцию сухого корма. Она кроме того решила регулярно покупать ему корм подороже, со вкусом лангустов, черной икры и фуа-гра.

Снова возвращаемся к действительности. Поезд прибывает на станцию.

Николя, что ли, – моя родственная душа?

Она видит на стене станции рекламу сайта знакомств, обещающую отыскать клиенту родственную душу благодаря применению никогда не ошибающегося искусственного интеллекта.

Скрип тормозов. Состав замирает.

«Кардинал-Лемуан». Ей сходить, эта станция ближе всего к больнице Института Кюри.

14.

Мелисса похожа сейчас на Белоснежку в Зачарованном лесу. Ее лицо совершенно безмятежно. Не будь капельниц и проводов от всевозможных датчиков, можно было бы подумать, что она мирно спит.

– Твоя мать – красавица, – говорит Рене. Отец уже здесь.

Ноги Мелиссы лежат на особых подушках, регулярно надувающихся и сдувающихся. Эжени вопросительно смотрит на отца.

– Это из-за искусственной комы. Чтобы кровь в ногах циркулировала, даже если она не шевелится.

Открывается дверь палаты, входит профессор Ганеш Капур, из его вежливой улыбки не следует никаких выводов.

– Добрый день, мадмуазель и месье. Медсестры сообщили мне, что вы здесь.

– Как она?

– Состояние мадам Толедано стабильно. Завтра утром будут готовы результаты дополнительных анализов. Я назначил на 10.30 мультидисциплинарный консилиум, на языке врачей МДК, для разработки оптимальной стратегии для болезни мадам Толедано.

– Какие есть варианты? – спрашивает Рене.

– При этом типе рака есть четыре возможности: операция, лучевая терапия, химиотерапия, иммунотерапия. Давайте присядем.

Эжени садится в кресло, профессор Капур опирается на стол у стены напротив койки.

– Хирургическое вмешательство – это резекция опухоли и окружающей ткани, то есть вырезание скальпелем части сердца вашей матери, уже пораженной опухолью. Но это сопряжено с риском. При лучевой терапии рентгеновские лучи сжигают клетки, как здоровые, так и опухолевые, хотя за последние годы мы существенно продвинулись в адресности облучения. При химиотерапии происходит пероральное, или внутривенное, введение препаратов, атакующих злокачественные клетки. Все это тяжелые для организма вмешательства с побочными последствиями: рвотой, выпадением волос, сухостью слизистых оболочек, снижением чувствительности конечностей, сильной диареей. Остается иммунотерапия: у больного берут раковые клетки и вводят их кролику. В организме животного образуются лейкоциты, запрограммированные на борьбу с раковыми клетками. Затем мы вводим эти лейкоциты больному, чтобы они атаковали опухоль. Это самый эффективный способ, имеющий то преимущество, что при нем идет борьба именно с раковыми клетками. При этом он самый новый, и нам пока неизвестна ни его долговременная эффективность, ни побочные действия.

Эжени и Рене внимательно слушают мудреные термины.

– Так или иначе, пока мадам Толедано в искусственной коме, опухоль не разрастается. Побудьте с ней, я сообщу вам результат МДК. – С этими словами профессор Ганеш Капур выходит из палаты.

– Ступай, милая, – говорит дочери Рене, глядя на часы. – Сегодня утром у вас выступление нового профессора, применяющего искусственный интеллект в исторических изысканиях. А я побуду с ней еще. Мне кажется, твоя мать чувствует, когда рядом с ней кто-то есть.

Эжени молча берет руку Мелиссы, целует и торопится на лекцию, о которой напомнил ей отец.

15.

На входе в университет двое охранников с нашивками «SÉCURITÉ»[7] требуют, чтобы Эжени предъявила студенческий билет.

Она бегом пересекает университетский двор и влетает в битком набитую аудиторию «Ришелье». Почти все студенты принесли на лекцию ноутбуки или планшеты.

Она находит бородатого зеленоглазого Николя в красной футболке с черной звездой и садится рядом с ним. На ее поцелуй в губы он почти не обращает внимания.

– Как фамилия нового профессора? – небрежно спрашивает она.

– Герц, Рафаэль Герц. Как компания по аренде машин.

С наступлением назначенного времени лекции дверь аудитории открывается, появляется молодой человек. Он не идет, а бежит на лекторское место, отточенными движениями, не поднимая головы, достает из портфеля компьютер и, водрузив его на пюпитр, произносит:

– Здравствуйте все. Позвольте представиться: я Рафаэль Герц, буду преподавать вам новый предмет.

Он пишет на доске:

ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ В ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ

Он поворачивается лицом к аудитории, и Эжени думает:

Как молодо он выглядит! Ему не дашь больше тридцати.

Лектор – шатен среднего роста, в очках с синей оправой. Он обводит взглядом собравшихся и уверенно начинает:

– Как узнать, что на самом деле переживали наши предки? По мере прогресса науки ставится под вопрос то, в чем мы раньше не сомневались. По той простой причине, что мы обзаводимся все более совершенными инструментами познания. Возьмем пример из астрономии: вчера опорой этой науке служили наблюдения в земные телескопы, а теперь их сменили новые приборы на земной орбите. И, кстати, чем дальше мы заглядываем в космос, тем глубже мы проникаем во время, то есть в прошлое. Говоря об истории, именно чтобы перегруппировать все сведения о прошлом и оценить степень их достоверности не интуитивно, а по-научному, я написал программу «5W», позволяющую проверять все источники, начиная с самых незначительных и кончая теми, что ставят под вопрос данные, ранее считавшиеся надежными. «5W» – это пять задаваемых по-английски вопросов: «WHAT, WHERE, WHEN, WHO, WHY», то есть «ЧТО, ГДЕ, КОГДА, КТО, ПОЧЕМУ». Я писал программу при помощи алгоритма ChatGPT компании Open AI. Я усовершенствовал его, чтобы нейросеть отвечала моей задаче провести историческую экспертизу. Я включил в программу все области исследований, способные помочь понять прошлое, а именно археологию, письменные документы, астрономию, метеорологию, энтомологию, ботанику, антропологию, медицину, геологию, историю одежды и оружия… Есть, конечно, и другие дисциплины, которые я забыл назвать. Все эти темы могут показаться периферийными, но, на мой взгляд, они являются составными частями истории. Свой вклад может внести, например, стоматология. Изучение зубного камня первобытных людей позволило понять, чем они питались; таким способом я выяснил, что одни народы Европы были каннибалами, другие – вегетарианцами, раньше это было неизвестно. Моя программа «5W» – современный инструмент, который позволит историкам четче отвечать на все вопросы.

В амфитеатре поднимается ропот, студентам подозрителен этот профессор, банально рекламирующий свой продукт. Что касается Эжени, то чем дольше она за ним наблюдает, тем сильнее у нее впечатление, что она с ним знакома. То же самое она испытала, когда впервые увидела Николя. Правда, к тому ее сразу потянуло, здесь же гамма ее чувств оказалась сложнее.

Рафаэль Герц продолжает презентацию, не обращая внимания на шум.

– Я выяснил, что напрасно обвиняли карфагенян в том, что они приносили детей в жертву богу Ваалу. Это клевета купленных Римом историков, оправдывавшая истребление населения Карфагена. Но эту ложь трудно было разоблачить, ведь римляне методично уничтожали улики, предавая огню библиотеки Карфагена. Я также выяснил, можете считать это результатом моей маниакальности…

Он сам посмеивается над своей попыткой подольститься к аудитории.

– Что же я выяснил? Что и майя не занимались человеческими жертвоприношениями. Это тоже клевета, клеветники – испанские конквистадоры. Всякий раз, когда один народ уничтожает другой, он не довольствуется убийством, а идет на вымысел для оправдания своего преступления.

Рафаэль Герц опять лезет в свой кожаный портфель, достает фляжку, делает глоток, поправляет очки и продолжает:

– Политика и религия – не источники информации, настоящим ее источником служит наука. В частности, новые программы искусственного интеллекта, используемые историками. Проблема в том, что люди предпочитают верить, а не знать. Верить в Бога, в политические партии, даже, хотя теперь это редкость, в обещания властей. Повторять чужие слова и идеи проще, чем самим экспериментировать с современными инструментами и делать новые открытия, ставящие под вопрос наши прежние традиции и убеждения. Толпой легко манипулировать, достаточно бросить лозунг, повысить голос – и ты уже нравишься большинству. Чем лучше я знаю настоящую историю, тем больше убеждаюсь в эффективности известного правила: распространенность заблуждения не означает его правоту. «5W» сверяет наши часы, напоминая, кто что делал, когда, как, с кем и с какими именно последствиями в дальнейшем. Короче говоря, эта программа противостоит пропаганде, цель которой – создание карикатур или переписывание истории ради изображения властей предержащих героями. Вопросы?

Николя вскидывает руку. Профессор жестом дает ему слово.

– Вообще-то у меня не вопрос, а замечание. Простите, профессор, но, по-моему, ваши слова – абсурд. У нас здесь не курсы информатики. Это один из старейших и престижнейших университетов, где преподают историю и занимаются наукой.

Одобрительный ропот аудитории.

– Не обессудьте, месье, но в исторической науке не место программам искусственного интеллекта, хоть они сейчас и в моде. В ней требуется человеческая мысль. Вы черните политику и религию, называя их простыми способами манипуляции толпой, в то время как именно они, политики и церковники, – творцы Истории, которых должны изучать историки.

Присутствующие определенно на стороне Николя, но профессору, кажется, нет до этого дела.

– Разумеется, я ждал такой реакции, – отвечает он. – Но порой нужно уметь менять способы анализа, делать выбор в пользу самой современной технологии, позволяющей нам…

Внезапно звучит сигнал пожарной тревоги. Все знают, что делать в этой ситуации, и сохраняют спокойствие. Герц не успевает договорить: студенты встают и дисциплинированно покидают аудиторию.

Тревога объявлена не впервые, поэтому, по мнению Эжени, это опять тренировка или проказы какого-то шутника, которому нравится устраивать панику, поднося горящую сигарету к датчику дыма.

Остальные студенты разделяют, видимо, ее мнение и тоже не паникуют. И правильно делают: раздается тройной звонок, указывающий на ложность тревоги. Впрочем, аудитория уже почти пуста, а значит, лекцию не возобновить.

Рафаэль Герц ждет, пока амфитеатр совсем опустеет, и уныло убирает в портфель свой ноутбук.

Эжени собирает вещи в рюкзак, но остается на месте, издали наблюдая за лектором.

– Нечего тратить время на этого шута, – презрительно фыркает Николя, закидывая на плечо сумку. – Ты идешь?

Она не шевелится.

– Как знаешь. Жду тебя в «Робеспьере». Поторопись, через полчаса еженедельное собрание ячейки НСП. Сегодня будет интересно.

Но девушка пропускает его слова мимо ушей. Она во все глаза смотрит на нового преподавателя.

16.

– Я хочу сама испытать вашу программу «5W», – говорит Эжени Герцу, не представляясь. – Это возможно?

Рафаэль Герц поднимает голову и смотрит на студентку.

– С какой целью?

– Есть серия рисунков, я бы хотела уточнить, где и когда они созданы, – объясняет она. – Мне интересно, не относятся ли они к реально имевшему место важному событию.

Герц смотрит на нее с недоуменным видом: его сбил с толку вопрос Эжени, но не она сама.

– Рисунки, говорите?

– Я сама их сделала цветными карандашами. И они очень точные… Я их вам покажу, так будет проще всего.

Эжени достает из рюкзака свой блокнот и протягивает его Рафаэлю. Тот поправляет очки в синей оправе, открывает блокнот, разглядывает рисунки. Чем дальше он их перелистывает, тем сильнее его удивление. Звездное небо на странице приводит его в ступор.

– Это что еще такое?

– Небо, я видела его таким.

– То есть вы знаете это место?

– В том-то и дело, что нет… Это было… во сне, – выдавливает она. – Но все выглядело настолько реально, что я подумала: вдруг…

Рафаэль Герц продолжает изучать ее рисунки с наполовину задумчивым, наполовину недоуменным видом.

– Кто вы?

– Эжени Толедано, студентка, изучаю историю.

– Родственница профессора Рене Толедано?

– Это мой отец.

Он в задумчивости закрывает блокнот и отдает его ей.

– Виноват, моя программа не анализирует изображения снов.

– Возможно, вы их недостаточно изучили. Эти чрезвычайно подробные, вы только посмотрите!

– Все равно, мадам. Моя программа не может с ними работать. «5W» анализирует исторические тексты, окаменелости, археологические находки, скелеты, старинные предметы, оружие, украшения, одежду.

– То, что я собираюсь вам показать, содержит все это понемножку.

Эжени опять открывает свой блокнот и находит страницу со звездным небом. Она поворачивает страницу так, чтобы Герцу было лучше видно.

– У вас есть возможность ответить мне, соответствует ли чему-нибудь эта звездная карта?

Герц не возражает взглянуть еще раз, морщит лоб, листает блокнот, изучает еще пару рисунков.

– Поразительно! Откуда вы все это взяли?

– Из собственной головы.

– Как-то не верится…

– Мне нужна ваша помощь в оценке этих «видений».

Рафаэль Герц задерживает внимание на нескольких рисунках.

– Вы медиум?

– Нет, с чего вы взяли?

Теперь он подолгу рассматривает каждый рисунок, потом принимает решение.

– Хорошо, пойдемте.

Рафаэль ведет Эжени по коридорам, приглашает ее в тесный узкий кабинет, усаживается за свой рабочий стол и включает ноутбук с волшебной программой. На экране написано: «5W copyright Raphaël Hertz».

Он фотографирует на смартфон все страницы блокнота Эжени и вводит фотографии в программу. Потом перебирает их на экране, добирается до звездного неба.

– Прямо глаза на лоб! Откуда, говорите, у вас эта звездная карта?

– Из сновидения. Такое вот подробное сновидение. Потому мне и понадобилась ваша экспертиза.

Рафаэль Герц заменяет серые точки на белом фоне белыми на черном, потом так и сяк препарирует изображение, пока оно не превращается в небо.

– Местоположение созвездий, звезд и планет на вашем рисунке позволяет определить место и эпоху… – комментирует он вслух.

Эжени замечает, что чем четче небо на мониторе, тем сильнее интерес Рафаэля.

– Ну, так что? – торопит она его.

Преподаватель отвечает не сразу. Он продолжает свои вычисления.

– Можно уже попробовать ответить на вопрос «где», – слышит наконец Эжени. – Я нашел широту и долготу.

Он вводит данные в программу Google Earth и манипулирует с масштабом, пока не появляется карта конкретной территории.

– Где это? – спрашивает Эжени с дрожью в голосе.

– В Израиле. – Он еще увеличивает масштаб. – К югу от города Хайфа.

Продолжая наращивать масштаб, он получает реальный рельеф в человеческий рост, чтобы приблизиться к изучаемому участку – скале рядом с возделанным полем.

– Это оно! – вскрикивает Эжени. – Оно самое! – Можно подумать, что она узнала местность.

– Это гроты Нахаль Меарот на горе Кармель.

– Увеличьте еще, умоляю!

На экране склон горы со множеством отверстий.

– Говорю вам, это здесь! – Она указывает на треугольный вход в одну из пещер.

Рафаэль читает комментарий своей программы.

– Эта пещера называется Эль-Табун, что значит в переводе с иврита «пещера с печью».

Он показывает окрестности, имеющие много сходства с рисунками Эжени, особенно похожи холмы.

– Это непростая пещера… – бормочет Рафаэль и открывает одну за другой страницы в Интернете. – Она принадлежит к охраняемым объектам Всемирного наследия ЮНЕСКО. Археологи раскопали там внутри яму, накрытую большим камнем, в яме были человеческие останки. Считается, что это один из древнейших объектов, если не вообще первый, со следами первых захоронений.

Эжени не может оторвать взгляд от фотографии на экране: на ней лежащие на земле в форме человеческого тела кости.

Мама Пус.

От избытка чувств у нее сжимается горло. Рафаэль читает дальше:

– Радиоизотопное датирование этого женского скелета показало его возраст: сто двадцать тысяч лет до нашей эры.

– Сто двадцать тысяч!.. – шепотом отзывается девушка, загипнотизированная мерцающим экраном.

Боже правый… Никто не знает, что происходило в такой далекой древности. Разве возможно, чтобы простая медитация позволила мне увидеть… это? И не просто увидеть – пережить! Я помню вкус инжирного листа с жареным мясом, которым меня угостила мама за ужином накануне своей гибели. Помню запах костра и пота соплеменников. Жужжание комаров и мух и то помню, не говоря о зуде у себя в волосах и о покалывании в пораненных ногах…

– Вот и ответ на второй вопрос – «КОГДА»! – провозглашает преподаватель.

Он читает подпись к фотографии и продолжает:

– В пещеру Эль-Табун гомо сапиенс не заглядывали сто двадцать тысяч лет назад. Эта женщина, которую вы нарисовали, судя по ее развитым надбровным дугам, скошенному лбу, массивной голове, квадратной челюсти без подбородка, высоким скулам, ручищам с увеличенными большими пальцами и широким ступням, принадлежала к… неандертальцам.

Рафаэль Герц выводит на экран хронологическую таблицу:

Зарождение жизни на Земле: 4 миллиарда лет назад.

Появление животных: 500 миллионов лет назад.

Появление гоминидов: 8 миллионов лет назад.

Появление человека: 2,5 млн лет назад.

Появление Homo neanderthalensis: 500 тыс. лет назад.

Появление Homo sapiens: 300 тыс. лет назад.

Он поднимает голову:

– Часто забывают, что в древнейшем из найденных захоронений погребен не гомо сапиенс, а неандерталец.

Человек в синих очках перелистывает на мониторе компьютера фотографии пещеры Эль-Табун. Эжени поглощена своими мыслями.

Так вот почему номер на двери в коридоре моих прошлых жизней оказался отрицательным: положительные номера соответствовали бы жизням гомо сапиенс, а отрицательные номера в глубине – это мои первые жизни, когда я еще даже не принадлежала к разумному виду…

– Первое захоронение – это не просто так… – продолжает Рафаэль, завороженный скелетом неандертальской женщины. – Это зарождение духовности.

Знал бы он, что это колдун, отец Пус, придумал похоронить свою жену, насмотревшись на слонов… Не исключено, что эти толстокожие гораздо чувствительнее и умнее, чем принято думать.

И если бы одно это! Мизинец рассказывал, как его мать, моя «бабка», первой приручила огонь, подобрав зажженную молнией ветку. Причем он рассказывал об этом, сидя у костра!

Я стала свидетельницей начала человеческой истории – начала рассказа. Это уже не предыстория, а самая что ни на есть История.

Одно меня удивляет: мои соплеменники-неандертальцы, чьим основным языком был язык жестов, владели, оказывается, и нормальным языком, который я полностью понимала! Не потому ли это, что при регрессии ты начинаешь говорить на языке того, в кого вселяешься? Или причина в том, что ты автоматически понимаешь звучащую вокруг речь, как будто это коммуникация душ?

– Вы так и не раскрыли, что вас вдохновило на такие рисунки, – напоминает ей Рафаэль уже более настойчиво.

Немного помявшись, Эжени отвечает:

– Я же говорю, это был сон… Исключительно четкие, подробные грезы наяву. Потрясающе подробные!

Преподаватель вскакивает и принимается расхаживать по своему узкому кабинету.

– Немыслимо! Невозможно, чтобы во сне, каким бы реальным он ни казался, появилось столько подробностей о местности и о такой отдаленной эпохе, о которой ровным счетом ничего не известно! Сто двадцать тысяч лет назад! Окаменелости – вот и все, что дошло до нас оттуда!

Эжени чувствует, что больше не владеет ситуацией, и хочет сбежать, чтобы избежать дальнейших объяснений. Она сует свой блокнот в рюкзак, но Рафаэль ловит ее за руку.

– Нет, постойте!

Она вырывается и бегом покидает кабинет Герца.

17.

Николя ждет ее в кафе «Робеспьер» один, занят игровым автоматом, стоящим в углу. Она спешит к нему.

– Поговорила с Герцем? – спрашивает он.

– По-моему, ты ему нагрубил, – говорит она вместо ответа.

Николя целует ее и безразлично фыркает.

– Наоборот, я высказал то, что думали все. Мы не компьютерщики, мы историки и политики.

Игровой автомат пышно оформлен, на нем надпись «ИГРА ВСЕЙ ЖИЗНИ».

– Сыграем? – предлагает ей Николя.

– С удовольствием.

Он забрасывает в аппарат монету, раздается веселая мелодия.

– Валяй. Ты начинаешь, Эжени.

Она толкает рукоятку, на наклонное поле выкатывается серебристый шарик. Она азартно тыкает в красные кнопки, приводя в действие два рычага, бьющие по шарику, чтобы он поражал светящиеся разноцветные мишени. Поле разделено на две части, «Ад» и «Рай». Эжени промахивается шариком по пластмассовому чертику, тот мерзко скрежещет, чтобы ее взбесить, ей удается поразить мишени в «Раю», отчего включается хор металлических ангелочков.

Шарик Эжени отскакивает от светящихся грибов на бортике, катится по инерции вверх, толкает вращающиеся дверцы, скачет по лузам, добирается до створок, за которыми сияет «Рай».

Но Эжени промахивается по шарику, он проваливается в дыру посередине, откуда его уже не извлечь. Появляется надпись, лицо черта загорается, он гадко хохочет.

«ИГРА ОКОНЧЕНА».

Появляется вторая надпись, ее сопровождает веселенькая музыка.

«ТОТ ЖЕ ИГРОК. НОВАЯ ПОПЫТКА».

Эжени запускает новый шарик, но он сразу застревает, не может катиться ни туда, ни сюда. Николя от души пинает автомат, отчего шарик, покачнувшись не туда, все же катится в нужную сторону.

– Когда дела плохи, можно прибегнуть к насилию, хуже не будет. Можно и смухлевать, – он подмигивает.

Она выигрывает еще несколько очков, но потом ее шарик все равно проваливается в центральную дыру.

«ИГРА ОКОНЧЕНА. ТОТ ЖЕ ИГРОК, НОВАЯ ПОПЫТКА».

В пусковое устройство закатывается третий, последний шарик. Эжени собирается с духом, сжимает челюсти. Щелчок пружины, шарик летит в верхнюю часть поля, но там застревает. Она пинает автомат ногой, но в этот раз шарик попадает прямиком в черную дыру посередине.

«ИГРА ОКОНЧЕНА. КОНЕЦ ИГРЫ».

– Удача капризна, – комментирует Николя и смотрит на часы. – Ну вот, пора начинать собрание.

В заднем помещении, под портретом Сталина в мундире, их ждет группа студентов.

Николя закуривает сигару и обращается к Луи:

– Готов записывать?

И сразу начинает:

– Не будем забывать, что мы – последние борцы, последние защитники бедных, угнетенных, неугодных капиталистическому буржуазному обществу. Мы, члены ячейки Сорбонны, отстаиваем дело эксплуатируемых рабочих, женщин, которым недоплачивают, отвергаемых обществом эмигрантов. Последний пункт важен, мы должны усиленно вербовать сторонников в пригородах. Они – новые современные рабы. Те, кто развозит заказы на велосипедах и на мотороллерах, водители такси, санитары из больниц и домов престарелых, охранники и ремонтники, все, кто болтается на подхвате, кто прозябает на нищенскую подачку. Короче, те, кто вкалывает неофициально, порой без документов, жертвы повседневного расизма, без которых стране не прожить. Они те, кто причисляется обществом к людям второго сорта и от всего отмахивается, хотя имеет право голоса. Мы должны внушить им, что мы – их единственные защитники и что помочь нам прийти к власти – их единственная надежда стать полноценными гражданами. Их видимо-невидимо! Развитие политической истории этой страны дует им в паруса. Они – наше будущее.

Все согласны с оратором.

– Ты хорошо записал все, что я говорил, Луи?

– В мельчайших подробностях, Нико.

Николя выдыхает густое облако сигарного дыма. Лола кашляет. Воняет табаком. Чтобы защититься от вони – а может, из солидарности, – некоторые закуривают сигареты.

– Идем дальше. Я получил директивы от нашей депутатки в Национальном собрании Виолэн Гароди.

Он достает письмо и громко зачитывает:

– «Скоро мы получим официальную поддержку от Гиены. Присутствие в наших рядах этого талантливейшего и очень популярного исполнителя расширит нашу молодежную аудиторию, особенно в пригородах. Он станет нашим официальным талисманом».

Все хлопают и проявляют энтузиазм по случаю присоединения к их делу такой знаменитости.

– Обожаю его песенки! – кричит Морган и декламирует строчки из хита рэпера «Убейте их всех».

– Я тоже, – подает голос Луи.

Николя с улыбкой продолжает:

– «Рассчитываю, что вы, дорогие члены Неосталинистской партии, подействуете на колеблющихся, неопределившихся, тех, кто готов нас предать. Избавьтесь от тех, кто проявляет социал-демократические тенденции. До чего мерзкое слово! Мы ни в коем случае не должны обуржуазиться, подобно прежним левым партиям и особенно социалистам, отказавшимся от всякой борьбы. Революция делается не в гостиных и не теми, кто дискутирует за чашкой чая…»

Николя опять улыбается, довольный эффектом, производимым словами депутатки НСП.

– Лола, сходишь за пивом?

Он сует девушке деньги, та идет в бар и за несколько раз приносит большое количество полных кружек. Все чокаются, и Николя продолжает зачитывать обращение Виолэн Гароди:

– «У партии одна линия, не терпящая компромиссов. Лавирующие сейчас предадут нас, когда мы перейдем к действиям, тем более когда мы будем у власти».

Он кладет листок на стол и достает второе письмо.

– Виолэн Гароди передала мне список тех, кого она считает отклоняющимися от линии партии. Сейчас мы проголосуем поднятием рук за или против их исключения. Все эти люди, естественно, не знают, что попали в партийный прицел.

– Может, исключить их без голосования? – предлагает Морган.

– Виолэн хочет соблюдать формальности. Пойдем по алфавиту. В списке восемь человек.

– Мы их всех знаем? – спрашивает Лола.

– Да, и ни одного здесь сегодня нет. Сами видите, какие это преданные активисты… Перечисли фамилии, Луи, а потом мы проголосуем.

– Ну что, коммуняки, революцию готовим? – раздается чей-то глумливый голос.

Эжени оборачивается. Двери зала заблокировала дюжина молодцов в черной военной форме. Они в капюшонах, в касках, с дубинками, на щитах черные квадратные кресты.

Эжени узнает по росту и по могучему телосложению того, кто кричал.

Ян Мюллер, главарь фашистов с юридического факультета Париж-Ассас.

Неосталинистская партия уже имела неприятности с этим типом и с его подручными из ННП, партии неонацистов.

Николя вскакивает, хватает свою табуретку и вращает ее над головой, как укротитель, заставляющий пятиться львов. Остальные берут с него пример. Некоторые хватают бутылки и отбивают им о край стола горлышки, превращая их в режущее оружие.

Эжени находит в углу швабру и машет ею, чтобы держать фашистов на расстоянии.

Из главного зала доносится шум: посетители и официанты уносят ноги, поняв, что сейчас будет потасовка. Драка не заставляет себя ждать. У напавших дубинки и щиты, они эффективнее тех, кто отбивается чем придется. Главари, Николя Ортега и Ян Мюллер, сцепились друг с другом.

Эжени в ярости. Она колотит рукояткой швабры недругов в черном по коленям, по бокам, по каскам. Рядом двое в капюшонах повалили на пол Лолу и рвут на ней блузку, грозя исполосовать бритвой. Лола голосит, а тот, что с бритвой, что-то вырезает у нее на плече. Эжени, потрясенная этой сценой, не видит, как к ней приближаются со спины целых трое «черных». Ее тоже валят на пол, ей тоже грозит такая участь.

Но к ней на помощь приходит Николя: он только что оглушил Яна Мюллера, а теперь отбивает у насильников Эжени.

Они сопротивляются вдвоем. Схватка продолжается, Эжени еще решительнее сыплет ударами. Звучит пронзительный свисток.

– Легавые! – визжит Лола.

В кафе «Робеспьер» прибыл отряд полиции в темно-синей форме, тоже с дубинками и щитами. Эжени не успевает опомниться: сильные руки хватают ее, разоружают, связывают. Она отбивается, но полицейский надевает на нее наручники, волочет на улицу и бесцеремонно запихивает в фургон.

Вскоре у нее появляются попутчики, Николя и Ян Мюллер, потом еще и еще. До отказа набитый фургон с включенной мигалкой мчится в комиссариат Пятого округа.

18.

– Выпустите меня! Вы уже больше четырех часов нас здесь маринуете! По какому праву? Жертвы – мы! На нас напали! – рвет глотку Николя в камере предварительного заключения, просовывая кулак между прутьями решетки.

Приходит полицейский:

– Успокойтесь, месье. Не усугубляйте свое положение.

– Хватит орать, – советует из соседней камеры Эжени.

– Это какая-то дикость! С нами обращаются как с преступниками! Что мы здесь делаем? Чего ждем?

– Сколько ни нервничай, толку не будет, – отзывается Эжени.

Николя тяжело вздыхает, описывает по камере круг, как зверь в клетке, и наконец садится:

– Ненавижу ждать.

Вскоре подает голос Эжени:

– Мне нужно в туалет!

Ее камеру отпирает сотрудница полиции, она конвоирует задержанную в заждавшийся ремонта санузел, сплошь исписанный граффити. Эжени садится по-турецки поверх крышки унитаза и старается абстрагироваться от мерзкой обстановки, делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Посмотрим, получится ли у меня в менее благоприятных условиях, чем дома у папы или у меня.

Совсем недалеко от нее, в стенах того же комиссариата полиции, орут и бранят полицию пьяницы. Чтобы их не слышать, Эжени скатывает шарики из туалетной бумаги и затыкает себе уши. Остается только закрыть глаза.

Эжени размеренно дышит. Она представляет, как медленно спускается по знакомой лестнице, как открывает дверь своего подсознания. В конце длинного коридора она сворачивает, доходит до двери -1, поворачивает дверную ручку.

Туман за порогом постепенно рассеивается, и она опять вселяется в тело Пус, как будто надевает удобную одежду.

Снова она все видит глазами девушки с янтарной подвеской на груди, слышит ее ушами, чувствует всем ее телом, которое все лучше осваивает.

19.

Настает долгожданный момент.

Левый Большой, или Пус, и Правый Указательный сейчас соединятся на виду у обоих собравшихся племен.

По этому случаю разведен большой костер.

Церемониал тщательно продуман колдунами обеих общин. Он ознаменует единство сотни членов племени Большеголовых и двух сотен членов племени Мелкоголовых.

Для начала колдун Правый Мизинец пускает кровь голубю, собирает ее в деревянный сосуд и наносит на щеки новобрачных по три диагональных кровавых полосы. Потом он возлагает им на головы венки из цветов.

К паре подходит Левый Мизинец и добавляет к красным полосам у них на щеках черную и белую. Он дарит им по браслету из клыков черной пантеры, той самой, что загрызла мать Пус.

Наконец, каждый колдун произносит на своем языке краткую речь, встречаемую криками одобрения.

Отныне две такие непохожие общины образуют единое племя из трехсот душ.

На протяжении всей церемонии Пус и Правый Указательный помалкивают. На ней одежда из шкур, пошитая женщинами ее племени. На нем волчья шкура, не прячущая его мускулатуру. Пус очень волнуется и не выпускает руку жениха. Под поощрительные крики всех собравшихся он прижимает ее к себе и целует.

Два колдуна отходят от толпы. Колдун Большая Голова учит колдуна Маленькая Голова высекать искры ударами кремня по кремню над кучкой сухих листьев и поджигать хворост.

Арфист Левый Безымянный и ударник Правый Безымянный ведут беседу. Музыканты понимают друг друга, хотя говорят на разных языках. Изобретатель Левый Указательный беседует с Правым Указательным: учит его правильно пользоваться рогаткой. Они тренируются, стреляя по деревьям, и Мелкоголовый на глазах совершенствует меткость.

Пус общается со свекровью: показывает, как жарить мясо на раскаленных камнях. Та ее благодарит, похоже, что ей, в отличие от сына, нравится новая еда. Ее ответный дар – косточка для носа, чтобы Пус при желании могла украсить себя так же, как ее жених.

Пус не хочет с этим тянуть, но свекровь советует ей повременить и сначала научиться это делать, иначе не избежать сильного кровотечения.

Обмен познаниями, украшениями и оружием прерывает протяжный звук: это Правый Мизинец дунул в рог, чтобы привлечь внимание собравшихся. Он изъясняется на своем языке и переводит себя жестами. Пус и все остальные стараются его понять: Большеголовые приручили внешний огонь, а Мелкоголовые – внутренний. Колдун вынимает из лежащей на земле котомки из кожи кожаную флягу, притворяется, будто бы делает из нее глоток, гладит себя по животу, изображает собаку, издает смешной звук и хохочет. Девушка с косами понимает, что если хлебнуть того напитка, то будешь хохотать, уподобившись беззаботному щенку.

Колдун Малая Голова предлагает отцу Пус первым попробовать эликсир радости. Тот, не желая прослыть трусом, соглашается и делает глоток из горлышка. Хлебнув, строит удивленную гримасу, улыбается – и принимается радостно смеяться.

Колдун Правый Мизинец доволен эффектом.

Следующими право попробовать чудодейственный напиток получают молодые. Пус сначала смачивает губы, потом делает глоток. Жидкость действует мгновенно: обжигает горло, ударяет в голову, вызывает приступ смеха. Правый Указательный делает то же самое и хохочет пуще нее.

Отведать чудесный напиток спешат все остальные. Правый Безымянный стучит двумя палочками по пеньку. Его племя окружает костер и танцует, остальные тоже принимаются танцевать. Левый Безымянный берет свою арфу и подыгрывает барабанщику.

Пус очень нравится эта импровизированная пляска. Правый Указательный приближается к ней, обвивает ее руками, двигается в ритме танца. Сопротивляться невозможно: сначала Пус смущается, но, глотнув из фляги еще, заходится смехом и пускается в пляс, получая все больше удовольствия и все меньше стесняясь.

Правый Указательный подбадривает ее, то и дело направляет. Она в восторге от новых ощущений.

Он прижимается к ней, запах его пота, раньше казавшийся ей неприятным, теперь ее притягивает. Она не исключает, что причина этого – волшебное зелье. Никогда еще ей не бывало так хорошо.

Отец, наблюдающий издали за дочерью, поощряет ее жестами. Колдун Правый Мизинец всем сует свою флягу. Ликуют все до одного. Все пьют, смеются, танцуют вокруг костра, два племени перемешиваются.

Пус оказывается рядом с Левым Указательным, тот, широко ей улыбнувшись, удаляется, пританцовывая, на пару с очаровательной Мелкоголовой. Девушка испытывает облегчение от его реакции.

В особенно нежный момент Правый Указательный берет голову Пус обеими ладонями и по-особенному ее целует: не довольствуясь соприкосновением губ, запускает свой язык глубоко ей в рот. Девушка удивлена и не сопротивляется, хотя у нее странное впечатление, что он пересчитывает кончиком языка ее зубы. Наверное, надо уважать эту традицию Мелкоголовых, говорит она себе и отвечает ему примерно тем же.

После этого он дает понять, что настроен с ней уединиться. Пус, взяв факел, манит его за собой в пещеру. Там она показывает ему надгробие своей матери и силится объяснить жестами, что это такое и зачем. Но Правый Указательный совершенно не интересуется ее объяснениями. Пус ведет его в глубь пещеры и отодвигает камень, скрывающий вход в тоннель. Они заползают туда на четвереньках и добираются до зала с подземным озером.

Пус с гордостью демонстрирует место, куда сложила свитки со своими рисунками, и называет их памятью своего народа. Но Правый Указательный и к этому не проявляет интереса. Судя по его жестам, ему не терпится заняться любовью.

Пус огорчена, но уступает и вставляет факел в отверстие в стене.

Правый Указательный набрасывается на нее и бесцеремонно валит на землю. У него повадки животного, звериный рык. Пус не сопротивляется, хотя уже не узнает чувствительного внимательного юношу, дарившего ей цветы. Тот так разошелся, что в пылу страсти срывает с нее ожерелье с прозрачным оранжевым камнем, и оно падает в озеро.

Пус в ужасе отталкивает жениха и прыгает в воду. Увы, тяжелая подвеска пошла ко дну. Пус барахтается, но она не умеет плавать, все ее старания напрасны. Она пытается нашарить свою драгоценность на дне, но безрезультатно.

Правый Указательный помогает ей выбраться из воды и показывает, что его желание не прошло. Пус покоряется, хотя расстроена его отношением: он не извиняется, не проявляет сочувствия утрате столь дорогого для нее предмета. Она старается слушаться Мелкоголового, но ею все сильнее завладевает сомнение: в каком положении она оказалась?

Немного погодя ей начинает казаться, что ей нравится происходящее, приятные ощущения вытесняют грустные мысли. Но тут Правый Указательный замирает, исторгает животный рев облегчения, падает и поворачивается на бок. Пус лежит на спине и чего-то ждет, потом наклоняется к нему. Оказывается, Правый Указательный уже уснул. Девушка тяжело вздыхает и долго лежит без движения, с открытыми глазами, с головой, полной противоречивых мыслей. Потом она встает и, оставив своего мужчину храпеть, покидает подземный зал и пещеру.

Снаружи слабо серебрится четвертушка луны. От костра осталась груда дымящихся углей. Все участники праздника спят, некоторые с улыбкой на губах.

Пус садится и смотрит на звезды. Она мечтает о своих будущих детях, которые унаследуют свойства обоих племен. Внезапно она слышит шаги и инстинктивно хватается за кинжал. Но нет, к ней приближается человек, а не зверь.

Девушка с облегчением прячет кинжал. Подходит ее свекровь, Правый Большой. Пус привстает ей навстречу, но свекровь сама выхватывает кинжал и кидается на Пус, метя своим кинжалом ей в горло. Девушка едва успевает отпрянуть. Свекровь, не образумившись, кидается на нее снова.

Женщины катаются по земле, Пус зовет на помощь.

Злость придает ее свекрови сил, ее лицо пылает ненавистью. Как ведьма, она прыгает на поверженную наземь невестку и заносит над ней кинжал. Но чья-то рука хватает ее за запястье и заставляет выронить оружие.

Пус, лежащая навзничь, узнает своего спасителя: это Левый Указательный. Юноша хватает ее свекровь за плечи и отшвыривает, чтобы она успела встать. Но тут вмешивается вождь Правый Средний: он бросается на спасителя Пус.

Вскоре участников драки становится не счесть. Но Большеголовые, пусть физически они сильнее, слишком медлительны – не иначе из-за зелья, заставлявшего их смеяться. Мелкоголовые пользуются как этим, так и своим численным превосходством, чтобы схватить свои луки и начать разить стрелами беззащитных Большеголовых.

Рукопашная Пус и ее свекрови еще не кончена. Рядом с ними падает под ударами вражеского вождя Левый Указательный. Пус в ярости прижимает руки свекрови к земле коленями.

Она заносит свой кинжал, готовясь поразить им свекровь, но в спину ей вонзается стрела.

У Пус перехватывает дыхание, но она успевает повернуть голову и увидеть того, кто в нее выстрелил: это не кто иной, как Правый Указательный, с которым она недавно занималась любовью.

Она падает навзничь, ломая при падении пронзившую ее стрелу, пытается приподняться, но на груди у нее выступает кровь. Ее глаза еще открыты. Правый Указательный поднимает и обнимает мать. Он предпочел мать жене.

Попытки девушки пошевелиться напрасны. Сознание ее не покинуло, глаза видят, уши слышат, но даже слабое движение ей не под силу. Остается лежать и дышать.

Вокруг нее кипит бой. Мелкоголовые все больше одерживают верх над Большеголовыми, мало кто из которых остается в живых. Некоторые лежат связанные.

Внезапно Пус ощущает холод, покалывание в кончиках пальцев на руках и ногах. Это ощущение сменяется онемением, распространяющимся по всему телу. Дышать и то становится труднее. Сердцебиение все больше замедляется, пока сердце совсем не останавливается.

…Стук в дверь, ходящая ходуном дверная ручка, голос:

– Все хорошо, мадам? МАДАМ! ОТКРОЙТЕ!

20.

Ручку так дергают, что, кажется, сейчас оторвут.

– Пожалуйста, ответьте! Что-то случилось?

Эжени расправляет затекшие ноги, растирает лицо, чтобы поскорее очухаться, спускает воду, отодвигает задвижку и открывает дверь.

– Все хорошо? – спрашивает сотрудница полиции.

Рыжая девушка, не отвечая ей, плещет себе в лицо холодной водой из крана тюремного туалета.

– У вас проблема?

Меня только что прикончили, и кто – собственный супруг! То еще ощущение! Сомневаюсь, что снова захочу замуж…

– Нет-нет, все в порядке.

Она пьет воду из ладоней и выходит в коридор.

– За вами пришли, – сотрудница говорит ей в спину. – Прошу сюда.

Она ведет ее в кабинет, где все стены увешаны плакатами с именами и физиономиями разыскиваемых. У стола сидит ее отец, а за столом – молодой полицейский с капитанскими лычками.

– Благодарю, что все уладили, – говорит ему Рене Толедано, подписывая одну бумагу за другой.

– Благодарите случай, – отвечает полицейский и смотрит на Эжени. – Я учился в Сорбонне, ваш отец мне преподавал.

– Все равно, спасибо, что помогли с формальностями, необходимыми для освобождения моей дочери. Благодаря этому месье, – обращается Рене к дочери, – я добился, чтобы на тебе не висел этот «мелкий инцидент».

– Спасибо, – машинально отзывается Эжени, чьи мысли еще очень далеко.

– Все хорошо, мадам? – осведомляется капитан. – Вы такая бледная…

– Все хорошо, благодарю.

– Мне доложили, что вы надолго заперлись в туалетной кабинке.

– Мелкие дамские осложнения, – врет она, не раздумывая.

Молодой полицейский встает, чтобы проводить их к выходу.

– Простите за навязчивость, – говорит ему Эжени, – нельзя ли отпустить моего друга Николя Ортегу?

– Его уже забрал отец, – отвечает капитан.

Отец и дочь покидают комиссариат полиции и через пять минут садятся в старенький «Рено Твинго», автомобиль Рене.

В машине Эжени торопливо достает свой блокнот и начинает рисовать.

– Сделай одолжение, объясни хотя бы, что происходит… – просит ее отец, заглядывая в блокнот.

Она пожимает плечами и, не переставая рисовать драку, рассказывает:

– На нас напали члены неонацистской партии с факультета права Ассас. Конкретно банда Мюллера. На них были капюшоны.

– Неонацисты из ННП? Других таких фашистов надо еще поискать! – волнуется Рене. – Ну а НСП нынче левее крайне левых… Все вы, что одни, что другие, ненавидите друг друга еще более люто, чем ваши ультралевые и ультраправые предшественники.

Эжени вскидывает голову, удивленная отцовской безапелляционностью.

– В этот раз они напали на нас. Напоминаю, мы всего лишь оборонялись.

Рене вздыхает:

– На счастье, примчалась полиция и вас разняла, иначе вы друг друга поубивали бы. Ты не ранена?

– Пару раз приложили, ничего серьезного.

У Эжени одно желание: вернуться к себе и принять душ, но в полуденном Париже сплошные пробки.

– Капитан полиции рассказал мне, что среди ваших есть раненые. Некоей Лоле исполосовали плечо бритвой. Порезы имеют форму нацистского символа.

– Они и меня хотели так пометить, но Николя меня спас.

– Николя Ортега? Главный в ячейке НСП балбес, корчащий из себя Че Гевару?

Эжени не нравится тон отца, когда он говорит о ее возлюбленном, но она решает промолчать.

– Ты с ним спишь? – не унимается он.

Она не отвечает.

Рене едва не задевает велосипедиста и спугивает его гудком.

– Я знаю, почему ты застряла в туалете, – опять заговаривает он. – Я, когда еще мог заниматься регрессиями, тоже, бывало, там скрывался, потому что только там можно уединиться так, чтобы никому не отчитываться.

Эжени рада сменить тему. Ей не хочется скрытничать.

– Благодаря новому преподавателю, использующему искусственный интеллект для изучения истории, я точно определила, где и когда происходит моя первобытная регрессия.

Отец вопросительно смотрит на нее.

– Он отсканировал мой рисунок звездного неба, прогнал его через свою программу и нашел координаты места. Потом отсканировал рисунки с окрестными холмами, ввел в программу всю информацию, которой я располагала, о растениях, животных, лицах. Программа все проанализировала и выдала результат: мы – неандертальцы, жившие в Израиле, конкретно южнее горы Кармель, в месте под названием Эль-Табун.

– Ты шутишь?

– Нисколько. Там нашли древнейшее в истории человечества захоронение. Это, между прочим, могила моей мамы – я имею в виду тогдашнюю маму, – которую мы с тогдашним отцом вырыли и накрыли плоским камнем сто двадцать тысяч лет назад.

Они продолжают тащиться с черепашьей скоростью.

– Это одна из поразительных вещей, найденных благодаря «5W», программе Рафаэля Герца. Я была там, когда мое неандертальское племя встретилось с племенем сапиенсов. Сначала все шло гладко. А потом мой отец – то есть отец Пус – решил выдать меня за Правый Указательный, так зовут сына вождя сапиенсов. На пиру после брачной церемонии сапиенсы напоили нас спиртным и коварно на нас напали.

Она рассказывает во всех подробностях, что видела и чувствовала в последней регрессии. С содроганием вспоминает то мгновение, когда ее пронзила стрела. Опять переживает тот ожог, ту острую боль. Видит словно наяву, как оглянулась и узнала своего убийцу.

Она сердито сжимает кулак. Ее сжигает злоба, не свойственная Эжени Толедано, но она все равно вся пылает.

– И как же все это кончилось?

– Плохо. Моей смертью.

– Нет, ты жива.

– Как это «жива»? Говорю, он меня убил.

– Смерть тела – не смерть души, – возражает Рене. – Если хочешь, я тебя провожу, чтобы ты взглянула, что происходит «после».

Раздается такой пронзительный гудок, что у них едва не лопаются барабанные перепонки.

На светофоре зажегся зеленый свет. Рене смотрит в зеркальце заднего вида, чтобы понять, кто ему сигналит.

Эжени оборачивается и видит здоровенный внедорожник камуфляжной раскраски с торчащим хромированным бампером, с целой шеренгой клаксонов на крыше и с головой гиены на капоте.

– Так и будешь стоять, козел?! – орет водитель этого танка.

Рене хочет тронуться, но вместо этого его старая колымага глохнет.

Танкист вываливается наружу. Весь он увешан золотыми цепями и медальонами в форме доллара, оголенные ручищи густо покрыты татуировками, волосы мелко завиты и обесцвечены.

Рене опускает стекло:

– Простите, двигатель барахлит…

– ДВИГАЙ ОТСЮДА, А ТО РАСПЛЮЩУ, КОЗЛИНА! – заходится верзила.

– Уважаемый, – говорит в ответ Рене, – я не стану вас оскорблять в ответ, но, боюсь, свеча вашего интеллекта дышит на ладан…

Детина харкает ему на дверцу, забирается в свой внедорожник и втыкает первую передачу.

Удар, Рене и Эжени едва не расшибают лбы о приборную доску.

Теперь Рене все же распахивает дверцу и высовывает наружу голову:

– В чем дело? Что вы себе позволяете?

Он открывает бардачок, вынимает два экземпляра европротокола и ручку и выходит. Но детина проносится мимо него с выставленным в окно средним пальцем.

– КОЗЛИНА! – Можно подумать, что другие слова ему неведомы.

– Ну и молодчик! – Рене провожает взглядом внедорожник и с досадой разглядывает свой пластмассовый бампер, расколотый хромированным тараном.

– Я его узнала, – сообщает Эжени, тычущая пальцем в смартфон.

– Ну, и кто это?

Она показывает отцу свой смартфон.

– Вот его фотография. Это Гиена, знаменитый рэпер.

– Я записал номер. Заявлю на него, кем бы он ни был, ему это так не сойдет.

– Забей, – советует отцу Эжени со вздохом. – У него полно таких стычек, часто с более серьезным исходом, и он всегда выходит сухим из воды. У него виртуозный адвокат, судьи клянчат у него автографы… Подашь жалобу – прослывешь старым реакционером, не переваривающим молодежь, увы.

– Как же так, он специально в нас врезался!

– Возможно, но каждый судебный процесс работает на его реноме антисистемной звезды. Гиена сочиняет на эту тему песенки с насмешками над своими жертвами. Его обхаживают все политики как пример успешной интеграции. Он выходец из неимущей семьи с окраины, а стал миллионером. Рано бросил школу, торговал наркотой, сел за групповое изнасилование. Потом разглагольствовал, что в тюрьме осознал свой талант «поэта-рэпера», как он себя называет. Заявил, когда освободился, что искусство принесло ему истинное искупление, хотя он так и остался бунтарем. Это прокатило. Теперь он – пример для молодежи, доказательство, что успех доступен каждому, в частности, через музыку.

– Поэт-рэпер? Что за чушь?

– Не заморачивайся, пап. Лучше подумай о трещинах на бампере, из-за них у нас могут быть неприятности. Не говоря о тысячах его поклонников, которые могут нас затравить.

Рене закрывает глаза, сдерживая ярость. Эжени спешит сменить тему.

– Ты предложил побыть моим проводником, чтобы я исследовала, что было после «моей» смерти. Предложение в силе? Можем у тебя. Меня разбирает любопытство…

21.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: неандертальский человек

Первый скелет неандертальца (Homo Neanderthalensis) нашли в Германии в августе 1856 г.

Неандертальского человека долго недооценивали. Из-за низкого – в среднем 1 м 50 см – роста (ниже, чем у Homo sapiens), из-за скошенного лба, выпирающих надбровных дуг, торчащих челюстей, более широкой носовой полости, более толстых ногтей и более густых волос археологи того времени сочли его полуобезьяной, недостающим звеном между приматом и гоминидом, родственником-выродком.

Но было обстоятельство, опровергавшее эту версию: более объемный, чем у Homo sapiens, мозг: 1500 кубических сантиметров против 1350 у Homo sapiens.

Будучи крупнее и производительнее, этот мозг потреблял больше энергии: мозгу Homo sapiens нужно для работы 3000 килокалорий в день, а мозгу неандертальца, как подсчитали ученые, – 5000 килокалорий.

Наконец, у него была гораздо лучше развита зона неокортекса, отвечающая за воображение и за язык. Из этого можно заключить, что неандерталец располагал более мощным мыслительным аппаратом, лучше приспособленным к абстрактному мышлению.

В 2000 г. был достигнут значительный прогресс в секвенировании генома Homo sapiens, а в 2010 г. шведский палеогенетик Сванте Пэабо сумел секвенировать геном Homo neanderthalensis. Этот ученый показал, что в нашей ДНК Homo sapiens есть частица от неандертальцев. В 2022 г. он удостоился за свой вклад в науку Нобелевской премии по медицине.

Теперь известно, что у нас, современных Homo sapiens, от 1 до 4 % неандертальских генов. Это означает, что неандертальцы вступали в интимную связь с первобытными сапиенсами, от которой рождались полукровки. Таким образом, все мы – гибриды неандертальцев и сапиенсов.

Теперь археологи склонны считать неандертальцев нашими более развитыми предками и даже рассматривают возможность, что они превосходили умом первых сапиенсов.

Обнаружилось, что у неандертальцев было больше орудий труда: рубила, скребки, зубила, резаки. Они умели плести веревки, делали украшения: бусы, ожерелья, браслеты, кольца. Применяли для склеивания смолу. У них развивалось альтруистическое поведение: поддержка более слабых, больных, раненых, стариков. Они учили своих детей и хоронили умерших.

В Испании найдена группа неандертальцев, бывших, судя по их зубному налету, строгими вегетарианцами. Это связано, вероятно, с тем, что им были знакомы зачатки земледелия, в отличие от первобытных сапиенсов, чье питание основывалось главным образом на охоте и собирательстве.

Неандертальцы были первыми людьми, покинувшими 500 тысяч лет назад Африку. Миновав разделяющий Африку и Азию узкий проход – нынешний Израиль, – они двинулись в Западную Европу, дойдя до Скандинавии, а в Азии достигли Китая. Гораздо позднее, 300 тысяч лет назад, из Африки вышли тем же самым путем и Homo sapiens.

Как представляется, именно в Израиле те и другие чаще всего пересекались и смешивались, производя на свет детей-полукровок.

Неандертальский человек исчез 40 тысяч лет назад, его внезапное вымирание остается загадкой.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

22.

Эжени возвращается на место преступления. Пус лежит неподвижно, с широко распахнутыми глазами, с торчащей из груди окровавленной стрелой.

Странное чувство – очнуться в теле только что убитого, переставшего двигаться человека.

Она больше не помнит себя как Эжени, полностью переселившись в Пус. Первым делом надо выяснить, какие органы неандерталки еще действуют.

Глаза?

Лежа на спине с открытыми веками, она видит торчащую из сердца, как заостренный цветок, стрелу.

Вверху Пус видит плывущее по небу облако и стервятников, описывающих большие круги и при этом неуклонно снижающихся.

Уши?

Она слышит крики, но не может повернуть голову, чтобы понять, откуда они доносятся.

Нос?

Она чувствует запах пота дерущихся.

Кожа?

Она чувствует вибрацию земли.

Язык?

Она узнает металлический привкус крови, стекающей в горло. Очень странно, ведь сердце больше не бьется.

Пус замечает муху, та опускается на ее роговицу, она чувствует, как муха перебирает лапками по влажной поверхности ее глаза.

Хорошо бы моргнуть, чтобы прогнать муху, но нет, не моргается. Она пытается пошевелить рукой, чтобы отмахнуться от насекомого, но руки тоже не слушаются команд мозга. Обе ее руки лежат на земле, как неподвижные, чужие предметы.

Вторая муха садится ей на зубы. Пус догадывается, что лежит с разинутым ртом. Насекомое заползает к ней в рот, ползет по языку, забирается во влажный тоннель пищевода.

Сначала Пус щекотно от лапок мухи, а потом ее органы чувств отключаются один за другим: сначала обоняние, потом осязание, вкус, слух. Так, наверное, лучше.

Теперь ее окружает абсолютная тишь. Она больше не может двигать глазами, просто видит сидящую на ее глазу муху.

Потом и эта картина мутнеет, все погружается в темноту.

Вот теперь все, думает девушка.

И тут происходит нечто неожиданное: от ее тела неспешно отделяется прозрачная фигура, оболочка в форме ее тела. Этот дубликат выходит наружу из ее макушки, весь процесс похож на завершение метаморфоз бабочки – ее отделение от своей куколки.

Пус была тяжелым земным существом, а становится легким, воздушным.

Первым к оболочке возвращается зрение. Дух девушки видит свою прозрачную руку, прозрачный живот, прозрачные ноги.

Выходит, конец еще не наступил… Похоже, есть что-то и после, думает она.

Вторым возвращающимся чувством оказывается слух. Пус различает те же звуки, что и перед смертью: выкрики злобы и агонии, воронье карканье, похрюкивание грифов, даже шелест листвы на ветру.

Она хочет прикоснуться к своему локтю, но прозрачный палец проходит сквозь руку. Ей хочется сделать глубокий вдох, но нет. Ни глотнуть, ни почесаться.

К ее удивлению, ее покинули все желания. Она вдруг отдает себе отчет, что не чувствует ни ветра, ни жары, ни холода – ничего из того, что воспринимает кожа. Запахов она тоже не улавливает: сколько ни пытается понюхать воздух – результата нет. Даже ее собственная кровь в горле стала безвкусной.

Я лишилась осязания, обоняния, вкуса. Все, что осталось, – зрение и слух.

Она поднимается на полметра над своим «прежним» телом, оставшимся лежать на земле. Оглянувшись, она видит прямо под собой свое «прежнее» лицо. Нет сомнения, это она лежит там с открытыми глазами, уже облепленными мухами и комарами. Разинутый рот тоже привлекает насекомых. Из дыры в груди все еще сочится кровь, как лава из кратера. Вокруг тела уже разлилась темно-алая лужа.

Пус несколько секунд смотрит на себя, как на свое отражение в воде, а потом решает прикинуть, какие у нее теперь возможности для перемещения. Она меняет позу, вытягивает ноги, задирает голову. Можно лететь, как птица, даже не двигая руками. Она взмывает вверх, вскоре два сражающихся племени начинают казаться ей копошащимися далеко внизу муравьями. Она снижается, мчится на бреющем полете, намеренно врезается в дерево – оказывается, для нее нет материальных преград. Это относится и к деревьям, и к скалам, и к земле, и к воде.

Пус потрясена открывающимися ей перспективами.

Поэкспериментировав со своими новыми возможностями, она проявляет интерес к творящемуся вокруг ее трупа. Бой перерос в бойню, ее соплеменники гибнут один за другим. Самым свирепым убийцей проявляет себя ее супруг, он же – тот, кто лишил ее жизни.

– Невозможно на это смотреть!

Кто это сказал?

Она оборачивается и оказывается нос к носу с прозрачной копией Левого Указательного. Тот глядит на нее.

– Ты тоже погиб, Указательный?

– Нельзя им уступить!

– Что ты хочешь сделать?

– Остановить их!

Переходя к делу, Левый Указательный пытается наподдать Правому Указательному, но его рука проходит сквозь лицо недруга, который в упор его не замечает.

– Мы стали нематериальными, – говорит ему Пус. – Другие нам неподвластны.

– Тогда мы не можем драться с нашими врагами… – горюет прозрачный юноша.

– Есть и спать мы тоже не можем, – добавляет Пус.

– Что же нам делать? – с досадой спрашивает Указательный.

– Пока что правильнее всего, по-моему, перестать дергаться. Смотрим, стараемся понять.

Они устремляются вместе к твердой земле. Внизу победители Мелкоголовые собирают уцелевших Большеголовых, связывают им руки за спиной лианами, ставят на колени.

Вождь Правый Средний приказывает подкинуть хворосту в главный костер, как учили Большеголовые. Музыкант Правый Безымянный бьет в тамтам, к нему присоединяются другие, по рукам гуляет бурдюк с веселящим питьем.

Правый Указательный встает, исчезает в пещере и выносит оттуда охапку свитков Пус.

– Нет, только не это!

Воинственный Мелкоголовый бросает свитки по одному в огонь.

Пус испытывает неведомое ей раньше чувство, видя, как горят дубленые кроличьи шкурки с историей ее народа, с его всевозможными знаниями.

– Кто теперь узнает, что мы знали, кем были?

Колдун Мелкоголовых, Правый Мизинец, обходит пленных и тыкает пальцем в колдуна Большеголовых. Девушка не может оторвать взгляд от происходящего, несмотря на ужасное предчувствие. Мелкоголовый хватает большой кремневый нож. Другие Мелкоголовые держат Левого Мизинца, чтобы тот не шевелился, их колдун бормочет какое-то заклинание, остальные хором вторят ему.

Становится тихо, умолкают тамтамы.

Колдун приставляет кинжал к груди Правого Мизинца, вскрывает ему грудь, выдирает сочащееся кровью сердце и показывает толпе, та издает победный вопль. Колдун впивается в сердце зубами и, поощряемый соплеменниками, откусывает и глотает кусок.

Потрясенная Пус видит, как дух отца покидает тело и присоединяется к ней.

– Дочь моя!.. – восклицает отец.

– Папа…

Он хочет ее обнять, не может, удивляется.

– Теперь мы бесплотные души, освобожденные от телесной оболочки. Ты был прав, папа. Ты говорил, что, глядя на слоновьи похороны, почувствовал, что мы – не только тела из плоти. Вот и подтверждение твоей догадки.

Колдун замечает Левого Указательного.

– Ты тоже здесь?

– Да, тебя принесли в жертву у меня на глазах. Поздравляю, ты до последнего мгновения сохранял достоинство.

Пока вся троица левитирует в десяти метрах над землей, под ними продолжается страшная церемония Мелкоголовых.

Правый Мизинец велит подвести к нему Левого Среднего, тоже со связанными руками. Левый Средний даже не сопротивляется. Он знает, какую судьбу уготовал ему колдун Мелкоголовых, и мужественно задирает подбородок.

Опять рокот тамтамов.

В этот раз своего врага казнит вождь, Правый Средний. Вождь Большеголовых плюет ему в лицо. Взбешенный Правый Средний ставит его на колени.

Тамтамы смолкают.

Вождь Мелкоголовых пытается обезглавить другого вождя одним взмахом топора, терпит неудачу, пробует несколько раз, прежде чем шея перерублена. Правый Средний высоко поднимает голову Левого Среднего, его племя восторженно вопит.

Вождь разбивает топором отрубленную голову, как орех, вынимает мозг и на глазах у беснующегося племени впивается зубами в студенистую розовую массу.

Дух Левого Среднего покидает тело и, не веря своим глазам, смотрит на того, кто поедает его мозг. Потом он замечает рядом еще три души.

– Нет, вы только посмотрите! Это же людоеды! Они сожрали мой мозг!

– Что тут скажешь? Они сожрали мое сердце! – восклицает колдун.

Левый Средний молча ощупывает свое прозрачное тело, протыкает себе руку, болтает ногами, машет руками, кувыркается в небе – проверяет свою подвижность. Потом возвращается к остальным.

Тем временем Мелкоголовые казнят по одному всех пленных.

Души убитых покидают тела. Теперь повсюду левитируют прозрачные фигуры, с трудом верящие в происходящее с ними. Некоторые сбиваются в кучки и бурно спорят, некоторые уносятся вдаль.

В мире живых, продолжающем пульсировать под ними, Левый Безымянный перегрыз свои путы и сбежал, но его побег прерван выпущенной Правым Указательным стрелой, которая вонзается ему между лопаток.

Дух арфиста, освобожденный из телесного плена, тоже возносится над свалкой внизу и присоединяется к своим левитирующим собратьям. Поняв, что он продолжает существовать, просто в другом качестве, он бросается на врагов с кулаками, но протыкает их насквозь без малейшего для них вреда.

– Лучше не нервничай: в нашем новом состоянии мы не можем подействовать на материю, – объясняет ему Левый Указательный.

Левый Безымянный в ошеломлении набирает высоту, и вся пятерка продолжает наблюдать за происходящим.

Внизу Мелкоголовые разделывают тела Большеголовых, чтобы их съесть. Пятеро духов в шоке: их племя истреблено, хуже того, враг поступил с ним как с дичью. Он пожирает не все, а только куски, которые считает благородными: сердце, мозги, печень, уши, глаза, губы, языки, носы. Его не интересуют мышцы и жир.

– Почему они делают… это? – шепчет Левый Указательный.

Ему отвечает колдун Левый Мизинец:

– Мечтают, наверное, что станут сильнее, если сожрут наши сердца, умнее, если сожрут мозги, будут лучше слышать, если сожрут уши, лучше видеть, если сожрут глаза… Хотят проглотить лучшее, что было у нас, и…

Колдуна перебивает вождь Левый Средний:

– В нашем племени каннибализм давно под запретом. Эти, там – настоящие звери.

Левый Указательный поворачивается к колдуну:

– Ты, похоже, не удивлен, что превратился в блуждающую душу…

– Я могу объяснить происходящее с нами только тем, что видел во сне. Мне уже снилось, что тело и душа существуют сами по себе и могут разделиться. Вот почему я решил зарыть тело жены, вот почему не удивился, когда увидел вас в этом новом состоянии.

– Кто мы, по-твоему? – спрашивает Левый Указательный.

– Бестелесные существа, которые не едят, не спят, не старятся, могут пронзать материю и общаться со всеми духами, не нуждаясь в переводе, – перечисляет колдун.

Все пять душ задумчиво переглядываются. К их ужасу, мужчины с маленькими головами насилуют захваченных в плен большеголовых женщин и девушек.

– Нельзя бездействовать! – не выдерживает Пус.

– Что ты предлагаешь? – спрашивает ее Левый Указательный. – Мы же теперь бесплотные.

– Должен быть какой-то способ! – не унимается Пус.

– Кажется, у меня возникла идея, – говорит колдун.

Все поворачиваются к Левому Мизинцу.

– Сны. Меня часто посещали во сне полезные мысли. Иногда мне казалось, что со мной говорит моя мать или кто-то из предков. Я верил, что со мной общаются и чужие духи. Они давали мне советы, благодаря им у меня бывали видения, а то и кошмары, предостерегавшие об опасностях. Думаю, мы, бесплотные души, можем влиять на людей, когда они спят, через их сны.

Такая возможность радует остальную четверку. Под руководством колдуна каждый выбирает себе Мелкоголового, объект влияния. Пус выбирает Правого Указательного и ждет, пока тот заснет, объевшись человечины. Приблизившись к нему, она сосредоточивается и передает послания.

Ты был лучшим воином. Благодаря тебе, твоей силе твое племя одержало победу. Твоя мать любит тебя и предпочитает тебя твоему отцу.

Ты молод, ты – будущее.

Тебе бы быть вождем. Ты должен вести племя, потому что только ты – залог его победы над любым врагом. Сегодня ты это доказал.

Правый Указательный возится во сне. Не просыпаясь, он сжимает кулак, морщит лоб.

– Похоже, он и вправду меня слышит, – воодушевляется Пус.

Правый Указательный дергается и вдруг открывает глаза. Он бесшумно встает, решительно подходит к спящему отцу и с размаху втыкает ему в сердце кинжал.

Отец широко распахивает глаза и слишком поздно понимает, кто его убийца.

Глядя, как душа вождя Мелкоголовых отделяется от тела, Пус восклицает:

– Получилось! Можно влиять на них во сне!

Другие четверо Большеголовых пользуются растерянностью Правого Среднего, не понимающего своего нового состояния, чтобы хорошенько его напугать и обратить в бегство.

Ободренные этим успехом души Большеголовых орудуют в темноте, обрабатывая спящих. В материальном мире растет напряжение.

Правый Безымянный, барабанщик Мелкоголовых и родной брат Правого Указательного, нападает на него, чтобы отомстить за отца и самому стать вождем. Братья дерутся на глазах у взволнованных соплеменников, понимающих, что исход драки решит, кто будет их вождем.

У Правого Безымянного нет шансов, он повержен наземь, но в последний момент догадывается схватить здоровенный камень и засветить им брату в висок. Брат валится без чувств, Правый Безымянный торопится раскроить ему тем же самым камнем череп. Но сам падает, пронзенный копьем своей матери. Перед смертью он успевает понять, что стал жертвой предпочтений собственной матери.

Души двух воинов, Правого Безымянного и Правого Указательного, едва отлетев, пытаются продолжить драку. Но появляются пять духов Большеголовых, строят страшные гримасы и приводят в ужас своих палачей, ставших эктоплазмой. От неожиданности и ужаса Мелкоголовые спешат скрыться.

Пус торжествует, радуясь победе, – новое для нее чувство.

Мы поквитались уже с тремя Мелкоголовыми.

Колдун Правый Мизинец, чей дух смущали сны о всемогуществе, решает действовать. Все пятеро Большеголовых отлично понимают его речь, как если бы он изъяснялся на их языке.

Он доказывает, что женщине не бывать вождем, тем более если она убила собственного сына.

Внизу все поворачиваются к женщине по имени Правый Большой. Самые смелые набрасываются на нее, колдун подступает к ней со своим большим кинжалом. Женщина и охнуть не успевает, как под радостные крики племени у нее из груди вырывают сердце.

Дух свекрови Пус покидает тело и оказывается рядом с душами пяти Большеголовых. Те прибегают к проверенному средству – корчат страшные гримасы. Решив, что ей угрожают демоны, она торопится восвояси.

Остался единственный претендент на власть – колдун Правый Безымянный. Он произносит речь, чтобы впечатлить свой народ:

– Братья и сестры, этой ночью мне приснился сон. То было откровение о моем могуществе, превосходящем все, о чем я мог подумать. Я могу сделать гораздо больше, чем вам кажется. Прежний вождь и его семейка были слабаками. Они должны были умереть. Теперь наше племя станет самым главным в целом свете. Оно должно победить всех остальных! Мы перебьем их мужчин, поработим их женщин. Покоритесь мне!

Никто из Мелкоголовых не шевелится.

Колдун повторяет громче, чтобы показать свою власть:

– НЕМЕДЛЕННО ПОКОРИТЕСЬ МНЕ! НА КОЛЕНИ!

Члены победоносного племени соглашаются опуститься на колени в знак повиновения, так же поступают плененные женщины Большеголовых.

– Я ваш великий колдун! Я буду править этим племенем, чтобы оно восторжествовало над всеми остальными!

Все не сводят с него глаз, пораженные его самоуверенностью.

Пус испытывает тревогу.

Он и вправду силен…

Она вопросительно смотрит на отца. Тот в ответ делает жест, призывающий дочь к спокойствию. Колдун продолжает свой монолог:

– Воспользуйтесь выпавшим вам шансом выбрать своим колдуном и вождем меня! – Он переводит дух. – Я покажу вам, каково мое могущество! Идите за мной!

Колдун Мелкоголовых увлекает все свое племя к обрыву.

– Этой ночью мне приснилось, что я могу летать. В моем сне была вот эта самая гряда и вы вокруг меня, как сейчас.

Все молча слушают.

– Я увидел в этом сне все: все, что было, и все, что будет.

Он подходит к самому краю и простирает руки над пропастью. Над ним вьются грифы, словно хотят пригласить его в свой мир.

Колдун улыбается, вскидывает голову, делает большой вдох и на глазах у пораженных соплеменников взмывает в воздух.

Он летит.

Но недолго. Полсекунды.

А потом с криком падает и разбивается о камни на дне пропасти, как перезрелый плод.

Дух колдуна, отделившийся от тела, сначала в изумлении смотрит на свой труп. Потом видит над собой пять других блуждающих душ из племени Большеголовых.

Пятеро снова прикидываются демонами. Но Правый Мизинец, в отличие от своих предшественников, ни капельки не напуган, он тут же предъявляет им претензию:

– Это вы навеяли мне сон об успешном полете?

– Моя работа, – сознается дух колдуна Левого Мизинца. – Маленькая хитрость, чтобы от тебя избавиться.

Правый Мизинец очень смышленый, да и слог у него насыщеннее и изощреннее, чем у других душ его племени. Бесплотные духи прекрасно улавливают все нюансы.

– Где члены моего племени?

– Мы их напугали и прогнали. Они удрали, – отвечает Левый Средний.

Колдун Мелкоголовых шипит с лукавым видом:

– Вы считаете, что победили? Возможно, вы одержали одну победу, но не выиграли войну. Я найду остальных четырех. Мы объединимся, вместе возродимся и завладеем миром.

– Возродитесь? – удивленно переспрашивает вождь Большеголовых.

– А то вы не знали!

– Ты это о чем? – тревожится Левый Указательный.

Правый Мизинец хохочет:

– Так вы не знаете, что бывает потом? Сочувствую.

– А ты-то откуда знаешь? – спрашивает Пус.

– Как-то раз я перебрал своего волшебного питья, упал, моя душа вылетела из тела. Я поднялся в небеса, помчался к звездам, попал в тоннель, в конце его горел яркий свет и привлекал меня. Там находились мои умершие родители, они все мне объяснили. Сказали, что если я продолжу, то оживу, но уже в теле другого человека.

– Быть того не может, – машет рукой Левый Средний.

– Не хотите – не верьте, мне до лампочки. Когда я присоединюсь к четырем моим соплеменникам, мы сможем продолжить начатое. Вы не сумеете нам помешать, поскольку пока что вы… «призраки».

Он произносит это слово так, словно это худшее оскорбление.

– Бедняжки-призраки, не имеющие даже плоти. Вы… ничто! – фыркает он.

Душа колдуна Правого Мизинца взмывает вверх и устремляется к мерцающей в небе звезде.

Пус видит, что эта звезда ярче остальных. Пятерка остается с разинутыми ртами.

– Он обозвал нас призраками? – спрашивает с обидой Левый Безымянный.

– Он говорил о реинкарнации? – спрашивает Пус.

– Он сказал, что «они» воссоединятся и установят свое владычество. Выходит, эта пятерка собирается перевоплотиться, – размышляет вслух Левый Указательный.

Все недоуменно поворачиваются к колдуну Левому Мизинцу.

– Кажется, я знаю, о чем он толкует, – говорит им тот. – Моя мать рассказала мне однажды свой сон о существовании новой жизни после смерти. Типа того, что, испустив дух, мы становимся чистыми душами. Если потом мы поднимемся к какой-то звезде, то сможем опять родиться, как младенцы. Тогда я не придал значения ее словам, принял их за бред.

– Умереть, чтобы возродиться… Неужели это возможно? – спрашивает Пус.

– И, кстати, сколько раз? – спрашивает Левый Указательный.

– Понятия не имею, – отвечает Левый Мизинец.

– Так или иначе, этот колдун, наш враг, намерен вернуться вместе с еще четырьмя нашими врагами, – подытоживает вождь Средний. – Вместе они будут очень сильны. Предлагаю образовать союз и…

– Союз? Что ты называешь союзом? – перебивает его Левый Указательный.

– Хорошо, группу, «семью душ».

– Как же нам встретиться после перевоплощения? Очень мало шансов, что мы возродимся в одной семье…

– Если хорошенько захотеть, то у нас получится, – утверждает колдун.

– Тогда давайте договоримся об условном знаке, который поможет нам узнать друг друга, – предлагает изобретатель.

Все ломают голову.

– Ладонь? – осеняет Пус. – Я дала вам имена по пальцам руки.

Символ мощный, никто не возражает.

– Пять пальцев левой руки против пяти пальцев правой, – говорит она.

Пятерка переглядывается.

– Давайте назовемся «Рукой Света», – продолжает Пус. – А они будут «Рукой Тьмы».

Пять душ воодушевляются и дружно взлетают, чтобы устремиться к звезде, к которой улетел их враг-колдун.

Пус слышит голос:

– Пора возвращаться, Эжени. Пройди в дверь -1 в противоположную сторону. Представь ведущую наверх лестницу. Я поведу обратный счет ступенек от десяти до нуля, когда я скажу «ноль, ты наверху», ты сможешь открыть глаза. Десять… девять…

23.

Эжени Толедано открывает глаза.

Она тяжело дышит. Стены увешаны масками, она понимает, где находится.

– Ты слишком рано меня вернул! – говорит она.

– Ты провела там больше двух часов, так что…

– Теперь я знаю, почему исчезли неандертальцы: их перебили сапиенсы.

Она едва не сказала «их перебили мы». Она всегда колеблется, когда рассказывает о Пус и о неандертальцах.

Рене хмурится, его дочь растирает себе лицо, шлепает себя по щекам.

– Ну, рассказывай.

– Все началось с того, что моя свекровь – слишком привязанная к сыночку мамаша – вздумала меня прикончить, – начинает Эжени нарочито безразличным тоном.

– Это же надо, из-за таких незначительных в мировом масштабе событий оказался истреблен целый вид… – говорит со вздохом Рене.

Эжени идет в ванную, пускает воду, дожидается, когда потечет ледяная. Освежить после регрессии лицо – ее ритуал. Она долго смотрит на себя в зеркало.

Какая история… С ума сойти, что за история!

Она щупает себе лицо, как будто знакомясь с телом, в котором находится. Потом возвращается в гостиную, садится на диван и достает блокнот с рисунками.

– Если я тебя правильно понял, – начинает Рене, – неандертальцы появились, кочевали, развивались раньше сапиенсов, а когда встретили их, то передали им все свои познания. А сапиенсы в ответ их истребили. Но, находясь в Эль-Табуне, ты была свидетелем того, что Мелкоголовые тоже делились с Большеголовыми…

– Брось! – отмахивается Эжени. – Их тактика – хитрость и маскировка: они морочат нам голову цветами, накачивают спиртным, бьют в тамтамы, чтобы мы плясали. Мы научили их обращению с огнем, рисованию, игре на арфе, поделились с ними рогаткой, обработкой пищи на огне, брачным обрядом и погребения мертвых… Не знаю, что мы приобрели взамен.

Она берет сигарету:

– Я стала бессильным свидетелем начала геноцида целого вида, миролюбивого и разумного, другим видом, гораздо более примитивным и жестоким.

– Да, и этот вид правит здесь до сих пор, – поддакивает ей отец.

– Мы – его часть… – печально бормочет его дочь. – Хорошо, что я туда вернулась. Теперь я лучше понимаю мамины слова про то, что нельзя медлить. Наша пятерка назвалась «Рукой Света». Мы объединились против других пяти, «Руки Тьмы».

– Если верить твоей матери, то в эту пятницу, 13-го числа, они должны устроить Апокалипсис. Осталось четыре дня, – напоминает Рене.

Эжени в волнении расхаживает по комнате.

– Они должны встретиться в нашем времени… Когда они окажутся вместе, от них будет исходить угроза для всех нас.

– Это и будет возврат мракобесия, – вздыхает Рене.

Девушка садится и торопливо зарисовывает оставшиеся в ее памяти сцены. Расставание со своим телом. Обращение с пленными. Человеческие жертвы. Прыжок колдуна со скалы. И небо с ослепительной звездой – местом перерождения.

– Самое удивительное – история со звездой, где происходит реинкарнация, – говорит Рене.

– Когда ты сказал мне, что покажешь, что бывает после смерти, я подумала, что речь как раз об этом, папа.

– Я тоже, конечно, пережил то, что ты описываешь, тоже оказался «странствующей душой». Но я думал, что потом уже ничего нет, что сразу происходит переход от «призрака» к младенцу. Никогда не слышал о некоем промежуточном месте между двумя жизнями. Как и о звезде, где возрождаются души.

– Поразительно, что самые важные сведения мы получили от нашего худшего врага, – говорит Эжени.

– У врагов можно учиться, благодаря им можно многое понять. Но на сегодня с тебя довольно. Поезжай лучше домой, спать.

Эжени опять смотрит на маски на стене. В этот раз ей кажется, что они восхищаются ею, ее героизмом при проведении рискованного эксперимента.

– Ты прав, мне лучше отдохнуть, – отвечает она отцу.

Она берет свои вещи – и замирает перед одним из огромных окон родительской квартиры.

На видимой части небосклона мерцают, несмотря на городское сияние, десятка три звезд.

– Мне не терпится взглянуть, что там, на той звезде… Вдруг там Рай?

При этих ее словах Рене, провожавший ее к выходу, останавливается в коридоре и с осуждающим видом складывает руки на груди.

– Не волнуйся, папа, сегодня вечером я ничего не предприму, – успокаивает его Эжени. – Просто лягу и усну.

На прощанье она обнимает отца и шепчет ему на ухо:

– Спасибо, папа, ты лучший отец на свете. Ты всегда дарил мне игрушки, которых не было у других детей.

24.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: ярчайшая звезда

Среди всех звезд самая яркая после Солнца – Сириус, от греческого Σείριος, что значит «яркая», «сверкающая», «блестящая». Сейриос – это также кличка пса Ориона ростом с великана из древнегреческой мифологии.

Эта светло-голубая звезда светит так ярко, потому что она вдвое массивнее нашего Солнца и принадлежит к числу самых близких к нашей планете. По-научному она называется Alpha Canis Majoris, расположена она в созвездии Большого Пса. Чтобы найти Сириус, надо провести воображаемую линию на юго-восток от Пояса Ориона. Он долго притягивал людей и считался у большинства народов священной звездой. Например, в Древнем Египте его называли Сопдет и считали, что его появление в небе в июле (после 70-дневного отсутствия) совпадает с первым днем года. Сопдет был связан с богом смерти Анубисом.

Для африканского племени догонов она считалась благословенной звездой: произошедшие от нее зерна якобы принесли на Землю жизнь.

Китайцы называют Сириус Тяньлан, «небесный волк».

В индуистской мифологии Сириус связан с Шивой, богом грома и огня.

Североамериканские индейцы тоже изображают его в виде собаки.

Наконец, у ацтеков Сириус связан с богом Ксолотлем, имеющим вид собаки и провожающим мертвых в Ад; в одной руке у него лук, в другой змея.

Слово «каникулы», восходящее к латинскому canis, «собака», относится к самому жаркому периоду года, 22 июля – 23 августа, когда эта звезда видна в созвездии Пса.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Акт III

Вторник, 10-е 3 дня до Апокалипсиса

25.

Эжени открывает глаза и вздрагивает от отвращения.

О нет!

В нескольких сантиметрах от ее носа, прямо на подушке, бьется в предсмертной агонии мышь. Рядом с ней восседает черный кот, гордый своим трофеем и явно ожидающий похвалы.

– Нострадамус! Как ты посмел!..

Придя в себя, рыжеволосая девушка с темно-синими глазами бежит на кухню за веником и совком, чтобы удалить окровавленное тельце из своей постели и выбросить его в мусорный пакет.

