Иван Оченков, Антон Перунов

Константин. Дипломатия броненосцев

Глава 1

Что чувствуют люди, добившиеся своей цели? Ни каких-то мелочей, вроде накопления миллиона или постройки дома, а глобальных. О чем размышлял Александр Македонский, когда ему покорился весь известный на тот момент мир? Какие чувства обуревали Христофора Колумба на берегах Новой Испании? Чего захочет молодой и высокомерный артиллерийский поручик из рода Толстых, когда напишет последнюю строку «Войны и Мира»?

Я попал в этот мир по какому-то невероятному недоразумению, поспорив с таинственным попутчиком на вечную тему о том, нужен ли флот России? Сможет ли она воспользоваться этим инструментом для решения стоящих перед ней задач, или он так и останется игрушкой власть предержащих, развивавших ее, когда приходила нужда, и задвигавших в угол, если пропадала охота? И что будет, когда я выполню свое предназначение?

А ведь, как ни крути, я его выполнил. Россия сумела отбиться от превосходящих сил противника, и главную роль во всем этом сыграли именно моряки. И быть может, в одно прекрасное утро я проснусь в оставленном в далеком будущем вагоне и увижу, к чему все пришло…

Но шли дни, и ничего вокруг меня не менялось. Так что либо моя миссия еще не окончена, либо изменения оказались настолько велики, что возвращаться мне некуда. Что, в общем и целом, совсем не плохо. Ибо теперь и навеки я — великий князь Константин Николаевич, генерал-адмирал Российского флота и любимый брат императора Александра II, пока еще не ставшего Освободителем.

— Костя, ну где же ты? — позвал меня брат, и мы вместе вышли на балкон.

При виде нас собравшаяся на площади толпа разразилась радостными криками, в воздух полетели шапки простонародья и фуражки чиновников, родители поднимали на руках детей, чтобы те могли увидеть двух самых популярных в России людей, а те в свою очередь их благословить.

— Кричали барышни ура и в воздух чепчики бросали! — перефразировал я немного известную строчку из комедии Грибоедова.

— Они очень любят тебя, — усмехнулся Сашка.

— Поверь мне, если бы на площади оказался отплясывающий барыню ученый медведь, вокруг него собралось гораздо больше народа!

— Бог мой, какой ты все-таки мизантроп.

— Вот уж ничуть. Просто стараюсь смотреть на вещи реально.

Отвечать на это мой царственный брат не стал. Он любил купаться в лучах славы и народного обожания и отдавался этому чувству целиком. При этом прекрасно понимал, кому предназначены все эти приветственные крики и аплодисменты. Именно поэтому всегда дожидался меня. Чтобы собравшиеся ни в коем случае не обрадовались мне больше, чем ему, как случилось перед Петербургским дворянским собранием неделю назад.

Наконец, достаточно напитавшийся духом всеобщего обожания Александр помахал на прощание верноподданным, после чего мы вернулись в кабинет.

— Барон Бруннов пишет из Берлина, что граф Морни обратился к нему от имени императора, — начал он. — Император Наполеон желает мира.

— Исполать ему, — усмехнулся я.

— Ты разве не доволен?

— Отчего же. Как раз напротив, с этой войной следует кончать. Вот только я ни на грош не верю в миролюбие племянника великого корсиканца.

— Объяснись.

— Видишь ли, дорогой брат, ничто так не обрушивает авторитет правителей, элит и шире — власти как таковой, как поражения. Но если ты у нас сидишь на троне своих предков по праву, то месье Шарль Луи Наполеон Бонапарт никак не более чем узурпатор. Пришедший к власти в результате выборов и немедленно наплевавший на волю избравшего его народа. Для него это поражение просто катастрофа.

— Бог мой, какие слова. Выборы… Воля народа! Ты стал не просто либералом, но даже республиканцем?

— Черта с два. Твоя самодержавная власть единственное, что не дает нашему богоспасаемому отечеству развалиться на части. По крайней мере, сейчас. Всеобщие выборы, права, свободы и конституция звучат прекрасно. Но если ты даруешь их сейчас, случится катастрофа. Наша аристократия за редким исключением ни на что не годна. Купечество и промышленники слабы, а про подмявших под себя виноторговлю откупщиков и толковать нечего. Каналья на каналье! Народ же груб и совсем не образован, а вдобавок ко всему искренне ненавидит первых, вторых и третьих, к чему имеет все основания.

— И что же делать?

— Работать, Саша. Исправлять недостатки, разрешать накопившиеся проблемы. Пока все не зашло так далеко, что никакие реформы сверху станут невозможны.

— Послушай, брат, — голос Александра стал вкрадчивым, — не приходило ли тебе в голову, что необходимость реформ немного преувеличена? Нет-нет, я не говорю, что они вовсе не нужны. Но по крайней мере сейчас немного… несвоевременны.

— Вот и обратная сторона победы, — усмехнулся я. — Ведь если мы одержали верх, можно прийти к выводу, что все не так уж плохо и нет никакой надобности менять то, что и так работает. Ты это хочешь сказать?

— А разве дело обстоит по-другому?

— Вот именно! Ты не представляешь, как дурно управляется наше государство. Мы отстали от Европы на десять, а то и двадцать лет, причем во всех областях.

— Твои успехи говорят о другом.

— Наши успехи, — подчеркнул я, — стали возможны лишь потому, что я твой брат. Никто не смеет перечить брату русского императора. Иначе все эти сиятельные господа давно сожрали бы меня вместе со всеми канонерками и броненосцами, не дав воплотить ни одной идеи! Ты и только ты сделал возможным нашу нынешнюю победу. Но именно поэтому нам нельзя останавливаться. Победа в войне поставит тебя в один ряд с нашим августейшим дядей Александром Благословенным, но если ты дашь свободу своим подданным, то вознесешься выше Петра Великого!

К сожалению или к счастью, Сашка падок на лесть. Нет, он вовсе не дурак и понимает, когда ему несут чушь, прикрывая оную словесными кружевами. Но при этом он всего лишь человек, которому приятно слушать, когда его хвалят. Именно поэтому я никогда не скуплюсь на комплименты в сторону его государственной мудрости и прозорливости. С меня не убудет, а дело сделается.

— Ты думаешь, что без резких перемен не обойтись?

— Я думаю, что сейчас самый подходящий момент. Авторитет власти велик как никогда со времен 1814 года. Вся Россия смотрит на тебя с надеждой, так не подведи ее!

— Если мы начнем реформы, — вполне резонно заметил император, — число сторонников резко поубавится. Ибо всем не угодить…

— Обрати их недовольство против меня. Пусть недовольные аристократы думают, что это я и только я причина всех их бед. А ты оставайся над схваткой. Пусть они интригуют за твое расположение, а не против тебя.

— Но тогда ты станешь мишенью…

— И пусть! Мне, любезный мой братец, не привыкать. Выстоял под залпами англичан и французов, устою и перед ними.

— Ну хорошо. Положим, ты меня убедил. Но все равно для того, чтобы начать преобразования, нужен мир. Пока мы находимся в состоянии войны, никакой прогресс невозможен.

— Петр Iс тобой бы поспорил, но не я. Реформы и впрямь лучше проводить в спокойной обстановке.

— Будем ждать новых предложений из Парижа и Лондона?

— Отчего же только ждать? — улыбнулся я. — Полагаю, можно их немножечко подтолкнуть.

— О чем это ты?

— Да есть у меня пара идей…

— Что, прости? — насторожился император. — Надеюсь, ты не собираешься высадить десант в Лондоне?

— Нет, любезный брат, так далеко мои планы не заходят. Хотя, сама по себе мысль не плохая. В конце концов, после грозы 1812 года последовал Заграничный поход 1813. Правда, наш царственный дядя имел глупость проявить милосердие к поверженному противнику…

— Ты меня пугаешь!

— О, тебе совершенно не о чем беспокоиться. Все, что я планирую, это лишь небольшая демонстрация наших возможностей. Чтобы у королевы Виктории и императора Наполеона не было иллюзий, будто они смогут диктовать нам свою волю.

— И где же, позволь спросить, будет проходить эта демонстрация?

— В Датских проливах, конечно же.

— Ты серьезно?

— А почему нет? Видишь ли, Саша, сложилась поистине парадоксальная ситуация. Наш флот на сегодня самый сильный в Европе, а значит и во всем мире. Противостоять ему могут разве что всемогущий Господь и повинующиеся его воле силы природы.

— Мне кажется, или ты богохульствуешь?

— Нет, я про погоду. Пройдет всего месяц-полтора, и задуманная мною комбинация станет невозможной. На Балтике и Северном море начнутся шторма, а наши грозные броненосцы будут вынуждены отстаиваться в закрытых бухтах. Помнишь, как в сказке про Золушку, карета превратилась в тыкву? Вот примерно это случится и с нами. Поэтому действовать надо прямо сейчас. Прогуляемся вдоль немецкого побережья, навестим Копенгаген…

— А потом Лондон? Нет, я категорически против! Совершенно очевидно, что Париж сейчас готов к переговорам, а если они начнутся, англичанам не останется ничего, как присоединиться к ним!

— Господи, нет, конечно, никакого Лондона. Просто покажем, что можем сделать это…

— Хочешь напугать мою несостоявшуюся невесту? — задумался Александр. — Но что если мы напугаем не только ее, но и всю Европу? Причем настолько, что она захочет присоединиться к союзу против нас…

— Это вряд ли. Видишь ли, если бы мы потерпели поражение, Австрия и Пруссия с удовольствием присоединились к победителям и потребовали свою долю пирога. Но подставлять свои бока под удары нашей армии немцы точно не станут.

— В казне нет денег, — привел последний аргумент Александр. — А риск слишком велик. Что будет, если фортуна тебе изменит?

— Я вовсе не собираюсь полагаться на волю этой капризной девицы. Все учтено могучим ураганом. То есть твоим братом генерал-адмиралом. Со второй половины октября начнется сезон штормов, и союзники просто не успеют отреагировать на наш поход. Не забывай, обычные корабли нам не опасны, а броненосных у врага все равно нет. Но даже если и появились бы, вести их по бурным волнам Северного моря они не рискнут. Это я могу гарантировать. Так что сражений, которые я мог бы проиграть, просто не будет. Да и стоить наша экспедиция будет сущие копейки. В особенности по сравнению с еще одним годом войны. Его бюджет точно не выдержит.

— Даже не знаю, — начал понемногу уступать брат. — Может, стоит предварительно обсудить твои планы в Государственном совете или хотя бы с министрами?

— Госсовет точно нет. Брр… как подумаю, что придется выступать перед этими закисшими рожами… Нет, Саша, ты не можешь быть ко мне столь жестоким!

— А с министрами?

— Вот их я выдержу. Так что тут все на твое царское усмотрение. Хотя я бы предварительно занял их какими-либо важными, но все-таки второстепенными задачами.

— Какими?

— Ну, мало… скажем, предстоящей амнистией.

— Что?

— Как что? Ты же у нас государь просвещенный и милостивый? Объяви амнистию пострадавшим за политические убеждения. Тем же участникам Декабрьского восстания или членам кружка Петрашевского. А лучше и тем, и другим.

— Я думал об этом, но могут возникнуть разные неприятные моменты…

— Непременно возникнут! Но посмотри на дело с другой стороны. Как ни крути, но все декабристы имеют родственные связи среди нашей аристократии. Такой жест они непременно оценят. Больше того, его ждут. Так обрадуй их, тем более что это тебе ничего не стоит. Тридцать лет назад они были смутьянами, а теперь всего лишь старики.

— А петрашевцы?

— Давай откровенно. Эти молодые люди виноваты лишь в том, что не умели держать язык за зубами, а дело против них высосано из пальца в Третьем отделении. Ну, хорошо, не отпускай сразу, но хотя бы облегчи участь. Все же каторга за болтовню — это немножечко чересчур. Пусть будет ссылка, потом отмени потихоньку и ее.

— Вы, верно, сговорились с Тотлебеном?

— Нет. Но Эдуард Иванович дурного не посоветует. А что, он за кого-то просил?

— Да, какого-то бывшего инженер поручика и литератора… Достоевского что ли?

— Федора Михайловича? — не подумав, ляпнул я и тут же прикусил язык, но было поздно.

— Ты знаешь его? — как-то по-новому взглянул на меня брат.

— Да откуда⁈ Так, читал что-то, вот и запомнил.

К счастью, Александр не стал допытываться и резко переменил тему.

— Какая все-таки странная штука жизнь. Ты, верно, слышал, что мы с королевой Викторией были увлечены друг другом. Я даже писал отцу о своем намерении просить ее руки.

— Я слышал, что ты во время того путешествия влюбил в себя всех европейских принцесс, с которыми только свела тебя судьба.

— Не без этого, — самодовольно усмехнулся Сашка, но тут же продолжил свою мысль. — Но все же, что бы сталось, если мы тогда сладились. Полагаю, мне пришлось бы отречься от престола, и императором теперь был ты. Как думаешь?

— Полагаю, — как можно более равнодушным тоном отвечал я, — все устроилось наилучшим образом. Ты куда больше подходишь для этой роли. Да и, говоря откровенно, не думаю, что такая женщина как Виктория смогла бы стать хорошей женой тебе. Ей богу, Мари в сто крат лучше ее во всех отношениях!

— Ты уверен?

— Конечно, ведь она стоит за твоей спиной! — пошутил я и тут же расхохотался, видя, как изменилось лицо брата.

— Ну, Костя!!! Разве можно так шутить⁈

— Прости, Саша. Боже, видел бы ты свою физиономию!

Совещание кабинета министров мы все же устроили. Но, как и предполагалось, грядущая амнистия декабристов заинтересовала государственных мужей куда больше предстоящей экспедиции к Зунду, тем более что ее масштаба я никому кроме брата не открывал. Канцлер Горчаков больше всего хотел помочь своему лицейскому другу Ивану Пущину. У остальных министров тоже были друзья и родственники.

Лишь министр финансов Брок тоскливо посмотрел на меня и попросил не делать экстраординарных расходов, чтобы не разорить совершенно казну.

— Помилуй, Петр Федорович! — немного картинно возмутился я. — Да я только о том и думаю, как сберечь казенные деньги! Суди сам. Именно я выступил против Большой мобилизации при покойном батюшке, почитая ее совершенно излишней и лишь отнимающей средства из казны. Оборона Севастополя нам стоила много меньше, чем могло бы стать, затянись она еще какое-то время. Строительство парусных кораблей тоже прекращено.

— Оно так, но канонерки с броненосцами все же чрезмерно дороги…

— Вот от кого, Петр Федорович, но от тебя такого упрека не ожидал! Да мы флотские одних вражеских кораблей захватили на добрых десять миллионов рублей золотом, а то и больше. И заметь, совершенно не торопим казну с выплатами!

— Помилуйте, ваше императорское высочество, — плаксивым тоном отвечал министр. — Откуда ж взяться деньгам на выплаты, коли денег нет!

— Ага, но мы держимся!

— Полно, Костя! — улыбнулся, глядя на эту сцену император. — Довольно хвастаться…

— А чего мне скромничать? Русский Флот в этом году принес казне прибыли больше, чем треклятые винные откупа!

— Все это прекрасно, — вмешался Горчаков, — но нам теперь надобно стремиться к миру. Не станет ли ваш рейд поводом для эскалации?

— Ни в коем случае, дорогой Александр Михайлович! Напротив, я уверен, что он лишь подтолкнет противников к скорейшему его заключению. Опять же, вам — дипломатам, куда легче будет договариваться о выгодных условиях, зная, что за вами стоят победоносные армия и флот!

— Причем в Дании, — пояснил государь.

— В Дании? — насторожился канцлер. — Отчего именно там?

— А это чтобы к весне у врага и мыслей не было на Балтику лезть. И вообще я за то, чтобы всем циркумбалтийским державам подписать соглашение о режиме Датских проливов. В том числе и запрещающее военным кораблям третьих держав заходить под любым видом в наше море. Как вам идея, господа?

— Невероятно! — ахнул Горчаков.

— Отчего же. Просто, чтобы его реализовать, нам понадобится военно-морская база в датских водах и право ставить мины в Скагерраке, Каттегате, Большом, Фемарнском и Малом Бельтах, ну и конечно в Зунде. А заодно состыковать режим охраны со шведского и датского берегов. Неплохая задачка для нашего внешнеполитического ведомства, не правда ли?

— Вы полагаете это реальным?

— Почему нет? Еще не так давно мы добились от Пруссии отказа от агрессии в сторону Дании. Это просто логичный следующий шаг. Да и сомневаюсь, что кто-то сейчас сможет нам отказать, если попросим. Дипломатия броненосцев — это очень убедительная система.

— Как вы сказали, ваше высочество? Дипломатия броненосцев. Звучит очень необычно, и я бы даже сказал, пугающе…

«Это ты, Александр Михайлович, еще про мои планы в Ирландии ничего не знаешь!» — подумал я про себя, продолжая улыбаться в лицо старому интригану.

Мысль о необходимости визита к Зунду возникла у меня еще перед сражением. Но окончательно окрепла через три дня, когда стало известно, что остатки союзной эскадры нашли себе приют у берегов Ютландии и не собираются покидать эти воды, несмотря на протесты местного правительства. Защитить суверенитет дружественного государства показалось мне делом богоугодным.