Кот потрясен этой гигантской неблагодарностью. Та, кого он терпит на своей территории, не только не играет с агонизирующим зверьком, которого он с таким трудом поймал, но и поступает с его подарком как с мусором!

– Мяу! – возмущается он.

Стоит Эжени запереть грызуна в мусорном ведре, как она слышит, как он пытается оттуда выбраться. Проще всего было бы позволить мышке прожить последние минуты в мешке, среди отбросов, но для Эжени невыносимо причинять ей страдания и осквернять ее останки.

Нельзя ее там оставлять. Даже у мыши есть право на достойное погребение.

С тех пор как Эжени пережила свою собственную смерть, в ее восприятии жизни произошли изменения. Поэтому на глазах у пораженного Нострадамуса она вытряхивает мышь из мешка и бьет ее по голове щеткой для смахивания пыли, пока она не перестает двигаться. Убедившись, что мышь больше не двигается, она идет во двор, вырывает лопаткой ямку в одной из клумб и опускает туда трупик. Она засыпает его землей, потом, чтобы ее кот не раскопал могилку, кладет сверху большой камень.

– Так ты сможешь вернуться в жизненный цикл, – говорит она вместо надгробного слова. – Твои клетки послужат пищей для земли, родящей растения.

А твоя душа попадет, наверное, в мышиный рай.

Она размышляет.

Потом из нее получится крылатая, то есть летучая мышь.

Нострадамус наблюдает за церемонией, просунув голову между решетками под окном. Когда хозяйка возвращается, желтоглазый черный кот не мяукает, а рычит.

– Нет, Нострадамус, я всегда первая признаю свои ошибки, но такое твое поведение я одобрить не могу.

Кот очень зол. Он выгибает спину дугой, прыгает на подлокотник кресла и усердно дерет его когтями.

– Нострадамус! Что за безобразие?

Она хватает его за шкирку и запирает в ванной, оттуда несется гневное мяуканье.

Кто я такая, чтобы читать морали коту? Он послушался своего охотничьего инстинкта и преподнес мне подарок, вот и все…

Она выпускает питомца из ванной и насыпает ему полную миску сухого корма (курица со сморчками), который он жадно поглощает.

После душа Эжени завтракает на кухне под новости дня, доносящиеся из ее смартфона.

– Спорт. Футболист Рональдиссимо прибыл в Париж, где его приветствовали тысячи восторженных болельщиков. Он должен быстро приступить к тренировке, поскольку послезавтра ему предстоит участвовать в матче с марсельским клубом. Транслируемый по телевидению матч побьет зрительские рекорды, цена размещения рекламы в перерывах между таймами уже подскочила в десять раз.

– Законопроекты. Депутат Усама Дауди от «партии шариата», считающийся духовным наследником теолога Тарика Рамадана, подхватил инициативу своего прославленного предшественника и предложил приступить к обсуждению законопроекта о забивании камнями неверных жен во Франции. «С этой традиционной практикой связано множество предрассудков, но ее применение во все большем числе стран доказывает ее актуальность, – заявил Усама Дауди. – Во многих обществах забивание камнями неверных жен имеет ободряющее и примиряющее действие. Оно позволяет успокоить мужей, чьи жены честны, сплачивает семью. Сам факт существования такого закона оказывал бы устрашающее влияние, достаточное для того, чтобы его не применять или применять только в исключительных случаях. Мы намерены внести этот закон – мы назвали его «Камень в саду» – на рассмотрение Национального собрания в следующем месяце».

– Политика. Депутат Виолэн Гароди, вдохновительница НСП, Неосталинистской партии, сообщила, что следующий съезд партии пройдет под патронажем знаменитого рэпера Гиены. В ответ прозвучали возмущенные голоса с напоминанием о проблемах рэпера с законом и о провокационных текстах его песен. Глава НСП выступила в его защиту, объясняя, что Гиена заплатил свой долг обществу и обрел в тюрьме свой путь. Кроме того, она напомнила, что его тяжелое прошлое служит для молодежи примером искупления вины через искусство. Она заявила, что его творческий и финансовый успех показывает, что можно подняться с нижней ступени общественной лестницы на самый верх, будучи музыкантом. Его пример вселяет надежду в сердца юношества и всех обездоленных. Виолэн Гароди отмела обвинения своих противников, напомнивших об отказе Гиены платить налоги во Франции и о его езде на сверхдорогих болидах, отравляющих воздух, сочтя их жалкими, исходящими от завистников, обиженных тем, что им не пришло в голову взять себе в покровители такую популярную у молодежи фигуру. Со своей стороны, депутат от ультраправой неонацистской партии ННП Лоран Фориссон осудил «политическую легитимацию» пригородного хулиганья, приводимого в пример остальным.

– Внутренняя политика. После самоубийства министра народного образования Пьера Летурга президент республики Элизабет Риволь решила не назначать вместо него человека, а использовать программу искусственного интеллекта последнего поколения «Карл Великий 2.0». Эта программа, установленная на сверхбезопасный компьютер, запущена сегодня в 8 часов утра. Президент Элизабет Риволь заявила: «В который раз Франция оказывается на острие научно-технического прогресса. Этот сверхсовременный выбор – мировая премьера. Напомню, «Карл Великий 2.0» работает круглосуточно, без выходных и без отпусков. Программа написана так, чтобы избежать всякого риска коррупции, домогательства, непотизма, нервной депрессии. Наконец, она названа именем короля франков, придумавшего школу». При этом президент особо указала на то, что проводятся испытания еще больших масштабов и что при их положительном результате через полгода можно будет подумать о том, чтобы доверить ИИ более крупные министерства: иностранных дел, обороны, внутренних дел.

– Здравоохранение. Министр здравоохранения и мэры крупнейших городов намерены развернуть сеть по раздаче замены веществ, вызывающих сильное привыкание, в рамках программы пропаганды, направления которой еще не определены.

– Иран. После обнаружения трупа юной Салиме, убитой полицией нравов, по улицам Тегерана прошли сотни тысяч молодых людей с требованиями распустить это религиозное формирование и защитить право женщин не носить никаб. После предупреждений «стражи революции», отправленные иранскими властями на подавление «провокации, устроенной враждебными иностранными государствами», открыли огонь по демонстрантам боевыми патронами. Количество жертв еще не известно. Кроме того, «стражи революции» задержали около ста человек, в основном женщин, и поместили их в тюрьму «Эвин», место со зловещей репутацией.

– США. В школе Детройта, штат Мичиган, подросток 16 лет открыл стрельбу из «калашникова», убив восемь учеников, троих учителей и уборщицу, а также ранив 28 человек. Стрелявший арестован, однако полиция не сообщает на данный момент о произошедшем теракте и рассматривает случившееся как изолированный поступок неуравновешенного субъекта. Его адвокат намерен настаивать на снятии с него ответственности по причине несовершеннолетия.

– Саудовская Аравия. Власти сообщили о прокладке в пустыне трех новых лыжных трасс для поддержки кандидатуры страны на роль «хозяйки» зимних Олимпийских игр 2030 года.

– Китай. Американский спутник сфотографировал на севере Китая новые тюрьмы под открытым небом, куда поместят сотни тысяч арестованных уйгуров и активистов духовного движения Фалуньгун, занимающихся практикой цигун. По сообщениям местных диссидентских источников, эти заключенные используются как рабочая сила для изготовления экспортной продукции, связанной с пополнением банка органов для пересадки.

– Погода. В этот раз начало октября стало самым жарким со времени создания метеобюро Франции. Средняя температура первых десяти дней месяца оказалась на два градуса выше средней в октябре прошлого года, самого жаркого в истории Франции. Метеорологи говорят о «систематическом бабьем лете». Беда для одних – радость для других: в отелях и ресторанах Лазурного Берега радуются нескончаемому лету, тогда как владельцы горнолыжных курортов в отчаянии: снег может выпасть с сильной задержкой, и новый зимний сезон ожидается хуже, чем прошлый, ранее названный местными турагентами катастрофическим.

Эжени выключает радио.

Она думает о матери. Мелисса в хороших руках, но лечение, решение о котором примут уже сегодня утром, в любом случае будет болезненным.

Единственное, что я сейчас могу, – это попытаться помешать Апокалипсису, о котором говорила мама… По ее словам, нас отделяют от катастрофы всего три дня…

Она берет блокнот и листает свои рисунки. На них она сама, неандертальская девушка с янтарным амулетом на шее, в котором застыла расправившая крылья стрекоза.

Она пишет в рамке сверху:

Посещение первой прежней жизни.

Номер двери: -1.

Датировка: 120 тысяч лет назад.

Территория: нынешний Израиль.

Конкретное место: пещера Эль-Табун.

Имя собственное: Пус (Левый Большой Палец).

Сообщество: неандертальцы.

Занятия: охота, собирательство.

И писательство, – добавляет она.

Она смотрит на часы, закрывает блокнот и собирает вещи. Кот не желает на нее смотреть. Нострадамус ужасно злопамятный.

Она одевается, причесывается, немного подкрашивается, выбегает из квартиры и торопится в метро.

26.

Когда Эжени входит в больничную палату, Мелисса Толедано ритмично сгибает и разгибает ноги под руководством накачанного мужчины в белом халате.

– Здравствуйте, я Жорж, массажист. Я заставляю вашу маму шевелиться.

Не отрываясь от работы, он объясняет Эжени важность подвижности суставов для сохранения гибкости. Заодно это снижает риск тромбоза, варикоза, анкилоза.

Эжени наблюдает, как широкоплечий детина аккуратно массирует ее мать.

Его сменяет медсестра. Она ее моет, причесывает, потом укладывает на спину – так кладут в коробку большую куклу.

Оставшись с матерью наедине, Эжени гладит ей лоб.

– Все готово, мама, мы с папой сделали часть того, о чем ты просила. Он давал мне уроки V.I.E. Это потрясающе! Ни за что не поверила бы, если бы сама через это не прошла. Гипноз был для меня трюком на грани мошенничества, обманом наивных людей. И вдруг – медитация как способ путешествовать во времени! Никогда не перестану тебя благодарить…

Она гладит волосы матери, сохранившие, несмотря на болезнь, цвет воронова крыла.

– Благодаря тебе, мама, я вижу мир с высоты своих двадцати трех лет так, как мало кто еще.

Она берет руку матери, холодноватую на ощупь, и чувствует, что сейчас расплачется.

– Насчет твоего задания… – говорит она, чтобы не поддаться эмоциям. – Возвращаюсь к отчету о проделанной работе. Я отправилась в доисторические времена и открыла источник мирового насилия. Наш вид, Homo neanderthalensis, истребил другой вид, Homo sapiens. Это преступление, первый геноцид, сидит у нас в генах.

Она сильнее сжимает ей руку:

– Я видела – более того, пережила – момент, когда сапиенсы смекнули, что могут побороть других изменой, насилием, ложью. Даже религиозным фанатизмом: во время одного из ритуалов их колдун занялся людоедством.

Она набирает в легкие побольше воздуху.

– А потом я умерла, меня убил мой супруг, решивший, что он лучше защитит свою мамашу… Брак? Благодарю покорно. Не готова пробовать опять, – шутит она.

Но лицо Мелиссы остается бесстрастным.

– А дальше… Вот уж откровение так откровение! После смерти такое начинается! Я стала призраком, – рассказывает она делано приподнятым тоном, чтобы скрыть свою грусть. – Встретилась с друзьями, тоже убитыми. И мы за себя отомстили. То есть это Пус и ее друзья отомстили за себя. И опять столкнулись с вражеским колдуном. Этот жуткий тип сказал, что они образуют «Руку Тьмы». То самое, о чем ты нам говорила! Тогда мы, неандертальцы, решили противопоставить им «Руку Света». Остается выяснить, как они собираются действовать. Ты говорила, что все произойдет в пятницу 13 октября, через четыре дня. Я постараюсь понять, что ты имела в виду. Вот пойму, как быть, и тогда… возьмусь за дело.

В этот момент в палату входит профессор Ганеш Капур вместе с ассистентом.

– Извините, я думал, что ваша мама одна, – говорит он Эжени, аккуратно пожимая ей руку. – Правильно делаете, что ежедневно ее навещаете. Думаю, ее подсознание фиксирует ваше присутствие.

Он осматривает Мелиссу и говорит Эжени:

– Я только что вызвал вашего отца. Консилиум пришел к заключению, мое решение тоже готово. Пустим в ход протокол иммунотерапии.

– Кролики?

Доктор Капур улыбается:

– Они самые. Их лейкоциты поборются с раковыми клетками.

– Белые клетки против черных… Силы света против сил тьмы… – бормочет девушка.

Ганеш Капур приподнимает брови:

– Прошу прощения?

– Ничего, это я так…

Он подходит к койке и гладит Мелиссу по неподвижной руке.

– Ваша мать – исключительный человек, – говорит он.

Эжени не может скрыть свое удивление: она не ждала такого от врача.

– Почему вы так говорите?

– Я это чувствую. Знаете, я работаю не только с медицинскими данными. Есть еще чутье, нечто неуловимое, рассеянное в воздухе. Мы, врачи, чувствуем это.

Этот эскулап все больше озадачивает Эжени.

– Из какого города в Индии вы родом? – спрашивает она неожиданно для самой себя.

– Из Пондичерри, это на юго-востоке континента, бывшая колония Франции.

– И вы верите в переселение душ?

Он удивленно смотрит на нее, потом прыскает:

– Я серьезный ученый, а еще я буддист… Я практикую мудру Са Та На Ма.

Он трогает кончиком указательного пальца подушечку большого и говорит:

– Са.

Кончик среднего большим:

– Та.

Безымянный:

– На.

Наконец, мизинец:

– Ма.

– Что такое «мудра»? – спрашивает Эжени.

– Назовем это гимнастикой для пальцев, связанной со словами. Большой палец нажимает на указательный при звуке «Са», означающем «родиться», потом – на средний при звуке «Та» – «расти», на безымянный – при звуке «На», «умереть», на мизинец – при звуке «Ма», «переродиться».

– Родиться, расти, умереть, переродиться… – повторяет она, чтобы пропитаться значением этих четырех слов, и повторяет его движения пальцами.

– Таков смысл всего живого во вселенной, – говорит Ганеш Капур, – включая растения, планеты, звезды. Все рождается, растет, умирает, а потом перерождается. Этому меня научили родители, и, признаться, это помогает мне в каждодневной работе. Я принимаю мысль, что все рождается, растет, умирает и… перерождается в другом виде.

– Этот жизненный цикл касается и опухолей?

Ганеш Капур утвердительно кивает:

– Да, раковые клетки рождаются, растут, отмирают и… перерождаются.

– Моя мать родилась, выросла, но я не хотела, чтобы она умирала, – говорит дрожащим голосом молодая женщина.

Врач улыбается:

– Я сделаю все возможное. Но мне не все подвластно. На Западе это иногда называют судьбой, в Индии – кармой.

– Но выбор в пользу иммунотерапии делаете вы. Это сугубо ваше решение.

– Возможно, принять это решение – моя карма. – Он подмигивает ей. – Ваш отец сегодня придет?

Эжени смотрит на часы:

– Черт, опаздываю! Он придет позже, сегодня утром он читает лекцию, я должна на ней быть, ее начало… прямо сейчас! Спасибо, доктор Капур.

Она натягивает куртку и мчится по коридорам больницы, потом по улице в сторону расположенной неподалеку Сорбонны.

27.

В амфитеатре «Тюрго» пусто. Сотрудник сообщает, что лекция по желанию самого профессора Толедано пройдет в порядке исключения в университетской библиотеке.

Когда она вбегает, запыхавшись, в библиотеку, за большими столами величественного зала уже сидят студенты. В глубине зала – огромное панно, скрытое под черной накидкой. Его сторожат два агента безопасности, тоже в черном, с револьверами в кобурах. Их присутствие добавляет необычной лекции напряжения.

Она молча садится на единственное еще пустующее место, которое придержал для нее Николя рядом с собой, в первом ряду.

Входит Рене Толедано. Он окидывает взглядом зал, пожимает руку охранникам, берет протянутый одним из них микрофон.

– Всем слышно? Хорошо. Сегодня будет немного необычная лекция, речь пойдет об искусстве. Я приготовил для вас картину – на мой взгляд, совершенно потрясающую. Для меня это абсолютный шедевр. Нет таких слов, которыми я мог бы описать редкостную привилегию видеть ее здесь сейчас. Для меня она превосходит Леонардо да Винчи, Пикассо, Ван Гога, Вермеера. Я считаю, что автор полотна, которое я вам покажу, – величайший живописец всех времен.

Рене Толедано сдергивает черную накидку и обнажает огромную картину, вернее, три полотна высотой два метра и шириной – четыре метра каждое.

Эжени узнает этот средневековый триптих с мелкими фигурками: это «Сад земных наслаждений» фламандского художника Иеронима Босха.

Рене Толедано выдерживает паузу, чтобы у всех было время хорошо рассмотреть картину.

– Некоторые узнали, наверное, «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха. Это монументальное произведение – не только мое любимое, в чем я уже признался, я считаю его прекраснейшим во всей человеческой истории и при этом самым загадочным. Мне предоставил его мой друг Хуан Дельгадо, директор мадридского музея Прадо. Оно впервые покинуло музей, для которого, как «Джоконда» для Лувра, – главное сокровище. Хуан Дельгадо согласился на это при условии, что эти два господина из службы безопасности ни на шаг от него не отойдут во избежание малейшей порчи.

Рене регулирует свет прожекторов по бокам от триптиха и гасит в библиотеке свет.

– Год создания – 1480. В нескольких словах можно сказать следующее: на левой створке изображен Рай. – Он усиливает свет левого прожектора. – Мы узнаем обнаженных Еву и Адама. – Он указывает на изображение деревянной указкой. – За ними Источник Познания, слева от него Дерево Жизни, справа Дерево Познания Добра и Зла, его ствол обвивает змей.

Он передвигает прожектор так, чтобы его свет падал на центральную часть.

– Здесь мы видим мир перед Потопом. Число персонажей, полностью голых, превышает сто двадцать. По совести говоря, это гигантская оргия с огромными плодами, непропорционально огромными животными и химерами – единорогами, сиренами, грифонами, крылатыми рыбами. Все пляшут, обнимаются, ласкают друг друга. Кажется удивительным, что такое количество тел и половых актов было изображено в эпоху целомудренных, по нашим представлениям, людей, даже пуритан.

Рене Толедано направляет свет на отдельные места центральной части.

– Смотрите, здесь при Адаме и Еве находится некто, идентифицируемый как Ной. А здесь некто с крыльями, похожий на ангела, трясет на лету огромной вишней. А как вам персонаж, вставляющий цветочки между ягодицами женщины? Поразительно, не правда ли?

Студенты удивлены, они смеются, разглядывая этот фрагмент картины. Рене продолжает невозмутимо показывать указкой подробность за подробностью.

– Вот здесь вереница голых людей верхом на лошадях, свиньях и коровах окружает озеро, полное голых женщин с вычурными прическами. Вот влюбленная парочка собирает сливы. Вот кто-то беседует с крысой, сидящей в стеклянной трубе.

Он опять передвигает освещение:

– Правая створка – Ад. Внизу изображены пороки. Здесь бочки со спиртным, блюющие люди, игральные карты и кости, нарды, свиньи в монашеских одеяниях, голые люди, скользящие по льду.

В центре правой створки – адские муки. Некоторых грешников пытают при помощи музыкальных инструментов. Одного распяли на арфе. Дьявол бьет в барабан, внутри которого заперт человек. Некто с ястребиной головой, сидящий в дырявом кресле, пожирает испражняющегося человека.

Он подсвечивает еще одно место на картине:

– Если приглядеться, то окажется, что на ягодицах человека внизу слева четко изображена нотная партитура. Сейчас я проиграю вам эту мелодию, исполняемую тогдашними инструментами.

Рене Толедано берет смартфон, подсоединяет динамики, выбирает файл и жмет на воспроизведение. Студенты слышат странную музыку, ноты для которой записаны на ягодицах.

Эжени кажется, что она слышит ее уже не впервые.

– Вот здесь Иероним Босх изобразил себя, улыбающегося, на голове у него блюдо с чертями и с большой волынкой, он косится на труп оленя, превращенный в кабак с пьяницами.

Рене светит на верхнюю треть правой створки:

– А здесь война, войска со знаменами, позади них большие дома, объятые пламенем в ночи.

Эжени впечатлена этим обилием образов, один другого удивительнее. Студенты вокруг нее впервые рассматривают во всех подробностях эту картину, которую считали хорошо знакомой.

– Остается вопрос: что творилось в голове у Иеронима Босха, что заставило его создать это монументальное творение, столь прекрасное и притом нарушающее все правила благопристойности, столь фантастичное и скотское? Уж не наелся ли он галлюциногенных грибов, не принял ли какое-нибудь вещество, чтобы его посетили невероятные видения?

В зале смех.

– Других объяснений у меня для вас нет. Дам вам еще несколько минут, полюбуйтесь этой гигантской фреской, полной грез и кошмаров, которые породило далеко обогнавшее свое время воображение художника.

Через некоторое время Рене снова берет микрофон.

– Самое замечательное я припас под самый конец, – говорит он, радуясь интриге.

Он закрывает две боковые створки. На их задних поверхностях изображена, оказывается, прозрачная серая сфера с плоским диском в центре, на нем можно различить водную гладь с островом.

– Диск в центре – это Земля в океане, то и другое вставлено в эту огромную прозрачную сферу, – объясняет Рене под восторженное перешептывание слушателей.

Он наводит луч прожектора на верхний левый угол. Там виден кто-то седобородый в длинном белом плаще и в трехъярусной короне, с открытой книгой в руках.

– Познакомьтесь: Создатель взирает на только что созданный им мир, прежде чем заселить его людьми и зверьми. Подтверждение – две фразы на латыни по верхнему краю: «Ipse dixit et facta sunt» – «Ибо Он глаголет, и что-то происходит», и «Ipse mandavit et creata sunt» – «Ибо Он повелевает, и что-то существует».

Рене Толедано дает студентам несколько минут на изучение «Сотворения мира», как его представлял себе Иероним Босх.

– Мне захотелось познакомить вас сегодня с необычным подходом к истории, чтобы вы поняли, что искусство – тоже способ познания эпохи. Мы, преподаватели, можем рассказывать вам о королях, битвах, покушениях, о великих переселениях народов, но ничто не поможет вам понять конец Средних веков и зарю Возрождения так, как эта невероятная картина.

Он включает в библиотеке свет:

– Ваши вопросы?

Руку поднимает Николя Ортега.

– Не столько вопрос, сколько ремарка. Вчера нам читал лекцию Рафаэль Герц, и, по его словам, лучше понять историю нам поможет искусственный интеллект. Сегодня вы объясняете, что мы лучше поймем ее благодаря искусству. Боюсь, идя этими параллельными путями, мы историю вообще никогда не постигнем. Информатику изучают в технических вузах, искусство – в художественных училищах. Историю двигают политика и религия, а искусство и искусственный интеллект – всего лишь инструменты, которыми пользуются политики и церковники.

– Спасибо, что поделились вашим мнением, молодой человек, – говорит Рене Толедано; ирония в его голосе вызывает хихиканье в зале. – Позвольте мне поделиться своим. По-моему, политика и религия всего лишь направляют мысль населения, делая ее единообразной, в отличие от искусства и, возможно, даже науки, освобождающих мысль, предлагающих ретроспективу и перспективу.

Час, предоставленный Рене Толедано для лекции в библиотеке, истекает. Студенты расходятся, громко обмениваясь впечатлениями. Эжени подходит к отцу.

28.

Рене Толедано собирает свои вещи, переговариваясь с двумя охранниками, приставленными к бесценной картине Иеронима Босха. Эжени приветствует их, потом берет отца под руку и отводит в сторонку.

– Я навестила маму. Профессор Капур и его бригада остановили выбор на иммунотерапии.

– Я прямо сейчас иду к Мелиссе.

– У меня не выходят из головы ее слова.

– О мракобесии?

– Не только. Еще про Библиотеку Акаши. Как, по-твоему, может где-то быть записана судьба каждого?

– Вечный вопрос: все ли предначертано? Признаться, мне этот вопрос тоже долго не давал покоя. Гипотеза о Библиотеке Акаши – это материальный ответ: если все записано, то где-то есть книга, а раз есть книга, то она хранится в какой-то библиотеке. Но вот загадка: как туда попасть?

Эжени слушает отца, но ее внимание вдруг приковывает одна деталь картины, которой она раньше не замечала.

В верхней левой части створки «Рай» стая птиц устремляется в небо, в конкретную точку.

Отец и дочь покидают библиотеку и направляются в преподавательскую.

– Твоя лекция о «Саде земных наслаждений» – это что-то, пап! Я заслушалась.

– Спасибо, родная. Большая удача, что мой друг Дельгадо согласился расстаться на время с этим сокровищем. Не скрою, охрана охраной, но он все равно ерзает. Этот триптих так стар, так ценен, так хрупок!

Эжени подыскивает слова.

– Надо же, какое совпадение… Этот «Сад наслаждений» тесно связан со следующим этапом моих поисков. Он такой рискованный, что я хотела бы, чтобы ты опять побыл моим проводником…

– Что за этап?

– Как ты знаешь, я устремлялась к той звезде, где вроде бы происходит перерождение душ… Вдруг она – это и есть Рай? Я хочу разведать, куда вознеслась моя Пус. Следующая пара у меня только в час пятнадцать, вот я и подумала…

Рене сверяется с часами.

– Уговорила. У меня есть два часа до следующей лекции. Если хочешь, можем устроить сеанс в комнате отдыха преподавателей. Пошли!

Он ведет ее в комнату по соседству с той, где преподаватели работают между лекциями, с табличкой «Не беспокоить», висящей на дверной ручке. Они запираются там на ключ.

Обстановка в комнате скудная: койка, диван, кресло. На стене плакат: заход солнца. Здесь же плакаты преподавательского профсоюза о необходимости срочного пересмотра зарплат, найма новых сотрудников, продления отпусков, установки турникетов безопасности, как в аэропорту, чтобы защитить профессуру от нападений.

Эжени опускается в кресло, подбирает под себя ноги, подпирает себя подушкой. Рене задергивает шторы и садится рядом с ней на стул.

– У меня чувство, что в этот раз будет уже не просто посещение прошлой жизни, – говорит девушка, закрывая глаза. – Это уже загробная жизнь, не знаю, чего от нее ждать… Лучше, чтобы рядом со мной был ты.

– Чего ты боишься? – спрашивает ее отец.

– А вот не знаю… Наверное, я побываю в раю – ничего себе экскурсия!

Рене Толедано качает головой:

– В любом случае не забывай, что это всего лишь игра воображения, гимнастика души.

– В смысле?

– Все это – просто «духовный туризм», – напоминает он. – В общем, ничего не принимай чересчур всерьез.

– Кто бы говорил!

– В этом деле можно перебрать сомнений, а можно – энтузиазма. Всегда сохраняй дистанцию между собой и всем, что тебе откроется. Мало ли что!

Эжени Толедано достает блокнот и карандаши, чтобы сразу после возвращения зарисовать все, что увидит. Потом, слушаясь отца, закрывает глаза, представляет себе лестницу, спускается по десяти ступенькам вниз, отпирает дверь своего подсознания, входит в нее, идет по коридору с пронумерованными дверями в прежние жизни и достигает развилки.

Наконец-то я узнаю.

Не без опасения она открывает дверь «-1» и попадает…

29.

…в межзвездное пространство.

Эжени видит душу Пус, скользящую к мерцающему свету бело-голубой звезды, к которой умчался призрак вражеского колдуна.

По мере приближения к своей цели она видит другие прозрачные тела, летящие в ту же сторону, как птичья стая.

Другие умершие, возносящиеся в Рай?

Она оглядывается. Ее отец, колдун Левый Мизинец, летит за ней, за ним поспевают еще три духа из Руки Света и еще много покойников.

То, что издали выглядело звездой, все больше превращается в водоворот света, втягивающий своим вращением всю окрестную материю.

Пус вспоминает свое обещание четверым спутникам: сделать все для встречи в следующей жизни.

Она первой проникает в венчик этого гигантского вращающегося цветка. Она продвигается туда, где мигают бирюзовые, сиреневые, небесно-голубые, темно-синие огни, пронзает разноцветные слои[8]: черный, красный, оранжевый, желтый. На каждом из этих этапов она испытывает самые разные чувства, от ужаса до восторга.

В последнем, белоснежном слое Пус опять чувствует силу тяжести. Она встает на неведомую твердь, окутанную паром. У нее ощущение, что она идет по мху. Туман, застилающий горизонт, понемногу рассеивается. Перед ней холм. Она идет туда, поднимается на вершину.

Перед ней три внушительные фигуры.

– Мы тебя ждали, – говорит та, что слева, в белой тоге. – Я – архангел-адвокат. Когда-нибудь ты узнаешь, что это такое, а пока тебе достаточно усвоить, что я буду тебя защищать.

– Я – архангел-прокурор, – говорит фигура справа, в черной тоге. – Настанет время, и ты узнаешь, что это значит, а пока учти, что я слежу за тобой и записываю твои ошибки.

– А я – архангел-судья, – представляется ангел в сером, стоящий между двумя другими. – Твоя душа еще поймет значение этих слов. Учти, моя задача – помогать тебе двигаться вперед с учетом всего позитивного и негативного. Я – тот, кто определит твою меру.

– Чего-чего?

– Твоя мера – показатель развития твоей души, – подсказывает адвокат.

– Объяснение будет потом. Для начала мы предлагаем тебе подытожить твою прошлую жизнь, – говорит судья.

По его жесту перед глазами Пус повисает экран. Другой жест архангела-судьи – и перед Пус ускоренно пробегает вся ее жизнь. Сначала она видит свое появление на свет, потом – как мать кормит ее молоком. Ключевые моменты ее жизни следуют один за другим, пока душа не расстается с телом, как с ношеной одеждой.

– Это была твоя жизнь, – сообщает архангел-судья. – Что скажешь?

– Что она была… хороша, – шепчет взволнованная Пус.

– Сейчас я задам тебе первый важный вопрос, – продолжает судья. – Выслушай хорошенько и подумай, прежде чем ответить. Как ты поступила со своими талантами?

Троица архангелов неподвижно смотрит на нее.

– Ну, я… – бормочет девушка, смущенная таким пристальным вниманием к своей персоне. – Я решила рисовать истории на кроличьих шкурках и учила этому детей.

– Теперь второй важный вопрос, который мы собираемся тебе задать, – продолжает судья. – Чему ты научилась?

– У отца – разводить огонь, у матери – стряпать, у Безымянного – музицировать. Я умею раскладывать передвижную хижину и стрелять из рогатки – это наука Указательного, – говорит Пус уже увереннее. – С Правым Указательным я познала любовь. Я узнала, что после смерти ты остаешься чистым духом, а от колдуна Правого Мизинца, не собиравшегося, кстати, раскрывать мне на это глаза, – что можно попасть сюда.

– Теперь третий главный вопрос: кого ты любила?

– Сначала свою мать, потом отца. Моих друзей, Левого Указательного и Левого Безымянного. Еще, может быть… Правого Указательного, до того, как поняла, каков он на самом деле.

– А они тебя любили? – допытывается прокурор.

– Да… думаю.

Трое архангелов никак не реагируют.

– Хорошо, – произносит судья. – Теперь тебе придется сформулировать глобальный проект своей души.

– Как это?

– Как ты намерена развивать свою душу, – уточняет ее адвокат.

У архангела сладкий голос, это помогает Пус вникнуть в вопрос.

– Даже не знаю… Мне кажется, что важно учиться… – мямлит Пус.

– Учиться чему? – спрашивает судья.

– Всему… Вот: я хотела бы все обо всем знать!

Судья в сомнении качает головой:

– Обо всем? Так прямо обо всем?

– Без исключения! – убежденно отвечает девушка. – Обо всем во всех сферах, материальной и духовной. Хочу все знать и все понимать.

Архангел-адвокат довольно поглядывает на прокурора.

– Эта беззастенчивость и отвага – признаки амбициозной души, – говорит он.

– Допустим, – соглашается прокурор.

– А помимо знания всего обо всем есть у твоей души еще какая-нибудь задача? – интересуется архангел-адвокат.

– Есть, – отвечает Пус, успевшая подумать, пока два архангела обменивались мнениями. – Еще мне хотелось бы делиться своими знаниями, чтобы от них была польза для всех. Когда я все пойму, хочу передавать свои знания другим, как раньше учила детей.

Трое архангелов переглядываются, размах этого проекта произвел на них впечатление. Пус так осмелела, что сама задает архангелам вопрос:

– Просто любопытно: какие задачи ставят перед своими душами другие?

– Это конфиденциальная информация. Но когда ты вернешься в следующий раз, мы дадим некоторым душам разрешение поделиться ею с тобой, – обещает судья.

– Мне очень важно знать выбор, который делают души «Руки Тьмы». Не расскажете мне о них побольше?

– Ты, наверное, удивишься, но некоторые сделали тот же выбор, что и ты, – отвечает архангел-судья.

– И у них может получиться? – тревожится Пус.

– А как же! – отвечает судья. – Как и у тебя. Раз у вас одинаковые проекты, вам не избежать столкновения.

– Не понимаю…

– Можно хотеть все знать не только чтобы учить, но и чтобы властвовать. Хотеть распространять информацию можно и для созидания и для разрушения, – добавляет архангел-прокурор.

Пус удивлена непринужденным тоном архангелов.

– Зачем же вы помогаете тем, кто рвется все рушить?

Вопрос удивляет всех троих, они смеются. Судья соизволит объяснить:

– Для нас вы вроде… вроде муравьев, копошащихся далеко внизу. Мы с любопытством вас изучаем, не занимая ничью сторону.

– Нет ни хороших, ни плохих, – подхватывает адвокат. – Есть просто души, развивающиеся быстрее или медленнее по отношению к задаче, которую они перед собой поставили.

Прокурор добавляет:

– Иногда они развиваются параллельно друг другу. Но иногда становится необходима конфронтация. Столкновение выявляет таланты и порчу.

– Выходит, Рука Тьмы может победить? – тревожно спрашивает Пус.

– Разумеется. Может так случиться, что они навяжут человечеству свои взгляды, и оно примет их ценности. Мы – всего лишь беспристрастные наблюдатели. Мы не вмешиваемся в ссоры, вспыхивающие при столкновении жизненных задач. Наш принцип – пускай победит лучший! – заключает судья.

– Лучший?! – возмущается юная шатенка. – Те, кто нас убил, для вас лучшие?

– Мы не должны учитывать эту развязку, – говорит судья.

– Они могут подчинить себе мир? – спрашивает Пус.

– Если они преуспеют, это и станет направлением развития вашего человечества, – признает прокурор.

Судья добавляет:

– Ты наделена свободой воли, скажу больше: все сообщество людей как коллективное сознание тоже ею обладает. Вы даже можете выбрать уничтожение своей планеты или массовое самоубийство. Выбор за вами.

Адвокат уточняет:

– С нашей точки зрения, не существует никакой морали.

Пус поражена этим признанием. Судья продолжает свои разъяснения:

– У каждой души своя задача, у каждой особые способности для ее осуществления.

– Какие же способности помогут мне осуществить мою задачу?

– Первым делом, твое любопытство, – говорит судья.

– Благодаря ему ты сможешь перенимать способности других, – говорит адвокат.

– Ты умеешь внимательно слушать, – продолжает судья, – ты хорошо запоминаешь, твои рисунки очень точны.

– А еще ты способна творить, придумывать новое, – подхватывает прокурор. – Ты это доказала, когда изобрела письменность. Ты умеешь подавать знания в игре, интерактивно. Такое не всякому дано.

– Жаль, что я научила пользоваться огнем Правого Указательного, – говорит Пус. – Он использовал это умение, чтобы спалить мои свитки. Всем надо было подумать, прежде чем делиться своими знаниями с Мелкоголовыми. Вооружившись ими, они нас уничтожили. Кстати, могли бы вы мне объяснить, почему они так поступили?

Адвокат вопросительно смотрит на двух других и отвечает:

– Думаю, интуиция уже подсказала тебе ответ: они хотят, чтобы ваше существование было забыто…

– Но почему?! – настаивает Пус.

– Потому что они поняли, что вы умнее их, – говорит прокурор. – И им невыносима эта мысль. Еще они смогут присвоить ваши открытия и рассказывать своим детям, что это они приручили огонь, изобрели письменность, ритуалы, связанные со смертью и с союзами, письменные символы и чувство юмора. Никто не сможет этого опровергнуть.

Пус от досады не находит что сказать.

– Учти, тебе присущи не только способности, но и недостатки, – говорит судья. – Нельзя быть одаренной сразу во всем. Тебя постигло любовное разочарование от неумения подбирать правильных партнеров для любви.

– И вообще, у тебя страх перед настоящей любовью, – вот что мы подметили, – не щадит ее прокурор. – Для тебя любовь – это привязанность и зависимость. И ты инстинктивно тянешься к тем, от кого тебе будет проще отвязаться.

– То есть мне никогда не быть с правильным человеком? – чуть не плачет Пус.

– Ты познаешь любовь в разных видах, разной силы, но не любовь, уготованную тем, для кого она – главное достижение, – отвечает ей судья.

Понимая, что этой юной душе не проникнуться сполна этой концепцией, ведь ее только что убил ее же избранник, он торопится сменить тему.

– Пришло время посмотреть, какова степень развития твоей души.

В руках у архангела в серой тоге появляется нечто округлое, коричневатое, с длинным гибким корнем, на который нанесена разметка. Пус уже видела скелеты и узнает череп с позвоночником.

– Сейчас ты услышишь свой балл в завершенной жизни, – предупреждает судья.

Сиреневое свечение, возникшее в копчике, ползет вверх по хребту и добирается до поясничного позвонка, тот ярко вспыхивает.

– 3,5 из 6, – объявляет судья.

– Что это значит?

– Ты должна запомнить одно: 3,3 – это уровень сознания человечества твоей эпохи. Ниже этого порога располагается животное царство.

Пус смотрит на светящийся грудной позвонок.

– Наивысший уровень сознания – 6. Доберешься до него – освободишься от долга перерождения. Это вершина эволюции. – Судья указывает на точку между глазами черепа, на уровне лба.

– Если я правильно поняла, моя задача – развиться до этой точки?

Трое архангелов синхронно кивают. Пус рассматривает позвоночник.

– Может, объясните, как это работает?

– Прояви терпение, – говорит прокурор. – Мы будем раскрывать тебе полезную информацию по мере твоей способности ее понимать и усваивать.

– Ты возвратишься на Землю для новой жизни, чтобы постараться превзойти свой балл, 3,5, – говорит адвокат примирительным тоном. – Да не переживай ты, это была твоя первая жизнь, такой низкий балл за нее – в порядке вещей.

– Хватит разговоров! – прикрикивает судья. – Тебе пора продолжать развитие. На реинкарнацию – вон туда.

Но у Пус еще остаются вопросы к троим архангелам.

– Подождите! Вы не объяснили, как мне узнать мое семейство душ в следующей жизни…

Архангел-адвокат хочет ответить, но архангел-судья не дает:

– Для этого тоже еще рано. Пора тебе переродиться.

– Вот и я об этом! – не сдается Пус. – Как происходит перерождение?

– Ты забудешь свою прошлую жизнь и выберешь себе родителей, место рождения и пол. Выбор недостатков тоже за тобой.

Пус поражена:

– Мне правда самой выбирать?

– Да, в каком-то смысле. Ты наметишь что-то вроде идеальной траектории судьбы, а потом ее проживешь, – объясняет адвокат.

– Но без жесткой предопределенности, то есть у тебя сохранится свобода слова, – уточняет прокурор.

Пус непонятен смысл всех этих слов.

– Перерождайся, пора! – торопит ее архангел-судья, указывая на розовый тоннель, только что возникший за их спинами.

Пус скрепя сердце расстается с ними. У нее к ним еще куча вопросов, но она понимает, что из этой первой встречи больше ничего не выжать.

– И не забудь, что у тебя есть родственная душа! – кричит ей вслед ее архангел-адвокат.

Девушка спускается с белого холма Суда и входит в тоннель, ведущий в ее следующую инкарнацию.

И тут она слышит знакомый голос:

– Десять… Девять… Восемь…

30.

– …Два… Один… Ноль, ты наверху…

Эжени Толедано медленно открывает глаза и видит перед собой полное доброжелательности лицо своего отца.

– Я там побывала, – торжественно сообщает она ему.

Она моргает, чтобы освоиться с реальностью, вращает головой, трет себе затылок, открывает и закрывает рот, щупает себе лицо.

– Я начал обратный отсчет, когда увидел, что у тебя перестали двигаться глаза – признак того, что ты перестала находиться в центре напряженной ситуации.

– Правильно сделал. Думаю, на этот раз жизнь Пус полностью завершилась. «Конец игре», как говорится.

Она хватает свой блокнот и рисует то, что видела: звезды, своих спутников-мертвецов, водоворот с семью элементами, гору Суда и троих архангелов: белого, серого, черного.

Вдруг Эжени замирает. Она запускает руку в свою сумку, нервно достает пачку сигарет и закуривает, не спрашивая разрешения у отца.

– Все хорошо? – спрашивает ее Рене, не смея напоминать, что в помещениях университета запрещено курить.

Она как будто его не слышит. Быстро рисует силуэты, лица, «линейку» – череп с гибким позвоночником и разметкой. Потом дополняет свою анкету о посещении жизни Пус:

«Балл души: 3,5/6».

«Ни в коем случае не опускаться ниже 3,3».

Вторую строчку она подчеркивает.

– Эта точка позвоночника соответствует чакре номер 3… – подсказывает Рене.

Эжени утвердительно кивает:

– Пус не могла этого понять, но я, как и ты, сразу смекнула, что этот позвонок находится на уровне пупка.

Она пишет на лбу «6».

– 6, максимальный балл, вот здесь.

– Чакра 6, «третий глаз»! – восклицает ее отец.

Он берет карандаш и пишет «2» на уровне крестца, «1» у основания копчика, «4» на уровне грудного позвонка, напротив сердца, и «5» на затылке, напротив горла.

– Вот так сюрприз! Эта разметка совпадает с традиционными индийскими чакрами.

– Мы, люди, располагаемся между третьей и шестой отметками, – подхватывает Эжени. – Ниже тройки – животное состояние, выше шестерки мы освобождаемся от оков материального мира.

Отец и дочь изучают рисунки.

– О том же самом толкует «Сад земных наслаждений», – говорит Рене. – На правой, «адской» створке изображено падение человека до животного состояния, в котором он следует своим первобытным инстинктам.

Дочь внимательно слушает отца. Тот продолжает:

– Левая створка, с деревьями Жизни и Познания, – это идеальный мир любви и мира. Потерянный рай, который надо снова завоевывать…

– Если продолжить твою мысль, то створка «Рай» – это мир выше цифры 6, центр – промежуточный мир, где у человечества есть выбор, а «Ад» – это мир, ухнувший ниже 3,3, – резюмирует Эжени.

– Вот какую драгоценную информацию ты добыла в своем «путешествии»: у человечества есть пол и потолок.

Оба долго молчат, потрясенные своим открытием.

– Думаю, тебе явлено великое откровение… – бормочет Рене.

Но Эжени хочет затронуть еще один аспект своего разговора с архангелами.

– Насчет родственной души… Почему человек разлучен с существом, представляющим другую половину целого?

Рене не сводит глаз с рисунков дочери. Немного помолчав, он откашливается и говорит:

– Знаешь, я был шапочно знаком с Пьером Летургом, министром образования, умершим неделю назад. Он покончил с собой не только из-за политического давления и угроз со стороны родителей учеников. По-моему, не эти причины главные. Он сделал это из-за недавней смерти своей жены. Они были неразлучны, он не представлял жизни без нее.

– Хочешь сказать, что она была его родственной душой, и он не вынес ее ухода?

– В этом изъян находки своей половинки… Попадаешь в полную зависимость от нее. Среди птиц это явление наблюдается у попугайчиков-неразлучников с Мадагаскара, названных так за то, что они создают крепкие пары и всю жизнь верны друг дружке. Когда один из двоих умирает, второй перестает есть и тоже погибает.

Эжени задумывается:

– Получается, лучше обойтись без родственной души. Наверное, такой абсолютной, практически смертельной зависимости правильнее будет избегать…

– Именно так, но, как ты догадываешься, в отношении твоей матери я делаю исключение, – оговаривается Рене.

Рыжеволосая девушка перебирает в памяти прославленные любовные истории, закончившиеся из рук вон плохо: Орфея и Эвридику, Ромео и Джульетту, Антония и Клеопатру, Элоизу и Абеляра, Шах Джахана и Мумтаз-Махал, с чьими именами связано появление Тадж-Махала.

Вибрирует ее смартфон. Сообщение от Николя Ортеги. Отец читает его вместе с ней, через ее плечо:

«Срочное собрание ячейки в «Робеспьере» в полдень. Присоединяйся». И эмодзи – сердечко.

Она смотрит на часы:

– Прости, папа, я должна там быть.

– Этот Николя – твой парень?

Эжени молча убегает.

31.

Серебристый шарик стукается об отбойник и скачет между разноцветными бортиками. Под какофонию колокольчиков и гудков переливаются белыми и синими огнями ангелочки, потом заводит свой мрачный хохот красно-черный дьявол. Счетчик показывает очки.

Эжени пришла в «Робеспьер» раньше времени и коротает время за гудящим и мигающим игровым автоматом. Вдруг кто-то трогает ее за плечо. Николя? Она оглядывается и узнает Рафаэля Герца.

– Можно с вами поговорить? – спрашивает профессор.

– Подождите…

Она выстреливает последним шариком, ждет сообщений «ИГРА ОКОНЧЕНА» и «КОНЕЦ ИГРЫ», смотрит свои очки и только тогда поворачивается.

– Может, сядем, выпьем кофе? Я вас надолго не задержу, – говорит он.

Они садятся друг напротив друга за столик в главном зале, где в этот час почти пусто. Рафаэль заказывает два эспрессо, ждать почти не приходится.

– То, что произошло вчера, меня… как бы это сказать? …более чем удивило. Если точнее, обеспокоило. С тех пор только об этом и думаю. Откуда взялись эти доисторические картинки?

– Я же сказала: приснились, – отвечает Эжени.

Рафаэль Герц наваливается локтями на стол, наклоняется к ней, долго на нее смотрит и говорит:

– Не может присниться звездное небо, соответствующее расположению звезд сто двадцать тысяч лет назад в Израиле, с правильной позицией всех созвездий, да еще в таком исторически заряженном месте, как пещера Эль-Табун. Простите мой безапелляционный тон, но это была бы самая невероятная из всех случайностей.

Эжени крутит на пальцах свои длинные рыжие пряди:

– Ну, а по-вашему, что это такое?

– В том-то и дело, что я… не могу предложить никакого рационального объяснения.

Рафаэль впивается в Эжени глазами. Она выдерживает его взгляд.

– Чего вы, собственно, от меня ждете?

– Правды, – тихо отвечает он.

Она отпивает кофе:

– Если я отвечу, вы не поверите.

– Хочется послушать.

Помолчав, она говорит с насмешливым видом:

– «Мысленная машина времени».

Рафаэль Герц качает головой.

– Хватит надо мной насмехаться.

– Никакой насмешки. Эта машина не похожа на ту, которую описал в своем романе Герберт Уэллс. Она не такая громоздкая и проще в управлении.

– Так, вижу, вас забавляет эта ситуация. Я столько думал, что мозги заплелись… Даже с самыми продвинутыми системами искусственного интеллекта не достигнуть такой точности, которую вы изобразили… Умоляю, спасите! Просветите меня.

Эжени тоже наклоняется над столом и манит его пальцем. Рафаэль Герц придвигается совсем близко, и Эжени шепчет ему на ухо:

– Да, у меня есть секрет. Но если я вам его раскрою, вы посчитаете меня сумасшедшей.

– А вы попробуйте.

Сначала она молчит, потом со вздохом смотрит ему в глаза и начинает:

– Я…

Но тут звучит раздраженное:

– Эй, ты что себе позволяешь? Волочишься за моей невестой?

Николя хватает Рафаэля за шиворот, заставляет встать, прижимает к стене.

– Думаете, раз вы профессор, то все студентки ваши?

Рафаэль отталкивает Николя, тот плюхается на пол.

Вокруг дерущихся собирается небольшая толпа. Некоторые снимают их на видео. Рафаэль Герц одергивает на себе одежду и говорит сидящей Эжени:

– Простите, что побеспокоил.

Он оставляет на столике деньги за кофе и уходит.

Инцидент вроде бы исчерпан, клиенты кафе разбредаются. Собираются по одному студенты-неосталинисты, они направляются в заднее помещение кафе.

– Ты идешь? – Николя протягивает подружке руку.

– Зачем ты это сделал? – сердится Эжени, отталкивая его руку.

– А ты? – взвивается он. – Тебе нравится, что он за тобой волочится?

– Ревнуешь?

– Допустим, ревную. Меня бесит, что ты появляешься с ним при всех.

Николя приобнимает Эжени.

– Мы здесь не для этого, – меняет он гнев на милость. – Пошли.

Эжени уступает и следует за ним.

Под огромным портретом Сталина собрались члены НСП.

– То, что произошло вчера, не должно остаться безнаказанным, – начинает Николя. – Надо наподдать фашикам! Это наш долг перед Лолой. Что о ней слышно, Морган?

– Ее продержали в больнице всего несколько часов, но у нее психологическая травма. Сейчас она у своих родителей и отказывается выходить.

Николя сжимает кулак:

– Страшно должно быть им, а не нам. У меня созрел план…

Он выдерживает паузу, чтоб аудитория напряглась, открывает портсигар, достает сигару, обрезает кончик портативной гильотиной, закуривает.

– Я назвал эту операцию «Красный гром». Перенесем войну в Ассас, к неонацистам, заставим их заплатить! Кто посеет ветер, тот пожнет бурю.

– Да, пусть расплачиваются! – подхватывает Луи.

– Пусть знают свое место! – вторит ему Морган.

Николя, видя воодушевление своего войска, спешит его подогреть:

– Сразимся за Лолу!

– За Лолу! – дружно отвечают остальные.

– Медлить нельзя. Поэтому я решил, что мы ударим сегодня же, в пять. Приятель с факультета права в Ассас сообщает, что им будет читать лекцию сам Лоран Фориссон.

– Фориссон, депутат от Неонацистской партии? – спрашивает Морган.

– Он самый, – подтверждает Николя, – внучатый племянник отрицателя Холокоста, прогремевшего в 1980-х годах утверждениями, что газовых камер не существовало. Он у них профессор конституционного права и заодно духовный наставник ячейки Яна Мюллера, который напал вчера на нас со своей бандой.

– Как ты думаешь действовать? – спрашивает Луи.

– Смешаемся со студентами, посидим на лекции, а после нее ударим.

– Прямо в университете? – вмешивается Эжени.

– Уточним на месте, – уклончиво отвечает Николя. – Я создам в мессенджере группу «Красный гром» для координации наших действий. Все согласны?

Несогласных нет.

– Теперь логистика: я уже уведомил Виолэн. Она предоставит все необходимое, в том числе бейджики для прохода в аудиторию. Они пожалеют, что подняли руку на Лолу, поверьте мне! Принеси всем пива, Морган!

Девушка убегает и возвращается с полным подносом кружек.

– Еще одно, – продолжает Николя. – Как я говорил, наш ежегодный съезд откроет рэпер Гиена. Это гарантия освещения в прессе. Виолэн просила меня поддержать его.

– Он отбывал тюремный срок за групповое изнасилование, – возражает Эжени. – Поддержка такого преступника – неудачный сигнал для нашего женского электората.

– Он показывает, что возможно искупление вины, – вступает с ней в спор Морган. – Наркодилер в тринадцать лет и мультимиллионер в двадцать пять – маяк надежды для молодежи с окраин. Для них закрыты все двери, и у них остается выбор между наркотой, футболом и… рэпом. Направим же их по этому третьему пути.

– Она права, – говорит Луи. – У молодежи на окраинах сплошь и рядом проблемы с полицией. Они с легкостью отождествят себя с парнем, мотавшим срок, для них он – враг системы. Кстати, рэперы, не сидевшие в тюрьме, менее успешны.

– В своих песнях он гвоздит светское государство, буржуазное лицемерие, – напоминает Морган.

– Это новая догма, что ли? А я думала, что религия – опиум народа, – иронизирует Эжени.

– Времена меняются, – отвечает ей Николя. – Мы – современные коммунисты. Рабочих становится все меньше, эмигрантов все больше, многие из них верующие, мы должны адаптироваться. Они – новая эксплуатируемая беднота. Раз депутатка Гароди лично пожелала, чтобы нас официально поддержал Гиена, значит, таков наилучший выбор для нашей партии, которая сейчас недостаточно на виду.

– Экологи тоже звали его открывать их съезд, – напоминает Морган. – Лишнее доказательство, что этот исполнитель способен объединить молодежь.

Николя хлопает ладонью по столу, призывая всех к тишине.

– Главное – операция «Красный гром» сегодня вечером. Если нет возражений, собрание завершено. Собираемся к пяти вечера перед факультетом Ассас.

Под звуки отодвигаемых стульев помещение пустеет. Эжени тоже собирается встать, но Николя кладет руку ей на плечо.

– Может, пообедаем здесь?

Она согласна. Они занимают столик в кафе, среди студентов и туристов, заказывают стейк с кровью и жареную картошку ему и веганское «поке» ей. Ему пиво, ей морковный сок.

– Я слышал про твою маму. Мои соболезнования.

– Она еще жива, ее ввели в искусственную кому.

– Прости, я думал, что… Это не помешает тебе участвовать в «Красном громе»?

– Лола моя подруга, это мой долг перед ней.

Официантка приносит им напитки.

– Наверное, было некрасиво с моей стороны возражать против участия Гиены в съезде, но тому есть причина. Вчера вечером этот Гиена наехал на нас с отцом перед светофором: намеренно врезался на своем огромном внедорожнике отцу в задний бампер, а сначала гудел и оскорблял.

– Он иногда срывается, но по натуре он ничего. И потом, таково указание Виолэн.

Эжени тянет свой сок через соломинку:

– О чем ты хотел со мной поговорить?

– Послушай, Эжени… Ты какая-то странная: критикуешь наши действия, позволяешь профессору платить за тебя в кафе… Скажи честно, дело в болезни матери или проблема глубже?

– Конечно, я переживаю из-за мамы, но она в Институте Кюри, в хороших руках, так что…

– Знаешь, скажу тебе правду, операция против фашиков сегодня вечером может привести к жертвам. Я пойму, если тебя там не будет.

– Ты наблюдал меня во вчерашней потасовке, я умею за себя постоять, хотя бы со шваброй в руках…

Николя не до шуток, он сохраняет серьезность.

– Не хочу, чтобы ты пострадала.

– Я тебе так дорога?

– Поцелуй меня.

Но тут им приносят заказ.

Когда официантка уходит, они целуются над тарелками, а потом приступают к еде.

– Более чем, – отвечает Николя на вопрос Эжени, жуя. – Не хочу для тебя неприятностей.

– Я хочу обсудить с тобой кое-что еще, – признается Эжени.

– Конечно, валяй.

– Мне нет дела до того, что ты словесно и физически агрессивен к профессору искусственного интеллекта, но мне не все равно, что ты грубишь моему отцу.

– Я думал, вы не близки, – удивляется Николя, не переставая есть.

– В последние дни как-то сблизились.

– Из-за болезни матери?

– Типа того. Но не только. Он учит меня захватывающим вещам.

Николя вопросительно смотрит на нее.

– Каким вещам?

– Как-нибудь расскажу.

– Какая загадочность!

– Вряд ли тебе понравится.

– Позволь, я сам решу. Давай, выкладывай.

Она смотрит на часы.

– Черт! Мне надо бежать!

– Ты куда?

– Сам знаешь, у меня урок.

Она хватает свой рюкзак и поспешно клюет его в уголок губ.

– До встречи! Мне не терпится наподдать членам другого племени.

Он не понимает этих ее слов, принимает их за шутку и машет ей на прощание рукой.

32.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: сверхбдительность

Когда животному грозит опасность, оно задействует все пять органов чувств, чтобы ее избежать. Чем опасность сильнее или чем чаще она приходит, тем больше у него развивается чуткости: появляется привычка смотреть вдаль, оценивать мельчайшие признаки, готовиться к бегству при малейшей тревоге. Все его чувства становятся тоньше по мере учащения нападений.

Французский натуралист XVIII века Жан-Батист Ламарк изучал это явление и установил, что при развитии у животного этой способности к сверхбдительности она может передаваться его потомству. Ламарк назвал это «трансформизмом». По его теории, если говорить схематично, внешний мир трансформирует и глубоко изменяет внутренний мир. За полвека до Дарвина интуиция подсказала Ламарку, что виды эволюционируют.

Этот процесс передачи приобретенных признаков изучается областью биологии, называемой «эпигенетикой».

Когда какой-то вид животных или группа людей регулярно подвергается нападениям, то появляются особи, отличающиеся одновременно параноидальностью, сверхбдительностью и гиперактивностью.

Этот компенсационный феномен, называемый «устойчивостью», популяризует во Франции своими работами Борис Цирюльник, изучавший выживших узников концентрационных лагерей. Эту устойчивость проявляют как отдельные люди, так и семьи, группы, сообщества. Она является простым адаптационным процессом, направленным на выживание.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

33.

Ученики, сидящие напротив Эжени, не похожи на детей, окружавших Пус сто двадцать тысяч лет назад. Это подростки 13–15 лет, плохо успевавшие в школе и вроде бы не имеющие желания учиться чему-либо вообще. Родители перевели их в частную школу, принимающую подобный контингент и старающуюся вернуть их на путь истинный. Девушке поручено преподавать им историю.

Два десятка учеников сидят с физиономиями, выражающими отсутствие интереса к предмету. Заднескамеечники тычут пальцами в свои смартфоны.

В этот раз Эжени решила испытать новый подход.

– Сегодня я для разнообразия буду задавать вам вопросы…

Странное вступление к уроку истории! Ученики смотрят на нее с любопытством.

– Мой первый вопрос такой: какие у вас увлечения? Кто хочет ответить?

Желающих нет.

– Неужели мне придется поверить, что все вы живете без увлечений? Чем-то ведь вы интересуетесь. Вот и расскажите.

Снова молчание. Потом руку поднимает девочка в толстых очках.

– Лично я люблю пинг-понг.

Ее соседка прыскает и бросает:

– Тоже мне спорт!

Остальной класс хихикает. Эжени обращается к насмешнице:

– Как я поняла, твоя страсть – юмор. Может, выступишь со стендапом?

Девочка нахохливается и бормочет:

– И не подумаю!

– Ты же насмешила весь класс, это талант.

– Она сказала, что любит пинг-понг, а пинг-понг – фуфло.

– Не знаю, почему пинг-понг – фуфло. Твоей соседке хватило смелости открыть рот, сказать вслух, что она любит, а ты подняла ее на смех. Если на то пошло, вот это – фуфло. Лучше скажи нам, что любишь ты сама…

Не зная что ответить, девчонка ухмыляется.

– Хотите помалкивать – дело ваше. Но все-таки подумайте вот над чем. Если у вас есть тайная мечта себя преодолеть, то ключ к успеху – в мотивировке. Если ничем не интересоваться, ничего не любить, то… – Она ищет точные слова. – То вас просто не существует.

Класс зашевелился. Молодая учительница рада, что добилась наконец внимания учеников. Руку поднимает прыщавый подросток.

– Мне хочется играть на электрогитаре, но родители против. Шум от нее, видите ли.

– А я играю на классической гитаре, – подает голос другой парень. – Если хочешь, покажу, как это делается. Еще у меня есть электрогитара с усилителем, можно играть в наушниках.

Постепенно руку поднимают все. Одни уважают футбол, другие танцы, теннис, боевые искусства, театр, покер, шахматы, комиксы, манга, видеоигры…

У некоторых, раньше слова друг другу не сказавших, оказываются общие увлечения. В классе даже обнаруживается чемпион по тхэквондо.

Эжени слушает и побуждает их говорить о том, что им по душе.

Похоже, я что-то разблокировала.

Развивая достигнутый успех, она задает вопросы об их жизни. Судя по ответам, книг никто не читает, большинство проводит почти всю жизнь перед экраном за просмотром быстро забываемых сериалов или в социальных сетях. Музыку они слушают, ничего не выбирая сами, а довольствуясь алгоритмом приложений в гаджетах.

– Когда вы смотрите фильм, сериал, тупите в сетях, вы пассивно потребляете чужое творчество, идете по дороге, проложенной режиссером, следуете за стадом, если можно так сказать. Главное, ваши собственные творческие способности никак не развиваются. Вы не используете своего воображения. А жизнь без воображения тусклая, безвкусная. Настоящий успех – это вообразить свою собственную жизнь, свободно создать ее теми средствами, которые у вас есть, отважиться быть самим собой. А для этого надо знать, что ты любишь, что тебя мотивирует.

Все смотрят на нее с легким удивлением. Какой-то необычный урок истории…

– Мой совет такой: поспешите найти свою страсть. Посвятите этому время. Предпримите усилия, чтобы достигнуть результата. Пусть даже в пинг-понге…

Девочка в толстых очках широко улыбается. Эжени продолжает:

– Наметьте себе цель, вытекающую из вашего увлечения, и не опускайте рук. Не жалейте себя. Вы получите удовольствие и даже не заметите, что это – работа.

У только что скучавших учеников начинают загораться глаза.

– Или такой важный вопрос: как вы представляете себе свое идеальное будущее?

Желающих ответить уже немало.

Кажется, я поняло кое-что важное, они тоже. Мало просто передавать знания, еще нужно поощрять в них увлеченность. Вселять в них желание превзойти себя.

34.

На часах 16.45

Члены партии неосталинистов собрались в кафе напротив юридического факультета на улице Ассас.

Николя ставит на банкетку большую черную спортивную сумку, вынимает из нее под столом дубинки, обычные раздвижные, балаклавы и перчатки и раздает все это сидящим вокруг него. Еще он припас гранаты со слезоточивым газом и противогазы.

– Где ты все это раздобыл? – восхищенно спрашивает Луи.

– Ничего бы не было, если бы не Виолэн Гароди. Она изрядно потратилась, но у них в Собрании есть на это средства. Какая же без всего этого политика? – улыбается Николя и продолжает раздавать снаряжение.

– Напоминаю, «Красный гром» – способ ответить этому дерьму из ННП его же монетой. Мы завладеваем положением, хватаем какую-нибудь девчонку и поступаем с ней так же, как они с Лолой. Вырезать у нее на плече серп и молот. Вопросы?

– Есть один, – подает голос Эжени. – Почему девчонку, а не парня? Мало, что ли, что изуродовали нашу подругу? Нам надо быть не лучше их? Я думала, мы стоим за дело феминизма.

Николя бросает на нее негодующий взгляд.

– Это разные вещи. Око за око, зуб за зуб, пострадавшая за пострадавшую. Не забывай, мы мстим за Лолу. – Он смотрит на свои часы. – Товарищи, пришло время посетить нашу первую лекцию по праву в Ассас. Будьте начеку, не попадитесь.

Эжени шепчет ему на ухо:

– Мне очень не нравится, что мы собрались резать девушку.

– Я уже это понял, – сухо отвечает ей Николя. – В следующий раз обсуди это со мной, не подрывай своей критикой мой авторитет.

Это сказано выразительным тоном, но Эжени проявляет настойчивость.

– Это важно, Николя. Лучше поймайте парня.

Молодой человек смотрит на нее и глубоко дышит, чтобы не психануть.

– Как скажешь. Только я не уверен, что в суматохе мы правильно выберем мишень.

– Мужчину, а не женщину, очень тебя прошу, Николя. Ради меня.

– Ты революционерка с буржуазными принципами, – говорит он. – Не сделаешь никакой революции…

– …не разлив чая, знаю, – перебивает она его. – Но у Че Гевары тоже, кажется, были принципы.

Николя нерадостно смеется:

– Ты шутишь? Это был жестокий человек. Он участвовал в допросах и казнях просто ради удовольствия. Он ввел «красные воскресенья», дни обязательной неоплачиваемой работы, развернул первый тропический Гулаг – трудовые лагеря заключенных по примеру советских. Это был марксист-догматик. Цель для него оправдывала средства. Кубинская революция – это двадцать тысяч трупов, по большей части гражданских.

– Какой кошмар! – возмущается Эжени.

– Революция есть революция. Яичницы не сделаешь, не разбив яиц.

– Двадцать тысяч убитых, говоришь? Дороговато для яичницы.

– Революция красных кхмеров в Камбодже – это вообще не менее двух миллионов смертей. Ты в курсе, что Пол Пот учился в Сорбонне?

– Я не знала…

– Русская революция 1917 года стоила пяти миллионов жизней. Китайская революция Мао – пятидесяти миллионов китайцев.

Эжени растерянно качает головой:

– Какой ужас, эти твои цифры! Ты циник!

– Нет, реалист. Надо видеть дальше этих деталей. Цель революции – полный контроль за человечеством. Хочу открыть тебе глаза. Сначала мы приходим к власти, а уж потом можно будет позволить себе мелкобуржуазную роскошь морали и попыток беречь жизни.

– Это и есть коммунизм?

– Мы верны учению Сталина. То, что мы собираемся сделать через несколько минут, – это начало борьбы, которая, если все сложится, приведет к переменам на общемировом уровне. Не обойдется без бедствий. Но без готовности это выдержать лучше вообще не начинать. Поэтому Виолэн регулярно распоряжается о чистках, очищении наших рядов. Нас с тобой ждет война. Те, кто против нас, еще хуже. Вспомни, что они сделали с бедняжкой Лолой. Вспомни Вторую мировую войну. Мы – это сопротивление фашизму, капитализму, владычеству богачей, эксплуатирующих бедноту. Мы на стороне добра.

Эжени помнит, как упорно он вдалбливал ей азы марксизма-ленинизма. Ей нравилось, что Маркс помогает объяснить историю, эволюцию человечества. Классовая борьба. Рабочие против промышленников. Борьба, корни которой уходят в восстания рабов.

Действительно ли стоим мы на стороне добра?

Николя кладет руку ей на плечо.

Они переходят через улицу, входят в здание университета через служебный вход и идут в амфитеатр, более современный, чем амфитеатры Сорбонны.

На Эжени большой берет и скрывающие лицо темные очки. Она садится в заднем ряду.

Входит лектор. Она узнает его, это депутат от ННП Лоран Фориссон. Улыбчивый, волосы средней длины, пиджак безупречного покроя. Черные рубашка и галстук. Эжени удивлена его моложавостью.

Дождавшись тишины, он поворачивается к доске и выводит большими буквами: РАБОТА, СЕМЬЯ, РОДИНА.

– Эти три слова – девиз Французского государства, политического режима, созданного маршалом Петеном и просуществовавшего с 1940 по 1944 год, – начинает Фориссон твердым уверенным голосом. – А что мы видим в наши дни? Откат этих ценностей под натиском тунеядства, сексуального извращения и глобализации. Мы утрачиваем нашу идентичность на предприятии, в семье, в государстве. Нам предлагают заменить нашу национальную идентичность опасным, разрушительным творческим потоком, в котором мужчины и женщины равны, перемешаны, растворены. Но все мы разные! Зачем женщинам уподобляться мужчинам? Роль женщины четко определена веками: она – мать и хранительница очага. Она заботится о детях, ухаживает за домом, поддерживает мужа, когда он возвращается уставший с работы или с войны. Уверен, присутствующие здесь девушки убеждены в этом в глубине души…

Мнения в аудитории разделяются. Звучит и одобрительный гул, и возмущенный ропот. Фориссон, довольный произведенным эффектом, продолжает:

– Каким бы странным это ни показалось некоторым, Россия и Иран придерживаются, на мой взгляд, более здравых представлений о месте женщины и о роли мужчины. Но мы здесь, на Западе, растеряли наши ценности. Знаете ли вы, дорогие студенты, кто из глав Французского государства больше всего ценил женщин?

После недолгого молчания, нарушаемого недовольным шепотом, Фориссон отвечает на свой вопрос:

– Маршал Петен! Когда маршал был у власти, женщину превозносили в ее женском качестве, как и крестьянина – в его качестве кормильца, солдата – в его качестве защитника родной земли от супостата.

Лоран Фориссон нажимает кнопку на пульте. Опускается экран.

– Уже в сороковых годах были проницательные люди…

На экране появляется мужчина с густой шевелюрой, в очечках, с волевым подбородком.

– Представляю вам неизвестного героя: Жак Дорио. В 1920 году этот бывший рабочий-металлург становится главой коммунистической молодежи.

В аудитории возмущенно свистят.

– Подождите, подождите… В 1921 году Дорио едет в Москву, представлять французскую ветвь Коммунистического интернационала и восхищаться Лениным. Вернувшись во Францию, он старается большевизировать компартию. В 1924 году становится депутатом от Сен-Дени и ярым проводником ультралевой повестки.

Эжени озадачена.

Куда он клонит?

Внезапно экран чернеет, на нем фотография: Иосиф Сталин воодушевленно жмет руку нацистскому министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу.

– 23 августа 1939 года к всеобщему удивлению, когда все думают, что коммунисты и нацисты – заклятые враги и что их идеологии диаметрально противоположны, Сталин подписывает германо-советский пакт с Гитлером, Сталин не жалеет похвал для своего нового друга, восхищается им, называет «отважным новатором».

Фориссон опять жмет на кнопку. Появляется Дорио, немного постаревший, потолстевший, одетый гораздо лучше, чем на прошлой фотографии.

– После подписания германо-советского пакта Жак Дорио основывает ФНП, Французскую народную партию, открыто и активно сотрудничающую с нацистской Германией. Этот ультралевый деятель понял правоту ультраправых. Стал в каком-то смысле пионером.

Не знала эту историю, но понимаю, что такой резкий вираж может посеять смятение в умах, думает Эжени.

Следующие полчаса Фориссон прославляет исторических лидеров: Муссолини, Франко, Пиночета, называя их идеалистами и спасителями родины.

Он заключает:

– Я не лицемер, я провозглашаю истины, которые весь мир предпочитает забыть или игнорировать. А именно, что лучше защищать труд, чем свободу, семью, чем равенство, родину, чем братство. Я призываю бороться за новый порядок, который изгонит буржуев и интеллектуалов, чтоб власть оказалась наконец в руках народа. Таков естественный смысл Истории. Спасибо за внимание.

Аплодисменты, перекрывающие немногие возмущенные голоса.

Все-таки есть и такие, кто не разделяет его мнение, подмечает Эжени.

– Вы – позор этого университета! – бросает одна из студенток и покидает аудиторию, оплеванная и обруганная остальными.

Воинственная молодежь демонстрирует враждебность в отношении тех, кто смеет критиковать сказанное Фориссоном. Депутат успокаивает жестом своих сторонников.

– Пусть болтают. Они обмануты прессой и не способны увидеть истину, слишком она их тревожит. Худший слепец – тот, кто сам не желает прозреть. Настанет день, когда они все поймут. Будем надеяться, что это произойдет не слишком поздно.

Этот Фориссон очень силен…

Звучат аплодисменты, воодушевленные и уже единодушные. Лектор изящно кланяется, благодаря своих сторонников за поддержку, и собирает вещи.

С задних рядов, где сидит Эжени, видна кучка студентов в черных рубашках, окруживших Яна Мюллера. Они благодарят Фориссона за его «смелую» позицию и комментируют ряд его доводов. Профессор конституционного права беседует с ними, потом жмет каждому руку, называя по имени. Эжени Толедано находит взглядом Николя, тоже устроившегося в заднем ряду. Зал постепенно пустеет, и ей все лучше видны его соратники из НСП, занявшие стратегические позиции и готовые атаковать.

Наконец Николя подает им сигнал кивком головы, и все направляются в туалет, надевать противогазы и балаклавы. Оттуда они выбегают сплоченной группой, швыряют гранаты со слезоточивым газом и дымовые шашки. Студенты кашляют и трут глаза в сгущающемся дыму.

Эжени, натянувшая защитную маску, движется к кафедре вместе с толпой, нанося по пути удары раздвижной дубинкой. Чернорубашечники спешат вывести Фориссона. Николя дерется с Мюллером.

Луи и Морган валят на пол девушку в черной рубашке, заламывают ей руки, отрывают один рукав и начинают резать ей плечо. Их работу прерывает включившаяся – наверное, из-за дыма – противопожарная система, обдающая всех водой.

От воды дым рассеивается, позволяя действовать студентам, прибежавшим на помощь к ННП. Вожак неосталинистов понимает, что ситуация поворачивается не в их пользу, и свистит – это сигнал к отступлению. Группа НСП бежит к главному выходу. Николя в ней нет, он ищет взглядом Эжени. Трое в черных рубашках хватают его сзади и связывают ему руки ремнем, Ян Мюллер открывает опасную бритву.

Эжени все это видит и после секундного колебания спешит на помощь к Николя. Сорвав на бегу маску, мешающую дышать, она колотит Мюллера раздвижной дубинкой по шее, заставляя его обернуться. Она тянет Николя за руку, и они вдвоем бегут к выходу.

– Они не должны уйти! Схватите их! – кричит Мюллер, растирая себе шею.

Преследуемые чернорубашечниками, Эжени и Николя мчатся по коридорам, выбегают из здания университета, петляют по узким улочкам, надеясь оторваться от преследователей.

Николя кричит Эжени на бегу:

– Встречаемся у меня! Я пришлю тебе смс с адресом! – Он резко сворачивает влево и скрывается из виду.

Эжени бежит что есть сил, ныряет в первую же открытую дверь, останавливается, читает в телефоне сообщение Николя.

– Рыжая там! – доносится до нее голос Мюллера.

Она покидает свое убежище и несется, виляя между машинами, норовящими ее сбить. Фашики далеко, но не прекращают погоню. Она уже задыхается, сердце выскакивает из груди. Она не знает, куда бежать, не понимает, как оторваться от преследователей.

Она догадывается, как они с ней поступят, если поймают.

Вот и адрес из сообщения Николя. Она набирает дрожащими пальцами код. Преследователи уже в нескольких метрах от нее. Дверь вовремя распахивается.

Она врывается в вестибюль, но Мюллер успевает схватить ее за руку и тянет наружу. Она от души кусает его за локоть. Мюллер с воплем выпускает ее руку. Дверь захлопывается.

35.

Теперь Эжени Толедано может отдышаться, упершись руками в колени. Поднимает голову – и видит перед собой мужчину в форме привратника, за спиной у него величественная мраморная лестница. Он подает ей апельсиновый сок на подносе. Она удивлена, но берет прохладный стакан – он как нельзя кстати.

– Мы вас ждали, – сообщает он нейтральным тоном, храня неподвижность. – Будьте добры, следуйте за мной. Месье уже здесь.

Она идет за привратником вверх по лестнице, впечатленная роскошью, достойной Версаля. Всюду лепнина, старинные картины, вычурные скульптуры, мебель из дерева ценных пород.

Ее приглашают в большую гостиную, полную всяческой роскоши. Николя сидит в кресле, похожем на трон, и пьет апельсиновый сок. Над камином висит портрет мужчины в княжеском облачении. Она сразу замечает сходство между ним и Николя.

Тот торопится заключить гостью в объятия.

– Ты не ранена?

Эжени отрицательно мотает головой, угнетенная роскошью вокруг. Молодой человек объясняет:

– Теперь ты знаешь, где я живу, и понимаешь, почему я всегда хотел, чтобы мы спали у тебя…

– Кто это на картине?

– Знакомься: Карлос Ортега, мой отец.

– Значит, ты…

– Сын очень состоятельного человека. Он занимается международной торговлей.

– В какой области?

Николя недолго колеблется, прежде чем ответить:

– В области торговли оружием. Он с самого начала партнерствовал с президентом Венесуэлы Уго Чавесом, был пламенным сторонником «Боливарианской революции». Сперва он занялся этим бизнесом для помощи народным восстаниям, поставлял все необходимое большинству стран, боровшихся с западным и американским влиянием. Потом деньги стали заботить его больше, чем политика. Он начал продавать оружие кому попало. В молодости папаша был молодцом, но позже перешел на сторону капитализма. Я хочу спасти честь фамилии Ортега.

Николя поворачивается к портрету отца и продолжает:

– Да, мой отец – торговец оружием, а я борец за революцию. Это может показаться парадоксом, но большинство крупных революционеров – выходцы из богатых семей. Потому, наверное, что близко знакомы с врагом.

К Эжени не сразу возвращается дар речи.

– Получается, ты… ненавидишь своего отца?

– Я считаю его наихудшим на свете мерзавцем, – отвечает он, сжимая кулаки. – Видела бы ты, как он разговаривает с прислугой, с моей матерью… Не выношу его! Рано или поздно мне придется его прикончить.

Эжени не верит своим ушам.

– Все равно, спасибо, что спасла меня от этого хулиганья. Мюллер чуть было меня не искромсал, – говорит он ей, чтобы что-то сказать.

– Мы квиты, – отзывается Эжени. – Вчера в «Робеспьере» ты вырвал меня из их когтей.

Он опять ее обнимает, прижимает к себе, нежно целует:

– Как же иначе, ты же женщина, моя женщина.

Она отвечает на его поцелуй.

– Прямо не верится! – восклицает он. – Мы наподдали фашикам из Ассас на их территории и ушли живыми! Да еще на глазах у их вдохновителя!

Он вспоминает о привратнике, так и оставшемся в дверях гостиной с подносом в руках.

– Эмилио, будь добр, принеси нам две рюмки рома и лед.

– Сию минуту, месье.

Слуга исчезает и возвращается через считаные минуты. Молодые люди чокаются, пьют. У Эжени глаза лезут на лоб: ром обжег ей пищевод.

– Я не знала про Дорио, – говорит она.

– Я тоже, ну и что? Мало ли что несет какой-то фашист!

– Ну как же, Дорио возглавлял французский комсомол, а потом заделался нацистом…

Он смотрит на нее, потом смеется:

– Странная ты, Эжени. Мы надрали зад фашикам на их территории, а тебя занимает всякая ерунда из прошлого века.

Но молодая женщина не намерена капитулировать.

– Ерунда, говоришь? Ты обратил внимание на слова Фориссона? Мы кто, интеллектуалы?

– В первую очередь мы – солдаты. Мы делаем революцию!

С монументальной лестницы доносятся шаги.

– Людоед вернулся, делаем ноги! – шепчет Николя.

– Не хочешь воспользоваться случаем и познакомить меня с отцом?

– Вряд ли тебе так уж хочется с ним знакомиться. Карлос – отвратительный тип. Ты иногда называешь меня циником, но в сравнении с ним я ангел. На счастье, мать научила меня мягкости и состраданию.

– Тогда я возвращаюсь домой. Фашисты, должно быть, уже разбрелись.

Николя открывает на своем телефоне приложение системы охранного наблюдения и показывает Эжени Мюллера и троих его подручных, покуривающих на тротуаре.

– Ты так их взбесила, что они готовы ждать. – Он пожимает плечами. – Придется тебе остаться здесь.

Николя уводит Эжени из гостиной. Они идут по коридору к лестнице, минуют узкий проход и оказываются перед дверью с надписью «НЕЗАВИСИМАЯ ТЕРРИТОРИЯ».

Николя толкает дверь, приглашает Эжени в комнату и задвигает засовы. Здешняя обстановка резко отличается от роскоши особняка. К одной стене прикреплена кнопками афиша с портретом Че Гевары и лозунгом «VIVA LA REVOLUCIÓN»[9]. Другие стены Николя увешал листовками коммунистических партий разных стран и афишами рок-групп. Здесь же стоит дюжина треног с электрогитарами.

Молодой человек берет гитару Gibson Les Paul 1959, тщательно ее настраивает и поет песню Боба Дилана «Knockin’ on Heaven’s Door». Песня хороша, Николя проникновенно ее исполняет и выглядит очаровательно. Эжени, чрезвычайно восприимчивая к музыке, растрогана, она расслабленно закрывает глаза.

Закончив играть и напевать, Николя откладывает гитару, снимает очки, подходит к Эжени, целует ее в шею. Они медленно раздеваются и ложатся в постель.

Эжени не покидает чувство, что они исполняют заученный наизусть танец. Один и тот же с момента их знакомства.

После приступа страсти они долго лежат неподвижно. Потом она встает, достает из заднего кармана джинсов пачку сигарет. Он тоже закуривает – сигару.

Самый лучший момент.

Ее тело полностью расслаблено.

– Если хочешь, можешь остаться ночевать… – предлагает он, поглаживая ее живот.

После нескольких затяжек она приподнимается на локтях и тушит сигарету.

– Лучше я пойду, мне надо кормить кота.

– Как хочешь. Я проверю, ушли эти три цербера там, внизу, или все еще караулят.

Церберы ушли. Эжени одевается, любимый провожает ее до выхода из особняка. Эжени торопливо целует его в губы и быстро уходит.

36.

Наконец-то Эжени у себя дома, одна.

Нострадамус смотрит на нее своими желтыми глазами, огромными и бездонными. Кажется, кот забыл недавние обиды.

Этот кот хорош тем, что не умеет долго дуться.

Она готовит себе легкий ужин – салат из авокадо и помидоров, обильно политый бальзамическим уксусом и оливковым маслом, – и опускается на диван. Кот трется о ее ноги.

– Что скажешь, Нострадамус? Николя – моя родственная душа?

– Мяу, – категорично отвечает кот.

– Если не он, то кто?..

Кот запрыгивает к ней на колени и ласково трется головой о ее щеку. Эжени улыбается и нежно его поглаживает.

– Мне неприятно тебя расстраивать, но это не ты, ты всего лишь кот…

– Мяу, – отвечает он и урчит.

Девушка в задумчивости ест. Она думает о матери, отважно сражающейся с болезнью, о своей собственной борьбе с еще не разоблаченными недругами, способными развязать Апокалипсис.

Силам света пора уже сплотиться. Для этого мы должны друг друга опознать…

Она гладит кота.

Мне пора обратно. Пора узнать продолжение.

Эжени задергивает шторы, зажигает свечу. Садится по-турецки на диван и приступает к визуализации.

Идя по коридору, она думает:

Хочу узнать следующую жизнь.

Светится одна из дверей, на ней цифра 1.

Уже не -1. Сейчас мне откроется первая моя жизнь в теле Sapiens…

Она берется за дверную ручку, открывает дверь, переступает порог.

37.

Сознанию Эжени сложно разобраться, что представляет собой новое тело, в котором оно очутилось.

Первая четкая информация, получаемая ею, – звуковая: она слышит звучное сердцебиение. Очень скоро она различает и другое сердцебиение – на более высокой ноте, ускоренное.

Большое сердце. И… сердечко.

Второе ощущение – тактильное: она плывет в теплой вязковатой жиже, не тонет, может дышать. Третье ощущение – вкусовое: оказывается, она пьет эту сладковатую жижу. Четвертое, последнее ощущение – визуальное: вокруг нее рассеян оранжевый свет с красноватыми проблесками. Еще она чувствует какой-то внешний источник тепла.

Я – зародыш в подставленном солнцу животе!

Согнувшись, она различает собственные ручки и ножки. Еще она видит прозрачную розовую пуповину, пульсирующую алой кровью. Пуповина отходит от ее пупка.

Я в теле моей новой жизни. Понять бы мой пол! Согнусь еще и посмотрю…

Ага, пениса нет. Опять я девочка.

До нее долетают извне глухие звуки.

Скорее бы узнать, что меня ждет снаружи. Что за место? Что за эпоха? Что за родители?

Эжени слышит голос, и интуиция подсказывает ей, что это ее мать. Матери отвечает с некоторого расстояния более низкий голос.

Мой отец?

Их голоса трудно различимы из-за оглушительного биения двух сердец.

Красный свет меркнет в темноте.

Мама одевается.

В кромешной тьме не разглядеть пуповины, но чувствуется, что она рядом.

Какое-то движение.

Мама куда-то переходит.

Над ней что-то происходит, через несколько секунд она слышит бурчание.

Мама ест.

Она слышит, как проглоченная пища спускается по пищеводу в желудок, этот процесс сопровождают новые низкие звуки.

Звуки стихают, становится совсем тихо, если не считать бурчания и биения. От нечего делать Эжени шевелится в амниотической жидкости, потом замирает. Она вытягивает одну ногу, ступня упирается в мягкую стенку. На это мама отвечает поглаживанием.

Начало интересной коммуникации.

Дальше – ничего.

Зародышу требуется много терпения! Вот бы сейчас книжку почитать, кино посмотреть, музыку послушать. Если я когда-нибудь забеременею, то поставлю себе на живот колонки и запущу музыку, чтобы мой малыш не скучал так, как я сейчас.

Время тянется без конца.

Наконец по стенкам вокруг нее пробегает дрожь. Так повторяется несколько раз. Жидкость колышется, Эжени вместе с ней. От дрожи стенки, сдавливающие ее, становятся жестче, их уже сотрясают со все более короткими промежутками толчки нарастающей силы.

У ее матери схватки.

Вскоре к толчкам добавляется ускорение сердечного ритма. Стенки прессуют Эжени. Внезапно ванна, в которой она спокойно лежала, пустеет. Она слышит голоса своих родителей. Мать шумно дышит, стонет, кричит.

Опа, сейчас я выйду на свет.

Спазмы стенок толкают ее вперед. Ее все сильнее стискивает, наконец чьи-то руки берут ее за голову и тянут. Голова уже снаружи.

Череп пронзает сильная боль.

От усталости Эжени закрывает глаза. Она чувствует, что движение прекратилось.

Застряла!

Она чувствует, что вокруг нее нарастает нервная обстановка. Ее по-всякому пытаются сдвинуть с места, но все без толку, ей никак не выйти, что-то держит. Напряжение все растет, раздаются крики, ее пытаются вытянуть за голову. Пуповина обмоталась вокруг шеи, от этих попыток узел затягивается все туже.

Она решает лягнуть ногой, чтобы помочь, но результата нет.

Неважное начало.

Кто-то пускает в ход ладонь, ее голова прижата к внутренней стороне материнского бедра, мать упирается, тельце Эжени вылетает наружу, больше не натягивая пуповину, подхватившие ее руки развязывают узел.

Теперь она целиком снаружи.

Мне помогли родиться!

Первое, что начинает у нее работать, – зрение. Сильный свет ослепляет Эжени, проведшую долгие месяцы в темноте, в материнской утробе. Вокруг все мутно, она различает только держащие ее руки и взволнованные взгляды.

Вторым ей начинает поставлять новую информацию осязание. Ей холодно, она чувствует решительные прикосновения. Ее держат за ноги, опрокинув вниз головой. Чья-то рука хлопает ее по попе. Оказывается, в ушах была пробка, а теперь она обрела слух. Ей трудно дышать, она несколько раз пытается вдохнуть, ее все сильнее хлопают по спине.

Эй, полегче, я хрупкое создание!

Наконец расслабление достигнуто, она издает могучее «ООООООО!», и внутреннего напряжения как не бывало. Изо всех отверстий сочится влага.

Третье проснувшееся чувство – обоняние. Нос был заложен, а теперь в него бьют разные сильные запахи. Она слышит радостные крики.

Положительный момент: люди вокруг меня (вероятно, это моя родня) вроде бы очень довольны моим рождением.

Ее заворачивают в шершавую пеленку. Стоит ей почувствовать свои ноги, руки, живот, как внутри прорезается отвратительное ощущение под названием…

Голод.

Она плачет, сжимая и разжимая кулачки. На счастье, руки, держащие ее, затыкают ей рот чем-то мягким и пахучим, она мнет это «что-то» голыми деснами, пока в рот не брызгает вкусная жидкость.

Ей очень нравится ее жирность, сладость, сложное сочетание вкусов.

Новорожденная приходит в такой восторг от этого ощущения, что забывает и о слепящем свете, и о холоде, и об оглушительном шуме, и о запахе пота.

Хочу всю жизнь питаться этим восхитительным питьем.

Эжени упивается нектаром, наполняющим ее энергией и многократно усиливающим восприимчивость всех ее пяти чувств. Теперь она вроде бы различает в мутном пространстве вокруг себя лицо своей матери, ее длинные черные волосы. Эта женщина не сводит с нее глаз, улыбается ей, осыпает ее горячими влажными поцелуями.

Вторым она учится различать черноусого отца, его особый запах.

Чуть подальше стоят две женщины, они очень громко разговаривают; и еще фигуры, взгляды, улыбки, голоса. Поцелуи других людей.

Она никак не насытится и только сильнее сжимает деснами мамин сосок. Но, насосавшись материнского молока, она перестает что-либо чувствовать.

Рождаться – занятие не для лентяев.

Она отпускает сосок, какое-то время находится в сумеречном состоянии, а потом ее с ног до головы охватывает оцепенение. Прежде чем провалиться в блаженный сон, Эжени думает:

Мне не нравится это личиночное состояние, когда не шелохнешься, приходится ждать, чтобы тобой манипулировали чьи-то руки. Терпеть не могу зависеть от других.

Принято решение – вернуться в настоящее. Она уходит за порог своей первой жизни, идет по коридору до двери подсознания, поднимается по винтовой лестнице, сама ведет обратный отсчет:

Десять… Девять… Восемь…

38.

Один… Ноль, ты наверху.

Эжени открывает глаза и бредет в ванную, принять душ и избавиться от неприятных ощущений после этого невероятного вояжа.

Я даже не знаю, в какой стране и в какой эпохе находилась. В этот раз и зарисовывать нечего. Но одно я уяснила:

Быть младенцем – незавидное состояние!

Она встает под горячую воду и тщательно намыливается. Моет даже свои длинные волосы, с которыми столько возни. Потом обертывается бархатистым полотенцем и устраивается в кресле. Закуривает, включает на смартфоне композицию группы Dead Can Dance с выразительным названием «The Host of Seraphim», «В гостях у ангелов».

Папа должен помочь мне любой ценой выбраться из этого периода, не представляющего никакого интереса.

Чтобы не забыть, она шлет ему сообщение: «Привет, папа. Застряла в инкарнации. Срочно нужна помощь с выходом оттуда. Пообедаем вместе завтра?»

Несмотря на поздний час, ответ приходит уже через несколько секунд: «Завтра у меня, в час дня. Потом пообедаем. Твой разблокировщик V.I.E.».

Она ложится в постель. Нострадамус ложится на ее 4-й чакре, у сердца, как будто хочет напомнить, что родственную душу не надо далеко искать. Для пущей убедительности он включает свое урчание, так как знает, что никакому мужчине не доступно такое удальство.

39.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: чакры

Чакра – слово из санскрита, означающее «колесо».

Чакры соответствуют энергетическим точкам организма.

Всего их семь.

Чакра 1 находится у промежности, на краю копчика, завершающего позвоночник. Эта чакра корневая, связывающая человека с землей.

Чакра 2 расположена у половых органов и на спине на уровне крестца. Эта чакра связана с сексуальностью, с телесными удовольствиями и с размножением.

Чакра 3 расположена спереди, у пупка, и сзади, на уровне поясничных позвонков. Эта чакра связана с пищеварением, с усвоением пищи и с внешней материей. Она перерабатывает еду в энергию, часть которой хранится в брюшном жире.

Чакра 4 находится у сердца и на уровне грудных позвонков на спине. Эта чакра связана с эмоциями. Здесь находят выражение ярость, грусть, привязанность, любовное чувство, радость.

Чакра 5 находится в горле, в передней части шеи и у шейных позвонков. Это чакра коммуникации. Здесь происходит обмен информацией, понимание, учеба, отсюда исходят приказания, убеждение, здесь получают выражение идеи.

Чакра 6 расположена во лбу. Это также третий глаз, проницательность, интуиция. Здесь мы судим о вещах и о людях не по их внешнему облику. Здесь нас трогает искусство и чужие мысли.

Чакра 7, она же венечная или небесная, расположена на макушке. Это чакра духовности. Здесь происходит связь со всей вселенной и с невидимыми измерениями.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Акт IV

Среда, 11-е 2 дня до Апокалипсиса

40.

Нострадамус приподнимает ей левое веко своим шершавым языком.

Я привыкла, но ощущение всегда удивительное…

Эжени открывает другой глаз, вспоминает, кто она, где и что это за зверь с черной шерстью и желтыми глазами.

Этим утром, по крайней мере, обошлось без издыхающей мыши на подушке.

Она встает, раздвигает шторы. На улице дождь.

Она плетется на кухню, варит себе кофе, медленно пьет, машинально хрустя шоколадными вафлями. Потом берет по привычке смартфон и запускает новостное приложение, чтобы послушать новости. Ведущий вещает:

– Спорт. Вокруг отеля, где поселился Рональдиссимо, продолжается безумие. Эта престижная парижская гостиница взята в осаду плотной толпой, надеющейся увидеть своего кумира. В 17 часов футболист отправился на тренировку, и фанаты смогли на него полюбоваться. Матч завтра вечером будет транслироваться не только по телевизору, но и на гигантском экране на Елисейских Полях. Движение между площадью Согласия и Триумфальной аркой будет перекрыто.

– Дело «Карл Великий 2.0». После сообщения о назначении программы «Карл Великий 2.0» цифровым министром народного образования депутат от ультралевой неосталинистской партии Виолэн Гароди призвала к всеобщей забастовке преподавателей и студентов Франции с завтрашнего утра. Она также внесла предложение о вотуме недоверия правительству, готовому, по ее словам, «разрушить и без того хрупкое равновесие французской школьной системы из-за своего поклонения современным технологиям». «Наши профессора не хотят, чтобы зарплаты им назначал компьютер, не желают подчиняться машине. Не представляю, как «Карл Великий 2.0» предложит реформу университетов. Мы хотим найма новых коллег и немедленного пересмотра зарплат, – заявила она. – Президент Элизабет Риволь дорого заплатит за эту колоссальную политическую ошибку. Мы готовим ей несколько хороших сюрпризов».

– Фейк-ньюс и саботаж. Продолжается расследование взлома компьютерной системы парижской больницы, название которой не разглашается по соображениям безопасности. Команда Генеральной дирекции внутренней безопасности, ГДВБ, засекла участие «фабрики троллей» в этом акте, квалифицируемом как «террористический». Эта «фабрика», созданная полувоенной группировкой «Вагнер» в Санкт-Петербурге и уже считавшая ГДВБ закрытой, на самом деле действует активнее прежнего. Более тысячи человек трудятся день и ночь, потчуя мир выдуманными новостями, поддельными видео, актами саботажа, за которыми следуют требования выкупа, с целью дестабилизации западных демократий. Они также распространяют слухи о политиках, враждебных их идеям, чтобы те потерпели неудачу на выборах.

– Япония. В этом году снова состоялся праздник истребления дельфинов. Жители Тайцзи, вооруженные железными прутами, убивают дельфинов, приплывающих в этот залив для размножения. Более двух тысяч дельфинов ежегодно гибнут под музыку, в праздничной обстановке. Вода в заливе краснеет от крови, убитые дельфины часто идут на суши. Во Франции глава «зеленых» заявил, что не станет занимать позицию по этому вопросу, и попытался объясниться: его партия, сказал он, ведет несколько кампаний одновременно, в частности против скандальной программы «Карл Великий 2.0». Залив Тайцзи слишком далек от французских забот, добавил он.

– Иран. После вчерашних мирных демонстраций в Тегеране участников кампании «Женщина, Жизнь, Свобода» сотни манифестантов были арестованы «стражами революции». Задержания, по свидетельству наблюдателей, происходили с небывалой жесткостью. Однако на это не отреагировала ни одна мировая ассоциация защиты прав человека. Иранские оппозиционеры осуждают это оглушительное молчание и указывают на проникновение в большинство этих ассоциаций агентов нефтедобывающих стран и на их зависимое положение.

– Северная Корея. Устами своего лидера Ким Чен Ына КНДР выразила полную и всеобъемлющую поддержку иранским муллам в их борьбе с манифестациями в Тегеране. «Это попытка дестабилизации законного правительства. Вероятно, эти действия происходят при подстрекательстве враждебных иностранных агентов», – заявил северокорейский министр иностранных дел, имея в виду США и европейские страны.

– Погода. Температура будет расти в ближайшие дни и достигнет максимума в понедельник. Первые дни октября превзошли в этом году по температуре все предыдущие годы.

Эжени выключает на смартфоне радиотрансляцию.

Не прекратить ли слушать новости?

Она наливает себе еще кофе и задумчиво пьет.

Нет, это была бы страусиная позиция, к тому же я бы пропустила многие эпизоды мировой истории.

Она думает о матери, потом изучает календарь.

Вторник 11 октября. Всего два дня до Апокалипсиса…

Собираясь, Эжени вспоминает статью об Апокалипсисе в «Энциклопедии абсолютного и относительного знания». Само это слово имеет греческие корни и означает «удаление покрова».

Покров скрывает конец света: человечество живет, ослепленное иллюзорным покровом; его удаление, равносильное сообщению людям истины, все поставит под вопрос, ведь у них все построено на лжи.

Нострадамус прыгает ей на плечо и лижет ее ухо.

– Ну ты и прохвост! Решил меня соблазнить?

Она хватает кота и кладет его в корзинку.

– Мяу! – гневается он.

– Пора взяться за ум, Нострадамус. Ты всего лишь котик. Хочешь более интимной связи между нами – изволь переродиться в человека. А пока что между нами ничего не может быть…

– Мяу.

– Знаю, знаю. Я тоже тебя люблю.

Она хочет его утешить и насыпает ему полную миску сухого корма со вкусом омаров. Эта компенсация его устраивает.

Она берет свой рюкзак, сует туда блокнот для рисования и торопится в Сорбонну.

41.

«КТО ВЫ?»

Александр Лонжевен записывает этот вопрос на доске в большом амфитеатре «Ришелье».

– Я спрашиваю об этом вас, сидящих напротив меня.

Эжени примостилась рядом с Николя, в одном из первых рядов, чтобы ничего не упустить из лекции своего деда. Александр Лонжевен, бывший еще пять лет назад президентом Сорбонны, решил оставить этот престижный пост и пойти в политику. Он записался в партию Центра. Удовольствия ради он порой читает лекции в качестве почетного профессора.

– Сначала подумаем о том, что позволило бы вам ответить на этот ключевой вопрос, – продолжает он. – Ваше имя? Пол? Внешность? Национальность? Всего этого вы не выбирали. Все это вы получили при рождении от родителей. Дипломы? Профессия? Состояние? Семья? Кое-что вы, конечно, выбрали, но под влиянием родителей, учителей, нанимателей, коллег, соседей, друзей. Они оказывали на вас влияние и причисляли к категориям. В дальнейшем вы привыкли смотреть на себя так, как определили вас они: ученик, студент, сотрудник, богатый или бедный. Муж или жена. Отец или мать. Потом – дедушка или бабушка. Всяческие учреждения присваивают вам порядковые номера.

Смешки в зале.

Александр Лонжевен делает паузу и продолжает:

– Для всех вы – конкретная персона. Но приглядимся к самому слову «персона».

Александр пишет на доске большими буквами: PERSONNE.

– На латыни persona значит «маска актера». Этимологически слово происходит от per («сквозь») и sonare («резонировать»). В античных театрах маска была деревянной резонирующей коробкой, усиливавшей издаваемый ртом звук. То есть для общества вы – маска, позволяющая отнести вас к той или иной категории людей. Так вас определяют другие. Вернее, низводят вас до этого. Но ведь вы гораздо больше. Вопрос сохраняет свою силу: кто вы на самом деле?

Александр обводит взглядом четыреста молчащих студентов.

– Посмотрим, как на это ответить. Вы – «индивидуум», от латинского individuum, что значит «неразделимый». То есть вас не разрезать, не сократить, не растворить. Хотите, проведем эксперимент? Если убрать идентификацию по имени, фамилии, полу, национальности, возрасту, семейному положению, дипломам, профессии, что неразделимого останется? Начало ответа на этот вопрос есть у философа Пьера Тейяра де Шардена. Он говорит…

Александр пишет на доске и зачитывает:

«Мы не человеческие существа, переживающие духовный опыт, а духовные существа, переживающие человеческий опыт».

Аудитория ропщет.

– Эту идею можно понимать как утверждение о существовании вечной души, способной многажды перерождаться и последовательно проживать жизни в разных эпохах. Эта теория близка к концепции кармы и перерождения индийского буддизма, к циклу жизней «гильгуль» иудаистской культуры и даже к концепции метемпсихоза, присущей Древней Греции.

Он пишет на доске: КАРМА, ГИЛЬГУЛЬ, МЕТЕМПСИХОЗ.

– Если вернуться к истокам, то о переселении души из тела в тело подробно рассказано египетскими иероглифами еще в Древнем Царстве, то есть за три тысячи лет до нашей эры.

В аудитории слышатся только характерные звуки ввода текста в компьютеры.

– Вот вам начало ответа на вопрос, кто этот индивидуум, это невидимое существо – «истинное мы», вечное первоначальное, которое нас определяло бы. Иными словами, нематериальная душа, странствующая от жизни к жизни, от тела к телу. Продолжим наш анализ, если не возражаете. Можно выдвинуть две гипотезы для ответа на вопрос, кто мы и что с нами будет. Первая: после нашей смерти ничего не произойдет. В данный момент вы – всего лишь шматок теплой плоти на стуле, а я – другой шматок теплой плоти, только на кафедре. В этом случае наше будущее – деградировать день за днем, а потом умереть. На этом все кончится, не так ли? Каждый будет медленно гнить в своем гробу, пока от него не останется кучка костей, фотографии в альбоме и воспоминания в памяти потомков, которые постепенно нас забудут.

В зале опять посмеиваются.

– Вторая гипотеза такова: мы уже прожили другие жизни и проживем еще. Тогда каждое существование – как часть огромной саги, истории нашей бессмертной души.

Он выдерживает паузу, внимательно глядя на свою аудиторию.

– Вопросы?

Руку поднимает Николя.

– У меня опять не столько вопрос, сколько замечание. По-моему, то, что вы рассказываете, здорово смахивает на… вы уж простите, не нахожу другого слова… на самый отъявленный вздор.

В амфитеатре «Ришелье» дружное возмущение.

– Вы обмолвились о так называемой «душе»? Ну так это же не наука, а очковтирательство. Это не только иррационально, но и глупо. Самые серьезные философы, что Ницше, что Шопенгауэр, доказали абсурдность этих измышлений, устраивающих только наивные и суеверные умы. Религия для того и возникла, чтобы помогать справляться со страхом неведомого, а наивысшее неведомое – это наша посмертная участь. Разве разумно воображать, что кто-то супермогущественный, создатель всего сущего, все на свете решающий, следит за нами, вознаграждает и карает? Не говоря о том, что с ним никто никогда не встречался! Этот обман породил поколения лентяев-попов, богатевших на утверждении, что только они могут спасать души.

У Александра нет времени на ответ. Хорошо продуманная атака продолжается:

– Вы цитируете Тейяра де Шардена. Напомню вам, что, прежде чем стать философом, он был священником-иезуитом! Что до ваших ссылок на древние религии, то все они принадлежат исчезнувшим или архаичным цивилизациям. Напрашивается вывод: ваше построение неустойчиво. Вера в бессмертную душу опирается на архаичные суеверия без всякого научного обоснования, на интуитивные предположения немногочисленных ясновидцев, процветавших благодаря чужому невежеству и страху. Ей не место в таком уважаемом учебном заведении, как Сорбонна. Вам, бывшему президенту этого университета, следовало бы быть серьезнее.

Студенты ерзают в ожидании реакции Александра Лонжевена.

– Молодой человек, – начинает тот спокойно, немного поразмыслив, – у меня есть гипотеза, что в вашей предыдущей жизни произошло некое событие, настолько травматичное, что теперь вы не можете поверить в переселение душ. Думаю даже, что вы мните своим долгом чернить эту концепцию… в вашей текущей жизни.

Слышен смех тех, кого забавляет этот поединок. Но Николя не намерен отступать. Не отвечая на вопрос, он встает и бросает Эжени:

– Встречаемся в «Робеспьере».

И он покидает аудиторию, громко хлопнув дверью в знак возмущения.

42.

Эжени ждет, пока разойдутся студенты, у которых после лекции ее деда возникли вопросы. Она смотрит на него с нежностью. В свои 73 года, при лишнем весе, он остается элегантным, всегда повязывает галстук к небесно-голубому костюму, не забывает приколоть к лацкану розетку Почетного легиона.

– Эжени, моя дорогая! Так и думал, что это ты там, рядом со студентом, бросившим мне вызов.

– Не сердись на Николя, он…

Она хочет объяснить, что он вечно критикует профессоров и уже донимал так же Рафаэля Герца и ее отца, но передумывает и вместо этого говорит:

– Что поделать, современный молодой человек.

– Не слушать старых хрычей вроде меня – это современно?

Она улыбается:

– В каком-то смысле да, дедуля. Сейчас слушают только сердитых.

– Ты права, дорогая, только таких приглашают на телевидение. Умеренные люди больше никого не интересуют. Благоразумие – признак старомодности.

– К тому же Николя несет ответственность перед НСП и считает своей обязанностью интересничать, так он вербует в нашу ячейку новичков.

– В «нашу»? Ты что же, входишь в…

– Ты же знаешь правило: в двадцать лет глупо не быть революционеркой, в сорок глупо все еще ею быть… Мне двадцать три. Логично, что мне тоже хочется свергнуть существующую власть. Так что – да, я вступила в Неосталинистскую партию. Я верю в антибуржуазную революцию. Я хочу изменить этот мир, где людей эксплуатируют, где все больше бедняков, побирающихся на улицах. Я всегда буду на стороне слабых, борющихся против богачей.

Александр смотрит на внучку и качает головой:

– Понимаю… У нас с твоей бабушкой тоже было ультралевое прошлое. А потом мы стали родителями. – Внезапно он грустнеет. – Вчера вечером я навещал в больнице Мелиссу. По-моему, она в хороших руках. Я говорил с ее лечащим врачом, индийцем. Он рассказал мне об иммунотерапии.

– Это профессор Ганеш Капур, – кивает Эжени. – Поразительно, что маму будут спасать ее собственные клетки, выращенные в организме кролика…

– Рене рассказал мне о драке в кафе «Робеспьер» позавчера, о столкновении с рэпером, о вашей вчерашней контратаке на факультете Ассас. По-моему, ты слишком рискуешь.

Девушка пожимает плечами:

– Из твоих уст это комплимент. Папа рассказывал, как ты вызвал его на дуэль на шпагах, прежде чем принять в университет.

– Неужели? Это было в шутку, ты же меня знаешь. Но правда то, что я был тогда на двадцать килограммов легче и увлекался фехтованием. После этого у нас с Рене были невероятные приключения…

– Поиски Пророчества о пчелах?[10]

Александр молча смотрит на внучку:

– Вижу, ты в курсе.

– Мама попросила папу научить меня технике регрессии, которую она называет V.I.E. Но о своих собственных регрессиях он говорит очень уклончиво…

– Насколько я понял, мы сталкиваемся с твоим отцом уже во многих жизнях и вместе пускаемся в занятные приключения…

Александр и его внучка спускаются с возвышения и, беседуя, покидают амфитеатр.

– Ну и как V.I.E.? – спрашивает он. – Сработало?

– Более чем! – восторгается Эжени. – Я попала в первобытные времена. Это просто сумасшествие! Кажется, я видела зачатки того, что происходит сейчас. Мама попросила меня заняться V.I.E., чтобы прочувствовать нависшую над человечеством угрозу. Она назвала днем возможной катастрофы пятницу 13 октября.

Александр замирает посреди коридора и чуть не сталкивается с группой студентов, спешащих в противоположную сторону.

– Вот как!..

– Прежде чем потерять сознание, мама говорила о сплачивающихся мракобесных силах и о разрозненности сил света. Она настаивала, чтобы мы не сидели сложа руки, чтобы не дали разразиться Апокалипсису.

– На каком уровне Мелисса увидела угрозу? На мировом, геополитическом, на национальном? Может быть, на уровне университета? – спрашивает Александр.

– Ее трудно было понять, к тому же я не знала, о чем она толкует… Но у меня сложилось впечатление, что она вела речь сразу обо всем. Может быть, даже не о трех этих уровнях, а о четырех, включая клеточный, потому что ее лейкоцитам нужно бороться с черными клетками ее опухоли.

Они выходят в главный двор, запруженный студентами.

– Еще она просила меня найти мою родственную душу… – говорит Эжени.

За воротами Сорбонны она зажигает сигарету. Ее дед разгоняет ладонью дым.

– Ты так и не избавилась от своей дурной привычки…

Внучка чмокает губами, изображая поцелуй, и с улыбкой продолжает:

– Если скоро конец света, то я тороплюсь получать удовольствия.

– Да, но если суметь помешать катастрофе, то жаль будет умереть от рака легких…

– Хватит нравоучений, дедушка. Курение – мой лучший способ расслабиться. А еще оно помогает мне думать. Дай мне наделать ошибок. Я уже не младенец!

– Сильный аргумент. Но мне показалось, что лучше всего тебя расслабляет посещение твоих прежних жизней?

– Одно не противоречит другому. – Она выпускает дым.

Рядом кафе «Ле Руаяль», Александр предлагает выпить кофе. Они садятся на террасе, где можно курить, и делают заказ.

– Что, если все это выдумки? Если нет никакой реинкарнации? Если ты всего лишь галлюцинируешь под папиным влиянием? И нет никакой Библиотеки Акаши? Вдруг у мамы бред, вызванный ее болезнью? Вдруг нет никаких родственных душ? Что, если все это – лишь плод нашего воображения, всегда охочего до подобных диковин? Возможно, что наше сознание – всего-навсего сочетание электрических и химических процессов.

– Ты прослушала мою лекцию и знаешь, что я иного мнения…

– Меня немного разочаровало то, что ты уклонился от спора с Николя.

Александр Ланжевен хмурится:

– Ладно, попробую объяснить. Верно, ни у кого нет доказательств существования вечной души. Все это – одна интуиция. Пока еще не изобретена машина для улавливания присутствия души вне тела. Но, знаешь, до знакомства с твоим отцом я сам был картезианцем. Совсем как святой Фома, я верил только в то, что видел, а потом…

– …а потом папа тебя прельстил?

– Благодаря ему я будто вспомнил что-то, что всегда знал, но забыл.

Озадаченная этим ответом, Эжени пристально смотрит на деда.

– Феномен дежавю?

– Скорее состояние дежавю, – поправляет он ее. – У меня возникло впечатление, что моя страсть к средневековым рыцарям объясняется тем, что я сам им был. Это впечатление не покидает меня с раннего детства. Я люблю биться на мечах, люблю геральдику, занимаюсь верховой ездой. Топор, копье, палица – предметы, сами собой ложащиеся мне в ладонь. Регрессии, с которыми меня познакомил Рене, позволили найти объяснение. Этот опыт мне понравился. То, что мы потом пережили вместе при поисках Пророчества о пчелах, окончательно меня убедило.

– Серьезно?

– Лично я считаю, что каждый воспринимает эту тему по-своему. Это восприятие может со временем меняться в ту или иную сторону. Сознаюсь, я тоже порой сомневаюсь и говорю себе, что выдумал все эти прошлые жизни, которые якобы прожил…

Для нее облегчение узнать, что у него нет непоколебимых убеждений.

– В конце концов, это всего лишь игры разума, вроде сновидений, – признает он.

Им приносят две чашки кофе. Эжени кладет в свою несколько кусочков сахара и тщательно перемешивает ложечкой.

– Почему ты перестал, дедушка?

Александр одним глотком выпивает свой эспрессо.

– Побывав в одной из своих прежних жизней, о которой я, пожалуй, не стану распространяться, я многое понял о своей теперешней жизни. Много интимного, тревожного. Иногда мне кажется, что лучше бы я всего этого не знал.

– Это про любовь?

– Не настаивай, милая. В общем, у меня возникло чувство, что порой лучше не знать или жить в отрицании комфортнее, чем знать… Вот почему я перестал практиковать регрессии.

Александр знаком просит принести им еще два кофе.

Его внучка долго молчит, а потом говорит:

– По словам отца, он знал Летурга, министра образования, покончившего с собой после кончины жены, его родственной души. Он сказал, что это как попугайчики-неразлучники, не выживающие после смерти своей пары.

– Пьер Летург? Я тоже хорошо его знал. Возможно, твой отец прав, но там есть и другое… Конечно, Пьер прирос душой к своей жене Пьеретте, но притом он еще и придерживался очень твердой позиции касательно секуляризма. Он отстаивал ряд пунктов программы по истории, связанных со Второй мировой войной, а еще он хотел, чтобы сохранялась память об убийстве Самюэля Пати и Доминика Бернара[11]. На его жизнь покушались. Ассоциации родителей учеников давили на него, чтобы он согласился на изменение программы. Он не уступал, за это его поднимали на смех, угрожали убить, раздували кампанию шельмования в Интернете. Пьер был политиком и терпел последствия этого. Другое дело Пьеррета, для нее невыносимо было глумление над мужем. Она впала в депрессию, дальше – ураганный рак.

Оба какое-то время молчат.

– Вот тебе сила мысли, – бормочет Александр. – Она способна убивать.

– Ты веришь в родственные души? – спрашивает его Эжени. – Папа считает, что лучше с ней не встречаться, потому что ее утрата станет невыносимой.

– Что ж, мне удалось с ней разминуться… – отвечает Александр со смехом. – Я трижды женился и трижды разводился. Нынче, в семьдесят три года, я холост и посещаю сайты знакомств.

Им приносят еще два кофе. Эжени торопится сменить тему.

– Скажи, дедуля, какая у тебя политическая ориентация?

Александр Лонжевен качает головой:

– Партия центристов, к которой я принадлежу, чахнет день ото дня. У меня тоже впечатление, что на свет постепенно наползает тень и что разговоры об умеренности все хуже слышны за криками экстремистов, лезущих на экраны. Я же говорю: разумные люди не так владеют умами, как крикуны. Мы, Центристская партия, не лжем, не занимаемся демагогией. Логическое следствие этого – нас хуже слышно, за нас меньше голосуют на выборах.

Он смотрит на внучку:

– Полагаю, ты знаешь эту историю с программой «Карл Великий 2.0»? Так вот, я слышал в новостях, что Виолэн Гароди готовит забастовки и разные «сюрпризы» для президента Элизабет Риволь. Ты состоишь в ее партии неосталинистов, ты в курсе, на что она намекает?

– Уж не ждешь ли ты, что я стану на тебя шпионить? – удивляется Эжени.

– Я хочу понять, как защитить республику.

– Извини, дедуля, я не предам друзей, чтобы доставить тебе удовольствие. Я столько воевала плечом к плечу с ними, что теперь они – мои боевые товарищи. И потом, признаюсь тебе, Николя – мой жених.

Она смотрит в свой смартфон.

– Мне пора туда.

Она допивает кофе, чмокает деда в щеку и бежит в кафе «Робеспьер».

43.

Николя опять играет в «LE JEU DE LA VIE»[12].

– Ты первая, – говорит он Эжени под какофонию, сигнализирующую о конце партии.

Он тянется к ней, чтобы поцеловать, но она отворачивается.

– Какие-то проблемы?

– То, что ты нападаешь на Рафаэля Герца, – это еще ладно, я его не знаю. Но когда ты наскакиваешь сначала на моего отца, а потом на деда, это меня глубоко ранит.

– Хватит кривляться! Наша цель – опрокинуть старый мир, мир динозавров. Как ты насчет сыграть?

В этот раз она отказывается.

– Я говорю серьезно, Николя.

Он складывает руки на груди и смотрит на нее не отрываясь.

– Ты меня любишь? – звучит неожиданный вопрос.

Эжени застигнута врасплох.

– Что?.. – бормочет она.

– Я спрашиваю, любишь ли ты меня.

– Обычно этот вопрос задает девушка, – смущенно отвечает она.

– Не всегда. Его задает тот, у кого крепнет чувство, что другой готовится с ним расстаться. Ты так на меня злишься за то, что я сказал в аудитории? Забыла, что именно там мы можем вербовать новых членов? Для этого я должен быть заметным…

Она вынимает из пачки сигарету, выходит из кафе, садится на террасе и закуривает. Николя садится рядом, с сигарой.

– Как ты думаешь, мы с тобой уже были знакомы в прошлой жизни? – спрашивает Эжени Николя, обрезающего кончик сигары.

– Какой странный вопрос…

Он закуривает, она выдыхает сигаретный дым.

– Может, все-таки ответишь?

– Сама знаешь, я не верю во все эти глупости.

Чувствуя ее огорчение, Николя пытается исправить положение.

– То, что я думаю, не имеет никакого значения, все равно мы не можем узнать, существуют прошлые жизни или нет.

– А вот и можем, есть способ, называется «регрессивный гипноз».

– Только не говори, что ты в это веришь. Только не ты!

Она видит по его глазам, что его не переубедить, и провожает взглядом свое облачко дыма.

– Представим, что у нас несколько жизней…

– Это был бы кошмар… – перебивает ее Николя. – Жизнь без конца? Родиться, вырасти, помереть – и все по новой? Жуть!

Она вспоминает мудру, которую ей показал профессор Капур, и поочередно прикасается кончиком каждого пальца к подушечке большого.

Са… Та… На… Ма… Родиться. Вырасти. Умереть. Возродиться.

Николя ищет доводы.

– Лично мне нравится в смерти то, – говорит он спустя некоторое время, – что это конец, как у фильма. Если бы существовала реинкарнация, то жизнь была бы не фильмом, а сериалом.

Она находит его метафору удачной. Николя, довольный первым успехом, кидается в образовавшуюся брешь.

– Начало, середина, конец. Яснее ясного. Как роман: прочитываешь до последней страницы и ставишь на полку. Если ты бессмертная душа, то книга никогда бы не кончалась, страницы множились бы, такую книгу никогда никуда не уберешь.

– Или может появиться другая книга, продолжение прежней. Как в трилогиях.

Была не была, будь что будет.

– Я экспериментировала с регрессивным гипнозом.

– Нет, Эжени!..

– Я верю в это, как верю в то, что тело может плыть в морской воде, потому что я уже плавала.

Он смеется, но, видя, что она это серьезно, сразу перестает.

– И как все прошло? – ехидно осведомляется он.

– Я очутилась в первобытном времени.

– Ты «поверила», что с тобой это произошло, – возражает Николя. – Это всего лишь игра твоего воображения, Эжени. Таков принцип гипноза: наверное, отец отправил в твой мозг образы, а ты убедила себя, что они сами там родились.

– Я тоже так подумала, но некоторые детали показались мне…

– Ты же не пытаешься меня переубедить, Эжени? – усмехается он.

– Я просто говорю тебе, что прошла через это и что это работает…

Ей хочется показать ему свой альбом с рисунками, но тут появляются Луи и Морган, следом за ними еще дюжина партийцев. Все здороваются и заходят в кафе, идут в его заднее помещение, усаживаются вокруг стола под портретом кровавого тирана, которого когда-то почтительно величали «отцом народов».

– Что ж, начинаем наше собрание, – говорит Николя, оставшийся стоять. – Я получил директивы от депутата Гароди. Во-первых, она поздравляет нас с успехом акции в Ассас. Говорит, что фашисты не должны чувствовать себя в безопасности даже на своей территории. Она намерена снабдить нас всем необходимым, если мы решим продолжить такие смелые акции.

Это сообщение принимается с удовлетворением.

– Как известно, правительство назначило министром народного образования компьютерную программу. Некомпетентный министр заменен искусственным интеллектом. Можно подумать, что это научная фантастика, но нет, это реальность!

Некоторые смеются, но Эжени, севшей позади, не до смеха.

– Знаете, почему они решили назначить на этот пост компьютер? Потому что он не воспринимает оскорбления, любые манифестации, забастовки, разоблачения для него пустой звук!

Снова смех. Николя ударяет кулаком по столу.

– Но мы не допустим, чтобы судьбу учащихся этой страны решала какая-то программа!

– Матрица не пройдет! – подхватывает Морган.

– Мы обязательно должны отреагировать. Отсюда решение Виолэн Гароди внести вотум недоверия правительству. От нас она ждет поддержки: наша задача – занять университет, как Даниэль Кон-Бендит в мае 1968 года. Она требует, чтобы мы послужили коктейлем Молотова, тем порохом, который разожжет революцию сначала в стране, а потом и во всем мире!

Эжени вздыхает.

Это то, чего боялась мама… Хаос посеет не кто-нибудь, а мои собственные друзья!

– Виолэн предполагает следующие этапы: первый – блокада школ и университетов. Этим займемся мы, мы ведь больше других связаны с системой образования. Дальше начнутся забастовки в госучреждениях, на железной дороге, в аэропортах. Нам понадобится поддержка водителей-дальнобойщиков, чтобы они перекрыли дороги, и мусорщиков, чтобы перестали вывозить отходы.

Оратор умело чередует тезисы и паузы.

– Виолэн на нас рассчитывает. Сейчас или никогда! Товарищи, революция начинается, нам предстоит потрясти мир. Представляете, какой это шанс перестать быть свидетелями и стать творцами Истории? Мы будем могильщиками старого мира.

Все только за. Одна Эжени как воды в рот набрала.

– Мы будем координировать наши действия в социальных сетях. Правительство хочет нас контролировать при помощи компьютеров? А мы помешаем им при помощи Интернета.

Ячейка НСП поддерживает это предложение.

– Сначала студенты и преподаватели не смогут входить в Сорбонну и выходить из нее без нашего разрешения, но занятия будут идти как всегда. Мы превратим лекционные аудитории в трибуны для выплеска нашего гнева. Оккупированная Сорбонна послужит нам цитаделью, откуда мы будем организовывать манифестации в Латинском квартале.

– Нашему примеру должны последовать другие университеты, – считает Морган.

– Наша задача – так дестабилизировать власть, чтобы прошло предложение Виолэн Гароди о вотуме недоверия.

– Когда начнем? – спрашивает Луи.

– Завтра в десять утра. Ложитесь спать пораньше. Не забудьте принести все необходимое на случай сопротивления. Мы будем собаками-пастухами, гонящими стадо в нужную сторону для слаженности всех действий. Приводите всех своих друзей и знакомых. Цель – собрать не менее трехсот человек, а те приведут за собой других. По моим подсчетам, соберется до десяти тысяч человек. Думаете, получится?

Все выражают свое согласие криками и воздетыми кулаками. Все, кроме Эжени.

– Поужинаем сегодня вечером? – обращается к ней Николя.

– Ты сам сказал: чтобы завтра быть в революционной форме, лучше раньше лечь, – иронизирует она.

44.

Эжени сидит у изголовья матери, когда в палату входит профессор Ганеш Капур. Александр тоже здесь.

– Как она? – спрашивает врача Эжени.

– Как видите, все еще в искусственной коме. – Помолчав, врач продолжает: – Кролик уже обучает лейкоциты борьбе с раковыми клетками. Лейкоциты будут бомбардировать опухоль, чтобы она не давала метастазов.

– Можно мне взглянуть на кролика? – спрашивает Эжени.

Капур не против. Они идут вдвоем через всю больницу в белую палату, там стоят клетки с бирками, на которых написаны фамилии больных. На одной написано «МЕЛИССА ТОЛЕДАНО, РАК СЕРДЦА».

Кролики – наши спасители, думает Эжени.

– Кроликов выпускают на прогулку? – интересуется Эжени.

– Мы заботимся о полной стерильности. Вся их энергия должна идти на производство клеток для бомбардировки опухолей.

– А что потом? Что будет с этими кроликами?

– Их… отдадут.

– Куда? В рестораны?

Эти кролики – мученики за человеческое здоровье. Возможно, их участь – попасть в рагу, но потом они вознесутся в кроличий рай и получат там хорошие очки.

– Вчера вы назвались буддистом, – напоминает Капуру Эжени.

– Верно.

– Тогда вы знаете, наверное, что такое Библиотека Акаши?

– Вы о ней слыхали? Другое ее название в священных индуистских текстах – «Брихадараньяка-упанишада», «большая лесная книга». Она восходит к 800 году до нашей эры. Эта знаменитая библиотека – некое памятное место в небесах, в ней собраны повествования о человеческих жизнях.

– О будущем в них тоже говорится?

– Да, как ни странно. Это правда о прошлом и некий прогноз будущего. Слово «акаша» означает «свет». Но понимать это можно по-разному. Для некоторых это что-то вроде радиоволны, на которую можно настроиться, для других – конкретное место в пространстве.

– А что это для вас, профессор Капур?

– Я думаю, что правду о перерождении и о Библиотеке Акаши можно узнать только после смерти. А в остальном… это всего лишь милые истории, без малейшего научного обоснования.

– Разве не вы научили меня мудре Са Та На Ма, связанной с реинкарнацией?

Капур отвечает с невозмутимым видом:

– Я часто учу этой мудре родных моих пациентов. Она позволяет легче принять возможность… Вы понимаете.

…маминой смерти.

Белый кролик не сводит с них своих больших красных глаз, сильно заинтересованный новой посетительницей.

45.

Маски на стенах отцовской квартиры не перестают ее завораживать. В этот раз они кажутся ей еще более выразительными.

Эжени снимает куртку и садится в гостиной на диван. Ее отец приносит две чашки и большой чайник душистого чая с жасмином. Наслаждаясь чаем, дочь рассказывает о собрании ячейки неосталинистов в кафе «Робеспьер».

– Думаешь, это то самое, что имела в виду Мелисса? – спрашивает ее Рене.

– Во всяком случае, назревает опасное столкновение…

– А этот Николя… ну, твой жених… вожак неосталинистов… отдает себе отчет, ЧТО он может спровоцировать?

– Он считает это справедливой борьбой бедных с богатыми. А еще его сжигает ненависть к отцу, бывшему леваку, ставшему, как говорит Николя, циничным капиталистом.

– Ох уж эта наследственность…

Она закуривает, отец недовольно морщится. Она знает, что он, как и ее дед, хочет, чтобы она бросила курить, но у нее не хватает на это силы воли.

– Помнится, я читала в «Энциклопедии относительного и абсолютного знания», что на 25 % на нас влияет наследственность, на 25 % – карма, остальные 50 % – это свобода воли… – говорит она. – Николя невдомек, что он борется против собственной наследственности, что это – главное, что им руководит.

– Он отказывается походить на отца и тем самым делает его стержнем своей жизни: отец превращается в его главный ориентир, – комментирует Рене.

Николя пойдет по стопам отца, додумывает Эжени.

– Ты тоже находишься под воздействием… сигареты. Пойми, содержащееся в ней вещество руководит твоими поступками, твоим настроением.

– Умоляю, папа, прекрати… Только что я спорила на эту тему с дедушкой, теперь ты туда же! Это мой последний клочок свободы.

– Скорее, это твоя зона саморазрушения. Я думал, что болезнь матери заставит тебя одуматься. Если я потеряю вас обеих, это меня прикончит.

Эжени придвигается к отцу и кладет руку ему на плечо:

– Папа, мы сто раз это обсуждали, ты знаешь, что я не передумаю. Позволь мне хотя бы такую дурость. Да и не собираюсь я умирать, по крайней мере, пока.

Он тяжело вздыхает, борясь с желанием высказать все начистоту, как вдруг раздается звонок в дверь. Он забирает у курьера заказ – пиццу на двоих.

Сидя у низкого столика, они едят прямо из картонной упаковки. Потом Эжени встает и, продолжая есть, подходит к старинной на вид венецианской маске.

– Напоминание о твоих прежних жизнях? – спрашивает она отца, указывая на маску.

Рене не отвечает.

– Ты еще не рассказывал мне, что повидал в своих странствиях. Есть секреты, которые ты хотел бы сохранить?

– Если хочешь знать, я прожил уже сто одиннадцать жизней. Нынешняя – сто двенадцатая. Два десятка своих жизней я исследовал вдоль и поперек.

Эжени считает маски на стене, на это уходит немало времени.

– Как видишь, масок ровно сто одиннадцать, – говорит ей отец.

Она подходит к японской маске и гладит ее ладонью.

– Ты жил в Японии.

– Побывал самураем примерно в XVII веке. Об этой жизни я не люблю распространяться: в ней я перебил кучу народу без малейших угрызений совести. В те времена убийство считалось искусством и долгом. К тому же я всего лишь повиновался своему дайме – это что-то вроде японского барона. Но я не был знаком со своими жертвами и убивал, не зная причин. Бывало, что даже с удовольствием.

– Искусство?.. – переспрашивает шокированная Эжени.

– Ты должна понять одну вещь: прежние жизни нельзя судить, исходя из наших нынешних ценностей. Да, бывают времена и страны, где поступки, кажущиеся нам теперешним отвратительными, считаются в порядке вещей, даже поощряются.

– Можешь привести примеры? – спрашивает она, не очень-то стремясь получить ответ.

– Например, покупая катану, японскую саблю, можно было попробовать ее за лавкой на приговоренных к смерти: отсечь кому руку, кому ногу, кому и голову. Так проверялось качество лезвия.

– Ужасно!

– Это ты еще не знаешь о нашей половой жизни… Поскольку мы были неженатыми бездетными воинами, верхом утонченности были… лебеди.

– Лебеди? То есть как лебеди? Ты хочешь сказать…

– Мы их… Словом, мы вступали с ними в интимные отношения… В кульминационный момент мы отрубали им голову, чтобы судорога в момент смерти птицы вызвала еще более сильные ощущения.

– Отвратительно!

– Каких только ужасов я не пережил, практикуя V.I.E… Будешь много путешествовать в прошлое, тоже столкнешься с удивительными поступками, оставляющими далеко позади все описанное в книгах. Историки и этнологи знают не все. Есть такие жизни, куда лучше не соваться.

Эжени вспоминает, как сапиенсы пожирали неандертальцев.

– Понимаю… Ты видел много неизвестных примеров свирепости?

– Знать правду не всегда приятно. Даже без войн и убийств «нормальная» человеческая жизнь порой оказывалась чрезвычайно изнурительной. Например, современная анестезия существует с 1900-х годов. До этого хирургические операции и удаление зубов делались, так сказать, по живому.

Эжени содрогается, представив, что ей рвут зуб без обезболивания. Она останавливается перед смеющейся африканской маской.

– А роды! Конечно, тоже без анестезии… Это был опасный для жизни момент. Смертность новорожденных и младенцев была очень высока, как и риски для жизни матерей.

– Это именно то, что я хотела с тобой обсудить, папа.

– Роды? – напрягается отец. – Ты беременна?

– Наоборот, только родилась. Ну, в моем последнем опыте с V.I.E.

Он облегченно переводит дух.

– В общем, в этом не было ничего… хорошего, – продолжает молодая женщина. – Рождение – весьма обескураживающее переживание. Дни похуже, чем у моего кота: ровно ничего не происходит, кроме моего плача. Тогда мне дают грудь, и я сосу, или я испражняюсь, и меня заново пеленают. В промежутках я дрыхну, потом все повторяется. Я даже не смогла выяснить, в какую эпоху и в какой стране родилась. Именно по этой причине мне потребовалась твоя помощь.

Рене подливает ей чаю:

– Совсем забыл тебе сказать: ты можешь «перепрыгивать» через неинтересные моменты своей прежней жизни и сразу переходить к интересным.

– Это как ускорение воспроизведения, когда в фильме встречается затянутый, скучный эпизод?

Она садится на диван и пьет чай с жасмином.

– Именно так, – подтверждает отец. – Можно вообще прыгать от сцены к сцене без ускорения.

– И как добиться такого чуда?

– Все дело в дозировке: ты отдаешь 90 % своего сознания той, кем ты была и кто действует, а 10 % оставляешь себе теперешней, наблюдающей. Эти 10 % контролируют протекание сцены.

– Я не вполне понимаю, папа.

– Вернемся к метафоре с кино: скажем, 90 % твоего сознания переживают сцену, а 10 % держат пульт и могут переноситься прямо в интересные моменты.

Эжени вспоминает, что во время сеансов V.I.E. ей действительно казалось иногда, что на заднем плане оставалось ее самоощущение, Эжени Толедано, современной молодой женщины, наблюдающей, как живет Пус в своем доисторическом времени.

– Мне все-таки хочется, чтобы ты был моим проводником и показывал, как совершать эти прыжки во времени.

– В таком случае, если ты готова, мы отправляемся. Но предупреждаю: изучение целой жизни может затянуться, поэтому займи позу, в которой сможешь долго оставаться неподвижной.

Пока он относит на кухню картонки из-под пиццы, Эжени задергивает занавески, зажигает свечи и садится на диван, подобрав под себя ноги. Отец, вернувшись в гостиную, садится напротив дочери на стул.

Слушая отцовский голос, Эжени закрывает глаза, спускается по десяти ступенькам, вставляет ключ в замочную скважину большой двери своего подсознания, переступает через порог и направляется к двери номер 1.

46.

Душа Эжени открывает глаза и оказывается в теле новорожденного. Она видит свои пухлые ручонки и размытый мир над колыбелью, где лежит.

Она одна в комнате. Откуда-то издалека до нее доносится голос отца:

– Ты там?

– Да.

– Хорошо. Теперь сформулируй желание: перейти к следующей важной сцене в жизни этого человека.

Эжени сосредоточивается и думает:

Прыжок в следующий важный момент.

Какой-то вязкий поток переносит ее в следующую сцену.

Первое, что она улавливает, – звуки трения. Одновременно она чувствует запах мокрой земли и горелой древесины. Картинка становится четче, она видит кувшины, кружки и кубки на полках.

Справа от нее сидит седобородый мужчина, перед ним гончарный круг на оси, он вращает его ногами. На нем бежевая льняная туника с красными полосами.

Интуиция подсказывает Эжени, что это ее «новый отец» в этой «новой жизни» после жизни Пус.

Чуть дальше женщина в такой же бежевой тунике расписывает вазу. На ней ожерелье из кусочков керамики.

Это моя новая мать.

Она опускает глаза и видит свои руки – руки девочки лет десяти.

– Иштар! Хватит витать в облаках. Уже готово, клади!

Значит, меня зовут Иштар…

Девочка, в которую она вселилась, отвечает:

– Я сейчас, мама.

Эжени понимает язык матери, каким бы он ни был, потому что сама на нем говорит.

Девочка берет дощечку с глиняными пирамидками и кладет ее в печь.

– Получилось? – спрашивает голос невидимого отца.

– Да, я «внутри» девочки, в гончарной мастерской. Девочку зовут Иштар.

– Иштар… Имя может быть месопотамским. По-моему, еще оно было распространено у аккадцев, вавилонян и ассирийцев. Уже появляется какое-то представление о народе, эпохе и месте.

– Здесь тепло, мои мать и отец не узкоглазые, у них светлая кожа.

– Теперь, когда ты поняла принцип прыжков во времени, я предоставляю тебе самостоятельно управлять путешествием по этой жизни. Применяй все пять чувств и присматривайся к деталям, чтобы потом все зарисовать и показать мне.

Эжени опять сосредоточивается на гончарной мастерской.

Девочка, в которой пребывает ее душа, разрисовывает готовые глиняные тарелки. Ее узоры проще, чем у матери.

У входа в мастерскую лежит лохматая собака, она неотрывно смотрит на людей. Приходит мужчина, желающий купить кружку. Мать девочки встает и показывает ему кружки разных размеров, стоящие на столе.

– Проводи покупателя наверх и покажи ему остальное, – велит она дочери.

Девочка поднимается по лестнице в комнату с большим балконом. Там множество амфор и кружек, расписанных и простых. Пол покрыт циновками из тростникового волокна.

Посетитель поворачивается к ней и треплет ее по щеке.

– Какая расторопная! Сколько тебе?

– Двенадцать лет, – отвечает она. – Вам какую?

Мужчина рассматривает кружки, берет одну, с синими рыбками. Девочка испытывает гордость: это ее роспись.

Внизу отец называет покупателю цену, тот торгуется, они приходят к согласию, покупатель платит и уходит с кружкой.

Отец достает мягкую глиняную табличку и что-то записывает на ней заостренной камышовой палочкой.

– Объясни мне, что ты делаешь, – просит Иштар.

Отец с улыбкой гладит ее по голове и показывает ей табличку.

– Это – название товара, это – количество проданных штук, это – цена.

– Научишь меня? Мне так хочется уметь писать и считать!

– Это не для девочек, милая, сама знаешь. Ты – рисовальщица, у тебя хорошо получается. Вот и продолжай. Всегда надо стараться в том деле, к которому у тебя талант, а не терять время на занятия, не предназначенные для твоего пола.

– Но потом я…

– Потом, – перебивает ее отец, – ты будешь, как другие женщины: выйдешь замуж, займешься детьми, стряпней, домашним хозяйством.

И он опять гладит ее по голове.

Эжени чувствует, что девочка огорчена из-за того, что ей нельзя учиться письму и счету. Сама она разочарована тем, что девочка не смеет пойти против своего отца.

Иштар сжимает кулачки, глотает обиду, закрывает глаза.

Молодая рыжая женщина считает эту ситуацию крайне несправедливой.

Прыжок в следующий важный момент, приказывает она себе.

Картина вокруг нее размывается и сменяется другой, постепенно приобретающей четкость.

Иштар сидит рядом с юношей лет четырнадцати на берегу реки. Глядя на свои руки, Эжени решает, что девушке, в которую она вселилась, примерно столько же, сколько ему.

– Получилось, Иштар! Я сдал экзамен! Меня приняли в школу писцов, – гордо сообщает он.

– Повезло тебе, Энлиль. Я тоже об этом мечтаю. Всегда хотела научиться писать и считать. Но отец говорит, что это неженское дело, что мы имеем право рисовать, а знать буквы и цифры нам нельзя.

– У мужчин и женщин одинаковые мозги.

– Я тоже так думаю. Но мой отец другого мнения.

Тогда Энлиль берет веточку и водит ее кончиком по мягкой грязи.

– Если хочешь, я тебя научу.

– Правда? Научишь меня? Спасибо, Энлиль!

Она обнимает его и чмокает в щеку. Парень заливается краской.

– Главное, держи эти знания при себе, Иштар. Если никому не скажешь, то у тебя не будет неприятностей ни с отцом, ни с кем-то еще.

К огромной радости девушки, Энлиль начинает учить ее писать и считать. Это доставляет ей огромное удовольствие, она испытывает к своему юному учителю бесконечную признательность. Она внимательно слушает его, быстро все усваивает и уже пишет на речной грязи буквы и цифры. У нее получается с удовольствием выводить целые строчки. Это то, что она больше всего любит: когда она пишет и считает, ее наполняет чувство, близкое к чистой радости.

Прыжок в следующий важный момент.

Опять большая комната с печью и с гончарным кругом. Она видит отца и еще дюжину мужчин. В глубине комнаты лежит ее мать. Все жестикулируют и завывают, потом несут неподвижное тело к лестнице, ведущей в подвал. Иштар разрешают спуститься с ними.

В подвале три закрытых деревянных гроба и один открытый, в него кладут тело матери Иштар. Ее отец кладет туда украшения и одежду, потом накрывает гроб крышкой. Мужчины опять молятся. Один идет наверх за собакой. Ей перерезают горло и кропят кровью гроб. Другой мужчина приводит раба, Иштар его знает: каждое утро он прибирается в их доме. Его тоже убивают, его кровь течет на крышку гроба.

Иштар знакома с этими погребальными ритуалами. Души ее любимой собаки и услужливого раба проводят душу ее матери на небеса и будут прислуживать ей на том свете.

Она знает, что принесение в жертву любимого животного или полезного человека доказывает любовь живых к умершему. Большинство довольствуется принесением в жертву пойманных на улице крыс и голубей, но с точки зрения Иштар – это неуважение к усопшему.

Мужчины копают в каменистой земле подвала две ямы и зарывают в них раба и собаку.

Иштар чувствует сильный запах. Так пахнет разлагающийся труп ее матери и кровь жертв, на запах слетаются мухи, подвал наполняется их жужжанием.

Наконец все покидают подвал и вместе приступают к поминальной трапезе. Главное блюдо – чечевичная похлебка с пшеничными блинами и луком.

После первой же ложки похлебки Иштар чувствует гадкое послевкусие и с гримасой отвращения отодвигает свою тарелку.

– Если ты не голодна, то иди спать, – говорит ей отец.

Она встает и идет в свою комнату наверху. Оттуда открывается вид на крыши бесчисленных двухэтажных домишек.

Чуть поодаль высятся два больших сооружения: царский дворец и храм.

Мама умерла, но осталась в подвале дома, чтобы охранять нас и нашу торговлю, вертится в ее голове мысль.

К ней заглядывает отец.

– Теперь, когда с нами больше нет мамы, надо позаботиться о будущем. О твоем я подумал: ты выйдешь замуж за Хузиру.

– За сына соседа-корзинщика?

– Да, за него. Так мы соединим две наши лавки и два наших дома.

– Но Хузиру совсем мне не нравится, он некрасивый и глупый. Даже его имя об этом говорит, оно значит «поросенок». Не то что Иштар – имя богини. Нехорошо соединять богиню и… поросенка.

Отец отвешивает ей пощечину, она падает, держится за щеку.

– Кем ты себя воображаешь? Ты себя видела? Думаешь, ты красивее и умнее? Больше никому ты не нужна! И вообще, твое слово ничего не значит. Я уже все обговорил с его отцом. Мы назначили сумму приданого и составили планы соединения двух домов. Подвалы тоже соединим. Там поместятся и наши предки, и мои горшки, и его корзины.

Иштар, держась за щеку, кричит:

– Не хочу замуж за поросенка Хузиру!

– Как я скажу, так ты и сделаешь, дочка. Не тебе выбирать.

– Мама никогда с этим не согласилась бы.

– Твоя мать умерла, и я должен позаботиться о твоем будущем. Тебе шестнадцать, пора замуж. Вместе вы будете богаче, ваши дети будут есть досыта. Ты еще меня поблагодаришь.

Иштар в слезах выбегает из своей комнаты. В соседней стоит таз с водой. Она наклонятся над ним и видит свое отражение. Неужели она страшилище, как говорит отец?

У Иштар узкий лоб, большой приплюснутый нос, квадратная челюсть и густые черные брови. Отец прав, она не красавица. Если она откажется выйти за Хузиру, то, возможно, никто другой на нее не позарится, и она останется одинокой и бездетной. Как бы не пришлось продавать себя и нищенствовать! Такая перспектива пугает ее почти до обморока.

Прыжок в следующий важный момент.

Иштар лежит в постели. Она рожает. Вокруг нее суетятся женщины, мужчин не видно. Ей вытирают лоб мокрыми полотенцами. На нее накатывают приступы невыносимой боли в животе.

Женщина, стоящая ближе всего к ней, повторяет как заведенная:

– Дыши! Дыши! Дыши!

Легко сказать… Ей так плохо! Эжени не представляла себе подобных мучений. Она уже пережила собственное рождение, а теперь переживает роды – вот истинная мука! Ей нет конца. Темнеет, с Иштар остается только одна женщина. В комнате коптит одна-единственная свечка. Иштар вопит от нового приступа схваток. Женщина осматривает ее и говорит:

– Готово!

Из соседней комнаты прибегает еще одна женщина.

– Я его вижу! – кричит первая.

Молодой женщине кажется, что ее тело вспарывают снизу доверху. Все ее нутро раздирает нечеловеческая боль, и она чувствует, что младенец наконец-то вышел вон.

Женщина рядом с ней подхватывает новорожденного, опускает его вниз головой, хлопает по спине, чтобы заплакал.

– Мальчик! – говорит она.

Иштар тотчас забывает о боли, ее охватывает бескрайнее чувство любви к этому новому существу, которое она только что произвела на свет.

– Раз сейчас месяц нисан, – бормочет она, – пусть он зовется Нисаном…

Она плачет от радости и одновременно смеется от счастья. Женщины вокруг поздравляют ее и желают ей сил. Эжени испытывает странное чувство: она переживает то же самое, что роженица.

Прыжок в следующий важный момент.

Иштар кормит своего малыша. У него уже есть два острых зуба, он кусает сосок, но эту боль можно стерпеть. Эжени доступно вместе с Иштар удовольствие кормления грудью, она тоже взволнована.

Глядя на свои груди и живот, она понимает, что растолстела. После родов она стала больше есть, чтобы было больше молока, слушая советы других женщин: чем больше ешь, тем больше у тебя молока; к тому же еда придает ей уверенности. Ее мужа Хузиру нет рядом. При мысли о нем ее охватывает отвращение.

Вот что такое материнство. Мое тело изменилось, я кормлю этого малыша, вышедшего из меня.

Гладя головку своего младенца, она ощущает себя полностью состоявшейся, ее переполняет бесконечная любовь.

Прыжок в следующий важный момент.

Иштар готовит еду, когда появляется Хузиру. Он еще толще ее и в стельку пьян, от него разит кислым пивом. Он шаткой походкой подходит к табурету у стола и плюхается на него.

– Жрать хочу! – кричит он и бьет по столу кулаком.

– Где ты был? – спрашивает она.

– Тебе-то что? Жрать давай, говорю, не слышала? Давай жрать, жена! Скорее!

Она возится в углу.

– Где Нисан?

– У себя. Нисан, спускайся, папа вернулся.

Мальчик лет восьми спускается и занимает свое место за столом. Лицом и телосложением он очень похож на отца.

Иштар ставит на стол три миски ячменной похлебки и тоже садится.

– Пить! – ворчит Хузиру. – Жажда мучит. Пива давай!

– Ты и так много выпил, – возражает Иштар.

– Не твое дело! – Муж испепеляет ее взглядом. – Твоего мнения не спрашивают, женщина!

– Днем должен прийти покупатель, ты бы…

Хузиру встает, подходит к жене и отвешивает ей звонкую оплеуху, от которой она валится на пол. Потом наливает себе из висящей на стене амфоры пива, пьет большими глотками, громко рыгает.

Нисан, шокированный поведением отца, спешит на помощь матери. Это злит Хузиру, он бьет и сына, тот падает.

– Тоже захотел? – кричит Хузиру и пинает его ногами.

Иштар пытается встать и вмешаться, но получает удар кулаком в живот, другой удар – в лицо.

– Потаскуха! Ты мне обрыдла! Ноги моей больше здесь не будет!

Он вываливается на улицу, захватив с собой амфору, и по привычке бредет в кабак, к дружкам.

Иштар и Нисан встают. Хуже, чем побои, для нее – видеть жалость в глазах сына.

Нисан тоже уходит, мать его не держит, знает, что ситуация дома невыносима.

Она наклоняется над тазом с водой, чтобы умыться, и видит свое распухшее лицо. В волосах уже появилась седина. С глазами, полными слез, она тоже выходит из дому. Миновав четыре улочки, она стучится в дверь.

– Это я, – шепчет она.

Ей открывает Энлиль, друг детства. На нем одежда писца царского дворца. При взгляде на нее он все понимает и, удостоверившись, что их никто не видит, впускает ее, запирает дверь, указывает на большое кресло у очага, смачивает куски материи для ее ран.

– Хузиру? – спрашивает он.

– Он был пьян. Все меньше работает, все больше пьет. Нисану тоже попало.

– Тебе больше туда нельзя.

– Что же мне делать?

– Беги вместе с сыном. Переберись в другой город.

– Здесь, в Унуге, вся моя жизнь. Здесь построил свою мастерскую мой отец. Не хочу всего лишиться из-за Хузиру, он остался бы победителем. Кем бы я была в другом городе? Нищенкой? Проституткой? Вряд ли я прокормила бы Нисана…

– Ему восемь, он может работать.

– Если я сбегу, Хузиру меня отыщет и убьет. И сына своего убьет!

Энлиль обнимает и утешает ее.

В комнате лежат стопками исписанные глиняные таблички.

– Расскажи мне о чем-нибудь другом, – просит она. – О чем ты сейчас пишешь?

Энлиль светит лампой на накрытый тканью камень. Под тканью его работа: рисунки, тексты.

– Этот заказ я получил уж много недель назад. Царь повелел мне выгравировать на стеле повесть о сражении между городами Лагаш и Умма. Я решил поведать о нем от имени Эанатума, царя Лагаша.

– Глазам своим не верю! – восторгается Иштар.

Он объясняет ей свой метод:

– У стелы две стороны. На одной я излагаю факты, на другой рассказываю о невидимых событиях, об участвовавших в сражении богах.

Иштар рассматривает детали фрески, видит воинов с копьями и щитами. Они шагают по телам поверженных врагов. Она делает вывод, что это армия Лагаша, победившая неприятеля. Здесь же связанные голые мужчины, плененные воины Уммы. Царя Эанатума легко опознать: он выше других воинов, на голове у него особенный головной убор. Рядом с ним колчан со стрелами.

Текст под изображением описывает сражение. Буквы – косые черточки и треугольники, выстроенные прямыми линиями, фразы разделены вертикальными черточками.

Над текстом изображены птицы. Иштар спрашивает о них.

– Это стервятники, растаскивающие куски трупов побежденных воинов, – объясняет писец. – Я считаю это своей подписью.

Иштар увлеченно слушает его рассказ о своей работе, помогающей ей забыть о собственных бедах.

Прыжок в следующий важный момент.

Опять Иштар смотрит на свое отражение в воде и видит следы побоев. Один глаз подбит, все лицо в синяках. Из соседней комнаты доносятся вопли Нисана: Хузиру избивает его, осыпая проклятиями.

Внезапно ее охватывает неведомое ей раньше чувство – ярость. Она хватает молоток, которым он чеканит котелки, вбегает в комнату, где муж осыпает побоями ее ребенка, и колотит его по голове, пока он не падает.

Одиннадцатилетний сын в ужасе смотрит на происходящее.

Она продолжает осыпать ударами труп, потом отшатывается, отрезвленная. Вокруг все забрызгано кровью. Она моется в тазу, переодевается в чистое и, ничего не объясняя сыну, торопится к Энлилю.

При виде нее друг ахает.

– Опять он за свое! Хуже, чем раньше!

– Нет, это конец. Я убила его, а то он убил бы Нисана, – говорит она дрожащим голосом и с рыданием падает в объятия писца.

Выслушав ее подробный рассказ, Энлиль принимает решение ей помочь. Они возвращаются вместе в дом Иштар и заворачивают тело Хузиру в ковер.

Нисан наблюдает за ними, кажется, он не понимает, что происходит, не догадывается о серьезности положения.

Потом Иштар и Энлиль тащат ковер к реке, Нисан бредет за ними. Сначала тело в ковре плывет по течению, потом на поверхности появляются темные силуэты. Это крокодилы. Сначала ковер кусает один, потом другой, третий. Они быстро пожирают останки Хузиру.

Рулет с мясом…

Иштар поворачивается к сыну, так и не проронившему ни слова.

– Никто не должен узнать, – говорит она ему.

Прыжок в следующее важное событие.

У Иштар руки очень старой женщины. Она пишет на глиняных табличках, когда слышит стук в дверь.

Входит Энлиль – морщинистый, весь седой, тоже согнувшийся под грузом прожитого.

– Спасибо, что пришел, – говорит она ему, – хочу показать тебе очень важную для меня работу. Пойдем.

Она ведет его в подвал, зажигает масляную лампу.

Писец не верит своим глазам: рядом с гробами ее родителей и пращуров лежат сотни исписанных глиняных табличек.

– Это все благодаря тебе, – объясняет она. – Я пишу на табличках с тех пор, как ты меня этому научил.

– О чем ты пишешь?

– Обо всем. Обо всем, что знаю.

Энлиль подходит ближе и начинает читать мелкие записи.

– Я хочу записывать все, что известно обо всем на свете, – продолжает она. – Со времени смерти Хузиру и ухода Нисана на войну я одна, и я спокойна. Знаю, за мной подглядывают соседи. Но с тех пор, как я овдовела, я не впускала в дом ни одной живой души, не считая покупателей.

– И меня… – напоминает Энлиль с улыбкой.

– И тебя. Все время, которое у меня было, я использовала для того, чтобы записывать знания, которые мне открывались в беседах со сведущими людьми.

Она показывает ему одну табличку, потом другую, третью.

– Вот рецепты кушаний. Я назвала и нарисовала то, что в них входит. Вот то, что мне поведал один торговец о торговых путях. Вот рассказ астронома о созвездиях ночного неба… Вот приемы гончарного дела и изготовления керамики. Вот то, что известно об истории прошлого. Я беседовала об этом с мудрецом, разбирающимся в истории.

Энлиль восхищенно качает головой:

– Когда, говоришь, ты за это взялась?

– После смерти Хузиру, сорок пять лет назад.

– Невероятно! – восклицает Энлиль. – Что же ты все это время молчала? И почему решила показать мне это сегодня?

Иштар берет Энлиля за руки.

– Я больна и чувствую близость конца. Сердце бьется не так, как раньше, бывает, остановится, прежде чем опять забиться. Часто кружится голова, приходится хвататься за стены, чтобы не упасть. Хочу, чтобы после моей смерти ты собрал и сохранил все эти таблички с премудростью. Потом ты дополнишь их новыми открытиями и постараешься распространить как можно шире. Обещаешь?

Прыжок в следующий важный момент.

Иштар лежит, Энлиль дежурит у ее изголовья.

Ей трудно дышать, правая нога отнялась. Руки еще морщинистее, вены выпирают под пергаментной кожей еще сильнее. Она вся дрожит.

– Вот и конец, – говорит она слабым голосом.

Старик не может сдержаться, по его щеке катится слеза.

– Не плачь, Энлиль, я прожила очень хорошую жизнь.

– Она могла бы быть еще лучше, – говорит старик, гладя ее щеку.

Он тоже весь в морщинах, седой как лунь, руки дрожат.

– Если бы я не встретила Хузиру? Но тогда не родился бы мой Нисан. Из плохого вышло хорошее.

– Я всю жизнь ломал над этим голову, – сознается Энлиль. – Ты никогда не спрашивала себя, почему я так и не женился?

– Я думала, тебе нравится одинокая жизнь, – отвечает Иштар.

– Я люблю тебя, Иштар. Всегда любил.

Оба долго молчат.

– Почему ты не хотел мне признаться? – ласково спрашивает старушка.

– Сначала мы были так молоды… Ты меня поражала! Я чуть было не решился, когда учил тебя писать. Мы с тобой были сообщниками, но достаточно ли этого для совместной жизни? А в тот день, когда я уже решился было, когда приготовился попытать счастья, признаться тебе в любви, ты сообщила, что выходишь за сына хозяина соседней лавки. С тех пор я заменяю тебе закадычную подругу. Я оказывался рядом с тобой каждый раз, когда нужно было тебя подбодрить. Когда он тебя бил, я врачевал твои раны. Я ждал… Я мечтал о тебе. Кажется, не проходило ночи, когда мы не были бы вместе в моих грезах.

– Энлиль!

Иштар еще сильнее стискивает ему руку. Теперь и по ее щекам катятся слезы.

– Я не знал других женщин. Все другие казались мне бесцветными. А потом настал момент…

– …помочь мне избавиться от Хузиру. Ты меня спас. Без тебя у меня ничего бы не вышло.

– И опять я был близок к тому, чтобы признаться тебе в своих чувствах. Но я видел твою близость с сыном. Я говорил себе, что ты не согласишься его забросить. Я ждал и ждал… Потом Нисан избрал путь воина. Но было уже поздно. Как я тебя ни любил, признаться в этом стало невозможно. Оставалось отвлечься работой.

– Энлиль…

Он берет ее за подбородок кончиками пальцев и приподнимает ее голову.

– Знай же: я любил одну тебя. Только тебя желал. Ради тебя я убил бы Хузиру, если бы ты попросила. Кажется, у нас с тобой с самого начала была какая-то священная связь. Я всегда знал, что ты – женщина моей жизни. В моменты отчаяния я говорил себе, что обязан держаться ради тебя.

Иштар так тронута, что ей трудно говорить. Но она собирается с силами, чтобы прошептать:

– Энлиль…

Она приподнимается, чтобы его обнять. Он шепчет ей на ухо:

– Я сделаю то, о чем ты просишь. Я спрячу твои глиняные таблички в надежном месте. Это будет храм в память о тебе. Храм знаний, которые по твоему желанию будут обновляться и широко распространяться.

– Энлиль… – повторяет она. – Поцелуй меня.

Он медленно наклоняется к ней, их губы сближаются, как когда-то губы Пус и Указательного. Но в тот момент, когда они готовы соприкоснуться, по лицу Иштар пробегает тень, и она испускает дух.

Для Эжени это уже слишком.

Прыжок в следующий важный момент.

Тело Иштар кладут в гроб рядом с ее родителями. Погребальной церемонией распоряжается Энлиль. Он не приносит в жертву ни раба, ни животного. Только цветы, сотни цветов осыпают ее гроб.

Теперь Иштар – призрак. Она хочет знать, что будет со всеми табличками, на расписывание которых она потратила столько времени и сил. Поэтому она остается в доме, парит там под потолком.

На следующий день после похорон Энлиль поступает, как обещал. Он приезжает на большой повозке, в которую запряжены два вола, чтобы погрузить и увезти все ее таблички. Но когда трое рабов и он занимаются погрузкой, подъезжает всадник.

Иштар узнает его, он вылитый отец.

Это ее сын, Нисан.

Ему уже лет пятьдесят. Войдя в дом, он удивленно спрашивает:

– Кто ты такой?

Старый писец понимает, что Нисан его не помнит, и отвечает:

– Я Энлиль, друг твоей матери. Она просила меня…

– Ты ограбил наш подвал!

– Успокойся, я все объясню.

– Ничего не надо мне объяснять, старик! Я застал тебя в моем доме за грабежом, дело ясное.

Нисан выхватывает из ножен меч и всаживает его старику в живот.

– НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ТЫ, НИСАН! НЕТ! – убивается призрак Иштар.

У жертвы нет ни малейшего шанса. Рабы, боясь, что их сочтут сообщниками убийцы, разбегаются.

Энлилю хватает сил доползти до гроба Иштар в подвале и повиснуть на нем. Душа покидает его тело, и пара наконец-то соединяется.

Однако Иштар отказывается сразу возноситься к Судной звезде. Она хочет повременить, хочет узнать, что будет с ее драгоценными табличками.

Прыжок в следующий важный момент.

Эжени на огромном складе гончарных изделий и корзин. Нисан отдает распоряжения рабам, наполняющим полки. После смерти Иштар он возродил торговлю глиняной посудой и корзинами. Он женился на молодой женщине, хозяйке продуктовой лавки, и соединил обе, совсем как его отец, когда женился на его матери. Теперь у них процветающая торговля под вывеской «ДОМ НИСАНА: БАКАЛЕЯ, ПОСУДА, КОРЗИНЫ».

Однажды жена жалуется ему на недостаток места и собирается спустить в подвал мешки с мукой. Слишком много места занимают в подвале глиняные таблички, надо бы от них избавиться.

Нисан отвечает жене, что это память о его матери и что к ним нельзя прикасаться. Он признается, что порой ему снится, как он сам пишет что-то на глиняных табличках. Но жена настаивает, доказывая, что нельзя все время жить прошлым.

Глиняные таблички превращаются в постоянную тему споров Нисана с женой. Начинаются ссоры, в конце концов она предъявляет ему ультиматум:

– Выбирай, где живешь: в прошлом, памятью о матери, или в настоящем, со мной.

Нисану приходится уступить. На глазах у призрака Иштар, не способного что-либо предпринять, он приказывает рабу помочь ему вывезти из подвала все таблички. Потом их размачивают и размягчают, чтобы глина пошла на новые гончарные изделия.

Иштар не смогла повлиять на подсознание сына, чтоб он отказался от этой затеи. Все результаты ее труда, 45 лет знаний, уничтожены. Не следовало бы подвергнуть таблички обжигу, чтобы их нельзя было использовать снова? Энлилю, не покидавшему ее с момента смерти, она говорит, что теперь готова к дальнейшей эволюции своей души. Ей больше нет смысла оставаться среди живых, раз сын уничтожил у нее на глазах все, что было ей дорого.

Иштар и Энлиль возносятся вдвоем к Судной звезде.

Конец игры, думает Эжени.

Дальше все происходит быстрее, чем в первый раз.

Иштар минует все семь небес и оказывается перед тремя архангелами-судьями. У них удрученный вид. Как будто они в курсе, что ей пришлось пережить. Они показывают ей прожитую жизнь.

Архангел-судья, тот, что в серой тоге, задает ей первый вопрос:

– Как ты поступила со своими талантами?

– Я записывала и зарисовывала на табличках все знания, которые могла собрать, – отвечает Иштар.

– Что ты узнала об этой жизни? – спрашивает он.

– Что не обязательно слушаться своих родителей.

– Кого ты любила?

Немного подумав. Иштар отвечает:

– Я любила своих родителей. Но они меня разочаровали. Я любила свою собаку, но ее принесли в жертву после смерти моей матери. Я даже мужа немного любила поначалу. А он бил меня на глазах у сына. Я любила сына, а он погубил весь мой труд. Единственный, кого я любила и продолжаю любить, – Энлиль. Но при жизни я так и не осмелилась признаться ему в любви. Он тоже не осмелился. А когда нам наконец хватило смелости признаться друг другу, было уже поздно…

– Что ж, – говорит судья, – теперь мы измерим уровень сознательности твоей души.

Прокурор возится с черепом со свисающим позвоночником. Светится поясничный позвонок.

– 3,4 – объявляет архангел-прокурор.

– Что?! – Душа Иштар потрясена. – В прошлый раз и то было больше!

– Действительно, – подтверждает архангел, – тогда было 3,5.