В моей истории, из-за поражения в Крымской войне Россия больше не смогла поддерживать своего старого союзника, и буквально через каких-то десять лет Пруссия на пару с Австрией оттяпали в четыре руки у нее Шлезвиг-Гольштейн. Между прочим, еще совсем недавно это герцогство принадлежало моему предку — императору Петру Федоровичу, свергнутому с престола своей энергичной супругой. Которая, собственно, и подарила эти земли Дании. Причины обсуждать не буду, но вообще августейшая прабабушка была той еще штучкой.

Однако, прежде чем нанести визит, следовало определиться с имеющимся на данный момент составом. Главной силой флота, как всем теперь, думаю, понятно, была пятерка броненосцев типа «Не тронь меня». Но если четверо из них оставались после сражения в относительной исправности, то пятый — «Бомарзунд» — пострадал гораздо сильнее. Впрочем, после нескольких дней непрерывных сражений оно и неудивительно.

— Чем порадуешь, Василий Константинович? — поинтересовался я у Поклонского.

— Боюсь, что ничем, ваше императорское высочество, — развел руками новоиспеченный адмирал. — Добрая половина плит разбита, и заменить их пока нечем. Корпус нуждается в срочном доковом ремонте. Погонное орудие требует замены. Новое обещали доставить через неделю, однако, глядя на остальное, возникает вопрос, следует ли торопиться?

— Что с машинами?

— На удивление недурно. Все же Берг хороший механик, хоть и не слишком дисциплинированный.

— А что скажешь о трофее?

— О «Трасти»-то? — усмехнулся довольный Поклонский, приложивший немало сил, чтобы слава его захвата досталась не только одному новоиспеченному лейтенанту Тыртову, но и ему тоже. — Чудной корабль, ваше императорское высочество. Прямо не верится, что англичанами построен.

— Неужто так плох?

— Да не то, чтобы… артиллерия весьма хороша, машины в полном порядке. Броня, если не вспоминать про способ ее крепления, тоже впечатляет. Во-всяком случае, лучше наших рельсов.

— Понятно. Вот что, твое превосходительство, раз ты так хорошо стал разбираться в новой технике, принимай под командование бригаду! Будешь начальствовать над всеми силами в Свеаборге. Канонерками, пароходами и тем, что осталось от наших парусников. Ну и заодно будешь руководить подъемом «Метеора». Нечего ему пролив загораживать.

— Помилуйте, ваше высочество, я ведь в этом деле ничего не понимаю. Да и как же Григорий Иванович?

— За Бутакова не беспокойся, он у меня без дела не останется. Что же до подъема затонувших кораблей, то я тебя самого нырять не заставляю! Твое дело руководить, а прочим инженеры да мастера займутся.

— Как прикажете-с!

— Вопросы, жалобы, предложения есть?

— Пожалуй, что и нет. Хотя…

— Ну говори, не стесняйся!

— Надо что-то с минами предпринять. Уж не знаю, просто уничтожить или попытаться как-то разрядить и потом использовать

— О! Молодец, что напомнил. Вот хорошо, что я это тебе поручил! Значит так, минные поля следует протралить. Повторно использовать вряд ли получится, но, если найдется нежелающая взрываться, вытащите ее потихоньку на берег и вызовите специалистов из Минного класса.

— Откуда?

— Минные класс. Это что-то вроде школы для моряков, которые и будут заведовать эти оружием.

— Понимаю-с.

— Вот и славно.

Ремонт захваченного броненосца решено было делать прямо на месте. Во-первых, рядом Гельсингфорс, в котором имеется немало механических предприятий. А во-вторых, в проливе между островами Санделанд и Густав-Сверт застыл источник запчастей для него. И в особенности потерянных во время боя броневых плит. Изготовить их заново наша промышленность сможет нескоро. Искать те, что отвалились, на дне тоже занятие для оптимистов. А так соберем из двух броненосцев один. Покажем изумленной Европе, какой трофей добыли. А если надумаем восстановить и «Метеор», снимем с затонувших «Тоннанта», «Конгрева», «Тандера» и «Глаттона». Вариантов хватает.

Хотя, насчет последнего не уверен. Корабли у союзников получились прямо скажем не очень. Не то чтобы хуже наших, но мы ведь свои броненосцы в спешке строили. По принципу — я его слепила из того, что было! И при всем при этом они мало в чем уступали своим противникам. А если вспомнить тараны, метательные и шестовые мины, то, пожалуй, и превосходили.

Вообще, результаты сражения поражали. Помимо броненосных батарей флот союзников лишился трех 120-пушечных линейных кораблей и еще нескольких рангом поменьше. И пусть время этих красавцев безвозвратно прошло, все равно потери очень тяжелые.

У французов убежать удалось одному «Турвилю» и нескольким шлюпам, на один из которых каким-то невероятным образом умудрился перебраться адмирал Пэно. Остальные были потоплены в бою. Британцев уцелело гораздо больше, и теперь они терроризируют Данию, наглухо перекрыв проливы.

Помимо «Трасти» нашими трофеями в тот день стали три бомбардирских судна и четыре канонерские лодки. И если первые, будучи обычными парусниками, особого интереса не представляют, кроме разве что стоящих на них мощных орудий, то вторые отличаются неплохой для судов такого класса мореходностью и автономностью. Остальные представители легких сил либо ушли, либо потоплены.

Зато удалось захватить большое количество транспортов. По злой иронии судьбы наибольшее количество призов пришлось на колесные пароходо-фрегаты, не принимавшие прямого участия в сражении. И хотя моряки из эскадры Мофета без добычи не остались, между офицерами отрядов то и дело вспыхивали ссоры. К счастью, до дуэлей пока не дошло.

К слову сказать, в этом сражении, в отличие от прошлых, не погиб и не попал в плен ни один адмирал союзников. Впрочем, у нас их уже столько, что можно в цирке показывать. Да и тем, кому удалось сбежать, не позавидуешь. Не представляю, как Кокрейн и его подчиненные будут оправдываться перед своим начальством…

Глава 2

Одна из главных проблем Русского Балтийского флота во все времена — отсутствие хороших гаваней. Нет, Кронштадт сам по себе не плох, но стоит в самой глубине Финского залива — слишком далеко от потенциальных врагов. В нем хорошо обороняться, даром, за спиной мелководье, и даже если враги сумеют прорваться, никакой пользы им это не принесет.

Прочие же порты, включая Гельсингфорс, Ригу и Ревель, ко всему выше перечисленному банально малы. Начинаешь понимать, зачем при царе с маниакальным упорством строили Либаву. Но последняя имеет смысл, только если наш флот будет доминировать в этих водах… что, в общем, сейчас и происходит!

Вот черт… плавно хотел подвести мысль к тому, что базой нашего будущего флота следует сделать Моонзундский архипелаг, который и расположен недурно, и защищать легко. Замерзает, конечно, но не так чтобы надолго.

— Николка, стой! — раздалось совсем рядом.

Оглянувшись, я заметил бегущего ко мне сына и пытающегося догнать его вестового Семена Ермакова — бывшего артиллерийского квартирмейстера, переквалифицировавшегося с недавних пор в дядьки.

— Папа! — с ударением на последнем слоге воскликнул наследник и с проворством обезьянки вскарабкался ко мне на руки.

— Привет, малыш, — засмеялся я, прижимая к груди сорванца.

— Балуете вы его, Константин Николаевич, — строго заметил Семен, весьма серьезно относящийся к своей новой должности. — Шалопаем вырастет!

— Ладно тебе, Песталоцци! — отмахнулся я от матроса.

— Чуть что, сразу «бестолковый», — пробурчал ничего не знавший о знаменитом швейцарском педагоге унтер, а после встал немного поодаль, продолжая одним глазом внимательно следить за своим подопечным.

Если честно, маленькому Коле не следовало находиться сейчас вместе со мной на боевом корабле, но… как-то случайно все получилось. Был обычный день, когда я выбрал минутку, чтобы побыть с детьми. Они, как вы вероятно помните, после недавней трагедии жили в семье брата. Мари не просто приняла Николку, Оленьку и полуторогодовалую Веру как родных, но даже выдержала небольшое сражение с матушкой — вдовствующей императрицей Александрой Федоровной. Впрочем, последняя, по своему нездоровью, вряд ли могла взять на себя полноценную опеку.

Невестку вместе с детьми я застал гуляющими в парке. В смысле, Мари прогуливалась со своими фрейлинами, очевидно, перемывала косточки знакомым дамам, а младшее поколение дома Романовых находилось под присмотром гувернеров (или гувернанток). Мальчишки играли в догонялки, а девочки по своему малолетству могли только смотреть на них круглыми от изумления глазами.

Увидев меня, юные великие князья бросили свое занятие и устремились на встречу с радостными криками, а первым, разумеется, оказался мой оболтус.

— Твоя очередь водить, — немного обиженно буркнул ему в спину Вовка. — Я тебя засалил…

— Это не считается! — безапелляционно ответил ему Коля. — И вообще, мне некогда. Папа приехал, чтобы забрать меня на корабль. Вот!

— Что за идеи? — воскликнула ревниво поглядывающая на то, как меня встречали дети, Мари. — Коленька, милый, ты еще слишком мал…

— Мой папа всегда выполняет свои обещания! — с чувством превосходства провозгласил мой отпрыск. — А он обещал!

— Это правда? — перевела на меня свои прекрасные глаза невестка, как видно, начисто позабывшая, что эта торжественная клятва была дана в ее присутствии.

— Вообще-то, да.

— Какое безрассудство! Об этом не может быть и речи…

— В таком случае, может быть, я отправлюсь с дядей? — с невинным видом поинтересовался двенадцатилетний цесаревич Николай, в отличие от своих одетых в матроски братьев уже носивший мундир сотника Лейб-Атаманского полка. [1]

— Что⁈ — едва не упала в обморок моя августейшая невестка.

— А что это сразу Никса? — возмутился Александр. — Я тоже хочу с англичанами воевать!

— И ты тоже? — буквально простонала Мари.

— Нет, — отчаянно замотал головой принявший вопрос на свой счет Вовка.

— Нет, ребята, — на свою беду вмешался я. — Если маменька не отпускает, то никак!

— А как же Коля?

— Так он мой сын…

— Я… я не позволю! — тонким голоском на грани визга начала императрица, а затем наговорила мне в сердцах много такого, о чем, вероятно, впоследствии жалела, но…

Я поцеловал на прощание Ольгу и Веру, взлохматил вихры племянникам, после чего взял Николая на руки и отбыл вместе с ним. Саша, узнав обо всей этой истории, конечно, огорчился, но… Пришедшие с юга известия мгновенно заслонили собой нашу первую семейную размолвку.

Впрочем, обо всем по порядку. Так уж случилось, что черноморцы и в целом Южный театр боевых действий, еще недавно бывшие в центре всеобщего внимания, теперь совершенно его лишились. Что, в общем, совершенно не удивительно. Главные события кампании 1855 года происходили на Балтике, а потому читающая публика гораздо больше интересовалась происходящим у Риги, Моонзунда и Свеаборга, нежели в Севастополе и Трапезунде.

Но из этого никак не следовало, что на нашем южном фланге наступило затишье. В принципе, ставя задачи Корнилову, я и не требовал ничего сверх необходимого. Удержать контроль Черного моря, следить, чтобы ни турки, ни союзники никуда не лезли из проливов, не допускать высадки врага на нашей территории, вести крейсерскую войну, перехватывая всех — от контрабандистов и черкесов до рыбаков и транспортов. И уж тем более бить все военные суда, заодно тревожа обстрелами и короткими десантами побережье. Ну и, разумеется, прикрывать Трапезунд.

Поэтому, когда Омер-паша во главе своей отборной армии подошел к городу, ему пришлось иметь дело не только с сухопутными укреплениями, но и постоянными обстрелами с моря. Все это не добавляло хитрому турку оптимизма и вынуждало больше изображать активность, чем реально пытаться отбить город и пойти на помощь упорно сидевшему в осаде Закавказской армии Муравьева 20-тысячному гарнизону Карса под командованием британского полковника Уильямса.

Такое положение вещей могло сохраняться довольно долго, но прозвучавшие как гром среди ясного неба известия о «Свеаборгской конфузии» союзного флота и безжалостном уничтожении считавшихся совершенно неуязвимыми броненосных батарей мгновенно переменили ситуацию. Но если турки, и без того не слишком активные, просто притаились, черноморцы и в особенности их командование сразу же ощутили прилив сил и жажду деятельности. Особенно когда до нас дошли сведения о том, что Наполеон отдал срочный приказ трем оставшимся броненосцам и кораблям сопровождения немедленно вернуться во Францию, стало ясно, что пора наступать.

Имея благодаря постоянным налетам и большому количеству пленных достаточно подробные сведения о состоянии обороны приморских городов Турции, Корнилов и его штаб в кратчайшее время разработали план дерзкой операции. По принятым в нынешнее время правилам, его, конечно, следовало представить на рассмотрение высокого начальства в Петербурге и утверждение государем-императором, но… Скажу без ложной скромности, мое недолгое руководство Черноморским флотом и Южной армией приучило господ адмиралов и генералов к самостоятельности и необходимости брать на себя ответственность. И вот теперь эти семена дали всходы!

В Самсуне, Фассе, Орду и родине черешни — Кересунде (в честь которого вообще черешня и названа) при поддержке линкоров и фрегатов были одновременно высажены десанты. Самсун был выбран в том числе и потому, что именно там проходила старая дорога из Каппадокии. Серьезной обороны в тех местах просто не имелось, если не считать, конечно, за таковую несколько устаревших еще в середине прошлого века крепостей и фортов, со старыми, малокалиберными орудиями.

Так что когда на их древние стены обрушились залпы бомбических пушек русских линкоров, турецкие артиллеристы, или как их еще называют — топчи — не стали изображать из себя героев и разбежались, бросив свои позиции. Заметив столь спешное отступление своих товарищей, вслед за ними потянулась и пехота. Причем, ни те, ни другие не смогли опередить своих офицеров и начальников, из-за чего большинство указанных населенных пунктов оказалось захвачено без серьезного сопротивления.

Тем временем, подошедшие прямо к портовым причалам транспорты начали выгружать основные силы десанта, состоявшие из пехотных и кавалерийских частей Крымской армии, а также артиллерии. Оказавшись на берегу, они быстро заняли брошенные турками укрепления, после чего, не теряя времени, двинулись дальше и нанесли одновременный удар по растерявшемуся противнику на протяжении от Самсуна до Керасунда.

Совершенно не ожидавший ничего подобного Омер-паша оказался в сложной ситуации. Ставка его на то время располагалась в небольшом городке Триполи к западу от Трапезунда. Сколько-нибудь значимых резервов для организации немедленной контратаки под рукой не имелось. Больше того, не было и особой надежды, что его аскеры смогут противостоять русским в обороне.

Поэтому, как только турецкий полководец осознал, что его войска зажаты в классические клещи, то не стал дожидаться катастрофы и приказал пробиваться на юг через горные перевалы, бросив большую часть припасов и артиллерию.

Впоследствии многие военные теоретики утверждали, что решение об отступлении было ошибкой, что силы высадившегося десанта были не велики, а начавшийся вскоре шторм помешал бы русским его снабжать, и прояви османы хоть немного выдержки, то смогли бы превратить свое поражение в грандиозный триумф, но… История не терпит сослагательного наклонения!

Отступление, а скорее, бегство Омер-паши окончательно сломило решимость защитников Карса. Осознав всю бессмысленность сопротивления, испытывая острую нужду в продовольствии и страдая от жестокой эпидемии холеры, они выбросили белый флаг. В плен сдалось 18 500 человек гарнизона вместе с британским и турецким командованием, 12 пашей и 665 офицеров. Трофеями стали 136 орудий, 27 000 ружей и большие запасы снарядов и пороха.

Успех открыл для армии Муравьева возможность двинуться к Эрзуруму, благо, город по самой природе своей был мало приспособлен к обороне, особенно по сравнению с естественной крепостью Карса. Оставалось совсем немного, чтобы окончательно сломить решимость османов….

— Ты видел! — не скрывая восторга, кричал мне брат, тряся зажатой в руках реляцией. — Это победа, Костя! Ты понимаешь, победа!

— Дай-ка, посмотрю, — взял я в руки бумагу и, продираясь через бесконечные казенные обороты, принялся читать.

На первый взгляд все выглядело весьма не дурно, но на окончательное одоление супостата все-таки не тянуло. Хотя, его величество можно понять. Меня ведь там не было, а значит, сияние славы целиком и полностью достанется государю-императору. Ну и немножко Корнилову с Липранди.

— Что ж, поздравляю, любезный братец. Твое царствование определенно приумножит славу отечества и…

— Это еще не все! — лицо Сашки просто лучилось от самодовольства.

— Боже, ты меня интригуешь! Что еще?

— Османская империя запросила сепаратного мира с нами.

— Хм. Само по себе это неудивительно… хотя, отчего так быстро?

— Главным образом, поэтому, — еще шире улыбнулся Александр, хотя, казалось бы, куда еще больше-то?

На стол перед мной лег еще один рапорт, на сей раз от Истомина.

Оказывается, пока Корнилов с частью флота обеспечивал высадку десанта, прочие силы под командованием Владимира Ивановича появились перед Константинополем и провели там не только военную, но и политическую демонстрацию. В смысле, отправили на берег несколько плененных турецких солдат и офицеров, которые и разнесли по османской столице вести об очередном разгроме их армии.

Эффект от этой информационной бомбы превзошел самые смелые ожидания. И без того впечатленный сначала «Моонзундским», а затем и «Свеаборгским погромами» союзников молодой султан Абдул-Азиз приказал Мустафе Решид-паше срочно связаться с нашим правительством на предмет заключения перемирия.