– Можно узнать, почему у меня такая низкая оценка? Ведь я следовала миссии своей души – собирала всю информацию о своей эпохе, записывала ее, отдавала четкие распоряжения по ее распространению!

Судья вздыхает.

– Верно, но ты потерпела неудачу, – говорит прокурор. – Ты не смогла убедить своего сына.

– Я не могу нести ответственность за глупость своего отпрыска!

– Надо было его учить, делать любознательнее, – говорит архангел-прокурор.

Иштар пытается оправдаться:

– Мне мешал его папаша, пьяница, склонный к насилию, это было нелегко. Вы же все это наблюдали, не так ли?

– Так. Но у нас принцип: неудачники ищут оправдания, успешные находят способы.

Душу Иштар затапливает гнев.

– Посмотрела бы я на вас на моем месте! Он был гораздо сильнее меня.

– Ну так бросила бы его.

– И куда мне было податься? На какие деньги? Семейная мастерская – все, что у меня было. В другом месте мне пришлось бы начинать с нуля.

– Ты недооценила свою изворотливость, – упрекает ее архангел. – У тебя бы получилось. Храбрости рискнуть – вот чего тебе не хватило. Обучение сына – не единственное, что тебе не удалось. А обучение мужа? Ты могла бы его спасти. Уговорить его бросить пить. Но ты даже не попыталась.

– Вместо этого ты его убила, – напоминает прокурор.

– Я защищала своего сына! – бунтует Иштар. – Я делала то, что могла. С женщинами тогда обращались как с неодушевленными предметами.

Она искренне возмущена:

– Кстати, что вы намерили у Хузиру и у Нисана?

– Хузиру опустился ниже порога 3,3, – признает адвокат. – Его отметка – 2,7. Он превратился в животное.

– В свинью, надо полагать, – находит силы пошутить Иштар.

– А вот и нет. Свиньи принадлежат к самым развитым и осмысленным животным. Они не сильно отстали от человека, их балл доходит до 3,2, – на полном серьезе информирует ее архангел-прокурор. – Он стал… комаром.

– Комаром?.. – не верит она своим ушам. – Большой был выпивоха, теперь он исполнит свою мечту.

– Нехорошо радоваться деградации другого живого существа, – наставляет ее архангел-судья. – Надо всем желать роста, а не падения.

– Думай теперь об успехе твоей следующей жизни, – советует ей адвокат. – Опустишься ниже 3,3 – тоже очутишься, не дай бог, среди животных.

– Суровые вы…

– Не мы тебя судим и наказываем, – говорит судья. – Это все ты сама.

– То есть как?

Адвокат поддерживает коллегу.

– Он прав. Мы тебя не судим, ты сама себе судья. И не наказываем – ты делаешь это сама. Мы, архангелы, всего лишь трактуем вибрации твоей души. Мы чувствуем, чего она желает, чтобы прогрессировать.

– Твоя душа не хороша и не плоха, она просто хочет эволюции своей осознанности, – напоминает ей прокурор.

Судья подтверждает:

– Таков твой индивидуальный путь. Нельзя только выигрывать. Приходится признать, что некоторые живут, как Иштар.

Эжени охватывает тревога.

– А как же мое семейство душ? Те, кто принадлежит к Руке Света? Мы условились встретиться…

– Ты их встречала, просто не обратила на это внимания. Встречала, не понимая, что они могут тебе помочь или что вы можете помогать друг другу, добиваться общей цели.

– Я их встречала? – удивляется Иштар.

– Безымянный – арфист, игравший на базаре и предложивший сочинить для тебя песню. Но ты его отвадила.

– Мне не понравилась его музыка… – пытается она оправдаться.

– Неважно, главное, вам не удалось соединиться. Средним был хорошо одетый покупатель, работавший во дворце, ты встретила его вскоре после того, как родила.

– Министр финансов?! – ахает Иштар.

– Он самый. Он попробовал с тобой заговорить, но ты не пожелала, решив, что он с тобой заигрывает. Мизинцем был жрец, благословивший ваш брак. Ты не заметила его намеков на ошибочность вашего союза?

– Нет…

– Внимание к знакам, к словам доброжелательных людей, к выражению человеческих лиц важно для повышения баллов.

– Выходит, я прошла мимо всех душ из Руки Света? – печалится Иштар.

– Кроме одной, Указательного.

– Энлиль?!

– Да, Энлиль. Почему вы не соединились? – спрашивает судья.

– У нас было несколько возможностей, но мы их все проворонили.

– Вот именно.

– А как с Рукой Тьмы?

– Из-за них вспыхнула война между Лагашем и городом Умма. Она превратилась в настоящую бойню, в череду жестокостей. Царь Эанатум – это Правый Средний.

– Им, значит, удалось соединиться?

– Только троим. Среднему Правому, вождю, Правому Безымянному, музыканту, и Правому Мизинцу, колдуну. Со Средним Правым ты однажды столкнулась в лавке, но приняла его за такого же посетителя, как все остальные.

Иштар силится собраться с мыслями.

– И все же балл души 3,4… Дружба всего с одним членом моего семейства душ, никакого слияния с родственной душой… Такое впечатление, что я жила зря.

Архангел-судья и архангел-адвокат огорчены. Прокурор продолжает:

– Ты не любила эту жизнь, это факт. Но учти, следующая жизнь может оказаться еще хуже. Будь внимательнее к людям вокруг тебя.

– Считай этот низкий балл, 3,4 из 6, предупреждением. Соберись! – требует судья.

– Бессмысленная жизнь… – разочарованно повторяет она.

– Не бессмысленная, а самая обыкновенная, – поправляет ее адвокат. – Большинство живет так же, на уровне плинтуса. В жизни большинства людей ничего не происходит.

– Твоей душе пора продолжить развитие, – заключает архангел-судья, желая добавить оптимизма.

Душа Иштар влетает в розовый тоннель перерождений, и Эжени слышит свой внутренний голос:

Приступаю к обратному отсчету, от пяти до нуля. Когда я скажу «ноль, ты наверху», открой глаза. Пять… Четыре… Три… Два…

47.

– …Ноль, ты наверху…

Эжени открывает глаза.

– Порядок? – спрашивает Рене.

Она не шевелится, даже не мигает.

– Ты отсутствовала три часа, я решил, что хватит…

Эжени, не отвечая, достает из рюкзачка блокнот и принимается рисовать. Она изображает даже свое лицо в день смерти, каким она его увидела, покинув тело. Рисует Энлиля ребенком, юношей, мужчиной, стариком, мертвецом.

– Кто это? – интересуется Рене.

– Думаю, я не слишком одарена по части любви, – говорит она вместо ответа. – Причем давно…

– А что, симпатичный.

– Так и есть. Вернее, было.

Продолжая рисовать, она комментирует:

– Твоя техника перепрыгивания из одного важного момента в другой – это гениально! Теперь я чувствую себя не просто пассивным наблюдателем. Это все меняет.

У Эжени замечательная наблюдательность, она с мелкими подробностями рассказывает о перипетиях своего последнего туристического путешествия во времени. Говоря, она переживает все эмоции, что сопровождали на жизненном пути Иштар: рождение Нисана, убийство Хузиру, признание в любви Энлилю… Ей приходится прерваться, чтобы смахнуть слезу, грозящую капнуть на рисунок.

Один из рисунков волнует ее отца сильнее остальных: это выгравированная Энлилем стела.

– Что это такое?

– Заказ царского дворца. Помнится, Энлиль должен был поведать об одном сражении.

– Что за сражение?

– Между войском царя города Лагаша и войском города Умма.

– Неужели? А ты знаешь, что это прославленная стела? – спрашивает отец.

Он щелкает по клавиатуре ноутбука и сообщает:

– Она хранится в Лувре, в отделе восточных древностей. Археологи назвали ее «стелой коршунов».

Он показывает на экран.

– Да, этих птиц он и хотел запечатлеть, – кивает она.

– Наконец-то мы получили четкий ориентир! – радуется Рене. – Стела коршунов считается первой из известных, содержащей исторический текст. У нее две стороны. Фразы представляют собой восемьсот тридцать строк, написанных от первого лица единственного числа, от имени царя Лагаша по имени Эанатум, якобы повествующего о сражении, в котором он сам участвовал. Одна часть – изображение, другая – текст. Это шумерская клинопись, поэтому археологи сумели все перевести. Есть даже дата. Битва произошла в 2340 году до нашей эры. Победителем вышел Лагаш.

– Напомни, что такое клинопись, – просит Эжени.

– Это письмо в виде клиньев, древнейший из известных на сегодня видов письменности. Писцы пользовались перьями – заостренными тростниковыми палочками, которыми наносили линии на таблички из влажной глины. Потом они писали буквы. Таблички сушили на солнце, отчего они затвердевали. Для большей прочности их запекали. Для повторного использования таблички размачивали.

– То есть прямо у меня на глазах создавался первый из известных на сегодня рассказов о сражениях? – спрашивает Эжени, закуривая.

– Да, это было еще до египетских текстов и до шумерского текста об эпопее Гильгамеша, датируемого 1750 годом до нашей эры.

Эжени немного сидит в задумчивости, а потом продолжает рисовать. Теперь она изображает город, который видела из окна своей комнаты на втором этаже. Она указывает, где располагался дворец, где храм – два сооружения, превосходившие высотой любое жилье.

– Название того города звучало примерно так: «Унуг», – уточняет она.

– Урук! – восклицает Рене. – Один из величайших городов шумерской цивилизации!

– Выходит, я была… шумеркой, – резюмирует Эжени.

Она не мешкая записывает в блокноте сбоку:

Посещение второй прежней жизни.

Номер двери: 1.

Датировка: примерно 2340 г. до н. э.

Территория: Шумерское царство (современный Ирак).

Точное расположение: город Унуг (Урук?).

Имя собственное: Иштар.

Род деятельности: гончар, рисовальщица, писатель.

Балл души: 3,4/6.

Рене Толедано читает через ее плечо.

– Ты сумела пожить в двух вариантах пространство-времени, имеющих решающее значение для истории человечества: это зарождение духовности при первом захоронении и появление первой иллюстрированной исторической записи.

– Нет, первую историческую запись сделала Пус на кроличьих шкурках, – напоминает Эжени.

– Увы, от нее не осталось следа…

– Ты прав, – вздыхает Эжени. – В этой второй реинкарнации у меня было не больше шансов: все мои глиняные таблички уничтожили. А то бы быть моей работе в Лувре!

Она продолжает рисовать сцены из шумерской жизни.

– У тебя настоящий дар переносить увиденное на бумагу, – хвалит ее отец. – Это огромное подспорье для техники V.I.E. Все равно что репортажи о твоих прошлых жизнях.

– Думаю, это у меня от мамы. – Эжени прерывается, ее душат слезы. – Мама… – шепчет она и тяжело вздыхает. – А еще это «воспоминание» о моей шумерской жизни помогает мне лучше понять, как действуют силы зла.

Эжени смотрит на маски, развешанные по стенам вокруг нее. Теперь у нее впечатление, что эти лица ее судят, как судили архангелы.

И все внушают ей одну и ту же мысль:

Ты не достигла этого в прошлом.

Достигнешь ли в этой жизни?

Она закрывает свой блокнот и рывком встает.

– Спасибо, папа. Уже поздно, мне пора.

48.

К потолку поднимается спираль синеватого дыма. На Эжени сиреневая футболка, она курит, развалившись в кресле, под композицию «Где-то не в этом мире» из альбома «A Passage In Time» все той же группы Dead Can Dance. Она мысленно переводит слова: «Эта жизнь – больница, где каждый больной одержим желанием поменять койку». Представляя себе эту картину, она улыбается.

– Что ты об этом думаешь, Нострадамус? У меня впечатление, что с моей душой происходит то же самое, жизнь за жизнью…

Желтоглазый черный кот внимательно на нее смотрит и, поразмыслив, отвечает:

– Мяу…

– Вот как? Думаешь, произойдет что-то непоправимое?

– Мяу, – звучит в другой тональности.

Она любит так переговариваться со своим питомцем.

– Уверена, все мы обладаем свободой воли. Мама увидела наше будущее в Библиотеке Акаши, но все равно потребовала, чтобы я собрала силы света и остановила наступление мракобесия. Это значит, что в наших силах изменить прошлое.

Вспышка молнии снаружи озаряет комнату, после разряда грома начинается ливень.

Песня группы Dead Can Dance, компания Нострадамуса, сигарета дарят ей желанное спокойствие. Она чувствует себя на своем месте в этом защитном коконе, под нарастающий стук дождя по оконному стеклу.

Она думает о матери.

Трое, принадлежащие к силам тьмы, сумели объединиться в шумерскую эпоху: вождь, музыкант и колдун, а мы с Энлилем даже не знали, что обрели друг друга.

Она размышляет:

В наши дни силы тьмы наверняка снова объединяются: это политики, артисты, церковники…

Кто-то звонит в дверь. Эжени смотрит на часы.

Кого черт принес в девятом часу вечера? – Она смотрит в глазок. – Рафаэль Герц? Ко мне?

Профессор промок до нитки, он держит в правой руке мокрый пакет.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает она через дверь.

– Если вы сжалитесь и впустите меня, я смогу объяснить…

Она колеблется, потом отвечает:

– Сейчас открою, только оденусь.

Она накидывает халат и впускает преподавателя.

– Дайте ваш пиджак, я повешу его сушиться.

Эжени вешает мокрый пиджак над ванной и возвращается с полотенцем для Герца. Пока тот вытирается, рыжеволосая девушка заваривает чай с мятой, ставит две дымящиеся чашки на стол и приглашает профессора сесть на диван.

Нострадамус обнюхивает гостя и начинает об него тереться – признак того, что он не против его присутствия.

– Как вы здесь оказались? – спрашивает она.

– Нашел ваш адрес на сайте университета. Ну и дождался, пока кто-нибудь войдет в вестибюль дома.

– Откуда вы знаете этаж? – спрашивает она с подозрением.

– Узнал у консьержки. Назвался вашим другом…

Эжени пытливо смотрит на Рафаэля:

– Ладно. Зачем вы пришли?

Преподаватель отпивает чай.

– Я не переставал думать о вашем «сне» и о вашей «мысленной машине времени». Хочется узнать об этом больше, вы же сами предлагали, хоть я и считаю вас малость… свихнутой, пользуясь вашим же выражением.

Оба молча греются чаем.

– Кто вы, профессор Герц? – спрашивает наконец Эжени.

Профессор снимает свои очки в синей пластмассовой оправе.

– Как вам сказать… Моя фамилия означает по-немецки «сердце». Мой прадед Генрих Рудольф Герц – физик, первооткрыватель волновых явлений. Волны всегда были нашей семейной страстью. Мой отец утверждал, что все на свете – волны: свет, музыка, запахи, вкусовые и осязательные ощущения, мысли, сердцебиение…

Молодая женщина смотрит на него, прищурившись, наполовину весело, наполовину встревоженно. Заметив это, Рафаэль Герц говорит:

– Но ведь вас не это интересует, правда? Так что перехожу к себе любимому. С раннего детства я сходил с ума по технологиям. Еще мальчишкой я исчерпал все возможности набора юного химика, потом – юного электротехника. Я строил модели самолетов из бальзового дерева, собрал телескоп. Став старше, я, естественно, заинтересовался компьютерами, дронами, роботами…

– И дошли до искусственного интеллекта, – заканчивает она за него.

– Да, старшекурсником я написал программу «5W». Она прогремела в университетских кругах и среди компьютерщиков всего мира.

– Вы один или в отношениях? – спрашивает вдруг Эжени.

– У меня есть невеста, она живет в Штатах, ее зовут Синтия, я собираюсь поселиться там с ней через год.

– Вы уедете из Франции?

– Один стартап в Силиконовой долине предложил мне развивать мою «5W», чтобы с ее помощью узнать подлинную историю человечества по всем источникам, даже самым незначительным, и получить наконец связное повествование, максимально приближенное к реальности.

– Ваша невеста тоже компьютерщица?

– Она возглавляет американскую фирму, пожелавшую меня нанять. Мы познакомились на международном конгрессе в Лондоне. Ей понравилась моя программа, она намерена профинансировать создание ее новой версии и завоевать с ней мировой рынок.

Нострадамус прыгает на диван и ложится рядом с Рафаэлем, тот ласково чешет его за ушами.

– Как я погляжу, ваша жизнь расписана наперед, – говорит Эжени. – Зачем тогда вы пришли сюда?

– Допустим, из любопытства. Из жгучего любопытства. Представьте, что было бы, если бы вы сказали мне: «Я знаю самый смешной на свете анекдот, но не расскажу его вам, потому что он вас не рассмешит». У меня было бы одно желание: поскорее его услышать.

Эжени смотрит то на урчащего от удовольствия Нострадамуса, то на преподавателя.

– Ваши рисунки произвели на меня сильное впечатление, – продолжает тот. – Не понимаю, как вы добыли настолько точную информацию о временах, о которых мы знаем настолько мало.

Ей кажется, что он совершенно искренен и что с ним можно быть откровенной.

– Хорошо, я расскажу. Мой отец Рене Толедано научил меня V.I.E. Если хотите, я научу вас.

Герц перестает гладить кота, тот недоволен и настойчиво бодает головой замершую руку.

– Вы это о чем?

– О «Voyage Intérieur Expérimental». Так он назвал медитацию с сопровождением, позволяющую возвращаться в свои прошлые жизни.

– В прошлые жизни?.. – ошарашенно переспрашивает Рафаэль.

– Я знала, что вы сочтете меня умалишенной, – вздыхает Эжени и привстает, чтобы взять сигареты.

– Ничуть не бывало, – отвечает профессор, тоже вставая. – Я хочу попробовать. Научите меня.

Эжени кажется, что перед ней ребенок, спешащий испробовать новую игрушку.

– Ну, раз вы настаиваете… Ложитесь.

Она задергивает шторы, убирает чашки из-под чая, зажигает свечи. Нострадамус, видя, что перестал быть центром внимания Рафаэля, уходит на другой край дивана, изображая полное безразличие к происходящему.

Эжени придвигает к дивану кресло и садится в него.

– Разуйтесь, ослабьте ремень, ложитесь поудобнее.

– Я готов, – сообщает он.

– Тогда закройте глаза. Сделайте глубокий вдох.

Он подчиняется.

– Теперь представьте себе винтовую лестницу, десять ступенек, идущих вниз. Она приведет вас к двери вашего подсознания. Готовы?

– Готов.

– Я буду считать до десяти, на каждую цифру спускайтесь на одну ступеньку. Каждая из них приближает вас к двери подсознания. Я начинаю: Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь… Восемь… Девять… Десять… Видите дверь?

– Вижу… – бормочет Рафаэль.

– Опишите.

– Массивная, железная, блестящая.

– Замочная скважина?

– Не скважина, а замок для магнитных карт, как на двери гостиничного номера.

Эжени улыбается. Гик всюду остается гиком.

– Хорошо. Я даю вам карту. Поднесите ее к считывающему элементу и откройте дверь. Вы увидите коридор с пронумерованными дверями ваших прошлых жизней.

Глаза преподавателя движутся под веками, он хмурит лоб.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Я подношу карту, но зеленый диод не загорается, так и горит красный. Дверь не открывается.

– Пробуйте еще.

– Ничего не получается.

Эжени вспоминает отцовское предупреждение: «Если не открывается, значит, момент неподходящий».

– Значит, сейчас не судьба, – говорит она. – Поднимайтесь по лестнице, с десятой ступеньки на первую. Когда я скажу: «ноль, вы наверху», откройте глаза.

В положенный момент Рафаэль открывает глаза.

– Не получилось, – горюет профессор, видно, как сильно он огорчен. – Хочу попробовать еще.

– Это значит, что сегодня неподходящий день, – объясняет ему молодая женщина.

Он принимает сидячее положение на диване.

– Мы же сможем попытаться в другой раз?

Она раздвигает шторы. В небе сверкают молнии, дождь не думает переставать.

– У вас самой получается? – спрашивает он.

Она наливает ему еще чаю и указывает на свой блокнот с рисунками.

– Сегодня я посетила еще одну жизнь. Я побывала в Уруке, в 2300 году до нашей эры.

Отхлебывая горячий чай, Герц изучает рисунки.

– Это здесь была создана стела коршунов! – восклицает он. – Теперь она в Лувре! Меня она всегда поражала.

– Это работа моего друга по имени Энлиль.

Эжени показывает Рафаэлю рисунки: она запечатлела шумера за работой. На другом рисунке Энлиль и Иштар бросают в реку тело ее убитого мужа.

– Похоже на раскадровку для кинокартины! – комментирует пораженный Герц.

– Отчасти было чувство, что это кино. Но чем больше я занимаюсь V.I.E., тем лучше владею ситуацией, особенно временем. Теперь я могу не проживать целиком жизнь, в которую попала: появилась возможность посещать только ее решающие моменты.

– Потрясающе! – произносит Рафаэль, разглядывая рисунки. – Только это и можно сказать. Вы так хорошо рисуете!

– Вам это тоже доступно, – подбадривает она его. – Хочется ли вам все держать под контролем в реальной жизни?

– Хочется, – сознается он. – Это моя навязчивая идея. Я должен все проверять, за всем наблюдать, редко когда получается расслабиться. Для работы это плюс. В личной жизни от этого одни сложности.

– Вот вам и объяснение вашей неудачи с V.I.E. Внутреннее путешествие осуществимо только тогда, когда ставишь на паузу машину контроля в своем мозгу. Обычно такое происходит во сне.

– Я никогда не помню своих сновидений…

– Самое главное для вас – расслабиться, – настаивает Эжени.

Рафаэль тяжело вздыхает – лучшее признание того, насколько сложна для него эта задача.

– Наверное, я с самого рождения ни разу толком не расслаблялся, – откровенничает он, опять растягиваясь на диване. – Я из семьи хронически тревожных людей. Моя мать была клубком нервов, отец все время вкалывал. При такой наследственности трудно стать безразличным. Я часто шучу, что успокоюсь только после смерти…

Он смотрит на грозу за окнами:

– Но даже то, что я сумел представить эту лестницу и спуститься по ней до двери подсознания – многообещающий признак, да?

– Вы правы. По крайней мере, у вас нет афантазии, – говорит она ему в утешение. – Так, небольшие затруднения, не более того. Я тоже раньше была фанатичкой контроля. А потом занялась французским боксом и другими видами спорта. Спорт снимает напряжение. Устаешь, зато переполняешься доброкачественной энергией. Теперь я согласна, что мне не все подконтрольно. Потому, думаю, у меня и получается V.I.E.

Он опять вздыхает:

– Может, мне повторить попытку прямо сейчас?

– Мне очень жаль, но нет.

– Что ж, не буду настаивать. Спасибо за первую попытку. И за то, что уделили мне время. Я пойду.

После ухода Рафаэля Герца Эжени сразу ложится. Нострадамус устраивается у нее на животе и принимается усыпляюще урчать. Засыпая, она вспоминает последнюю статью в «Энциклопедии относительного и абсолютного знания», которую прочла, – о рыжеволосых людях.

49.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: рыжая шевелюра

Рыжий цвет волос – самый редкий. К рыжеволосым принадлежит только 2 процента населения всего мира и 4 процента европейцев.

В разных странах и в разные времена к этому свойству человека относились и терпимо, и нетерпимо.

У древних египтян рыжина отличала бога Сета, убийцу Осириса. На папирусах рыжие волосы бывают у людей, которыми завладело это зловредное божество.

Древнегреческий историк Диодор Сицилийский пишет о ритуале принесения в жертву рыжих женщин и мужчин на могиле Осириса. Но так как в ту эпоху рыжих было мало, египтяне отлавливали и приносили в жертву чужестранцев.

У греков рыжие волосы считались признаком жестокости, так как ассоциировались с богом войны Аресом. У римлян слово «рыжий», rufus, служило расхожим оскорблением, чем-то вроде «дебила».

Только древние евреи не считали рыжие волосы проклятием. Рыжеволосыми были пророки Самуил и Исав, рыжим – царь Давид.

С 800 г. Каина, убившего Авеля, изображали рыжим, как и Иуду, то есть рыжина воспринималась как признак склонности к измене, лицемерию и постыдным поступкам. Марию Магдалину тоже часто изображают рыжей, этот цвет волос традиционно ассоциируется с эротизмом, страстностью, горячностью.

В 1254 г. король Людовик IX, он же Людовик Святой, повелевает проституткам красить волосы в рыжий цвет, дабы все издали видели их греховность.

Инквизиция постановит, что каждое рыжее пятно указывает на акт совокупления с дьяволом, поэтому двадцать тысяч рыжих женщин и мужчин сожгут на кострах. Только в эпоху Возрождения итальянский живописец Боттичелли превратит рыжие волосы в признак красоты.

К великим историческим деятелям с рыжей шевелюрой принадлежали:

– викинг Эрик Рыжий, Эрик Торвальдсон, считающийся первым европейцем, открывшим в 970 г. Америку;

– Вильгельм Завоеватель;

– Жанна д’Арк, бывшая, по некоторым источникам, рыжей (что позволило обвинить Орлеанскую девственницу в колдовстве);

– английская королева Елизавета I;

– и, разумеется, художник Винсент Ван Гог.

Больше всего доля рыжих – 13 % населения – в Шотландии.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Акт V

Четверг, 12-е 1 день до Апокалипсиса

50.

Шум никак не прекращающегося дождя будит Эжени. Дождь так барабанит по окнам, что его можно принять за град.

Она свешивается с кровати, проверяя, хорошо ли спрятался Нострадамус, лютый ненавистник дождя и грозы. На нее тревожно смотрят два горящих глаза.

– Все хорошо, котик…

Кот мелко дрожит. Его хозяйка гадает, не является ли этот панический страх отголоском мучений его многочисленных предков, мокнувших под дождем.

Начинается утренний ритуал: душ, чистка зубов, завтрак – кофе с шоколадными вафлями, новости по радио.

– Спорт. Парижские и марсельские болельщики с нетерпением ждут начала матча сегодня вечером и первого выхода на поле бразильского игрока Рональдиссимо. Вся Франция затаила дыхание. Нет числа прогнозам, большинство ставит на победу Парижа, ведь за клуб теперь выступает лучший футболист мира, стиль игры которого сравнивают с игрой знаменитого аргентинского нападающего Диего Марадоны.

– Дело программы «Карл Великий 2.0». Президент Республики Элизабет Риволь проявляет спокойствие перед голосованием по вотуму недоверия, внесенному в Национальное собрание оппозицией, желающей наказать правительство за назначение программы искусственного интеллекта министром. Президент напомнила высказывание Эйнштейна: «Электрическую лампочку изобрели не тогда, когда совершенствовали свечу». Она уверена, что и другие страны пойдут за Францией по этому новому пути. Со своей стороны депутат Виолэн Гароди призвала к общенациональному неповиновению этому, по ее словам, шокирующему покушению на фундаментальные свободы.

– Хакеры. Группа анонимных хакеров «Остановить “Карла Великого”!» запустила вирус, дезорганизовавший ряд сервисов Министерства народного образования. Несколько часов не работали главные приложения, в том числе Infocours, позволяющий учащимся и их родителям узнавать в реальном времени оценки и домашние задания. По словам пользователей, на экране устройства не пропадает баннер: «Хотите знать, какой вред от информатизации? Вот он». Министерство рассчитывает, что к выходным сервисы заработают как обычно.

– Иран. В результате продолжающих усиливаться манифестаций муллы призвали к большей суровости к бунтовщикам, судимым религиозными трибуналами. Аятолла Халини заявил: «Этих нечестивиц надо приговаривать к самым суровым карам, ибо они прогневили Аллаха». Этот странный аргумент уже применялся обвинителями после арестов и судебных процессов, последовавших за манифестациями в защиту Махсы Амини в 2022 году. Тогда сотни человек были повешены. Аятолла Халини предупредил, что при повторении манифестаций стражи революции получат разрешение стрелять в манифестантов боевыми патронами. Французский президент Элизабет Риволь отмечала, что сделает все возможное для спасения обладателей двух гражданств. Но из-за нынешнего ухудшения отношений Парижа и Тегерана и санкций в отношении иранской ядерной программы маловероятно, чтобы французский МИД смог оказать какое-либо влияние на решения мулл.

– Разливы нефти. Танкер под либерийским флагом Last Hope, перевозящий нефть из стран Персидского залива, тонет у берегов Бретани. Власти расследуют разрешения на навигацию, предоставляемые в ряде случаев французскими инстанциями таким «плавающим обломкам». Этот инцидент, напоминающий крушения супертанкеров Amoco Cadiz в 1978 году, Exxon Valdez в 1989-м и Erika в 1999-м, может привести к наихудшей экологической катастрофе всех времен, так как около 300 тысяч тонн нефти уже вытекают близ бретонских берегов, массово убивая птиц, рыб и других обитателей окружающей среды.

– Погода. Прошедшие этой ночью сильные грозы причинили много вреда, в частности огородным культурам. Утром дождь должен прекратиться.

Эжени переваривает эту информацию вместе с последним укусом шоколадной вафли, допивает кофе, выключает радио, одевается, причесывается и покидает квартиру.

51.

В палате Мелиссы в больнице Института Кюри Эжени застает Рене и Александра.

– Что нового? – опасливо спрашивает она у них.

– Ждем врача, – уклончиво отвечает Рене, – он вот-вот появится.

Молодая женщина ласково берет руку матери, закрывает глаза и старается угадать, что творится внутри ее неподвижного тела. Потом смотрит на лицо Мелиссы, такое же мышиное, как у нее: острый носик, маленький подбородок, аккуратные уши, еще не поседевшие волосы. Ей вспоминаются трогательные мгновения с матерью. Как однажды, когда ей было шесть лет, школьная учительница вызвала Мелиссу и показала ей рисунки ее дочери. «Вы только посмотрите, мадам, – сказала учительница, – Эжени рисует людей разного роста, понимая расстояние и перспективу». Мать поцеловала дочь и сказала: «Ты ухватила кое-что важное. Запомни слово «перспектива». Ты инстинктивно ее почувствовала, браво!» Другой памятный эпизод: мать поставила на балконе пчелиный улей, объяснив, что раз «Мелисса» – это по-гречески «пчела», то надо попробовать разводить пчел. Мать всегда была отважной, любознательной, всегда хотела заразить дочь своими увлечениями: готовкой (правда, здесь она потерпела с Эжени поражение), музыкой, даже вязанием. Она вспоминает заразительный смех матери, когда Рене гримасничал или подражал голосам зверей. Или то, как мать объясняла ей принцип менструальных циклов, готовя ее к изменениям в организме в подростковом возрасте. Она сравнила это с полнолунием, тоже наступающим раз в 28 дней. Дескать, в некоторых странах слово, означающее менструацию, связано с понятием лунных фаз. После этого разговора девочка не испугалась, когда это с ней наконец произошло. Отец заразил ее своим любопытством ко всему на свете, мать научила быть женщиной и всему, что это подразумевает, начиная с участия в феминистском движении. Они вместе ходили на демонстрации в защиту афганок, лишенных права на образование, против практики женского обрезания, еще бытующей в Африке и на Ближнем Востоке, против насильственных браков в Пакистане и в Бангладеш. Эжени всегда считала мать воительницей, но сейчас видит, что ее неутомимости пришел конец. Или это просто пауза?

– Всего один день до Апокалипсиса… – взволнованно напоминает Александр. Видя вопросительный взгляд Эжени, он продолжает: – Твой отец подробно пересказал мне слова Мелиссы. Я не удивлен. Знаю, в последнее время она много занималась V.I.E. С недавних пор она сильно изменилась, стала одержима своими корнями, сдала анализ на ДНК для сайта MyHeritage, чтобы восстановить наше генеалогическое древо. Не знаю, что именно она искала, но, скорее всего, так и не нашла искомого. И потому выбрала второй способ поиска, не научный, а духовный.

– Так она обнаружила Библиотеку Акаши?

– Думаю, это побудило ее сообщить нам о том, что она увидела, – вставляет Рене.

Александр вытягивает из внутреннего кармана пиджака конверт.

– Я распечатал результат теста ДНК и принес вам. Это может принести пользу.

Девушка открывает конверт и начинает расшифровывать данные о геноме ее матери.

– В ней 4 процента неандертальских генов, это максимум! – сообщает она уже через несколько секунд.

– Что это означает? – спрашивает Александр.

– У людей от одного до четырех процентов неандертальских генов. Ныне среднемировой показатель – 1,4 %, – объясняет тестю Рене.

– 4 % – это максимальный показатель, – подытоживает Эжени, вспомнив прочитанное в «Энциклопедии относительного и абсолютного знания».

– Признаться, я тоже сделал этот тест, – говорит Рене. – У меня 3,5 процента неандертальских генов.

– Выходит, 3,7 процента моего генома происходят от предков-неандертальцев, – воодушевляется девушка. – Мои неандертальские корни не только кармические, но и генетические…

– И что это меняет? – спрашивает Александр, хуже Рене и Эжени разбирающийся в этой теме.

– Это обуславливает более высокую предрасположенность к ряду болезней, вроде цирроза печени, диабета 2-го типа, болезни Крона, ревматизма, эндометриоза, к пристрастию к никотину, более толстую кожу и волосы, рыжую пигментацию… волос.

– Теперь понятно, почему ты не бросаешь курить, – вскользь бросает Александр.

Эжени размышляет вслух:

– У этого есть не только негативные стороны. Мой склад ума тоже может быть связан с моим неандертальским происхождением. Я не так агрессивна, как сапиенсы, не так вспыльчива, больше интересуюсь тем, что связано с лобной корой: языками, психологией, искусством, всем абстрактным.

– Здравствуйте! – раздается позади них.

Профессор Ганеш Капур входит в палату и пожимает руку троим посетителям.

– Завтра начнем лечение, – сообщает он.

Эжени, Рене и Александр рады это слышать, Эжени целует мать в лоб.

– Мне пора бежать на занятия, – говорит она.

В коридоре ее нагоняет отец.

– Подожди! – Он берет ее за локоть. – Тебя может заинтересовать еще одна вещь. Если ты захочешь провести очередную регрессию, то есть кое-что, о чем я еще тебе не сообщал.

– Так сообщи! – просит она, не замедляя шага.

– Я объяснил тебе, как перескакивать через эпизоды и попадать в важные моменты. Учти, можно перескакивать даже через целые жизни и оказываться в самых важных среди них.

Она останавливается, пораженная услышанным.

– Как это – перескакивать через жизни?

– Чаще всего жизнь банальна: человек рождается, растет, стареет, умирает и не делает ничего необыкновенного. Обычно в прежних жизнях скучно. Занимаешься тем же, чем занимались твои родители, – или потому, что они этого требуют, или от нехватки воображения. От страха не угодить или от страха неизвестности. Сидишь на одном месте, потому что на дорогах шалят разбойники, на морях – пираты. Питание однообразное: суп да хлеб. Крестьянин ты, ремесленник, домохозяйка – только и делаешь, что чего-то ждешь, день тянется за днем, пока не грянет война или эпидемия. Живешь в тоске и в страхе, бедняки – в нищете и голоде. Поэтому, посещая прежние жизни, нельзя делать что в голову взбредет. Согласись, большинство наших предков вели жалкую по сегодняшним меркам жизнь. Они мирились с этой жизнью, потому что большая часть их окружения жила так же. А ты…

– Что я?

– Пока что тебе везло, в первой же жизни ты изобрела письменность, при тебе родилась духовность, а потом ты угодила в жизнь, где умела писать и благодаря этому придумала амбициозный проект. Это как два раза подряд выиграть в лото. Теперь ты, наверное, думаешь, что всегда будешь выигрывать…

Эжени морщит лоб:

– Лучше расскажи, как мне попадать только в интересные жизни.

– Сейчас расскажу. Во-первых, нужно этого захотеть. Окажешься в коридоре с пронумерованными дверями в прежние жизни – не иди прямо к двери номер два, ведущей в следующую за жизнью шумерки жизнь, а сформулируй желание очутиться у двери, которая позволит тебе открыть следующую важную эволюцию твоей души в ее личном проекте. Можешь даже уточнить, что хочешь открыть ту дверь, которая позволит тебе лучше понять мамино послание. Знаю, это информация ключевой важности, она позволила бы тебе выиграть драгоценное время… Но я не мог открыть ее тебе, пока ты полностью не овладеешь техникой V.I.E.

Эжени смотрит на часы:

– Спасибо за науку. Извини, папа, я уже опаздываю.

Она торопливо обнимает отца и почти бегом покидает больницу. На улице ее подхватывает поток пешеходов.

Ее посещает мысль: я была стопроцентной неандерталкой в одной из прежних жизней, а сейчас у меня осталось только 3,7 % ДНК той жизни…

Она чувствует себя живым неандертальским ископаемым, затесавшимся в толпу сапиенсов.

Я рыжая, курящая, не люблю футбол и войну… потому что мать с отцом передали мне такой геном.

Ее бьет дрожь.

Рычание моторов, гудки часа пик действуют ей на нервы. Она отдает себе отчет, что банальная тишина превратилась в роскошь. Стоит ей на считаные секунды опустить глаза, чтобы найти в сумке наушники, как в нее врезается мужчина в костюме и в галстуке.

– Смотри куда идешь, малышка! – бросает он ей неприветливо.

Нельзя вечно избегать всего, что мне не нравится, вечно бежать от неприятных ситуаций. Придется столкнуться с силами тьмы.

Она торопится на лекцию в Сорбонне. Лекцию будет читать Рафаэль Герц.

52.

– Не надо бояться прогресса. Не бойтесь компьютеров, искусственного интеллекта, машин как таковых. Это всего лишь инструменты. Они делают только то, что им приказывает человек. Они способны и на хорошее, и на плохое, в зависимости от пожелания человека, который их запрограммировал. Поэтому сегодня я поведу речь не об искусственном интеллекте, а о первых шагах информатики.

Профессор в очках в синей оправе пишет на доске: ТУРНИР АКСЕЛЬРОДА.

Добившись внимания всей аудитории, он начинает:

– В 1979 году Роберт Аксельрод, профессор политологии, устраивает соревнование автономных компьютерных программ, способных вести себя как живые существа. Правило одно: у каждой программы должна быть подпрограмма, позволяющая ей коммуницировать и взаимодействовать с другими программами. Цель – получить максимум очков и потерять минимум. Роберт Аксельрод получает от университетских коллег четырнадцать дискет, на каждой программа с определенным поведением. Некоторые агрессивны, они атакуют другие, воруют у них очки и с максимальной скоростью возобновляют соревнование. Другие – одиночки, сторонятся контакта, чтобы их не ограбили. На турнире все четырнадцать сталкиваются с каждой конкуренткой по двести раз. Сначала агрессивные программы-воровки оказываются успешнее, потому что быстрее накапливают очки. Но со временем их эффективность снижается, так как другие программы понимают, с чем имеют дело, и сопротивляются. Автономные программы-беглянки набирают очки, но в ограниченном масштабе. Я задаю вам следующий вопрос: если агрессия и бегство – не самые выгодные стратегии, то что же нам остается?

Студенты смотрят на лектора, тот выдерживает паузу, а потом пишет на доске: СВП.

– Так называется программа-победитель, ее написал психолог и математик Анатоль Рапопорт, догадавшийся запрограммировать ее на поведение СВП, то есть «сотрудничество-взаимность-прощение»: при встрече с другой программой эта тут же предлагала ей сотрудничество.

Он записывает на доске все три слова полностью и подчеркивает первое, СОТРУДНИЧЕСТВО.

– Она несла ей такое послание: «Будем действовать вместе для большей эффективности». Если другая соглашалась, они начинали действовать в системе win-win, то есть набирать очки, не обкрадывая другие программы. Теперь представим, что после сотрудничества одна из двух программ пользуется «любезностью» другой, чтобы нанести ей удар в спину и украсть ее очки. Тогда мы вступаем в следующую фазу.

Он подчеркивает слово ВЗАИМНОСТЬ.

– Взаимность состоит в том, чтобы отвечать на коварство той же монетой, давая понять, что любезность – это не слабость. Взаимность подразумевает, что нанесенный удар равен по силе полученному. Послание таково: «Ты меня обокрала. Я забираю украденное у меня. Ты нанесла мне удар, я его возвращаю». Когда взаимность позволяет остановить агрессию и дает понять агрессору, что не в его интересах упорствовать, можно переходить к третьей фазе.

Рафаэль подчеркивает слово ПРОЩЕНИЕ.

– Компьютеры переключают на «зеро». Забывается измена, агрессия, другой программе опять предлагается сотрудничество, чтобы продолжать продвигаться быстрее и быть сильнее за счет единения.

Профессор в очках в синей оправе смотрит на присутствующих, чтобы увидеть, доходит ли до студентов значение этой истории.

– Программа «Сотрудничество-Взаимность-Прощение» оказалась заразительной: программы-конкурентки, поняв, что такой вариант наиболее эффективен, тоже последовали этой тройной процедуре.

Рафаэль опять выдерживает паузу и продолжает:

– Перед вами, молодые люди, будущее человечества. Если мы хотим выиграть, то должны предлагать другим сотрудничество. Если они нас предают, мы предаем их в ответ. Когда они понимают, что это поведение не сулит ничего полезного, мы опять предлагаем им сотрудничество. Есть вид живых существ, претворяющий эту теорию в практику, причем успешно: это муравьи. Они постоянно сотрудничают, практикуют взаимность и прощение. Вопросы?

Николя по привычке спешит поднять руку.

– Я вас слушаю, месье Ортега.

– Если я вас правильно понял, вы предлагаете нам мир плюшевых мишек.

Его слова вызывают смешки.

– Но позвольте сказать вам, мсье Герц, что этот мир ненастоящий. Мы не муравьи. У нас есть эксплуататоры и эксплуатируемые. Капиталисты и рабочие. Страны-колонизаторы и страны-колонии. Если продолжить вашу метафору, то первые, агрессоры и грабители, сейчас на коне и накапливают очки.

Гул одобрения в зале. Но Рафаэль не намерен отступать.

– Любопытно… Знаете, что вы описываете, молодой человек? Поведение в крысиной стае!

Он пишет на доске: ПОВЕДЕНИЕ МУРАВЬЕВ/ПОВЕДЕНИЕ КРЫС.

– Раз вы предоставляете мне эту возможность, я приведу другой пример, с крысами. Его, как и пример с муравьями, я почерпнул в «Энциклопедии относительного и абсолютного знания». Учтите, у нас всегда есть выбор между двумя способами совместной жизни: как у крыс или как у муравьев.

Говоря, Рафаэль не спускает глаз с Эжени, что только сильнее злит Николя, от которого это не может укрыться.

– Опыт, о котором я расскажу, провел французский ученый Дидье Десор, профессор поведенческой нейробиологии в университете Лотарингии. Он запер шесть крыс в клетке, соединенной тоннелем с тазом с водой и с раздатчиком сухого корма; его целью было посмотреть, станут ли крысы добираться до еды вплавь. Оказалось, что одни поплыли, другие нет. Присмотревшись, он выяснил, что некоторые из пловцов, доплывая до края таза, брали корм и возвращались с ним, но на выходе из тоннеля им разбивали голову другие крысы, чтобы отобрать корм. Он назвал пловцов, терявших добычу, «эксплуатируемыми», а тех, кто крал корм, – «эксплуататорами». Была и третья категория крыс, чуявшая ловушку: эти не только доплывали до корма и возвращались, но и сохраняли добычу. Их Десор назвал «автономными». Но некоторые и не плавали за едой, и не воровали чужую добычу, а просто подбирали объедки, терпя насилие от эксплуататоров. В стае из шести крыс он выявил следующее распределение…

Рафаэль снова поворачивается к доске и пишет: 2 ЭКСПЛУАТИРУЕМЫЕ, 2 ЭКСПЛУАТАТОРА, 1 АВТОНОМНАЯ, 1 ГОРЕМЫКА.

– Запомните эту пропорцию. Страсти разгорелись, когда Десор запер в одной клетке шестерку эксплуатируемых крыс. Всю ночь они дрались, а наутро ученый обнаружил, что теперь и в этой группе две эксплуатируемые крысы, два эксплуататора, одна автономная и одна горемыка.

Студенты оживленно переговариваются.

– Тогда Дидье Десор посадил вместе шестерых эксплуататоров и получил то же самое распределение ролей. Так же произошло с шестеркой автономных и с шестеркой горемык. Распределение ролей в крысиной стае оказалось неизменным. Профессор Дидье Десор повторил свой эксперимент в клетке с целой сотней крыс и получил тот же самый процент эксплуататоров, эксплуатируемых, автономных и горемык, но с усугублением: среди эксплуататоров выделилась подкаста суперэксплуататоров, которым прислуживали бароны, сеявшие страх вместо них; у эксплуатируемых появилась каста суперэксплуатируемых, вынужденных еще больше трудиться, у горемык – подкаста обреченных на казнь.

В аудитории так тихо, что слышно, как муха пролетит. Все ловят каждое слово Рафаэля Герца. Тот в заключение говорит:

– Дидье Десор изучил мозг разных крыс, желая определить, у кого сильнее присутствие гормона стресса. Какие крысы, по-вашему, были сильнее всего застрессованы?

После короткой паузы он сам отвечает на свой вопрос:

– Эксплуататоры. – И, помолчав, объясняет: – Они боялись за свое место. Правда, Десор выяснил, что у крыс-капуцинов – цирковых крыс, превосходящих умом других, – возник менее свирепый способ общежития: пловцы, которым грозила участь эксплуатируемых, добывали больше корма, чтобы успокоить потенциальных эксплуататоров. Насилие сошло на нет. Возникло мирное общество – а все эти самые цирковые крысы с характерным хохолком.

У Эжени странное чувство: ей кажется, что, произнося эти слова, Рафаэль еще выразительнее смотрит именно на нее.

– Резюмируя, я скажу, что этот эксперимент показывает: в любом изучаемом обществе возникает треть эксплуататоров и треть эксплуатируемых, а оставшаяся треть делится на автономных и на горемычных. Лично мне хочется закончить с моделью крысиной стаи и перейти к муравьям. Хочется, чтобы сотрудничество, взаимность и прощение заменили насилие и эксплуатацию самых слабых. Какие вопросы будут теперь?

Николя хочется подать голос, но он справляется с собой.

– Что ж, в таком случае лекция завершена. Благодарю за внимание.

Студенты собирают свои тетради. Эжени спускается к Рафаэлю, несмотря на осуждающий взгляд Николя, не привыкшего, чтобы ему утирали нос.

– Мне очень понравилась ваша лекция.

– Спасибо. Ваше одобрение для меня особенно ценно.

Эжени опять замечает, как странно он на нее смотрит.

Можно подумать, что он вспоминает, кто я такая. Или кто я, помимо той, кем кажусь…

– Мне очень стыдно за поведение моего друга Николя, – продолжает она. – И мне жаль, что вчера вечером не сработала V.I.E. Я всегда в вашем распоряжении, чтобы опять попробовать.

– Не извиняйтесь. Вы не виноваты. Вы же говорили, что нужно умение полностью расслабиться. Вероятно, у меня профессиональная деформация, потребность все контролировать, в том числе самого себя. Вечно мне подавай логическое объяснение. Даже при спуске по ступенькам, которые я себе представлял по вашему требованию, я говорил себе: это все мое воображение, на самом деле этой лестницы не существует…

– Не то что мой кулак, метящий тебе в рыло!

За спиной у Эжени вырастает Николя, он наносит Рафаэлю удар в челюсть. Тот падает навзничь, Николя кидается на него. Они катаются по полу, молотя друг друга кулаками.

– Вы с ума сошли! Немедленно прекратите! – кричит Эжени.

Сбежавшиеся студенты разнимают дерущихся. Николя весь багровый от гнева.

– Сказано тебе, не приближайся к моей невесте!

– Я сама к нему обратилась! – возмущается Эжени.

Но Николя Ортега ничего не желает слышать. Он вырывается из рук студентов, пытающихся его удержать, чтобы снова наброситься на Рафаэля.

Тот с трудом встает, вытирает с подбородка кровь, у него разбита нижняя губа. Он смотрит на Эжени, на Николя и говорит с улыбкой:

– Вот лучшая иллюстрация к моей лекции!

– Ты обзываешь меня крысой?! – надрывается Николя.

Рафаэль продолжает улыбаться, Николя от этого бесится еще сильнее.

В амфитеатр вбегают два сотрудника университета, узнавших об инциденте.

– Успокойтесь, молодой человек, – обращается один из них к Николя. – Университет – не место для потасовок.

– Вы бы видели его высокомерие! – не унимается вожак неосталинистсткой ячейки.

– Прекрати, Николя! – умоляет его Эжени.

– Не вмешивайся! Теперь это между ним и мной.

Видя, что студент буйный, сотрудники силой волокут его к выходу.

– Ты за это поплатишься! – кричит Николя, озираясь. – Увидишь, это не конец!

В аудитории снова тишина. Там остались только профессор Герц и Эжени. Она дает ему бумажный платок.

– Мне очень жаль… – бормочет она.

– Вы ни при чем.

– Знаю, он ужасный ревнивец, не надо было мне к вам обращаться.

Она отрывает край от листка, записывает номер своего мобильного и сует Рафаэлю со словами:

– До следующей V.I.E.!

И она выбегает из амфитеатра.

53.

Николя нервно режется в кафе «Робеспьер» в игровой автомат «Игра жизни». Шарик зависает в нейтральной зоне, игрок злобно пинает машину, она звякает. «Игра окончена», – написано на экране.

Лягнув напоследок машину, Николя плетется в заднее помещение, где уже собралась его ячейка НСП. Все видят, что он в дурном настроении, и стараются не встречаться с ним глазами. Николя садится и рычит:

– В следующий раз я пасть порву этому педику… Его лекция – сплошная тенденциозность. Вся его болтовня о крысах и муравьях – просто дымовая завеса.

Он зажигает сигару и выпускает длинную струю дыма. Многие члены ячейки закуривают сигареты.

– Товарищи, революция на марше, – открывает собрание Николя. – Я получил от Виолэн конкретные директивы и сообщаю их вам. Завтра утром мы оккупируем Сорбонну, чтобы повлиять на голосование в Собрании в понедельник по вотуму недоверия. Виолэн будет нам подсказывать, как действовать, по мере развития политической ситуации. Но этот их компьютерный министр народного образования, хитро названный «Карл Великий 2.0», – замечательный повод для революции! Вместо Карла Великого получится Людовик XVI! Голова короля шлепнется в опилки!

Стол аплодирует оратору.

– Гильотиной станем мы! Нам нельзя медлить. К завтрашнему утру мы должны подготовить все необходимое для блокады: палатки, оружие, еду, ограждения, все, что нужно для транспарантов. Затопим социальные сети нашими требованиями! Виолэн обещает поддержку нашей масштабной акции со стороны симпатизирующих нашей борьбе хакеров группы «Остановить «Карла Великого”!».

– Это молодые программисты-идеалисты? – спрашивает Морган.

– Не знаю, кто они такие, но они – наши друзья! Виолэн говорила также о другой поддержке, которая полностью перетасует карты…

Николя продолжает собрание, раздавая поручения. Наконец он объявляет его завершенным. Дюжина желторотых активистов расходится по домам, внутренне готовясь к революции.

Николя останавливает в двери Эжени, складывает руки на груди, приваливается к косяку.

– Можно узнать, что ты затеяла? – спрашивает он, глядя ей в глаза.

– Я делаю то, что хочу. – Она выдыхает ему в лицо сигаретный дым. – Я – автономная крыса.

– Ты одна из нас. Изволь соблюдать иерархию…

– Неужели? Подчиняться начальству, чтобы совершить революцию и свергнуть прежнее начальство? – иронизирует она. – Разве это будет общество без начальства?

Она видит в глазах Николя тот же огонек, который Иштар увидела в глазах Хузиру, когда тот занес руку для оплеухи. Но времена изменились. Николя всего лишь сжимает кулак.

– Ты меня любишь? – спрашивает он.

Вопрос снова застает ее врасплох.

– Конечно, люблю. Но мне не нравится, во что превращается НСП. Куда делись идеалисты, мечтавшие изменить мир?

– Сейчас тот самый момент, когда мы должны сплотиться для изменения мира! – вспыхивает Николя. – Второй раз такой случай уже не подвернется.

Она качает рыжеволосой головой.

– В чем дело, Эжени? Я больше тебя не узнаю… Где храбрая активистка, вселявшая ужас в фашиков в Ассас?

– На меня подействовали речи Рафаэля, и…

Николя вскидывает руки к дверной переборке.

– Не затыкай мне рот! – требует она. – По-моему, он прав: выбирать надо не между левыми и правыми, а между моделью общества солидарных сотрудничающих муравьев и обществом крысиной иерархии, где эксплуатируемые живут в страхе насилия.

– Крысы – это капиталисты! – напоминает ей молодой человек.

– Будем честными, Николя: Сталин и Мао – те же императоры, только под другими именами, они всего лишь изменили цвет флагов и мундиры, но установили пирамидальные системы, сходные с теми, которые якобы хотели изменить. От того что они якобы действовали от имени народа, было только хуже.

Николя сурово смотрит на нее:

– Ты что, ставишь под вопрос линию партии?

– А ты что, собираешься включить меня в список отступников? – с вызовом спрашивает она.

Взгляд Николя становится ледяным. Он так стискивает кулаки, что Эжени замечает это и невольно бросает:

– Ты и меня собираешься ударить, потому что я не разделяю твоего мнения?

Больше ничего не сказав, она тушит сигарету и покидает кафе.

Скорее домой! Ей не терпится предпринять новую регрессию, исследовать третью по счету жизнь.

Мне еще надо узнать, как действовали в прошлом силы тьмы, чтобы предвидеть, как они поступят теперь. Это мой долг перед мамой. И не только перед ней…

Рыжая девушка ускоряет шаг под непрекращающимся дождем. Она думает о Николя, потом о Рафаэле.

Мне везет, я могу расслабляться для V.I.E. Тем, кто хочет все контролировать, этот сказочный опыт недоступен.

Она ныряет в метро.

54.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: правое и левое полушария мозга

У нашего мозга два полушария разного назначения.

Левое полушарие – скорее научное. Оно желает все понять и не выносит иррациональности. Правое полушарие – скорее литературное. Оно любит грезить, насмехается над логикой, только и рвется, что исследовать новые территории. Оно хочет восхищаться физическими опытами, а также сугубо эстетическими открытиями: красивыми историями, музыкой, живописью, кинофильмами. Ему нет дела до правдоподобия и до логики. Особенности поведения обоих наших полушарий проявляются ночью.

Когда мы видим сновидения, работает правое полушарие. Рождаются иррациональные сюжеты со сменой лиц, причудливой обстановкой, событиями без связного продолжения.

Когда мы пробуждаемся и еще смутно помним свой сон, включается левое полушарие. Для него нетерпима несвязность сна, оно его переосмысливает, выбирая его главным персонажем какое-то одно лицо, называя одним словом изменчивую обстановку и присваивая истории начало, середину и конец, чтобы о своем сне можно было внятно поведать.

В реальности левое полушарие постоянно проделывает эту работу по переосмыслению мира, превращая хозяина мозга в героя, а других – в «плохих», делая его всегда правым.

Эта потребность левого полушария в рациональности и в подстраховке может приводить к агрессивности. Но как только право слова получает правое полушарие, возникает приятие нелогичности мира. Тогда нам становит- ся достаточно изумления и восхищения всем происходя- щим с нами. Это делает нас терпимее и, главное, непринужденнее.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

55.

Квартира Эжени готова к путешествию во времени. Задернуты шторы, зажжены свечи, входная дверь заперта на оба замка.

Решения проблем моего настоящего находятся в прошлом, – думает она, садясь по-турецки на диван под безразличным взглядом Нострадамуса, больше занятого ловлей мухи.

Эжени трижды глубоко вздыхает. Она представляет себе лестницу с десятью ступеньками, спускается по ним, оказывается перед дверью подсознания и отпирает ее своим обычным ключом, который, к счастью, отлично работает.

Неудача Рафаэля заставляет меня сомневаться, получится ли у меня очередной эксперимент.

Она представляет себя в обитом войлоком коридоре с восемью сотнями дверей в свои прежние жизни.

По словам папы, необязательно соблюдать хронологию дверей. Как захочу, так и будет.

Она знает, что важнее всего правильно сформулировать свой запрос. Неподвижно стоя в длинном коридоре, она размышляет.

В Шумере мне не удалось сберечь свои тексты, потому что я находилась далеко от власти. Содержимое библиотеки рискует быть полностью утрачено, если нет ее официального признания действующими властями.

Она формулирует запрос:

Хочу побывать в той жизни, где я была достаточно близка к самому высокому уровню власти, чтобы иметь доступ к важным сведениям, и, главное, могла широко их распространять.

И добавляет:

Хочу познать ту жизнь, которая поможет мне понять мамино послание.

Сначала ничего не происходит. Нет ни одной освещенной двери.

Можно подумать, что ее подсознание медлит, чтобы найти правильную дверь для удовлетворения ее запроса. Наконец освещается одна, в глубине коридора.

Номер 6.

Эжени направляется к ней, думая:

Я пропущу несколько эпизодов в сериале об эволюции моей души. Что ж, в другой раз. Уже на завтра назначен Апокалипсис. Нельзя посетить одну за другой все восемьсот моих прежних жизней. Дело срочное. Надо сразу попасть туда, где можно найти мое семейство душ.

При этом ей трудно не гадать, что она пропустила за дверями 2, 3, 4 и 5…

Папа говорил, что это, вероятно, самые обыкновенные жизни, в которых не происходило ничего особенного. Жизни, где я всего лишь повиновалась своим родителям и своему семейному и профессиональному окружению. Жизни без странствий, без открытий, без большой любви. Жизни, где дни похожи один на другой, где нет места риску.

Она задерживается у дверей 4 и 5.

Хотелось бы все-таки туда заглянуть… Мама назвала это духовным туризмом. Что скрывается, к примеру, за дверью номер 5?

Вот и дверь номер 6. В ее памяти всплывает забавная команда на экране игрового автомата: ТОТ ЖЕ ИГРОК, НОВАЯ ПОПЫТКА.

Она нажимает на дверную ручку, переступает порог и попадает в крохотное тельце – не свое, чужое.

56.

Ее череп сверлит невыносимая боль. Давление на родничок, мягкое местечко между большими костями черепной коробки, так велико, что Эжени кажется: сейчас ее голова не выдержит и разлетится на куски.

Меня рожает мать с узким тазом. Хорошенькое начало…

Роды длятся дольше, чем когда она рождалась шумеркой, в Уруке. Движение по тоннелю – рукаву материнской матки – сильно затруднено. Почти на минуту она зажата там с наполовину высунувшейся наружу головой, пока ее не выталкивает на свободу целиком.

Она знает, что новорожденный не должен понимать, что родился, но у Эжени особые способности одновременного внешнего и внутреннего восприятия, поэтому она полностью осознает уже второй свой приход в мир. Ощущение… по меньшей мере странное.

Сознавать собственное рождение – приключение не для слабаков. Теперь я лучше понимаю, почему большинство новорожденных ничего не помнит об этих мгновениях. Впрочем, оно должно теплиться где-то на дне памяти, в местечке, куда попросту нет доступа.

Она открывает глаза. Все размыто, как и в прошлое ее рождение. Она голодна. Ей холодно. Она чувствует на себе взгляды.

Переходим к формальностям, чтобы подбодрить родителей. Сейчас я закричу.

Она разевает рот, но издавать звуки не получается.

В чем дело? Почему я немая?

Новая попытка, и снова ничего.

Нет! Не допущу провала! Что проку в посещении жизни, в которой я гибну уже при рождении?

Она чувствует суматоху вокруг себя. Тревога окружающих буквально осязаема. Все женщины кричат… кроме нее.

Она пытается сжать легкие, но что-то мешает. Ее вдруг переворачивают вниз головой, держа за ноги, чья-то ладонь шлепает ее по спине.

И опять ничего.

Опять она лежит на спине, две ладони массируют ей легкие, ее слегка трясут.

Теперь Эжени чувствует покалывание в кончиках пальцев рук и ног.

Это и есть интересная жизнь? Я же вот-вот помру!

Охваченная колоссальной жаждой жизни, новорожденная мобилизует всю свою дыхательную систему и издает наконец долгожданный вопль, за которым следует истошный плач. Его сопровождает смех облегчения и радости всех присутствующих.

Готово. Переходим к следующему этапу.

Прыжок в следующий важный момент этой новой жизни.

Все размыто.

Когда картинка проясняется, она понимает, что она уже не младенец, а девочка лет десяти. Она чистит зубы смесью соли, лепестков ириса и мяты, зачерпывая эту смесь указательным пальцем. При этом она смотрит на себя в зеркало из полированного металла, немного искажающее ее лицо.

У нее большие черные глаза, бронзовая кожа, курчавые черные волосы заплетены в одну косу, на ней сорочка охряного цвета. Ее не назвать ни дурнушкой, ни красавицей.

– Что ты делаешь, Анх-Ти? Поторапливайся, тебя все ждут!

Мое имя в этой жизни – Анх-Ти.

Она еще не знает имен своих родителей, мысленно называя их «папа» и «мама».

Снова голос матери:

– Ты тоже поторопись, Шту!

Недалеко от нее другой ребенок, мальчик постарше ее, складывает вещи в мешок.

У меня есть старший брат Шту. Я всегда была единственной дочерью, а теперь пойму, как это – иметь брата!

Мать и отец входят в комнату. Мать говорит ей, что надо скорее присоединиться к другим детям для урока письма.

В этой жизни девочкам, по крайней мере, доступна грамота.

Но радоваться рано. Мать дает ей мальчиковую одежду и учит прятать волосы под головным убором.

Мне можно учиться, только прикинувшись мальчиком…

Переодевшись, она выходит и идет по немощеной улице, между трехэтажными белыми домами.

На прохожих белые юбки или бежевые туники, иногда с геометрическим узором. Мужчины и женщины тщательно причесаны, их головы блестят – она знает, что их волосы смазаны утиным жиром.

Она идет мимо лавки мясника, торгующего бараньими и коровьими головами, сплошь облепленными мухами. Из желоба посреди улицы, где скапливаются отбросы, несет гнилью. Повсюду разгуливают кошки, чьи задранные хвосты свидетельствуют – они здесь хозяйки.

Анх-Ти входит в дверь между двумя резными колоннами, минует широкий двор и попадает в класс, где прямо на земле, подобрав под себя ноги, сидит десяток мальчишек ее возраста.

Я – единственная девочка. Я здесь только потому, что моя хитрость еще не раскрыта.

Мужчина с гладким, как яйцо, черепом и косичкой на затылке раздает всем квадратные бежевые листки. Анх-Ти знает, как их делают: берут расплющенные полоски размоченного папируса, кладут их горизонтально и вертикально, прессуют и сушат.

Учитель подходит к большому столу из светлого дерева и рисует значки кисточкой, макая ее в черную жидкость, потом объясняет, как произносится и что означает каждый иероглиф.

Среди рисунков, соответствующих слогам, Анх-Ти узнает символических скарабеев, скорпионов, грифов, рыб, крокодилов, ящериц, рогатых змей, цветы, кувшины, ладони, вытянутые руки, ноги, птиц с человеческими лицами, львов с женскими лицами.

Каждый ученик получает дощечку и кисточку. Последнюю положено макать в чернила, смесь меда и сажи.

Урок продолжается долго, но Анх-Ти рада учиться. Ее брат Шту зевает и смеха ради щипает своего соседа.

– Ты девочка, да? – внезапно обращается к ней сосед.

Анх-Ти поворачивается. Ее сосед – новенький, она впервые его видит.

– Ты здесь первый раз? – отвечает она вопросом на вопрос.

– Я из Мемфиса, приехал с родителями, они поселились здесь.

– Как тебя зовут?

– Тот-Мос, «рожденный от бога Тота». А тебя? Я догадался, что ты выдаешь себя за мальчишку, чтобы учиться. Как твое настоящее имя?

Девочка внимательно его разглядывает. У него доброжелательный, ласковый взгляд, такому можно открыть правду. Она решает ему довериться.

– Я Анх-Ти.

– Анх-Ти… – повторяет мальчик.

– Знаешь, что это значит?

– Нет.

– «Живущая».

– Вы там, замолчите оба, не то будете наказаны, – повышает голос учитель, осуждающе глядя на них.

Дети просят прощения и молча слушают учителя.

Эжени решает, что ей пора перенестись в следующий важный момент этой жизни.

Прыжок во времени.

Опять все размыто, опять все постепенно приобретает четкость.

По размеру своих рук и ног Эжени понимает, что теперь она взрослая.

Мне лет двадцать…

Здание, по которому она ходит, – дворец, судя по высоте потолка и резных колонн с изображениями папирусов, кувшинок и тростника. Она подходит к столу с посудой. При виде ее содержимого она мысленно произносит современные ей названия кушаний.

Отдельно – овощи: капуста, перец, редис, нут, чечевица. Дальше супы: варево из стеблей папируса и из лотоса. Еще дальше мясо на больших блюдах: страусиные бедра, спина антилопы, филе орикса, толстый сом с длинными обвислыми усами. Здесь же миска с лепешками из полбы.

Анх-Ти кладет на поднос бедро страуса, страусиную голову и цветы, получается изящный, на ее вкус, ансамбль. Этот поднос она несет по коридорам, на звуки арфы, и входит в огромный зал, где сидит за столом множество людей в туниках со сложными узорами.

Здесь же восседает самый важный человек страны, царь царей по имени Эх-Н-Атон. Рядом с ним восседает царица Нефер-Ти-Ти.

Зал украшен фресками, рассказывающими о битве, в которой люди на колесницах, вооруженные луками, сражаются с врагом, вооруженным копьями и топориками. Слева направо изображены разные эпизоды битвы. Заключительный эпизод – коленопреклоненный неприятельский предводитель, с веревкой на шее, перед царем-победителем.

Царское застолье охраняется дюжиной невозмутимых стражей с копьями, глядящих в пустоту. В углу перебирает струны арфы женщина в белом, три розовых, без малейшего признака шерсти котенка гуляют по залу, громко мяукая.

За столом царственная чета беседует со своими детьми.

Анх-Ти кладет кушанья на тарелки, начав с фараона Эх-Н-Атона и его супруги Нефер-Ти-Ти. Красота этой женщины всегда поражала служанку. Ее осанка и каждый ее жест вызывают глубокое уважение.

Даже если не замечать парадного одеяния царицы, ей присуща природная грация, она царственно держит голову, у нее проницательный взгляд. Ее всюду сопровождает головокружительный жасминовый аромат.

Анх-Ти подает кушанья девочкам. Она знает их имена, знает, что все они носят титул принцесс. Имя старшей, Ме-Рит-Атон, означает «возлюбленная Атона», имена ее сестер: Мах-Эт-Атон, Анх-Эсенп-Атон, Нефер-Неферу-Атон, Нефер-Неферу-Ре и самой младшей, шалуньи Сетеп-Эн-Ре – «Охраняемая Атоном», «Совершенная краса Атона», «Совершенная краса Ре» и «Избранница Ре».

Анх-Ти любит Ме-Рит-Атон, самую умную, и не выносит Мах-Эт-Атон, вечно строящую козни и презрительно говорящую с ней.

Здесь же сидит юный принц Тут-Анх-Атон, он единственный в семье сын. Царская семья возлагает на него все свои надежды. Он слегка тушуется. Наверное, его утомляет суета сестер, их вечная трескотня.

Анх-Ти заканчивает обносить присутствующих, Эх-Н-Атон благодарит ее жестом. Молодая женщина горда царской похвалой.

На меня посмотрел сам фараон!

Потом происходит нечто неожиданное. Входит стражник, за ним тащится некто грязный, нечесаный, в лохмотьях, в кандалах. Его толкают в спину, стражник приказывает ему простереться перед фараоном.

– Как твое имя? – вопрошает монарх.

– Иосиф, сын Иакова, – отвечает пленник.

– Знаешь, почему тебя выпустили из тюрьмы?

– Знаю, ваше величество, потому что вам сказали, что я умею толковать сны.

– Многие хвастаются этим даром, многие мои маги уже толковали, всяк по-своему, один не дающий мне покоя сон. Но, сдается мне, они не нашли годного объяснения.

– Я вас слушаю, ваше величество, – говорит человек, чей тихий, спокойный голос не соответствует его жалкому виду.

– Так вот, мне привиделось, как из Нила выходят семь жирных коров, за ними выходят семь тощих, и тощие начинают пожирать жирных… Сознаюсь, это был кошмар из кошмаров. Но интуиция подсказывает мне, что он означает что-то важное, и мне необходимо это знать.

Человек в лохмотьях размышляет.

– Возможно, у меня есть объяснение, ваше величество, – говорит он наконец. – Сдается мне, семь жирных коров символизируют семь тучных, урожайных лет, семь тощих – семь неурожайных, голодных. Я вижу этот сон как предостережение.

Кажется, фараон удивлен и при этом заинтересован услышанным.

– Что же, по-твоему, мне следует предпринять?

– Построить вместительные амбары. Воспользоваться семью годами жирных коров, чтобы наполнить их и создать запасы и потом кормить население на протяжении семи лет тощих коров.

Фараон смотрит на него и хохочет. Гости тоже смеются, не зная, насмешка это или признак удовлетворения.

– Твое толкование изрядно меня позабавило, – говорит фараон.

– Благодарю, ваше величество.

– Мне кажется, оно имеет смысл. Я не буду тянуть, я построю эти амбары. Ты, Иосиф, сын Иакова, возглавишь эти работы.

– Но я не архитектор, – возражает тот с поникшей головой.

– Я дам тебе в помощь архитектора.

– Но я заключенный…

– С этой минуты ты свободен, я жалую тебе звание «строитель зерновых амбаров». Ты займешься их наполнением на протяжении всех семи урожайных лет и раздачей хлеба в голодные годы.

Эжени понимает, что присутствует при знаменитой сцене, описанной в библейской Книге Бытия, которую она считала легендой.

А она произошла на самом деле…

Вдохновленная этим открытием, она мысленно формулирует желание перенестись в другой важный момент этой жизни.

Прыжок во времени.

Анх-Ти подает ужин. Арфистка сменилась, голые котята выросли. Эжени смотрит на свои руки и понимает, что миновало уже много лет, а у нее нет ни мужа, ни детей, ибо она посвятила жизнь службе фараону. Состоя при царском семействе, она присутствовала при важных встречах.

Чутье подсказывает Эжени, что сейчас тоже важный момент. Человек в роскошных одеждах великого жреца, с полумесяцем на груди, стриженный под горшок, восседает рядом с фараоном. Он в гневе тычет в него пальцем.

– А я говорю вам, что вы предаете память вашего отца!

– Не понимаю чем.

– Фараон должен охотиться, воевать, заботиться об исправном сборе податей со своего и с покоренных народов. Ваш отец Амен-Хо-Теп III был завоевателем, победившим много соседних царств. Это был великий воин, великий охотник и великий управляющий. Все его почитали.

– Я не люблю охоту и войну. Моя налоговая администрация трудится исправно.

– Что же вы любите? – возмущенно вопрошает великий жрец.

– Читать, учиться, заниматься искусствами, встречаться с народом. Нельзя давить его податями.

Этот ответ вызывает у жреца смех. Остальным за столом не до смеха.

– Раздается все больше недовольных голосов, – говорит великий жрец. – Люди говорят, что вы не выполняете ваших монарших функций, что зря тратите время, зарывшись в свитки папирусов. Я отказывался им верить, но приходится признать очевидное: вы – фараон, который не правит.

– Не думаю, что трачу время зря, – равнодушно отвечает монарх. – Я изучаю историю, геометрию и астрономию. Так я могу узнать об ошибках моих предшественников, могу строить города и прочные дома, могу думать о последствиях всех моих действий. Ты бы тоже так попробовал.

Теперь смех разбирает близких фараона. Им нравится веселое пренебрежение Эх-Н-Атона к великому жрецу.

Анх-Ти удаляется на кухню, там она наполняет амфоры гидромелем – хмельным напитком на меду, высоко ценимым фараоном, – и несет их на стол.

– Я не только читаю и учусь. Еще я рисую и музицирую. Твои шпионы не донесли тебе об этом, великий жрец Майа? – с иронией спрашивает фараон.

Великий жрец не спешит отвечать, вместо этого он гневается:

– Я хотел сообщить не только об этом. Вас видели в квартале евреев. В последние годы, с тех пор как вы увлеклись этим Иосифом, вы слишком им благоволите. А ведь они варвары. Вы обращаетесь с ними лучше, чем с жителями вашей собственной страны!

– Иосиф спас Египет от голода, – возражает фараон.

– Он, его братья и все эти… люди обогатились. Придется обложить их повышенными податями. В конце концов, они чужестранцы, их вера не такая, как наша.

– Они разделяют со мной некоторые ценности. Они тоже верят в единого Бога, тоже увлекаются геометрией, медициной и астрономией. Знай, что они разработали изощренную систему спора, «пилпул», позволяющую сравнивать разные мнения и дающую каждому возможность высказать свои доводы. Благодаря их открытости во многих областях достигнуты улучшения.

– Религия и ученость евреев несовместимы с нашей верой и с нашей премудростью, – возражает великий жрец с заметной неприязнью. – Что до таких споров, то они часто приводят к раздорам. Мы должны обеспечивать порядок, повиновение и единение с правителем. Ваше поведение – это предательство нашей страны и религии. Некоторые уже склонны посчитать вас еретиком.

Эх-Н-Атон кивает, показывая, что понял угрозу.

– Ты прав, великий жрец Майа, ты навел меня на хорошую мысль.

– ?..

– Мы провозгласим культ Атона официальной религией.

От этих слов фараона старый жрец давится, выплевывает то, что было у него во рту, кашляет. Отдышавшись, он взрывается:

– Это немыслимо! Это стало бы концом всему!

– Это изменение можно считать развитием нашей духовности, как твое мнение?

– Единственный истинный культ – поклонение Амону, а не Атону! Это всем известно, это единственная религия страны, религия вашего отца и вашего деда.

Фараон в нетерпении поднимает глаза к потолку.

– Вы, жрецы Амона, были советниками моего отца. Ничто не заставляет меня вас слушаться. Вы богатеете на пожертвованиях населения во имя религии, платя ему за это только молитвами и предрассудками. Вы торгуете страхом. Так вы скопили огромные личные богатства. Вы грозите тем, кто ничего не жертвует, муками ада, но что вы обо всем этом знаете? Вы сами отправитесь в ад за то, что всю жизнь пользуетесь простодушием верующих.

Жрецу Амона все труднее сдерживать гнев.

– Знаю я, кто вас надоумил: те, кто сидит в храме Ону, особенно жрец Аи. – Это имя он произносит с отвращением.

– Напоминаю, Аи – отец моей супруги Нефер-Ти-Ти, – отчетливо произносит монарх. – Я отношусь к этому человеку с большим уважением.

– Но он практикует запрещенные языческие богослужения! – взвивается жрец.

– Я скажу иначе: ему ведомы забытые древние ритуалы.

Эту реплику великому жрецу невозможно стерпеть.

– Раз эти ритуалы забыты, значит, на то были причины. Храм Ону, фараон! Жрец Аи! То, чем он там занимается, нельзя считать истинной верой. Колдовство – вот что это такое!

Приходит очередь фараона гневаться.

– Культ Атона – колдовство? Это уже слишком! Атон – это солнце! Он – начало всех начал. Он царит над всеми нами. Он нас освещает и согревает. Никто не может оспаривать, что солнце позволяет нам жить. Это свет. Это тепло. Это день. Осторожно, не наговори лишнего, Майа! Разве что ты предпочитаешь тьму, великий жрец. Холод. Ночь. Ты же поклоняешься Хонсу, сыну Амона, чей символ – луна… Не желаешь ли его обрести?

Это почти явная угроза, однако великий жрец не готов отступить.

– Хонсу – владыка боли! – выкрикивает он.

– Тот, кого изображают с головой бабуина? – издевается фараон.

Нефер-Ти-Ти этот спор, похоже, забавляет, отчего жрец злится еще пуще. Он бросает на нее исполненный ненависти взгляд.

– Как можно почитать одного-единственного Бога, когда их целая дюжина! – гнет он свое.

– Я вижу солнце, чувствую его своей кожей, – возражает Эх-Н-Атон. – А всех этих причудливых богов с головой крокодила, ибиса, льва, сокола я никогда не встречал.

Он смеется, ему вторят другие гости. Майа вскакивает и ударяет кулаком по столу.

– Истинный бог – Амон, а не Атон. Когда вы отказались от данного вам при рождении имени Амен-Хо-Теп IV ради имени Эх-Н-Атон, это всех возмутило – и жрецов и народ. Дальше – больше: введенный вами новый календарь…

– Да, сейчас двенадцатый год, – напоминает фараон.

– Вы хотите предать забвению прежний календарь?

– Я не хочу ниоткуда вымарывать прежние обычаи. Я чувствую связь с более давним прошлым, оно кажется мне более подлинным. В чем еще ты можешь меня упрекнуть, великий жрец Майа?

– Много в чем… Но я остановлюсь на одном. Фараону полагается взять в жены свою старшую сестру, чтобы сохранить в чистоте царскую кровь. В крайнем случае свою близкую родственницу. А вы… вы женились на чужой.

Он произносит эти слова с брезгливой миной, чего Эх-Н-Атон не может снести. Он встает и грозно наставляет на жреца указательный палец.

– Нефер-Ти-Ти…

– …дочь жреца Аи. Случайность ли это? Ваш отец так и не одобрил этот брак с женщиной низкого происхождения…

Эх-Н-Атон встает на защиту жены.

– Довольно! – рычит он. – Мой отец мертв. Не желаю больше тебя слушать. Тебе пора уйти, Майа.

Фараон щелкает пальцами, и к великому жрецу подходит страж, чтоб его вывести. Тот перед уходом бросает:

– Это оскорбление повлечет последствия!

– Побереги слюну, жрец беды. Меня не устрашат твои угрозы! Твои дни и дни остальных стервятников Амона сочтены. Вы всласть попользовались простодушием народа и моей добротой. Знай, что тебе больше не будут рады в этом дворце, – заключает фараон.

Он садится и тяжело дышит, стараясь успокоиться.

Нефер-Ти-Ти, признательная мужу за защиту, целует ему руку.

Эх-Н-Атон поворачивается к остальным со словами:

– Грядет война между любящими свет и любящими ночь, между чтящими Атона и чтящими Амона, между солнцепоклонниками и молящимися луне. Это только начало войны. – И он повторяет для самого себя: – Это только начало…

Слово берет Нефер-Ти-Ти:

– Луна светит не своим светом, она отражает свет солнца…

Анх-Ти понимает смысл слов царицы, ведь все знают о ее увлечении астрономией. Служанка наполняет кубки гостей гидромелем, полагая, что после сильного напряжения всем необходимо расслабиться.

Прыжок во времени, в другой важный момент этой жизни.

Когда все проясняется, Анх-Ти опять видит вокруг себя стены дворца.

После изгнания великого жреца минуло, должно быть, немного времени.

Она смотрится в полированную металлическую пластинку, служащую зеркалом, подводит себе глаза, надевает парадную тунику и украшения.

Ей хочется быть как можно элегантнее в честь приближающегося важного момента. Взяв амфору с гидромелем, она направляется в большую трапезную.

Эх-Н-Атон один за столом. Его родня и гости ушли, остались только стражи, неподвижные, как статуи. Анх-Ти решает воспользоваться представившимся шансом. Она подходит к монарху и падает ему в ноги.

– Ваше величество, могу я к вам обратиться?

Фараон удивленно поворачивается к служанке:

– Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу поделиться с вами своей мыслью.

Фараон поражен дерзостью служанки. При этом он замечает, что Анх-Ти накрасилась и принарядилась.

– Встань. Любой может предложить мне новые мысли. Говори.

Анх-Ти старается унять дрожь в голосе:

– Сколько я вам служу, столько вижу происходящее здесь. Я понимаю, что вы хотите расстаться с навязываемой вам ролью царя-воина и стать царем культуры. Хоть я и женщина, я обучена на писца, умею читать и писать. У меня страсть к любым знаниям.

– Переходи к сути, – требует он нетерпеливо. – Что у тебя за мысль?

– Давным-давно Иосиф предложил вам накапливать в амбарах зерно, готовясь к голоду. Моя мысль такова: хранить в особом месте не только пищу для живота, но и пищу для… ума.

Фараон морщит лоб, он испытывает недоверие, но к недоверию примешивается любопытство.

– О чем это ты толкуешь?

– О будущем. О строительстве храма, где будут не чтить богов, а хранить знания. Там, на полках, будут лежать свитки папируса, на которых запишут все известное обо всем на свете: о нашей истории, о человеческом теле, о целебных растениях, о расположении звезд, о датах разлива Нила, о приготовлении блюд, об архитектуре. Этот храм был бы хранилищем знаний, возведенным в ожидании нехватки не пищи для тела, а пищи для духа.

– Что ты называешь нехваткой пищи для духа?

– Возвращение варварства и невежества.

Эх-Н-Атон чешет подбородок с длинной лакированной бородой цилиндрической формы, загнутой на конце. Потом встает из-за стола и выходит на просторную террасу, служащую продолжением трапезной. Он манит к себе Анх-Ти, смотрит вдаль. Она смотрит туда же, что и он, и видит Нил, по глади которого скользят барки и фелюки под треугольными белыми парусами. У причалов стоят большие суда из плетеного тростника. В небе кружат цапли и пеликаны. На другом берегу реки виднеется город Ах-Эт-Атон – кубики светло-бежевых домов вдоль широких прямых улиц. Разбросанные там и сям пальмы дают тень, в ней дремлют коровы и собаки. Жужжащим вокруг фараона мухам нет дела до его величия.

– Занятно, – говорит он. – Очень занятно. Продолжай, я слушаю.

– Я уверена, – продолжает Анх-Ти, – что стоит нам начать складывать там свитки папируса, как к нам хлынут ученые со всего мира, мечтающие о сбережении своих открытий. Ибо что может быть надежнее, чем храм знаний, возведенный и охраняемый самим царем царей?

– Напомни мне свое имя.

– Анх-Ти, ваше величество, – отвечает служанка с поклоном.

– Как же ты собираешься начать наполнять этот храм знаниями, Анх-Ти?

– Я умею читать и писать. Уже много лет я сортирую свои знания. Сейчас у меня есть познания о двух предметах. Я зарисовала известные мне растения и записала все рецепты кушаний, которые готовились при мне, пока я состояла у вас на службе.

Фараону смешно:

– Клянусь Атоном! Как я мог не замечать, что меня поит гидромелем такая поразительная служанка?

Анх-Ти не терпится узнать, что думает фараон о ее предложении.

– Ваше величество принимает мое предложение?

– Что ж… почему нет? Я ценю людей, желающих изменить, улучшить мир, кем бы они ни были. Я потолкую об этом с моим министром Иосифом. Ему заниматься этими «складами знаний».

Служанка решает пойти ва-банк.

– Иосиф уже имеет множество поручений… Я позволила себе поговорить об этом со своим другом, и он уже строит планы. Его имя Тот-Мос.

– Скульптор Тот-Мос? – удивляется Эх-Н-Атон. – Автор бюста Нефер-Ти-Ти?

– Это он, – подтверждает Анх-Ти. – Он не только скульптор, но и архитектор.

Служанка достает из кармана и разворачивает свиток, на котором Тот-Мос изобразил будущий храм знания.

Фараон внимательно изучает папирус. Видно, что изображение ему по душе. Тут входит царица Нефер-Ти-Ти. Фараон подробно пересказывает ей свой разговор с Анх-Ти.

– Моя дорогая, – говорит он ей, – этой служанке пришла в голову поразительная мысль: создать храм знания. Здесь, в городе Ах-Эт-Атон, мы соберем всю научную премудрость мира. Мы сообщим об этом всем ученым, чтобы они знали, что впредь их знания будут защищены.

Нефер-Ти-Ти слушает, оценивающе глядя на служанку.

– Как мы сами не подумали о том же самом раньше нее? – тихо говорит она.

– Тебе нравится?

– Я в восторге! – признается царица. – Этой служанке нет цены.

Анх-Ти краснеет от похвалы из уст той, кого она боготворит.

– Встань, Анх-Ти. Ты довольна тем, как мы приняли твое предложение?

Служанка собирается ответить, но волнение лишило ее дара речи. Фараон продолжает:

– Раз таково твое желание, Тот-Мос будет надзирать за строительством. Ты же станешь искать и отбирать свитки, достойные в нем храниться.

Эти слова приводят Анх-Ти в небывалую радость. Кажется, сбылась самая безумная ее мечта. Ей хочется заключить царя и царицу в объятия, но вместо этого она низко кланяется им в знак глубокого почтения…

Прыжок во времени.

Прошли годы. Анх-Ти и Тот-Мос стоят на холме и любуются звездами.

– Ну вот, работы начались, – говорит он.

– Осуществляется наша мечта, – подхватывает Анх-Ти.

– Благодаря поддержке фараона мы станем получать свитки со всей страны.

Она смотрит на самую яркую звезду. Она знает о ней от отца, познакомившего ее с азами астрономии: это Сопдет.

– Мне нравится ее двойной бело-голубой блеск, – говорит она.

– Еще это звезда Анубиса, бога с головой шакала, провожающего заблудшие души и мертвых для суда и для перевоплощения, – говорит ее друг-скульптор.

– Ты вправду веришь, что мы проживаем много жизней? – спрашивает его Анх-Ти.

– Конечно. До этой жизни была другая, потом тоже будут еще.

– Почему у нас нет никаких воспоминаний о наших прежних жизнях?

– Потому что они влияли бы на теперешние жизни, – объясняет Тот-Мос. – Представь, что кто-то причинил тебе зло в прошлой жизни; тебе захотелось бы его найти и покарать в следующей…

– Никогда об этом не думала.

Они не сводят глаз с сине-белой мерцающей точки в ночном небе.

– Евреи говорят, что перед самым нашим рождением ангел прикладывает указательный палец к нашему лицу вот здесь, под носом… – Он осторожно касается верхней губы Анх-Ти. – Остается этот желобок. Евреи называют его «отпечатком ангела». Делая это, ангел заклинает: «Забудь!», и новорожденный забывает свою прошлую жизнь. Это, правда, всего лишь еврейская легенда.

– Расскажи мне, что знаешь, про Сопдет, – просит она.

– Я знаю только то, что написано в великой Книге мертвых.

– Ее еще называют «Выход на свет»?

– Так и есть. Я читал ее. В ней все описано в точности, шаг за шагом. Сначала твоя душа предстает перед судьями на Сопдете. Ты должна отчитаться о своих поступках и о том, как жила, судье Маат, богине истины и правосудия. Тот, все знающий о твоих грехах, напоминает тебе о них. Ты должна оправдаться. У тебя есть защитник – Геб. Главный его довод – что ты была молода и несведуща, не умела отличить добро от зла. Потом Маат кладет на одну чашу весов перышко, на другую – твое сердце. Если сердце тяжелее пера, то ты должна родиться вновь, чтобы попытаться лучше прожить следующую жизнь.

Анх-Ти все так же смотрит на самую яркую звезду:

– Так вот что происходит там, в вышине…

– По крайней мере, я в это верю, – говорит Тот-Мос.

Анх-Ти посещает внезапная догадка.

– Как облегчить сердце? – восклицает она.

– Совершая добрые поступки для других. А еще… существует любовь, – добавляет он как бы рассеянно.

Ловя его на слове, Анх-Ти медленно идет к нему, чтобы поцеловать. Слишком медленно.

Он отодвигает ее.

– Почему? – удивляется она. – Разве не твои слова, что любовь – способ облегчить сердце?

– Я женат. Ты замужем.

– Нас поженили совсем юными наши родители, выбор за нас сделали они. Я никогда не любила мужа. То же и у тебя с женой, ты сам мне говорил.

Она гладит его по щеке и опять приближает свое лицо к его.

– Сознайся, ты ко мне неравнодушен.

– Да, но это ничего не меняет.

Он сильно хватает ее за запястье, чтобы прекратить ласку.

– Если кто-то узнает, что мы целовались, то нас могут приговорить к смерти, Анх-Ти! Тогда нашему храму знания не бывать. Мы должны отказаться от этой любви, чтобы дать жизнь тому, что для нас важнее всего на свете.

Она разочарованно отступает.

– Прости, – говорит он. – Так лучше для нас обоих.

Она испытывает страшное разочарование: ее отвергли. Когда она добилась одобрения своей идеи фараоном, у нее возникла иллюзия, что дальше все будет так же легко… В это ужасное мгновение она понимает, что тот, кого она тайно считает мужчиной ее жизни, ее не желает.

В этот момент звонит телефон.

57.

Эжени резко открывает глаза.

Черт, я забыла переключить смартфон на режим полета.

Она смотрит на имя звонящего на экране. Это Рафаэль Герц.

Она колеблется, но принимает звонок.

– Алло? Эжени Толедано? Надеюсь, я вас не побеспокоил?

– Понимаете, я…

Эжени не успевает договорить.

– Слушайте, я не перестаю думать о вашей V.I.E., – частит Рафаэль. – Я уверен, что это полезный способ понимания исторической правды, который необходимо включить в мою программу «5W». Крайне важно, чтобы мне тоже удалось совершить такое экспериментальное духовное путешествие. Можно мне к вам заглянуть?

– Когда?

– Сейчас.

Молодая рыжеволосая женщина сверяется с часами.

– Уже семь, и…

Она спохватывается, что провела в Древнем Египте три часа.

– Вы прервали меня прямо в разгар…

– И все-таки я настаиваю. Пожалуйста!

Немного подумав, она отвечает:

– Ладно, жду вас.

Она нажимает отбой, зажигает свечи, раздвигает шторы, впуская в квартиру вечерний свет. По своей привычке она садится за стол и рисует в блокноте все, что повидала за этот сеанс регрессии: накрашенное лицо Анх-Ти, ее сложную прическу, тунику с цветной вышивкой. Потом она рисует фараона Эх-Н-Атона с его бородкой; Нефер-Ти-Ти, ее нагрудник и головной убор; своего друга Тот-Моса; министра-еврея Иосифа и знаменитого Майа, великого жреца Амона. Рисует дворец, его колонны с резьбой в виде лотосов. Кухни со свисающими с потолка утками на веревках. Трапезную, гравюры на ее стенах, стражей с копьями. Вид на новую столицу, представший ее взору с просторного балкона. После лиц, комнат и панорамы города она рисует более мелкие предметы: кольца, диадемы, ожерелья, гребни, ножи, сандалии.

Эжени идет освежиться в ванную и ловит себя на том, что изголодалась по средиземноморской кухне. Она заказывает в ближайшем ливанском ресторане хумус, тахину, фалафель, табуле, находит в меню даже гидромель.

Не проходит и десяти минут, как в дверь звонит Рафаэль Герц.

– Это вам. – Он протягивает ей бумажный пакет.

– Спасибо, как мило.

Она приглашает его в квартиру и открывает пакет: в нем медовые пирожные из пекарни внизу.

– Спасибо. Забавно, я только что заказала ужин примерно в том же духе.

Она уносит гостинцы в кухню и возвращается с двумя чашками зеленого чая с мятой.

– Скорее это я должен вас благодарить, – говорит Рафаэль. – Благодаря вам я узнал то, о чем понятия не имел. Даже если я в это не верю, мне трудно не думать о вашем трюке с медитацией и с посещением прежних жизней.

– Это V.I.E., – подсказывает она.

– Было бы невероятно, если бы это все-таки сработало.

Эжени забавно, что она сумела поразить своего профессора. Тот не умолкает:

– После нашей последней встречи на факультете я навел справки и выяснил, что регрессивный гипноз используется в основном психотерапевтами в качестве суперпсихоанализа для выявления травм прошлых жизней, объясняющих фобии и неврозы сегодняшнего дня. Но вы, вы применяете его… как способ исследования прошлого без всякой терапевтической задачи, я прав?

– Правы. Моя мать, много занимавшаяся V.I.E., называет это «духовным туризмом». Мы открываем двери в коридор наших прежних жизней, чтобы разобраться в прошлом. Это как путешествие в неведомые края. Но доказать, что это настоящее путешествие во времени, невозможно. Да, возникает впечатление, что вы действительно ТАМ. Это как сон, но с кучей деталей. Полностью субъективное ощущение.

– Где же вы успели побывать после нашего последнего разговора?

Она протягивает ему свой блокнот, раскрытый на странице с «древнеегипетскими» рисунками.

– Человек с цилиндрической бородой – это…

– Фараон Эхнатон! – ахает Рафаэль.

– А город?

– По всей логике, это построенная Эхнатоном новая столица, знаменитый Ахетатон. В наши дни это археологическая площадка Амарна между Мемфисом и Фивами.

Он хватает свой смартфон и находит это место на карте южнее Каира, между городом и Нилом.

– Эхнатон царствовал восемнадцать лет, с 1355 по 1337 год до нашей эры, – говорит он.

Профессор в очках в синей оправе находит в Гугле и показывает Эжени изображения фараона и его семьи. Фотографии барельефов в трапезной совпадают с только что сделанными Эжени рисунками.

– Выходит, когда я вам позвонил, вы находились прямо там?

– Не я, а Анх-Ти, что значит «живущая».

Она рисует иероглифы, которыми записывалось это имя.

– Как видите, – продолжает она, – первый иероглиф – крест с ушком…

– Знаменитый анх, – подсказывает Рафаэль.

– Да, идеограмма слова «жизнь». Второй – столбик, звук «т». Третий – тростник, звук «и». Четвертый – профиль сидящей женщины, предполагающий женское имя.

– Вы научились писать иероглифами? – удивляется он.

До Эжени доходит, что она возвращается из своих путешествий с памятью о своих тогдашних знаниях. Как будто факт возвращения туда воскрешает все забытые познания.

– Действительно… Вот еще одно достоинство регрессий: учишься древним письменам.

– Как насчет владения древнеегипетским языком?

– Чего нет, того нет. Я помню то, что видела и читала, и, кажется, могу писать иероглифами. Но когда я слушала людей, их речь превращалась в голове у Анх-Ти во французскую.

Для иллюстрации сказанного она пишет иероглифами имена фараона Эхнатона и его супруги Нефертити.

– Можно?

Эжени согласно кивает. Рафаэль фотографирует картуши[13] и загружает снимки в свою программу. Та подтверждает, что имена написаны правильно.

В дверь опять звонят.

– Это наш ужин, – говорит хозяйка, вставая.

Рафаэль и Эжени спокойно едят турецкое мезе, запивая гидромелем.

– Как вы думаете, могу я повторить эксперимент? Я тренировался и теперь умею… отпускать.

– Что же это за тренировка?

– Сначала я изучил, как работает мозг. У него два полушария, левое и правое, – назидательно объясняет профессор. – Левое – как серьезный ученый, ему надо все понять, все объяснить, все проконтролировать. Правое полушарие – литератор, ему подавай новые ощущения, объяснения ему без надобности, ему бы только забавляться. Наверное, из-за давления родителей, а потом из-за напряженной учебы у меня всегда доминировало левое полушарие. У меня было чувство, что если я расслаблюсь, то как бы угасну. Потому я редко употребляю алкоголь.

При этих его словах Эжени спешит подлить ему гидромеля. Он улыбается.

– Ну, гидромель слабоват, а вся ситуация для меня скорее необычна. Полагаю, вы потчуете меня им как…

– Расслабляющим эликсиром?

– Да, только очень древним.

Он отпивает глоток и продолжает:

– До прихода к вам я проанализировал себя и поразмыслил над тем, как усмирить свое левое полушарие, все интерпретирующее и жаждущее все понять.

– Ну и как, нашли решение? – интересуется Эжени.

– Нашел: оно называется «на все плевать».

Она не удерживается от смеха. Рафаэль Герц, наоборот, становится еще серьезнее.

– Моя проблема – озабоченность всем происходящим вокруг меня. А тут я прибег к технике медитации из Интернета и на многое вокруг перестал обращать внимание.

– Неужто сработало? – с сомнением спрашивает Эжени.

– Этим утром, например, я не застелил свою кровать, не побрился, надел то же самое, что вчера, позавтракал круассанами вместо фруктов, вместо чая выпил кофе.

Девушка не собирается насмехаться над Рафаэлем, хотя в том, что он говорит, много комичного.

– Я не включил смартфон, – продолжает он, – обошелся без компьютера, не слушал новости, а сразу отправился в Сорбонну. Я даже не звонил Синтии, хотя всегда это делаю перед работой.

– Впечатляет! Так и для клошара недалеко, – мягко подтрунивает над ним Эжени.

– А теперь я пью спиртное! – сам смеется он над собой. – Осталось только закурить.

Эжени видит, что он вовсе не шутит.

– Во всяком случае, теперь вы всерьез мотивированы. Никогда не думала, что можно так плотно взяться за себя и так быстро дойти до высокой степени наплевательства…

– Игра стоит свеч, – серьезно отвечает преподаватель. – Да, я отвернул краны, поступаю наперекор всему, чему меня учили и что мне самому представлялось необходимым, чтобы чего-то добиться.

– Осторожно, так вы плохо кончите! Вам грозит нравственное падение, – не удерживается от насмешки Эжени.

– Ничего, я справлюсь, – серьезно отвечает он, не замечая ее иронии.

Какой странный человек!

– Знаете, я шесть раз проваливал экзамен по вождению, – откровенничает Рафаэль, вгрызаясь в пирожное. – Слишком сосредоточивался, слишком сильно вцеплялся в руль, инструкторы делали вывод, что нервозность делает меня опасным на дороге. Чтобы в конце концов сдать экзамен, я принял успокоительное.

– Ну, теперь вам предстоит не экзамен, а туризм, – напоминает она ему, чтобы поддержать. – Раз вам так не терпится, начнем.

Она опять задергивает шторы, зажигает свечи, велит ему растянуться на диване. Он закрывает глаза.

Она провожает его вниз по лестнице из десяти ступеней, подводит к двери его подсознания. Он представляет себе железную дверь, подносит магнитную карту к считывающему устройству, и…

Ничего не происходит.

Эжени пробует другой способ.

– Попробуйте отпереть ключом, по старинке.

Рафаэль морщится.

– Нет, никак.

– Тогда замок с цифрами, вы знаете к нему код.

– …Мимо.

– Засов.

– …Заело.

– Задвижка.

– …То же самое.

Она исчерпала все варианты, приходится вести его наверх под обратный отсчет.

– Вы наверху! Можете открыть глаза.

У него вид ребенка, принесшего из школы плохую отметку.

– Боюсь, ваша тренировка по наплевательству еще не дала желаемого результата, – говорит она со вздохом. – Или сейчас попросту неподходящий момент.

Она дает ему стакан воды.

– Какое разочарование! Я очень надеялся на успех.

– Может быть, даже слишком.

Он уныло встает, берет с дивана свой пиджак и говорит:

– Извините за беспокойство. Сообщите, когда можно будет попробовать еще раз.

И он понуро покидает ее квартиру. Эжени запирает за ним дверь.

– Кажется, я его обескуражила, ткнув носом в его ограничения, – объясняет она Нострадамусу, трущемуся о ее ноги.

– Мяу, – подтверждает кот, понявший, кажется, происходящее.

– Я того и гляди начну себя винить. Он был сильно мотивирован… Может статься, не такой уж я хороший гид по регрессиям.

Она заглядывает в свой блокнот с рисунками.

– Хватит терять время. За работу! – подстегивает она себя.

Рассматривая лицо Анх-Ти, портреты Эхнатона, Нефертити и детей, она улыбается.

В той жизни я добилась поддержки от самого могущественного человека части Земли, а то и всего мира, фараона Эхнатона, я создала первую официальную библиотеку.

Спохватившись, она берет смартфон и заходит в Интернет. Ни малейшего упоминания о библиотеке в столице Эхнатона. Нет и речи о каком-либо храме знаний. Все храмы предназначены для поклонения богам. Упомянут Тутмос, но только как официальный скульптор царской семьи, автор знаменитого бюста царицы Нефертити. И ни следа служанки по имени Анх-Ти, якобы запустившей столь амбициозный проект.

Надо туда вернуться. Узнать, что там произошло.

Она принимает позу лотоса и устремляется прямо к двери 6.

58.

Когда она открывает глаза, дух Эжени уже вселился в тело Анх-Ти. Та стоит перед величественной постройкой храма. Неподалеку она видит фараона Эх-Н-Атона, его министра Иосифа, нескольких ученых, астрономов, лекарей, а еще повара, военачальника, кузнеца, крестьянина. И, конечно, своего друга Тот-Моса.

Единственная женщина – сама Анх-Ти.

Все говорят о семнадцатом годе, который останется в памяти как год создания этого невиданного храма премудрости. Эжени делает вывод, что эпизод, в который она попала сейчас, происходит спустя пять лет после предыдущего.

Группа минует лес красных, желтых, синих колонн с резьбой растительных мотивов. Тот-Мос на правах главного архитектора ведет всех внутрь здания и рассказывает, как все будет здесь устроено.

– На этих стеллажах поместятся десятки тысяч свитков. Как видите, некоторые я уже разложил, их автор – управляющая Анх-Ти.

Ее охватывает чувство огромной гордости. Но, стоя близко к министру Иосифу, она слышит его обращенные к царю слова:

– Я спрашиваю себя, не приведет ли сообщение всему миру о существовании этого места и о том, что оно создано попечением вашего величества, к большим бедам для вас.

– Что ты хочешь этим сказать, Иосиф? – удивляется фараон.

– Что у вашего величества много врагов. У некоторых может возникнуть соблазн разрушить храм.

Эх-Н-Атон улыбается:

– Ты всегда и везде видишь опасности, Иосиф.

– Я предпочитаю предвидеть беду, чем ее переносить. Не за мою ли способность к предвидению вы остановили на мне выбор?

Экскурсия продолжается, но фараон уже не слушает объяснения Тот-Моса, а продолжает беседу с Иосифом. Идя за ними, Анх-Ти слышит каждое их слово.

– Разумеется, твоя способность предвидеть бесценна, – признает Эх-Н-Атон, – но я остаюсь при убеждении, что идея Анх-Ти позволит моему царствованию воссиять, показать всем ту важность, какую я придаю распространению знаний. Познание привлечет познание: ученые люди всех стран пожелают припасть к этой кладези премудрости. Мир должен узнать о существовании этого храма.

Анх-Ти пленена этим ответом фараона.

– Вы чрезвычайно мудры, ваше величество, и ваше решение, вероятно, самое верное, – отвечает Иосиф с поклоном.

– Но ты прав, нужна осторожность. Наверное, я повременю, прежде чем раскрыть существование храма, подожду, пока сюда перенесут больше папирусов.

Стеллажи, которые показывает гостям Тот-Мос, образуют шестиугольные ячейки, повторяя принцип пчелиного улья, только в каждой хранится не пчелиная слюна, а покрытый иероглифами папирус.

– У нас уже 11 853 свитка.

– Великолепно! – доволен фараон. – Когда их наберется двадцать тысяч, я оповещу весь мир, что здесь создано вместилище, способное вобрать в себя всю его премудрость.

Анх-Ти говорит себе, что она совершила то, ради чего появилась на свет.

Прыжок во времени, в новый важный момент.

Перед Анх-Ти лежит папирус, на котором она изображает расположение звезд вокруг завораживающей ее звезды Сопдет.

Справа от Анх-Ти сидит, поджав под себя ноги, Шту, перед ним тоже столик с папирусом. Анх-Ти привлекла брата к своей работе: тот, бывший мореплаватель, обожающий географию, сейчас чертит страну Нубию, что лежит южнее Египта.

Она встает и отлучается в соседнюю комнату, где достает из сундука роскошные одежды.

Она смотрится в отполированную дощечку и видит свои подведенные глаза, свои смазанные пальмовым маслом косы. Лиф подчеркивает грудь, не прикрывает пупок. Она надевает тяжелые украшения: пальцы унизывает толстыми кольцами с драгоценными камнями, запястья браслетами, на шею надевает нагрудник, на щиколотки позолоченные цепочки. В таком облачении она кажется себе неотразимой. От девушки низкого происхождения не осталось следа. Она выглядит аристократкой, придворной самого фараона.

Замысел создания храма знаний позволил ей достигнуть высот в иерархии царства. Все встречные низко ей кланяются.

Она поправляет свой грим, еще раз подводит глаза, лопаточкой из слоновой кости наносит на веки пасту из смеси толченого малахита и утиного жира, красит губы помадой из красной охры и кроличьего жира, душится духами из мирры и лаванды и идет в трапезную, к фараону. Этот случай особенный: впервые она приглашена к столу правителя.

Потрясающее чувство – превратиться из служанки в ту, кому прислуживают.

Отчасти из любопытства, отчасти от ностальгии она заглядывает в кухню, посмотреть, кто ее там заменил. Эту служанку все называют Сати, что значит «сеющая».

Анх-Ти наблюдает за ней. Сати очень красива, очень молода, похоже, она девушка с характером. В кухню приходит некто, не принадлежащий к обслуге, в плаще, скрывающем его одеяние. Анх-Ти узнает толстое зеленое кольцо на его мизинце.

Это Майа, великий жрец Амона, поклоняющийся богам с головами животных, прежде всего тому, что с головой бабуина, – Хонсу, богу луны.

Он подходит к Сати и украдкой сует ей мешочек, который она прячет под своей туникой. Озираясь, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил, Сати видит Анх-Ти.

На долю секунды их взгляды встречаются.

Звучит гонг, значит, обед начинается.

Анх-Ти направляется к царскому столу. Эжени замечает отсутствие Мах-Эт-Атон и Сетеп-Эн-Ре. Анх-Ти понимает, в чем причина этого: обе девочки умерли. За столом сидит старик, в котором бывшая служанка узнает Аи, жреца храма Ону, отца Нефер-Ти-Ти, тестя фараона.

Аи, сидящий по правую руку от Эх-Н-Атона, сыплет шутками. Оба в приподнятом настроении, они обсуждают благодатное воздействие солнечных лучей на растения, животных и людей.

Обед подчинен нерушимому ритуалу. Обедающих окружают вооруженные стражники. На некотором отдалении играет на арфе грациозная молодая женщина, ее длинные пальцы неутомимо бегают по струнам. Между ног гостей разгуливают три розовые кошки без признаков шерсти на теле.

Эх-Н-Атон представляет своим сотрапезникам Анх-Ти. Он уточняет, что это она стояла у истоков первого храма знаний. Аи поворачивается к ней и просит рассказать, как ей пришла в голову такая мысль.

Анх-Ти рассказывает. За столом полное довольство. Всех впечатляет количество собранных в храме свитков.

Трапеза продолжается. Анх-Ти мучает дурное предчувствие, она не перестает наблюдать за служанкой Сати. Та ставит на стол поднос с десертом – драгоценными кубками, полными фиников, винограда, сладких рожков, инжира и дынного пюре.

Потом она удаляется легким шагом, берет цветочки и украшает ими поднос.

Подозрительно, как она старается понравиться фараону, думает Анх-Ти.

Сати беседует с главным по кухне, Анх-Ти понимает по ее жестам, что кончился гидромель. Служанка уходит за новой амфорой.

И уже не возвращается.

Гости пьют и едят, оживленно беседуя. Потом служанки собирают пустые тарелки, и Нефер-Ти-Ти требует тишины и внимания. По щелчку ее пальцев входит Тот-Мос. Царица представляет его гостям и говорит, что у него готов ее новый бюст.

Входят двое слуг с крупным предметом под накидкой. Нефер-Ти-Ти делает грациозный жест, по которому скульптор сдергивает с предмета накидку и демонстрирует свое последнее творение – царицу в синем головном уборе, в нагруднике с драгоценными камнями.

Произведение исполнено реализма и сходства с красавицей-царицей. Слышен шепот восхищения.

– Как живая! – говорит кто-то.

– Вылитая царица! – подхватывает другой гость.

Эх-Н-Атон встает, берет супругу за руку, помогает ей встать и у всех на глазах нежно ее целует.

– Нет, – говорит он, – настоящая Нефер-Ти-Ти неповторима. Статуе всегда будет не хватать аромата, ума, юмора, доброты вашей царицы. – Он поворачивается к жене. – Ты как утренняя заря, освещающая мир.

– Я ценю твой поэтический дар, но, полагаю, ты преувеличиваешь, – возражает мужу Нефер-Ти-Ти.

– Я не льщу тебе, просто это любовь. Я всегда тебя любил, ни одна скульптура не может воспроизвести твою красоту. Я люблю тебя так же, как люблю свет. Ты – мой свет, о, моя обожаемая царица!

И снова он целует ее, поцелуй долог и глубок, он так волнует гостей, что они принимаются аплодировать. Арфистка играет громче, добавляя этому мгновению радости.

Внезапно солнечный свет меркнет, на статую Нефер-Ти-Ти наползает тень, скрывающая половину ее лица.

Арфистка прекращает игру. Все умолкают. Гости за большим столом испуганы этим незнакомым им явлением.

Все вокруг них постепенно утрачивает недавний блеск.

Фараон выходит на террасу и смотрит в небо, к нему присоединяется царица, потом все гости. Даже кошки запрыгивают на ограждение, им тоже хочется понять, что происходит.

Поверить в происходящее невозможно. Солнце гаснет у всех на глазах, хотя в небе ни облачка, ничто его не заслоняет. В разгар дня опускается непроглядная ночь.

– Солнце заслонила луна, – подсказывает Аи, знающий, как кажется, что к чему.

Но это объяснение никого не утешает. Многие считают затмение плохим предзнаменованием. Кое-кто шепчет молитвы, кое-кто покаянно ударяет себя в грудь.

Люди спешат зажечь факелы, чтобы осветить улицы и дома. Снизу во дворец проникает испуганный ропот.

Внезапно фараон Эх-Н-Атон издает пронзительный крик, хватается за живот, сгибается вдвое, делает шажок, едва не падает. Видно, что ему очень больно.

Всех тотчас охватывает ужас. Нефер-Ти-Ти подставляет ему плечо и не дает упасть. Сбежавшиеся слуги поддерживают своего повелителя, но с его губ уже падает зеленая пена, глаза его вылезают из орбит.

Анх-Ти видит на столе одну из трех кошек, лезущую мордой в гидромель фараона. Через две секунды тоже дергается от судорог и валится на бок среди блюд.

– Эх-Н-Атона отравили! – кричит Нефер-Ти-Ти.

Анх-Ти, недавно записавшая на папирусе состав снадобья от отравления, тоже повышает голос:

– Скорее напоите его молоком ослицы!

Никто не шевелится, поэтому она сама бежит на кухню и возвращается с кувшином. Она отодвигает Нефер-Ти-Ти, омертвевшую от страха, заставляет фараона разинуть рот и вливает туда целительную жидкость. Эх-Н-Атон из последних сил хватает ее за руку и шепчет:

– Не отступай…

Последняя судорога, взгляд фараона гаснет, он ловит ртом воздух.

Жрец Аи бросается к монарху, кладет ладонь ему на сердце, присматривается к нему и говорит с плохо скрываемым волнением:

– Фараон мертв.

Эх-Н-Атон испустил дух на руках у Анх-Ти.

В трапезной суматоха, стражники выкрикивают противоречивые приказания, женщины воют. Царица Нефер-Ти-Ти падает на тело мужа и отказывается разжать объятия.

Света все еще нет. Кажется, луна навсегда затмила солнце.

Новый прыжок во времени.

Ночь. Анх-Ти бежит по улицам города Ах-Эт-Атона, озаренным полной луной.

Похоже, после отравления фараона прошло совсем короткое время, чувствует Эжени.

За бывшей служанкой гонятся люди с кривыми мечами. Она знает, что это люди великого жреца Майа. После смерти Эх-Н-Атона он захватил власть как регент, ибо сын фараона Тут-Анх-Атон еще не достиг возраста царствования.

Майа сразу все поменял: он упразднил культ Атона и вернул поклонение Амону. Культ солнца заменен культом луны. Майа даже принудил Тут-Анх-Атона сменить имя на «Тут-Анх-Амон». Он решил забросить столицу Ах-Эт-Атон и вернуться в Мемфис. Ради спасения своей жизни и жизни своих детей царица Нефер-Ти-Ти вынуждена отречься от мужа, объявленного еретиком и проклятого.

Майа постарался стереть все следы и правления, и самого существования Эх-Н-Атона. Снесены его статуи, уничтожены свидетельствовавшие о нем надписи. На стелах вместо его имени отныне красуются дыры.

Считается, что фараона-монотеиста вовсе не было на свете, даже одно произнесение его имени теперь карается смертью.

Анх-Ти преследуют как приближенную свергнутого правителя. Египтянка бежит со всех ног, не зная, где спрятаться.

Попросить убежища у министра Иосифа? Но великий жрец Майа, едва завладев властью, постановил, что отныне евреи лишаются привилегий и прав, предоставленных им Эх-Н-Атоном. Майа уже приказал схватить многих из них и обратить в рабство. Теперь евреи трудятся на строительстве новой пирамиды во славу Амона, которая послужит гробницей новому фараону.

Анх-Ти прячется за углом дома, и убийцы, посланные жрецами Амона, пробегают мимо, не заметив ее. Но она знает, что передышка будет короткой. Она бежит к дому Тот-Моса, стучит в дверь. Скульптор, видя ее, не скрывает удивления и беспокойства.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне нужна твоя помощь! За мной гонятся люди Майа!

Он проверяет, нет ли на улице кого-нибудь, и втаскивает ее в дверь.

– Почему на тебя взъелся регент? – спрашивает он, дав Анх-Ти кружку холодной воды.

– Я знаю секрет, и он боится, что я его раскрою.

Тот-Мос помогает ей сесть.

– Что за секрет?

– Я знаю, кто отравил Эх-Н-Атона. И убийца знает, что я это знаю.

Тут входит жена Тот-Моса, особа с огромной грудью и с торчащим брюхом. Всем своим видом она выражает злость.

– Анх-Ти? Нечего тебе здесь делать, грязная колдунья! Вон отсюда! – вопит она, вытаращив от злобы глаза.

– Подожди, дорогая, Анх-Ти грозит опасность, – силится образумить ее Тот-Мос.

– Мне на нее плевать! Вечно она бежит к тебе. Все знают, что она хочет тебя сманить. Пришла украсть у меня мужа, потаскуха?

Крики разбудили семерых детей, они повскакивали с постелей.

Если Анх-Ти расскажет Тот-Мосу то, что знает, это ему навредит. Лучше пусть он остается в неведении. Она торопливо встает.

– Нет никакого секрета, забудь то, что я тебе сказала.

– Но ведь за тобой гонятся убийцы…

– Как-нибудь выпутаюсь. Все утрясется.

Друзья переглядываются. Тот-Мос понимает, что она не хочет подвергать его опасности.

– Не волнуйся, все будет хорошо. – С этими словами она целует его в щеку.

Безлюдные улицы озарены полной луной. Анх-Ти спасается бегством. Она чувствует, что единственное остающееся у нее убежище – храм знания. Там никто не живет, там ей никого не придется молить о гостеприимстве.

А свитки папируса меня не предадут.

Она вбегает в храм и блуждает среди стеллажей с папирусами. Найдя укромное местечко, она опускается на землю и переводит дух. Завтра, говорит она себе, я побегу дальше, на юг. А пока что надо прятаться и ждать, пока убийцы, посланные великим жрецом Майа, откажутся от погони.

Ее одолевают самые разные мысли.

Я не могу сердиться на жену Тот-Моса. Я бездетная, это другое дело. Я решила посвятить жизнь созданию храма знаний. Я несу ответственность за свой выбор: создать храм, а не семью. Все к лучшему, будь у меня муж и дети, им тоже грозила бы опасность. А так рискую я одна.

Она чувствует умиротворяющий запах туши на папирусах – смеси меда и сажи.

Здесь я в самом сердце своего детища.

Она смотрит на стеллажи.

Сорок тысяч свитков. Сколько премудрости…

Кое-что кажется ей необычным: некоторые стеллажи пусты. Но у нее нет времени разбираться, куда делись свитки: до ее слуха доносится собачий лай.

Они напали на мой след.

Пятеро преследователей с двумя рычащими псами на поводках вбегают в храм знаний и без труда находят ее.

Один из них с ходу вонзает ей в сердце меч.

Хлещет кровь. Анх-Ти падает на колени. Сначала всю ее пронзает острая боль, потом немеет все тело.

Она харкает кровью, падает навзничь, лежит так с широко открытым ртом, с вытаращенными глазами, с ощущением, что сердце пылает огнем.

Сейчас все остановится…

Но еще хуже ее собственного конца то, что подручные Майа поливают папирусы черной жидкостью.

Это деготь.

Один швыряет на папирусы горящий факел, и они мгновенно вспыхивают.

Весь храм знаний пожирает огонь.

Среди языков пламени эфирное тело Анх-Ти отделяется от материального.

КОНЕЦ ИГРЫ.

59.

Анх-Ти, теперь призрак, смотрит, как ее детище гибнет в огне и в дыму. Потом, понимая, что в этой жизни ничто больше ее не удерживает, она взмывает к звезде Сопдет, ибо убеждена теперь, что там простирается континент мертвых, где ее душу ждет суд.

Дух Эжени видит вокруг множество совершающих подъем душ. Количество людей на Земле выросло, количество умерших тоже.

Пройти через семь территорий Рая – формальность. Она быстро достигает места суда, где видит своих старых знакомых – троих архангелов. Чтобы не обижать этих приверженцев ритуала, она быстро просматривает свою жизнь, а потом ждет, чтобы ей задали три главных вопроса.

– Как ты поступила со своими талантами?

– Я надоумила фараона-монотеиста и реформатора Эхнатона построить храм знаний.

– Чем ты овладела?

– Я освоила иероглифическое письмо. Свои знания я доверяла уже не глиняным табличкам, а мягким папирусам.

– Кого ты любила?

– Я любила родителей и моего брата Шту. Я любила моего царя Эхнатона, которому служила и который оказывал мне честь, приглашая к своему столу. Я любила его жену царицу Нефертити, которую глубоко чтила. Любила Тутмоса, хоть и понимала, что он мне не помощник.

Адвокат подмигивает ей, давая понять, что она правильно сделала, заговорив о прощении.

– Хорошо, – говорит судья, – очень хорошо… Теперь займемся измерением твоей души.

Архангел-прокурор достает свой странный безмен – череп со свисающим позвоночником – и вопрошает торжественным тоном:

– Какова же мера Анх-Ти?

Волнующий момент. Огонек карабкается по позвонкам и, замерев на одном, разгорается сильнее. Теперь это спинной позвонок над чакрой 4.

Прокурор оглашает вердикт:

– 4,7.

Судья восхищенно кивает головой:

– Внушительный прогресс! Ты не только достигла порога 4, но и перешагнула его.

– Можно ее поздравить, – подхватывает архангел-адвокат. – Это замечательный результат, тем более для эпохи с очень низким общим уровнем.

Судья того же мнения:

– Большая часть людей обрабатывает землю, воюет, охотится, не задаваясь вопросами о своем существовании и о своем потенциале.

– Согласен, она сильно продвинулась вперед, – подытоживает прокурор.

– Не просто продвинулась! – воодушевляется адвокат. – Она не только никому не причинила вреда, но и запустила собственный оригинальный проект, а еще сумела убедить верховного правителя страны, самого фараона Эхнатона, возвести храм, где будет храниться вся премудрость. Это проект мирового размаха!

– Но этот храм знаний простоял недолго, – напоминает прокурор.

– Он погиб не полностью, – замечает адвокат.

– Как же так? Я сама видела, как он сгорел! – восклицает Анх-Ти.

– Вовремя вмешались дети и друзья Иосифа. Узнав о гибели Эхнатона, евреи постарались вынести из храма как можно больше свитков.

– Евреи? – удивленно переспрашивает Анх-Ти.

– Они постарались сберечь как можно больше премудрости, – объясняет адвокат. – Не все сорок тысяч свитков, их четвертую часть.

– Культ Амона – система, опирающаяся на религиозную и политическую власть жрецов, – продолжает судья. – Чтобы властвовать, им нужно держать народ в невежестве, суеверии и страхе, таковы три сильнейших рычага для манипулирования слабыми умами. Твой же храм премудрости мог бы послужить просвещению народа и распространению знаний за рубежи Египта. Поэтому они должны были избавиться и от тебя, и от храма.

– Теперь понятно, почему евреев превратили в рабов… – говорит Анх-Ти.

– Тем не менее траектория твоей жизни была великолепна, – настаивает адвокат.

– Вот только у нее не было ни мужа, ни детей, – напоминает прокурор.

– Она была предана своему фараону, а потом свое- му замыслу, – заступается за нее адвокат. – Это даже лучше. Муж и дети тормозили бы ее, если бы вовсе не остановили.

– Можно задать вопрос? – спрашивает египтянка.

– Мы тебя слушаем, – разрешает прокурор.

– Встречала ли я членов моей семьи душ, пятерых из Руки Света?

– Разумеется! Целых трех, – отвечает адвокат. – Ты сама знаешь, кто это…

– Эхнатон, Нефертити, Тутмос, – перечисляет Анх-Ти. – Я бы еще добавила к ним Иосифа и жреца Аи, отца Нефертити.

– Нам нельзя давать тебе такие уточнения, – говорит судья.

– А с Рукой Тьмы я сталкивалась?

– Да, с двумя из них. И снова ты сама знаешь, кто это.

– Майа и Сати, – хмуро молвит Анх-Ти. – Победа осталась за ними! Они разрушили все, что мы построили…

– И все же твоя жизнь, Анх-Ти, удалась, – говорит ей прокурор. – Ты была творцом, была отважной, наблюдательной, ты рисковала, умела слушать и принимать решения в нужный момент. Ты сумела защитить семью Тутмоса.

– Но мой проект провалился…

– Ошибаешься, – утешает ее судья. – Просто силы мракобесия оказались ловчее. Порой яд, впрыснутый в роковой момент, способен погубить дело целой жизни, опрокинуть религию и даже целую империю.

– Мы считаем, что ты прекрасно преуспела, пустила в ход все свои способности ради достижения возвышенной цели, – подчеркивает архангел-адвокат.

– Что мне делать, чтобы мой дух и дальше совершенствовался? – спрашивает архангелов Анх-Ти.

Архангелы переглядываются.

– Можно ей сказать? – спрашивает адвокат.

Судья утвердительно кивает.

– После преодоления отметки 4,5 ты имеешь право на НБДЖ, – отвечает ей судья.

– НБДЖ?

– Невероятная, Блистательная, Добродетельная Жизнь, – расшифровывает судья.

Адвокат уточняет:

– Мы называем НБДЖ такую жизнь, которая сразу дает тебе все возможности действовать и влиять на свое окружение.

– НБДЖ дается тебе всего один раз, – дополняет прокурор. – Хочешь использовать эту уникальную возможность в твоей следующей инкарнации?

– Еще как хочу! – почти кричит Анх-Ти.

Судья кивает и что-то записывает на своем свитке.

– Да будет так, как ты желаешь. Итак, НБДЖ в следующей жизни!

– При этом необходимо кое о чем тебя предупредить, – оговаривается прокурор тоном зануды, уже хорошо знакомым Эжени. – Этот великолепный козырь у тебя на руках – еще не гарантия успеха.

– То есть как?

– У тебя будет все для развития своих способностей, – объясняет адвокат. – Блестящие результаты возможны, но с каким знаком – с плюсом или с минусом – зависит от тебя самой. В НБДЖ все чрезвычайно усиливается – как добродетельные, так и злодейские поступки.

– Учти, все, что ты будешь предпринимать, становится очень полезным, но и имеет более разрушительный потенциал, – уточняет судья. – Хорошие и плохие пункты утраиваются. Тебе ничего не будет прощаться. У тебя не будет права ни на малейшую ошибку.

– Знай, для душ уровня 4,7 применять НБДЖ – огромный риск. Но я думаю, что ты справишься, – подбадривает ее адвокат.

– Ты все еще уверена, что хочешь использовать эту опцию в твоем следующем воплощении? – спрашивает судья.

– Прежде чем ответить, хорошенько подумай, – советует прокурор.

– Я подумала. Подтверждаю свой выбор.

Прежде чем отпустить ее в следующую реинкарнацию, архангел-адвокат отводит ее в сторону и шепчет:

– Держи ухо востро. Выслушай важные советы для твоей будущей решающей жизни: обращай внимание на свои мысли, ибо они станут твоими речами. Внимание к словам, ибо они станут делами. Внимание к делам, ибо они станут привычками. Внимание к своим привычкам, ибо они станут характером. Внимание к характеру, ибо он станет… предназначением твоей души.

– Я запомню.

– И последний совет: не забывай совершенствовать свое чувство юмора. В конце концов, жизнь – это комедия, а не трагедия. Побольше скромности.

60.

Дух Эжени взбирается по десяти ступеням лестницы, ведущей из подсознания к сознанию.

Три… Два… Один… Ноль. Вышла.

Девушка открывает глаза.

Она как боксер, чью победу объявляют после изнурительного поединка. Она тяжело дышит, а отдышавшись, зарисовывает в своем блокноте сохранившиеся в памяти сцены.

Открытие храма знания.

Фараон Эхнатон и фараонша Нефертити.

Тутмос.

Великий жрец Майа. Сати.

Министр Иосиф. Жрец Аи.

Солнечное затмение.

Искаженное лицо фараона, отравленного ядом.

Убийцы с лающими собаками в храме знания.

Храм знания в огне.

Она прерывается, включает ноутбук и ищет «солнечное затмение в правление фараона Эхнатона». Через считаные секунды поисковая программа выдает: «14 мая 1137 года до нашей эры».

Вооружившись этой датой, Эжени записывает вехи этой V.I.E.:

Посещение третьей прошлой жизни.

Номер двери: +6.

Датировка: примерно 1137 г. до н. э. (17-й год реформированного календаря).

Территория: Египет.

Местность: город Ахетатон (нынешняя Амарна).

Имя собственное: Анх-Ти.

Деятельность: служанка, затем строительница храма знания (первого крупного сооружения, которое можно считать библиотекой?).

Балл души: 4,7/6.

Вот это жизнь! – думает Эжени.

Довольная собой, она принимает душ – на этот раз ледяной. Под тонкой струйкой холодной воды она лучше ощущает собственную кожу, органы, дыхание, сердце.

Но в голове у нее полный сумбур.

При этом она горда тем, что первой придумала библиотеку. Горда баллом своей души. Боится, правда, что не окажется на высоте в следующей жизни, как «джокер».

НБДЖ… «Невероятная, блистательная, добродетельная жизнь», по-французски V.E.R.B., что значит «глагол» или «слово». Это как в библейской книге Бытие: «В начале было слово»…

Слово, речь, знание, текст, книга…

Моя миссия начнется под знаком этого волшебного слова.

У Эжени такое чувство, словно ей доверили гоночный автомобиль. Когда ей было 19 лет, друг отца пустил ее однажды за руль болида. Она не осмелилась вдавить педаль в пол из-за страха запороть мотор или разбиться.

Она вспоминает Тутмоса.

Вдруг он был моей родственной душой? Вдруг мы с ним будем встречаться жизнь за жизнью, неодолимо притягиваемые друг к другу?

Если он и впрямь моя потерянная половинка, то мы так и будем мучиться. Кстати, не происходит ли слово passion, «страсть», от греческого «патос», «боль»?

Такое чувство, что наша пара проклята…

Мне надо отказаться от этой ловушки – поиска слияния с родственной душой. Эта страсть довела министра народного образования до самоубийства, отсюда все теперешние проблемы.

Надо себя собрать.

Единственное, что важно, – это миссия, доверенная мне мамой: собрать силы Руки Света и сокрушить силы Руки Тьмы.

Обойдусь без помощи так называемой родственной души. Сама справлюсь. Или вместе с другими моими надежными союзниками. С отцом и с дедом.

Она выходит из-под душа, долго сушит феном свои длинные рыжие волосы и при этом, как всегда, размышляет.

Надевает удобную одежду.

Зажигает сигарету и устраивается на диване, чтобы прочесть в «Энциклопедии» про последний совет своего архангела-адвоката, касавшийся юмора.

61.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: история юмора

Первым всерьез изучать историю юмора взялся профессор Пол Макдональд из британского университета Уольверхэмптон.

Он считает, что древнейший анекдот был сочинен в Шумере. Он записан клинописью на глиняной табличке 2500 лет до нашей эры.

ПЕРВЫЙ АНЕКДОТ. ШУМЕР.

«Давно такого не бывало: молодая женщина сдержалась и не пукнула на коленях у мужа».

Потом Пол Макдональд отыскал и другие древнейшие анекдоты, в том числе египетские. Например, такой, тоже давностью в 2500 лет до нашей эры, из времен фараона Снефру.

ВТОРОЙ АНЕКДОТ. ЕГИПЕТ.

«Как рассмешить заскучавшего фараона? Пустить по Нилу лодку с молодыми женщинами, одетыми только в рыболовные сети, и предложить фараону отправиться на рыбалку».

Старейший дошедший до нас сборник шуток относится к III–IV вв. нашей эры. Его авторы – Гиерокл и Филагрий. Книга называется «Филогелос», что значит «Друг смеха». В сборнике 265 шуток. Вот одна из них.

ТРЕТИЙ АНЕКДОТ. ГРЕЦИЯ.

«Приходит мужчина к врачу и говорит: «Доктор, когда я встаю утром, то полчаса вижу все в мрачных тонах, только потом все проясняется». Врач отвечает: «А ты вставай на полчаса позже».

Римляне тоже интересовались юмором и оставили его собрания. Среди самых популярных римских анекдотов есть такой, датированный 41 годом до н. э.:

«На пиру во дворце Калигулы императора разбирает безумный смех. На вопрос одного из гостей, что его так рассмешило, он отвечает: «Я сказал себе, что стоит мне только щелкнуть пальцами, чтобы обречь на смерть любого из вас».

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания.

Акт VI

Пятница, 13-е День Апокалипсиса

62.

Правое веко Эжени щекочет солнечный лучик, просочившийся сквозь занавески.

Она пробуждается с улыбкой и вспоминает не очень смешные шутки, прочитанные в «Энциклопедии» перед сном и снившиеся ей ночью.

Все относительно. Даже юмор.

Каждой эпохе и каждой стране присущ особый юмор. Возможно, то, что смешит нас здесь и сейчас, не покажется смешным потом.

Она вспоминает, как пукнувшая при встрече неандертальцев и сапиенсов собачонка разрядила обстановку.

Пукающая собака – универсальный юмор. Такое вызывает смех во все времена и во всех странах. Думаю, это оказалось бы смешным для современного японца или эфиопа.

Она вылезает из постели и натягивает сиреневые шорты и майку.

Вдруг все происходящее с нами имеет всего лишь цель рассмешить архангелов, смотрящих на нас, как мы смотрим телесериал? Смотрящих – и ставящих оценки, как оценивают порой сериалы некоторые зрители.

– Мяу! – комментирует кот.

Она насыпает ему сухого корма, потом смотрит на календарь.

– Пятница, 13-е. То есть, если верить маме, нынче грянет Апокалипсис…

Она подходит к окну. Дождь перестал.

– В день, на который назначен Апокалипсис, над нами смилостивилась погода. Уже неплохо.

Но одна деталь на улице внизу вызывает у нее недоумение. Она открывает окно.

Повсюду чернеют обугленные остовы автомобилей. Автобусная остановка разбита вдребезги. Некоторые машины еще дымятся.

Она включает на смартфоне радиоприложение и слушает ведущего:

– Спорт. После страшного разгрома парижской футбольной команды марсельцами с невиданным счетом 1:3 в столице произошла серия инцидентов. Толпы разочарованных подвыпивших болельщиков посеяли хаос в ряде парижских кварталов. Один болельщик из Марселя тяжело ранен, два десятка ранены легко, среди парижских болельщиков ранены пятеро. Кошмар начался для парижан с десятой минуты матча, когда у Рональдиссимо сильно свело ногу. Самого высокооплачиваемого игрока в истории футбола быстро заменили, и он наблюдал за продолжением матча со скамейки запасных. На пресс-конференции после матча, проведенной под усиленной охраной, бразильский футболист признался, что «сильно удручен» этой ситуацией, которую он объяснил тем, что не успел как следует размяться перед матчем. Этого оказалось достаточно, чтобы Сеть взорвалась: со вчерашнего дня она полна видео игрока в окружении молодых женщин в соблазнительных нарядах в модном ночном заведении. Со стадиона Parc des Princes Рональдиссимо тайно отправился в свой роскошный отель в сопровождении внушительной охраны. Ночью отель оказался в осаде, его забрасывали коктейлями Молотова, к счастью, обошлось без пострадавших. Министр спорта выразил свое огорчение, министр внутренних дел сообщил об ущербе на много миллионов евро.

– «Черная пятница». «Черная пятница» имеет мировой успех, и так происходит год за годом. В этот раз день распродаж ознаменован штурмом крупных торговых центров уже в момент открытия, в семь тридцать утра. Одновременно уже с полуночи бьют рекорды онлайн-продажи. Некоторые продавцы заработали за один день больше, чем за целый месяц. В США уже насчитали семь убитых и много сотен раненых, затоптанных у входа в магазины. Спрос в «черную пятницу» взлетает до небес практически во всем мире, ставятся как рекорды продаж, так и рекорды по числу пострадавших.

– Ближний Восток. Катар объявил о скором открытии своего горнолыжного курорта посреди пустыни, чтобы представить свою кандидатуру в качестве страны-хозяйки будущих зимних Олимпийских игр. Это вторая после Саудовской Аравии страна Персидского залива, строящая на нефтяные доходы горнолыжную станцию. В данный момент Катар находится в центре внимания. Королевство обвиняют в финансировании не только футбольных команд, но и бригад джихадистов по всему миру, как и в попытках подкупа членов международных организаций: ООН, ВОЗ, Европейского парламента. Катар не впервые обвиняется в коррупции: уже при решении о месте проведения чемпионата мира по футболу 2022 года стране пришлось защищаться от настойчивых обвинений этого свойства. И это не говоря о гибели приблизительно семи тысяч филиппинских и непальских рабочих на строительстве тамошних спортивных объектов.

– Разлив нефти. Из трюмов танкера Last Hope продолжает вытекать нефть…

Эжени выключает радио и идет в ванную. Приходя в себя под струями теплой воды, она вспоминает услышанное на лекции Рафаэля.

Мы далеки от Сотрудничества-Взаимности-Прощения. Скорее у нас царствуют Эгоизм-Трусость-Злопамятство…

Так или иначе, в мире что-то назревает. Проигранный футбольный матч. Коктейли Молотова, летящие в окна отеля, где живет самый высокооплачиваемый игрок, поджоги остановок общественного транспорта. Потерпевший крушение танкер, из которого вытекает нефть. Лыжные трассы в песках пустыни и Катар, пытающийся коррумпировать ответственных работников уважаемых международных организаций…

Ничего чрезвычайного.

Это не Апокалипсис.

Мама напрасно тревожилась.

Эжени садится в кухне, открывает пачку шоколадных вафель, варит себе кофе и колеблется, включать ли снова радио.

Новости подобны наркотику. Если возникнет зависимость, с ней уже не справиться.

Она все же включает на смартфоне приложение, без перерыва сыплющее новостями.

– Мировая политика. Следом за Северной Кореей Россия заявила о своей полной поддержке иранских мулл в их борьбе со все более многолюдными манифестациями в Тегеране. «Речь идет о слаженной попытке дестабилизации, предпринятой иностранными государствами», – подчеркнул министр иностранных дел России, подразумевая США и Европу. Китай, со своей стороны, заявил, что тоже считает режим мулл легитимным и что его проект создания ядерного оружия – это «справедливый и уравновешивающий» ответ на дипломатию запугивания, проводимую западными странами и их сателлитами.

– Экология. Скопление мусора, дрейфующее между Азией и Америкой и уже названное «седьмым континентом», продолжает, согласно последним наблюдениям, разрастаться. Площадь пятна из пластиковых бутылок, одежды, мусорных пакетов и промышленных изделий уже настолько велика, что влияет на экосистему.

– Культура. По данным последнего опроса, заказанного Национальным центром книги (НЦЛ), французы читают все меньше. Если в 2010-х годах среднестатистический француз читал одну книгу в месяц (по заявлениям самих читателей), то теперь он читает одну книгу в три месяца. Это падение интереса к чтению еще заметнее у юношества: у него одна книга на человека приходится за полгода, причем чаще всего это «манга» или «темная романтика». «Вновь привить молодежи вкус к чтению – сложная задача, за которую будущий министр народного образования, будь он человеком или программой, должен взяться без промедления», – заявил директор НЦЛ. Но есть и повод радоваться: Франция остается страной с наибольшим числом книжных магазинов и библиотек, страной, где читают больше, чем где-либо еще.

– Погода. В предстоящие дни температура еще немного повысится, что в сочетании с ветром грозит большими пожарами на Лазурном Берегу и в Ландах, где…

В этот раз Эжени решительно выключает смартфон и прячет его в глубине своего рюкзака. Она покидает квартиру, спускается в метро и едет в больницу к матери.

63.

Мелисса угодила в волосатые лапищи.

Массажист Жорж разминает ее тело, массируя руки, ноги, лицо, кисти, ступни. При виде Эжени он на мгновение прерывается, приветствует ее, позволяет ей поцеловать мать.

– Хорошо, что вы пришли, – говорит он, возобновляя свои манипуляции. – Чем больше я работаю с больными в таком состоянии, как у вашей матери, тем больше убеждаюсь, что им нужен контакт. Нужно с ними разговаривать, касаться их, им нужны объятия и поцелуи.

Он указывает подбородком на прикроватный столик.

– Я позволил себе купить для нее цветы, пусть чувствует их аромат.

Эжени отдает должное красивому букету.

– А еще я включаю ей классическую музыку. На нее хорошо действует Вивальди. От него она улыбается.

Видя удивление Эжени, массажист включает свой смартфон. При первых же звуках «Весны» у нее действительно создается впечатление, что на сомкнутых губах Мелиссы появляется улыбка.

– Антонио Вивальди был рыжим, как вы. Знаете его прозвище? «Рыжеволосый священник».

– Я не знала, – отвечает Эжени, внутренне удивляясь тому, что не нашла знаменитого композитора в списке рыжих знаменитостей в «Энциклопедии относительного и абсолютного знания».

– Недруги, коих хватало, звали его «рыжим дьяволом», – продолжает добряк. – Поразительно, чего только ни вычитаешь, когда хотя бы немного заинтересуешься историей. Кажется, ваша мать – профессор истории? Жаль, вот бы с ней поболтать!

– Это еще возможно, – торопится ответить Эжени.

– Разумеется, – спохватывается массажист. – Профессор Капур полон оптимизма. Он верит, что сможет побороть ее опухоль.

Звучание слова «опухоль» опять кажется Эжени несовместимым с каким-либо оптимизмом.

Где твоя душа, мама? Покинула тело и занялась туризмом, может, даже вернулась в «твою» Библиотеку Акаши, чтобы узнать, что готовит будущее?

После ухода Жоржа Эжени берет руку матери и крепко ее сжимает.

– Я сделала так, как ты меня просила, мама. Я побывала в своих прежних жизнях, чтобы понять, как вызревала угроза, но в настоящем я ее не вижу. Когда передают новости, я ощущаю опасности, но не вижу, как можно их отвести на моем уровне. Мне не остановить вытекание нефти из трюма танкера, не помешать строительству лыжной трассы в пустыне, не спасти несчастных женщин от виселицы в Тегеране. Даже помочь Рональдиссимо лучше обрабатывать мяч я не могу. Мне не помешать запуску Северной Кореей конвейерного производства атомных бомб в предстоящие сутки. Но если ты меня слышишь, мама, мне бы так хотелось, чтобы ты, на твоем уровне, поставила заслон тьме, что окутывает тебя! Кажется, наш дух способен на все. Пожалуйста, порадуй меня: исцелись! Ты мне приказала спасти мир, а мой тебе приказ – спаси саму себя.

Ее душат слезы.

В этот момент в палату входит профессор Ганеш Капур.

– Здравствуйте, Эжени. Мне сказали, что вы здесь. Мы уже начали инъекции. Завтра будет понятно, как ваша мама реагирует на лечение.

– Замечательная новость, доктор, я так вам признательна! – Она утирает слезы. – Но у меня есть к вам еще одна просьба…

– Про карму? – догадывается онколог с понимающей улыбкой.

Эжени делает мысленную заметку: этот человек еще не раскрыл ей всех своих умений. Она отвечает ему улыбкой.

– Про чакры. К какой традиции они относятся?

– К ведической. В традиционной индийской медицине так называют энергетические точки. Наука так и не смогла выяснить, оказывают ли они биологическое влияние.

– Вы сами в них верите?

– Буду с вами до конца честным: как врач – нет, как человек – да: при спорах с женой я ей говорю, что мы больше не связаны на уровне той или иной чакры.

Молодая женщина озадаченно смотрит на него.

– Каждая чакра соответствует связи с другим человеком, – объясняет медик.

– Как это понять?

Капур подходит к койке Мелиссы и гладит ее по волосам.

– Чакра 1 не в счет, она представляет связь с планетой. Чакра 2 – это секс: когда в паре есть тесная связь на уровне 2, у них яркая сексуальность.

– Можно, я запишу?

Эжени достает свой блокнот, быстро набрасывает человеческий силуэт и ставит первую точку в месте, указанном Капуром.

Чакра 1 – это связь с планетой.

Чуть выше:

Чакра 2 – это сексуальность.

– Третья чакра – пупок, живот, конкретная жизнь. В супружеской паре она соответствует семье, деньгам, дому, имуществу, детям, одежде, всему материальному.

Она ставит точку на пупке и пишет:

Чакра 3 – материальные блага, семья.

– Чакра четыре – это сердце, здесь находятся эмоции. При тесной связи с другим достаточно просто подумать об этом человеке, чтобы улыбнуться и ускорить сердцебиение. Когда тот опаздывает, ты волнуешься, что с ним что-то произошло. А еще это – узнавание другого в «семействе душ».

Эжени заинтригована этим выбором слов.

– Вы сказали «семейство душ»? Чему соответствует это выражение в буддистской культуре?

– Считается, что некоторые люди были знакомы в прежних жизнях и встречаются в следующих, потому что хотят этого. Отсюда ощущение дежавю.

– Так и узнают свою родственную душу?

– Да, в нашей традиции такое тоже есть. Люди, созданные быть вместе, при встрече сильнее светятся.

Эжени медленно поднимает голову. Профессор Капур сердечно, откровенно улыбается.

Какой удивительный человек!

Она записывает:

Чакра 4 – эмоции, кармическое узнавание, родственная душа, семейство душ.

– Пятый номер, горло – чакра коммуникации. Когда в паре все хорошо, у них всегда есть что друг другу сказать и скучать им не приходится. Бойкие диалоги, дружный смех.

Она добавляет на своем рисунке чакру 5 и пишет:

Чакра 5 – коммуникация, диалог, юмор.

– Номер шесть – третий глаз на лбу. Это чакра интуиции, мудрости, а также культурной связи. При связи с другим в этой точке у вас с ним одинаковое отношение к людям, опыт, формы искусства, страсти.

Она записывает:

Чакра 6 – интуиция и художественные вкусы.

– Наконец, номер семь – чакра духовности. У вас двоих одинаковое представление о вселенной, о жизни, о том свете, о вере. Пара практикует медитацию, молитвы, даже ходит вместе на богослужения. Вы одинаково отвечаете на три вопроса: Откуда мы взялись? Кто мы? Куда идем?

Она записывает:

Чакра 7 – духовность, вера.

Она смотрит на свой рисунок и перечитывает подписи.

– Никогда не слышала о таких ассоциациях при анализе пары, – говорит она.

Он улыбается:

– Часто пары составляются из-за связей по второй, четвертой, шестой чакрам.

– Сексуальность, эмоция, культура?

– Именно так. Со временем, при появлении детей, подключаются чакры три, пять, семь.

– Семья, диалог, духовность, – перечисляет Эжени.

– Можно мне тоже задать вам вопрос? – спрашивает врач.

– Задавайте.

– Мне кажется, что вы ждете от меня большего, чем лечение рака у вашей матери. Я не ошибаюсь?

Она не удерживается от улыбки:

– Возможно. В общем, сдается мне, мама попала к хорошему доктору. У вас открытый ум, вы не просто врач, вы – гораздо больше.

Она целует мать в обе щеки и забирает свой рюкзак. Прежде чем она исчезает за дверью, профессор Капур говорит ей вслед:

– Когда придете в следующий раз, не стесняйтесь, задавайте другие вопросы…

64.

Не доходя до Сорбонны, Эжени чует разлитое в воздухе напряжение. Вдоль улиц, ведущих к университету, стоят полицейские машины. Перед проходными готовятся к съемкам бригады телеканалов, их камеры нацелены на вход в здание. На его фасаде полощутся красные знамена.

Она подходит ближе и узнает на ступеньках своих друзей из НСП. На фасаде вывешены транспаранты:

МИНИСТР ИИ = МИНИСТР НЕНАВИСТИ

НЕТ ДИКТАТУРЕ МАШИН

«КАРЛ ВЕЛИКИЙ 2.0», ТЕБЯ НЕ ХОТЯТ

НЕ ПОДЧИНИМСЯ ПРОГРАММЕ

Эжени вспоминает, что со вчерашнего дня не заглядывала в мессенджер, хватает смартфон и видит двадцать непрочитанных сообщений.

Телефон вибрирует, ей звонит Луи.

– Наконец-то! Где ты была? Мы уже беспокоились!

– Вы начали блокаду?

– Лучше! Весь кампус парализован! – радуется юный активист.

– Кого пускают внутрь?

– Студентов и журналистов. Виолэн в амфитеатре «Ришелье», она прочтет единственную лекцию. Я тебя проведу, скоро начинаем.

– А Николя?

– Он уже там.

Эжени с удивлением видит, как Луи преодолевает полицейский кордон. Он провожает ее к главному входу. Там, среди палаток, сотни студентов спорят друг с другом и с допущенными журналистами. На стенах там и сям намалевано слово RÉVOLUTION[14].

Эжени входит в аудиторию.

На лекторском месте Виолэн Гароди, рядом с ней Морган и Лола, в этот раз на удивление спокойная.

Где Николя?

В первом ряду сидят журналисты, приготовившие микрофоны, и фотографы с камерами. Позади них видимо-невидимо студентов, по двое на одном месте, а то и прямо на ступеньках.

Эжени сразу понимает, почему депутат так популярна: Виолэн Гароди покоряет своим шармом, улыбкой, уверенностью. Она зеленоглазая блондинка, излучающая одновременно спокойствие и силу. На ней стильный красный пиджак и золотое ожерелье с подвеской, серпом и молотом.

Шикарная революционерка!

Стоит Виолэн Гароди подойти к пюпитру, как все умолкают. Сначала она молчит, наслаждаясь произведенным эффектом, а потом начинает:

– В нашей стране происходят серьезные события. В правительстве сошли с ума. Они вздумали подчинить народное образование компьютеру!

Взрыв воплей и свиста.

– Окончательное доказательство, если оно еще требовалось, глупости и некомпетентности этого скопища посредственностей, взявшихся нами управлять! Но нет худа без добра: стало ясно, что срочно нужна настоящая революция, чтобы избавиться наконец от продажных элит, от обманщиков народа, от обслуживающих их медиа. Вам, молодежи, пора взять власть в свои руки и прогнать динозавров туда, где им самое место, – в музеи!

В зале от души аплодируют.

– Я могу сказать тем, кто вчера делал вид, что правят нами, только одно: долой, в отставку! – Она вскидывает кулак. – Долой старичье!

– Долой старичье! – вторит ей тысячеголосый хор.

– Нет правительству, раз оно так глупо, что само готовит свою замену компьютерами! Мы хотим революцию!

– Революция! Революция! – подхватывают студенты.

– Здесь, в Сорбонне, начинался май 1968 года, здесь, в Сорбонне, начнется следующая революция. Потому что будущее принадлежит не роботам, а нам! Революция!

– Революция! Революция!

Депутат от НСП заканчивает фразу с поднятым кулаком, с запрокинутой назад головой. Студенты, завороженные ее речью, полной веры в молодежь, аплодируют ей так, как никогда не аплодировали ни одному профессору в этой престижной аудитории.

– Хватит нас угнетать, аристократы, буржуа, богачи, отличники из лучших школ, считающие себя умнее нас! Власть принадлежит нам, народу, и мы напомним им об этом, отняв у них украденное! Пусть ползают у наших ног! Мы победим, потому что нас большинство! Мы победим, потому что мы – народ! Пришло время революции!

Лозунг с воодушевлением скандируют. Виолэн Гароди подбрасывает новые, один проще другого, все до одного успешные:

– Перевернем роли! Будем сами диктовать законы, подчинимся своим законам!

Она пользуется старым как мир принципом инаковости. Указывая на врага, она сплачивает группу. Здесь враг – все те, кто думает не так, как она.

– Сейчас поздно сдавать назад! Мы здесь! Мы оккупируем университет. Даже если они отзовут своего министра «Карла Великого 2.0», мы продолжим оккупацию и требования отставки марионеточного правительства. Знаете почему? Потому что теперь мы – власть! Страх обуял другой лагерь!

Зал чрезвычайно отзывчив.

– Вио-лэн! Вио-лэн! – скандируют студенты.

Поразительно… Она кричит «долой старичье!», хотя ей самой уже за 60. Она знает, что обращается к тем, для кого история началась в 2000 году. Раньше этого была вселенная их родителей, этого самого «старичья».

Депутат с улыбкой на лице старается жестами успокоить страсти и продолжает гораздо спокойнее:

– С этого момента я объявляю университет Сорбонны оккупированным. Здесь больше ничего не будет происходить без нашего решения. Для начала я предлагаю прекратить преподавать здесь… ложь!

Это предложение встречено на ура.

– Хочу, чтобы это место стало наконец не только Сорбонной мая 68-го, но и Вудстоком июня 69-го! Встречайте двоих моих боевых соратников…

К ней присоединяются Николя и Гиена, последний – с гитарой.

Аудитория вопит от радости, студенты отбивают себе ладони.

За спиной у рэпера и у Николя быстро ставят ударную установку и микрофоны. Публика полна энтузиазма.

Проверив усилители, музыканты начинают петь по очереди, каждый по строфе. Это настоящий поединок рэпа и рока, приводящий в восторг зал.

Знаю я, что это! Walk this Way рок-группы «Аэросмит» и группы рэпа Run-DMC.

Студенты охотно подпевают и хлопают.

Для припева рэпер усиливает звук, стены старого здания дрожат от басов. Гиена хватает микрофон и орет:

– Мы все переломаем!

Николя, застигнутый врасплох, вынужден крикнуть свое:

– Устроим революцию!

– Разожжем пламя! – не унимается Гиена.

– Изменим старый мир! – гнет свое Николя.

– Смерть сторонникам светского образования!

– Стариков в богадельню!

– Смерть легавым! – нагнетает рэпер.

Студенты подхватывают лозунг за лозунгом, поднимая кулаки вверх. Экстремистские лозунги Гиены для них явно предпочтительнее.

Толпа все сильнее распаляется. Эжени все больше беспокоится. День начался для нее со зрелища сожженных футбольными фанатами машин и продолжается оккупацией университета, символом студенческого бунта, отдающим, на ее вкус, фальшью. С ее точки зрения, перерыв в обучении, даже временный, не улучшит жизни молодежи, наоборот.

Рыжеволосая девушка не сводит глаз с Виолэн Гароди, которая прекрасно себя чувствует в роли сталинской пассионарии в пиджаке и в драгоценностях.

И снова Эжени поражена значимостью звучания слов.

Имя депутата состоит из двух неприятных мне частей: viol и haine[15].

С Эжени достаточно. Она решает вернуться домой.

– Ты куда? – окликает ее Луи. – Сегодня великий день, ты нам нужна!

Эжени подыскивает ответ, но не находит.

– Делайте революцию без меня, – бросает она.

65.

Эжени возвращается домой, бросает свои вещи в угол и с тяжелым вздохом падает на диван.

Нострадамус прыгает к ней на колени и ластится. Она включает на смартфоне композицию «Дети Солнца» группы Dead Can Dance.

Дети солнца… Как много у них впереди дел! Пока что главные танцоры – дети луны.

Она достает из пачки и зажигает сигарету.

Со вчера я знаю, что моя тяга к никотину обусловлена неандертальскими 3,7 процента моей ДНК.

Она долго выпускает дым.

– А что думаешь о революции ты, Нострадамус?

– Мяу, – мудро отвечает черный кот, щуря желтые глаза.

– Интересная точка зрения, правда, немного индивидуалистская… по-моему.

Гладя своего кота, она размышляет вслух:

– Мне не нравится то, что я там увидела.

– Мяу.

– Знаю-знаю, сегодня день, о котором предупреждала мама. Неужели все пойдет вразнос? Неужели из искры, студенческой революции, разгорится пламя Апокалипсиса? Громыхнет пороховой склад? Сейчас не то чтобы конец света, просто оккупация факультета, такое происходит каждые три года, ну, еще психанувшие кретины развлекаются поджогом машин…

– Мяу, – возмущается кот.

– Да, ты, наверное, прав. Даже если считать, что мама действительно видела будущее, то она все равно преувеличила опасность. Она всегда была малость склонна к паранойе.

– Мяу.

– Паниковать, конечно, бессмысленно, тут я совершенно с тобой согласна. И вообще, я не вижу, каким образом простая студентка могла бы на что-то повлиять… Я не смогла помешать Правому Указательному уничтожить свитки из дубленой кроличьей кожи, моему сыну Нисану – превратить мои глиняные таблички в кучу простой глины, людям великого жреца Майа – поджечь храм знаний…

Она встает, чтобы продолжить курить у окна. Снаружи по-прежнему печет солнце. Она продолжает свой диалог с Нострадамусом.

– Наверное, это мама и хотела мне внушить, подталкивая к занятию регрессией: жизнь за жизнью я запускаю проекты, но не могу их отстоять перед лицом усиливающейся враждебности. Выходит, я оказалась не на высоте доверенной мне мамой миссии. Я не понимала, почему терпела неудачи в прошлых жизнях, которые посещала, и не знаю, как не давать этому повторяться…

Эжени открывает окно и пускает кольца дыма в небо.

– Я недостаточно эффективно использовала время, которым располагала. Не знаю, что произойдет, но понимаю, что мне не хватит эффективности.

– Мяу.

Теперь кот трется о ее лодыжки.

– Ты у меня умница, я люблю тебя слушать: ты совершенно прав, день еще не кончился. Может быть, еще не поздно… У меня есть для тебя новость, и не какая-нибудь, а моя жизнь-«джокер», та, в которой у меня наибольший потенциал. Наверное, она самая интересная.

Эжени закрывает окно, задергивает занавески, выключает музыку, зажигает свечи и усаживается по-турецки на диван.

Она смотрит на часы. Стрелки показывают десять утра. Ей хватит времени для полноценного эксперимента.

Та жизнь должна подсказать решение. Это мой последний шанс, но он существует. В моей жизни V.E.R.B. я должна наконец найти ключ к прошлому, который позволяет отпереть замок будущего.

Она закрывает глаза, трижды глубоко вздыхает, спускается по десяти ступенькам вниз, оказывается перед дверью своего подсознания, которую легко открывает, и идет мимо пронумерованных дверей своих прошлых жизней.

Она знает, что в этот раз не должна формулировать пожелание, потому что хочет посетить жизнь, следующую за жизнью Анх-Ти. Вот она, дверь номер 7.

Она берется за дверную ручку, нажимает на нее, переступает порог и сразу оказывается в другом теле, гораздо меньшем. Она – зародыш, кувыркающийся в амниотической жидкости. Опыт, становящийся для нее привычным.

Несмотря на темноту, Эжени силится определить свой пол и обнаруживает отросток.

Я мальчик. Здорово, наконец-то узнаю, каково это – быть мужчиной!.. Это логично: в прошлом, когда я была женщиной, мне было трудно добиться внимания и доверия к моим амбициозным проектам.

Для смелости она мысленно повторяет свою кодовую фразу: ТОТ ЖЕ ИГРОК, НОВАЯ ПОПЫТКА.

66.

Рождение – всегда ответственный момент.

Сдавливание, а потом стремительный выход в холодный, чересчур освещенный и чересчур шумный мир – это всегда болезненно. Тем не менее Эжени Толедано говорит себе, что впереди у нее еще много регрессий, в конце концов она привыкнет.

Дальше – привычная череда этапов: переворачивание вниз головой, шлепанье по спине, ожидание плача, всеобщее облегчение от ее крика. Голосящие от радости родители. Пеленающие ее руки, ощущение нестерпимого холода.

С этим все. Можно не терять время на младенчество. Скорее дальше.

Прыжок во времени, в важный момент этой жизни.

Когда картинка становится четче, она понимает, что сидит у таза и может видеть свое отражение в воде. Она – мальчик лет десяти, в шерстяной тунике. Он умывается при помощи цветков, от которых пенится вода.

– Пит! – зовет голос. – Все готово.

Меня зовут Пит? Уменьшительное от «Питер»? Раз так, то я в англо-саксонской стране?

Пит спускается по лестнице и попадает в столовую. Там сидят его отец и мать. Рядом – мастерская. Эжени видит глазами Пита всевозможные ожерелья и браслеты.

Надо полагать, все это изготовил его отец, ювелир.

Его мать приносит миски с сыром, который отец и сын едят с медом, который намазывают на ячменные сухари.

Они переглядываются, потом отец говорит:

– Сегодня, в день твоего пятнадцатилетия, я хочу рассказать тебе историю о твоем рождении, ты услышишь ее впервые. Знай, сын мой, ты – воистину дитя чуда. Твоя мать думала, что никогда не сможет иметь детей. И вот я, находясь по делам в Дельфах, отправился к пифии, и она сказала мне: «Твоя жена Пифиада родит ребенка, который превзойдет всех остальных людей красотой, силой, умом и мудростью». Я вернулся на Самос, сообщил твоей матери счастливую весть, и… у нас родился ты. Поэтому мы решили назвать тебя в честь оракула Пифии Пифагором, что, как ты знаешь, означает «предсказанный Пифией».

Подросток кивает и продолжает есть, не поднимая глаз.

Пифагор? Дельфы? Самос? Так я – греческий математик Пифагор, тот, что придумал теорему! Я плохо знаю математику, всегда больше интересовалась литературой. Но даже я помню, что это важная персона. Что до его теоремы… это что-то о сторонах треугольника или нет?

Отец продолжает:

– Пифия предрекла, что ты во всем преуспеешь и надолго запомнишься людям.

Юный Пифагор ест дальше, смущенный отцовской настойчивостью.

– К чему ты клонишь, папа?

– Ты и так уже лучший ученик своего класса и обгоняешь его на год, это хорошо… Но я хочу, чтобы с сегодняшнего дня ты стал развивать свое тело. По-моему, тебе больше всего подойдет кулачный бой. Хочу, чтобы ты участвовал в соревнованиях по этой дисциплине на следующих Олимпийских играх.

Пифиада перебивает мужа:

– Кулачный бой? Чтобы моего сына били по лицу? В кулачных боях всегда есть раненые, даже убитые… Пифагор – лучший в умственных делах, он уже говорит на многих языках, отлично знает природу и созвездия в небе, зачем ему преуспевать еще в спорте, тем более таком жестоком?

– В здоровом теле здоровый дух. Я хочу, Пит, чтобы ты показывал не только свой ум, но и свои мускулы, свою стремительность. Тебе пятнадцать, самый возраст, чтобы начать усиленно тренироваться. Я нашел учителя кулачного боя. Во избежание ненужных споров я уже тебя к нему записал. Так что приготовься…

Прыжок во времени.

Пифагор в раздевалке. Он снимает набедренную повязку и наведывается в уборную. Впервые Эжени открывает для себя жизнь в мужском теле. Мочиться стоя сначала кажется ей странным, потом забавным, а главное, удобным. А еще она обнаруживает у себя на щеках жесткую щетину, колючую, зато согревающую.

Вот, значит, как это – быть мужчиной!

Пифагор оказывается перед зеркалом из полированного металла. Он очень рослый, очень мускулистый, с красивой каштановой шевелюрой, удлиненным лицом, с небольшой бородкой, с очаровательной улыбкой.

Он делает упражнения для укрепления бицепсов. Эжени впечатлена своей мускулатурой. Странно чувствовать такие крепкие мышцы собственных рук и ног.

Начинаю понимать, что такое жизнь V.E.R.B.

Вокруг него два десятка бойцов, тоже голые, вероятно, это его соперники. Большинство даже более мускулисты, чем он.

Некоторых Пифагор знает и приветствует.

Звуки труб. Все бойцы подходят к зарешеченному окну и видят арену. Стоящий на ней человек в тоге провозглашает:

– Объявляю шестьдесят шестые Олимпийские игры открытыми!

Бойцам слышно, как зрители приветствуют других участников игр: метателей диска и молота, наездников с колесниц, борцов, прыгунов в длину, бегунов в доспехах и всех остальных.

Пифагор разрабатывает точными движениями свои мышцы, потом обворачивает себе кулаки толстыми кожаными ремешками, они хорошо защищают фаланги пальцев.

Он чувствует на себе косые взгляды: некоторые знают, что он соврал про свой возраст. Кулачные бои – спорт для атлетов старше 18 лет, а ему еще только 17.

Только бы никто меня не выдал, думает он.