Как и следовало ожидать, немедленно узнавшие об этом послы Великобритании и Франции попытались вмешаться и отговорить молодого султана от столь «опрометчивого» решения, не стесняясь при этом открыто ему угрожать, но, как говорится, нашла коса на камень! Разгневанный падишах приказал иностранным дипломатам удалиться и не пускать их более к себе.

— Каково? — самодовольно взглянул на меня Сашка.

— Ваше императорское величество, — изобразил я почтительный поклон, — примите мои искренние поздравления! Это не просто успех, а не побоюсь этого слова — триумф!

— Спасибо.

— Кстати, ты меня только за этим позвал?

— Нет, конечно! Нам необходимо срочно составить список условий, которые мы выставим османам и… слава Богу, что ты еще не отбыл. К слову, может, теперь в этом походе нет надобности?

— Вот уж нет. Теперь он необходим куда сильнее прежнего. Скажу больше, его следует предпринять как можно раньше. В идеале еще вчера! Чтобы наши европейские друзья не успевали реагировать на новые вызовы.

— Хорошо. Но давай вернемся к нашим баранам, то есть туркам, — пошутил брат. — Пока не явился Горчаков, хотел бы выяснить твое мнение по этому вопросу. Не следует ли выставить османам щадящие условия, чтобы не ранить чрезмерно их самолюбие?

— Ни в коем случае!

— И почему же?

— Видишь, Саша. Будь Османская империя хоть сколько-нибудь самостоятельна, я бы первый согласился с этим великодушным предложением. Но к несчастью, это и близко не так. Помяни мое слово, Наполеон с Викторией ни при каких обстоятельствах не позволят Абдул-Азизу выйти из игры. Не останавливаясь даже перед его смещением, как это произошло совсем недавно с несчастным Абдул-Меджидом.

— Ты думаешь?

— Я знаю! Посему предложить с самого начала умеренные требования будет значить поставить себя в уязвимое положение. Так что требовать надо как можно больше! В крайнем случае, будет что уступить.

— Хм, — задумался на мгновение Александр. — А мне нравится эта мысль! Полагаешь, сработает?

— Может, и нет, но попробовать в любом случае стоит.

В этот момент нам доложили о прибытии канцлера, и император повелел его впустить. Судя по выражению лица Александра Михайловича, он если не знал о случившемся во всех подробностях, то определенно догадывался о новостях и сейчас напряженно обдумывал варианты. А еще ему очень не нравилось мое присутствие, и он, похоже, в первый раз пожалел, что как мог, противился нашей экспедиции к Зунду. Будь я сейчас в море, завзятому интригану и дипломату пришлось бы куда легче, но…

— Добрый день, ваше императорское величество и ваше императорское высочество, — с придворным изяществом поклонился Горчаков.

— Присаживайся, друг мой, — милостиво кивнул ему Александр, указывая на удобное кресло подле стола. — Есть неотложное дело, которое нам надобно обсудить.

— Всегда рад служить вам, государь. Но прежде хотелось бы узнать, о чем речь?

— Корнилов с Липранди крепко побили турок, — принялся вводить в курс дела своего канцлера император. — Муравьев взял Карс и угрожает Эрзеруму. Султан Абдул-Азиз выгнал французского и британского послов и просит мира!

На губах главы министерства иностранных дел на какое-то мгновение появилось и тут же исчезло нечто вроде легкой улыбки, но это было единственным проявлением эмоций, которое он себе позволил.

— До меня дошли вести о новых успехах нашего оружия, — тщательно выговаривая каждое слово, заметил Горчаков. — И я рад поздравить ваше величество…

— Благодарю, Александр Михайлович, — прервал его излияния брат. — Однако же давай оставим торжественные речи на потом, а нынче, не теряя ни минуты времени, составим предварительные кондиции для мирного договора.

— Желание вашего величества как можно скорее покончить с этой войной понятно и благородно, но отчего же такая спешка? Великодушно прошу меня простить, но ненужная торопливость может привести к оплошностям, которые в свою очередь будут иметь последствия. Впрочем, как угодно… султан уже обратился с просьбой о перемирии?

— Нет, но о его желании известно из самых надежных источников!

— Боюсь, одного желания Абдул-Азиза может оказаться недостаточным. Англия с Францией не позволят ему покинуть поле боя, — задумчиво заметил канцлер, после чего перевел взгляд на меня. — Ваше высочество не согласны со мной?

— Отчего же. Именно это я сказал буквально за минуту до твоего прихода. Кстати, Александр Михайлович, я же просил наедине обращаться ко мне без лишних церемоний. Тут ведь все свои, не так ли?

— Простите, Константин Николаевич, трудно мне к новым порядкам привыкать…

— Messieurs, revenons à nos moutons! — немного нетерпеливо воскликнул император. [2]

— Я всего лишь хочу предостеречь вас от завышенных ожиданий. Как бы мы или его султанское величество не желали скорейшего наступления мира, он никак не может случиться без учета мнений Парижа и в особенности Лондона.

— Это так. Однако же в европейских столицах есть и противники войны. Узнав о мирной инициативе турок, ради которых англичане с французами и вступили в эту войну, они только укрепят свои позиции, не так ли?

— Пожалуй, вы правы, — покивал канцлер. — Но, боюсь, что одних намерений для этого недостаточно. Когда будет заключено перемирие?

— Э… — растерялся брат и посмотрел на меня, словно ожидая поддержки.

— Во-первых, любезный Александр Михайлович, — начал отвечать я, — к нам за перемирием еще никто не обращался. Сами же мы по понятным причинам просить его не станем, ибо это продемонстрирует не миролюбие, а слабость, чего мы допустить никак не можем. Второе прямо следует из первого. Пока у нас не просят мира, надобно продолжать наступление, чтобы правительство Абдул-Азиза четко понимало, каждый лишний день войны будет лишь усугублять его положение.

— Вы ведь не на турок в поход собрались? — вздохнул канцлер. — Боюсь, появление в Зунде вашей эскадры укрепит у союзников партию войны, а не мира.

— Можно и на турок, — ухмыльнулся я. — Раз уж Наполеон увел свои броненосцы с Босфора, появляется возможность высадить десант прямо в Константинополь.

— Ты серьезно? — ошарашенно посмотрел на меня брат.

— Нет, конечно. Такое союзники точно не оценят. Поэтому давайте вернемся, как ты сказал, «к нашим баранам». Кавказская армия продолжает давление на Эрзерум. Черноморский флот на Синоп, а при возможности и на болгарское побережье. И не будем останавливаться до той поры, пока у нас официально не попросят мира.

— Как вам будет угодно, — развел руками Горчаков, и мы принялись за работу.

Предварительный набросок наших кондиций заключал в себе несколько положений. Первое. Все, что занято на сегодня — наше без обсуждений. Второе. Турция обязуется обеспечивать нашим военным и коммерческим судам свободный и беспошлинный проход через проливы и свои воды. Третье. Запрет на проход военным кораблям третьих стран.

Против этих условий возражений не последовало, а вот три следующие, выдвинутые мной, собеседников удивили не на шутку. Четвёртый пункт требовал передачу нам Добруджи. Пятый — исключительные экономические права в Зонгулдаке, а шестой — предоставление нам базы на побережье Египта в Порт-Тауфик.

— Прости, — непонимающе посмотрел на меня император. — Но зачем нам все это?

— Места богатые, — пожал я плечами.

— В Зонгулдаке? — изумился брат и обменялся растерянными взглядами с канцлером. — Кстати, а где это?

— Вот, — показал я на карте. — По некоторым данным вокруг этого городишки находятся крупные месторождения угля.

— А если нет?

— Да и черт с ним!

— Хм. Кажется, я понимаю, — задумался Горчаков. — Так у нас появляется место для маневра и повод для торга. Но что если они уступят. Будем заниматься там изысканиями?

— Вот еще! Продадим концессию, да и дело с концом. У нас своих неосвоенных богатств на десять жизней хватит.

— Положим, что так. А Добруджа?

— Удивляюсь я вам, милостивые государи… Это же устье Дуная. Обладая им, мы будем держать за горло добрую половину Восточной Европы!

— Вена будет против! Она ведь и сама претендует на Дунайские княжества, не говоря уж о том, что их территория сейчас занята войсками Франца-Иосифа.

— Тем больше поводов вышвырнуть австрияков оттуда!

— Может быть, лучше потребовать предоставления объединения княжеств и признания их последующей независимости?

— Правильно! Им независимость, а нам Добруджу.

— Но зачем?

— Затем, что паровозы надо давить, пока они чайники! — в сердцах выпалил я и только по выпученным глазам собеседников понял, что сморозил что-то не то.

— Объясняю, — вздохнул я. — Объединение княжеств в единое государство практически неизбежно, но тогда у нас в Черноморском регионе появится новый игрок, причем, с большой долей вероятности, недружественный.

— Но почему?

— Да потому! Объединения хотят, прежде всего, националисты, а им рано или поздно понадобится все, что хоть как-то можно притянуть к новорожденной Румынии, включая нашу Бессарабию. Сами они ее, конечно, отнять не смогут, а значит, будут активными участниками всех направленных против нас коалиций. Поэтому пусть это государственное образование будет слабым и зависимым от России.

— Как-то все сложно, — поморщился император. — Может быть, проще потребовать контрибуцию?

— Бог мой, как я мог забыть… Конечно же, десять миллионов франков в течение пяти лет! Александр Михайлович, запиши, чтобы не забыть ненароком.

— А ты тем временем расскажи, на кой черт тебе понадобился этот самый порт… как его?

— Тауфик, — любезно подсказал я.

— Да-да. Так для чего он тебе нужен?

— Кажется, я понял, — отложил в сторону перо Горчаков. — Канал в Красное море?

— Точно!

— Вы о чем? — непонимающе посмотрел на нас император.

— Все просто, ваше величество, — устало улыбнулся канцлер. — Канал между Средиземным морем и Красным даст кратчайший путь в Индию. В этом проекте, так или иначе, будут заинтересованы многие, включая, разумеется, наших нынешних противников. Причем, как раз их интересы противоположны, что практически неминуемо приведет к разрыву… Н-да, недооценил я вас, Константин Николаевич. Такая блестящая комбинация!

— Но ведь Египет практически независим от Порты. Как разрешение султана поможет устроить нам порт в тех местах?

— Как говорят у нас в народе, будет день — будет и хлеб. С этим мы разберемся позже. Сейчас же главное, что Наполеон может стать нашим союзником… или наоборот.

— Этого допустить никак нельзя! — испугался Саша.

— Не беспокойтесь, ваше величество. Это ведь только предварительные условия, не так ли? Если все пройдет удачно, вчерашние союзники окончательно рассорятся, а если нет, мы сможем отказаться от этого требования без всякого ущерба для чести и интересов России.

— Я тоже так думаю. Демарш Наполеона с отзывом броненосцев прямо-таки приглашает нас к танцу. Так почему бы не ответить тем же, так сказать, в темпе вальса?

— Мне кажется, — облегченно вздохнул император. — Нам следовало бы сделать ответный шаг. Быть может, отпустить принца Наполеона, взяв с того подписку о неучастии в войне?

— Полагаю, император Франции оценит подобный жест, — согласился канцлер.

— Что скажешь? — обратился ко мне брат. — Все-таки твой пленник?

— Вы знаете… а я не против! Больше того, это надо было сделать сразу после того, как Наполеон убрал из Босфора свои броненосцы. Впрочем, сейчас еще не поздно. Пусть англичане думают, что мы уже сговорились!

— А ты коварен! — засмеялся император.

— Есть немножко. Надо будет только соблюсти приличия. Объявить, что принц нуждается в лечении.

— Может, в таком случае, освободить и двоюродного брата королевы Виктории герцога Кембриджского? — осторожно поинтересовался Горчаков.

— Ни в коем случае! Только за реальные уступки. К тому же здоровью Георга Адольфовича ничего не угрожает. Кроме, разве что, алкоголизма. Но для англичан и ганноверцев это, скорее, норма.

Последние мои слова были встречены общим смехом. И царь, и канцлер имели свои причины недолюбливать жителей Туманного Альбиона, даже если те были родом из Германии.

— Кстати, Александр Михайлович, а каковы настроения в Лондоне? Вы ведь получаете новости…

— Разве что через третьи руки, — вздохнул Горчаков. — Боюсь, что сейчас самым информированным лицом в Петербурге является небезызвестный господин Трубников. Но он в первую очередь докладывает Константину Николаевичу…

Тут наш канцлер был прав. Глава Русского Телеграфного Агентства держал руку на пульсе, собирая все возможные сведения. По его словам, происходили подчас весьма жуткие истории. Политическое противостояние выплеснулось со страниц газет на улицы. Каждый день проводят новые манифестации, подчас с противоположными требованиями, и когда противники встречаются, нередко происходят стычки. Особенно усердствовал некий журналист по фамилии Маркс…

— Как? — удивился я, услышав знакомую фамилию.

— Карл Маркс. Родом из Германии. Постоянных доходов не имеет, но при этом не бедствует. Так вот, означенный господин буквально исходит желчью и критикой во все стороны, проводя детальный анализ и не находя причин поражений Англии, кроме как от непроходимой некомпетентности ее высшего руководства. Если после «Свеаборгского погрома» правительство Пальмерстона еще как-то пыталось выживать, то новости об очередных успехах русской армии и флота в Азии и слухи о предстоящем выходе Турции из войны его похоронили окончательно. Виктория приняла отставку кабинета, и к власти пришли те, кто хотя бы на словах желает договориться с русскими…

Впрочем, новое правительство меньшинства в лице лидеров консерваторов лорда Эдварда Смит-Стенли, 14-го графа Дерби, ставшего премьер-министром, и Бенджамина Дизраэли, получившего пост канцлера казначейства, ничем принципиально не отличалось от либералов…

И вот теперь мы с сыном на моем флагманском «Константине» движемся навстречу судьбе. Кроме него в мою эскадру входят все боеготовые линейные винтовые корабли и фрегаты, пять броненосцев, включая спешно отремонтированный трофейный «Трасти», тянущие их буксиры, а также несколько колесных пароходов с припасами.

Кокрейн со своими недобитками все еще сидит в Копенгагене. И выбить его оттуда — архиважная задача! Нам предстояло пройти 650 морских миль. При среднем ходе в 6 узлов это четверо с половиной суток. Выходим утром, стало быть, если ничего не случится форс-мажорного, придем ночью. И свалимся на британцев как снег на голову.

[1] Наименование Лейб-Атаманский присвоено Донскому Атаманскому Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полку 18.02.1855. Лейб-Гвардейским он станет в 1859.

[2] Messieurs, revenons à nos moutons — Господа, давайте вернемся к нашим баранам (франц.)

Глава 3

Смена правительства в Лондоне, и неизбежно наступившая после этого события чехарда в министерствах не могли не отразиться и на Адмиралтействе. Ушедших в отставку лордов и адмиралов сменили новые персоны, совсем не торопящиеся принимать дела и брать на себя ответственность в случае возможных неудач.

Стоит ли удивляться, что Балтийская эскадра оказалась в подвешенном состоянии? Никто не знал, что случится дальше. Одни полагали, что скоро придет приказ возвращаться в родные воды, как это случилось с немногими уцелевшими французами. Другие, напротив, ждали подкреплений и, конечно же, нового командующего на место потерпевшего неудачу лорда Кокрейна.

Однако дни шли, но ничего не происходило. Адмиралтейство и правительство многозначительно молчали, а сэр Томас Кокрейн, он же 10-й граф Дандональд, он же маркиз Мараньян вот уже две недели после того, как его некогда могущественнейшая в мире эскадра пришла в Копенгаген и встала на якоря в Датских проливах, беспробудно пил.

Горечь поражения, а самое главное, неспособность хоть что-то противопоставить русскому гран дюку Константину травили просоленную и продубленную всеми ветрами душу старого пирата.

Единственное сколько-нибудь внятное указание, полученное им после прибытия в Датские воды, гласило: «всеми силами удерживать проливы от русских». А вот как это сделать, если Черный принц явится со своими броненосцами, лорды Адмиралтейства как-то не подумали… Судя по всему, высокие чины в Лондоне просто не желали видеть эскадру в Британии, оттягивая, насколько возможно, предстоящие разбирательство и суд.

Но главной причиной, по которой Кокрейну так и не нашли замену, стало отсутствие желающих занять его пост. Омывающие Россию воды уже успели стать могилой для многих британских моряков, а некоторым адмиралам и вовсе стоили карьеры. Причем, одни, как Нейпир, пытались оправдаться, выступая перед прессой. Другие же, как Дандас и Лайонс, томились в плену, развлекая своим гордым видом обывателей Казани, Твери и Вологды.

Остальные же, заслуженные адмиралы и кэптены, проявив свойственный их нации здравый смысл, соглашались на любые вакансии на Богом забытых станциях в Вест-Индии или Юго-Восточной Азии, лишь бы подальше от негостеприимных русских берегов.

Поэтому сэр Томас, не обращая ни малейшего внимания на протесты из Копенгагена, продолжал торчать в датских водах, готовясь к появлению своего противника. Ведь если хорошо подумать, угловатые русские уродцы не могу похвастаться ни большой дальностью хода, ни сколько-нибудь приличной мореходностью. Из-за чего добраться до Зунда им будет совсем не просто. А стало быть, если принц Константин и приведет сюда свою эскадру, то это, скорее всего, будут обычные линейные корабли или фрегаты. И тогда Кокрейн сможет вернуть зарвавшемуся юнцу все, что задолжал!