Трубы возвещают начало соревнований.

Эжени немного удивлена тем, что участники олимпийских соревнований совершенно наги, не считая кожаных ремешков на кулаках. «Ей» немного мешает болтающаяся внизу «штуковина».

Судья назначает Пифагору соперника, это посланец Спарты.

Завязывается жестокий бой. Пифагор наносит удары и сам получает их от этого совершенно незнакомого ему человека, впавшего в ярость.

Эжени, вселившаяся в тело грека, остро чувствует каждый удар обмотанного кожей кулака противника. Пифагору больно, но он стискивает зубы и сильно и точно бьет тому в чувствительные места, научившись этому у наставника. В конце концов его соперник падает без чувств – только это и может быть засчитано как победа.

Он дерется еще и еще и добирается до финала. Его соперник в этом решающем поединке выглядит устрашающе. Так как разных категорий веса не существует, Пифагор оказывается напоследок лицом к лицу с бойцом вдвое старше его, но и вдвое тяжелее. Последнее важнее всего: слой жира служит тому щитом и позволяет выдерживать удары.

Пифагор знает, что этого бойца прозвали Слоном.

Удар гонга. Пифагор наносит удар, другой. Как он и опасался, слой жира делает противника нечувствительным к ним. Зато от ударов Слона он едва удерживается на ногах. У него уже разбит в кровь нос, он стонет от боли.

Надо отыскать изъяны в обороне монстра. Бить только в голову! Действовать стремительно, превозмогая боль.

Этот бой тянется гораздо дольше, чем предыдущие, оба соперника уже выдохлись, у обоих рассечены до крови брови и нос, им трудно стоять, кровь заливает глаза.

Чтобы их разнять, рефери объявляет «климакс»: это когда один наносит другому удар, а тот не имеет права ни двигаться, ни парировать удар. Первого бьющего определяют по жребию. Бить выпадает Пифагору. Он знает, что удар должен быть сокрушительным, иначе противник его уложит. Он прицеливается и проводит апперкот.

Слон реагирует не сразу. Он поднимает руку, чтобы нанести ответный удар, но его взгляд медленно гаснет. Кровь уже не доходит до сотрясенного мозга. Он пятится назад и падает.

Пифагор победил!

Он объявлен олимпийским чемпионом по кулачному бою. С окровавленным лицом, весь избитый, он поднимается на пьедестал почета под аплодисменты жителей города Олимпия, скандирующих его имя:

– Пифа-гор! Пифа-гор!

Судья в тоге возлагает ему на потную голову лавровый венок. Зрители в восторге.

– Знаю, ты соврал про свой возраст, – шепчет ему на ухо судья, – но я не стану этого учитывать, потому что ты хорошо бился.

Пифагор вскидывает руки в знак победы.

Прыжок во времени.

Пифагор трусит на осле, самом распространенном в его времена средстве передвижения. Подъехав к египетскому храму, он спешивается, привязывает осла, дает ему пить и идет к дверям. Его встречают люди в одинаковых белых одеждах, затянутых на египетский манер, с алой лентой на лбу, в ожерельях из сложных символов.

Похоже, что Пифагор привез кому-то из жрецов кольца, которые сам изготовил в отцовской мастерской. Но место, куда его привели, вызывает у него изумление. Он неподвижно стоит перед жрецом, который, не выдержав, говорит ему:

– Чего ты ждешь? Возвращайся, откуда пришел.

– Я хочу учиться в вашей школе, – сообщает Пифагор.

– Мы не учим первых встречных, – отвечает ему жрец. – И, как тебе известно, мы не больно жалуем греков.

– Я узнал, что вы здесь, в Мемфисе – наследники мыслей фараона Эх-Н-Атона.

– Откуда ты знаешь? – удивляется жрец.

– От моего отца, Мнесарха. Потому я и решил сам вручить вам эти кольца.

Жрец подзывает других людей.

– Он знает, – лаконично сообщает он им.

Пифагор видит на их лицах беспокойство пополам с любопытством.

– Откуда?

– Говорит, что от отца… Это неважно. Он знает и хочет поступить к нам на учебу.

– Грек, а желает приобщиться? – удивляется один из жрецов, пораженный дерзостью гостя.

В разговор вступает жрец преклонных лет:

– Меня зовут Сонхи, я главный жрец этого храма. Мы, египтяне, считаем греков людьми несерьезными, расхлябанными, а если сказать по всей правде, то лентяями, драчунами и пьяницами.

– На то есть основания, – соглашается Пифагор, – но не все мы такие.

– Если ты хочешь у нас учиться, то должен это заслужить, – продолжает главный жрец. – Ты подвергнешься физическим и духовным испытаниям, должен будешь преодолеть унижения и боль. Будешь хранить молчание и все время оставаться при нас, выносить обращение, какому не подвергают и раба: мало спать, мало есть, не иметь никакой свободы. Когда мы сочтем, что ты готов, ты пройдешь ритуал умерщвления для символического перерождения. Если ты выдержишь все эти испытания, то мы допустим тебя до нашего тайного посвящения. Ты постигнешь нашу науку чисел, приобщишься к нашему знанию о путешествии душ в страну мертвых. Ты научишься нашей магии и нашему целительству. Так ты станешь приобщенным к таинству храма Атона. Теперь, когда ты знаешь, что мы не предлагаем тебе ничего, кроме повиновения, строгости и боли, ответь, хочешь ли по-прежнему постичь наше тайное учение?

– Хочу, – отвечает молодой человек.

Прыжок во времени.

Пифагора занесло в городок на северо-восточном рубеже Египта, на границе пустыни. Этот укрепленный городок называется Пелузий. Пифагор одет так же, как все жрецы храма Атона, – в белую мантию, на лбу у него алая повязка. Он забрызган кровью, так как ухаживал за ранеными. Идет война. На Пелузий, заслоняющий Египет, напала огромная армия персидского царя Камбиса II.

Грек знает: падет крепость Пелузий – не устоять всему Египту.

Пифагор, будучи жрецом Атона, активно участвует в сопротивлении. Он не только ухаживает за ранеными, но и чинит укрепления и всячески помогает осажденным отбивать кровожадного врага, чей властелин, персидский царь, прославился беспощадностью.

Пифагор не покидает крепостной стены, он стреляет в неприятеля из лука то из одной, то из другой бойницы. Внезапно его слуха достигает душераздирающее мяуканье, становящееся все сильнее по мере приближения персидских солдат. Камбис узнал, что египтяне чтят кошек и что у них убийство кошки карается не только смертной казнью на земле, но и вечным проклятием при взвешивании души богиней-судьей Маат.

Поэтому сейчас египетские лучники не смеют стрелять. Персы лезут по лестницам на стены, защитники больше не выпускают стрел из страха попасть в несчастных кошек, распятых живьем на вражеских щитах.

Пифагор продолжает отбиваться мечом, заслоняясь щитом, но вскоре его окружают враги, грозящие проткнуть его копьями. Он вынужден сложить оружие и сдаться. Теперь он пленник.

Прыжок во времени.

Место, куда попал Пифагор, похоже, на взгляд Эжени, на трущобы. Повсюду нищие, повсюду грязь. Увечные в лохмотьях, на костылях напоминают призраков. Свора голодных собак скалит клыки. Грек отмахивается от собак палкой, которую они злобно кусают.

Чья-то рука трогает его за плечо. Это одноглазый разбойник, вздумавший освободить его от кошелька. Приходится и его огреть палкой, а потом ускорить шаг.

В нос бьет вонь человеческих экскрементов, заваливших желоб среди улицы, в воздухе с жужжанием вьются мухи, на неподвижные тела пикируют вороны, проверяющие, выкажут ли они признаки жизни.

Повсюду стаи крыс – и ни одной кошки.

Эжени вспоминает курс истории и понимает, что после трагического падения Пелузия плененного Пифагора угнали в Вавилон вместе с пленными, захваченными персами на всех завоеванных ими землях. С тех пор несчастные изгнанники теснятся на опасной северной окраине Вавилона, утопающей в грязи.

Но в это мглистое утро Пифагор торопится на важную встречу. Перед ним ветхая дверь полуразрушенного дома. Он стучится в дверь – три коротких удара, три длинных, еще два коротких, таков сообщенный ему условный сигнал.

Дверь приоткрывает человек, не скрывающий недоверия. Пифагор тихо произносит пароль:

– Всеочищающее пламя.

Человек впускает его внутрь и ведет в глубь помещения, потом по коридору в большой зал, где собралась добрая сотня людей в белом. Перед ними выступает некто низкорослый, с большой бородой, перемежающий свои фразы смешками.

Это пророк Заратуштра, чьи имя означает «вышедший из семени богини Иштар».

Пифагор внимает речам пророка и запоминает слово в слово. Как говорит Заратуштра, тридцать лет назад у него случилось озарение. Дух его, путешествуя по небу, попал в место, где ему стали доступны тайные знания.

– Я видел борьбу духов-близнецов, духа добра по имени Ахура-Мазда и духа зла по имени Ангра-Майнью. При их встрече был установлен закон жизни и закон не-жизни.

Заратуштра говорит, что каждый из нас выбирает между Ашей, истиной, и Друж, ложью. Он прославляет телесную чистоту, осуждает пьющих и употребляющих дурман, мешающий человеку думать. Он также осуждает приверженцев культа Митры, самой распространенной религии, подразумевающей мерзкие дела, как перерезание горла баранам в честь праздников. Он говорит, что у животных тоже есть душа и что режущие баранов сами в свой черед переродятся в баранов и будут зарезаны.

Все одобряют его слова.

Пифагор разглядывает собравшихся. К его удивлению, по большей части это не жалкие изгнанники-чужеземцы, а богатые аристократы-персы.

Заратуштра говорит о воде, Абан, и огне, Азар, как о способах очищения.

Жрецы льют воду в большой бассейн, остальные зажигают факелы, чтобы осветить воду. На стенах зала танцуют блики.

Персидский пророк предупреждает, что в конце времен Ангра-Майнью будет грозить миру всей своей великой мощью. Ахура-Мазда одержит нелегкую победу благодаря помощи спасителя Саошьянта. И тогда вся вселенная переживет полное обновление: время остановится, не прошедшие реинкарнацию души мертвых смогут при желании вернуться к жизни.

Все произносят молитву:

– Хвала Ахура-Мазде, Богу единому, оживляющему мертвых!

Пифагор ждет завершения церемонии и подходит к Заратуштре. Тот показывает жестом своим жрецам, что чужака можно подпустить.

– Я ждал тебя, Пифагор.

– Как вы узнали, что я приду? – удивленно спрашивает грек.

– Я видел тебя в «небесном храме знания судеб и будущего», – говорит жрец, указывая пальцем на небо.

– Вы уже знаете все, что произойдет?

– Нет, – отвечает Заратуштра. – Я знаю, что «может» произойти. Я знал, что ты можешь прийти. Многие из нас возродятся, чтобы попытаться принести свет туда, где верх одерживает мракобесие.

– Многие? – недоверчиво переспрашивает Пифагор.

– Несколько лет назад я повстречал здесь иудейского пророка Даниила, его, как и тебя, выслали вместе с его народом в Вавилон. Он поведал мне о своем видении – колоссе на глиняных ногах. Он говорил, что голова у этого великана золотая, грудь серебряная, живот бронзовый, ноги железные, ступни глиняные.

– И что это означает?

– Даниил считает, что будут сменять друг друга воинственные империи, символизируемые металлами. Они будут побеждать силой и считать себя непобедимыми. А потом явится духовный спаситель, чей символ – глина, благодаря которому рухнут все четыре воинственные империи…

– Этот пророк Даниил еще жив?

– Да, но больше ни с кем не хочет встречаться. Говорят, он живет отшельником в пещере. Когда он умрет, никто об этом не узнает.

– Ты говорил о других проводниках в борьбе с мракобесием…

– Другие имена мне неведомы, но я знаю, что их отыщешь ты.

– Я?

– Ты – странник. Ты – связь. Мы распространим послание Ахура-Мазды, какое бы имя ни присвоил ему ты. Знаю, египтяне зовут его Атоном, иудеи – Адонай. Еще я знаю, что ты уже получил у них посвящение и назван раввином. Это так?

– Да, я прошел иудейское посвящение, бар-мицву. А до того – египетское посвящение у жрецов Мемфиса. Я чту свет, каким бы именем ни называли его люди. Пленники-евреи рассказали мне о тебе, Заратуштра.

– И что же?

Пифагор смеется:

– По их словам, ты умеешь совершать духовные путешествия по вселенной.

– Раз они так тебе сказали, значит, это доступно и им…

– Я бы хотел, чтобы ты научил этому меня. Я тоже хочу странствовать по небу, хочу побывать там, где можно узнать будущее.

Приходит очередь низкорослого бородача смеяться.

– Сейчас я могу сказать тебе, что произойдет в ближайшем будущем. Мы…

Звучит крик:

– Тревога! Нас нашли!

Люди в страхе пытаются скрыться, толкаясь, падая, топча друг друга. Вбегают персидские солдаты с мечами. Зороастрийцы, пусть они и в меньшинстве, хватают припрятанное на случай нападения оружие и обороняются как могут. Пифагор тоже вооружается мечом.

– Идем! – зовет он за собой Заратуштру.

Отлично владея мечом, Пифагор прорубает себе и ему дорогу в коридор. Они выбегают из здания, петляют по улицам и прячутся в кустах.

– Спасибо, – говорит Заратуштра, – ты спас мне жизнь.

– Раз вы и вправду знали, что произойдет, почему не предостерегли других? – спрашивает Пифагор.

– Потому что так должно было произойти. Силы зла должны были развернуться во всю ширь, чтобы напомнить нам, что пора творить добро на свету.

– Но наши друзья погибнут! – возмущается грек.

– А потом родятся вновь… – отвечает Заратуштра и подмигивает, как будто это сама очевидность.

– А что будет со мной?

– Тебя ждут великие дела. Но пока ты еще на этапе ученичества. Ты прошел три посвящения: у египтян, у евреев и у персов. Теперь предстоит последнее, в Индии. Готовься к новому путешествию.

– В Индии? Что такое Индия? – спрашивает оторопевший Пифагор.

– Далекая страна чудес. Спроси о ней у своих друзей-евреев. Думаю, скоро туда отправится их торговый караван. Ты найдешь там еще одного пророка.

– Как его имя?

– Его называют «Просветленный». На его языке – «Будда».

Заратуштра заключает Пифагора в объятия и уходит, посмеиваясь, как будто убийство его последователей солдатами Камбиса оставило его равнодушным.

Прыжок во времени.

Пифагор раскачивается между двумя верблюжьими горбами в цепочке из полсотни тяжело навьюченных верблюдов. Караван достиг горного перевала. К Пифагору подъезжает бородач в тюрбане.

– Впереди еще долгий путь, – говорит он ему.

– Не знаю, как вас благодарить за то, что взяли меня с собой, Самуил, – отвечает грек.

– Твой отец был ювелиром, не так ли? Ты нам очень пригодишься, ты подскажешь цену украшений, которые станут обменивать на наш товар торговцы. Твои способности пригодятся нам, чтобы выторговывать лучшую цену.

– Можете на меня рассчитывать, – обещает Пифагор

– Счастлив это слышать. Но у меня к тебе другой разговор. Раз тебе предстоит торговаться, то стоит освоить их язык, санскрит. С нами едет индус, он тебя научит.

Длинный караван движется по горному склону над головокружительными пропастями. Грек говорит себе, что его жизнь доверена верблюду, на которого он взгромоздился. Если верблюд споткнется, они оба полетят в пропасть. Но его больше занимает другая мысль: ему не терпится начать изучать санскрит, чтобы потом говорить с Просветленным.

Прыжок во…

Звук электрического звонка.

67.

Эжени резко поднимает веки.

Она не успела закончить фразу для прыжка во времени, и звонок в дверь возвращает ее в XXI век. По спине бежит неприятный холодок, как всегда бывает, когда она без перехода выходит из особого транса, V.I.E. Ощущение тем более неприятное, что звонок разбудил ее в ту секунду, когда она приготовилась к прыжку в следующий важный момент.

Она успокаивает дыхание и проверяет время. 11 часов.

Я провела в древности целый час.

Снова звонок.

– Иду! – недовольно кричит она.

Она смотрит в глазок и видит Рафаэля Герца.

– Что вам нужно? Если опять регрессия, то, извините, сейчас неподходящий момент, я занята…

– Откройте, Эжени! Это очень важно!

Приходится отпереть дверь и впустить его в квартиру.

Профессор в синей оправе сам не свой.

– Видели, что творится в Сорбонне?! – выпаливает он.

Она усаживает его и приносит ему стакан воды.

– Успокойтесь! При каждой замене министра народного образования происходят студенческие выступления. Это предлог, чтобы полентяйничать и устроить праздник.

– Они все разгромят! Я посетил «даркнет», и…

– Не вижу связи.

– «Даркнет» позволяет похищать системы видеонаблюдения и сдавать их тем, кто хочет подглядывать за обитателями квартир.

– Кому это нужно? Любителям подсматривать?

– Грабителям, – отвечает Рафаэль. – Так можно определить, куда и когда лучше вломиться.

– Что такого вы увидели на этом сайте, что пришли в такое состояние?

Герц открывает свой ноутбук и запускает какую-то программу.

– Так как у меня было некоторое… недоверие к вашему другу Николя Ортеге, я искал доводы против него при следующей публичной стычке… Ну и арендовал канал видеонаблюдения за его жилищем. Вот что я там увидел…

Он включает картинку – особняк Ортега изнутри.

– Вы приобрели в «даркнете» возможность пиратского использования видеонаблюдения в доме Ортега? – удивляется Эжени, не знавшая, что такое бывает.

– Да. Любуйтесь!

На экране Карлос Ортега, отец Николя, принимает у себя депутата НСП Виолэн Гароди.

– Николя мне рассказывал, что раньше его отец был связан с правительством Никарагуа. – Эжени больше не удивляется. – Он поддерживал Чавеса. Он член «Боливарианского движения», поэтому логично, что он сотрудничает с французскими ультралевыми и…

– Дождитесь продолжения, – прерывает ее профессор.

Он ускоряет воспроизведение. На записи появляются два новых персонажа. Эжени узнает рэпера Гиену и Усаму Дауди, депутата от ПШ, «партии шариата».

– Думаю, их познакомил Гиена, – говорит Эжени, впившись глазами в экран. – Но непонятно, что они делают у…

– Сейчас поймете.

Рафаэль еще больше увеличивает скорость. Теперь к четверке присоединяется пятый, незнакомый ей собеседник.

– Кто это?

– Сергей Кузнецов, атташе по культуре посольства России в Париже.

Карлос Ортега удаляется, оставив своих гостей одних. Четверка беседует, потом к беседе присоединяется пятый участник.

– Лоран Фориссон! – вскрикивает Эжени.

У нее сводит живот, но она не может оторваться от экрана.

– Теперь взгляните на дату и время, – говорит ей профессор в очках в синей оправе.

– Четверг, час дня. Вчера! – говорит она и тяжело вздыхает. – Мама была права. Пятерня готова.

– Что еще за пятерня?

– Прежде чем мою мать ввели в искусственную кому, она предупредила меня о риске сговора желающих расшатать нашу демократию… Может, пустим звук?

Рафаэль включает динамики ноутбука.

– На счастье, Карлос Ортега установил у себя самую совершенную систему видеонаблюдения, камеры снабжены микрофонами.

– Сделайте громче.

Рафаэль увеличивает звук. В квартиру его студентки врывается отлично поставленный голос Виолэн Гароди.

– Господа, я собрала вас, потому что уверена, что при всех наших разногласиях у нас есть причины действовать совместно. Прошу вас сесть.

Четверо мужчин усаживаются на огромные диваны гостиной Ортеги. Депутат Гароди садится напротив Дауди.

– Поверьте, доктор Дауди, я высоко ценю ваше сотрудничество…

Доктор? Скорее уж теологии, чем медицины, думает Эжени.

– Для меня удовольствие находиться здесь, с вами, – продолжает Виолэн Гароди. – Я благодарю вас за решительность и смелость.

Все понимающе переглядываются.

– Я благодарю также Лорана Фориссона, – продолжает она. – Как депутат неонацистской партии он должен быть моим врагом (она показывает пальцами кавычки). Тем важнее его присутствие здесь.

Фориссон качает головой:

– Ваш враг?.. Вспомните, в истории были примеры, когда потенциальные враги заключали соглашение для достижения своих целей.

– Это была, конечно, шутка.

После этого депутат-неонацист обращается к Дауди:

– С удовольствием вспомню вместе с вами, дорогой доктор, другое историческое соглашение, о котором слишком часто и незаслуженно забывают. 28 ноября 1941 года великий муфтий Иерусалима Амин Аль-Хусейни встретился в Берлине с пригласившим его туда Гитлером, усилившим свои войска арабским легионом. Ваше присутствие среди нас позволяет, если вы позволите мне это выражение, придать второе дыхание этому второму историческому альянсу, о котором часто сознательно умалчивают. Лично я люблю напоминать о двух этих соглашениях: они предвещали естественное согласие людей, разделяющих одинаковые ценности.

Все пятеро от души смеются. Эжени потрясена.

– Враги наших врагов – наши друзья, – заявляет Виолэн Гароди, явно не желающая позволить болтуну Фориссону монополизировать внимание остальных троих. – Хочу также поблагодарить Гиену, представляющего как художественную элиту, так и молодежь из пригородов, за посредничество…

– Я полностью совпадаю с доктором Дауди, – напоминает рэпер, не снимающий позолоченные черные очки. – Я убедил его, что здесь соберутся его друзья. С месье Фориссоном я не знаком, но у него стильный прикид и речь тоже. Я уже готов пожалеть, что недоучился…

Он хохочет, посверкивая вставленными в передние зубы мелкими бриллиантами. Виолэн поворачивается к русскому, хранящему с самого начала встречи невозмутимость.

– Наконец, я благодарна мсье Кузнецову, присоединившемуся к нам. Наш союз кажется мне естественным. Не могли бы вы напомнить нашим друзьям в нескольких словах вашу карьеру, дорогой Сергей?

– Я начинал как программист в Московском университете, потом стал сотрудничать с ФСБ, российскими секретными службами, – рассказывает атташе по культуре на безупречном французском. – Работал в «Центре 21», где собраны лучшие хакеры, с целью дестабилизации Запада. Меня привлекли к группе «Вагнер», я стоял у истоков санкт-петербургской «фабрики троллей», поощрял хакеров всего мира внедряться в группки идеалистов, считающих себя защитниками прав человека. Связан со множеством благотворительных организаций. Недавно я поспособствовал запуску вируса «Остановить “Карла Великого”!», заблокировавшего работу аппарата Министерства народного образования.

Все долго молчат. Тишину нарушает Усама Дауди.

– Маленький вопрос, дорогая Виолэн… Вас не смущает мое предложение введения моратория на забивание камнями неверных жен?

Депутат от партии неосталинистов кладет руку на его рукав.

– Дорогой Усама, сейчас момент, когда политика неотличима от математики. Вы представляете девять миллионов человек: я не могу позволить себе капризы. Скажете, что Земля плоская, – я примкну к плоскоземельцам.

Эжени подавлена всем услышанным.

– Поверье, как женщина я готова на много уступок ради завладения властью. Это вопрос реализма в политике. Если увлечься моралью, то как бы не заделаться… социал-демократкой.

Все пятеро от души хохочут.

– Но ведь вы коммунистка, дорогая Виолэн, – возражает Дауди, не забывающий об осторожности, – а Маркс был врагом любой религии. – Следующая реплика Дауди адресована Кузнецову: – А вы, русские, воевали в Афганистане с исламистами…

– Господа, – вмешивается Виолэн, – предлагаю забыть наши былые разногласия. Вот Сталин был двойным агентом, завербованным царской охранкой. Он не просто хотел одного, прийти к власти, но и не имел никаких политических убеждений. Очень надеюсь, то же самое относится и к вам, господа.

Дауди кивает.

– Позвольте и мне вас рассмешить, – говорит он. – Знаете ли вы, что меня поддерживают многие феминистки? Мы вместе участвуем в демонстрациях за свободу для женщин носить чадру…

– Таковы устраивающие всех небольшие договоренности. Мы в НСП называем это «выборочным возмущением».

Против этой формулировки Виолэн никто не возражает.

– Раз уж мы ничего друг от друга не утаиваем, то признаюсь, что нас поддерживают экологи, – сообщает она.

Фориссон весело уточняет:

– И это при том, что страны, где экологов систематически бросают в тюрьмы, – это именно коммунистические страны! Можно ли вообразить движение экологов в Китае, больше всех остальных загрязняющем окружающую среду?

Новый дружный взрыв смеха.

– Итак, все мы на одной длине волны, – говорит Виолэн уже серьезным тоном. – Вернемся к нашей сегодняшней озабоченности. Доктор, вы необходимы нам для пользования рычагом религии. В руках у Гиены рычаг музыки. На Сергее компьютерный саботаж и фейк-ньюс. Вы, Лоран, будете теоретиком нашей революции. Все это нужно будет представить, конечно, в логичном и привлекательном виде.

– А вы, Виолэн? – спрашивает Фориссон.

– Я буду у вас главной. Я была инициатором нашей встречи, поэтому логично, чтобы я координировала наши действия. Поверьте, я полностью готова. Я так долго этого ждала, готовила эту возможность… И вот она преподнесена нам на блюдечке нашей обожаемой президентшей республики с ее затеей назначить министром образования компьютерную программу! К нам примкнут все, кто боится, что их заменит искусственный интеллект, что из-за него они вылетят с работы. А таких в стране значительное большинство.

Все с улыбкой переглядываются. Виолэн поднимает кулак, этот жест борьбы повторяют остальные четверо.

Эжени торопливо пишет в блокноте:

Рука Тьмы.

Усама Дауди = колдун = Мизинец?

Гиена = музыкант = Безымянный?

Виолэн Гароди = «главная» – Средний?

Сергей Кузнецов = изобретатель = Указательный?

Лоран Фориссон = писатель = Пус?

Рафаэль читает через ее плечо:

– Рука Тьмы? Как это понимать?

– Я все вам объясню… Но не сейчас.

Эжени опять впивается взглядом в экран компьютера.

– Нам окажут помощь из-за рубежа, – говорит Кузнецов. – Ее предоставит мое правительство, иранские муллы, правительства Северной Кореи, Венесуэлы, Южной Африки, Алжира и Турции. Главы секретных служб всех этих стран заверили меня, что их руководство жаждет успеха нашего выступления. Они приведут в действие свои сети влияния у нас и у себя.

– А Китай? – спрашивает Виолэн.

Русский выглядит смущенным.

– Те, с кем я поддерживаю связь там, говорят, что на этом этапе их руководство не хочет вмешиваться. Однако они желают нам успеха и готовы открыто вмешаться, как только наши шаги начнут приносить плоды.

– Как объяснить их сдержанность? – спрашивает Фориссон.

– Все решится не во Франции: сама страна маловата, ее армия тоже, – отвечает Кузнецов. – В интересах Китая навредить США.

– Это логично, – соглашается Фориссон. – Китайцы вступают в игру только тогда, когда есть гарантия победы. Со своей стороны я могу обещать поддержку неонацистских групп Европы: Австрии, Германии, Швеции, Норвегии, Венгрии, Болгарии, Италии, Испании и, конечно, Соединенных Штатов. Группировки малочисленны, зато хорошо вооружены и прекрасно организованны. Они умеют проводить партизанские рейды. К тому же в ряде стран они проникли в высшие эшелоны власти.

Дауди поднимает руку:

– Я могу обеспечить финансирование со стороны Катара, который хотел бы усилить свое влияние на французскую политику.

– А я обеспечу поддержку моих фанатов и пяти миллионов фолловеров моей жены Зары, – подхватывает Гиена. – Это немало, своими советами о красоте, кухонными рецептами, видео из роскошных отелей она воздействует на весь мир, молодежь прислушивается к ней охотнее, чем к высказываниям политиков.

– Благодарю вас, господа, – говорит Виолэн. – В завершение списка поддержки скажу, что у неосталинистской партии много сторонников среди рабочих и студенчества – среда, где у нее исторически глубокие корни. Благодаря поддержке профсоюзов мы заблокируем транспорт и всю систему сбора и вывоза отходов.

Фориссон полон оптимизма.

– Когда в Париже не будет проходу от гниющего мусора и крыс, когда замрут поезда, перестанут взлетать самолеты, государство будет дестабилизировано. Все будут бояться хаоса и мечтать о возвращении порядка, о сильной, не виляющей власти. Это называется «эффектом Робеспьера»: допустить немного террора во избежание большой анархии.

– Все может пойти очень быстро после голосования о вотуме недоверия, – подхватывает Виолэн. – Если сложить голоса ультралевых, ультраправых и джихадистов, а также тех, кто хочет свести счеты с главами своих партий, то мы получим большинство и сможем прийти к власти.

– Что конкретно вы нам предлагаете, дорогая Виолэн? – спрашивает Дауди.

– Мы должны составить переходное правительство, доктор. Оно невнятно поманит выборами, дата которых будет постоянно откладываться.

– Думаю, откладывать выборы нет необходимости, – возражает Фориссон. – Впятером мы соберем достаточно голосов для «честной» победы. Подумайте, сколько людей, возмущенных системой, будут счастливы, если она рухнет. Не надо недооценивать уныние народа и его желание увидеть провал богачей и элит.

Виолэн раздумывает.

– Возможно, вы правы, Лоран. У нас, неосталинистов, возникла дурная привычка совершать государственные перевороты и затыкать урны для голосования, а все из-за неуверенности в себе. Я знала, что у вас есть чему поучиться.

– Можете рассчитывать на моих хакеров, они повлияют на колеблющихся, – вставляет русский.

– Программа празднеств впечатляет, – говорит Дауди, – но что конкретно мы получим взамен?

– Именно для обсуждения взаимных компенсаций я и собрала вас сегодня, – отвечает Виолэн. – Мы, пятеро, станем сердцевиной этого нового правительства в должностях министров.

– Если так, то я хочу быть министром внутренних дел, – немедленно реагирует Дауди. – Хочу контролировать полицию.

– А я – армию, – говорит Кузнецов.

– Я – культуру, – говорит Гиена.

– Я пожертвую собой и приму вакантный пока что пост премьер-министра, – сообщает Фориссон.

Виолэн Гароди улыбается:

– Что ж, господа, в качестве президента республики я смогу пойти навстречу всем вам.

Рафаэль жмет на паузу. Эжени находится под сильным впечатлением от всего услышанного.

– Не думала, что все так далеко зашло, – говорит она.

– То ли еще будет. – С этими словами Рафаэль опять запускает воспроизведение переговоров в гостиной Карлоса Ортеги.

– Дело за искрой, от которой рванет порох, – напоминает Виолэн.

– Что вы предлагаете? – спрашивает Дауди.

– Прошу меня простить, дорогой Лоран, но теперь историческую аналогию вспомню я, – начинает Виолэн Гароди. – Она напрямую касается вас. Предлагаю вспомнить поджог Рейхстага 27 февраля 1933 года.

– Превосходный маневр! – восклицает Лоран Фориссон.

– Напомните мне, о чем речь, – просит Дауди.

– Прошу вас, Лоран, вы – профессор, время включить прожектора, – говорит Виолэн.

– В здании Рейхстага в Берлине заседал германский парламент. За неделю до парламентских выборов, сразу после того, как Гитлеру был предложен пост канцлера, все здание вспыхнуло. Гитлер обвинил в поджоге своих противников, приказал их арестовать и отменил гражданские и политические свободы. Впоследствии открылось, что пожар устроили сами нацисты по инициативе Геббельса, во всем сознавшегося на Нюрнбергском процессе в 1945 году.

– Видна рука мастера! – восторгается Виолэн. – Пожар охватил величественное здание, где заседала представительная власть, место, насыщенное историей, да еще нашпигованное произведениями живописи, гобеленами, скульптурами. По-моему, именно это стало для населения шоком. Германия была так потрясена, что репрессии и переход к диктатуре показались ей в порядке вещей. Я много об этом размышляла и пришла к выводу, что в наше время люди ни во что не ставят человеческую жизнь. Повсюду в мире столько убивают, что все стали к этому безразличны. Выработалась пресыщенность даже покушениями. Покричат, поплачут, выскажут солидарность в Интернете – и все забудут. Другое дело исторические объекты и особенно произведения искусства: угроза им вызывает бурную реакцию в СМИ.

– Так и есть, защитники природы получают широчайшее освещение в прессе, когда покушаются на знаменитые полотна, – подтверждает Фориссон. – Любая их акция привлекает огромное внимание.

– Но целью не служит их уничтожение, – напоминает Кузнецов.

– Разумеется, Сергей, отдадим им должное, – соглашается Виолэн. – Но мы не станем мучиться угрызениями совести. Наша цель – не просто всполошить общество. Мы хотим устроить революцию, это совсем другое дело. Для большего впечатления можно было бы избрать мишенью картину с особенным смыслом.

– Какую? – интересуется Дауди.

– «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха! – провозглашает депутат НСП.

Все недоуменно молчат.

– Это великое полотно, известное во всем мире, – объясняет она. – Нам везет, сейчас оно не в музее Прадо, где обычно выставляется, а в библиотеке Сорбонны. Президент мадридского музея временно предоставил ее одному из преподавателей. Я узнала об этом от Николя, сына хозяина этого особняка, студента Сорбонны и члена НСП. А Сорбонна, как вам известно, теперь в наших руках…

Гиена восторженно присвистывает.

– Блеск! – одобряет Дауди.

– Мы могли бы нанести удар в ночь с пятницы на субботу, в 23.30. Предлагаю кодовое название для нашей акции: операция «Рейхстаг».

– Почему 23.30? – интересуется Дауди.

– Потому что к одиннадцати часам вечера большинство студентов, оккупирующих Сорбонну, разойдутся по домам, баиньки. Дадим еще полчаса последним расползающимся. В половине двенадцатого Сорбонна практически опустеет. Останется только горстка самых преданных нашему делу, которые не будут мешать полиции занять ночью университет. Они, кстати, могут помочь операции «Рейхстаг».

– Кому именно вы ее поручите? – спрашивает Гиена.

– Мне! – выкрикивает Фориссон. – Наша бригада «коммандос» с факультета Ассас будет счастлива вступить в решающий бой за наше дело. У них есть оружие, опыт, они регулярно тренируются, чтобы быть готовыми в любой момент нанести удар.

Вся пятерка страшно довольна. Виолэн достает смартфон и проглядывает свои записи.

– Вот как я представляю себе ход операции «Рейхстаг». В 23.30 неонацисты Лорана проникают в университет с канистрами бензина, в библиотеке они выводят из строя двоих приставленных к картине охранников и ждут моего сигнала. Если к полуночи все готово, они начинают действовать: поджигают «Сад земных наслаждений» и саму библиотеку. Потом они поджигают по частям всю Сорбонну. Все это снимается и транслируется.

– Сообщение о пожаре приводит к эмоциональному потрясению, – соглашается Фориссон.

Депутат от НСП обводит взглядом своих сообщников и продолжает:

– Дальше вступают в дело хакеры Сергея. Они прерывают полицейским и пожарным всю связь, из-за чего становится невозможно потушить пожар.

– Можете на меня рассчитывать, – кивает русский.

– Далее, доктор Дауди, наступает ваша очередь. Вы бросаете своих людей на отделения полиции и на казармы пожарных: коктейли Молотова, фейерверки, тараны – все это должно их отвлечь.

– Сделаем, – откликается Дауди.

– Параллельно вы, Гиена, поднимаете окраины, чтобы тамошние юнцы поджигали общественные учреждения: школы, лицеи, ясли, медиатеки…

– С радостью!

– Я со своей стороны, – говорит Кузнецов, – придам всему происходящему всемирный масштаб, корректируя архивные кадры при помощи ИИ, превращая их в актуальные и передавая в таком качестве иностранным журналистам. Идея в том, чтобы изобразить полицейских убийцами, жертв – палачами. Многие страны потребуют прекращения во имя прав человека полицейского насилия против восставших.

– Отличная идея! – хвалит Кузнецова Виолэн.

– Я задействую свои связи в ООН, – продолжает тот, – чтобы мировое сообщество сурово осудило французские власти за зверское обращение с молодежью.

– Излишне напоминать, – говорит Фориссон, – что вся операция «Рейхстаг» должна оставаться в тайне. Так же, как в Германии в феврале 1933 года, мы распространим, в этот раз в социальных сетях, теорию заговора, чтобы выставить виноватыми невиновных. В идеале хорошо бы…

Эжени не успевает дослушать Фериссона: его голос заглушен уведомлением. Она хватает свой смартфон и читает сообщение:

«Приезжайте в больницу, у нас проблема с вашей мамой. Профессор Ганеш Капур».

68.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: четыре всадника апокалипсиса

Апокалипсис – последняя книга Нового Завета. Считается, что его продиктовал своим ученикам святой Иоанн, в возрасте 82 лет изгнанный на греческий остров Патмос.

Это наиболее эзотерический и самый впечатляющий из текстов Нового Завета. Вот выдержки из главы 6, 1–8:

«И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

Я взглянул, и вот,

БЕЛЫЙ ВСАДНИК.

Конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

Это был Всадник Лжи.

И когда снял Агнец вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

КРАСНЫЙ ВСАДНИК.

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

Это был Всадник Войны.

И когда снял Агнец третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот,

ЧЕРНЫЙ ВСАДНИК.

Конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей. И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

Это был Всадник Голода.

И когда Агнец снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот,

БЛЕДНЫЙ ВСАДНИК.

Конь бледный, и на нем всадник, которому имя Смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.

Это был Всадник Чумы.

Текст Апокалипсиса святого Иоанна кончается так:

«И дано было четырем всадникам, белому, красному, черному и бледному, истребить человечество ложью, войной, голодом и чумою».

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания

69.

– Все решается сейчас… Где-то уже началась битва, – говорит профессор Капур встревоженно.

Эжени, Рене и Александр собрались у изголовья Мелиссы в палате больницы Института Кюри. В этот ответственный момент счел нужным присоединиться к ним и Рафаэль.

– Скажу начистоту, все складывается неважно. Поэтому я решил вас созвать.

– Что, собственно, происходит? – спрашивает девушка.

– Ваша мать не прореагировала на лечение так, как мы надеялись… – Врач отводит взгляд. – Похоже, лимфоциты не могут помешать вторжению раковых клеток.

Заплаканная Эжени гладит лицо матери – мертвенно-бледное, в красных пятнах.

– Опухоль победила? – спрашивает Рене, едва справляясь с дрожью в голосе.

– Пока еще нет, но ситуация развивается не в лучшем направлении, – отвечает врач.

– Что вы можете предпринять, чтобы ей помочь? – спрашивает еле слышно Эжени.

– Мы обеспечиваем ей наилучшее лечение из всех возможных при ее состоянии.

Эжени замечает, что, произнеся эту фразу, профессор прикасается кончиками четырех пальцев к кончику большого и бормочет: Са… Та… На… Ма…

– Что происходит? – взволнованно спрашивает Александр.

– На этой стадии лучшее, что вы можете сделать, – оставить ее в покое. Она должна сама найти в себе необходимые для борьбы ресурсы. Ее дух решит, держаться или сдаться. Но не надо отчаиваться. Повторяйте себе, что пока она жива, чудо еще возможно.

70.

Эжени, Александр, Рене и Рафаэль сидят в больничном кафетерии.

– Я никогда не мог представить себе смерть Мелиссы, – признается Александр. – Для меня дочь бессмертна…

– Ваша дочь – воин, она не уйдет без боя, – говорит ему Рене.

– Мы ничего не можем сделать, остается только ждать, – вздыхает Александр.

– Чего ждать? Ее смерти? – возмущается Эжени, не собираясь сдерживаться.

– Как объясняет профессор Капур, бой идет у нее внутри. Лимфоциты против раковых клеток.

– Не выношу бездействия! – стонет Александр. – Приму снотворное и пойду спать. Разбудите меня, когда будут новости, хорошие или плохие.

– Я тоже так не могу, – говорит Рене. – Что ж, остается ждать и надеяться, что все наладится. Хотя даже ее лечащий врач считает, что все кончено, вот что невозможно вынести!

Все долго молчат.

– Нет, сейчас не время спать, – говорит Эжени.

– Мы бессильны… – твердит Александр.

– Для спасения мамы мы ничего не можем сделать, но мы еще можем исполнить ее последнюю волю. Она хотела, чтобы мы сделали все, чтобы помешать победе мракобесия. Наш долг попытаться.

– На что ты намекаешь? – спрашивает у Эжени дед.

– На происходящее в Сорбонне!

– Большое дело, небольшая манифестация против Министерства народного образования! – отмахивается Александр. – В свою бытность президентом этого университета я пережил пять-шесть таких.

– К сожалению, сейчас все гораздо хуже. – С этими словами Рафаэль ставит на белый пластиковый стол свой ноутбук.

На экране видеозапись из дома Ортеги. Теперь Рене и Александр тоже могут насладиться беседой Виолэн с четырьмя сообщниками. Оба не верят своим глазам и ушам.

– Как сказал Бертольд Брехт, «еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада»… – бормочет Александр.

– Диктатуры сговариваются, чтобы завладеть властью… – шепчет ошарашенный Рене.

– Они используют все каналы: социальные сети, религию, политику, музыку, СМИ, – говорит Рафаэль.

Слушая, как Виолэн описывает операцию «Рейхстаг», Рене подпрыгивает на месте.

– Они хотят уничтожить «Сад земных наслаждений»! Это я привез его во Францию!

– Вряд ли у них получится. В библиотеке бронированная дверь, два вооруженных охранника не спускают с картины глаз. Они там до завтра, утром картину должны увезти, – напоминает Александр, который тоже в курсе дела.

– Да, но сейчас в университете всем распоряжаются студенты-неосталинисты, – напоминает Рафаэль. – Если они договорятся с неонацистами, то их будет трудно остановить.

Рене смотрит на часы.

– Сейчас час тридцать. У нас есть десять часов, чтобы придумать, как быть.

– Думаю, вчетвером мы сумеем их побороть, – говорит Александр, почему-то он бодрится. – Я знаю университет как свои пять пальцев. Предлагаю вместе разработать план, назовем его… операция «Анти-Рейхстаг».

– У меня есть магнитная карта, открывающая бронированную дверь библиотеки, – докладывает Рене.

– Я тоже могу помочь, я врежусь в систему видеонаблюдения, – воодушевляется Рафаэль Герц.

– А я войду на сайт, я же принадлежу к этим самым неосталинистам, оккупирующим университет, – ставит точку Эжени.

Она достает из рюкзака блокнот и пишет в нем:

Рука Света.

Дедушка (Александр) = вождь = Средний?

Папа (Рене) = колдун = Мизинец?

Рафаэль = изобретатель = Указательный?

Я, Эжени = писательница = Пус?

??? = музыкант = Безымянный?

Их Рука Тьмы в сборе. По моей гипотезе, если я права, то в Руке Света недостает одного участника.

Получается, нас четверо против пяти.

– Значит, так, – говорит Александр. – Я отправлю вам эсэмэс со списком всего необходимого и с адресом, по которому мы встречаемся ровно в 22.30. А пока – отдыхать.

Они покидают больницу. На улице Эжени думает: Отдыхать? Нет, сначала надо выяснить, что случилось с Пифагором…

71.

Нострадамус выписывает восьмерки в ногах у хозяйки, рискуя ее опрокинуть. Та не в силах на него сердиться, поэтому насыпает ему полную миску корма со вкусом лангустов. Потом она садится в кресло, зажигает сигарету и открывает блокнот, чтобы освежить в памяти эпизоды из жизни Пифагора: детство у родителей, Олимпийские игры, финальный бой со Слоном, подиум и венок победителя, храм жрецов Атона в Мемфисе, бой за Пелузий, персидские солдаты с живыми кошками на щитах…

Она слышит, как ее собственный кот громко пожирает свое лакомство.

Перелистывая страницы, она заново переживает былое: нищие кварталы Вавилона, встреча с Заратуштрой… Она спохватывается, что еще не обобщила эту V.I.E.

Посещение четвертой прежней жизни.

Номер двери: +7.

Датировка: рождение в…

Она лезет за информацией в Интернет и читает: «Пифагор родился в 580 г. до н. э.». Она использует эту дату, хотя сомневается в ней. Изучая источники, она сталкивается с тем, что древние биографы Пифагора – философы и писатели Порфирий, Ямвлих, даже Диоген Лаэртский – родились спустя долгое время после смерти великого математика. Она припоминает, что глашатай Игр, в которых участвовал Пифагор, назвал их 66-ми. Пифагору тогда было 17 лет.

Он родился позднее, чем пишут историки. Они неверно приводят дату его рождения. Тогда не было службы записи гражданского состояния, чтобы ее можно было уточнить. Регрессии позволяют добыть эксклюзивную информацию, порой противоречащую официальной.

Она записывает:

Датировка: родился в 560 г. до н. э.

Территория: Греция.

Место рождения: остров Самос.

Имя собственное: Пифагор.

Занятия: ювелир, участник кулачных боев, жрец, исследователь…

Потом добавляет мысленно:

…Математик?

Путешествия: Египет, Вавилон. Индия?

Она выдыхает дым и рассматривает свои рисунки.

Осада Пелузия происходила в 525 г. до н. э., в этом все сходится. Его вавилонское пленение длилось пять лет, то есть Пифагор должен был отправиться в Индию в 520 г., в возрасте 40 лет, если родился он, как я считаю, в 560 г.

Она смотрит на рисунок: Пифагор восседает на верблюде, бредущем по узким тропам над бездонными горными пропастями. Она опять сверяется с Интернетом и не находит там никаких упоминаний о путешествии философа в сторону Индии.

Неужели я единственная, кто знает о путешествии Пифагора в Индию?

Интуиция подсказывает ей проверить в Интернете даты. Она пишет на чистой странице: «Будда родился в 563 г. до н. э.».

Если мои подсчеты верны, то Пифагор покинул Вавилон в 520 г., в возрасте 40 лет. Будде было в том году… 43 года. Они были почти сверстниками. Пока что все совпадает, они могли встретиться.

Эжени задергивает занавески, зажигает свечи, садится по-турецки, закрывает глаза и делает глубокий вдох перед нырком.

Лестница. Дверь подсознания. Коридор.

Перед дверью номер 7 она испытывает приступ страха. Опасение разочароваться или открыть что-то, о чем лучше не знать?

Ее мотивирует привычная формула:

ТОТ ЖЕ ИГРОК, НОВАЯ ПОПЫТКА.

72.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Будда

Астрологи предрекли правителю маленького царства Шуддходана на юге Непала, на границе с Индией, что его сын будет либо крупным политиком, либо великим духовным предводителем. Царь предпочел первое и спросил астрологов, как помочь этому осуществиться. Они посоветовали «оградить будущего принца от всех жизненных превратностей». Отец должен был не давать ему страдать, болеть, наблюдать старость и смерть.

При рождении принца назвали Сиддхартхой Гаутамой. Отец решил, что сын будет жить в мире, где не будет уродства, болезней, бедности, вообще ничего дурного, но будет видеть только красивых, богатых, здоровых людей. Сиддхартха жил взаперти в отцовском дворце, не сталкиваясь ни со стариками, ни с увечными, ни с больными, ни с бедняками, не говоря уж о трупах. В редких случаях, когда он покидал дворец, отец посылал стражников удостовериться, что ему не грозит такая встреча.

Когда Сиддхартхе исполнилось 16 лет, отец решил, что настало время его женить. Он женился на своей кузине, красавице Яшодхаре, родившей ему сына.

Так, огражденным от внешнего мира, он прожил до 29 лет. Но все время чувствовал неудовлетворенность, беспокойство. Однажды Сиддхартха решил выйти из дворца. Обезумевший отец тут же выслал на его поиски стражу, но безуспешно.

Наконец-то Сиддхартха смог свободно открыть для себя реальный мир, в котором завел четыре знакомства. Сначала он встретил на обочине дороги престарелого горбуна, опиравшегося на палку. Казалось, ему очень трудно ходить. Вторым Сиддхартха повстречал человека, кашлявшего так сильно, что сотрясалось все тело. Третьим – человека, лежавшего на спине, с остановившимся взглядом. Он пытался его поднять, но тот не реагировал. Четвертый встречный был лысый, в грязных обносках, босой. При этом он был совершенно спокоен, даже безмятежен. По его словам, это его состояние объяснялось тем, что он монах.

Вернувшись во дворец, молодой человек, удрученный четырьмя этими встречами, решил покинуть свою позолоченную клетку. В ночь своего 29-го дня рождения он в последний раз поцеловал жену и сына и сбежал.

Он обрил голову и стал странствующим монахом. Познал, что такое голод, жажда и холод. Встречные монахи обучали его йоге, медитации и держанию поста. Он поставил себе цель понять причину страдания и научиться его прекращать.

Как-то утром, после нескольких дней медитации под деревом, ему было явлено откровение, открылись четыре истины. Первая – Дуккха: чтобы перестать страдать, надо отказаться от приобретения богатств и славы.

Вторая – Танха: чтобы перестать страдать, надо отказаться от постоянного желания чувственных удовольствий.

Третья – Ниродха: чтобы перестать страдать, надо отказаться от самоограничения, запирающего нас в нашем представлении о возможном и невозможном.

Четвертая – Магга: чтобы оставаться на верном пути, надо правильно видеть, правильно думать, правильно поступать. Только так можно достигнуть цели жизни – Нирваны, то есть освобождения от цикла перевоплощений.

И он понял, что истинная цель существования – учить этим четырем истинам других. Тогда он отправился на запад, распространять свое учение по всей Индии.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

73.

Как красиво! Как сильно! Как удивительно!

Эжени испытывает эстетический шок, видя глазами Пифагора город Бенарес.

Верблюжий караван евреев движется вдоль Ганга. Эта река шире даже Нила в Мемфисе, Евфрата в Вавилоне.

Население, похоже, живет в плотной связи с этой рекой. Люди с золотистой кожей пьют из нее, совершают в ней омовения, купаются; другие, рядом, выбрасывают в нее мусор и нечистоты. На берегах тянутся площадки, там горят на кострах трупы. Потом полусгоревшие тела сбрасывают в реку, там их пожирают крокодилы, среди которых снуют всевозможные лодки всех размеров.

Повсюду резвится детвора в набедренных повязках или голышом. Из домов вокруг доносится негромкая музыка, исполняемая на неведомых Пифагору инструментах.

Воздух наполнен запахом благовоний и дымом от кремаций.

Еще одна особенность: в толпе мирно бродят коровы, к которым никто не смеет прикасаться. Между домами скачут обезьяны, посреди улицы вразвалку расхаживают грифы, не привлекающие никакого внимания прохожих.

Пифагор чувствует, что нырнул в цивилизацию, кардинально отличающуюся от греков, египтян, вавилонян.

Они достигают огромного рынка, и глава каравана Самуил показывает жестом, что караван достиг места, куда шел. Слушаясь Самуила, еврейские купцы складывают в свободном месте свои тюки, разбивают свои большие шатры, распаковывают товар.

Пифагор, немного освоивший разговорный санскрит и знающий цену драгоценным камням и украшениям, отлично исполняет свою роль посредника между торговцами и местными покупателями, толпящимися вокруг их прилавков с вавилонским товаром.

После нескольких часов обменов и продаж грек решает прогуляться по рынку. В одной лавке ему предлагают понюхать экзотические благовония, пачули и прочие. Чуть дальше он лакомится пряностями: корицей, кардамоном, шафраном и перцем – ничего подобного он прежде не пробовал. У торговца фруктами пробует разную невидаль: кешью, манго, сапоту, гуаву, плод хлебного дерева, гревию, анону, папайю, личи. Он в полном восторге, это праздник для всех пяти органов чувств.

Теперь Эжени лучше понимает, что такое упомянутый ее отцом «духовный туризм». Она никогда не бывала в Индии и сейчас открывает ее глазами своего древнего воплощения в VI веке до нашей эры.

Пифагора поражает бросающаяся в глаза разница между богатыми и бедными. Богачи одеты более затейливо, чем те, кого он видел раньше, их цвета – розовый, зеленый, желтый и сиреневый. Те, кого он принимает за попрошаек, втыкают себе в щеки щепки, сидят на утыканных гвоздями досках, занимаются заклинанием змей, играя на дудочке. Странные тощие длинноволосые мужчины с растрепанными бородами ходят по двое, занятые беседой. У каждого привязана к члену веревочка, висящий на ней на уровне колен здоровенный камень при каждом шаге болтается взад-вперед.

Безумие какое-то!

Впрочем, большинство этих людей выглядят счастливыми, город Бенарес словно охвачен непрерывным весельем. Но Пифагор знает, что оказался здесь не для веселья, а для встречи с Просветленным. Он расспрашивает встречных, существует ли такой мудрец. Оказывается, этому определению соответствует десяток «гуру», а Заратуштра не объяснил ему, как отличить «своего» Просветленного от остальных претендентов на это звание.

Пифагор понимает, что перед ним стоит сложная задача. Это не значит, что он готов от нее отказаться. Он принимает решение встретиться по одному со всеми местными гуру.

Прыжок во времени.

Прошло несколько месяцев. Пифагор живет у еврейских купцов, в шатрах, которые те разбили на рынке Бенареса, как только туда прибыли. Он завел привычку умываться с утра в Ганге, не обращая внимания на отбросы и трупы в воде. Индусы сказали ему: «Если пьешь воду Ганга, то больше никогда не заболеешь». Подразумевается, что если выживешь, то тебя уже ничто не возьмет, по принципу, усвоенному им от попутчиков: то, что не убивает тебя, делает тебя сильнее. Пифагор полностью погрузился в индийскую культуру: он не только пьет воду Ганга, но и ест местную пищу, отдает должное специям, одевается, как индус, и все лучше говорит на санскрите, не оставляя попытки отыскать Просветленного.

Сегодня он идет на поляну, где сидит гуру и куда пришли его ученики; рядом пруд, в нем цветут лотосы. Он уже наблюдал такие собрания, но в этот раз чутье подсказывает ему, что происходит нечто особенное.

Пифагор подходит ближе и спрашивает, как зовут гуру. «Сиддхартха Гаутама», – отвечают ему. На гуру оранжевая тога, оставляющая неприкрытым одно плечо. У него бритые голова и лицо, удлиненные мочки ушей. Он сидит, подобрав ноги под себя, ступни ног покоятся на противоположных бедрах и обращены в небо.

Сиддхартха говорит медленно, много улыбаясь. Он часто смеется, чем немного похож на Заратуштру: кажется, все его смешит. Когда кто-то из учеников задает ему вопрос, он предваряет свой ответ мягким смехом.

Пифагор внимательно слушает. Индийский мудрец рассказывает об искусстве медитации, о важности позы, о достижении пустоты духа с помощью дыхания. По его словам, нужно постепенно замедлять дыхание, а потом и сердцебиение.

Он говорит о семи чакрах, объясняет назначение и энергию каждой. Упоминает «звездные странствия», когда дух сбегает из тела через 7-ю, венечную чакру.

Еще он говорит о загадочном месте, которое называет «вместилищем воспоминаний Акаши», где дух может внимать повести о прошлых инкарнациях и о будущих судьбах.

Ученики, обращаясь к нему, называют его «Будда», что на санскрите означает «Просветленный».

Пифагор с интересом следит за рассказом Просветленного, потом ждет, пока учитель закончит урок, чтобы к нему приблизиться.

– Я пришел издалека, чтобы с тобой встретиться, – начинает он разговор.

– Знаю, я ждал тебя, Пифагор, – отвечает Сиддхартха.

– Откуда ты знаешь мое имя? – удивляется Пифагор.

– Этот миг предречен в Библиотеке Акаши. Еще я знаю, что ты встречал Заратуштру и что это он дал тебе совет найти меня.

– Ты знаком с Заратуштрой? Ты уже бывал в Персии?

– Я никогда не бывал за Гангом. Но наши души уже встречались.

– И ты знаешь все, что будет?

Сиддхартха смеется:

– Нет, библиотека содержит самое вероятное, но не точное будущее. Например, я не знаю, что ты собираешься мне сказать. Все, что я знаю, – что эта встреча важна для тебя и для меня.

Он срывает цветок лотоса и нюхает его, жмурясь.

– Ты обладаешь знаниями, которых нет у меня, я – теми, которых нет у тебя.

У них завязывается разговор.

Сиддхартха говорит об эволюции жизни, развивающейся, по его словам, от биологических, минеральных, растительных, животных форм к людям, просветленным людям, ангелам, архангелам и источникам света; Пифагор рассказывает ему о математиках и об архитектуре, повторяя то, что почерпнул у египетских жрецов храма Атона.

Сиддхартха, весьма заинтересовавшийся речами мудреца с острова Самос, предлагает ему делиться знаниями Запада и Востока. Он учит его индийским цифрам, совершенно не похожим на греческие, служащие одновременно буквами алфавита: 1 – альфа, 2 – бета, 3 – гамма, 4 – дельта, 5 – эпсилон, и так до 10 – йоты, 20 – каппы и т. д.

– Мы с тобой могли бы прийти к символическому изображению жизни, – предлагает Сиддхартха.

Западный и восточный мудрецы уделяют время занимающей их теме и разрабатывают оригинальную систему восприятия эволюции жизни в зависимости от формы цифр.

Пифагор пишет на листе папируса:

«Форма индийских цифр отражает развитие уровня сознания.

Черточка означает привязанность. Кривая – любовь. Крест – испытание.

Получаем:

1. Минерал. Эта цифра состоит из одной вертикальной черты. Это первый уровень сознания. Горизонтальной черты нет, а значит, нет привязанности; нет кривой – нет любви. Минерал – чистая неосознанная материя.

2. Растение. Эта цифра состоит из горизонтальной черты внизу и кривой вверху. Она привязана к земле и любит небо. Горизонтальная черта внизу означает привязанность к земле. Растение неподвижно, его обездвиживают корни. Кривая вверху означает любовь, обращенную к свету солнца.

3. Животное. Эта цифра состоит из двух кривых, как из двух ртов – целующего и кусающего. Животным управляют эмоции, в частности страх, делающий его агрессивным, и желание, подталкивающее его к сексуальным партнерам для размножения. Никакой привязанности нет ни к земле, ни к небу. Оно в постоянном движении, чтобы нападать или убегать, любить или ненавидеть.

4. Человек. Эта цифра состоит из креста. Человек находится между 3, животным, и 5, духовным существом. Человек – это перекресток, уровень его сознания может и возрастать и уменьшаться. Если он дает волю своим животным побуждениям любви и ненависти, страха и желания, то он опять становится 3; если он обуздывает их и расширяет уровень своего сознания, то ему становится доступен высший уровень сознания, 5.

5. Духовное существо. Эта цифра – противоположность 2: черта наверху и кривая внизу. Она привязана к небу и любит землю. Человек умеет обуздывать свой дух, но действует в интересах своего вида, всех других живых видов и даже своей планеты.

6. Ангел. Эта цифра – чистая кривая, завершающаяся спиралью. Она – энергия любви, исходящая от неба и повернутая к земле. Это дух, освободившийся от тела, который, несмотря ни на что, может воплотиться в виде просветленного человека или жить невидимым, в виде духа-проводника».

Это скрещивание двух духов, западного и восточного, приводит их обоих в восторг. Но они согласны, что символика цифр – слишком драгоценный секрет, чтобы делиться им с человечеством, еще находящимся на стадии, слишком близкой к уровню 3, животному уровню. Два мудреца решают доверить его только самым продвинутым посвященным, единственным, кто способен постичь его важность.

Потом Сиддхартха заводит речь о своем питании. Он никогда не ест мяса, так как считает, что нельзя осквернять свое тело кусками трупа, тем более если перед смертью животное мучилось.

Сиддхартха внимательно слушает рассказы Пифагора о его путешествиях в Греции, в Египте, в Персии, в Месопотамии, о пути, приведшем его в Бенарес. Он хочет знать, что едят в этих странах, какую слушают музыку, как люди одеваются, во что верят.

Сын ювелира с Самоса описывает ему города, пейзажи, языки, верования. Сиддхартхе все интересно, его все восхищает. Он хвалит Олимпийские игры и с содроганием слушает о битве за Пелузий, когда обрушилась целая цивилизация, не пожелавшая смерти кошек, которых ее враги использовали как живые щиты.

Истории, забавные и не очень, следуют одна за другой к великому удовольствию Сиддхартхи, но больше всего его занимает наука математика. Грек объясняет ему, как определяют площадь квадрата, круга, треугольника и как на основании этих знаний можно изучать движение планет.

Так они беседуют под луной у подножия смоковницы. Следующая тема, увлекшая их, – реинкарнация. Пифагор рассказывает, что этому его начинал учить его дядя Ферекид Сиросский, рассказавший ему о принципе «метемпсихоза» – это когда душа покидает тело после смерти, чтобы возродиться младенцем. В дальнейшем Пифагор узнал, что иудеи тоже верят в «цикл душ», у них он называется «гильгуль». Сиддхартха удивлен: он полагал, что об этом знают только в Индии.

После этого Пифагор возвращается к занимающей его теме Библиотеки Акаши. Ему хочется узнать, что это, собственно, такое.

Индийский мудрец улыбается и дает простой ответ:

– Лучший способ узнать это – отправиться туда.

– Как это?

– Мысленно. Я для этого медитирую…

– Можешь научить меня этой практике?

– Это мудрено. Твоя душа может туда попасть, только когда будет готова. Пока что могу дать тебе один совет: жди знаков. Но может так случиться, что этого не произойдет в той инкарнации, где ты пребываешь сейчас.

Всю ночь они обмениваются своими познаниями, опытом, суждениями.

– Мы живем в самые невероятные времена Истории, – говорит Сиддхартха. – Я слыхал об еще одном мудреце, еще дальше на Востоке, нашем сверстнике, имя которому Чжэнчжан, или Конфуций. Он создал целую школу, конфуцианство.

– Заратуштра тоже близок к нам возрастом и тоже создал школу. И тоже рассказывал мне о встрече с еще одним мудрецом, еврейским пророком Даниилом.

– Мы явились в эту эпоху страшного насилия, чтобы принести в мир успокоение, – говорит Сиддхартха.

– Я понимаю, как мне повезло, что я тебя встретил, – соглашается Пифагор.

Индийский мудрец поглаживает свой голый череп. «Можно подумать, что он ласкает планету Земля», – думает Пифагор, считающий планету круглой.

– Наш с тобой долг прост, – говорит Сиддхартха. – Мы должны нести наше знание, а для этого наставлять наших учеников, чтобы те наставляли своих учеников. Так, постепенно, просветленным станет все человечество. И тогда уровень сознания нашего вида повысится, достигнет уровня 4, а потом и 5. Проникновение на Восток и на Запад – такова цель нашего существования. Таков смысл этой нашей встречи. Таков смысл твоей жизни, Пифагор.

Прыжок во времени.

Греческий мудрец сидит на вершине холма, среди высоких кипарисов, у подножия старой-престарой оливы, в позе лотоса, с повернутыми к небу ступнями, как его научил индийский друг. Оглушительно стрекочут кузнечики.

Его слушают несколько сот человек, сидящие вокруг.

– Как вы, возможно, знаете, сначала я хотел создать школу на моем родном острове Самос, но тамошний тиран Поликрат отверг мой проект, и мне пришлось вернуться в Грецию. Здесь, в Италии, в Кротоне – это тоже Греция, «Большая Греция», как мы называем южное побережье Апеннинского полуострова, – нас хорошо встречают. Наконец-то эта школа открыта для учеников, и вы здесь, передо мной. Она открыта для женщин, чужестранцев, рабов – это, думаю, большое новшество. Здесь судят о людях не по их полу, облику, богатству или происхождению, а только по их способностям и труду. Мы станем развивать и тело и дух. Будем заниматься спортом на открытом воздухе и готовить вас к Олимпийским играм, что потребует много времени. Но я исключаю кулачный бой, слишком жестокий и способный вызвать ярость к противнику. Что касается пищи для души, то вам будут преподаваться как науки, так и духовность. Наконец, я будут прививать вам математику и медитацию, помогающую духу вырваться из оков тела.

Гул одобрения.

– Вы будете изучать медицину, политику, архитектуру, экономику, военную стратегию, а также все искусства: танец, живопись, театр, музыку, литературу, поэзию.

Пифагор переводит дух и продолжает:

– Обучение будет происходить по ступеням. На первой ступени кандидатов будут изучать с точки зрения их пригодности для поступления в нашу школу. Если они преодолевают этот этап, то на второй ступени они становятся «новообращенными», как я это называю. Три года они будут учиться и доказывать свои способности. Я сам буду решать, достойны ли они продолжать. Третья ступень – «слушатели». Это еще пять лет обучения, когда им придется молчать и запоминать, ничего не записывая на папирусе. Четвертая ступень – «математики», так я буду называть моих учеников, которые будут постигать символику цифр исходя из моего девиза «все есть число». Эта премудрость будет одновременно эзотерической, художественной, политической и созерцательной. От математиков будет требоваться строгое вегетарианство, обуздание своего сексуального желания (при этом вступление в брак дозволено). Они будут учиться играть на том или ином музыкальном инструменте, заниматься атлетизмом, танцами, много читать. Отныне школа Кротоне открыта. Приключение начинается.

Прыжок во времени.

Пифагор стоит в амфитеатре перед тысячами сидящих на скамьях слушателей. С неба светит половинка луны, в воздухе разлит волшебный аромат цветущего лимонного дерева. Кузнечики смолкли, эстафету перехватили сверчки. Мудрец вещает красивым низким голосом:

– Я изобрел новую лиру, у нее не шесть, а семь струн. Каждую струну я назвал именем планеты. Семь струн – семь планет. Вы услышите, что этот инструмент способен звучать очень по-разному. Я назвал это «музыкой сфер».

Пифагор затягивает первую песню, аккомпанируя себе на лире. Песня о символике цифры 1, о единстве вселенной и о том, что все проистекает из этой волшебной цифры. Песня на ноту соль, она посвящена Солнцу[16].

Во второй песне поется о символике цифры 2, связанной с Землей – круглой, вращающейся вокруг Солнца. Учитель видит в цифре 2 двойственность мира, взаимодополняющие принципы, мужской и женский.

Третья песня – о символике цифры 3, или о том, как союз мужчины и женщины порождает третью сущность – ребенка. Он поет о трех уровнях человека: о теле, духе и душе. Красоту этого треугольника он сравнивает с египетскими пирамидами.

В четвертой песне поется о цифре 4, соответствующей, по Пифагору, четырем стихиям: воде, земле, воздуху и огню, устойчивой системе, подобной дому, под защитой стен которого живет семья.

Пятая песня прославляет цифру 5, то есть пальцы человеческой руки и человеческое тело с четырьмя конечностями и головой или пятиконечную звезду.

Шестая песня – о символике цифры 6: шестиугольнике, пчелиной соте в улье, и шестиконечной звезде, состоящей из треугольника, указывающего вниз, на женскую энергию, и вверх, на мужскую энергию, вместе образующие безупречную гармонию.

Наконец, седьмая песня воспевает символику цифры 7, соответствующей семи струнам его новой лиры, семи дням недели и семи планетам Солнечной системы.

К Пифагору присоединяются на сцене семь женщин в одеяниях разного цвета и подпевают ему. Слушатели подхватывают припев, хлопая в такт в ладоши. Обстановка все более расслабленная. Под пение Пифагора и под звуки его новой лиры некоторые пускаются в пляс. Пифагор наслаждается концертом, «музыкой сфер», которую сам сочинил для общего удовольствия. Он почти что впадает в транс, впечатленный собственными песнями.

В ночной тьме Пифагор перестает играть, срывает с головы алую ленту и в шутку бросает ее в сторону своих слушателей. Ленту ловит голубоглазая брюнетка. Глядя на учителя, она улыбается, потом покидает толпу и поднимается к нему на сцену.

Пифагор узнает Феано, дочь своего друга Бронтина, лучшую ученицу своего класса, прошедшую все стадии обучения. Она превратилась в великолепную, уверенную в себе женщину. Пифагор сердечно ее обнимает.

– Как насчет того, – шепчет Феано ему на ухо, – чтобы научить меня игре на этой новой семиструнной лире?

Прыжок во времени.

Солнце в зените.

Пифагор шагает по обсаженной кипарисами дороге вместе с Феано, своей женой, подарившей ему четверых детей.

В разгаре лето, воздух звенит от самозабвенного стрекота кузнечиков, благоухает смолой кипарисов и цветами лимонного дерева.

Пифагор уже видит свою школу: галереи, сад, гимнастический зал, храм муз, академию наук, главное здание с двумя полукруглыми флигелями, сотни бело-голубых домиков – жилища пифагорейцев.

Ниже раскинулся город Кротоне, за ним голубеет бескрайнее Ионическое море, по которому скользят лодочки.

Пифагор и Феано подходят к главному зданию. Филолай, закадычный друг Пифагора, прохаживается перед входом, поджидая их. На нем тоже белый хитон, на лбу краснеет лента.

– По твоей просьбе я обустроил подвал школы, чтобы разместить там библиотеку.

Они спускаются по лестнице к тяжелой двери. Подземелье представляет собой вереницу залов с полками, на которых разложены пронумерованные индийскими цифрами свитки папируса.

– Здесь есть кухня, уборные, койки для тех, кто заработался допоздна или слишком увлекся чтением.

– Отличная мысль, Филолай! – хвалит друга Пифагор.

– Мы уже собрали тысячи свитков, содержащих знания из всех сфер. Теперь, после твоего прихода, мы сможем оповестить о существовании этой библиотеки весь мир. Мы станем быстрее заполнять пустующие пока что полки…

– Нет! – безапелляционно перебивает его греческий мудрец.

– То есть как? – удивляется Филолай.

– Это место должно оставаться в тайне. Именно поэтому оно находится под землей, а не снаружи. Мы будем собирать здесь знания, но спускаться сюда, чтобы читать и писать, смогут только ученики высшей пробы.

– Не понимаю…

– Люди из народа вызывают у меня сомнение. Им не понять ценности этого места. Они его только испортят. Даже читая книги, они не постигнут их смысла. А то и хуже того, станут использовать их во вред другим и нам. Поверь мне, Филолай, торопливое приобщение к знаниям вредно, как бы и кто бы к нему ни приобщался.

Феано изучает в углу партитуру, напевая про себя. Обводя взглядом это тайное место, Пифагор думает о том, что в предстоящие годы многое свершится.

Прыжок во времени.

Пифагор, Феано, их дети, его тесть Бронтин и еще три десятка людей заперлись в подземной библиотеке. Все в тревоге держатся за рукоятки мечей, все в поту, тяжело дышат, до крайности взволнованы.

К ним спускается Филолай – обессиленный, с ранами на руках.

– Ученики успешно держат оборону. Пока что мы в безопасности. Но все указывает на то, что враги готовят новую атаку. Правитель Сибариса Килон подстрекает их речами, полными ненависти к нам, особенно к тебе, учитель. Похоже, он тебя не выносит…

– Не исключено, – соглашается Пифагор.

– Откуда такая ненависть?

– Он поступал в нашу школу, но не выдержал вступительного экзамена, испытания на смирение – оскорблениями. Но вместо того чтобы удалиться, он поступил удивительным образом. «Кем вы себя возомнили, – обратился он ко мне, – с какой стати судите о моей способности или неспособности у вас учиться? Знаете, кто я? Раз вы не проявили ко мне уважения, я заставлю вас дорого заплатить за эту дерзость». Я принял эту угрозу за тщетные потуги огорченного человека. Теперь я вижу, что был не прав. Что он говорит в своих воззваниях?

– Он обвиняет тебя в том, что ты создаешь элиту, что с одними делишься своими знаниями, а другим не даешь к ним доступа.

– Он прав, – бросает грек. – Я считаю глупым оглядываться на мнение толпы. Человек в толпе не способен мыслить. Она состоит из баранов, готовых блеять и бежать за тем, кто блеет громче других, чтобы убивать невиновных, как происходит сейчас.

– Еще Килон утверждает, что в этом здании спрятаны сокровища, – продолжает Филолай.

– Тоже верно. Только не материальные, а духовные.

– Эта тонкость от его людей ускользает. Он говорит, что это золото, украденное нами у народа. Они надеются найти чем поживиться.

– Как же легко вертеть глупцами!

В подземелье спускается израненный перепуганный человек.

– Я спасся из западного крыла, – докладывает он, задыхаясь. – Там обороняются математики. Их строй опрокинут, наши враги слишком многочисленны…

– Куда им удалось прорваться?

– В школьный сад! Они в бешенстве, убивают всех без разбору, даже пленных и раненых. Их уже почти некому сдерживать.

– Раз так, то нам конец! – стонет Бронтин.

– Есть проблема, значит, есть решение, – безмятежно отзывается Пифагор. – Нужны только наблюдательность и воображение.

Создатель школы, поразительно спокойный по сравнению со своими перепуганными соратниками, у них на глазах покидает библиотеку и поднимается наверх. Еще одна лестница приводит его на крышу. Оттуда он видит, как возглавляемая Килоном толпа бунтовщиков опрокидывает нетвердый строй учителей и учеников, размахивая копьями и горящими факелами.

Пифагор увидел достаточно. Он возвращается в библиотеку. Его дети дрожат от страха. Феано успокаивает их, гладит по голове, советует зажать уши. Судя по приближающимся крикам, пала последняя линия обороны. Бунтовщики бьют тараном в дверь библиотеки, но она пока что выдерживает натиск.

Внезапно за дверью наступает тишина. Через несколько минут Пифагор и его люди чувствуют запах гари.

– Поджог! – кричит Бронтин.

…В этот момент звенит звонок.

Эжени разбудил смарфтон, который она запрограммировала, чтобы не пропустить вечернюю акцию в Сорбонне.

74.

Молодая женщина открывает глаза с ощущением, что ее нырок в прошлое продлился вечность. Но смартфон приводит ее в чувство: он показывает, что до акции остается еще час.

По привычке Эжени начинает с того, что рисует самые важные сцены, какие запомнила. Ее блокнот превратился в многостраничный графический роман из зарисовок, схем и заметок.

Она зажигает сигарету и выпускает дым в окно, думая о матери, чья судьба висит на волоске.

Вдруг наша победа или неудача повлияет на ее выздоровление?

В чистом небе сияет полная луна с красноватыми отблесками.

Хонсу, сын бога Амона.

На ум ей приходят слова Нефертити: Луна светит не своим светом, она отражает свет солнца…

Эту мысль она дополняет другой: Что, если борьба жрецов солнца Атона со жрецами луны Амона – это продолжение борьбы неандертальцев с сапиенсами?

Вдруг это то, о чем говорила мама: силы мракобесия – это силы ночи, чей символ – Луна, а силы света – это силы дня, чей символ – Солнце?

Она опять разглядывает рисунки о своей регрессии, выдыхая сигаретный дым.

Всякий раз горят библиотеки: свитки в отверстиях в пещере Пус, храм знаний Анх-Ти, подземная библиотека в Кротоне. А теперь Сорбонна… По крайней мере, на сей раз это не застанет их врасплох.

Она тушит сигарету, раздевается и идет принять холодный душ, чтобы как следует проснуться. Потом нарезает на тарелке авокадо, томаты, немного киноа и сыр.

Остается включить в телефоне радио и прослушать новости.

– Спорт. После разгрома парижской команды по футболу командой Марселя трансферный рынок погружается в хаос. Эмир Катара уже подумывает избавиться от Рональдиссимо, перепродав его мюнхенской «Баварии», которая выказала интерес к этому предложению.

– Иран. Террор в самом центре Тегерана: на главной площади установлены подъемные краны, на них повесили полсотни женщин, обвиненных правительством мулл в колдовстве. У каждой на шее плакат с информацией о преступлении и самопризнанием казненной. Больше пятисот студентов и студенток арестованы и ожидают суда. Им грозит смертная казнь. Однако движение «Женщина, Жизнь, Свобода» не отступает: на завтра назначена новая манифестация. Власти уже предупредили, что полиция будет без колебания стрелять в тех, кого они считают врагами религии.

– Внутренняя политика. Сорбонна до сих пор оккупирована студентами, близкими к НСП, Неосталинистской партии. На фасадах университета развешаны огромные красные знамена. Университет уже занимают более трехсот человек, перед входом дежурят фургоны спецназа. Два десятка студентов объявили голодовку и заявили многочисленным журналистам, собравшимся их интервьюировать, что остановят свою акцию только после отключения программы искусственного интеллекта «Карл Великий 2.0». Президент республики Элизабет Риволь призналась, что не понимает этого, как она выразилась, «отказа от прогресса» со стороны части молодежи. Недавний опрос показал, что большинство французов тоже отрицательно приняло эту инициативу. В отношении голосования в понедельник по вотуму недоверия президент высказалась оптимистически. Со своей стороны, Виолэн Гароди призвала профсоюзы к всеобщей забастовке, к полной блокаде страны и к кампании гражданского неповиновения всеми, цитирую, «необходимыми способами». Она, в частности, призвала энергетиков отключить электричество в больших городах, а железнодорожников – парализовать транспортное сообщение.

– Ирак. После подрыва талибами в 2001 году гигантских статуй Будды в Бамиане и превращения археологических памятников Хатры, Ниневии, Нимрода и Пальмиры в груды развалин боевиками Исламского государства радикальные верующие напали на древнее городище Урук и требуют новых разрушений. От этого туристического объекта, считающегося одним из древнейших городских поселений в истории человечества, ничего не осталось.

– Погода. Готовьте фотоаппараты: сегодня, вечером 13 октября, взойдет «красная луна», как называют ее англичане; французы называют ее «кровавой луной». Речь идет о полнолунии, совпадающем с лунным затмением: Солнце, Земля и Луна выстроятся на одной линии, и тень Земли упадет на Луну. Солнечные лучи, проходя сквозь земную атмосферу, изменят длину волны и цвет – с белого на красный.

Эжени закрывает приложение и выпивает две чашки крепкого кофе.

Так мне не захочется спать: вечер будет долгим.

Она надевает темный спортивный костюм и обувь на толстой подошве, разминается, насыпает Нострадамусу полную миску корма.

– Сегодня вечером меня не жди. Я могу сильно задержаться.

– Мяу.

– Извини, долго объяснять. И потом, ты всего лишь кот. Я даже не уверена, что ты понимаешь мою речь.

– Мяу! – возмущается кот, оскорбленный тем, что у Эжени возникли на сей счет какие-то подозрения.

Эжени приоткрывает окно.

– Если я вдруг не вернусь, я не хочу, чтобы ты сидел здесь взаперти. Знаю, ты единственный на свете кот, страдающий головокружениями, но, думаю, если ты сильно проголодаешься, то преодолеешь этот недуг.

Она ласково гладит его, он отвечает:

– Мяу.

Она набирает в легкие побольше воздуху и произносит решительным тоном:

– Вперед, к новым приключениям!

– Мяу! – подбадривает ее Нострадамус. Она считает это пожеланием удачи.

75.

В 22.30 Эжени подходит к своим соратникам, собравшимся у решетки Люксембургского сада для операции «Анти-Рейхстаг». Низко над садом пламенеет странного вида полная луна – не белая, как ей положено, а именно тревожно-кровавого оттенка.

Рене, Александр и Рафаэль явились в спортивных костюмах и с рюкзаками. Профессор в очках в синей оправе сообщает, что сумел подключиться к муниципальным и университетским камерам и убедился, что все здание Сорбонны окружено спецназом, а внутри студенты в красных нарукавных повязках сколотили свою милицию и следят за всеми входами.

– Когда я был студентом, мы устраивали праздники в катакомбах под факультетом, – рассказывает Александр. – Поэтому я знаю про проход, ведущий прямо в университетские подвалы, он до сих пор действует. Вход в него в Люксембургском саду.

Четверка без лишних разговоров перелезает, подсаживая друг друга, через решетку сада, в этот поздний час закрытого для публики. Они петляют между деревьями и статуями, освещенными невиданной красной луной.

Александр указывает на решетку канализационного стока, Эжени наклоняется и убеждается, что она не заварена. Рафаэль подцепляет ее монтировкой, которую сообразил прихватить с собой, и приподнимает. Четверо по одному спускаются по железной лесенке. Рафаэль последним лезет в люк и опускает за собой тяжелую чугунную решетку.

Они гуськом идут по тоннелю. Александр, возглавляющий шествие, светит перед собой смартфоном. Бывший президент университета проявляет неожиданную прыть, как будто ему здесь знаком каждый сантиметр. Остальным неуютно в этом лабиринте, среди шмыгающих туда-сюда крыс. Через несколько сотен метров тоннель приводит их к двери с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН», запертой на огромный висячий замок.

– Я все же был здесь главным и сохранил несколько ценных ключей. – С этими словами Александр отпирает замок.