А пока, в редкие периоды просветления между хересом и бренди, прославленный адмирал брал в руки перо и принимался за работу над отчетом, посвященным обстоятельствам недавних сражений. Писал, потом перечитывал, черкал, рвал проклятую бумагу и снова хватался за неприятную работу, изливая желчь на лордов Адмиралтейства, не сумевших подготовить британский флот в срок и позволивших русским разбить его по частям, кораблестроителям, умудрившимся сделать новые броненосцы специальной постройки менее маневренными и надежными, чем уродливые переделки Черного принца.

Потом приходило понимание, что обнародовать этот документ ему просто не позволят, и рука, словно обретя собственную волю, тянулась к бутылке, и все возвращалось на круги своя. Так было и в ночь на пятое сентября года 1855 от Рождества Христова. Ничто не предвещало беды, разве что как-то уж очень настойчиво и отчаянно кричали носившиеся над волнами чайки.

То, что я собираюсь нанести визит засевшему в Датских проливах Кокрейну, знали многие. Увы, сколько-нибудь эффективной контрразведки в нашем богоспасаемом отечестве практически нет, а потому шпионы действуют не просто свободно, а даже я бы сказал — нагло! Большинство сановников и даже генералы с адмиралами не имеют ни малейшего представления о сохранении военной тайны, а потому метут языками направо и налево, ничуть не заботясь, что неосторожно вылетевшие слова могут достичь ушей слуг или иностранцев.

Так что удержать сведения о предстоящем выходе в секрете не нашлось ни малейшей возможности. Но тут мне на помощь пришел опыт будущего. Если информацию нельзя утаить, нужно просто скрыть ее под ворохом дезинформации. Поэтому была назначена не одна, а пять дат предстоящего выхода. А в обществе бурно обсуждались как наряд сил, так и предстоящий маршрут. В частности, было заявлено, что прежде чем отправиться к Зунду, моя эскадра заглянет в Стокгольм, Мемель, Данциг и Бог знает куда еще, чтобы произвести демонстрацию победившего флота.

Кроме того были запущены перекочевавшие не без помощи Российского телеграфного агентства в европейскую прессу слухи о плачевном состоянии механизмов наших броненосцев. Дескать, криворукие русские механики пережгли котлы и угробили машины, вследствие чего их хватило ровно на один бой, а теперь они не более чем груда плавучего металлолома.

Еще одной придумкой Трубникова стал фальшивый пожар на приведенном в Петербург «Трасти». То есть сначала его показали публике, а потом из трюма повалил густой дым, и трофейный броненосец спешно отвели в море, после чего его никто не видел. А чтобы весть о случившемся быстрее распространилась, демонстративно конфисковали тираж пары столичных газет, собиравшихся опубликовать новость об этой катастрофе, и даже оштрафовали редакторов.

Стоит ли удивляться, что новость распространилась со скоростью лесного пожара и в самом скором времени достигла европейской прессы? Сообщалось, что пожар устроили английские моряки из числа пленных, сначала вызвавшихся помочь своим победителям, а потом ценой своей жизни уничтоживших столь ценный трофей.

Особенно злорадствовали в Британии, на все лады прославляя героев — бесстрашного кэптена Александра Смоллетта, судового механика Девида Ливси и совсем еще мальчика — юнгу Джима Хокинса [1].

Скажу больше, в кампанию по дезинформации включился даже мой августейший брат, доверительно сообщивший нескольким обладавшим весьма своеобразной репутацией придворным, что великий князь Константин вовсе не желает рисковать своей репутацией победителя союзников и весь этот предстоящий поход — не более чем фарс, призванный напугать противника.

Вместе с этим постоянно устраивались выходы, как отрядов, так и отдельных кораблей в море для учений, испытаний и тому подобных мероприятий. Так что когда одной прекрасной ночью моя эскадра покинула Кронштадт, это не то чтобы осталось незамеченным, но не вызвало никакого ажиотажа. По странному стечению обстоятельств выход совпал с целой серией неисправностей на телеграфных линиях, из-за чего сообщение Петербурга с Европой практически полностью прекратилось.

Чтобы исключить обнаружения нейтралами и практически неизбежной после этого огласки, вокруг главных сил, состоявших из линейных кораблей и идущих на буксире броненосцев, кружились дозоры, перехватывавшие все встречные суда не исключая рыбачьих и заставлявшие идти за нами следом.

Без неизбежных на море случайностей, конечно, не обошлось, пару раз лопались буксирные концы, случались неполадки в машинах пароходов, но в целом наш почти пятидневный переход прошел без особых происшествий. Намеченную скорость в 6 узлов выдержали, обнаружения противником и нейтралами избежали. В общем, как говорит воспитатель моего сына — грех жаловаться!

К слову сказать, весь этот путь я проделал, находясь рядом с Николкой. Общение с мальчишкой неожиданно доставило мне много удовольствия. Он, разумеется, совсем еще ребенок, но при этом, что называется — «себе на уме». Очень рассудительный и старательный, хотя, как и большинство сверстников, любит пошалить. Офицеры и команда его обожают, чем он без зазрения совести пользуется.

На корабле только что закончена приборка. Старший офицер капитан-лейтенант Свяцкий 2-й проверяет ее качество, придирчиво заглядывая в каждый уголок. Следом за ним с важным видом шагает Коля, держа в руках носовой платок. Подойдя к вычищенной до почти зеркального блеска пушке, он протирает этим платком внутренний канал ствола и, не заметив на белоснежном платке ни пятнышка, показывает его начальству.

— Вполне удовлетворительно!

— Согласен, Николай Константинович, — пряча улыбку в густых бакенбардах, хмыкает Свяцкий.

Я же тем временем предаюсь размышлениям, не забывая, впрочем, поглядывать в сторону своего отпрыска. А то, знаете ли, бывали случаи, как он ускользал от всевидящего ока и оказывался то в канатном ящике, то на вантах, что, сами понимаете, совсем не безопасно. Впрочем, сорванца в тот раз быстро обнаружили и тут же сняли.

Мысли мои, между тем, трудно назвать безмятежными. Несмотря на то, что война со всей очевидностью подходит к концу и, что не может не радовать, совсем не так как в моей истории, проблем меньше не становится. Британцы непременно затаят зло и будут делать пакости при всяком удобном случае, подтверждая известную поговорку о том, что «англичанка гадит».

Впрочем, с ними все и так ясно. Куда сложнее с французами. Наполеон III несомненно умен, но так же несомненно самолюбив. Поражения он нам не простит…

В той, никому не известной здесь истории, Францию удалось нейтрализовать только через пятнадцать лет с помощь Пруссии, объединившей под своим началом нынешнюю рыхлую и разобщенную Германию. После этого потомкам древних галлов ничего не оставалось, как обратиться за помощью к нам. По всей видимости, так случится и здесь, но… а нам точно нужна Объединенная Германия?

Как по мне, ответ на этот вопрос совсем не очевиден. Германская империя неизбежно начнет бороться за лидерство в Европе, и рано или поздно затеет ради этого войну. В том числе и с нами….

В оставленном мною будущем распространена, как по мне весьма странная идея, что в русофобии немцев в какой-то мере виноваты сами русские. Точнее, не все русские скопом, а их правительство, не пожелавшее дружить с идеологически близкой монархической Германией и заключившее вместо этого союз с богомерзкой республиканской Францией. И даже когда кузен Вилли лично прибыл в Бьёрке, чтобы предложить нам руку дружбы, «недалекий Николай» почему-то не стал его слушать. Отсюда, мол, и все ужасы второй мировой, когда озверевшие от своей национальной исключительности гитлеровцы грабили, сжигали и убивали граждан СССР и прежде всего русских.

Я сейчас не буду касаться любимого приема некоторых нечистоплотных адвокатов, на голубом глазу заявляющих в зале суда, что в изнасилованиях прежде всего виноваты не неспособные контролировать свои инстинкты бывшие жители горных кишлаков, а неразумные девушки, не понимающие необходимости советоваться с приезжими по поводу надеваемой будущими жертвами одежды.

Давайте лучше поговорим о весьма распространённой среди немцев русофобии. С одной стороны, понять ее можно. В двух самых жестоких войнах ХХ века мы с ними сражались на разных сторонах, что не могло не привести к неприязни и даже ожесточению. Да что там, когда я со своими ровесниками в детстве играл в войнушку, нашими противниками, несмотря на разгар Холодной войны, были вовсе не американцы, а как раз таки немцы (фрицы, фашисты). Вроде бы все сходится, но…

Беда в том, что на самом деле русофобия зародилась в Германии задолго до Мировых войн и Бьёркского договора. Больше того, для немцев русские всегда были людьми даже не второго, а третьего сорта, потому как второго были прочие европейцы, которым не повезло стать немцами! С их точки зрения у нас все было неправильно. Вера, обычаи и в особенности ничем не оправданное нежелание покоряться своим куда более культурным и цивилизованным соседям.

Но, как же, спросите Вы. Были ведь в Германии и русофилы, считавшие, что с Россией и русскими надо дружить? Все верно, были! Вот только русофилия их была немного своеобразной. Дело в том, что с точки зрения немцев, русские смогли построить более или менее приличное государство, лишь когда царь Петр I пригласил в свою дикую Московию немцев, которые и стали ей управлять! Дескать, какие умные туземцы, сами додумались…

Ну а потом род Романовых по мужской линии пресекся, и на русский трон примостили седалище потомки Голштейн-Готтопрской ветви Ольденбургов, то есть те же самые немцы. Неоднократно, к тому же, роднившиеся с другими германскими владетельными фамилиями. Иными словами, Россия и без того воспринималась ими как управляемое немцами пространство для колонизации, поставщик дешевых ресурсов и рынок сбыта немецкой промышленности! Представьте себе, никакой Германской империи еще нет, Бисмарк не начал заниматься политикой, а немцы уже искренне считали себя юберменьшами.

А теперь вообразите себе их разочарование, когда после революции аристократов, в том числе и имевших немецкое происхождение, изгнали. Но заметьте, и в этом случае им даже в голову не пришло, что русские стали управлять своим государством сами. Немцы решили, что принадлежащее им по праву место заняли евреи-большевики. И я сейчас не ерничаю, тот же Адольф Алоизович и все его многочисленные сторонники именно так и думали.

Но то ладно. Бог с ними, с немецкими обывателями, плохо знающими, что такое Россия, и совсем не имеющими представления о ее народе. Но может, все-таки на уровне государств лучше было дружить?

В принципе, возражений против добрых отношений с соседями нет и быть не может. Но только в одном случае, если эти соседи тоже настроены к нам дружественно. А вот этого-то как раз и не было! Как я уже говорил, немцы видели в нас зависимую территорию и искренне обижались, когда правительство Александра III проводило протекционистскую политику и защищало внутренний рынок пошлинами. И кончилось это, если помните, Первой Таможенной войной.

Но ладно, скажете Вы, мало ли что между соседями бывает. Но потом-то немцы нам помогали. Вон какие корабли строили. «Аскольд», «Новик», «Богатырь»! И угольщики их Вторую эскадру сопровождали, а потом император Вильгельм лично прибыл в Бьёрке и… ну Вы уже в курсе.

И вот тут надо чуть подробнее остановиться на личности последнего германского императора Вильгельма II, а также проводимой им политики. Так вот, если непредвзято взглянуть на все это, станет ясно, что вектор внешней политики Вильгельма менялся не реже, чем раз в два года. И чаще всего он пытался подружиться не с нами, а с Великобританией. Буквально лечь был под нее готов. Типа Вам — весь Мир, а нам, что останется (Европу). Однако хитропопые островитяне нежных порывов тевтонской души не оценили, отчего кузена Вилли и мотало из стороны в сторону.

Сегодня он хочет дружить с Россией, а завтра опять пытается договориться с Англией. Потом бросает все и поднимает на щит идею союза континентальных держав, то есть Германии, Франции и России. И в принципе сторонники у подобной комбинации есть, и ее можно развивать, но начисто лишенный терпения Вилли не может ждать. Его «гениальное» озарение не оценили? Значит, он развернет внешнюю политику на 180 градусов (а потом сделает это еще раз, предвосхитив знаменитую фразу Анналены Бербок), и так неоднократно.

Что же касается немецких угольщиков… это вы про тех, кто в критический момент отказался сопровождать эскадру Рожественского, отчего той пришлось задержаться в водах Мадагаскара, пока японцы спешно ремонтировали свои корабли?

На самом деле, угольная компания была частной, и к политике Германской империи все это отношения не имело. В конце концов, недружественная позиция правительства Великобритании нисколько не мешала ее подданным в это же самое время продавать нам новейшие дальномеры системы Барра и Струда. А вот Вторая Таможенная война, во время которой немцы выкрутили нам руки, как раз-таки показатель реальной «дружбы». Как говорится, бизнес и ничего личного.

И вот после всего этого в Бьёрке к нашему царю является кузен Вилли и на полном серьезе заявляет — давай дружить! Стоит ли удивляться, что кузен Никки его вежливо проигнорировал?

Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что наш последний царь и будущий страстотерпец Николай был гениальным политиком и управленцем. Как бы результаты его правления видны невооруженным глазом. Но и совсем уж идиотом он тоже не был, а потому прекрасно понимал, что его германский родственник крайне ненадежный партнер, и верить ему нельзя!

Ну ладно, скажете Вы. Дружить действительно не получилось, но воевать-то зачем? Ну, разгромили бы немцы еще раз лягушатников, в конце концов, тем не привыкать. Нам-то с этого что?

Как вам сказать. Через двадцать с небольшим лет примерно так и случилось. Германия разгромила Францию… и мы остались с ней один на один. Вот только Царская Россия ни разу не Сталинский СССР.

Ух, что-то мои мысли завели меня куда-то совсем уж далеко. Даже будущий Вильгельм II еще не родился, а Бисмарк всего лишь мелкий прусский политик и начинающий дипломат, которого никто всерьез не воспринимает.

Германия пока еще конгломерат из мелких королевств, княжеств и вольных городов, за преобладание в котором бьются два хищника: старая и уже довольно дряхлая Австрия против молодой по сравнению с ней Пруссией. И хотя до окончательной победы Гогенцоллернов еще далеко, лично для меня исход ясен. Хотя…

Ведь можно в принципе не допустить победы наших немецких родственников. Пусть Германия объединится, но на демократических началах. И не в империю с сильным центром, а в федеративное или даже конфедеративное государство с сильными сепаратистскими настроениями в окраинах. Или даже два. Одно на севере, с преобладающим протестантским населением, а второе южнее, с католическим. Как сказал или, точнее, скажет Франсуа Мориак — «Я так люблю Германию, что предпочитаю, чтобы их было две».

Что, если вообще запустить идею, согласно которой самодержавная монархия это удел избранной державы — России, истинной наследницы Византийской империи. А всем остальным до нее никогда не добраться, и лучше пусть они строят демократии, которые надо всячески высмеивать и порочить в глазах нашей просвещенной публики, но особенно в глазах простого народа?

Впрочем, все это будет потом, а теперь перед Россией, а значит, и предо мной стоят совсем другие задачи. Надо как можно скорее покончить с этой войной и начинать самую решительную модернизацию. Из отсталой феодальной аграрной страны она должна превратиться в мощную промышленную державу. Нам нужно развивать металлургию, машиностроение, создать из ничего химическую промышленность, не забывая при этом и о крестьянстве, начальном образовании и еще тысяче разных дел.

Какая роль в этом всем флота, спросите вы? Я отвечу, что именно кораблестроительная отрасль может стать локомотивом нашей промышленности и экономики. Да, мы не сможем строить столько же боевых кораблей, как Великобритания. Да, нам их столько и не нужно. Но эти же заводы смогут производить паровозы и вагоны, катать рельсы. Собирать сельскохозяйственные машины.

Проблем столько, что не знаешь, за что и хвататься. Причем, надежды на чиновников и купцов нет от слова совсем. Все важные отрасли придётся контролировать, иначе эти «деятели» или испортят, или разворуют. Но как это делать, ума не приложу. Вот ей богу, хоть «дзайбацу» создавай. Многоотраслевой концерн, в состав которого может входить что угодно, от сталепрокатного завода, банка и страховой компании до казино с блекджеком и шлюхами…

Сам я займу место председателя наблюдательного совета или совета директоров. А по направлениям расставим толковых из числа тех, что уже себя проявили или кого помню из прежней жизни как достойных. Остается только два вопроса. Первый — где взять столько денег? Нет, я, конечно, представитель очень богатой и влиятельной семьи, так что родное государство мне не откажет. Тем более что это не благотворительность, и от всей этой деятельности ожидается серьезная прибыль. И вот тут возникает второй вопрос, как долго мой царственный брат будет терпеть выросшего внутри государства монстра?

Ладно, до этих проблем еще надо дожить. А пока наша эскадра понемногу приближалась, как сказали бы в будущем, к территориальным водам Дании. Государству формально дружественному. Но никак неспособному защитить свой нейтральный статус от англичан.

[1] Роберт Стивенсон родился в 1850 году, а «Остров сокровищ» впервые опубликован в начале 1880х.

Глава 4

Солнце клонилось к закату, когда впередсмотрящий на мачте дозорного пароходо-фрегата «Рюрик» заметил небольшое судно, лежащее в дрейфе. Увидев русский военный корабль, неизвестные мореплаватели не сделали ни малейшей попытки скрыться, а напротив, принялись сигналить, чтобы привлечь к себе внимание. А когда «Рюрик» приблизился, попросили прислать шлюпку. Не прошло и часа, как на палубе русского фрегата оказался худощавый человек с совершенно неприметной внешностью.

— Мне сказали, что вы пожелали меня видеть, — по-французски обратился к нему капитан второго ранга Баженов.

— Неужто не признали, Александр Иванович? — с усмешкой спросил тот по-русски.

— Прошу прощения?

— Я у вас интервью брал год назад. После…

— Как же, — вспомнил, наконец, капитан. — Господин…

— Расмуссен. К вашим услугам.

— Весьма рад. Но как вы здесь оказались?

— У меня есть сообщение для его императорского высочества. Полагаю, нет надобности объяснять вам, что его нужно доставить как можно скорее?

— Так вы…

— Ну что вы. Я всего лишь скромный корреспондент «Фёдреландет».

— Фёдре…

— По-русски это означает «Отечество».

— Понятно. А где ваша шляпа? — не нашелся, что еще спросить, Баженов.

— Ветром унесло, — развел руками Расмуссен. — Я ужасно неловок.

— В таком случае, будьте моим гостем, — решил все для себя командир «Рюрика».

Хотя шпионаж и не считался в среде русского офицерства приличным занятием, Баженов решил принять старого знакомого со всей возможной учтивостью и не прогадал.

Была уже глубокая ночь, когда Расмуссен оказался в салоне генерал-адмирала на флагманском «Константине», где кроме него находился весь мой штаб, о персоналиях которого стоит рассказать подробнее, тем более что основу его составляли люди весьма известные в оставленном мною будущем.

Флаг-капитаном или, говоря более привычным языком, «начальником штаба» с недавних пор стал капитан первого ранга Николай Карлович Краббе — прекрасный моряк и толковый администратор, ставший со временем полным адмиралом и управляющим Морским министерством, под руководством которого деревянный парусный флот и был преобразован в паровой и броненосный.

Старшим флаг-офицером был назначен еще более известный моряк — капитан второго ранга Андрей Александрович Попов, создатель проектов первых русских броненосных крейсеров, броненосца «Петр Великий» и, из песни слов не выкинешь, печально знаменитых круглых «поповок». Успевший выздороветь после ранений, полученных во время Второго Синопского сражения, молодой и энергичный офицер рвался в бой. Такое желание грех было не уважить.

Так же флаг-офицерами считались командир «Константина» Беренс и, конечно же, мой бессменный адъютант Федор Юшков. Должность флагманского штурмана исправлял успевший, несмотря на молодость, стать известным картографом лейтенант Павел Назимов.

Еще одним членом нашей коллегии стал начальник отряда броненосцев — Лихачев.

Перед тем как выйти, я подоткнул одеяло у мерно посапывающего Николки и, повинуясь безотчетному импульсу, погладил сына по голове. После чего вышел в салон, осторожно притворив за собой дверь.

— Господа офицеры, — вполголоса подал команду адъютант, и все встали.

— Сидите-сидите, господа. Обычно моего башибузука и из пушки не разбудить, но лучше все-таки не шуметь. Итак, насколько я понимаю, господин Расмуссен привез нам важные известия. Не так ли?

Услышав вопрос, журналист извлек из-за пазухи клеенчатый конверт, внутри которого оказалась весьма подробная схема проливов с расставленными на ней метками и штриховыми линиями.

— Что это?

— Красными крестами помечено нахождение главных сил англичан, — начал Расмунссен. — Некоторые их корабли сейчас на ремонте в датских портах и на карте условно не помечены. Но как только вашему императорскому высочеству будет благоугодно начать, на них немедля случатся пожары.

— Это точно?

— Более чем. Датчане не забыли 1807 год и не намерены терпеть новые унижения от заносчивых англичан.

— Что ж, прекрасно. Что это за линии?

— Маршруты британских дозоров.

— А это?

— Устроенные британцами береговые батареи.

— Понятно…

— Есть еще кое-что. Все крупные английские корабли окружены понтонами.

— Боятся минных атак? — переглянулся я с офицерами.

— Очевидно так, — хищно осклабился Попов. — Не верят, что наши броненосцы могут быстро подойти к Зунду.

— И еще, — снова подал голос Расмуссен. — Кокрейн приказал конфисковать несколько датских пароходов.

— Это еще зачем?

— Не знаю, ваше высочество. Британцы не слишком охотно посвящают датчан в свои планы. Добыть даже эти сведения оказалось совсем не просто.

— Пароходы-то большие?

— Нет. В основном буксиры.

— Хорошо. Передайте датским друзьям нашу искреннюю признательность.

— Будет исполнено!

— Что же до тебя, проси чего хочешь!

— Покорно благодарю, ваше императорское высочество, но не за награды служим.

— Знаешь, брат, — внимательно посмотрев на разведчика, заметил я. — Хоть и говорят, что за Богом молитва, а за царем служба не пропадают, ты все же не мешкал… ну да ладно, не просишь, я сам решу, как тебя наградить. А теперь ступай.

— А этот Расмуссен и впрямь журналист? — осторожно поинтересовался не отходивший от меня ни на шаг Юшков.

— Угу, — хмыкнул я. — Акула пера, только в штатском. — Но видя, что Федор не понял шутки, махнул рукой и вернулся в салон.

— Какие будут предложения, господа? — спросил я у штабных.

— Раз англичане опасаются только шестовых мин, следует атаковать их броненосцами.

— Уйдут, — покачал головой Краббе.

— Не успеют. Им прежде надобно будет избавиться от понтонов…

Несмотря на то, что обсуждение вышло бурным, я в нем почти не участвовал. Пока члены моего штаба до хрипоты спорили, распределяя силы для предстоящего боя, я все пытался понять, что меня беспокоит, и никак не мог найти ответ. И только когда подчиненные сумели выработать предварительный план, в голове будто молния сверкнула.

— Господа, кто-нибудь может мне объяснить, на кой черт Кокрейн конфисковал у датчан пароходы?

— Да мало ли, — переглянулись штабные. — У Свеаборга британцы потеряли практически весь свой плавучий тыл. Вероятно, эти суда нужны им для снабжения…

— Или чтобы сделать из них брандеры! — воскликнул Лихачев.

— Что?

— Вы это серьезно? — удивился Краббе.

— Вполне.

— Собственно говоря, почему нет, — задумчиво заметил Попов. — Оружие это хоть и несколько устарело, но остается вполне действенным. Если помните, господа, мы и сами вполне успешно применили его у Евпатории.

— Просто там у нас не было новейших шестовых мин!

— А у англичан их нет до сих пор!

— Согласитесь, господа, непривычно видеть Великобританию отстающей? — улыбнулся я. — Между тем, ничего технически сложного в шестовых минах нет. Единственное, что островитяне пока не могут повторить, это их начинка. Уж не знаю как, но нам до сих пор удается держать в тайне рецепт приготовления динамита. Но в принципе, можно обойтись и порохом.

— Так почему же они до сих пор их не применили?

— Очень интересный вопрос, господа… а сами-то как думаете?

— Самые удачные минные атаки происходили под покровом темноты и были направлены против судов, стоящих на якоре, — задумчиво заметил Лихачев. — Днем и на ходу попытки применить мины легко парировались ответным огнем и маневром.

— А как же «Петропавловск»? — азартно возразил ему Попов.

— Исключение, которое лишь подтверждает правило.

— Все верно. До сих пор мы действовали от обороны. Большую часть времени наши корабли отстаивались в хорошо защищенных гаванях, проникнуть в которые было совсем не просто. А когда противник допускал ошибку, наносили удар, после чего вновь скрывались в базах. Теперь ситуация переменилась. Мы оказались вынуждены выйти из своих бастионов, а корабли этого старого лиса Кокрейна находятся под защитой береговых батарей и прикрыты понтонами.

— Вы хотите сказать…

— Именно. Англичане ждут нас! Для сэра Томаса это последний шанс спасти свою репутацию и отплатить нам за поражение.

— И что же делать?

— Атаковать! Причем непременно днем. Главный удар будут наносить броненосцы. А линкоры с фрегатами будут прикрывать их от возможных атак.

— А это еще зачем?

— Странный вопрос. Чем наши броненосные батареи отличаются от винтовых линейных кораблей и фрегатов?

— Броней…

— А еще?

— Меньшим количеством орудий, — хмыкнул Лихачев, хорошо успевший изучить достоинства и недостатки кораблей своего отряда. — А так же худшей скоростью и маневренностью.

— А значит, минные атаки против них вполне возможны! — сообразил Краббе.

— В точку!

— Но если мы будем дожидаться рассвета, англичане смогут разгадать наш план и уйти.

— А знаете, меня бы это устроило. Представляете газетные заголовки, вроде «При виде русского флота Кокрейн позорно бежал!» и все в таком духе?

— Но откуда он мог знать, что вы станете его преследовать?

На этот вопрос я отвечать не стал, хотя разгадка была на поверхности. Не стану скрывать, хвастливые заявления прославленного адмирала задели меня и в особенности ту часть, что осталась от прежнего Константина — человека довольно-таки тщеславного и самолюбивого. Но когда он применил против защитников Свеаборга отравляющие вещества, эта неприязнь перешла в ненависть, которую не смог утолить даже разгром союзного флота. Так что в данном вопросе ваш покорный слуга немного лукавил. Бегства Кокрейна мне было мало. Я жаждал крови…

Уже светало, когда мы перестроились из походного порядка в боевой и медленно зашли в Эрессун. Наше появление, разумеется, не осталось незамеченным. С дозорных британских судов могли хорошо видеть все пять наших броненосцев, включая целый и невредимый «Трасти». И лишь после этой демонстрации вперед вышел отряд фрегатов и отогнал вражескую разведку.

Миновав расположенный на входе в пролив Копенгаген, я отослал «Рюрик» в столицу Дании с моим личным посланием к королю Фридерику VII, а заодно, чтобы проследил, не осталось ли в гавани датской столицы английских боевых кораблей. Забегая вперед, стоит сказать, что впечатленный последующими событиям король пожаловал Баженову высший датский орден — Слона, которым обычно награждались лица королевской крови или главы государств. Из ныне живущих в России такая награда есть только у меня, брата Саши, светлейшего князя Меншикова и фельдмаршала Паскевича.

Примерно через три часа неспешного хода впереди показалась английская эскадра. Кокрейн не подвел. Точно так же, как я не мог не преследовать его, он не мог уйти, даже не попытавшись дать бой. В воздухе явственно запахло порохом. И тут надо отдать английским морякам должное. Хорошо понимая, что их деревянные корабли не могут противостоять броненосцам, они, тем не менее, не дрогнули и приняли бой.

Убедившись, что никто не собирается атаковать их минами, британцы избавились от понтонов и приготовились маневрировать. Всего, если не считать фрегатов и прочей мелочи, у них имелось одиннадцать двухдечных винтовых линейных кораблей. При других обстоятельствах они представляли собой большую силу, но теперь на них надвигались строем пеленга пять броненосных батарей, за которыми находились пять наших линкоров.

Против обыкновения на сей раз я решил остаться на своем флагмане. Увы, но даже самый быстрый из моих броненосцев «Севастополь» не может дать больше семи с половиной узлов. «Константин» же под машинами смело делает больше десяти, а при попутном ветре и больше. Так что гнаться за противником на нем гораздо удобнее.

Первыми, как водится, открыли огонь нарезные погонные орудия Баумгарта. Англичане без особого успеха пытались отвечать им из Ланкастеров, но не преуспели. Впрочем, нарезных орудий на противоборствующих эскадрах было не так уж много, а потому и мы и они поспешили сократить расстояние. Поле боя, если так можно выразиться о проливе, скоро затянуло дымом, в редких просветах которого изредка появлялись то угловатые борта наших броненосцев, то развитый рангоут британских линейных кораблей.

В начале сражения из всех русских кораблей в самом незавидном положении оказался отбитый у англичан «Трасти». Не слишком быстроходный даже на фоне наших переделок, он к тому же не имел ни одной нарезной пушки. Тем не менее, командовавший им капитан-лейтенант Кострицын, переведенный с одного трофея (фрегата «Доблестный») на другой, рангом повыше, решительно повел его в бой. Лишенные мачт корабли практически не могли обмениваться сигналами, поэтому, как только началось сражение, всякое управление боем оказалось потеряно. Все командиры броненосцев были вынуждены маневрировать самостоятельно, из-за чего бой превратился в свалку.

Пройдя между «Марсом» и «Орионом», броненосная батарея дала несколько удачных залпов, нанеся своим противникам существенные повреждения, после чего… резко повернула, совершенно скрывшись при этом в пороховом дыму, и еще раз, теперь уже продольным огнем, обстреляла «Орион» с кормы. Не ожидавшие подобного маневра англичане попытались выйти из-под огня и наткнулись на «Выборг».

Не смотря на то, что его переделанный из парусника корабль был самым слабо вооруженным и тихоходным линкором нашей эскадры, командовавший им капитан первого ранга Дюгамель сумел подобраться к своему противнику на пистолетный выстрел и после залпа в упор пошел на абордаж.

Тем временем в центре начались еще более драматические события. Поначалу все шло прекрасно. Привыкшие действовать в одном строю командиры «Не тронь меня» и «Первенца» сумели прорезать вражеский строй. Голенко при этом в очередной раз попытался таранить противника, но оказавшийся «Виктором Эммануилом» вражеский линкор сумел увернуться.

К сожалению, продвинутое вооружение броненосцев сыграло с нашими кораблями злую шутку. Обладавшие избыточной мощностью нарезные снаряды дырявили британские корабли насквозь, частенько разрываясь уже за бортом противника. Поэтому повреждения их оказались вовсе не так велики, как этого можно было ожидать. Не повезло только названному в честь изобретателя паровой машины «Джемсу Уатту». Угодивший в него снаряд тоже не разорвался, однако, он пробил ему один из котлов, лишив окутавшийся клубами пара линкор хода.

Правильно оценивший ситуацию Лихачев тут же направил свой броненосец на таран, и буквально через несколько минут массивный чугунный бивень «Не тронь меня» вспорол толстую обшивку британского корабля. Грохот выстрелов, крики ужаса и треск ломающихся деревянных конструкций слились в одну ужасающуюся какофонию. Казалось, еще несколько секунд и все будет кончено, однако случилось непредвиденное. Вонзившийся в корпус вражеского корабля таран застрял, и русский броненосец, несмотря на все усилия его машинной команды, никак не мог отойти в сторону.

Тем временем опомнившиеся английские моряки с отчаянием обреченных бросились на абордаж. Вооружившись всем, что попалось им под руку, британцы один за другим перепрыгивали на наш корабль. Многие при этом переломали себе ноги и, соскользнув с покатых бортов, падали в воду. Остальные же, оказавшись на палубе столь непривычного корабля, попытались проникнуть внутрь.

Одни начали вскрывать ведущие на верхнюю палубу люки, другие попробовали пролезть сквозь находящиеся у самой воды артиллерийские порты. Но наиболее отчаянное положение сложилось у боевой рубки. Захлестнувшие русский корабль враги пытались поразить ее защитников сквозь амбразуры, несколько самых отчаянных забрались на крышу. Оказавшийся в западне вместе с двумя матросами Лихачев поначалу пытался отстреливаться из револьвера, но когда нападавших стало слишком много, приказал своим подчиненным спуститься вниз, после чего последовал за ними и задраил за собой люк.

Захватившие рубку британцы вскоре сообразили, что не сумеют пробраться внутрь корабля, после чего принялись крушить амбрюшоты и крутить штурвал. К счастью, последний не имел связи с рулем, а потому перехватить управление им не удалось.

Тем временем надрывающиеся машины сумели-таки вырвать свой корабль из смертельных объятий гибнущего противника, и «Не тронь меня» медленно, дюйм за дюймом, подался назад, после чего ему удалось отойти. В отрывшуюся пробоину «Джеймса Уатта» тут же хлынула морская вода, после чего обреченный корабль сначала лег набок, а затем стремительно ушел на дно, утащив за собой добрую половину экипажа.

Сложилась поистине парадоксальная ситуация. Потерявшие свой корабль англичане облепили верхнюю палубу вражеского корабля, но при этом никак не могли попасть внутрь. Русские же, в свою очередь, не рисковали выходить наружу и понемногу выводили свой корабль из боя.

Однако подобный оксюморон не мог длиться вечно. Скоро пятящийся броненосец вышел из клубов дыма и оказался рядом с моим флагманом.

— Папа, смотри сколько людей! — звонко закричал сумевший-таки ускользнуть из-под бдительного ока своего дядьки Николка.

— Господа, вы тоже это видите? — спросил удивленный Беренс, показывая на палубу флагмана броненосного отряда.

— Может пройтись по ним картечью? — кровожадно ухмыльнулся Попов.

— Стрелять из пушек по своим не самая лучшая идея, — возразил ему Краббе.

— Вызвать на верхнюю палубу морскую пехоту! — приказал я, одновременно перехватывая наследника и пряча его за фальшбортом.

Тут же раздались отрывистые команды офицеров, затем протяжные трели боцманской дудки, после чего раздался топот матросских сапог, и вскоре на шкафуте выстроилась полурота «аландцев» с шарпсами.

— Предложите англичанам сложить оружие…

— А если не согласятся? — зачем-то спросил Краббе, но поняв по моему красноречивому взгляду ответ, отвернулся.

Увы, мой флаг-капитан оказался прав. Разгоряченные схваткой и гибелью своего корабля британцы наотрез отказались сдаваться, а быть может, просто не поняли, что им предложили.