Они оказываются в комнате, заполненной пыльными книгами.

– Это архив, – говорит Александр. – То, что не помещалось в библиотеке, хранится здесь.

Эжени освещает полки и видит много старинных книг. Комнаты архива тянутся одна за другой. Кое-где на полках установлены мышеловки.

Нострадамуса бы сюда!

Вот и ведущая наверх лестница.

– За мной! – зовет Александр.

Этажом выше Рафаэль подключается при помощи смартфона к университетской системе видеонаблюдения и видит студентов с повязками, расхаживающих по коридорам. Его цель – указывать, куда идти, чтобы на них не натолкнуться.

Еще в архиве Александр изложил свою стратегию: найти триптих «Сад земных наслаждений», вывезти его на складской тележке и погрузить в университетский грузовик, благо у него сохранился ключ от замка зажигания.

Четверка находит бронированную дверь исторической библиотеки, Рафаэль открывает ее своим магнитным ключом. Два охранника тут же наставляют на них револьверы.

– Это я, – говорит им Рене, и они облегченно переводят дух, узнав его.

Александр торопится закрыть дверь.

– Кто остальные? – спрашивает с сильным испанским акцентом низкорослый охранник.

– Свои. Александр Ланжевен и Рафаэль Герц – профессора университета. Эжени – моя дочь, студентка.

– Что вам здесь понадобилось на ночь глядя? – не унимается бдительный охранник.

– Вы знаете, конечно, что университет оккупирован, – отвечает Рене. – Нам стало известно, что группа бунтовщиков собирается завладеть «Садом наслаждений» и поджечь библиотеку. Нельзя терять времени, они будут здесь уже через несколько минут.

– Значит, надо вызвать полицию! – говорит рослый охранник.

– Университет оккупирован! Силы правопорядка не смогут сюда попасть, – возражает Рафаэль.

– Надо срочно эвакуировать триптих! – торопит всех Александр.

– Необходимо перевезти его в безопасное место, – говорит Рене более дипломатично.

– Об этом не может быть речи! – отрезает один из охранников. – У нас четкие инструкции, мы не можем от них отклоняться. До семи утра завтрашнего дня мы находимся здесь и стережем «Сад наслаждений».

– Мы здесь именно для этого! – не выдерживает Эжени. – Мы не сумеем его защитить от массового нападения.

– Вам нечего опасаться, – возражает низкорослый охранник. – Мы – профессионалы, мы защитим картину. Она останется на месте до прибытия бригады перевозчиков, нанятых нашим испанским начальством, то есть до завтрашнего утра.

Рене говорит примирительным тоном:

– Картина оказалась здесь благодаря моей дружбе с Хуаном Дельгадо, директором музея Прадо. Я могу ему позвонить, если вам нужно его согласие…

– Нас нанимал не он, – сухо возражает рослый.

– Кому же вы подчиняетесь? – спрашивает Александр.

– Уполномоченной страховой компанией охранной фирме, которая гарантирует неприкосновенность картины, – говорит низкорослый.

– Сейчас нам ни за что не связаться с этой испанской фирмой, – говорит Эжени.

Двое в форме все еще держат их на мушке. Внезапно Александр делает шаг вперед и провозглашает важным голосом:

– Прошу меня извинить, я не представился. Я – Александр Ланжевен, депутат Национального собрания, профессор истории и бывший президент этого университета. Требую перестать нам мешать, это вопрос государственной важности.

– Будь вы хоть президентом республики, это ничего бы не изменило, – бросает низкорослый.

Эжени приходят на память слова Эйнштейна: «Мир уничтожат не злоумышленники, а те, кто смотрит на них и ничего не предпринимает».

От себя она добавляет к этому: «…и те, кто неправильно опознает «злодеев».

В коридоре, за бронированной дверью, слышатся шаги. Рафаэль смотрит в свой смартфон, подключенный к внутренней системе видеонаблюдения университета, и видит кучку людей в балаклавах, спешащих в сторону библиотеки.

– Слишком поздно…

Охранники непреклонны, их револьверы по-прежнему направлены на четверку доброхотов.

– Боюсь, вы не оставляете нам выбора, – говорит Александр.

– Если вы что-то предпримете, мы без колебания откроем огонь, – грозит низкорослый охранник.

– Помогите нам! – взывает к ним Эжени. – Вы не в тех видите врагов. Надо любой ценой помешать этим людям ворваться в библиотеку.

Видя твердость охранников, Рафаэль дает им свой смартфон. Они наблюдают на экране дюжину субъектов в черных балаклавах, с канистрами бензина в руках.

– Это еще кто такие? – тревожится низкорослый.

– Неонацисты, собирающиеся все здесь уничтожить.

Охранники переглядываются, перебрасываются репликами по-испански и опускают наконец оружие.

– Забаррикадируем дверь, так мы выиграем время, – предлагает Александр.

Они подпирают бронированную дверь тяжелыми библиотечными столами. Рафаэль наблюдает на экране, как группа в коридоре готовится выбить дверь с помощью железного цилиндра – видимо, это таран.

Сколько раз мне переживать одно и то же? думает Эжени.

Раздается глухой хлопок, за ним следует какофония не менее грозных звуков. Эжени и ее друзья двигают мебель, чтобы помешать атаке. Удары усиливаются.

– Они свихнулись! Надо звать подмогу! – не выдерживает низкорослый.

Рафаэль горестно вздыхает.

– Они включили глушилку, у меня больше ничего не видно.

Как бы подтверждая сказанное им, дружно защелкиваются запоры на окнах.

– Они поняли, что внутри есть люди, которые помешают им сюда ворваться, вот они нас и заперли, – говорит один из охранников.

От ударов в дверь дрожат стены, с полок падают книги.

– Что нам делать, дедушка? – спрашивает Эжени Александра.

– Связи с внешним миром нет, способа им помешать нет, нас шестеро, их как минимум десяток, и оснащены они лучше нас…

Глухие удары сменяются тишиной, еще более пугающей, чем удары тарана. Все переглядываются, понимая, что попали в ловушку.

– Остается только ждать подмогу, – вздыхает Рене.

Он и Александр садятся на пол рядом со столом, близко от взволнованных охранников, сетующих по-испански, какими же дурнями они оказались, что попали в такую передрягу.

Эжени не готова признать себя побежденной. Она расхаживает по библиотеке. К ней присоединяется Рафаэль.

– Мне надо кое-что вам сказать, Эжени… – Профессор подыскивает слова. – Как только я вас увидел, у меня возникло странное чувство, что мы давно знакомы. Это одна из причин моего острого желания заняться V.I.E.

Немного поколебавшись, Эжени отвечает:

– Я почувствовала примерно то же самое: будто бы мы уже встречались…

– Наверное, ваш жених Николя тоже это уловил, потому и напал на меня.

– Не исключено.

Рафаэль делает шаг к Эжени. Между их лицами остается всего несколько сантиметров.

– Меня очень сильно к вам влечет, – бормочет профессор, глядя ей в глаза.

Смущенная Эжени отводит взгляд.

– Мы оба в отношениях, – отвечает она шепотом. – У вас невеста в Штатах, у меня есть Николя.

– Часто говорят, что пригожие мужчины и женщины всегда разобраны, а если они свободны, то это указывает на скрытую проблему…

Эжени наконец осмеливается взглянуть на Рафаэля.

– Хотите сказать, что мы с вами «пригожие»?

– Главное, что я хочу сказать, это что мы с вами встретились в сложный момент… – серьезно отвечает он и после глубокого вдоха договаривает: – Так или иначе… Если дело обернется плохо, то я хотел бы, чтобы вы знали…

От грохота у них едва не лопаются барабанные перепонки: с той стороны врубили перфоратор.

Хотят просверлить броню?

В двери появляется дыра, в ней вращается сверло.

– Вздумали нас выкурить, – шепчет Рене.

– Нет, – возражает Александр, почуявший запах бензина. – Они нас подожгут.

В подтверждение его гипотезы из дырки льется розовая жидкость.

– От огня сработают датчики дыма! – радуется полный надежды охранник.

В двери появляются новые дырки, и из каждой сочится бензин. Эжени достает зажигалку, лезет на стол и подносит огонек к детектору на потолке – безрезультатно.

– Они уже это предусмотрели, – говорит Рафаэль. – Отключили противопожарную сигнализацию и воду.

– Нам крышка? – ужасается один охранник. – Меня ждет семья! Мне через два года на пенсию!

– У меня тоже жена и дети, – вторит ему напарник.

– Почему не поджигают? – удивляется низкорослый после тяжелой паузы.

– Знают, что нам теперь ни выйти, ни предупредить кого-либо, ни спрятаться от огня. Ждут полуночи, когда подключатся все участники. Вспомните план Гароди, – напоминает Рафаэль.

– Что же нам делать? – спрашивает охранник.

– Ждать, – отвечает ему Рене.

– Разве что кто-то из нас придумает что-нибудь оригинальное, – вставляет Александр.

– Предлагаю отдохнуть, – говорит Рене. – Накопим силы, они могут нам понадобиться.

Никто не отвечает, но все расползаются по углам.

Эжени открывает в смартфоне страничку Интернета с жизнеописанием Пифагора и читает: «Восстанием жителей Сибариса командует правитель города Килон, натравливающий население на пифагорейцев. Сибариты сбились в плотную толпу и окружили дом, где укрылся Пифагор и сорок его последователей. Правитель приказывает поджечь дом. В пожаре гибнут 85-летний Пифагор, его семья и учителя его школы».

Она вздыхает.

Историки спутали место действия: они пишут, что нападение произошло в городе Метапонт. А я видела благодаря регрессии, что местом событий была подземная библиотека школы в Кротоне. Ямвлих и Порфирий, два главных биографа Пифагора, не были очевидцами трагедии. Я должна проверить, насколько реальность отличается от рассказа.

Молодая женщина находит спокойный угол в глубине библиотеки и садится там по-турецки на пол. Закрывает глаза, делает три глубоких вдоха, хотя воздух изрядно пропитался запахом бензина.

– Чего это она? – недоумевает один из охранников.

– Ищет решение в прошлом, – серьезно объясняет ему Рене.

76.

Всюду бушует огонь. Все пылает вокруг Пифагора, его семьи и друзей, жмущихся друг к другу.

Эжени вспоминает обо всех уничтоженных библиотеках.

Той, что была в пещере Эль-Табун.

Той, что в подвале дома в Уруке.

Той, что в городе Ахетатон.

Она так и не придумала, как их уберечь. Раз за разом ее труд превращался в ничто, все накопленные знания исчезали, человечеству приходилось пятиться назад.

Ее даже посещает мысль, что, может, и не стоило неандертальской бабке Пус укрощать огонь, ведь тогда она не попала бы в столь ужасное положение.

Пифагор удивительно спокоен.

Становится все жарче, пифагорейцы кашляют и обливаются слезами от дыма, уже затянувшего всю библиотеку.

Внезапно внимание учителя привлекает надышавшаяся дымом крыса, сбегающая в расположенную по соседству уборную. Он следует за крысой.

Его взору предстают круглые дыры, проделанные с одинаковыми интервалами в мраморных плитах. Он подзывает остальных, общими усилиями они приподнимают плиты. Под ними зияет глубокая канава с экскрементами, по ней бежит ручей. Канава имеет уклон, ее продолжает узкий тоннель для удаления содержимого.

Вонь невыносимая, но задохнуться от дыма еще проще. Повинуясь Пифагору, пифагорейцы раздеваются и лезут в грязный тоннель.

Филолай хочет прихватить с собой свитки с текстами учителя, среди которых прославленные «Золотые стихи», но Пифагор против этого.

– Сейчас не время. Мы все помним наизусть, этого достаточно.

Они ползут голышом по темному тошнотворному желобу, стараясь не дышать. Путь прокладывает Пифагор, не проявляющий никаких чувств. Главное – спасти свою семью. Свою общину. Свой труд. Ни экскременты, ни крысы, ни страх не в силах побороть его могучую мысль.

Он вспоминает некоторые испытания цикла «смерть-возрождение», которым его подвергали жрецы Атона в Мемфисе. Его запирали в темной камере, куда не проникали звуки, и по много дней не кормили. Он даже научился ходить по раскаленным углям.

Правда, темный зловонный тоннель кажется ему уж слишком длинным.

Но в конце концов кое-что меняется. Он скользит под уклон и плюхается в большой резервуар. Здесь собираются нечистоты, отсюда они выводятся. Сюда же съезжают все остальные. Не видно ни зги, они стоят в воде и в кале, но зато они живы, потолок здесь достаточно высок, чтобы можно было дышать. Некоторые ищут под водой лаз, но сколько они ни шарят, спасительная дыра никак не обнаруживается.

Так, голые, в непроглядной тьме, они ждут чуда. Но единственное, чего им пока что удается дождаться, – это проникший даже сюда по тоннелю дым из горящей библиотеки.

Беглецы надсадно кашляют. Обессиленный Пифагор лишается чувств.

Прыжок во времени.

Открыв глаза, Пифагор видит, что его ученик Филолай несет его, стараясь, чтобы его голова не падала в воду. Раздаются странные звуки, как будто кто-то ковыряет стену.

– Уже скоро, уже скоро… – повторяет совсем слабым голосом Феано.

Наконец появляется лучик света, струйка чистого воздуха. Пифагор чувствует, как чьи-то руки хватают его и вытягивают из клоаки.

Свет становится вдруг ослепительным.

– Он жив! Пифагор жив! Вот они! – раздаются радостные голоса.

Учитель из Кротоне рассматривает своих спасителей. Один из них рассказывает, что после пожара бунтовщики разбежались, и вернувшиеся учителя и ученики приступили к поискам. Они обнаружили среди развалин сдвинутые с места мраморные плиты уборной, двинулись по следу беглецов и все сделали, чтобы их вызволить.

Философ-математик озирается. Его жена, его дети, его друзья, пускай голые и грязные, живы!

Он громко хохочет и выкрикивает слово, которое кажется ему самым важным из всех:

– ЖИЗНЬ! Мы живы! Мы еще живы!

77.

Эжени торопится открыть глаза.

– Их спасла крыса! – кричит она.

Остальные недоуменно смотрят на нее.

– Крыса!.. – повторяет она. – Крыса нашла выход! Животные знают, как выжить в такой ситуации.

Александр, не дожидаясь продолжения, подхватывает:

– Если крыса может оказаться нашей спасительницей, то я знаю, где ее найти.

Сопровождаемый Эжени, он торопится в отдел инкунабул – книг, изданных в самом начале эры книгопечатания, – среди которых есть тома в кожаных переплетах из позднего Средневековья.

– Когда мы обустраивали эту зону, было замечено, что эти книги привлекают грызунов кожаными переплетами. По моей просьбе здесь расставили ловушки.

Александр отодвигает шкаф и показывает клетку, в которую попалась не крыса, а мышка.

– Сначала здесь раскладывали яд – мышьяк, но животные гибли в слишком больших мучениях. Поэтому я потребовал установить ловушки. Пойманных крыс и мышей выпускают в Люксембургском саду.

Эжени открывает клетку, берет серую мышку за шкирку, опускает ее на пол и просит:

– Покажи нам выход.

Мышь замирает, принюхивается.

– Наверное, запах бензина сбивает ее с толку, – тревожится Александр.

Мышь и правда колеблется. Потом она пересекает помещение, выбегает в главный зал, приближается к высокому шкафу, лезет прямо по нему вверх и добирается до вентиляционной решетки.

– Какая молодец! – радуется Эжени.

Четверка берется за дело. Рафаэль приносит раздвижную лестницу, применяемую для того, чтобы брать книги с верхних полок, – она достает до самого потолка. Эжени карабкается по ступенькам с отверткой, откручивает винты и снимает решетку. Подтянувшись, она влезает в узкий вентиляционный тоннель.

– Проверю, куда он ведет, и вернусь за вами, – говорит она.

Она ползет, изо всех сил стараясь не шуметь. На счастье, она маленькая и худенькая, это позволяет ей пролезть там, где мужчина застрял бы. Как ни трудно ей это дается, она не намерена отступать. Миновав несколько рукавов воздуховода, она видит под собой дамский туалет.

Несколькими ударами каблука она сбивает вниз потолочную панель и спрыгивает на кафельный пол. Покинув туалет, она выбегает на центральный двор Сорбонны.

Там разбиты палатки, студенты разожгли жаровни, из окон свисают длинные красные флаги. Кровавая луна добавляет картине загадочности.

Рыжеволосая девушка полна решимости искать помощь, но двое узнают и останавливают ее.

– Морган, Луи! – кричит она им – Скорее, надо вызвать полицию! Неонацисты вот-вот подожгут библиотеку Сорбонны!

Но ей преграждают путь.

– Мы все знаем от Виолэн, – говорит ей Морган. – Она пошла на временный союз с нацистами и джихадистами для свержения существующей власти.

– Она предупредила нас, что ты перебежала в лагерь наших врагов – легавых, буржуев, старичья и правительства, – презрительно говорит Луи. – Мы проголосовали за твое исключение из партии.

– Единогласно! – уточняет Морган.

– Пропустите меня! Вы что, не понимаете? Там люди, им грозит смерть!

– Ты останешься здесь. – Морган хватает ее за руку.

– Я хочу поговорить с Николя! – настаивает Эжени, вырываясь.

– Он спит. Распорядился не будить его, что бы ни произошло, – говорит Луи.

– Он тоже голосовал против тебя. Думаю, вашей парочке конец, – злорадствует Морган. Кажется, она будет только рада свести счеты со своей главной соперницей. Она больно стискивает ее запястья.

– Отпусти! – кричит Эжени.

– Тихо! – шикает на нее Луи.

– Отпустите ее!

Все трое поворачиваются. К ним бежит Николя. Он отталкивает Морган и Луи.

– Где они? – спрашивает он у Эжени.

– Мой отец, мой дед и еще трое человек заперты в библиотеке. Неонацисты заливают внутрь бензин через дыры, которые проделали в двери. Думаю, в полночь они устроят пожар.

Николя свистит в три пальца и машет рукой, созывая своих. К нему подбегают несколько студентов.

Морган пытается их вразумить:

– Виолэн запретила вам вмешиваться…

– Лучше помалкивай! – обрывает ее вожак.

Эжени приближается к Николя, чтобы поблагодарить его за вмешательство, но тут же на шаг отступает.

– Ты пьян?

– Ром прочистил мне мозги, – хвастает Николя. – Я никогда не видел яснее, чем сейчас. Сотрудничать с неонацистами? Нет уж, это капля дегтя в бочке меда. Это «выборочное возмущение», которым Виолэн прожужжала нам уши, кажется мне все более спорным. Нельзя возмущаться или не возмущаться действиями против тех или иных людей только в силу их происхождения…

– Мы обязаны всегда следовать линии партии, как бы она нас ни удивляла: ты сам нам это твердил! – напирает Морган.

– Я сел в калошу. Теперь я настроен по-другому: надо прислушиваться к своей интуиции и следовать собственному кодексу чести. Мой кодекс чести диктует мне, что негоже сговариваться с преступниками, какого бы цвета ни был их флаг: красного, зеленого или черного.

– Даже во имя революции? – удивляется Луи. – Кто, как не ты, всегда нам твердил, что цель оправдывает средства?

– А теперь я говорю, что подлые средства дискредитируют цель! Все, хватит терять время.

Морган и Луи прирастают к месту, пораженные столь резким зигзагом.

Эжени спешно возвращается кратчайшим путем в библиотеку.

За ней бегут человек двадцать, громко топая по университетским коридорам. Николя пытается вызвать пожарных, но все время попадает на автоответчик. Вот и последний поворот коридора перед библиотекой.

Перед бронированной дверью десяток субъектов в военизированном облачении, в капюшонах с прорезями для глаз, разливают бензин.

Две группы меряют друг друга взглядами. Отряд Мюллера против отряда Николя.

– Здорово, коммуняки, – говорит главарь неонацистов.

– Здорово, фашики, – отзывается ему в тон Николя.

– Вы пришли нам помочь?

– Вообще-то нет, – отвечает Николя.

Мюллер подступает к Николя.

– Шутишь? А то вы не знаете, что мы действуем по плану операции «Рейхстаг», утвержденному нашими лидерами? Я жду звонка Виолэн, чтобы устроить пожар. А вы-то что, ну-ка, объясни…

Николя ударяет лбом в грудь Яну Мюллеру, тот тяжело грохается навзничь.

– Права пословица: пчелы не теряют времени на объяснение мухам, что цветочный нектар лучше дерьма.

Два врага катаются по полу, мутузя друг друга. Две группы только этого и ждали, чтобы начать общую потасовку, в которую вмешиваются другие студенты, сбежавшиеся на подмогу к обеим сторонам. Эжени тоже не бездействует, но она не дерется, а стучит что есть силы в дверь библиотеки.

– Откройте! Это я!

– Эжени? – спрашивает с той стороны Рафаэль.

– Да, можете выходить!

Слышно, как в библиотеке двигают мебель, потом открывается дверь. Рене, Александр, Рафаэль и двое охранников выходят из библиотеки и стараются не поскользнуться на разлитом по полу бензине, протискиваясь среди драчунов.

Теперь Эжени тоже вмешивается в потасовку.

Мюллер понимает, что их план сорван, вырывается из рук Николя и шмыгает к двери библиотеки.

Эжени видит угрозу. Все происходит как в замедленном кино.

Главарь неонацистов достает из кармана коробок и чиркает спичкой. Горящая спичка летит на мокрый от бензина пол, грозя уничтожением «Саду земных наслаждений». Спичка описывает безупречную дугу в направлении триптиха на глазах у Эжени, до отказа разинувшей рот в вопле:

– НЕЕЕЕЕЕТ!!!!

78.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: четыре вопроса самому себе, прежде чем кому-то помогать

Когда кто-то просит вас о помощи, надо ответить на четыре вопроса:

1. Лучший ли вы помощник?

2. Способны ли помочь?

3. Действительно ли просящий хочет помощи, действительно ли хочет выйти из затруднения?

4. Готовы ли вы предоставить только половину требуемой помощи, чтобы просящий смог считать, что спасся сам?

Если эти четыре условия не соблюдены, то помощь другому человеку чаще всего превратит его в вашего врага. Возможно, от вас ждут полной и постоянной помощи, и ее непредоставление может вызвать недовольство. Возможно, просящий не считает, что находится в слабой позиции, даже обращаясь к вам с просьбой, и то, что вы стали свидетелем его слабости, вызовет его враждебность. Возможно, он не захочет признавать, что вы ему помогли и что он перед вами в долгу.

Как ни парадоксально, помощь, оказанная без осознания четырех перечисленных рисков, способна вызвать лютую ненависть.

Недаром существует еврейская шутка: «Чего ты на меня сердишься? Я же еще тебе не помог».

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Акт VII

Суббота, 14-е День Апокалипсиса + 1

79.

Небо озаряет молния. За ней следует раскатистый удар грома. От грохота дрожат оконные стекла.

Нострадамус, освещаемый прерывистыми вспышками, как от стробоскопа, бежит в спальню и кладет у ножки кровати агонизирующую мышку.

В этот момент принимается вибрировать телефон Эжени, загорается экран, на нем появляется сообщение, которое некому прочесть: «Есть новости. Скорее приезжайте. Профессор Ганеш Капур».

Гроза усиливается. Напуганный громом Нострадамус прячется под кроватью. Но вскоре, набравшись храбрости, он хватает свою добычу и запрыгивает на матрас. По подушке рассыпаны рыжие пряди, наполовину прячущие лицо Эжени. Кот подсовывает издохшую мышь прямо хозяйке под нос.

Ноль реакции, Эжени знай себе посапывает.

Расстроенный Нострадамус забирает свое сокровище и прячет его в углу кухни. Немного поиграв с задушенной мышью, он возвращается к хозяйке, раздвигает кончиком морды ее волосы и лижет ей веки.

Наконец-то кот добивается легкого шевеления. Кажется, хозяйка проснулась.

Нострадамус не прочь сбегать за мышкой, но, вспомнив, как огорчила его Эжени в прошлый раз, когда он хотел побаловать ее задушенным грызуном, он решает оставить его себе.

Сначала Эжени моргает, потом широко распахивает глаза и долго смотрит в никуда, не замечая молний и не слыша грома.

Где я? Она делает глубокий вдох. Кто я?

Ей кажется, что вчерашние события были всего лишь сном. Но боль во всем теле напоминает ей, что все происходило на самом деле.

Она с трудом потягивается, преодолевая ломоту в суставах. У нее исцарапаны кисти, руки и ноги в синяках.

Она кое-как встает и идет в гостиную, где спит много народу: ее отец Рене, ее дед Александр, ее жених Николя, ее преподаватель искусственного интеллекта Рафаэль. Александр занял диван, Рене – кресло, Рафаэль и Николя растянулись прямо на полу. Все четверо спят как убитые, не слыша раскатов грома за окном.

Она передвигается на цыпочках, перешагивает через спящих. За ней крадется кот. Хозяйка квартиры проверяет время на микроволновке.

Десять часов. Из-за чернеющих в небе грозовых туч она думала, что еще ночь.

Эжени варит себе кофе. Ее донимают отрывочные воспоминания о событиях прошлого вечера.

Помощь Николя. Драка с неонацистами. Освобождение ее друзей. Летящая в сторону картины зажженная спичка…

Шедевр спас Рафаэль: он успел поймать спичку, прежде чем она упала в бензин.

Вот что значит оказаться в нужное время в нужном месте.

Она помнит, что после этого события резко ускорились. Студенты Сорбонны сумели обезвредить фашиков из Ассас. Спецназ, дежуривший перед университетом, был вызван к месту драки и положил ей конец. Потом туда прибежали журналисты, сделали свое дело пожарные. Четверо мужчин решили переночевать у Эжени, неподалеку от университета: так удобнее, к тому же после всего пережитого вместе им не хотелось расставаться.

Под душем Эжени еще раз мысленно просматривает ленту событий.

Невероятно! Получилось! В этот раз мне удалось предотвратить уничтожение книг и библиотеки. Я остановила проклятие?! Более того, я спасла великую картину.

Теперь мне не терпится узнать продолжение событий давностью в 2500 лет.

Вытершись, она убеждается, что все четверо мужчин все еще крепко спят. Тогда она запирается в туалете, садится по-турецки на крышку унитаза и готовится к тому, чтобы узнать эпилог жизни Пифагора.

80.

На белой простыне лежит морщинистая, вся в синих жилках человеческая кисть.

Пифагор лежит в постели. У его изголовья сгрудилось много народу: его жена Феано, их дети, некоторые из его учеников и друзья.

Он говорит им:

– Вот и все, я чувствую, что это конец. Мой дух вознесется в высоты сознания, где мне станет слышна музыка сфер. Моей душе не терпится внять, наконец, небесной гармонии и постичь тайны вселенной. Но прежде хочу сказать вам нечто важное. Наша библиотека и все наши тексты были уничтожены прихвостнями Килона. Эти невежды сожгли нашу школу дотла. Но нельзя опускать руки, просто придется действовать в секрете. Предстоит создать тайную школу, которая станет с оглядкой передавать премудрость тем, кто ее достоин. Нельзя разбазаривать наши знания, знакомить с ними первых встречных, иначе ими завладеют тираны, которые с их помощью укрепят свое господство и поработят человечество. Вы запишете то, что запомнили из моего учения, полагаясь только на свою память. Что-то вы, возможно, изложите по-своему, ваши слова будут отличаться от сказанного мною, от того, что я записал, но что не уцелело. Не беда. Знания должны жить, приспосабливаясь к месту и ко времени их распространения.

Ему все труднее дышать. Феано подносит к его губам кружку с водой. Он с трудом пьет.

– Слушайте внимательно… Любое знание, как бы оно ни сияло, может быть похищено и искажено завистниками и ненавистниками, стремящимися добиться противоположного тому, ради чего оно создавалось… Огонь может светить, а может спалить лес. При помощи молота можно возводить дома, а можно раскраивать черепа. Математика помогает строить и храмы, и катапульты для их разрушения. Даже медицина может служить для спасения жизни жестоких тиранов, которые станут потом преследовать и убивать невиновных.

Пифагор задыхается, Феано гладит ему лоб, ее глаза полны слез. Он продолжает слабеющим голосом:

– Письменность может служить носителем лжи. Музыка может вдохновлять кровожадных воинов на убийство. Все, что мы созидаем на благо человечества – наука, духовность, освобождение рабов, равенство женщин и мужчин, благоговение перед природой, вегетарианство, – может использоваться вселенским злом для порабощения и разрушения. Поэтому не спешите делиться вашими знаниями с чрезмерно пылкими людьми, с политическими и религиозными фанатиками, хуже того, с теми, кто совмещает то и другое. Чтите все формы жизни. Решение не в росте, а в равновесии. Во всем ищите золотую середину, гармонию, наилучшую дозировку.

Пифагор морщится от боли, но продолжает:

– Поддерживайте пламя моих идей, чтобы оно светило после моей смерти. Вот то, что я хотел вам сказать. А мне предстоит великое странствие. Верю, меня ждут. До скорого свидания – в другой жизни…

Он заставляет себя улыбнуться окружившим его. Феано сильнее сжимает его руку. Пифагор чувствует острую боль в сердце, как будто в него всадили кинжал. Все его тело разом холодеет. Тепло осталось только в руке, которую держит Феано.

Он уже не может держать открытыми глаза. Веки опускаются, рот приоткрывается для последнего выдоха, выпускающего наружу его душу.

ИГРА ОКОНЧЕНА.

81.

Какое-то время душа Пифагора смотрит со стороны на себя, на свою семью и друзей, льющих слезы над его телом. Тело, в котором он обитал, кажется ему старой одеждой, с которой грустно расставаться.

Потом он взлетает, проникает сквозь крышу дома и смотрит на город сверху. Он поднимается выше птиц, выше облаков, достигает границы между атмосферой и космическим вакуумом.

Оттуда он видит Землю такой, какой всегда ее представлял, – круглой, видит Венеру и Меркурий между своей планетой и Солнцем. Он минует красный Марс, пояс астероидов, огромный Юпитер, Сатурн с его кольцами, Уран, а потом видит неведомую ему планету.

Выходит, планет не семь, а восемь! – думает Пифагор.

Надо было подумать о гамме из восьми нот, о восьмиструнной лире. Я ограничил себя и пропустил символическую силу числа 8! У нас с Буддой не было разговора об этом числе. А ведь оно интересное. Похоже на уроборос – змею, кусающую себя за хвост, символ бесконечности…

За Нептуном Пифагор покидает Солнечную систему и оказывается в бесконечной межзвездной пустоте. Он направляется к ярчайшей из звезд, называемой греками Сириусом, по кличке пса Ориона. Вокруг этой звезды снуют антропоморфные отблески – другие умершие в этот день.

Пифагор, увлекавшийся астрономией, испытывает восторг от этого космического странствия.

Наконец он приближается к бело-голубой звезде.

Минует семь небес, обращая внимание на каждую деталь.

Перед ним белая гора Суда, на вершине которой восседают три архангела.

Снова он видит лучшие моменты своей жизни. Потом ему задают три определяющих вопроса.

– Как ты поступил со своими талантами?

– Благодаря отцовской науке я стал хорошим ювелиром, благодаря моим наставникам – двукратным олимпийским чемпионом по кулачному бою. Получил инициацию у египетских жрецов храма Атона в Мемфисе, у иудейских священников храма Адоная, воспринял учение перса Заратуштры и индийского Будды Сиддхартхи Гаутамы. Бился в Пелузии, чтобы помешать персидскому вторжению. Любил дельфийскую пифию, позволяя ей пророчествовать. Создал школу в Кротоне – первую, куда принимали женщин, чужестранцев и рабов и где учащихся оценивали не по происхождению, а по их способностям. Я преподавал метемпсихоз, то есть переселение душ. Учил пользоваться индийскими цифрами и числами, превосходящими простотой греческие. Проповедовал вегетарианство и уважение к любой животной жизни. Изобрел слова «математика» и «философия», придумал музыкальную гамму из семи нот. Создал в Кротоне большую библиотеку знаний. Пел в амфитеатрах, собирая тысячи слушателей. Еще я…

– Хорошо, хорошо, – с легким раздражением прерывает его архангел-судья. – Мы все поняли, ты собой доволен. Следующий вопрос: что ты познал?

– Отец научил меня минералогии. Я интересовался всеми религиями моей эпохи, математикой, астрономией, кулинарией, пением, музыкой, усвоил символику цифр и чакры с Сиддхартхой Гаутамой.

– Прекрасно! – останавливает его судья с еще более сильным раздражением. – Кого ты любил?

– Я любил своих родителей, друзей-египтян, персов, вавилонян, евреев, индусов. Любил дельфийскую пифию, учителей, которых готовил в Кротоне. Я любил мою жену Феано, моих детей Дамо, Мийю, Мнезарха, Аригнота, Телавга, моих друзей Филолая, Алкмеона, Гиппаса…

Судья не дает ему огласить весь список.

– Хорошо, перейдем прямо к измерению уровня сознания твоей души.

Адвокат и прокурор не сказали пока что ни слова.

Судья готовит свою рулетку – череп со свисающим позвоночником.

– Ты, конечно, разбираешься в чакрах и знаешь все градации?

– Да, от Будды. Я понимаю эволюцию сознания по чакрам, потому что они соответствуют начертанию индийских цифр.

– Хорошо. Сейчас мы измерим эту жизнь V.E.R.B., которую должен характеризовать максимальный потенциал, – напоминает архангел-судья.

По позвоночнику медленно ползет вверх сиреневый огонек, оставляя внизу чакры 2, 3, 4 и… 5. Чакра 6 тоже пройдена.

На лбу огонек загорается ярче, потом начинает мигать.

– Сколько я набрал?

– 6,3…

– Я преодолел порог 6?

– Безусловно.

– Иными словами… я выиграл?

– Ты достиг высочайшего уровня сознания и освобождаешься от долга перерождения, – объясняет ему архангел-адвокат.

– Я больше не буду перерождаться? Перестану становиться личностью во плоти?

Трое архангелов переглядываются.

– Решать тебе, – отвечает судья. – Теперь выбор за тобой.

– Между чем и чем выбирать?

– Если ты достаточно настрадался во плоти, если с тебя довольно несчетных страхов и желаний; если ты утомился наблюдать день за днем признаки неминуемого старения, биться над проблемами окружающих, добывать деньги на пропитание и на теплый кров – тогда ты можешь выбрать превращение в «чистый дух».

– Что это значит?

– Как набравший шесть очков ты сможешь войти в администрацию Рая и стать для начала ангелом.

– Что именно это подразумевает?

– Тебе доверят троих людей. Ты должен будешь помогать им развиваться, используя пять имеющихся у тебя инструментов: интуицию, знаки, медиумов, сны и кошек[17].

Пифагор удивленно приподнимает бровь:

– Я смогу оказывать влияние через кошек?

– Теперь о другом варианте, – продолжает архангел, не отвечая на вопрос. – Это возвращение на Землю, где ты станешь скрытым праведником, Бодхисаттвой в терминологии индусов, или Ламедвавником, как их называют евреи. Просветленной душой, которая могла бы не возвращаться, но сама решила возродиться во плоти, хотя в этом нет необходимости для ее дальнейшего духовного развития.

Грек смотрит на архангелов.

– Можно задать вопрос? Вы трое… проходили через это?

– Конечно, – подтверждает адвокат. – Нас оценивали. Наш балл превысил чакру 6. Нам был предоставлен выбор, и мы решили не возвращаться на Землю во плоти. Так мы смогли поступить в небесную канцелярию.

– Можно нескромный вопрос? Кем вы были, когда были людьми?

Трое архангелов опять переглядываются. Впервые другая душа интересуется ими самими. Они обмениваются жестами, свидетельствующими о том, что теперь они могут раскрыть эти сведения.

– В своей последней жизни я был мореплавателем в Полинезии, – сообщает прокурор.

– Я был жрецом у догонов, это такое африканское племя, – говорит судья.

– А я – шаманом в Южной Америке, – говорит адвокат.

Пифагор долго на них смотрит, как будто высматривает на трех лицах какую-то подсказку, совет.

– Так что ты решил?

– Можно подумать?

– Пожалуйста.

Немного погодя Пифагор говорит:

– Если я правильно понял, если моя прошлая жизнь была успешной, то это потому, что я от рождения обладал потенциалом V.E.R.B., удесятерявшим эффект любого моего поступка.

– Так и есть, – подтверждает судья.

– Но на старте у меня есть право всего на одну жизнь с этим преимуществом.

– Тоже верно, – соглашается адвокат.

– То есть в том случае, если я выберу возрождение, то в других моих жизнях этого преимущества не будет?

– Нет, не будет, – подтверждает прокурор.

Пифагор понимающе кивает:

– Что произойдет, если в следующих жизнях мой балл снизится? Я смогу заделаться пьяницей, драчуном или попросту лентяем и рухнуть вниз?

– Есть такая опасность, – допускает адвокат.

– Выходит, мне опасно рисковать выигранным лауреатским венком, – заключает Пифагор.

Судья подмигивает ему:

– Вот только это впредь не считается. Ты сдал финальный экзамен. Теперь ты будешь как профессор-пенсионер, читающий просветительские лекции для собственного удовольствия. Итак, твой выбор?

82.

Эжени открывает глаза.

Вот это да! Я выиграла!

Она сгибает и разгибает ноги, трет себе лицо, чтобы вернуться к реальности, и бесшумно покидает туалет.

Четверо мужчин по-прежнему спят. Эжени осторожно забирает свой блокнот с рисунками, запирается в кухне вместе с котом, следующим за ней, как тень, и спешит зарисовать все, что видела и пережила за эту последнюю регрессию.

Она рисует Будду и записывает:

Сиддхартха Гаутама… Симпатичный человек, наслаждающийся своей известностью. Масса юмора и самоиронии – редкость для мистика. Во всяком случае, не гуру в понимании сектантов.

Потом она рисует лицо Пифагора в его последние минуты, каким она видела его сверху, когда покинула телесную оболочку.

Дальше она пишет:

Посещение четвертой прошлой жизни.

Номер двери: +7.

Датировка: рождение в 560 г. до н. э.

Территория: Греция.

Место рождения: остров Самос.

Имя собственное: Пифагор.

Деятельность: ювелир, кулачный боец, жрец, землепроходец, математик, философ, астроном, музыкант, певец, основатель школы, создатель библиотеки.

Путешествия: Египет, Израиль, Персия, Вавилон, Индия.

Балл души: 6,3/6.

А значит:

Возможность выхода из цикла перевоплощений.

Решение возвратиться (объясняющее мое нынешнее присутствие).

Она наливает себе кофе, хрустит шоколадными вафлями. Позавтракав, она зажигает сигарету.

Пристрастие к табаку и рыжие волосы: мой неандертальский атавизм.

Затягиваясь, она вспоминает вчерашние события.

Мама гордилась бы мной. Думаю, я остановила гражданскую войну до ее начала. Разрушители библиотек и любители сжигать книги наконец схвачены за руку, пускай в последний момент.

Ей хочется узнать, как освещают вчерашние события СМИ. Она ищет глазами свой смартфон, решает, что забыла его в спальне, и от лени решает включить в порядке исключения крохотный радиоприемник, валяющийся возле микроволновки. По кухне разносится голос диктора:

– Оккупация Сорбонны. Этой ночью, примерно в полночь, группа молодых экстремистов попыталась устроить пожар в библиотеке Сорбонны, облив пол бензином. К счастью, спецназу удалось вовремя остановить вандалов, прежде чем те подожгут историческое помещение, где находилась к тому же знаменитая картина Босха «Сад земных наслаждений», временно предоставленная университету музеем Прадо. Как представляется, эта террористическая акция была связана с оккупацией университета манифестантами, враждебными министру «Карл Великий 2.0».

– С целью успокоить страсти президент республики Элизабет Риволь решила уволить этого «министра»-ИИ, сочтя саму эту концепцию вызывающей, цитирую, «слишком много противоречий». Она осудила излишне боязливое отношение к этой авангардистской инициативе, однако подчеркнула, что ее приоритет – гражданский мир. Несмотря на это, депутат от неосталинистской партии Виолэн Гароди не отзывает свое предложение о вотуме недоверия, которое будет выставлено на голосование в Национальном собрании в ближайший понедельник. По ее словам, «благодаря нашей решительной акции в Сорбонне правительство отказалось от своей глупой инициативы, свидетельствующей о его неуважении к учителям и к ученикам, низведенным до уровня обслуги компьютера. Это только начало, борьба продолжается. Необходимо прогнать этих правящих нами опасных неумех». Ко всеобщему удивлению, Лоран Фориссон из партии неонацистов и доктор Усама Дауди из партии шариата заявили, что намерены поддержать предложение НСП, направленное против правительства. Кроме того, некоторые депутаты правых и левых партий, а также центристы подтвердили, что тоже проголосуют за вотум недоверия, направленный против президента. По данным последнего опроса Ifop, исход голосования пока что неясен, каждый поданный голос может оказаться решающим.

– Мировая политика. Предстоящий саммит БРИКС+ (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка, собирающие страны, стремящиеся создать экономический альянс, который противостоял бы влиянию США и Европы) пройдет в Дурбане, ЮАР. Кроме Ирана, Египта, Эфиопии, ОАЭ и Саудовской Аравии в саммите БРИКС+ также примут участие Турция, Алжир, Венесуэла, Куба, Северная Корея и Афганистан.

– Демократия. Согласно последнему докладу Центра наблюдения за демократиями, из 193 представленных в ООН стран только 31 можно отнести к демократиям по таким критериям, как свобода прессы, право голоса, возможность участия в выборах для оппозиции, соблюдение прав женщин и меньшинств. Это число уменьшилось с 2022 года, когда оно равнялось 34. Только 7 % всего населения мира живут в странах, где гражданам не приходится опасаться авторитарных решений действующей власти.

– Погода. Сегодня температура опять побьет рекорд, так как…

Открывается дверь кухни, на пороге стоит ее отец.

– Ты видела сообщение? – спрашивает у дочери Рене.

– Доброе утро, папа. Какое сообщение?

– На твоем смартфоне!

– Он остался на ночном столике…

– Нас срочно вызывает профессор Ганеш Капур, – перебивает он ее. – Там что-то с мамой!

83.

Александр, Рене и Эжени мчатся в больницу Института Кюри, бегут там по коридорам, виляя между медсестрами, больными, носилками.

Палата 13, где лежит Мелисса. К их огромному удивлению, ее койка пуста.

О нет, только не это…

К ним подходит медсестра и просит их следовать за ней. Она ведет их в отделение больницы, где Эжени еще не бывала. Они спускаются по лестнице.

Только не в морг…

Перед ними большая серая дверь. Все до крайности напряжены.

– Прошу, входите, – приглашает медсестра.

Они проходят в палату по одному.

Мелисса встречает родных сидя, с открытыми глазами, под капельницей, подсоединенной к ее правой руке. Она смотрит новостной телеканал: на экране расположившиеся перед Сорбонной спецназовцы, их офицер в темно-синей форме рассказывает о происшедшем.

– Мама!!!

Мелиса медленно поворачивается. При виде семьи ее лицо озаряет улыбка. Эжени бросается к ней и заключает ее в крепкие объятия. Рене хватает левую руку жены и прижимает к своей щеке, Александр взволнованно гладит дочь по голове.

В палате находится профессор Капур.

– К полуночи у вашей мамы подскочила температура, нас это очень взволновало. Мы уже готовились к худшему, но потом произошел поворот, – объясняет он.

– Лимфоциты взяли верх над метастазами? – спрашивает Рене.

– Именно так, – подтверждает Капур. – Жизнь взяла верх над смертью. Думаю, вашей матери здорово помогла ее жизненная энергия.

Эжени не разжимает объятия и льет горючие слезы. Мать гладит ее длинные рыжие волосы.

– Эжени, деточка…

Профессор Капур выключает пультом звук телевизора, когда на нем появляется великий триптих «Сад земных наслаждений». Его аккуратно приподнимают люди в белых перчатках.

Мелисса шепчет дочери на ухо:

– Браво, Эжени.

Та поднимает мокрые от слез глаза на мать.

– Я все чувствую, все понимаю, – говорит Мелисса. – Знаю, это твоя работа.

– Скорее наша. – Эжени указывает на Рене и Александра. – Но самую большую победу одержала ты, мама: ты выиграла свою внутреннюю борьбу.

– Ты нашла свою родственную душу? – тихо спрашивает мать у дочери.

– Бывает так, чтобы родственных душ было целых две? – отвечает та вопросом на вопрос.

Мелиссу разбирает смех, но ей не хватает дыхания, она закашливается.

– Не утомляйте ее, – предупреждает профессор Ганеш Капур. – Ваша мать еще не поправилась.

Мелисса продолжает кашлять, Эжени дает ей стакан воды.

– Худшее уже позади? – взволнованно спрашивает Александр.

– Она на пути к выздоровлению, – отвечает Капур. – Но полная ремиссия зависит от индивидуальных особенностей пациента. Существует также фактор наследственности.

– Я так испугался… – признается Рене.

– Ты занималась V.I.E.? – спрашивает Мелисса у Эжени.

Та достает из рюкзака блокнот и перелистывает его для матери.

– Это типа почтовых открыток из моих путешествий в прошлые жизни.

– Ее художественный талант позволяет нам наконец иметь картинки, а не одни устные рассказы, – говорит Рене.

Мелисса восхищенно переворачивает страницы блокнота. Кажется, она хорошо понимает события в регрессиях.

– Ты упоминала Библиотеку Акаши, мама. Можешь рассказать о ней больше?

– После, милая. Сейчас мне нужно другое. Раз тебе удалось остановить силы мракобесия, я хочу для очистки совести отправиться со всеми вместе в путешествие.

– Куда это? – спрашивает Рене.

– Туда, где все началось, – отвечает Мелисса с широкой улыбкой.

84.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: цитата Мартина Нимеллера

Мартин Нимеллер – человек, сказавший: «Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом они пришли за членами профсоюза, я молчал, я же не член профсоюза. Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог меня защитить».

Мартин Нимеллер был немецким лютеранским пастором. Когда Гитлер начинал свою политическую деятельность, он активно его поддерживал, но осознав зверства нацистского режима, он стал его решительным противником. В 1938 г. его арестовывают и заключают в концентрационный лагерь Дахау. Освобожденный солдатами союзников в 1945 г., он продолжает пасторское служение и деятельность, которую считает необходимой для мира во всем мире: принуждение палачей к раскаянию.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Акт VIII

Вторник, 17-е День Апокалипсиса + 4

85.

Эжени смотрит в иллюминатор на горы внизу. Ей кажется, что она узнает берег Ионического моря, подошву итальянского «сапога», где расположен Кротон, место пифагорейской школы.

В кресле рядом с ней сидит отец, перед ними ее дед и Рафаэль, сзади ее мать и Николя. Рафаэль и он пожелали лететь с ней, а так как их роль в операции «Анти-Рейхстаг» была определяющей, Эжени не стала возражать.

– Почему ты не захотела сидеть со своим другом? – тихо спрашивает ее Рене.

– Мы больше не вместе, – отвечает Эжени, не отрывая глаз от пейзажа. – Я не могу выносить его политический догматизм.

– А ведь это он нас спас, – напоминает ей отец.

Молодая женщина пожимает плечами.

– Он левый идеалист, – продолжает свою защитную речь Рене.

– Где он, а где дух Жореса, Гамбетта, Блюма, Мендес-Франса! Они должны переворачиваться в гробах при виде того, во что превратились левые идеалисты…

Ее отец улыбается:

– Надо же, как ты торопишься критиковать ценности, которые еще не так давно сама отстаивала!

Эжени поворачивается к отцу:

– Путешествия в мои прежние жизни открыли передо мной новые перспективы. Правильнее сказать, увиденное помогло мне поверить в себя и начать думать самостоятельно, вместо того чтобы прислушиваться к речам того или иного политика. Мне вспоминается фильм Серджо Леоне «За пригоршню динамита». Там всегда побеждают одни и те же, независимо от этикетки, а те, кто хочет изменить мир, всегда проигрывают. Посмотри на нынешнюю ситуацию: диктаторов становится все больше. Вот тебе доказательство, что все манипулирование молодежью, толпами, общественным мнением приводит к власти пол потов, аятолл, ким чен ынов. В хаосе вызревают чудовища.

– Понимаю твою точку зрения. Главное – не изменять своим глубинным убеждениям.

Ее тянет курить, она плохо переносит долгий перелет. Приходится прибегнуть к дыхательным упражнениям, чтобы успокоиться.

– Ты еще мне не рассказывал, что повидал в своих регрессиях, – напоминает она отцу, чтобы сменить направление своих мыслей.

Рене отвечает со вздохом:

– Ты правда хочешь знать? Это будет длинный рассказ.

– У нас впереди много времени.

– Как я говорил, практику путешествий в прежние жизни мне открыла Опал Этчегоен, гипнотизерша, дававшая представления в своем театре-барже «Ящик Пандоры»[18]. В своей первой регрессии я угодил прямиком в Первую мировую войну, в разгар битвы при Аррасе, в самое пекло, в настоящую бойню… Поэтому я попросил Опал стереть из моей памяти это болезненное воспоминание. Она возразила, что воспоминание не стирается, но можно добавить другие, более радостные. Так она помогла мне овладеть техникой V.I.E. Я стал практиковать ее самостоятельно. Сперва я просто хотел заменить первый тяжелый опыт другим, приятным. Хотел попасть в жизнь, в которой у меня была величайшая любовь.

Эжени заговорщически косится на отца.

– Продолжай, мне очень интересно…

Он тоже смотрит в иллюминатор, как будто это помогает ему вспоминать.

– Я попал на остров, в жизнь давностью в двенадцать тысяч лет. Меня звали Геб.

– Геб? Как египетского бога?

– Я был огромным, прямо-таки великаном. Это стало ясно, когда я сравнил свой рост с деревьями вокруг: во мне было целых восемнадцать метров, я был в десять раз выше современных людишек!

– Что еще за бред?

– Многие легенды повествуют о якобы существовавшем на Земле племени великанов. Взять хотя бы титанов у греков.

– Совсем забыла ту историю!

– И если бы один только рост… Продолжительность моей жизни тоже была в десять раз больше обыкновенной: в свой восемьсот двадцать первый год я еще был как огурчик.

– Остров гигантов ростом в восемнадцать метров, живущих по восемьсот лет, – это прямо миф об Атлантиде, записанный Платоном!

Рене утвердительно кивает:

– Я тоже, очнувшись, первым делом подумал о мифической Атлантиде. Но мне запомнилось, что мы называли свой остров Ха-Мем-Птах, а город, где я жил, звался Мем-Сет. Он был столицей.

– Что там с твоей любовной историей? – торопит его Эжени.

– Всему свое время. Больше всего меня удивила моя способность общаться с ним, с этим Гебом.

– Общение со своими прошлыми инкарнациями? – удивляется Эжени. – Ты же всегда мне говорил: что прошло, то прошло, с событиями прошлого ничего нельзя поделать…

– Так я считал. Но в действительности в параллельном измерении сновидений возможен диалог.

– Что-то я не пойму…

– Люди в Ха-Мем-Птахе умели владеть своим подсознанием. Мы понимали друг друга в этом фантастическом измерении. Я предостерег его во сне о надвигающемся потопе.

Эжени задумывается.

– Ты хочешь сказать, что я тоже могла предостеречь Пифагора, что на него нападет Килон? – спрашивает она.

– Ты могла бы попробовать вступить с ним в контакт, пока он спал, пока его сознание не находилось в плену у материи, времени и пространства. Проснувшись, он решил бы, что это был просто сон. Тут требуется усилие, нужен передатчик и приемник. Наверное, атланты были лучше приспособлены двенадцать тысяч лет назад к таким играм разума, чем греки во времена Пифагора.

– Переходи уже к своей любовной истории!

– Терпение! В общем, я говорю Гебу: построй огромный корабль, чтобы спасти как можно больше людей от цунами, которое затопит твой остров.

– Ноев ковчег?..

– Геб обратился к кораблестроителю – им оказалась молодая, всего-то двухсот сорока пяти лет женщина по имени Нут. Росту в ней было семнадцать метров. Стоило нам увидеть друг друга, как случилась любовь с первого взгляда. Оба это поняли. Геб столько прожил, что накопил большой опыт жизни вдвоем. На Ха-Мем-Птахе не существовало брака, не было наших понятий обладания, собственности, не было всего этого груза. Люди оставались вместе столько, сколько ценили свою связь.

Эжени смотрит на отца с ласковой улыбкой.

– Я по-настоящему любил Нут, – продолжает он. – То была свободная, стихийная любовь.

Эжени видит на экране с онлайн-маршрутом авиалайнера, что теперь они летят над Грецией.

– Продолжай, папа, я хочу услышать продолжение твоей любовной истории в Атлантиде.

– Ну так вот… Разразился потоп. С горизонта надвигалась колоссальная волна, стена зеленой воды небывалой высоты. Геб и Нут успели вовремя погрузиться на корабль и спасти свою семью, а также сто семьдесят четыре своих сородича.

– Как насчет животных?

– Там были кое-какие домашние животные, но не полный зоопарк, как в Библии. В общем, корабль пересек Атлантический океан с запада на восток, достиг берега Африки и поплыл вдоль ее средиземноморского побережья, пока не достиг…

– …Египта? – догадывается Эжени.

Рене утвердительно кивает.

– Так это атланты, ну, люди с твоего острова…

– Ха-Мем-Птах… – подсказывает он.

– …жители Ха-Мем-Птаха основали египетскую цивилизацию?

– Я в этом убежден.

– После этого ты посещал другие прошлые жизни?

– А как же! В общей сложности сто одиннадцать. Если помнишь, моя нынешняя жизнь Рене Толедано – сто двенадцатая.

– В скольких из них ты занимался «духовным туризмом»?

– В двух десятках. Тогда каждое путешествие меня увлекало, особенно пока я жил с Опал. У нас было чувство, что мы – два ныряльщика, проникающие в неизвестные никому затонувшие суда.

Эжени видит в глазах отца тоску по былому.

– Что происходило после того, как ты расстался с Опал? – торопится спросить она.

– Упадок духа. Депрессия. Опять я остался один, без работы, без денег. Вернулся на круги своя. Снова занялся преподаванием, благо Александр согласился зачислить меня в Сорбонну, где он был тогда президентом, на должность преподавателя истории.

– Так ты встретил маму…

– Потом родилась ты. Мы с твоей мамой были очень придирчивы к смыслу имен, поэтому назвали тебя Эжени: «э» – греческий префикс, означающий «добро» (как в «эйфории», «евхаристии»), а «генос» по-гречески – «рожденный» («генезис», «генетика»).

– Это ты научил маму регрессиям в прошлые жизни…

– Ее и твоего деда. Вместе мы выяснили, в какую эпоху познакомились все трое: дело было в 1099 году, когда крестоносцы захватывали Иерусалим.

– В Средневековье?

– Мы с Александром были всадниками-крестоносцами и брали святой город. Потом нам пришла мысль основать орден тамплиеров, храмовников, – в честь храма царя Соломона, где мы устроили свой штаб.

– А мама?

– Она была жительницей Иерусалима. Я спас ее от солдат-крестоносцев, вздумавших перебить всех евреев в городе.

– Мама была еврейкой? – удивляется Эжени.

– Восемьсот лет назад, в другом теле. Ей звали Дебора, что на иврите значит «пчела». По невероятной случайности пчела была символом нашей миссии.

– Какой миссии?

– Мы должны были найти древний текст, «Пророчество о пчелах», оповещавший о создании более гармоничного будущего, вдохновляемого пчелиными ульями.

Эжени переводит взгляд на карту на экране как раз в тот момент, когда самолет пролетает остров Самос.

– Сама видишь, – говорит ей отец, – атланты, египтяне, Эхнатон, Моисей, храм Соломона, тамплиеры, «Пророчество о пчелах»… Все взаимосвязано.

– Я не знала, что мама, дедушка и ты водили знакомство уже в далеком прошлом…

– Скорее, определяющее значение имели жизни, которые твоя мать прожила одна. Ей можно верить, когда она говорит о силах мракобесия. Наверняка она сталкивалась с ними в прошлом. – Рене выразительно смотрит на Эжени. – Я был убежден, что моя жизнь атланта была первой. Но так было до тех пор, пока ты не нашла «негативные» двери. Услышав о них от тебя, я подумал, что были, наверное, и более древние жизни, чем те, которые я прожил в качестве Homo sapiens.

Эжени достает свой блокнот и находит страницу со старым колдуном-неандертальцем, рассказывающим своему племени истории у костра.

– Думаю, Мизинец – это ты. Сын женщины, приручившей огонь. Представь: это ты изобрел сто двадцать тысяч лет назад церемонию погребения в подражание слонам! То есть ты в некотором смысле стоял у истоков любой духовности.

На карте движутся берега Средиземного моря.

Эжени закрывает глаза. Ей все больше не терпится добраться до цели этого путешествия.

Чтобы знать.

86.

Впервые ступая на землю Израиля в аэропорту Бен-Гурион близ Тель-Авива, Эжени ловит себя на странном чувстве.

Я здесь уже бывала.

Стоит страшная жара. Едва покинув самолет, все пассажиры торопятся снять куртки.

Мне знаком этот воздух, знакомо это небо.

Пятерых гостей, прошедших паспортный контроль и забравших свой багаж, встречает маленькая, коротко стриженная седая женщина и темнокожий мужчина с курчавыми седыми волосами, в инвалидном кресле. Александр радостно бросается к ним и представляет их своим спутникам:

– Менелик – президент университета Иерусалима. Он – фалаша, выходец из эфиопского еврейского племени, перебравшегося в Израиль, крупный специалист по истории страны. Менелик владеет несколькими языками, в том числе латынью, греческим, абиссинским, арамейским. Он умеет читать египетские иероглифы. Вероятно, он потомок первого Менелика, которого называют сыном царя Соломона и царицы Савской.

– Прежде всего я твой друг! – говорит Менелик, улыбаясь и пожимая Александру руку.

Тот представляет его жену.

– А это Оделия, величайший специалист по пчелам. Это благодаря ей мы сумели отыскать знаменитое «Пророчество о пчелах».

– Мы пережили невероятное приключение, потому что пошли на риск, – подхватывает Оделия. – Я всего лишь проводила вас туда, куда вам так хотелось попасть. Надеюсь, я снова сумею вам помочь.

– Увы, в этот раз я не смогу вас сопровождать, – говорит Менелик. – Меня ждут археологические раскопки на Мертвом море.

После представлений Оделия сажает всех во внедорожник с кондиционером. Они едут мимо оливковых рощ, апельсиновых и грушевых садов.

В новостях по телевизору показывают совсем другую страну.

– Ехать два часа. Я уже всех предупредила о вашем приезде, вы не столкнетесь с большими трудностями в вашем исследовании. Но, сознаюсь, то немногое, что я услышала от Рене, меня изрядно озадачило. – Она поворачивается к Эжени. – Можете рассказать, что видели?

Рыжеволосая девушка подробно рассказывает о жизни Пус в первобытные времена, но ни слова не говорит о происходившем после ее смерти, о вознесении ее души и суде трех архангелов.

Пока их везут вдоль моря, Эжени излагает события трех своих последующих жизней: шумерской горшечницы, служанки фараона Эхнатона, основавшей в Египте библиотеку, и Пифагора.

Больше всего слушателей поражает та часть ее рассказа, где описываются встречи с Заратуштрой и с Буддой.

– Надо же, эти трое действительно жили в одну и ту же эпоху! – восклицает Оделия.

– Шестой век до нашей эры был также временем жизни пророка Даниила и философа Конфуция, – напоминает Эжени.

– Вы и с ним встречались? – спрашивает Оделия.

– Нет, для того понадобилось бы слишком долгое путешествие на Восток…

– То, что все эти мудрецы жили одновременно, – свидетельство света, просиявшего в те темные времена. Как вы помните, в VI веке до нашей эры Персидская империя огнем и мечом завоевывала наш регион. Помнится, в Индии и в Китае тоже бушевали войны со всеми сопутствующими преследованиями и зверствами, – говорит Александр.

– Одна из причин нашего приезда – то, что мама побывала в так называемой Библиотеке Акаши, – напоминает Эжени. – Там записано все будущее, так ведь, мама?

– Все вероятности будущего, – поправляет та.

Странно, у меня впечатление, что мама избегает упоминать свое посещение Библиотеки Акаши, – думает Эжени.

– Не расскажете об этом подробнее? – просит израильтянка.

– Это похоже на вещий сон, – начинает Мелисса. – У меня было ощущение, что силы мракобесия сплачиваются и что исходящая от них угроза совершенно реальна. Как если бы дьявол пошел ва-банк, злоупотребляя наивностью народа и льстя низменным инстинктам вождей. Порой этим последним удается уговорить народ, играя на его добрых чувствах, даже на сострадании. Это как волки, прикидывающиеся овцами. Они уже делали это в прошлом, остановить их удавалось только в самый последний момент.

Оделия выезжает на автостраду.

– В Библии решающая битва, в которой воины света столкнутся с воинами тьмы, называется Армагеддоном. Она грянет на горе Мегиддо, что в нескольких километрах к западу отсюда.

Она указывает на холмы.

– На этом крохотном клочке земли сталкиваются все энергии. Здесь же, вероятно, явят себя сторонники света и сторонники тьмы, – вмешивается Александр.

– В виртуальной сфере тьма наступает, – сетует Рафаэль. – В Интернете она преобладает.

– Тьма побеждает на всех уровнях, – горестно вздыхает Оделия.

– Но я выжила, – напоминает Мелисса. – Лично я думаю, что силы света всегда находят способ возобладать, пускай в самый последний момент.

– А вы, молодой человек? – обращается Оделия к Николя. – Вы пока еще ничего не сказали.

– Я принадлежу к силам тьмы, – сознается он отрешенным тоном.

Оделия, крепко держа руль, смотрит на него в зеркало заднего вида.

– Неужели?

– Я воображал, что защищаю овец от волков, а на самом деле служил еще более свирепым волкам.

– Он преувеличивает, – вступается за него Рене. – Он проявил героизм. Мы смогли одержать верх только благодаря его вмешательству.

– Я готов искупить свою вину, – пафосно заявляет Николя.

– Не вы ли сказали мне, Оделия: «Гам зу летова», что значит «все в жизни к лучшему»? – вставляет Александр.

Оделия сокрушенно улыбается:

– Разумеется. Но, честно говоря, слушая новости, я порой начинаю в этом сомневаться…

87.

Наконец они подъезжают к горе Кармель, что южнее Хайфы.

Возделанные земли выглядят здесь иначе: насколько хватает взора, простираются виноградники, пейзаж похож на район Бордо. На одном из придорожных щитов написано по-английски, что здесь производится вино «Кармель».

Внедорожник поворачивает на шоссе поуже. Еще через несколько десятков километров Оделия сворачивает на грунтовую дорогу. На указателе написано что-то на иврите, ниже перевод на английский и французский: «ПЕЩЕРЫ НАХАЛЬ МЕАРОТ».

Впереди крутая скала со множеством пещер. Оделия тормозит на площадке недалеко от десятка домиков, вокруг которых суетится молодежь в майках и шортах. Выйдя из машины, Эжени чувствует: здесь уже не такое пекло, как в аэропорту.

Потому что это дальше на север, ближе к морю, среди леса.

И снова Эжени чувствует, что это место ей знакомо. Оделия куда-то звонит, потом шагает к одному из сборных домиков, жестом позвав за собой шестерых французов.

Там их встречает вылитый Индиана Джонс.

– Знакомьтесь, это Дов Фитусси, франко-израильский археолог, руководитель раскопок.

– Добро пожаловать! – говорит он.

– Покажите нам свою епархию, – просит его Оделия.

Он обводит жестом окрестности:

– Площадь нашей археологической площадки – пятьдесят четыре гектара, она признана объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО. Здесь найдены остатки человеческих поселений давностью более полумиллиона лет, это нижний палеолит. Считается, что жизнь в этих пещерах продолжалась до периода в сорок пять тысяч лет назад, то есть до верхнего палеолита. Четыре из них обследованы и описаны. Они носят, конечно, современные названия: Джамаль, Схуль, Эль-Вад и Эль-Табун.

– Нас интересует четвертая, – говорит без колебания Эжени.

– Идемте.

Они карабкаются вверх, к площадке перед треугольным входом в пещеру. Студенты снуют туда-сюда со всевозможным инвентарем и с ящиками, полными песка.

– Можно туда? – спрашивает Эжени.

– Мне очень жаль, но на место археологических раскопок допускаются только лица, напрямую в них участвующие.

Видя разочарование рыжей француженки, он уточняет:

– Но я все равно кое-что вам покажу.

Он приглашает их в большой ангар с работающим кондиционером. У одной его стены тянутся столы с пластмассовыми лотками, полными костей, у другой лабораторные стеллажи с микроскопами и пробирками.

Молодежь возится с приборами, очищает от земли собранные камни. Дов берет с полки альбом с фотографиями, открывает его посередине и подходит к гостям. Целую страницу занимает черно-белый снимок.

– Это английский археолог Дороти Гаррод, нашедшая эти пещеры и занимавшаяся в них раскопками в 1929–1934 годах. Она раскопала останки неандертальцев, а главное, почти целый женский скелет. Среди ее находок – остатки бытовых углей и обработанные с двух сторон куски кремня.

– Можно нам взглянуть на этот «почти целый» скелет женщины? – спрашивает Рене.

Дов ненадолго отлучается в соседнее помещение и возвращается с большими прозрачными коробками, полными обернутых в несколько слоев синей бумаги костей. На каждой коробке название, номер, дата.

– Вот кусочки нашей мозаики, – говорит он с хитринкой. – Скелет слишком хрупкий, чтобы извлекать его на воздух; мы делаем это только для радиоуглеродного анализа и для создания голограмм – объемных цифровых симуляций высокой точности.

– Можно нам увидеть голограммы? – тут же спрашивает Рафаэль.

Дов включает монитор на стене, подсоединенный к одному из компьютеров. Сначала на нем вращается каждая кость по отдельности, потом все кости чудесным образом собираются в стоячий скелет.

– Недостает только пары ребер, пальцев рук и ног.

Дов показывает на экране убранство пещеры с дырой в полу.

– Здесь захоронение. Оно было накрыто огромным валуном, помешавшим обнаружить его при первых раскопках. Зато благодаря этому валуну тело так долго оставалось защищено от животных и от поверхностных вод.

Дов стучит по клавиатуре, и скелет на мониторе медленно опускается в дыру и принимает там позу зародыша.

– Таким было найдено тело, – объясняет он. – Судя по результату радиоуглеродного анализа, тело было захоронено сто двадцать три тысячи пятьсот лет назад. Мы долго разбирались с его полом, исходя из формы таза, рук и черепа…

Археолог указывает на шишечку на затылке черепа.

– Видите? Это затылочный гребешок, у женщин он меньше выражен, чем у мужчин. Поэтому мы…

– …пришли к выводу, что это неандертальская женщина, – договаривает за него Эжени.

– Да. Более широкая кость, более длинный большой палец, более широкая носовая полость, более выступающие надбровные дуги позволили нам сделать такое заключение. Рост тоже типичен для неандертальцев. Они редко бывали выше полутора метров.

Он показывает следующее изображение:

– Мы определили ее возраст: сорок два – сорок пять лет.

Эжени испытывает прилив чувств.

Мама…

– Изучен зубной камень для определения состава пищи. Вопреки привычному представлению, что неандертальцы питались только мясом, мы нашли остатки кореньев, грибов, фруктов и овощей.

Мама была лакомкой.

– Еще один важный момент, – продолжает Дов. – Женщины участвовали в охоте наряду с мужчинами, а мужчины готовили пищу наряду с женщинами.

Я тоже могла бы вам об этом рассказать.

Дов увеличивает на экране кости голеней, показывая борозды в них:

– Это следы полученных в разное время ранений. При этом причины ее кончины остаются неясными.

– Ее загрызла черная пантера, – бросает Эжени.

– Прошу прощения?.. – вздрагивает археолог.

Эжени спохватывается, что сказала это вслух.

– Я имела в виду, что ее мог убить какой-нибудь хищник, хотя бы черная пантера.

– Они тогда здесь водились? – удивленно спрашивает Рене.

– Вы правы, погодные условия и растительность были тогда совсем другими, – говорит Дов. – Судя по последним данным, фауна тоже была весьма разнообразной, близкой к той, какую мы имеем сейчас в Центральной Африке. Здесь находят окаменевшие кости носорогов, жирафов, гиппопотамов, гиен, львов и… пантер.

Подтверждаю.

Рафаэль, до того молчавший, спрашивает:

– Вы позволите мне подсоединить мой компьютер к вашему и скачать этот файл?

– Даже не знаю… – мнется Дов. – Как вы собираетесь его использовать?

– Я написал специальную программу, она называется «5W». Она помогла бы вам больше узнать о том, как умерла эта женщина.

Археолог раздумывает, потом подзывает ассистента.

– Будьте добры, дайте ему доступ, – распоряжается он.

Рафаэль достает свой ноутбук и начинает скачивать данные при помощи ассистента Дова.

– Мы сравнили скелет этой женщины со скелетами других неандертальцев, найденными в последние годы. На всех есть следы ранений, – продолжает Дов. – К изученным нами сапиенсам это не относится.

– Что из этого следует? – интересуется Николя, которого все больше увлекает рассказ археолога.

Ему отвечает Эжени:

– Неандертальцы лечили своих раненых, а сапиенсы своих бросали. Или съедали.

Рафаэль, не прерывая скачивание данных, предлагает свое объяснение:

– Неандертальцы были более солидарными друг с другом. Я сравниваю их с муравьиными сообществами, где тоже помогают слабым и лечат раненых. Что до сапиенсов, то они ближе к крысиным стаям. Для них важнее соотношение сил. Слабые им бесполезны, значит, от них можно избавляться.

Дов согласно кивает.

– Готово! – сообщает Рафаэль. Все поворачиваются к нему.

– Я ввел в программу всю информацию о костях, которые вы нам показали, и вот что она нарисовала…

На экране его ноутбука появилось лицо, похожее на лица австралийских аборигенов: широкий нос, выступающие надбровные дуги, высокие скулы, толстые губы, квадратная челюсть.

Моя тогдашняя мать… – думает Эжени.

Рафаэль запускает режим 3D Live.

Женщина на экране начинает моргать, дышать, улыбаться. Все не верят своим глазам. Дов в восторге смотрит на персонажа, созданного компьютерной программой в реальном времени.

– Это какая-то фантастика! – шепчет он.

Профессор Герц продолжает стучать по клавиатуре. На экране появляется одетая женщина. То, что на ней, очень похоже на рисунок в блокноте Эжени.

– Очень реалистично! – хвалит Дов. – Но мы не знаем, во что они обувались.

– Они ходили босиком, на подошвах у них были толстые наросты, как подметки, – опять вмешивается Эжени. – Накидка, шкура газели, была темнее, почти бурая. Волосы были гуще и…

– Откуда вы все это берете, мадам? – перебивает ее Дов.

– Я много занималась этой темой, – уклончиво отвечает Эжени.

Все завороженно следят за ожившей неандерталкой: она шевелится, дышит, улыбается, бегает. Все отдают должное мощи технологии, способной оживить бродившее здесь сто двадцать тысяч лет назад существо, от которого осталась только горстка костей.

88.

– Я сняла вам бунгало в ближайшем кибуце Бейт Орен, что значит «дом сосен».

Оделия приехала за французами, чтобы отвезти их на отдых, а с утра пораньше снова доставить на раскопки. Бейт Орен – поселок в сосновой роще, напоминающей Эжени Страну Басков.

– Кибуц маленький, всего на шестьсот жителей, зато оборудован по последнему слову техники. Здесь есть центр йоги, бассейн, театр, где каждый вечер играют спектакль или танцуют. В их отеле тридцать просторных бунгало и вегетарианский ресторан. Жители кибуца увлечены экологией и охраной природы. Все это смахивает на деревню хиппи. Сами увидите, вам понравится.

Кибуц вызывает у гостей восторг.

– Одно уточнение, – спохватывается Оделия. – Здесь есть противоракетное убежище.

– Как это? – удивляется Николя.

– Проиранская милиция «Хезболла» стреляет порой ракетами с юга Ливана. Здесь к этому относятся как к грозе, о которой сообщают в сводке погоды. При сирене тревоги у вас есть три минуты, чтобы спрятаться в убежище. Там все удобства, библиотека с книгами на разных языках, на французском тоже. Книги помогают переждать опасность. Все знают, что сирена – хорошая возможность почитать.

– Как узнать сирену? – спрашивает Николя.

– Ее ни с чем не спутаешь. Но это не повод пугаться. Надо просто оставить свои дела и отправиться по стрелкам, ведущим к ближайшему убежищу.

В лобби отеля путешественники получают ключи от своих бунгало и относят туда вещи. Эжени замечает, что большинство кибуцников одеты как для полевых работ. Ее внимание привлекают десятки разгуливающих сами по себе кошек. Она вспоминает Нострадамуса, уход за которым доверила консьержке, хозяйке двух кошек.

Придется ему завязать с ними знакомство.

Французов приглашают на ужин в большую столовую. Там едят молодые археологи с раскопок. В углу пожилые люди играют в карты и в шахматы. Эжени видит у некоторых на предплечьях синие наколки – номера заключенных.

Эти люди пережили концлагеря.

– Здесь самообслуживание, берите что хотите, – подсказывает Оделия.

Все берут подносы и разглядывают широкий ассортимент вегетарианских блюд за стеклом.

– Нельзя попросить у вас немного мяса или рыбы? – обращается Александр к одной из поварих.

– Сожалею, – отвечает та, – мы не имеем дела с трупами животных. Но у нас есть молоко, сыр, мед, есть растительные заменители мяса.

Эжени и Рене весело переглядываются. Александр берет баклажанную икру. Все садятся за один большой стол.

– Я видела, какой шум поднялся во Франции из-за замены министра образования искусственным интеллектом, – заводит разговор Оделия, наливая всем красное вино «Кармель». – Что вы об этом думаете?

– «Карл Великий 2.0», – берется объяснить Рафаэль, – это всего лишь программа, не хорошая и не плохая. Она будет выполнять то, на что ее запрограммировали.

– Такой выбор продиктован соображениями экономии бюджета? – спрашивает Оделия.

– Не только, – говорит Рене. – Министры народного образования испытывают сильное давление. Прежний вообще покончил с собой.

– Часто министры быстро теряют популярность, у них мало возможностей для маневра, если они хотят продолжать свою карьеру, – объясняет Александр. – А программа априори чужда карьерным побуждениям.

– Я начинаю понимать… – кивает Оделия. – Почему же тогда такая волна недовольства?

– Это «назначение» – только предлог. Все экстремистские партии ухватились за него, чтобы опрокинуть правительство, – говорит Александр.

– Мы здесь тоже сталкиваемся с похожими проблемами. Недостаток всех демократий – их хрупкость.

– У нас во Франции крайне правые превратились в ультраправых, крайне левые – в ультралевых. Оба лагеря нагнетают провокации, прибегают к громким акциям, не гнушаются применением насилия, чтобы захватить медиапространство и прославиться в социальных сетях.

В дискуссию вступает все это время молчавший Николя:

– Я руководил экстремистской студенческой ячейкой леваков и могу свидетельствовать как очевидец. Сегодня я отдаю себе отчет, что был ослеплен идеологией и своей злобой против системы. Я забывал, что основа демократии – это трудный диалог противоположных мнений.

– У нас здесь есть любопытный способ дискуссии под названием «пилпул». Для продолжения спора каждый приводит свои доводы. Если хотите, мы тоже можем так попробовать, – примирительно предлагает Оделия.

89.

Десять часов вечера, луна в три четверти светит так ярко, что трудно поверить, что уже почти ночь.

Эжени выходит из своего бунгало. Вечер очень теплый. Издали доносятся звуки оркестра, исполняющего прелюдию «Послеполуденный отдых фавна».

В бунгало ее родителей еще горит свет. Эжени негромко стучится к ним в дверь.

– Мама, папа, это я. Можно войти?

– Конечно, – отвечает отцовский голос.

Ее родители готовятся лечь спать.

– Мама, можно поговорить с тобой с глазу на глаз? – спрашивает она. – Еще тепло, можно прогуляться.

– Конечно, милая, я сейчас.

Мелисса нежно целует мужа и идет за дочерью.

Мать и дочь прохаживаются под соснами, Мелисса опирается на руку Эжени.

– Я ошеломлена тем, как быстро все произошло, – признается последняя.

– Что именно?

– Твое исцеление. Только что я видела тебя умирающей, думала, все кончено, – и вот ты совсем такая же, какой была до болезни. Я так за тебя боялась!

Эжени чувствует, что сейчас расплачется. Мелисса кладет голову на плечо дочери.

– Всем нам приходится преодолевать испытания. Так мы лучше узнаем себя и можем развиваться дальше, иначе все застопорилось бы…

– Без некоторых испытаний я бы с радостью обошлась.

– Ты говоришь об этой жизни или о своих прошлых жизнях?

– Обо всех.

– Выход существует всегда. Профессор Капур проделал блестящую работу.

Две женщины останавливаются под деревьями и садятся на камни. Далеко внизу серебрится гладь Средиземного моря. Луна отражается в воде, образуя толстую цифру 3.

– Так о чем ты собиралась со мной беседовать? – ласково спрашивает Мелисса свою дочь.

Эжени смотрит в небо и находит на нем самую яркую звезду, Сириус.

– Расскажи мне побольше о Библиотеке Акаши. Когда я была Пифагором, Будда в разговоре со мной тоже упомянул это место.

– Я могу попробовать тебе помочь. Тут нужен кое-какой протокол, но это не беда. Сперва я должна рассказать тебе, как сама открыла эту Библиотеку Акаши.

Мелисса растягивается на траве и приглашает дочь присоединиться к ней.

– Все началось во время одного V.I.E., очень странного… – Она вздыхает. – Я открыла в коридоре подсознания дверь под номером 8 и попала в Южную Америку. Я была мужчиной, астрологом майя по имени Чакпаакат, что значит на моем тогдашнем языке «человек с пристальным взглядом».

– Когда это было?

– Как я в дальнейшем выяснила, примерно в 500 году до нашей эры. Моей задачей как астролога было не только вычислять гороскопы новорожденных, но и сообщать их родителям, что с ними будет. Я описывала их будущее в песнях с перечислением предстоящих событий.

– Песня о будущем человека? – удивляется Эжени.

– Тогда это было в порядке вещей. Потом я разучивала эти песни с детьми, чтобы они заранее знали свою жизнь. Родители пели им их перед сном, так дети запоминали слова навсегда.

– Я читала об этом в «Энциклопедии относительного и абсолютного знания», но считала фантазией…

– Будучи астрологом майя, я поняла, как Чапкаакат узнавал будущее. Он занимался особенной медитацией, позволявшей ему покидать свое тело. Его дух уносился в особое место в небе. В этом межзвездном странствии он получал доступ к рассказам обо всех будущих судьбах.

– Я думала, что расставание души с телом происходит только после смерти.

– Нет, есть техника, позволяющая улетать и возвращаться. Астрологи майя были с ней знакомы, я и ее открыла в той инкарнации. На протяжении всего полета от меня тянулась серебряная нить, как будто я была в скафандре, соединенном тонким тросом с точкой вылета.

Эжени очарована:

– Значит, можно покидать тело, странствовать по вселенной и возвращаться…

– Пока не порвана серебряная нить, это действительно возможно. Достаточно самого знания об этой возможности.

– Так, покинув свое тело и странствуя в пространстве, ты, мама, то есть твое древнее естество Чакпаакат, смогла добраться до Библиотеки Акаши?

Мелисса утвердительно кивает:

– Это входит в мою «духовную миссию».

– Теперь я лучше понимаю…

– Я прибегла к этой технике межзвездных странствий, чтобы узнать судьбы в других жизнях. Одна из них заслуживает, чтобы я поведала тебе о ней. Примерно в тысячном году я жила в Тибете, звалась Хен Кенхог Гуалпо и была буддистским монахом. Мне хотелось создать на Земле материальную библиотеку, копию Библиотеки Акаши, которую я видела на небе. Я сказала себе, что так даже после моей смерти те, кто не умеет странствовать среди звезд, смогут узнать истину о происходившем раньше и немного приоткрыть завесу над вероятным будущим.

– Ты хотела материализовать на земле то, что обнаружила на небе?

– Да. И когда я поняла, что пользовалась этой возможностью посещать Библиотеку Акаши во многих своих прошлых жизнях, то захотела вернуть ее и в моей теперешней жизни, как Мелисса Толедано.

– У тебя получилось?

– Я первая была этим поражена. Это стало откровением. Мне внезапно открылась истина. Все прежние истины и все вероятные будущие. А еще… я увидела нечто, что относится к нашему близкому будущему, нашей теперешней жизни.