— Заряжай! — взмахнул полусаблей командовавший морпехами лейтенант Тимирязев. — Цельсь! Пли…

Свинцовый вихрь буквально сдул с угловатого борта броненосца добрую половину вражеских моряков. Остальные, кажется, только теперь сообразили и начали поднимать руки, но было поздно. Вошедшие во вкус ветераны Аланд и Севастополя уже перешли на беглый огонь и в мгновения ока перестреляли своих противников.

Никто даже не успел крикнуть «отставить», как от облепившей корпус «Не тронь меня» толпы осталось буквально несколько человек, спрятавшихся за бруствером или сообразивших прыгнуть в воду. Все, что смог лично я, это закрыть Николке глаза, после чего услать его в трюм, пригрозив Ермакову всеми мыслимыми карами.

Ничуть не менее драматично развивались события на левом фланге. Хотя командиры «Петропавловска» и «Севастополя» не могли похвастать умением слаженно действовать в одном строю, они тоже сумели прорвать вражескую колонну и принялись расстреливать корабли противника. Благо, большую часть их артиллерии составляли обычные гладкоствольные 68-фунтовки, наносящие своими бомбами ужасающие повреждения деревянным кораблям противника. А приноровившийся-таки к непростому характеру динамитной пушки Лисянский сумел удачным выстрелом положить мину прямо на палубу слишком близко подошедшего «Ганнибала», после чего у англичан разом пропало желание лезть на абордаж.

Однако не обошлось без накладок и здесь. Когда Клокачев слишком приблизился к датскому берегу, его «Петропавловск» тут же обстреляли береговые батареи. И хотя броня выдержала единственное попадание выпущенной вражеской мортирой бомбы, стало ясно, что от суши надо держаться подальше.

К сожалению на этом неприятности вовсе не закончились. Пока русские и британские корабли, обмениваясь залпами, кружились в опасном танце, на поле брани появились новые действующие лица. Те самые пароходы, о которых говорил Расмунссен. Как выяснилось впоследствии, британцы все же не смогли повторить наши шестовые мины. По крайней мере, до той поры, пока не узнали секрет динамита. Но это случилось уже после окончания войны, а пока их «адские машины» получались чрезмерно громоздкими и неудобными. Именно поэтому адмиралтейство не стало принимать их на вооружение, так что Кокрейну пришлось прибегнуть к более архаичным решениям.

Трюмы конфискованных у датчан пароходов доверху забили датским же порохом, превратив, таким образом, эти маленькие суда в плавучие бомбы. По замыслу адмирала, в случае появления русских броненосцев, в котором он ничуть не сомневался, они должны были атаковать и уничтожить оказавшегося неуязвимым для артиллерийского огня противника. Единственное, что он не учел, оказалось нежелание его подчиненных жертвовать собой в уже проигранной войне.

Нет, среди моряков Ее величества хватало отчаянных сорвиголов, готовых поставить на кон собственную жизнь, но для этого нужна была хоть малейшая надежда на победу, а вот ее уже и не оставалось. Поэтому, вопреки традициям королевского флота, назначать экипажи брандеров пришлось не из добровольцев, а по жребию.

Результаты не заставили себя ждать. Первая атака случилась вскоре после того, как таранивший «Джеймса Уатта» «Не тронь меня» вышел из боя. На оставшегося в одиночестве «Первенца» двинулось сразу два брандера. Однако их капитаны, не желая рисковать ни собой, ни своими людьми, слишком рано приказали подчиненным сесть в шлюпки, после чего, закрепив штурвал, последовали за ними. В результате один из пароходов просто прошел более чем в полутора кабельтовых от русского броненосца, а второй и вовсе направился к «Центуриону».

Не ожидавшие подобного подвоха англичане были вынуждены сами расстрелять свой брандер. Рвануло так, что обломок грот-мачты несчастного парохода сначала взлетел в горние выси, а потом обрушился вниз, прямо на палубу британского корабля, лишь по счастливой случайности никого не убив. После этого русские артиллеристы тут же осознали опасность и без проволочек потопили прошедшее только что мимо них судно. Благо, для нарезного орудия это не составило ни малейшей трудности.

Еще несколько атак было предпринято против «Севастополя», но Лисянскому, хоть и не без труда, удалось уклониться от одного неуправляемого парохода и удачным выстрелом подорвать второй. Очередной взрыв безобидного на первый взгляд буксира окончательно убедил наших моряков в их опасности, после чего все мелкие суда, оказавшиеся в пределах досягаемости их орудий, тут же стали приоритетными целями.

Однако пока они были заняты охотой на брандеры, капитаны уцелевших британских линкоров пришли к выводу, что сражение окончательно проиграно, а значит, наступило самое время побеспокоиться о себе. Один за другим их корабли начали выходить из боя и устремились по узости Зунда к спасительному для них Каттегату и просторам Северного моря.

— Враг бежит, ваше императорское высочество! — радостно доложил мне Юшков, будто я сам этого не видел.

— Где Кокрейн⁈ — прорычал я в ответ, лихорадочно разглядывая вражеские корабли в бинокль.

— Да вот же его флагман — «Виктор Эммануил»!

— Проклятье! Передайте в машинное, немедленно дать полный ход!

— Есть дать полный ход… вы собираетесь преследовать? — едва не взвизгнул от восторга адъютант.

— Просигналить остальным — «следовать за мной»! — проигнорировав его эмоции, велел я.

Медленно набирающий ход «Константин» двинулся вперед. Вокруг нас еще продолжалось сражение. Отчаянно отстреливался от наседавших на него «Трасти» и «Выборга» лишившийся мачты и доброй половины артиллерии «Орион». «Центурион» в очередной раз увернулся от пытавшегося таранить его «Первенца». Но все мое внимание было приковано к разворачивающемуся британскому флагману.

— Ну куда же ты, сэр Томас, черт бы тебя драл во всех позах от киля до клотика⁈ — прорычал я, постепенно повышая громкость, пока, наконец, не заорал во всю глотку. — Кокрейн, бездельник! Я отучу тебя давать такие интервью!

Глава 5

Сказать, что в Копенгагене устроили для нас триумф — значит не сказать ничего. Весь город от порта и до самых окраин был увешан русскими флагами. Белыми полотнищами с косым Андреевским крестом, черно-желто-белыми имперскими, бело-сине-красными торгового флота, а также изображениями двуглавого орла. Пристань переполнена восторженной публикой, оркестры поочередно играли то гимны обеих государств, то срывались на какие-то бравурные мелодии.

Оказавшиеся в гавани датской столицы британские корабли при виде «Рюрика» не стали искушать судьбу и поспешили спустить флаги. К слову сказать, находящиеся в доках винтовой фрегат «Даунтлесс» (он же Бесстрашный 1847 года постройки) и 15-пушечный шлюп «Харриер» никто поджигать не стал, ограничившись интернированием оказавшихся на берегу экипажей. Та же судьба ждала и расчеты устроенных британцами береговых батарей. Воспрянувшие духом после разгрома английской эскадры местные власти любезно сообщили подданным королевы Виктории, что либо они сдадут оружие и согласятся в соответствии с принятыми обычаями войны считать себя интернированными, либо правительство Фредерика VII не сможет гарантировать им безопасность.

Сам король встречать меня, конечно, не стал, но послал целую делегацию во главе с премьер-министром Петером Бангом и камергером Оскаром Рердамом, выразивших всеобщий восторг и бурную радость от моего прибытия и последовавшего затем поражения британцев. Кажется, сэру Томасу удалось не просто настроить датчан против себя, но вызвать всеобщую ненависть, которую никто и не думал скрывать. Воспоминание о Кокрейне сразу испортило мне настроение, ведь еще вчера…

Надрывающий машину «Константин» никак не мог нагнать «Виктора-Эммануила». Разумеется, англичане прекрасно видели мой штандарт и понимали, кто именно преследует их флагман, но категорически не желали принимать бой. Напротив, их линкор постепенно разгонялся и расстояние между нами начало понемногу увеличиваться. Единственным способом остановить противника, было попытаться сбить ему ход из единственного на моем корабле нарезного орудия — «Баумгарта № 2» на поворотном станке. Правда для этого следовало немного изменить курс, из-за чего дистанция начала расти еще быстрей.

Самым результативным, как ни странно, оказался первый выстрел, снесший вражескому флагману одну из рей. Остальные же, хоть и поднимали высокие всплески рядом с неприятелем, так и не смогли поразить его. Между тем, вырвавшийся далеко вперед «Константин» остался совсем один. А вот британцев, помимо «Виктора-Эммануила», было еще двое: 90-пушечный «Колоссус» и 15-пушечный шлюп «Круизер».

— Ваше императорское высочество, — озабоченно обратился ко мне Беренс. — Мне кажется, в данной ситуации было бы разумнее отойти к нашим главным силам.

— Ни в коем случае!

— Но противник значительно превосходит нас в артиллерии!

— Не совсем. У них ведь нет нарезных пушек? Но ты прав, нам не нужно слишком уж сближаться. Держи их на расстоянии и долби, пока не лишишь хода. Затем подойдут наши, и можно будет поговорить по другому.

— Слушаюсь, — отозвался капитан первого ранга и отправился отдавать распоряжения.

Судя по озабоченному лицу, ему не слишком понравилась эта идея, но возражать не посмел.

— План не дурен, — едва слышно заметил Краббе. — Но что будем делать, если запоздает?

— Полагаете, командиры наших кораблей оставят великого князя один на один с врагом? — фыркнул Попов. — Воля ваша, Николай Карлович, но таких дураков среди них нет!

Судя по всему, Кокрейн и его капитаны тоже обратили внимание на изменившуюся обстановку и тут же решили взять реванш. А быть может, изначально рассчитывали на подобное развитие событий. Дальнейший бой превратился в своеобразную игру. Англичане пытались подойти ближе, чтобы взять нас в два огня, мы же в свою очередь держали дистанцию, чтобы не дать им воспользоваться своей многочисленной, но недальнобойной артиллерией.

— Вот что, братцы, — заявил я расчету нарезного орудия. — То, как вы стреляли до сих пор, никуда не годится! Где такое видано, чтобы русские артиллеристы битый час только рыбу пугали…

— Виноваты, ваше императорское высочество, — вразнобой ответили сконфуженные комендоры.

— Константин Николаевич, дозвольте мне к орудию встать? — выскочил как черт из табакерки, если так можно выразиться про хромоногого, Ермаков. — Уж я супостату спуску не дам! А за Николку не беспокойтесь, за ним Рогов присматривает!

— Изволь, братец. Попадаешь хоть раз с первых трех выстрелов, получишь красненькую!

— Не за деньги стараемся, — буркнул в ответ старый артиллерист, после чего вызверился на недоверчиво смотревших на него матросов. — Чего стоите, как хрен посреди поля! Заряжай!

Не знаю, подействовало ли обещание награды, или бывший квартирмейстер имел от природы талант, но уже второй выстрел разворотил «Виктору-Эммануилу» фальшборт. Затем попадания следовали один за другим, но ни одно из них не нанесло противнику решающих повреждений.

Между тем британцы отчаянно наседали, как будто всерьез рассчитывали взять реванш за все свои прошлые неудачи. В какой-то мере, они были правы. Захват или уничтожение моего флагмана позволил бы сгладить неудачу, да вот только ни я, ни мои люди не собирались давать им возможность поквитаться.

Главной ошибкой англичан стала попытка охватить нас с двух сторон. Мгновенно сообразивший это Беренс решительно провел «Константина» между противниками, «наградив» обоих полными залпами. Не решаясь отвечать, чтобы не повредить товарища, британские капитаны одновременно попытались обрезать нам корму и… едва не столкнулись! Мы же тем временем сумели немного оторваться и перезарядить орудия, после чего последовал новый разворот, и теперь мы снова гнались за врагами, только они на этот раз двигались навстречу нашим главным силам.

Сообразив это, Кокрейн приказал «Колосуссу» встать к нему в кильватер и преградил нам путь. Формально «Константин» практически не уступал в скорости своим визави, однако либо английские машины превосходили качеством, либо их кочегары умели быстрее поднимать пар, но все же ход и маневренность британских кораблей всякий раз оказывались хоть и ненамного, но лучше нашего.

Так что следующий маневр поставил нас в невыгодное положение. Пока мы обменивались бортовыми залпами с идущим концевым «Колоссусом», «Виктор Эммануил» пытался обрезать нам нос, чтобы накрыть анфиладным огнем. Беренс всякий раз отворачивал, отчего бой неуловимо напомнил мне печально знаменитое в нашей истории Цусимское сражение, когда флагман Рожественского был вынужден уклоняться от охвативших его броненосцев Того.

Правда, было одно весьма существенное отличие в виде имевшейся длинной руки — дальнобойной и мощной пушки Баумгарта. Очередной сделанный Ермаковым выстрел не просто продырявил вражеский корабль насквозь, а перебил ему паровую магистраль, из-за которой тот окутался клубами пара и резко сбавил ход. Воспользовавшийся этим Беренс обогнал успевшего нанести нам немалый урон противника и направил «Константина» прямо на флагман Кокрейна.

— Отлично! — сдержанно похвалил я удачно выполненный маневр, после чего повернулся к стоящему рядом Попову. — Андрей Александрович, будь любезен, распорядись передать Тимирязеву, чтобы он готовился к бою. Сдается мне, скоро он и его люди понадобятся.

Несмотря на то, что абордажи являются непеременным атрибутом схваток на море, до боевых марсов пока никто не додумался. Максимум посылают стрелков на реи и специальные наблюдательные площадки, с давних пор прозванные каким-то острословом «вороньими гнездами». Особенно любят это дело французы, хотя и другие не отстают. А вот я в очередной раз воспользовался послезнанием и приказал разместить там облегченные митральезы. Так, на всякий случай…

Морские пехотинцы тут же начали занимать свои места, готовясь к предстоящей схватке, а еще через минуту на шканцы примчался Рогов, держа в охапке портупею с револьверной кобурой и саблей.

— Возьмите, Константин Николаевич, — протянул он мне снаряжение. — А то мало ли…

— Благодарю, — усмехнулся я. — Как раз хотел послать за тобой… Кстати, господа, вы бы тоже озаботились. Боюсь, что если дойдет до дела, ваших кортиков окажется недостаточно.

— Надеюсь, ваше высочество не собирается лично участвовать в схватке? — недоверчиво посмотрел на меня Краббе.

— Сие, любезнейший Николай Карлович, не от меня зависит, — усмехнулся я. — тут уж, знаешь ли, как пойдет.

— Будьте покойны, — без улыбки заметил не первый раз оказывающийся рядом со мной в опасных ситуациях Юшков. — Без нас не обойдется.

— Ваня! — поманил я пальцем вестового. — За револьверы спасибо, а теперь дуй вниз к Николке и береги его как зеницу ока!

— Конечно, Константин Николаевич, — облегченно вздохнул матрос, вовсе не горящий желанием участвовать в перестрелках. — Нешто я без понятия? Все сделаем в лучшем виде! — и, перекрестив меня на прощание, исчез.

Я же вернулся к своим занятиям, отметив краем глаза, что ближайшие подступы к шкафуту заняли бойцы из отряда моих личных телохранителей под командой Воробьева. На душе сразу стало как-то спокойнее.

Противник, судя по суетящимся фигуркам в красных мундирах и белых блузах на его палубе, тоже готовился к схватке. Британский капитан не стал уклоняться от встречи, и скоро мы сошлись с ним борт к борту. Последние залпы прогремели уже практически в упор. Выпущенные неприятелем ядра и бомбы буквально изрешетили наш корабль, ответный огонь был ничуть не менее смертоносен, а еще через несколько минут с палубы вражеского флагмана полетели кошки, затем раздался треск ломающейся обшивки, и вскоре мы с англичанином намертво сцепились.

Английские абордажники яростно ринулись вперед, перепрыгивая со своего более высокого борта к нам на палубу. Но прежде чем эта дико визжащая волна захлестнула нас, по ней ударили митральезы с марсов. Свинцовые струи в мгновение ока скосили несколько десятков врагов, но последние оказались так многочисленны, что, казалось, этого даже не заметили.

Нападавшие рвались вперед, не обращая ни малейшего внимания на потери, но тут в дело вновь вступили морские пехотинцы из Аландской бригады. Первые ряды атакующих были изрядно прорежены из скорострельных «шарпсов», а затем начался ад рукопашной схватки.

Матросы дрались штыками, прикладами, тесаками, иной раз даже кулаками. Звенели клинки офицерских палашей и шпаг. Гремели выстрелы ружей и пистолетов. Не желавший отходить от пушки Ермаков забрался на нее сверху, отмахиваясь от наседавших противников вымбовкой. Мы с офицерами штаба оставались на шкафуте, ощетинившись в сторону неприятеля револьверами и паля во всякого, кто пытался к нам подобраться.

Наконец, нам удалось очистить палубу от нападавших и перейти на вражеский корабль. Не желавшие уступать англичане отчаянно сопротивлялись, но один за другим падали под очередями продолжавших обстреливать их митральез. Кажется, благодаря моему вмешательству, боевые марсы войдут в моду гораздо раньше, чем это случилось в реальной истории.

Поддержанные пулеметным огнем, наши моряки шаг за шагом продвигались по палубе вражеского корабля. То тут, то там вспыхивали короткие яростные схватки, звучали залпы, как вдруг наступило странное затишье.

— Что за черт? — выдохнул я, вытирая покрывшийся испариной пот.

— Константин Николаевич, вы ранены? — обеспокоенно поинтересовался Юшков.

— Кажется, нет. А что?

— У вас кровь…. Доктора!

— К черту доктора. Лучше узнайте, что там случилось?

— Британцы выкинули белый флаг!

— Что?

— Мы победили!

Некоторое время я молчал, пытаясь осмыслить случившееся. После чего задал своим офицерам вопрос.

— Где Кокрейн⁈

— Ваше высочество, — с трудом переводя дух, сообщил присланный Тимирязевым морпех. — Так что, вражеский адмирал сдаться желают! Но только вам.

— Что?

— Говорит, мол, отдам шпагу только Черному принцу.

— Почестей захотел? — скрипнул я зубами, с трудом сдерживаясь от желания отдать приказ, чтобы старого пирата без всяких сантиментов выбросили за борт. Но, бросив случайный взгляд на своих подчиненных, вдруг понял, что они подобного кунштюка нисколько не оценят. Нет, выполнить, может, и выполнят, но не поймут. Для них он сейчас просто пленный, с которым следует поступить согласно нынешним обычаям войны…

— Коли так, ведите его сюда. Иначе много чести…

Через пару минут к нам подвели сдавшихся британских офицеров во главе с самым прославленным со времен Нельсона адмиралом Великобритании. Следует отдать сэру Томасу должное. Вопреки всем обстоятельствам, старый пират вел себя абсолютно невозмутимо. Надменный взгляд, прямая спина, безукоризненно, как и подобает настоящему джентльмену, сидящий мундир. И лишь забрызганные кровью белые панталоны да немного взъерошенная прическа показывали, что адмирал сейчас не на приеме в Вестминстерском дворце.

Увидев меня, Кокрейн величественно кивнул, после чего одним движением руки отстегнул все еще висевшую на поясе шпагу.

— Вы победили, ваше императорское высочество, — протянул он мне свое оружие.

— Вы и ваши люди храбро сражались, — вынужден был ответить я, принимая оружие поверженного врага.

— Благодарю.

— В любом случае, мы наконец-таки встретились, не так ли?

— О да. Но говоря откровенно, я представлял эту встречу несколько иначе.

— Сказать по правде, я тоже.

— Лицом к лицу с оружием в руках? — криво усмехнулся адмирал.

— Что-то в этом роде…

— К сожалению, ваше высочество, я слишком стар для подобных свиданий. Тем не менее, наше с вами дело необходимо закончить…

— Какое еще дело? — удивился я.

— Вот это! — с неожиданным для столь пожилого джентльмена проворством сунул руку за отворот мундира адмирал и выхватил маленький двуствольный пистолет размером чуть больше моего дерринджера. После чего прогремел выстрел. Впрочем, как тут же выяснилось, сделал его вовсе не Кокрейн, а внимательно наблюдавший за церемонией Воробьев.

Выпущенная моим телохранителем пуля ударила старого пирата в грудь, заставив отшатнуться и выронить оружие. В глазах сэра Томаса на какое-то мгновение промелькнуло нечто вроде недоумения, после чего он рухнул на палубу и испустил дух на глазах всех присутствующих.

— Что, черт возьми, это значит? — прорычал я, машинально теребя кобуру с уже разряженным револьвером.

— Ваше высочество, — первым опомнился капитан «Виктора Эммануила». Лицо его побелело от ужаса, несмотря на въевшийся в кожу загар. — Клянусь честью, ни я, ни мои подчиненные не подозревали о намерениях сэра Томаса! Понимаю, вы имеете все основания для гнева, но ради всего святого, проявите милосердие…

— Честью⁈ Милосердия⁈ — прорычал я в ответ, с трудом удерживаясь от желания, как следует пнуть лежащее подле меня тело. — Да что ваша мерзкая нация торгашей и предателей может знать об этих вещах⁈

— Константин Николаевич, с вами все хорошо? — бочком вклинился между нами Юшков, явно опасавшийся, что я могу устроить расправу.

— Все нормально, — после недолгой паузы отозвался я. — Пленных разоружить и в трюм! Всех, кто попытается оказать сопротивление — за борт!

— Слушаюсь!

— Как ваше имя? — спросил я, немного отойдя, у пленного офицера.

— Кэптэн Джеймс Вилкокс к вашим услугам, милорд.

— Если вы и ваши люди проявите благоразумие, вам ничего не угрожает.

— Благодарю…

— Воробьев, ко мне! — потеряв всякий интерес к капитану вражеского флагмана, отвернулся я.

— Я здесь, ваше высочество, — вытянулся передо мной Василий.

— Благодарю за службу, прапорщик. Не забуду.

— Но я только унтер…

— Сказано тебе, прапорщик, значит прапорщик! — грубовато перебил его Юшков. — Поздравляю с первым офицерским чином!

— Покорнейше благодарю, — машинально ответил тот, не веря в случившуюся с ним метаморфозу.

Не знаю, на что рассчитывал Кокрейн, но одно точно. Если бы его затея удалась, мои матросы вырезали бы всех на борту «Виктора Эммануила» до последнего юнги — пороховой обезьянки. Но и теперь мне стоило немалых усилий, чтобы пресечь расправу. Британцы и сами поняли, как близко от них прошла смерть, и сдались без уговоров и ропота.

Впрочем, вскоре выяснилось, что покладистость англичан (а возможно, и коварный замысел их адмирала) была вызвана приближавшимися к нам на всех парах линейному кораблю «Вола» и фрегату «Мария». Но как бы то ни было, точка в сражении оказалась поставлена. К сожалению, пока мы дрались с вражеским флагманом, на «Колоссусе» успели поставить паруса и отойти подальше от места схватки. Капитан «Круизера» ушел еще раньше, здраво рассудив, что его не отличавшиеся большим калибром пушки не смогут оказать должной поддержки товарищам. Преследовать их никто не стал…

Я в тот момент находился в каком-то странном расположении духа. Казалось, мое желание осуществилось. Кокрейн не просто побежден, но и мертв. Более того, опозорен перед смертью. Но я почему-то не чувствовал удовлетворения. В конце концов, его эскадра и так потерпела окончательный разгром. Стоило ли гнаться за ним, рискуя собой, своим сыном, кораблем с людьми, наконец? — раз за разом задавал я себе вопрос и не находил ответа.

— Папа, что с тобой? — еле слышно прошептал пробравшийся ко мне в каюту Николка.

— Все хорошо, малыш, — вздохнул я, обнимая его.

— Мы победили?

— Да.

— И теперь никогда не расстанемся?

— Обещаю!

Стоит ли удивляться, что на встречу с королем Фредериком я взял с собой сына. К счастью, с ним все было хорошо, за исключением небольшой царапины на лбу, полученной по неосторожности. Что интересно, практически на том же месте, что и у меня. Сделанные судовым лекарем перевязки придали нам обоим до невозможности геройский вид.

— Ваш сын был с вами в сражении? — изумился король, не подозревая, что оказался, по меньшей мере, восьмым человеком, задавшим мне сегодня этот вопрос. И если поначалу отвечал серьезно, сейчас мне захотелось немного пошутить.

— В абордажной схватке он не участвовал, — скупо улыбнулся я.

— Э?

— Это правда, ваше величество, — с достоинством ответил мой отпрыск. — Все, что мне доверяют пока, это подносить порох!

К слову сказать, Николка ничуть не погрешил против истины. Вернувшийся после боя к роли дядьки Семен Ермаков и впрямь неоднократно объяснял ему обязанности орудийных номеров и даже разрешал участвовать в учениях. Так что таскать картузы с порохом ему действительно приходилось. А то, что это было не во время сражения, он с присущей ему скромностью просто не упомянул…

Стоит ли удивляться, что его величество тут же пожаловал моего отпрыска рыцарским крестом Даннеброг. После чего между нами состоялся доверительный разговор.

— Позвольте еще раз поздравить ваше императорское высочество с выдающейся победой! — начал король.

— Сердечно благодарю ваше величество за добрые слова.

— Я уже отдал приказ оказывать вашей эскадре все возможное содействие. Но быть может, есть что-то, что я мог сделать для вас лично?

— Вы и так сделали больше, чем мы могли бы рассчитывать, принимая во внимание требования нейтралитета, коим ваша страна неукоснительно следует. Поэтому я скажу нет. Небольшой ремонт для наиболее пострадавших кораблей моей эскадры, чтобы они могли без риска вернуться в родную гавань, и врачебная помощь раненым — это все, что нам нужно. Разве что…

— Слушаю вас.

— Ваше величество, я слышал, вы запросто общаетесь со своими подданными, не обременяя их требованиями соблюдать этикет. Все, что я хочу, чтобы вы оказали подобную честь и мне. Хотя бы в неофициальной обстановке. Я, знаете ли, не слишком жалую все эти придворные церемонии…

— Охотно, друг мой. Можете звать меня просто Фредериком. И в знак наших добрых отношений позвольте представить вам мою супругу — графиню Даннер.

Момент на самом деле был скользкий. За титулом графини скрывалась морганатическая супруга короля и бывшая балерина Элиза Расмуссен. Несмотря на то, что брак их был освящен церковью, придворные не считали ее настоящей королевой и старательно игнорировали. Но мне до местных заморочек не было никакого дела, а потому…

— Почту за честь!

Графиня оказалась довольно приятной сорокалетней дамой, черты лица которой еще носили следы былой красоты. Не могу сказать, что мы подружились, но неизбалованная вниманием высшего общества женщина по достоинству оценила мою галантность. А когда я на торжественном обеде провозгласил тост в ее честь, и вовсе растрогалась. Оказалось, придворные никогда этого не делали.

— Не знаю, чем заслужила ваше доброе отношение, принц, — едва не всхлипнула она. — Это потому, что вы с Фредериком родственники?

В зале повисло напряженное молчание. Дело в том, что бабушка датского короля и впрямь была двоюродной сестрой русского императора… Иоанна Антоновича! Так что да, кое-какое родство у нас определенно имелось.

— Скорее потому, что мне нравятся статьи некоего господина Рассмусена, — улыбнулся я. — Вы случайно с ним не родственники?

— Весьма дальние, ваше высочество. Говоря по чести, еще три года назад я даже не подозревала о существовании кузена. А вы читаете датские газеты?

— Иногда.

Впрочем, все это случилось позже. А пока мы с королем занялись обсуждением политических вопросов. Как и следовало ожидать, больше всего датчан интересовал так называемый «Готторпский вопрос».

Дело в том, что Пруссия страстно желала отторгнуть от Датского королевства земли герцогства Шлезвиг-Гольштейн, некогда переданные той ни кем иным, как императрицей Екатериной Великой. Семь лет назад из-за этого уже случилась война. В тот раз поддержанная великими державами Дания смогла устоять. К слову, Костя командовал в ту пору фрегатом «Паллада», участвовавшим в блокаде Прусского побережья.

— Фредерик, вы позволите мне быть откровенным?

— Это меньшее, на что я рассчитываю, Константин.

— Нравится вам это или нет, но Пруссия гораздо сильнее Дании и рано или поздно снова попытается отнять у вас эти провинции.

— Но ведь они не имеют на них никаких прав!

— И когда это кого-нибудь останавливало? К тому же, и вам это хорошо известно, немцы составляют в тех краях большинство населения. А сейчас этот народ просто охвачен национализмом.

— И что же нам делать?

— Увы, я не политик и не дипломат. А потому скажу прямо, если за вас не вступятся великие державы, дело кончится плохо.

— Раньше вы уже оказывали нам поддержку.

— Верно. Но, боюсь, что после недавних событий Великобритания не станет заступаться за вас.

— Но почему? Все, что мы хотели, это соблюдения нашего нейтралитета!

— Англичанам плевать на всех, кроме самих себя. Вы осмелились им возражать, и этого будет достаточно. На французов я бы тоже не стал надеяться. Конечно, императору Наполеону III не выгодно усиление Пруссии, но воевать за вас он не станет. Поэтому вашим единственным возможным союзником остаемся мы.

— Что вы хотите?

— Договор о взаимной безопасности между всеми Балтийскими державами. Гарантией, которой может быть военная база России, скажем, где-нибудь рядом с Килем. Держу пари, что если там появится русская крепость с сильным гарнизоном, пруссаки никогда не решатся на новую военную авантюру.

— Это официальное предложение Российского императора?

— Господь с вами, Фредерик! Я, слава Богу, не император и никогда им не буду. И у меня нет полномочий делать официальные заявления подобного рода. Это просто мое мнение как частного лица, заинтересованного в добрых отношениях между нашими странами. Я прекрасно отдаю себе отчет, что и вам лично и всему датскому народу будет не просто принять его. Но если вы возьмете себе труд посмотреть на дело непредвзято, то поймете, что это единственный шанс для вас.

— Я подумаю над этим, — вздохнул король. — А сейчас давайте вернемся к более насущным делам. Как долго вы планируете оставаться в наших водах?

— Как я уже говорил, не более чем этого потребует подготовка е безопасному плаванию. Мы вовсе не собираемся злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Ремонт вашего флагмана не займет много времени. А броненосцы, кажется, и вовсе не пострадали. Кстати, а где ваши остальные корабли? Мне докладывали, что у вас еще, по меньшей мере, четыре линкора и дюжина пароходо-фрегатов.

— О, не стоит беспокоиться. Я отправил их в небольшую экспедицию. Полагаю, они уже на месте.

— И куда же направились ваши люди?

— Да есть тут один небольшой архипелаг в Северном море…

Глава 6

За время своего существования остров Гельголанд успел побывать частью нескольких стран, прибежищем пиратов и контрабандистов, военно-морской базой, курортом и даже как-то разделился надвое, превратившись, таким образом, в архипелаг.

С началом Восточной войны правительство королевы Виктории попыталось открыть на нем вербовочный пункт, в котором предполагалось сформировать Немецкий легион для борьбы с Россией, однако случившийся меньше года назад бунт наемников, ловко устроенный Францем Киндерлингом с помощью самых смелых и рисковых из пиратов Бромми, поставил на этой затее крест.

Казармы были сожжены, склады разграблены, английские офицеры и чиновники по большей части перебиты. Навербованные в Германии солдаты, предварительно разграбив все, что оставалось целого, быстро переправились на материк и разбежались. После чего одна из самых бесполезных британских колоний пришла в полное запустение.

Бывшие завсегдатаи не горели желанием посещать разоренный курорт, местные рыбаки по-прежнему влачили жалкое существование, а английские власти о своем позоре вообще старались не вспоминать. И лишь патрулировавший окрестности острова 6-пушечный колесный шлюп «Розамунда» под началом коммандера Стива Крофтона пытался демонстрировать присутствие «Владычицы морей» в здешних водах.

Толку от этого стационера, прямо скажем, было немного. Ибо успевшие набить себе карманы на торговле награбленным гамбургские и бременские коммерсанты решили больше не рисковать и надавили на городские советы, чтобы те приняли против каперов все возможные меры. Оставшийся без поддержки адмирал Бромми пришел к выводу, что имеющейся у него славы (и денег) на оставшуюся безбедную жизнь вполне достаточно. После чего распустил свой отряд и вел тихую жизнь в купленном поместье под Бременом.

Но как часто бывало в этой войне, появление русских разрушило сложившуюся идиллию. Эскадрой, состоявшей из фрегата «Мария» и линейного корабля «Выборг», командовал командир последнего — капитан первого ранга Дюгамель. Увидев настолько превосходящие силы противника, англичане попытались ретироваться, но нарезные пушки, имевшиеся с недавних пор на всех крупных русских военных кораблях, не оставили им шансов. После чего коммандер Крофтон решил не геройствовать бесцельно и поспешил спустить флаг.

Следующими пленниками стали семидесятилетний губернатор острова Джон Хиндмарш, чудом уцелевший после восстания Киндерлинга, трое его клерков и один полицейский констебль, представлявшие собой всю британскую администрацию на островах. Отдельно от англичан, бросая на последних не слишком приязненные взгляды, стояли представители местного самоуправления.

Находившийся в прекрасном расположении духа Дюгамель обошелся с гражданскими пленниками достаточно великодушно и разрешил им покинуть остров при условии, что они обязуются не участвовать в военных действиях против России. Что же касается местных, то им было объявлено, что их жизни и имущество находятся под защитой Российского флота, в связи с чем им ничего не угрожает.

— Российская империя собирается присоединить остров? — удивленно посмотрели на грозного завоевателя немцы.

— Ну что вы, — благожелательно улыбнулся заранее проинструктированный Дюгамель. — Наш государь вовсе не ищет территориальных приобретений в Европе. Напротив, мы считаем, что немецким землям следует находиться под немецкой же юрисдикцией. Однако окончательное урегулирование этого вопроса может произойти только после заключения мира.

Заняв остров, русские соорудили из обломков казарм нечто вроде форта, в котором установили все шесть снятых с трофейного шлюпа орудий. Затем над ним не без торжественности подняли Андреевский флаг. А еще через несколько дней к нему начали подходить остальные корабли русской эскадры, конвоировавшие захваченные ими английские торговые суда, которые вместе с грузами распродавались затем на публичных торгах.

Все это, разумеется, не слишком нравилось властям вольных германских городов, положившим немало сил на обуздание каперов, но… товаров было так много, и реализовались они по столь смешным ценам, что удержаться было решительно невозможно!

Шок, случивший после двух поражений подряд, буквально парализовал Роял Нэви. Французская Атлантическая эскадра ограничилась обороной собственного побережья. Так что русские военные корабли «пиратствовали» на просторах Северного моря, практически не встречая противодействия. Пространство от Шпицбергена до берегов Бельгии оказалось просто переполнено торговыми судами союзников, ставших для наших моряков законной добычей.