– События в Сорбонне… Но раз ты знала, что мы победим, почему так тревожилась, когда передавала мне свое послание?

Мать и дочь лежат на траве, уставившись в звездное небо.

– Все не так просто. С прошлыми судьбами ничего нельзя поделать. Что было, то было, тут ничего не изменить. Это как корни дерева. Другое дело – его ветви, будущие судьбы: они изменчивы.

– Не понимаю…

– Продолжим аналогию с деревом. Даже если его ветви запрограммированы на рост в определенную сторону, – объясняет Мелисса, – на них все равно влияет ветер, дождь, птицы, насекомые, червяки, прогрызающие кору. Многие мелкие факторы могут приобретать важность в судьбе дерева. Листья безжалостно соревнуются между собой за сок, за свет, не колеблются отбрасывать тень на соседей. Поэтому судьба ветвей может сильно отличаться от той, что запрограммирована для них в сердцевине их клеток.

– И ты увидела реальный риск?

– Я увидела угрозу гражданской войны.

– Теперь-то у меня открываются глаза! – говорит Эжени.

– То, что я увидела, привело меня в ужас. Я поняла, как все красивое и умное может быть вмиг сокрушено горсткой тиранов, полных решимости использовать слабости демократий, чтобы разрушить их сначала изнутри, а потом и снаружи…

Некоторое время две женщины молчат. В небе падает звезда.

– Смотри, только в текущем году Афганистану дали возглавить комиссию ООН по правам женщин, притом что в этой стране в ходу принуждение к браку, женщины не имеют доступа к образованию, изнасилование не считается преступлением. Китай возглавит Бюро по разоружению, хотя он только что удвоил свой военный бюджет. Саудовская Аравия, прокладывающая посреди пустыни лыжные трассы, возглавляет Форум устойчивого развития.

– Эти решения сводят с ума. Геополитика, что с нее возьмешь…

Мелисса резко садится:

– То, как мы помешали пожару в библиотеке Сорбонны, доказывает, что любой на своем уровне способен повлиять на эволюцию нашего вида. Это принцип «эффекта бабочки»: крохотное событие может иметь крупные последствия.

Эжени собирается с духом, чтобы спросить:

– Раз ты знаешь, как добраться до Библиотеки Акаши, то сможешь меня туда проводить?

– Когда? – коротко спрашивает Мелисса.

Эжени тоже садится.

– Прямо сейчас. Но сначала скажи, это волшебное место – точка с реальными координатами?

Мелисса достает из кармана смартфон и открывает одно из приложений. Стоит ей поднять руку с телефоном к небу, как на его экране появляются созвездия с названиями.

– Конечно. Это звезда в созвездии Стрелы с прозаическим обозначением WR124. W и R – это французские астрономы Вольф и Райе.

– Эта звезда дальше Сириуса?

– Гораздо дальше, в двадцати тысячах световых лет от нас, тогда как расстояние до Сириуса – только восемь световых лет.

При помощи двух пальцев Мелисса увеличивает масштаб звездного неба на экране.

– Она вот здесь. Ее можно узнать по цвету: она не бело-голубая, как Сириус, а бело-розовая.

Она просит дочь ослабить пояс джинсов, разуться, расстегнуть блузку, чтобы не сдавливала грудь, растянуться на земле и закрыть глаза.

– Готова?

– …Да.

– Прекрасно. Сделай глубокий вдох. Представь не лестницу, идущую вниз, а своего эфирного двойника, прозрачного и нематериального: он отделяется от твоего тела, как в момент смерти в твоих прежних жизнях. Помнишь те ощущения?

– Конечно. Я казалась себе бабочкой, расстающейся со своей куколкой.

– Ну, вперед!

Эжени чувствует, как ее невесомый нематериальный дух в одно мгновение отделяется от растянувшегося в траве тяжелого материального тела.

– Готово, я уже парю над собой.

– Прекрасно. Повернись к небу. Поднимайся. Главное, не спускай глаз с серебряной нити, связывающей тебя с твоей телесной оболочкой.

Эжени все делает под диктовку матери.

– Лети к бело-розовой звезде, которую я тебе показала. В полете не забывай озираться на свою связующую нить, это важно. Счастливого полета!

Эфирный двойник Эжени воспаряет. Проверяя состояние своего «троса», она видит сверху город Хайфу, потом весь Израиль с его городами, с густой сетью светящихся вен-автотрасс. Она взмывает выше облаков, достигает границы между земной атмосферой и пустотой. Отсюда земной шар похож на огромную синеватую сферу. Она ненадолго зависает, любуясь этим зрелищем, потом поворачивается и видит звездную пыль Млечного Пути.

– Видишь звезду WR124?

Она смотрит туда, куда указывает мать.

– …Вижу.

– Дальше тебе придется путешествовать одной. Лети к Библиотеке Акаши. Не забывай проверять свою нить. Вернешься – расскажешь мне, что повидала.

Эфирный двойник Эжени устремляется к бесценной звезде, ускоряясь в полете изо всех своих душевных сил.

90.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: гороскоп майя

У майя была официальная, обязательная астрология. В день рождения любого ребенка его родителям сообщали обо всем, что произойдет в его жизни.

Астролог рассказывал, когда и как ребенок вырастет, найдет работу, вступит в брак, умрет. Родители пели все это своему чаду как колыбельную, ребенок знал это предсказание наизусть и проговаривал про себя, чтобы знать, на каком этапе своей судьбы пребывает.

Эта система работала, потому что астрологи майя заботились о совпадении своих предсказаний с реальностью: например, если в песне юноши говорилось о встрече с девушкой в определенный день, то и девушка знала из своей песни-гороскопа о встрече с этим юношей в этот же самый день. Оба куплета были синхронизированы. Если из какого-то куплета следовало, что новая семья поселится в каком-то доме, то продавец этого дома знал из своего куплета, что должен его продать в конкретный день. Если на некую дату была назначена драка, то все ее участники заранее о ней знали, как и о ее результате.

Так же объявлялось и о войнах. Известны были победители, количество раненых и убитых. Если число трупов неточно совпадало с предсказанием, приходилось казнить пленных, чтобы прийти к запланированным цифрам.

Эти песни-гороскопы облегчали жизнь. Ничего не оставлялось на волю случая. Никто не боялся завтрашнего дня. Астрологи расписывали каждую человеческую жизнь от начала до конца. Каждый знал, куда ведет его жизненный путь, как знал все и о других.

Кульминацией предвидения было то, что майя знали… момент конца света. Астрологи майя договорились о ее дате и часе. Так что накануне этого рокового дня люди, вместо того чтобы смириться с неминуемой катастрофой, убивали собственных родных и кончали с собой. Немногие выжившие покидали пылающие города и скитались по равнинам.

При этом цивилизация майя, возникшая за три тысячи лет до нашей эры, примерно в эпоху шумерской цивилизации, была детищем далеко не примитивных, вовсе не наивных людей. Майя были знакомы с земледелием, с прививкой побегов, с животноводством, архитектурой, хирургией, математикой (им известен был ноль!), с астрономией. Они создали разветвленную дорожную сеть для развития торговли, перемещения людей и товаров.

Их календарь с 13 месяцами был точнее нынешнего европейского.

Из-за их запрограммированного самоуничтожения испанские конкистадоры, высадившиеся на Юкатане в 1517 году, не смогли покончить с их цивилизацией, в отличие от цивилизаций ацтеков и инков.

Сохранившееся и поныне латиноамериканское племя лакандонов называет себя потомками майя. Дети племени напевают старинные песни, в которых перечисляются события некоей жизни. Правда, никто уже не знает значения звучащих в песнях слов, предназначенных для определенного человека определенной эпохи.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

91.

Дух Эжени Толедано несется в пустоте, как птица, в окружении миллионов мерцающих искр.

Серебряная нить связывает ее с собственным телом, оставшимся далеко на исчезнувшей из виду Земле. Даже Солнце уже превратилось в крохотную белую точку среди миллиона прочих. Она преодолевает невообразимые расстояния между разными звездными системами. Минует блуждающие астероиды, ни на йоту не отклоняясь от проложенного маршрута.

Чем ближе конечный пункт, тем яснее Эжени сознает, что звезда WR124 далеко не так велика и лучезарна, как Сириус. Для нее, несущейся со скоростью мысли, ничего не стоит пронзить двадцать тысяч световых лет до WR124.

Она то и дело оглядывается, проверяя, цела ли ее серебряная нить. Она намерена как можно дольше прожить в теле Эжени Толедано, в своей сто девятой инкарнации.

Сто девять, Cent neuf……

Звучит в точности как «sang neuf»[19].

От этой мысли она ускоряется еще сильнее.

Хочу прожить как можно дольше, чтобы суметь открыть и понять все сущее.

Вот и звезда WR124. Эжени поражена видом этого маленького светила: оно похоже на цветок с лепестками из миллиона отсвечивающих розовым и белым конфетти.

Японский сад цветущих вишен…

Она видит вокруг себя светящиеся точки, тоже мчащиеся к центру этого небесного цветка. Приглядевшись, она различает людские силуэты с тянущимися за ними серебряными нитями.

Эти – не мертвые, а туристы. Не одну меня интересует Библиотека Акаши.

Большинство лысые, часто с отметиной на лбу между глаз.

Буддисты. Индийские или тибетские?

Она влетает внутрь бело-розового светила. В его центре она видит маленькую планету, шарик с зеркальной поверхностью. Очень похоже на шарик из хромированной стали в игровом автомате «ИГРА ЖИЗНИ».

Гигантский игровой автомат? – задается вопросом она.

Группа буддистских монахов пронзает поверхность, словно состоящую из жидкой ртути.

Эжени приходит на ум еще одна метафора:

Мы похожи на сперматозоиды, бомбардирующие яйцеклетку.

Она убеждается, что ее серебряная нить тоже цела и тоже таранит зеркальную поверхность.

Внутри Эжени замедляется, чтобы оглядеться, побольше запомнить с целью зарисовать после возвращения. Внутри сфера полая. В ее верхней и нижней третях помещаются плоские диски: первый служит потолком, нижний – полом.

Посередине расположен светящийся ствол, очень похожий на гигантское дерево, от него исходит оранжевый свет, по бугристой коре бегут, как по раскаленным углям, красные и желтые волны жара.

Прямо как шар на картине Иеронима Босха. Вдруг он тоже побывал здесь туристом, не порвав свою серебряную нить, благодаря чему вернулся и изобразил увиденное?

Дух молодой женщины устремляется к диску, служащему полом. Там раскинулся бескрайний город. От его центра тянутся во все стороны проспекты, улицы образуют кольца, связывающие эти лучи между собой, все вместе похоже на мишень в тире. Приблизившись, она видит, что вдоль городских артерий высятся не жилые дома, а огромные библиотечные шкафы с полками, полными книг. К ним приставлены высокие лестницы цвета красного дерева, позволяющие добираться до верхних ярусов.

Эжени приземляется в городе-диске. Как только ее эфирные ноги касаются земли, включаются органы чувств. Она чувствует запах пчелиного воска, которым пропитаны книжные шкафы, и более слабый запах бумаги. Во рту у нее даже начинает выделяться слюна.

Ее рука внезапно утрачивает прозрачность, приобретает розовый цвет, на нее теперь надета сиреневая сорочка.

Теперь, когда я прибыла сюда, разум наделяет меня иллюзией, будто я на Земле, обтянута кожей, включились все мои органы чувств.

Это ощущение подкрепляется тем, что буддистские монахи, прибывающие сюда, как и она, в виде эктоплазмы, тоже выглядят теперь как обычные люди с золотящейся кожей.

Она оглядывается и убеждается, что пропала ее нить.

Нет!!!

Она испуганно озирается. У других визитеров тоже нет нитей.

Наверное, исчезновение нити – часть иллюзии превращения в простого материального посетителя земной библиотеки.

Облегченно переведя дух, она понимает, что у нее нет выбора, и продолжает изучать обстановку: приближается к полкам, берет наугад книгу и читает на корешке: «Ким Чон-ки». Чуть ниже написано: «156-я жизнь». На обложке большими буквами:

Ким Чон-ки.

Родился в 1975 г. в Кояне, Южная Корея.

Умер в 2022 г. в Вильпенте, Франция.

156-я жизнь.

Инкарнация в человеческом обличье № 80.732.255.179.

Ниже фотография лысого мужчины в очках, азиатской внешности.

Эжени открывает книгу. Текст сразу превращается во французский – для ее удобства. Ее не покидает ощущение, что все на этой планете адаптируется для того, чтобы она чувствовала себя просто человеком, просто забредшим в библиотеку.

Она читает книгу по диагонали. В ней рассказано об обстоятельствах появления корейца на свет, его учебы, описана его семья. Приведены великолепные иллюстрации – он был художником-графиком.

Никогда о нем не слышала, а ведь он потрясающий! Невероятный талант!

Ставя книгу на место, она замечает, что точно так же – «Ким Чон-ки» – называются еще 155 томов, тянущихся на полке друг за другом, с 1 по 155.

Эволюция каждой души представлена собранием книг, названным ее именем в последней по счету жизни. То есть, когда я умру, последний том в серии получит название «Эжени Толедано. 109-я жизнь». Ему будут предшествовать 108 томов с полными историями моих прежних жизней.

Она провожает взглядом километры полок с миллиардами книг. Не зная, как они рассортированы (хронологически, по алфавиту, по регионам рождения, местам работы, местам смерти, семействам душ…), она даже не пытается найти полку со своими жизнями.

Вместо этого она берет наугад еще одну книгу. Она тоже об иллюстраторе, Жане Жиро по прозвищу «Мебиус». На ней тоже обозначено количество жизней, даты рождения и смерти. Судя по помещенным в книге иллюстрациям, французский автор комиксов, один из создателей журнала Métal hurlant, тоже был изумительно талантлив.

То, что эти два гения рисунка – соседи, указывает на тематическую классификацию. Или это расстановка по группам гениев? Так или иначе, кореец и француз – лучшие иллюстраторы своего времени.

– Тебе помочь? – раздается у нее за спиной ласковый голос.

Эжени оглядывается. На нее с любопытством смотрит женщина с огромными белыми крыльями. У нее длинные вьющиеся волосы цвета крыльев, большие карие глаза, белое одеяние из тончайшей невесомой, почти прозрачной ткани, не скрывающей ее прекрасную фигуру.

– Даже не знаю, благодарю. Я так, посмотреть…

Так она отвечала подростком продавщице в магазине, увидевшей, что она перебирает платья.

Крылатая женщина с улыбкой на лице приближается к ней:

– Привет тебе, Эжени Толедано. Не бойся. Я ни в чем тебя не упрекаю.

Она знает, кто я…

– Мама рассказала мне, что побывала здесь пять тысяч лет назад, в свою бытность астрологом майя, потом тысячу лет назад, когда была тибетским монахом, и даже в своей теперешней жизни. Мне тоже хочется познакомиться с этим фантастическим местом. Я просто… посетительница.

Крылатая женщина убирает за ухо светлую прядь, оперение ее крыльев трепещет.

– Как я могу облегчить тебе посещение?

– Мне как-то тревожно… Я больше не вижу свою серебряную нить. Она еще цела?

– Конечно. Ты здесь в безопасности, возвращение всегда возможно. Следующий вопрос?

– Ммм… Кто вы?

Блондинка удивлена:

– Я? Кажется, это очевидно. Я – библиотечный ангел. Здесь можно выбирать свой облик. Я постоянно его меняла, пока не впечатлилась недавно картинами эпохи Возрождения. Тебе нравится?

– Более чем!

– Благодарю. Есть одно неудобство – уход. Ты не понаслышке знаешь, сколько мороки с длинными волосами: мой их, суши, причесывай. А тут еще сотни перышек, изволь их приглаживать… Иногда я думаю, не промахнулась ли с размером крыльев. Как ты думаешь, они не великоваты?

– Вы – само совершенство. Кем вы были до того, как стать ангелом?

– Я была смертной… Ты – одна из немногих, кто обо мне слыхал.

– Мы были знакомы?

– Нет, но мое имя звучало в одной из твоих жизней… Я была той, кто сто двадцать тысяч лет назад приручил огонь.

– Это значит, что вы – моя бабушка! – удивляется дух Эжени. – Вернее, бабушка Пус.

Ангел-библиотекарь весело смеется:

– Твой отец был, наверное, одним из первых сказителей у людей, но при этом и одним из первых фальсификаторов. Да, я первая, кому хватило храбрости поднять горящую ветку, но я ему не мать, я его прапрабабка. Между отцом Пус и мной прошло не меньше четырех поколений. Твой отец прибег к упрощению, чтобы не усложнять свой рассказ…

Она делает заговорщический жест:

– Между нами говоря, тот, кто рассказывает, формирует официальную версию… Кстати, само слово «предыстория» означает, что интерес к прошлому существует с тех пор, как человек начал рассказывать истории. Так первые версии стали официальными, которые трудно ставить под сомнение. Как говорят у нас здесь, «все мы пленники нашей собственной легенды».

Кажется, библиотечный ангел погрузился в собственные воспоминания.

– Как вас зовут? – спрашивает ее Эжени.

– Мать назвала меня Третьей, потому что я была ее третьим ребенком, а двое других умерли. Можешь называть меня так. А главное, можешь ко мне обращаться на «ты». Мы в Библиотеке Акаши не следуем формальностям. Спрашивай дальше.

Для Эжени барьер обращения на «вы» пока что непреодолим.

– Как вы получили назначение сюда?

– Архангелы сочли мой вклад в эволюцию человечества достаточно важным, чтобы посчитать меня достойной освобождения от долга возрождаться во плоти. Как и у тебя, мой балл души превысил 6.

– Первая жизнь – и бинго, жизнь удалась? – спрашивает ангела рыжая гостья.

– Мне предложили на выбор место в небесной канцелярии или возвращение на Землю в роли «посвященной», для помощи другим. Я выбрала первое. Мне предложили этот пост, «библиотечный ангел» – его официальное название. – Ангел мило хихикает. – Ты будешь смеяться: сначала здесь собирали устные рассказы о прожитых жизнях, используя в качестве носителей… попугаев!

Эжени силится вообразить гигантский вольер, где о человеческих жизнях рассказывают птицы.

– Потом, отчасти, кстати, благодаря тебе, возникла письменность, и с ней возможность записывать знания. Все стало куда интереснее. Мы перешли к свиткам дубленой кожи со строчками мелких рисунков.

Библиотечный ангел слегка расправляет крылья:

– Архивирование жизней следовало за эволюцией письменности: здесь и клинопись на глиняных табличках, и иероглифы на папирусе, и кодексы – толстые тетради из скрепленных пергаментных страниц. Постепенно мы перешли к книгам со страницами на латыни, выстроенной в строки, которые читаются слева направо.

– Можно мне взглянуть на древние носители? На попугаев?

– Увы, нет. Для упрощения задачи все жизни теперь унифицированы до листов формата А4 в картонных переплетах.

Эжени слышит шаги. Оглянувшись, она видит других посетителей.

– Это кто?

– Те, кто знает о существовании этого места и дает себе труд сюда попасть. Гляди, некоторых легко узнать по одежке: это тибетские монахи, индейские шаманы, йоги, монахи-дзен, кружащиеся дервиши, христианские монахи, раввины-каббалисты, африканские марабу, колдуны из австралийских аборигенов, а еще простые медитирующие со всего мира, узнавшие, что здесь можно оказаться через практику астральных странствий.

– Кажется, я вижу и других библиотечных ангелов, – говорит Эжени. – Вы здесь не единственная сотрудница?

Третья складывает крылья:

– Нас целая сотня. Но большинство библиотечных ангелов сейчас в проекционном зале, смотрят футбол, кубок Южной Америки, матч Бразилия – Аргентина. Кажется, это матч года. Но лично я никогда не понимала, что интересного в беготне за мячом и в забивании его в сетку. Это всегда казалось мне немного… нелепым. Но другие здешние ангелы, что мужчины, что женщины, обожают это зрелище. Такой матч они ни за что не пропустят.

Их разговор прерывает шум множества крыльев.

– Чу, явились! Наверное, кончился матч. Коллеги возвращаются, – говорит Третья.

Эжени кажется, что к ним приближается птичья стая. Некоторые опускаются рядом с ними. Все они похожи на Третью.

– Как видишь, мы здесь тоже жертвы моды. Но вряд ли она задержится. Обычно раз в двадцать лет кто-нибудь предлагает новый стиль. Бывает, его заимствуют с картин, бывает, из кинофильмов и сериалов. Здесь любят приодеться.

Некоторые крылатые создания приветствуют Третью жестами, та отвечает им тем же.

– Ангелы бывают не только библиотекарями. К книгам обращаются порой и некоторые другие члены небесной канцелярии.

– Архангелы-судьи? – спрашивает Эжени, следя за снующими между полками ангелами.

– Конечно. Мы с азартом наблюдаем за судьбами, это заменяет нам телесериалы. Я раз за разом восклицаю: «Невероятно! Как они умудрились снова меня удивить?» Многие ангелы и архангелы – фанаты некоторых жизней. Это тем более пикантно, что мы знаем, кто кем был в прошлых жизнях и кто кем стал в теперешних…

– Может, приведете какой-нибудь неожиданный пример? – просит Эжени.

Библиотечный ангел задумывается:

– Сейчас… Вот, пожалуйста: знаешь, чьей реинкарнацией был Христофор Колумб? Эрика Рыжего, первым приплывшего на американский континент примерно в тысячном году! Вот почему чутье всегда ему подсказывало, что на западе лежит неведомый континент.

– Неплохо! – радуется Эжени. – Хочу еще!

Третья подмигивает:

– Шампольон, расшифровавший текст Розетского камня, что позволило понять египетские иероглифы, был тем самым писцом, который выгравировал надпись на этом камне за две тысячи лет до этого.

– Класс!

Ангел продолжает, поощряемый ее реакцией:

– Наполеон – реинкарнация Гая Юлия Цезаря. Леди Диана – Марии-Антуанетты.

– Потрясающе…

Две женщины гуляют по коридорам библиотеки. После этих занятных откровений Эжени почему-то почувствовала облегчение и теперь без стеснения обращается к своей крылатой собеседнице на «ты».

– Можешь объяснить, как здесь все устроено?

– Ты видела, что у нас здесь две зоны. Первая – нижний город-диск, где мы с тобой сейчас находимся, он соответствует прошлому. В здешних книгах рассказывается о жизнях людей, уже рождавшихся и умиравших на Земле. Всего набирается восемьдесят миллиардов душ.

– Миллиарды книг?!

– Здесь фигурируют даже те, кто умер вскоре после рождения. Треть людей умерли, не дожив до года. Если ты внимательно приглядишься, то увидишь, что во многих книгах всего по несколько страниц.

– По какому принципу они расставлены?

– По спирали: в центре умершие совсем давно, на периферии – недавние.

Эжени листает одну из книг.

– Как я понимаю, здесь подлинные жизни людей, а не легенды и не ложные биографии.

– Совершенно верно, – кивает Третья. – Известно, например, что теорему Пифагора создал не Пифагор: ею пользовались задолго до него древнеегипетские архитекторы. Пифагор познакомился с ней, когда проходил инициацию в храме Атона в Мемфисе.

– Я никогда не утверждала, что это мое открытие.

– Да, но его ошибочно приписали тебе. Парадокс в том, что своей всемирной известностью ты обязана именно этому.

– Какая ирония…

– Совсем мало людей знают, что ты изобрела еще и музыкальную гамму, слово «математика», слово «философия», что ты отстаивала гелиоцентризм, одной из первых стала пропагандировать вегетарианство, реинкарнацию, медитацию…

– Кто виноват в этой ошибке?

– Биографы, историки. Когда они чего-то не знают, то придумывают или исходят из ассоциаций. Раз им никто не противоречит, а другие источники информации отсутствуют, то первый, кто свяжет чье-то имя с изобретением, становится создателем легенды… Так многие открытия и изобретения оказались приписаны совсем не тем людям. Но известно об этом только здесь.

Эжени и ангел продолжают гулять среди книжных монбланов.

– Что еще тебе хотелось бы узнать? – интересуется ангел-библиотекарь, трепеща кончиками крыльев.

– Мне страшно интересно, что произошло с пифагорейцами после смерти Пифагора.

Ангел-библиотекарь подводит ее к полке, где стоит том с надписью на корешке: «Эжени. Толедано». И ниже: «80.732.293.118».

Таким был мой номер при рождении…

Она видит строй из сотни томов со своим именем.

Коллекция моих жизней.

– Моя жизнь Пифагора – седьмая, – уточняет она на случай, если ангел не в курсе, но та направляется к другим книгам неподалеку.

– Здесь книги о распространении твоего учения и о жизни пифагорейцев. Хочешь – почитай сама, хочешь – я перескажу. Получишь обобщенное представление.

– Лучше перескажи.

Ангел-библиотекарь изящным жестом поправляет свои длинные светлые волосы, трепещет крыльями, заглядывает в несколько книг, захлопывает их и, откашлявшись, начинает:

– После пожара в библиотеке в Кротоне ты отдала подробные распоряжения своей жене Феано и другу Филолаю. Поэтому после твоей кончины они стали создавать тайные библиотеки в пещерах, складывая там свитки с премудростью. О существовании этих библиотек-тайников стало известно фараону греческого происхождения Птолемею I. Ему понравился сам принцип, и он решил собрать все свитки в одной огромной официальной библиотеке.

– В Александрийской?

– Да. Птоломей построил ее в 288 году до нашей эры, через двести с небольшим лет после смерти Пифагора.

– Это я косвенно вдохновила появление этого шедевра! – Эжени чрезвычайно горда своим свершением.

– Твои духовные наследники не щадили сил: в Александрийской библиотеке в ее лучший период хранилось не менее семисот тысяч свитков.

– Семьсот тысяч!

– Трактаты по математике, астрономии, медицине, архитектуре, политике, а еще карты, стихи, пьесы… Тексты были на греческом, египетском, древнееврейском языках. Александрийская библиотека долго служила маяком человечеству.

Мое духовное наследие…

– В первый раз ее разрушил епископ Кирилл, – сообщает без перехода Третья.

– Убийца великой ученой Гипатии?

– Он самый. Вижу, ты знаешь классиков, браво. В 415 году он приказал своим монахам-фанатикам изрубить ее на куски и сжечь. Математик, астроном, философ, изобретательница и писатель, она считала себя продолжательницей мысли Пифагора. Римская империя перешла в христианскую веру, и Кирилл видел в языческих текстах Гипатии угрозу для церковной догмы. В скобках скажу, раз тебе нравятся такие вещи: епископ Кирилл был реинкарнацией Майа, великого жреца Амона, отравителя Эхнатона. А Гипатия была реинкарнацией…

Она недоговаривает.

– Чьей?!

Ангел-библиотекарь отмахивается от вопроса.

– Семейства душ любят сводить счеты в разных жизнях, порой через духовное наследие. Все это – великий вальс душ сквозь века.

Эжени заинтригована:

– Так чьей реинкарнацией была Гипатия?

– Все, что тебе надо знать, – это что всякий раз, когда вырастает храм знания, тут же возникает его разрушитель: Правый Большой, твой сын Нисан, жрец Майа, епископ Кирилл, политики Гароди и Фориссон… Но ты не переживай, в тот раз ученикам Гипатии удалось спасти свитки знаний и спрятать их до 640 года, когда полководец Амр ибн аль-Ас, захвативший Александрию и перебивший ее жителей, спросил своего халифа, как ему поступить с остатками библиотеки. Тот приказал ее сжечь. Так погибло то, что еще оставалось от Александрийской библиотеки.

– На этом завершился проект Великой Библиотеки, затеянный моей душой? – уныло спрашивает Эжени.

Ангел ведет ее дальше.

– Пифагорейцы поняли, что любая библиотека становится мишенью для желающих держать народ в невежестве. Поэтому ученики Пифагора, хранившие его духовное наследие, решили построить новую библиотеку, севернее.

– В Пергаме?

Библиотекарь хлопает в ладоши – негромко, чтобы не побеспокоить посетителей.

– Вижу, ты хорошо знаешь историю. В 195 году до нашей эры, почти на сто лет позже создания Александрийской библиотеки, царь Эвмен II построил библиотеку в Пергаме, городе на территории нынешней Турции. Одно время две библиотеки конкурировали между собой, пока фараон Птоломей V, потомок первого Птоломея, не решил помочь Александрийской. Он запретил экспорт листьев папируса, из которых делали бумагу. Тогда пергамцы придумали пергамент (само это слово восходит к греческому «пергамена», «кожа из Пергама») – мягкую тонкую кожу ягнят или козлят, на которой удобно писать. Поэтому в Средние века все книги Запада записывались на пергаменте.

– Какие библиотеки сменили Александрийскую и Пергамскую?

– Под влиянием наследников мысли Пифагора консул Цельс построил в 117 году нашей эры библиотеку в Эфесе, третью величайшую библиотеку древности после Александрийской и Пергамской. В ее стены были вделаны деревянные шкафы, в них хранилось до двенадцати тысяч свитков.

Эжени поражена отголосками своей седьмой жизни по всему миру. Библиотечный ангел продолжает:

– Что до самой мысли Пифагора, то ее влияние было определяющим. Его учение вдохновляло его учеников и учеников его учеников: Аристотеля, Сократа, Платона в философии, Гиппократа и Алкмеона в медицине, Архита в политике, римлянина Витрувия в архитектуре. Все они называли себя наследниками гениального создателя школы в Кротоне. Кроме того, это сильно повлияло на эзотерические общества, частично воспроизводившие его учение, его технику отбора и инициации.

– Значит, я была не единственной, кто думал о создании библиотек, официальных и тайных, – делает вывод рыжая слушательница.

– Да, об этом думали многие, но ни у кого не оказалось такого друга, который сообразил бы спрятать свитки в дырах в стене пещеры. В этом ценность работы в паре: ты изобретаешь письменность, твой партнер – место хранения, библиотеку.

– Тогда понятно, почему мама советовала мне найти «родственную душу»… – Эжени показывает пальцами кавычки, как будто не вполне уверена, что от этого может быть прок.

Библиотекарь согласно кивает:

– В одиночку продвигаешься быстрее, вместе – дальше.

– В наши дни моей родственной душой мог бы быть…

Она намеренно недоговаривает, предоставляя Третьей завершение фразы.

– Нам запрещено предоставлять такую важную персональную информацию живым. Кстати, обрати внимание: здесь нет книги «Эжени Толедано. 109-я жизнь» именно потому, что она еще пишется. В нее заносится в реальном времени каждая твоя или моя фраза. Замечу в скобках, что я сама обязательно в нее попаду, раз ты здесь и говоришь со мной.

При этих словах ангела-библиотекаря трепещут кончики ее длинных крыльев – свидетельство восторга. Но Эжени не отклоняется от занимающей ее темы.

– Хорошо, но как насчет моей родственной души?..

– Это может быть кто угодно, где угодно. Будь внимательной. Смотри, сто двадцать тысяч лет назад ты сумела завязать прочные узы с Левым Указательным. Но вы не стали парой… И любовью не занимались.

– Наши губы сближались, – возражает Эжени. – К тому же нам все время мешали, вот и не представилось шанса…

Третья отрицательно мотает головой:

– Ты могла выбрать его после. Но ты предпочла сапиенса, Правый Указательный.

– Я подчинилась папе… Он хотел избежать риска кровосмешения и объединить два племени, – оправдывается Эжени. – Я уступила доводам разума.

– Для тебя медицина и политика – хорошие критерии при выборе возлюбленного? – поддевает ее библиотечный ангел.

– Не только это…

– Тебя привлекла красота сапиенса, его высокий рост, изящные кисти рук, прямой нос, плоские надбровные дуги, высокий лоб, короткие большие пальцы…

– Он подарил мне цветы, это меня тронуло.

Третья вздыхает:

– Надо было прислушаться к своей интуиции. Левый Указательный любил тебя по-настоящему, хоть и не дарил цветов. Между прочим, ты сталкивалась с ним в каждой жизни, и в каждой вы чуть было не оказывались вместе.

Она берет тонкую книгу с надписью на обложке: «Эжени Толедано, жизнь № -1» и читает:

– «Родилась в 123 538 году до нашей эры. Умерла в 123 521 г., в 17 лет». Продолжительность жизни была мала, люди умирали молодыми.

Не найдя в этой книге важной информации, ангел-библиотекарь тянется за другой.

– «Жизнь № +1. Тогда ты звалась Иштар и была шумеркой. Еще одна история несбывшейся любви.

– Ты про Энлиля?

Третья кивает:

– И еще в Египте…

– С Тот-Мосом?

– Да, с ним.

– Зато у меня очень даже получилось с Феано, когда я была Пифагором. Она была моей родственной душой?

– Извини, но нет.

– Нет? Кто же был моей родственной душой в той жизни?

– Филолай.

Она продолжает заглядывать в книги:

– Получается, что вы встречались во всех ваших жизнях, но ни разу не смогли стать парой.

Эжени не верит своим ушам:

– Ни разу за сто восемь жизней?

Ангел продолжает:

– Влияние родителей, страх осуждения, робость, боязнь нарушить узы дружбы, внезапное появление людей, мешавших соединению двух родственных душ. Раз за разом ваши губы сближались, но… вас прерывали.

– Но почему?

– Откуда мне знать? Вы сами решаете, как поступать со своими жизнями…

Ангел строит огорченную гримасу:

– Вспомни, профессор Ганеш Капур начинал кое-что объяснять… Когда двоих тянет друг к другу, это говорит о связи их чакр: второй, сексуального притяжения, третьей, желания вместе образовать семью, четвертой, кармического узнавания, пятой, удовольствия от диалога, шестой, одинаковых центров интереса, и седьмой, одинаковых духовных ценностей. Ты часто довольствовалась связью по одной чакре, но это оказывался не тот человек. Если хочешь знать мое мнение, ты недостаточно внимательна. А раз твое эмоциональное пространство занято не тем человеком, ты тратишь время на поиск того, кто тебе нужен, и впадаешь в противоположную крайность – чрезмерную придирчивость.

– Хочешь сказать, что моя личная жизнь – вечное фиаско, потому что я тороплюсь в объятия к неправильным и опаздываю к правильным?

– Примерно так. Существуют объективные факторы, в том числе случай. А есть субъективные: твое нетерпение, твое невнимание, глухота, страх одиночества. Порой, как в случае с Правым Указательным, ты выбирала партнера исключительно по его внешности или «экзотичности». Бывало, тебе хотелось пустить пыль в глаза друзьям. Бывало, ты выбирала себе спутников даже из нежелания, чтобы они встречались с другими! Множество неверных причин мешали тебе найти правильного человека. Или он или она по схожим причинам не попадали на кармическое свидание. Подоплека всех этих неудач – страхи, неразумные желания, психологическая блокировка. Последняя чаще всего объясняется образом идеальной (или недопустимой) пары, сформировавшимся из впечатления о своих родителях.

– Я думала, что вы, ангелы, имеете пять рычагов для влияния на нас: кошки, видения, сны, интуиция, знаки.

– Мы можем пытаться вас направлять, но для этого нужно, чтобы вы помнили свои сны и были внимательны к знакам! К тому же когда вы, смертные, считаете, что влюбились, вас поражает слепота. То, что вы называете «любовью с первого взгляда», – часто всего лишь взаимное узнавание двух неврозов. Вы говорите себе: «Класс, я нашла того, кто сыграет устраивающую меня роль (палача или жертвы, родителя или ребенка, спасителя или спасенного) в моем внутреннем театрике». И обожаете его по одной этой причине.

Эжени с улыбкой вспоминает, сколько раз влюблялась с первого взгляда и сколько раз это оканчивалось фиаско, когда до нее доходило, во что она вляпалась.

– Мы, небесная братия, можем пытаться влиять на ваш личный выбор, но не можем его контролировать. Своим будущим распоряжаетесь только вы.

Ангел-библиотекарь указывает на потолок, на верхний город-диск.

– Будущее содержится в верхней части этой сферы. Здесь залегают корни, а там, наверху, – ветви, все возможные варианты будущего.

– Мне кажется, что верхний город-диск меньше нижнего, – замечает Эжени.

– Это логично: внизу записаны судьбы восьмидесяти миллиардов умерших людей. Наверху собраны судьбы в процессе написания, судьбы восьми миллиардов живущих.

– Можно туда наведаться?

Стоит Эжени задать этот вопрос, как Третья хватает ее за руки, прижимает к себе, расправляет свои длинные крылья из белых перьев, взмахивает ими – и две женщины взмывают ввысь.

92.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: ошибки атрибуции

Многие изобретения приписывают не тем, кто делал открытия на самом деле. Вот несколько примеров.

Арабские цифры. Так их назвали западные землепроходцы и караванщики, потому что эти цифры использовались арабами при торговых обменах. Уроженцы Запада обращали внимание на то, что они превосходят удобством громоздкую римскую цифирь. Но сами арабские торговцы знали о происхождении этих цифр и называли их индийскими. Даже понятие нуля было изобретено индийскими математиками задолго до нашей эры.

Школа. Создание школы для всех приписывают Карлу Великому, хотя она существовала уже в Древнем Египте, в Древней Греции, в Древнем Риме. В те времена школы управлялись духовенством, во Франции их было множество с галло-римских времен. Карл Великий всего лишь призывал молодежь идти учиться. В памяти осталась его речь с похвалой обучению.

Гильотина. Эту машину изобрел военный врач Антуан Луи. Тогда ее называли «луизеттой» или «луизоном». Врач Жозеф Гильотен всего лишь предложил перейти к ее официальному применению взамен других способов публичной казни, которые он считал слишком болезненными.

Телефон. Изобретение телефона в 1876 г. долго приписывали Грейаму Беллу, потому что тот оформил в том году соответствующий патент, но на самом деле создал и описал этот аппарат итальянец Антонио Меуччи еще в 1850 г. У него не хватило денег, чтобы подать заявку на патент с защитой прав, и когда истекал срок его временного патента, Белл, изучивший, по всей видимости, прототип, поспешил оформить свой. Впоследствии Меуччи судился с Беллом, но проиграл. Палата представителей Конгресса США признала в 2002 г. истинного изобретателя телефона.

Лампочка накаливания. Патент на электролампочку оформил в 1879 г. Томас Эдисон, но первым, на год раньше, заявил об изобретении лампочки с угольной нитью накаливания английский химик Джозеф Суон. Эдисон сначала применил бамбуковую нить, но она не работала; позднее он заменил ее угольной, не признавая, что эта идея принадлежала не ему.

Вакцина против бешенства. Пастер, мастер связей с общественностью, не изобретал в 1885 г. вакцины против бешенства. В его изобретении применен принцип, открытый еще в 1796 г. английским врачом Эдвардом Дженнером. Дженнер предложил смазывать оспинки гноем коровы, болеющей коровьей оспой, незаразной болезнью, близкой к обыкновенной оспе, и это прекрасно сработало уже тогда.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

93.

Они похожи на двух светлячков в огромном флаконе.

Смертная Эжени Толедано и ангел Третья летят вверх вдоль ствола древа Времени. Рыжая молодая женщина в восторге от того, что ее несет в пространстве ангел с великолепными крыльями, бывший некогда той самой женщиной, которая приручила огонь.

На уровне середины древа Времени гравитация переворачивается, ангел тоже, теперь его ноги направлены к потолку. Потолок превращается в пол, и две женщины медленно приземляются в центре другого города-диска.

Эжени и Третья идут по проходам. Посетителей здесь гораздо меньше, чем внизу, вернее, их нет вообще. Нигде ни души.

Они выходят на круглую площадь, в центре которой стоит перед аналоем, освещенном зеленой библиотечной лампой, молодой шатен в очках. На нем джинсы, белая футболка, кроссовки. За спиной у него тоже крылья, но не птичьи, а как у синей бабочки-махаона.

– Что ж, оставляю тебя с моим коллегой, верхним библиотечным ангелом, – говорит Третья. – Прощай!

Молодая блондинка взмахивает крыльями и взмывает к потолку.

– Спасибо, Третья! – кричит ей вслед Эжени.

Молодой шатен приглядывается к Эжени, улыбается ей и складывает свои голубые крылышки, завораживающие ее своим мерцанием. Она вспоминает, что здесь каждый сам выбирает свой стиль. Третья остановила выбор на облике крылатого ренессансного ангела, а этот «верхний» ангел прельстился обликом чешуекрылого.

– Здравствуй, Эжени, рад с тобой познакомиться. Я как раз изучал твою историю, – говорит он.

Он раскрывает перед ней книгу. Она замечает, что одна строка в ней на глазах удлиняется, добавляющиеся буквы собираются в слова, слова – во фразы. «Эжени заметила, – читает она, – что одна строка в книге на глазах удлиняется, добавляющиеся буквы собираются в слова, слова – во фразы…»

Ее пробирает дрожь.

Что я вижу! Книга моей жизни пишется прямо у меня на глазах!

В книге появляется текст: «Она вздрогнула и подумала: «Что я вижу! Книга моей жизни пишется прямо у меня на глазах».

Молодой человек в очках не находит во всем этом ничего особенного. Он берет следующую книгу, и она видит, как в ней появляется рассказ о стычке двух автомобилистов. Взаимные оскорбления сопровождаются множеством восклицательных знаков. В еще одной книге подробно описывается чувственная любовная сцена, в другой – жестокая война.

Эжени понимает, что все это происходит на Земле прямо сейчас, в эту самую секунду.

Она возвращается к своей собственной книге и обнаруживает, что в ней записывается слово в слово их диалог: «Она возвращается к своей собственной книге и обнаруживает, что в ней записывается слово в слово их диалог…»

– Кто вы? – спрашивает она.

– Мое имя вам ничего не скажет: в последней жизни меня звали Мишель Пенсон, я работал в Париже врачом-анестезиологом.

– Как вы сюда попали?

Молодой человек покачивает своими крыльями цвета «синий металлик».

– Это долгая история. Если коротко, мне очень хотелось добраться до Рая с сугубо исследовательскими целями. Мы назвали это новое научное направление «танатонавтика». Слово образовано от корня «танатос», «смерть» по-гречески, и «навтис» – «плавание». Я понял, что возможно все, главное сохранить свою серебряную нить. Я зашел в этой технике очень-очень далеко и обидел небесную канцелярию. Вот она и решила стереть танатонавтику из памяти людей. Потом я стал ангелом, потом…

– …Ангелом-библиотекарем?

– Не сразу. Сначала я побыл богом-учеником, управлял целыми народами, потом решил умерить пыл и вписаться в звездную систему. Это место было вакантным. Так я снова стал ангелом в должности «библиотекаря, ответственного за верхнюю часть Древа Времени».

– Никогда не слышала о танатонавтике…

– Это потому, что ангелы стерли все следы моей деятельности, – объясняет молодой человек. – А то сегодня все практиковали бы, возможно, занятие, которое ты называешь «духовным туризмом»… Но хватит обо мне. Поговорим о тебе, Эжени. Судя по тому, что я читал, ты здесь потому, что твоя мать предупреждала об угрозе триумфа мракобесия.

– Я отвела эту угрозу, – сообщает Эжени не без гордости.

– Ты знаешь, откуда исходила эта угроза?

– От союза экстремистских партий.

– Действительно, диктатуры и авторитарные режимы – Китай, Россия, Иран и Турция – координируют свои действия для дестабилизации западных демократий. Одновременно они ослабляют изнутри сопротивляющиеся им страны, играя на их внутренних противоречиях. История ускоряется, и необязательно в правильную сторону.

– Дьявол может победить? – беспокоится Эжени.

Молодой человек смотрит на нее поверх очков.

– Дьявола не существует. Есть только жадные до личной власти вожди, стремящиеся сделать мировой нормой рабство, расизм, насилие над женщинами, третирование меньшинств и так прийти к обществу, где они могли бы править при помощи террора.

Мишель Пенсон тяжко вздыхает и продолжает:

– Угрозу, исходящую от этих автократов, нельзя недооценивать. Пока что их проект власти над всей планетой проваливался, но с недавних пор они стали координировать усилия и двигать свои пешки по-новому: теперь они прикидываются жертвами, делают вид, что выступают от имени угнетенных, хотя на самом деле из-за них угнетения станет в тысячи раз больше. Они образуют мощный эгрегор. В 1940 году они уже проявили свою разрушительную силу. В наши дни они пускают в ход современные технологии и с их помощью манипулируют толпами. Так они могут добиться успеха.

– Союз красных, коммунизма, черных, нацизма, и зеленых, религиозного фанатизма? – спрашивает Эжени.

Он вздыхает:

– Это я просил твою мать предостеречь тебя, чтобы ты их поборола.

– Пожалуйста, ангел Мишель, просветите меня! Я не поняла: будущее уже прописано или еще нет?

Он улыбается:

– Этот вопрос лежит в основе всех остальных. Ответ таков: и да и нет.

– А все-таки?

– Перед рождением наша душа выбирает свой пол, место жизни, родителей, способности, недостатки, исходя из своего предшествующего балла. Пока что все понятно?

– То есть моя душа выбрала, вероятно, рождение женщиной во Франции, у Мелиссы и Рене Толедано? Я выбрала свою внешность, способность к рисованию… Цвет волос, рост?

– Как и возможность встретить четырех других членов твоего семейства душ, как и испытания, которые тебе предстояли.

– Ничего не помню…

– Потому что твой личный ангел-хранитель, представившийся при встрече твоим архангелом-адвокатом, стер перед твоим рождением память о программировании. Иначе ты бы сильно переживала.

В голове Эжени теснятся вопросы.

– Но если перед рождением можно выбрать свою жизнь, то почему все не устраивают себе удобное и легкое существование?

– Потому что цель не в комфорте, а в развитии души. Многие души чередуют жизнь палача и жизнь жертвы. Просто чтобы посмотреть… Или жизнь богача и жизнь бедняка, жизнь здоровяка и жизнь в сплошных хворях. Жизнь в мире и жизнь в насилии. Радостную и грустную. Короткую и длинную. Оседлую и скитальческую. Безумную и мудрую. Так происходит учеба – через полную смену точки зрения. Даже если это причиняет боль.

Эжени переваривает услышанное. Потом говорит:

– Вы еще не объяснили, как получается, что судьбы прописаны заранее, но одновременно непредсказуемы.

– Все дело в прекраснейшем подарке, полученном вашим человечеством: свободе воли. Вспомни правило, о котором читала в «Энциклопедии относительного и абсолютного знания». Мы рождаемся с разделением влияния: 25 % наследственности, 25 % кармы, 50 % свободной воли. В дальнейшем при помощи этой свободы воли человек выбирает свой приоритет: наследственность, карму или свободу воли. Улавливаешь?

Она силится постичь смысл этой фразы.

– В этом и состоит весь интерес жизненной игры, – продолжает Мишель Пенсон. – Никогда не известно, что каждый решит совершить в следующую секунду. А дальше от вас самих зависит, преуспеете ли вы в развитии своей души.

– Поэтому существует система измерения? Чтобы объективно оценивать наш духовный рост? – спрашивает Эжени.

– Ты начинаешь понимать.

– Можно совсем сбиться с пути?

– Вас никогда не бросят полностью. Позволь прибегнуть к метафоре твоего времени, – говорит молодой человек с голубыми крыльями бабочки. – Возьмем GPS, знаменитую технологию спутниковой геолокации. Это как если бы душа выбирала перед рождением маршрут: ей предлагается идеальный, но он не обязателен.

– Индусы называют этот маршрут кармой, – говорит Эжени, чтобы показать, что она поняла метафору.

– Потом ты рождаешься и учишься управлять своей жизнью. Для тебя повсюду развешаны указатели правильного пути: его подсказывает интуиция, сны, видения, разговоры с кошками, знаки. Но благодаря твоей свободе воли – или по ее вине – ты не обязана им следовать. Что бы ты ни делала, это ничего не меняет. GPS постоянно указывает самую свободную, короткую, удобную дорогу к месту назначения.

– И я сама ежесекундно выбираю, как управлять своей телесной машиной?

– Ты в любой момент можешь решить, следовать ли подсказке GPS или гнать на свой страх и риск. Ты даже можешь остановиться посреди дороги, развернуться и рвануть в лоб другим машинам.

– Это же глупо, – возражает она.

– Тем не менее многие делают именно так. Взгляни на тех, кто добровольно портит себе жизнь или топчется на месте, потому что злоупотребляет наркотиками, алкоголем, ненавидит, лжет, манипулирует другими, прибегает к насилию, жрет поедом самого себя, кончает с собой. Но это ничего не меняет. Стоит хоть немного отклониться в сторону, и GPS опять прокладывает маршрут от места, где ты находишься, не перестает указывать наилучший путь для достижения идеальной точки, заранее определенной для твоей души.

До Эжени начинает доходить значение этой драгоценной информации.

– Есть вероятность провалиться, никогда не добраться до этой точки?

– Именно из-за возможности полного провала ты – молодец, если тебе удается достигнуть цели, поставленной перед твоей душой.

Она размышляет над этой концепцией «судьбы-GPS», потом качает головой.

– Но есть же конченые мерзавцы…

– Каждый придумывает себе легенду, где он – герой, а все остальные – кретины и мерзавцы. Каждый считает себя славным малым, а других злодеями.

Эжени не хочется с ним соглашаться:

– Какой же ты славный малый, если развязываешь войну, насилуешь, пытаешь, лжешь?

– А ты спроси себя, почему те, кто делает все тобой перечисленное, тем не менее популярны. Раньше были крайне левые и крайне правые партии, уже это считалось перебором. Но в истории происходит эскалация, теперь есть ультраправые-неонацисты и ультралевые-неосталинисты. У тех и других нет ни малейших комплексов в отношении зверств, учиненных в прошлом обоими тоталитарными режимами. То же самое в религии: Дауди предлагает начать дебаты о допустимости самосуда над неверными женами… В моде фанатизм. Всех тех, кто улавливает нюансы и выступает за диалог, клеймят как трусов или ботанов.

– Но все хотят свободы, – возражает Эжени.

– Не хотят, а делают вид. Свобода тычет их лицом в ответственность, а люди склонны сваливать всю вину на других: на начальство, систему, невезение, не признавать же, что все зависит от их личного выбора. Вспомни Нюрнбергский процесс: нацистские палачи твердили, что подчинялись приказам и не видят своей личной вины. В этом корень проблемы: люди боятся, что им придется платить за последствия своего неверного выбора. Поэтому любой вожак, дерущий глотку, берущий на себя решения, даже самые аморальные, и не возражающий за них ответить, получает поддержку населения. Овцы так пугаются волков, что в конечном счете за них же и голосуют. Более того, искренне их любят.

Эжени задирает голову и смотрит вверх, на библиотеку прошлых судеб:

– Может быть, если бы люди наведывались в свои прежние жизни, то понимали бы…

Мишель Пенсон расправляет свои крылышки:

– Сначала я тоже так думал. Но нельзя требовать от восьми миллиардов людей занятий регрессивной медитацией для выяснения правды о прошлом. Правда, профессора истории могли бы поминать ее на своих занятиях, чтобы каждый хотя бы раз в жизни услышал об ответственности за свои дела. Так молодое поколение могло бы начать хоть что-то понимать…

Молодая женщина смотрит на тянущиеся во все стороны мириады книг:

– Так как же добиться всемирного торжества мира и любви?

– Ты действительно этого хочешь?

Эжени щурится:

– Разве не все этого хотят?

– Все изображают желание мира, это так же, как со свободой. Но если бы большинство не боялось полиции, то многие перегрызли бы глотки своим соседям.

– Так в чем решение?

– Многие ангелы ставят на усталость: беспрерывные войны и воспитание детей в ненависти в конце концов принудят даже самых оскотинившихся хомо сапиенсов понять, что это тупик.

– Что произойдет, когда они это когда-нибудь поймут – если поймут?

– Примирение всех людей независимо от национальности, веры и поколения. Мечтать не вредно… Примирение мужчин и женщин. Мужчины должны прекратить попирать женщин, женщины – мстить мужчинам.

– Сейчас на Земле эта тема актуальнее, чем когда-либо раньше, – соглашается Эжени.

– Но правильно ли она дебатируется? Взгляни на Виолэн: феминистки борются с похлопыванием женщин по заднице на рабочем месте, а не с тем, что недостаточно замотанных женщин в Иране вешают на стрелах кранов, что в Афганистане женщинам запрещают учиться в школе и в ходу насильственная выдача девочек замуж, что в ряде стран изнасилование не считается преступлением и не запрещено женское обрезание… Так что я не считаю, что феминистское движение по-прежнему достойно поддержки.

– Я не стану вдаваться в эту противоречивую тему, и вообще, я решила больше не заниматься политикой, – уклоняется от спора Эжени. – Но продолжайте: как, по-вашему, можно построить мир любви и мира?

– По-моему, надо думать о более широком примирении с природой, и опять-таки, не думаю, что ваши экологи ловят мышей. Они занимаются политиканством, а не экологией. Даже в мэриях они, получив власть, думают только о переизбрании, а значит, впадают в кумовство и в демагогию… – Библиотечный ангел все больше воодушевляется. – Если смотреть шире, то все кричат, что хотят спасти Землю, но сколько среди них тех, кто действительно готов отказаться от безостановочного потребления и мотовства?

Мишель Пенсон развивает свою аргументацию без всякого удержу, Эжени странно слышать пассажи на суконном языке многих политиков.

– Вы ступаете на скользкую почву. Никто бы не посмел высказываться так, как вы.

– Здесь, вдали от планеты, я могу себе это позволить. Это же простое благоразумие. В ограниченном пространстве демографический рост по экспоненте регулируется войнами. Поместите овец в загон – и вы увидите, что если их станет слишком много, они станут друг друга убивать. Даже самые смирные. Но люди не желают учитывать эту реальность. Они предпочитают приглашать волков, которые делают за них грязную работу, а потом еще удивляются…

– Значит, все пропало?

– Надежда есть, раз ты здесь. Ты слушаешь меня и вроде бы понимаешь мои слова.

– Что же я могу сделать? – уныло спрашивает Эжени.

Мишель Пенсон задумывается, трепеща крылышками.

– Опиши то, что поняла, побывав здесь, в жанре романа. Ты же была Пус, написавшей первый текст на дубленой кроличьей шкурке. Ты – первая писательница. Просто продолжай заниматься тем, что всегда любила делать: рассказывай истории. Я рекомендую роман, потому что вымысел позволяет выражать себя с наибольшей свободой и обращаться к максимуму читателей.

– Написать роман? Мне? Да не умею я! По-моему, это так сложно! Изобретать персонажей, ситуации – для этого нужен особый талант. У меня его нет.

– Ты ничего не потеряешь, если попробуешь. Это как научиться плавать: прыгаешь в воду и смотришь, что будет дальше.

– Даже если у меня получится, то кто заинтересуется романом, написанным женщиной двадцати трех лет? В университете я изучаю историю, а не литературу…

– Пиши, вдохновляясь своими прошлыми жизнями и тем, что поняла здесь.

– Разве можно рассказывать о том, что я здесь увидела?

Библиотечный ангел мгновенно складывает крылышки.

– Ни в коем случае! Это должно остаться в тайне.

– Но…

– Никаких «но»! – хмурится Мишель Пенсон. – Если люди узнают, что существует это место, то все сюда потянутся.

– Боитесь «массового духовного туризма»? – пробует пошутить рыжая гостья.

– Твоя древняя инкарнация, Пифагор, давно это поняла. Нельзя взять и разом все всем открыть. Информацию надо раскрывать постепенно.

Эжени угнетает невозможность поведать об этом невероятном месте, которое наверняка возбудило бы интерес к ее будущему роману.

– О чем же мне тогда писать?

– Пиши о судьбе своих персонажей, о семействе душ, встречающемся жизнь за жизнью. Пиши о родственных душах. О любви. Поверь, это уже совсем неплохо. Раскрывай понемногу информацию, идеи, концепции, естественным образом заставляющие читателя думать и составлять собственное мнение, используя нестандартные пути понимания. А потом делай все для того, чтобы тебя издали. Если получится, то ты сможешь считать свою миссию исполненной.

– Но меня никто не знает. Кто меня прочтет? В лучшем случае сотня-другая людей.

– Важно не количество читателей, а сам факт, что книга существует. Должен появиться роман, написанный тем, кто здесь побывал и кто понял. Как только он выйдет, кто-то сможет его прочесть, заговорить о нем, помочь открыть его широкому читателю… Сейчас или когда-нибудь в будущем.

Он жестом манит ее за собой и летит в нескольких сантиметрах от пола. Эжени замечает, что чешуйчатые крылышки Мишеля Пенсона создают гораздо меньше шума, чем оперенные крылья Третьей.

Их цель – огромный шкаф, настоящий деревянный великан. Мишель выдвигает один ящик и достает из него череп со свисающим позвоночником, похожий на «прибор» архангелов для определения балла души.

– Знаешь, что это?

– Штука для измерения уровня сознания души, – отвечает Эжени.

– А еще она позволяет измерять глобальный уровень сознания всего человечества, – сообщает Мишель. – Сейчас его балл – 3,3.

Он тычет пальцем в поясничный позвонок.

– Между 3, как у животных, и 4, как у людей, – вспоминает Эжени.

– Никогда в истории людей риск возврата к варварству не был так велик. Сейчас реальна опасность, что сознательность человечества уйдет ниже 3,3. К счастью, среди вас остаются просвещенные души, достигшие 6, вроде тебя, они приподнимают среднюю планку.

Молодой человек грустнеет:

– Но этого пока еще маловато. Поэтому тебе, Эжени, надо действовать, и быстро. Люди с уровнем выше 6 должны светить изо всех сил, мешая тем, кто делает ставку на победу мракобесия.

Эжени смотрит на тянущиеся в бесконечность книжные стеллажи, заставленные восемью миллиардами книг, страницы в которых заполняются в этот самый момент.

– И все-таки какое невероятное место, до чего же мне повезло, что я открыла его существование и смогла его увидеть! – шепчет Эжени.

– Его посещение сопряжено с ответственностью. Раньше ты могла сказать, что не знала. Теперь ты знаешь.

– Кто еще уже бывал здесь?

– Мало кто. По словам коллег, служивших здесь до меня, здесь побывали некоторые знаменитости: первая дельфийская пифия, Моисей, Будда, Платон, Лао Цзы, Шимон бар Иохай, Аверроэс, Данте.

– …Иероним Босх?

– Само собой. Дальше Леонардо да Винчи, Нострадамус, Спиноза, Иоганн Себастьян Бах, Калиостро, Жюль Верн, Эдгар Кейси, Олдос Хаксли, Филип К. Дик, Фрэнк Герберт, Айзек Азимов. Как ты знаешь, почти все они писали и таким способом распространяли знания.

– Но были, наверное, среди гостей и такие, кто потом ничего не написал…

– Разумеется. Но их имена забыты, дела тоже. Тебя, Эжени Толедано, забыть не должны.

Глядя на океан книг, Эжени видит небольшое возвышение со столом. За столом сидит мужчина, перед ним раскрыт ноутбук. У него треугольное лицо, большие черные глаза, одет он по-западному, в стиле 1980-х годов. Его особенность – отсутствие крыльев, зато есть антенны, растущие из лба и наклоненные вперед – признак сильной сосредоточенности.

– Кто это?

– Тоже здешний библиотечный ангел, как я.

– Где-то я его уже видела… Как его зовут?

– Эдмонд Уэллс.

Сначала она не реагирует, потом спохватывается:

– Профессор Эдмонд Уэллс, специалист по муравьям, автор «Энциклопедии относительного и абсолютного знания»?

– Да, это он. Сейчас он следит на компьютере за теми, кто продолжает распространять знания: записывает подкасты, снимает видео об истории и науке. Он считает, что передача знаний новым поколениям будет происходить посредством таких свободных публикаций в социальных сетях.

– Можно мне с ним поговорить?

– Эдмонд просил, чтобы его не беспокоили. К тому же твое пребывание здесь уже затянулось, тебе пора возвращаться, организм проявляет признаки нетерпения.

– Где моя серебряная нить?

– Не волнуйся, она цела. Можешь вернуться без малейших затруднений.

– Мне бы так хотелось пообщаться с Эдмондом Уэллсом… – бормочет Эжени, глядя на профиль с муравьиными антеннами.

– В другой раз, – твердо отвечает Мишель Пенсон. – Но знай, скоро с тобой произойдет одна удивительная вещь.

Эжени поворачивается к ангелу-библиотекарю:

– Что это будет?

Мишель Пенсон подмигивает:

– Если скажу, не выйдет сюрприза. Доверься своей интуиции. А главное, не забудь засесть за роман! Это самое главное.

– Мне жаль, но я еще не решила. Не думаю, что мне будет по плечу такое предприятие.

– Не надо себя недооценивать. Это тоже ошибка.

Мишель Пенсон провожает ее до границы поверхности сферы, там обнимает ее, как раньше ангел Третья, и летит с ней, помахивая своими переливающимися крылышками.

– Мне нельзя увидеть будущее?

– Не в первый раз. Считай это посещение неформальным визитом. В зависимости от твоего поведения мы позволим тебе увидеть некоторые ветви будущего.

– От моего поведения?

– Мы бы очень хотели, чтобы ты сделала этот шаг – стала романисткой. Такова твоя судьба. Попав сюда, ты узнала об этом быстрее, чем дошла бы сама. Писать, распространять знания, передавать их и духовность – таков смысл твоего существования. Как производство меда – для пчелы. Так ты сможешь изменить будущее. От тебя многое зависит.

Она поворачивает голову и видит вдалеке стол и сидящего за столом Эдмонда Уэллса.

– Это как составление «Энциклопедии» для Эдмонда, – добавляет ангел Мишель.

Они летят к внутреннему небу сферы, к зеркальной переборке. Пронзив ее вместе, они оказываются снаружи, в усыпанном звездами вакууме.

– Я смогу сюда вернуться?

– Если займешься романом, то не просто сможешь вернуться: обещаю, в следующий раз я покажу тебе некоторые варианты будущего. Правильнее сказать, – оговаривается он, – не я, а Эдмонд Уэллс. Он – хранитель этих томов… А еще он хранитель Главной Книги Будущего Человечества.

– Вот оно что! Здесь есть и такая?

– Что-то я разболтался. Для первого посещения ты и так узнала многовато. Пора тебе вернуться на свою планету и в свое тело. Смотри!

Эжени убеждается, что от нее опять тянется вдаль серебряная нить.

– Теперь, когда ты лучше разбираешься в том, как работают судьбы, будь как никогда внимательна к тому, что будет происходить в твоей жизни и в твоем мире, – наставляет ее Мишель Пенсон.

– На что вы намекаете?

Ангел-библиотекарь опять подмигивает и повторяет фразу архангела-адвоката:

«Будь внимательна к своим мыслям, ведь они станут твоими речами. Будь внимательна к своим речам, ведь они станут твоими делами. Будь внимательна к своим делам, ведь они станут твоими привычками. Будь внимательна к своим привычкам, ведь они станут твоим характером. Будь внимательна к своему характеру, ведь он станет… предназначением твоей души».

Эжени жестом благодарит Мишеля Пенсона и почти с сожалением устремляется назад, к Земле.

Она сознает, что находилась вблизи источника ценнейшей информации.

Как же ей хотелось узнать еще больше!

94.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: тибетская библиотека Сакья

В 2003 г. монах тибетского монастыря Сакья увидел во время ремонтных работ углубление в пробитой им стене. Он расширил отверстие и посветил внутрь. Так он обнаружил огромный зал с полками, на которых хранилось 84 тысячи книг, все в отличном состоянии благодаря холодному сухому воздуху Гималаев.

Все книги были рукописными; некоторые написаны чернилами, в состав которых входило золото. Самая тяжелая весила пятьсот килограммов.

В книгах рассказывалось о судьбах людей, некоторые из которых жили 50 тысяч лет назад.

В меньшем помещении библиотеки найдены научные тексты по астрономии, математике, философии, литературе, музыке, живописи.

Наконец, в третьем, еще более тесном помещении найдены книги об истории человечества за последние 50 тысяч лет.

Монастырь Сакья был основан в 1073 г. в округе Шигадзе (Центральный Тибет) буддистским монахом Кхоном Кончоком Гьялпо (1034–1102). Следуя за непальскими, кашмирскими и тибетскими учителями, пришедшими с запада Индии и ссылавшимися на других мудрецов, выходцев с еще более дальнего запада, он решил основать собственную школу, которую назвал Сакья-Па. Она заняла площадь 18 тыс. кв. метров земли, полученной им в обмен на лошадь и на женскую одежду.

Там находился грот, где он начал строить монастырь. Он хотел, чтобы это место стало не только духовным храмом, но и вместилищем научных познаний всего мира. Большая часть монастыря была разрушена китайскими военными, захватившими Тибет. Однако некоторые постройки устояли.

После обнаружения библиотеки в 2003 г. китайские власти согласились сохранить ее в целости, чтобы зарабатывать деньги на посещениях ее западными туристами.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

95.

Судорога дрожи.

Эжени натягивает на себя свое тело, как старое пальто зимой. Возвращение в свою плоть сопровождается болью. Она уже начинала привыкать к парению в полой сфере Библиотеки Акаши.

Она шевелит пальцами рук и ног, делает глубокий вдох, опять чувствует, как бьется сердце.

Я жива.

Она ощупывает себе лицо, тело, начинает понимать, где находится.

Рядом с ней спит в траве ее мать, уставшая, наверное, ждать ее возвращения. Теплая осенняя ночь, громкий хор сверчков.

Она смотрит на часы.

Два часа ночи. Я провела там три часа.

Мелисса улыбается во сне, глазные яблоки ходят под веками – признак парадоксальной фазы сна, сопровождающейся сновидениями. Эжени решает ее не будить: пусть спит, пусть дышит восхитительным ночным воздухом.

Она медленно бредет к себе в бунгало по тропинке вдоль виноградников и садов, все еще озаренных щербатой луной.

Перед ее дверью спят несколько кошек. Она перешагивает через них, стараясь не разбудить.

В гостиной она зажигает сигарету, достает блокнот и начинает зарисовывать при свете свечи все, что видела в своем путешествии: маленькую планету с зеркальной сферической поверхностью, спуск в нижний город-диск, встречу с Третьей – очаровательным белокурым ангелом-библиотекарем с длинными белыми крыльями, город-библиотеку с книгами судеб живших на Земле людей, огромное Древо Жизни, тянущееся к верхнему городу-диску.

Она рисует портрет ангела-библиотекаря Мишеля Пенсона с голубыми крыльями бабочки, портрет Эдмонда Уэллса, автора «Энциклопедии относительного и абсолютного знания» с муравьиными антеннами на лбу, сидящего перед ноутбуком и просматривающего видеоролики ютуберов, специализирующихся в истории и науке.

Вдруг все это только сон?

Как всегда, Эжени необходим сначала теплый, потом холодный душ, чтобы привести в порядок свои мысли.

Она размышляет о своей новой миссии, обозначенной библиотечным ангелом Мишелем Пенсоном.

Написать роман на материале всего того, что я узнала. Изобразить это вымыслом, хотя это правда…

Для этого потребуется мастерство, которого я лишена.

Надо придумать интригу, действующих лиц, загадку, внезапные сюжетные повороты, поразительную концовку.

Можно, конечно, вдохновиться пережитым мною самой, но он же запретил мне рассказывать о Библиотеке Акаши…

Мне предстоит проделать фокус, но без права вытащить в конце кролика из шляпы. Прятать кролика – невеселая перспектива.

Получается, он потребовал от меня не работы писательницы, а искусства фокусницы…

Этого таланта я у себя не нахожу.

Но он сказал, что если у меня получится, то мне можно будет вернуться в библиотеку и подсмотреть будущее. Если нет, то это место будет для меня закрыто.

Есть смысл попытаться!

Я подожду несколько дней, чтобы все это немного улеглось, а потом попробую сесть за роман. Для начала можно было бы описать, как моя неандертальская прапрапрабабка Третья приручила грозовым вечером огонь.

Эжени долго стоит под ледяным душем. В голове у нее роятся события последних дней.

У нас получилось возродить Руку Света.

Теперь я убеждена, что в ней не хватало Николя.

Он не моя родственная душа, он – Безымянный, музыкант. Этого пальца мне не хватало, чтобы собрать Руку.

Теперь остается найти мою родственную душу…

У нее не выходят из головы слова библиотечного ангела Третьей: «Каждый раз вам оставался один шажок. Раз за разом ваши губы сближались, но… вас прерывали».

Что, если?..

Для очистки совести надо с этим разобраться.

Она выскакивает из-под душа, натягивает сиреневый купальник, одевается по-спортивному, кидает в рюкзак полотенце, очки для ныряния и свой драгоценный блокнот и бежит в бунгало Рафаэля.

Она стучит в дверь. Он не отвечает, она входит без спросу. Профессор шумно храпит в спальне. Она наблюдает за ним, он, почувствовав ее присутствие, открывает один глаз, вздрагивает, приподнимается на локтях, хватает и водружает на нос очки.

– Что вы здесь делаете?!

– Тихо! Нельзя никого будить.

Рафаэль нашаривает свой смартфон.

– Который час?

– Три часа ночи.

– У вас бессонница?

– Вы должны пойти со мной.

– Куда?

– Жду вас снаружи.

После нескольких минут ожидания в обществе кошек, трущихся о ее ноги, Эжени тащит Рафаэля к стоянке велосипедов, предоставленных в распоряжение гостей кибуцного отеля. Они молча крутят педали, приближаясь к месту раскопок.

– Вы скажете мне наконец, что это за блажь? – не выдерживает Рафаэль, когда Эжени распахивает оставленную не запертой калитку.

Она в ответ приказывает ему помалкивать, приложив палец к губам. Рафаэль послушно следует за ней к ангару с инвентарем археологов. Он тоже не заперт. Эжени берет две каски с фонариками и два больших электрических фонаря и все так же молча ведет его к треугольному входу в пещеру Эль-Табун.

Внутри пещеры Эжени светит вдаль. Сотни летучих мышей с оглушительным шумом срываются со своих мест. Обоим бьет в нос сильный запах плесени.

– Идите за мной! – нарушает она наконец молчание и решительно движется в темноту.

Так, идя друг за другом, они достигают сужения пещеры, где между колышками натянуты белые нити. Эжени показывает лучом фонаря на яму.

– Здесь я зарыла маму. – Она показывает валун рядом с ямой. – Им мы накрыли место погребения.

Рафаэль подходит ближе, но его спутницу уже интересует нечто иное.

– Идемте. – Она берет его за руку.

Двое французов крадутся дальше и утыкаются в тупик. Там к стене прислонен валун еще больше первого.

– Помогите мне его отодвинуть.

Вместе они сдвигают валун с места и видят узкий тоннель. Им приходится опуститься на колени и так ползти дальше.

– Можно личный вопрос? – обращается Эжени к Рафаэлю в темном тоннеле, где тонут все их четыре луча света.

– Задавайте.

– У вас серьезно с этой Синтией, вашей американской невестой?

Рафаэль сбит с толку бестактностью вопроса, заданного к тому же в таком неподобающем месте.

– Это в прошлом. Вчера она мне призналась, что встретила другого, американского компьютерщика, написавшего программу вроде моей, только, по ее словам, еще более изощренную. Назвала это любовью с первого взгляда. Это было ожидаемо. Расстояние часто превращается в преграду, которую парам трудно преодолеть. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Он хотя бы уже там и отлично говорит на ее языке.

– Понятно, – говорит Эжени безразличным тоном.

– Раз у нас с вами сеанс откровенности, то… Что у вас с Николя? – спрашивает ее Рафаэль.

– Тоже все. Я встретила другого.

Они попадают в просторный зал с озером посередине. Эжени выпрямляется и светит фонарем в пустое отверстие в стене.

– Это здесь… – объясняет она. – Я положила сюда первые свитки из дубленой кроличьей кожи, на которых писала собственной кровью.

Она ставит на землю рюкзак и достает блокнот. Заглядывая через плечо Эжени, Рафаэль убеждается, что ее зарисовки полностью совпадают с тем, что он видит вокруг себя.

Она кладет блокнот на землю и отдает ему свой фонарь.

– Светите в воду, пожалуйста, – просит она.

Рафаэль не успевает ответить: она торопливо раздевается, демонстрируя стройную фигуру, надевает очки для бассейна.

– Эжени, что вы де…

Она совершает грациозный прыжок и погружается в прозрачную воду подземного озера.

Всплыв и отдышавшись, она говорит:

– …Это будет труднее, чем я рассчитывала.

И опять ныряет. Рафаэль, поняв ее замысел, светит в воду с самого края берега. Он почти не видит ее из-за взбаламученного ила.

Она ныряет снова и снова. Наконец подтягивается и вылезает на берег. Рафаэль вынимает из ее рюкзака полотенце и набрасывает ей на плечи. В ее правом кулаке что-то зажато.

– Вы поранились? – испуганно спрашивает он.

Эжени садится и медленно разжимает пальцы.

На ее ладони лежит прозрачный оранжевый камень с расправившей крылышки стрекозой внутри.

– Вот и доказательство, что все это не было сном… – бормочет она со слезами на глазах.

Рафаэль тоже садится и бесконечно осторожно продевает в дырочку камня цепочку на шее у Эжени.

Рыжая молодая женщина пристально смотрит на него.

– Найти мамин янтарь на дне озера – это первое, что я хотела здесь сделать. Но есть и второе…

Она берет ладонь Рафаэля и кладет ее себе на грудь. Свою руку она кладет на грудь профессору.

Потом она закрывает глаза и представляет себе чакру 4 профессора истории в виде мерцающей золотой звездочки.

Его внутреннее солнце соединилось с моим.

Она сосредоточивается и все отчетливее ощущает энергию Рафаэля, которая подобна светящейся золотистой жидкости, текущей, как река. Эта река вливается в ее руку, доходит до ее сердца. Таким простым способом она синхронизирует биение своего и его сердца.

Золотистое свечение усиливается, она уже чувствует покалывание и жар, он растекается по ее жилам, зажигает ее изнутри. У Эжени возникает чувство очищения, ее пронизывает новая энергия, возникшая от соединения их кармических волн.

Никогда еще она не чувствовала такой сильной связи с другим человеком.

Она открывает глаза.

Рафаэль смотрит на нее, не шевелясь.

Оба обливаются потом, его ладонь лежит на ее груди, ее – на его. Эжени ищет слова, чтобы выразить свои чувства.

– Давным-давно, вот здесь, нас прервали. Внешнее вмешательство помешало слиянию наших тел и душ. Потом мы умерли. И вот теперь родились вновь.

Она прерывисто вздыхает.

– Будем считать, что все мгновения, когда мы встречались, но не шли дальше, были не более чем… Как это назвать? Прелюдией?

Рафаэль невольно улыбается. Эжени продолжает:

– Долгой, очень-очень долгой прелюдией. – Она прожигает его взглядом. – На протяжении по меньшей мере сотни жизней мы не могли выразить нашего притяжения друг к другу. Сейчас настал момент сделать это.

Наконец-то по прошествии дней, лет, веков, тысячелетий ожидания Эжени и Рафаэль медленно сближают лица, сейчас их рты соприкоснутся в том самом месте, где они хотели поцеловаться сто двадцать тысяч лет назад.

Они совсем не торопятся.

Она закрывает глаза, уже дрожа от наслаждения, заранее смакуя такой желанный поцелуй.

В этот самый момент звучит сигнал воздушной тревоги.

КОНЕЦ

Благодарности

Хочу поблагодарить:

Моего потрясающего редактора Каролин Рипол, которой хватало терпения читать вариант за вариантом (всего их было двенадцать, полностью отличавшихся как персонажами, так и сюжетом).

Я признателен также Инес Оршани, преподавателю сравнительной литературы на семитских языках в Сорбонне, за познавательные посещения этого престижнейшего университета и возможность выступить в одном из его амфитеатров, чтобы я мог почувствовать производимый эффект.

Алессандро Йодоровски, учившему меня картам Таро и их разнообразному применению.

Жаку Падовани, познакомившему меня, когда нам обоим было 13 лет, с медитацией и с мысленными путешествиями.

Медиуму Анн Тюффиго, беседы с которой о знаках и о миссиях душ послужили вдохновением для нескольких эпизодов этого романа.

Профессору Ниссиму Амзаллагу, первым рассказавшему мне о значении Пифагора для науки, искусства и духовности.

Мари-Пьер Планшон, ведущей метеопрогнозов на радио Франс-Интер, устроившей мне встречу с медиумом Моник Паран-Бакан, которая рассказала мне о правиле «25 % наследственности, 25 % кармы, 50 % свободы воли» – дала ключ к пониманию того, кто мы такие.

Вероник Ламуре, научившей меня системе измерения души и семи градациям на позвоночнике, соответствующим семи чакрам.

А также всем тем, кто давал мне советы и имел терпение прочитать некоторые из дюжины вариантов.

Доктору Элизе Серрор, доктору Мари Лин Смадья, Джонатану Верберу, Жюльену Трикару, Фредерику Стензу, Амели Андрие, Сильвену Ордюро, Сильвену Тимзи, Ванессе Биттон, Себастьену Теске, Мелани Теске, Венсену Багиану.

Разумеется, всем сотрудникам издательства Albin Michel, каждый из которых делает на своем месте замечательную работу, а также всему коллективу Livre de Poche.

И в особенности Ришару Дюкуссе, первому, кто в меня поверил.

Наконец, я хочу поблагодарить весь коллектив театра Blue Line, позволяющий мне пробовать медитацию с сопровождением под аккомпанемент арфистки Франкер в интерактивном спектакле V.I.E. (Экспериментальное Внутреннее Путешествие) перед все более многочисленной публикой по всей Франции, а с недавних пор еще и в Бельгии, в Швейцарии и в Канаде.

Музыка, которую слушал автор, работая над этим романом:

«Dead Can Dance»: The Serpent’s Egg, Aion, Spiritchaser. The Carnival is Over. Anywhere Out of This World, Children Of The Sun.

Ханс Циммер: Now We Are Free, музыка к кинофильму «Гладиатор» в исполнении Лизы Джеррард, певицы группы «Dead Can Dance».

В. А. Моцарт: «”Реквием” Ре минор, K.626», «Лакримоза».

Майк Олдфилд: «Incantations».

Антонио Вивальди: «Концерт до мажор для мандолины», исполнитель Ави Авиталь.

Джим Спалинк: Musique du cul, по «Саду земных наслаждений» Иеронима Босха, лютня, арфа и виола.

«Aerosmith» и Run-DMC: Walk This Way.

Боб Дилан: «Knockin’ on Heaven’s Door».

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Notes

1

Во Франции существует служба гражданской пожарной охраны: ее подразделения выезжают не только на участки возгорания, но также и на срочные вызовы граждан, фактически выполняя функции неотложной «Скорой помощи», МЧС и других экстренных служб.

2

Непереводимая игра слов: «опухоль» по-французски – «tumeur», так же звучит фраза «ты умираешь» – «tu meurs». (Прим. пер.)

3

Легкая смерть (фр.).

4

Экспериментальное внутреннее путешествие (фр.). Также слово «vie» в переводе с французского обозначает «жизнь».

5

Пус от фр. pouce – большой палец.

6

Т.е. атеистами. (Прим. пер.)

7

«Служба безопасности» (фр.).

8

См.: Вербер Б. Танатонавты. (Прим. авт.)

9

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ!» (исп.)

10

Вербер Б. Пророчество о пчелах. (Прим. авт.)

11

Самюэль Пати и Доминик Бернар – школьные учителя, убитые в 2020 и 2023 гг. радикальными исламистами. (Прим. пер.)

12

«ИГРА В ЖИЗНЬ» (фр.).

13

В древнеегипетской иероглифической записи картуш – это овальная рамка, обрамляющая имя, чаще всего использовалась в отношении царствующей особы (фараона).

14

РЕВОЛЮЦИЯ (фр.).

15

«Изнасилование» и «ненависть», фр.

16

Игра слов, связанная по звучанию и значению со словом

17

См. прим. авт. на с. 514: Вербер Б. Империя ангелов. 2000 г.

18

См. прим. авт. на с. 529: Вербер Б. Ящик Пандоры. 2018 г.

19

Игра созвучных слов «сто девять» и «новая кровь» (фр.). (Прим. пер.)

Content

Бернар Вербер
Вальс душ

Предыстория

Акт I Воскресенье, 8-е Пять дней до Апокалипсиса

Акт II Понедельник, 9-е Четыре дня до Апокалипсиса

Акт III Вторник, 10-е 3 дня до Апокалипсиса

Акт IV Среда, 11-е 2 дня до Апокалипсиса

Акт V Четверг, 12-е 1 день до Апокалипсиса

Акт VI Пятница, 13-е День Апокалипсиса

Акт VII Суббота, 14-е День Апокалипсиса + 1

Акт VIII Вторник, 17-е День Апокалипсиса + 4

Благодарности

Музыка, которую слушал автор, работая над этим романом:

Notes