Потерявшие свои корабли и товары коммерсанты бросились в страховые компании. Но если для крупных игроков это были лишь временные трудности, мелкие сразу же объявляли о банкротстве и отказывали в выплатах. Цепочка неплатежей вызвала мгновенную реакцию рынка, спровоцировавший рост цен на многие товары и прежде всего на продовольствие. А разразившая следом биржевая паника едва не смела только что сформированное правительство.

Впрочем, все это случилось несколько позже, а пока русские линейные корабли и фрегаты гонялись по всему морю за торговцами, соревнуясь между собой в количестве призов. Особым шиком считалось поймать какого-нибудь ушлого негоцианта, пытавшегося прикрыть перевозки нейтральным флагом, и уличить его в этом. Суда и товары таких прохиндеев неизменно конфисковались, невзирая на возмущенные вопли обиженных.

Относительно спокойно продолжали плавать только немцы и скандинавы, при условии, что они не станут посещать вражеских портов. Почуявшие запах прибыли германские, датские и шведские коммерсанты, разумеется, не слишком строго следовали последнему правилу, но их торговый флот был откровенно невелик, так что этой контрабандой можно было и пренебречь.

В другой ситуации все еще огромный и могущественный Роял Нэви без труда смог бы расправиться с обнаглевшими русскими и уничтожить их временную базу на Гельголанде. Однако все дело портило наличие русской броненосной эскадры. Загостившиеся в датских водах угловатые русские броненосцы в любой момент могли оставить их и появиться где угодно. Включая Дувр, Чатэм или даже Торбей! [1]

«Купцы» просто отказывались выходить в море, уверенные, что попадут в руки русских. Чтобы справиться с ситуацией, британское Адмиралтейство приняло решение срочно стянуть все доступные корабли к берегам восточной Англии и Шотландии. Этим оно оголило западное направление, зато постепенно вакханалия грабежей и захватов стала утихать. Точнее, ее масштабы начали снижаться.

Все британские газеты пестрели заголовками в стиле — «Черный принц угрожает берегам старой доброй Англии», «Русские броненосцы видели у берегов Кента», «Московиты желают завоевать Англию и уничтожить англиканскую веру» и тому подобной чепухой. К чести простых островитян следует сказать, что никто из них и не думал о капитуляции. Во всех графствах начался созыв конных отрядов йоменри и срочное формирование стрелковых ополчений из добровольцев для защиты от десанта.

К слову сказать, наши броненосцы и впрямь несколько раз покидали Копенгаген, пропадая на несколько дней из вида многочисленных обывателей, журналистов и, конечно же, шпионов, подпитывая тем самым всевозможные слухи, сплетни и газетные публикации, о которых мне регулярно докладывали люди Трубникова. Но в Северное море пока не торопились. Все же мореходность не самая сильная их сторона, а сезон штормов, что называется, не за горами.

Впрочем, возможность появления «Не тронь меня», «Первенца» и других кораблей моей эскадры у берегов туманного Альбиона была не единственным фактором, вызывавшим панику в Лондоне. Случилось еще кое-что…

Знаете, что общего у Копенгагена и Петербурга, помимо того, что оба являются столицами и морскими портами? В обоих этих городах есть гостиница «Англетер», что в переводе с французского означает «Англия». А поскольку в датской столице этот отель считается самым фешенебельным, именно в нем находилась моя резиденция во время нынешнего визита. И хотя это обстоятельство было единственной причиной моего выбора, ушлые газетчики сообщили всему миру, что так я хотел еще больше унизить своего главного противника.

Был поздний вечер. Мы с Николаем ужинали, когда окончательно ставший начальником моей охраны, но так и не привыкший к новенькому офицерскому мундиру, пошитому лучшим копенгагенским портным, Воробьев доложил о приходе Расмуссена.

— Газетчик к вам, Константин Николаевич. Ну тот самый… Говорит, дело срочное.

— Сейчас я выйду.

Со времени нашей последней встречи датский журналист успел довольно-таки сильно измениться. Вместо старого поношенного пальто — элегантный костюм. На животе золотая цепочка от часов, в галстуке заколка с фальшивым бриллиантом.

— Хотите жениться и желаете произвести впечатление на потенциальную невесту? — пошутил я.

— Важные известия для вашего императорского высочества, — не ответил на шутку разведчик и раскрыл папку с телеграфными лентами.

— Что это? — удивился я, беря в руки одну из них.

— Заголовки завтрашних газет!

«В Дублине произошла высадка десанта Сил Ирландской Освободительной Армии». Город захвачен. Опубликовано воззвание с призывом к народу «Вооружайтесь! Свободу Ирландии!»

— Началось?

— Так точно!

Главной проблемой давно планировавшейся операции являлось соблюдение полнейшей секретности. Причем не столько от врага, сколько от своих. По сути, из высшего руководства империи о ней знали только я и мой августейший брат. Более того. Никакие подробности государю императору не сообщались, поскольку не было уверенности, что он эту затею не запретит. Все же поощрять сепаратизм по нынешним временам не комильфо. Хотя сами англичане подобных вещей нисколько не стесняются.

Изначальный план был довольно прост. Найти среди ирландских эмигрантов в Америке некоторое количество решительных и патриотично настроенных людей, снабдить их оружием и высадить на «Изумрудном острове». Смогут устроить несколько диверсий? Уже хорошо. Поднимут восстание — вообще прекрасно! Ничего не получится — тоже не страшно.

Сказать по правде, большого толка от всей этой эпопеи ни я, ни немногочисленные посвященные не ожидали, и вдруг такое…

Получив новое задание, Шестаков часто вспоминал одно ставшее знаменитым высказывание великого князя: Долг всякого порядочного начальника, — сделать бытие своих подчиненных невыносимым, но при этом безумно интересным!

За генерал-адмиралом вообще водилась такая привычка. Время от времени выдавать перлы. Шутки выходили частенько резкими, подчас жестокими, но при этом весьма меткими и образными. Острое словцо моряки всегда ценили, командующего своего любили и на хлесткие шутки не обижались, тем более они всегда были к месту и за дело.

Офицеры их записывали, пересказывали в кают-компаниях между собой и от души веселились. Несколько таких высказываний друзья поведали во время нахождения в Петербурге и Шестакову.

Например, чего стоил такой пассаж: Обнаружив какой-нибудь беспорядок, как правило, тут же не стесняясь в выражениях, распекал своих подчиненных, но горе тем, кто пытался оправдываться.

— Вы только посмотрите на эту японскую трагедию, господа! Отец — рикша, мать — гейша, сын — Мойша, а они не виноватые!

Членов экипажа фрегата «Олафа» после этого иначе как японцами не называли.

Или вот еще один пример. Когда один офицер со связями при дворе умудрился на хорошо известном фарватере посадить только что полученную канонерку на мель, генерал-адмирал сокрушенно вздохнул и выдал очередной перл:

Есть люди, которые до 3-х лет головку держать не умели, все окружающие говорили вокруг, что вот-вот помрет, а они не только выжили, но и боевыми кораблями командовать начали врагам на радость, а нам — на огорчение.

Когда Иван Алексеевич выступил с инициативой создать из ирландцев небольшой отряд для диверсий в глубоком британском тылу, он даже не подозревал, куда все это может завести. В некотором роде он и сам себя ощутил персонажем одной из генерал-адмиральских шуток, что было немного обидно, но назвался груздем, полезай в кузов, а снявши голову по волосам не плачут. Только народными мудростями и оставалось утешаться…

Потому как уроженцы «Изумрудного острова», по сравнению с привычными ему по службе русскими рекрутами, оказались ребятами нервными, склочными и подчас совершенно неуправляемыми. Бесконечные ссоры, конфликты и даже драки несказанно раздражали Шестакова, но особенно бесила невозможность воздействовать на нарушителей привычными методами, вроде порции хороших линьков или крепкой зуботычины. Да что там, даже поставить разгильдяя под ружье не всегда было возможно.

Другой на его месте возможно бы отчаялся, но Шестаков принадлежал к тому типу людей, которые на это были органически не способны. Получив не просто сложную, а быть может, даже неразрешимую с имеющимися у него ресурсами задачу, он, будучи человеком образованным, припомнил еще одно знаменитое высказывание, на этот раз Рене Декарта [2], и решил разделить ее на несколько простых и потому вполне выполнимых шагов.

Первоначально в его планы входило устройство руками ирландцев какой-либо громкой акции. Вот только какой?

— А что если пристрелить, как собаку лорда Говарда? [3] — не задумываясь, предложил ему О'Доннелл.

— И чем нам поможет политическое убийство? — скептически посмотрел на своего штурмана Шестаков.

— Вам нас не понять, кэп. Ваше отечество свободно.

— Но я слышал, что местное население хорошо относится к графу Карлайлу.

— К черту этих подлых соглашателей! Вы спрашиваете, чем нам поможет его смерть? Так я скажу! Она заткнет рты предателям и трусам!

— Не думаю, что у королевы Виктории есть недостаток в лордах. Убьете одного, она найдет десяток новых. И каждый из них будет в десять раз хуже прежнего.

— Пожалуй, вы правы… но тогда нужно что-нибудь взорвать! Казарму Дублинского полка или Арсенал… Точно, давайте взорвем Арсенал! Так же как в Плимуте.

— Вот это уже лучше.

— Еще бы! Взрывчатка у нас есть, надежные люди тоже. Громыхнет так, что будет слышно даже в Коннахте [4]. И заодно оставим англичан без оружия и пороха.

— Кстати, об оружии. Как думаете, много его там?

— Хватит на целую армию!

— Так зачем его взрывать, если можно использовать для вооружения повстанцев?

— Черт подери, мне это нравится! Но понадобится уйма народа и много времени на подготовку.

— А вы куда-то торопитесь?

Этот разговор состоялся еще в России, когда экипаж «Аляски» зимовал после тяжелых боев на Белом море. Пока экипаж отдыхал, загоревшийся идеей восстания О'Доннелл не терял времени даром, вербуя среди пленных британцев своих будущих солдат. Как ни странно, в числе перешедших на их сторону оказались не только уроженцы Манстера, Коннахта или Ольстера, но и шотландцы, и даже парочка чистокровных англичан, недовольных своим материальным положением на родине и готовых рискнуть, чтобы его улучшить.

Потом их корвет вырвался на океанский простор, ведя бескомпромиссную охоту на купцов, китобоев и даже рыбаков, не пропуская никого из шедших под флагом Соединённого королевства на своем пути. Захватив очередной приз, Пат никогда не упускал возможности увеличить число сторонников, а затем в часы затишья они с Шестаковым и другими офицерами вели долгие разговоры, обсуждая детали предстоящей операции.

Несмотря на то, что число ирландцев и сочувствующих в их команде достигло четырех десятков человек, этого количества было явно недостаточно для реализации замысла. Так что основную часть волонтеров предполагалось завербовать в Северо-Американских штатах. По словам О'Доннелла, счет добровольцев сразу пошел бы на тысячи.

И тут возникал вопрос, каким образом перебросить на Зеленый остров такую массу людей? Ведь воды вокруг него просто кишели британскими дозорными кораблями. И если одинокое судно хоть и не без труда, но все-таки могло проникнуть сквозь эту завесу незамеченным, то у каравана из нескольких транспортов такого шанса не просматривалось от слова совсем.

Следовательно, нужно было найти некоторое количество небольших и по возможности быстроходных кораблей, чтобы те оказались способны незаметно перебросить в Ирландию небольшие группы вооруженных патриотов. Затем те могли бы нанести несколько точечных ударов, способных воодушевить народ и поднять его на борьбу с иноземными захватчиками.

Вопрос был лишь в том, где их взять? Ответ оказался очевиден. Захватить в качестве призов и затем не продавать с молотка, а вооружить и передать вместе с каперскими патентами американским морякам и авантюристам, преимущественно, имеющим ирландское происхождение.

Далее. Прежде чем пускаться в новое и очень опасное предприятие, следовало проверить новых сторонников в бою. Так сказать, повязать кровью. И лучшим решением было взять их собой в рейд, чтобы охотиться на британские и французские суда в Атлантике и, помимо всего прочего, заработать необходимые для осуществления главной цели средства.

Одной из основных и практически не решаемых задач было сохранение имеющихся планов в тайне. Как бы плохо ни относились ирландские эмигранты к своей бывшей метрополии, их ряды просто кишели английскими шпионами. И чтобы не решали лидеры фениев на своих бесконечных собраниях, буквально на следующий день об этом становилось известно в британском посольстве, а еще через неделю в Лондоне.

Поэтому в окончательные планы будущих сторонников старались не посвящать. А сам Шестаков во время необходимых встреч с американскими коммерсантами и политиками частенько заявлял, что по-настоящему интересуется не судьбой Зеленого острова, а золотыми кружочками, которые зарабатывают ему сторонники освобождения. Столь откровенно высказанная позиция не могла не найти полного понимания среди достаточно циничных янки и несомненно стала известна и английской разведке.

Для русского офицера и благородного человека, каким без сомнения был Иван Алексеевич, подобное лицемерие и шпионские игры могли показаться неприемлемыми. Но как говорят у нас в народе — с волками жить, по-волчьи выть!

Единственное, с чем не ожидалось проблем, так это с вербовкой будущей пехоты. По словам О'Доннелла, Нью-Йорк стал прибежищем для огромного количества членов «Молодой Ирландии» и участников восстания 1848 года, к числу которых принадлежал и он сам.

— Будьте покойны, кэп, — говорил он. — Как только архиепископ Хьюз провозгласит с амвона призыв к праведной войне, под наши знамена станут тысячи патриотов.

— Ты знаком с его высокопреосвященством?

— Конечно! То есть, не лично… Но я был на его проповедях и уверен, он не откажется благословить правое дело!

— Понятно…

— Джон Хьюз — настоящий ирландец!

— Я разве спорю?

[1] Намек на место высадки армии Вильгельма Оранского во время «Славной революции» 1688.

[2] Разделите каждую сложную задачу на столько частей, сколько возможно и необходимо для ее решения. Р. Декарт.

[3] Джордж Говард 7-й граф Карлайл — в описываемое время лорд-протектор Ирландии.

[4] Коннахт — область в Западной части Ирландии.

Глава 7

Впервые увидев Нью-Йорк в прошлом году, Шестаков сразу же бесповоротно влюбился в этот быстрорастущий и шумный город. Конечно, в нем не было таких роскошных дворцов, как в блистательном Петербурге, но вместе с тем в нем имелось множество неочевидных на первый взгляд достоинств, к которым скоро привыкаешь и после этого уже не можешь без них обходиться.

Уже некоторое время капитан «Аляски», теша свое писательское самолюбие, делал путевые заметки о разных местах, в которых ему доводилось бывать. Эти статьи охотно публиковал «Морской Вестник», который стал весьма либеральным ведомственным изданием при новом министре. Ничего секретного и относящегося к важным сторонам войны Иван Алексеевич, конечно, не озвучивал, но и того, что выходило из-под его пера, было довольно, чтобы приобрести некоторую славу в военно-морском офицерском сообществе.

Подданных Ее величества королевы Виктории он обычно изображал не без иронии и даже сарказма. Например, чего стоит такой пассаж: «Англичане, чьи накрахмаленные рубашки не дают им сделать всяческое человеческое движение, плохо сходятся с представителями других народов». Сравнивая их с жителями САСШ в том числе и в связи с непрекращающимися гонками на скорость в почтовых рейсах между Ливерпулем и Нью-Йорком, он отмечал: «Сейчас действуют две линии. Британская — Кюнарда и американская — Коллинса. Других и не пробуйте. Пароходы идут через океан летом 10 или 11 дней, зимой 12 или 14. И даже до 16. Американцы моложе, бешенее и чаще ломают себе рога, особенно на трансатлантических маршрутах».

Интересно и то, что у британцев пароходы швартовались в Нью-Джерси, в Нью-Йорке они пристани не имели. Были и другие важные заметки. Например, о роли паровых паромов через реки в Штатах (в приложении к Неве в столице России), о лоцманах, которые сами за сутки встречают корабли на своих шхунках и передают все новости. За право быть лоцманом они сдают экзамен и платят в казну штата.

Группа таких лоцманов, складываясь деньгами, покупает шхуну и вместе рыскает в море в поисках клиентов. Потом они постепенно рассаживаются по кораблям, пока не остаются двое, и они уже идут обратно в порт и пьют по кружке. Они же возят с собой и газеты с журналами, которыми у них набиты карманы.

Отмечал он и обилие дешевых пристаней, протянувшихся вдоль берегов Гудзона на много миль, вместо привычных в Европе оборудованных доков.

Наблюдая местную бурную жизнь, Шестаков не раз убеждался, что торговля и паровые машины стали важнейшими средствами развития цивилизации. Отдельно в своих статьях он подробно поведал о качестве трактиров и гостиниц.

«Трактиры в САСШ хороши. Целые семьи предпочитают жить в гостиницах постоянно. Чистая комната, постель и еда три рубля серебром в день. Стол не прерывается. С 8 часов завтрак до 11, полдень — закуска, в 3 часа первый обед, в 6 — второй, в 8 — чай и от 10 до 12 — ужин. Письма, которые можно отсылать во все части Света, просто отдают в контору трактира, в крупных гостиницах есть телеграфические станции».

В сравнении с Россией, где телеграфные линии только начали прокладывать, масштабы развития новомодного вида связи весьма впечатляли. Добавьте к этому невиданную в нашем отечестве свободу перемещения по огромной стране, готовность американцев часто путешествовать, а также широкое, пусть и весьма поверхностное, начальное образование. Оставалось только завидовать организации жизни, основанной, прежде всего, на здравом рассудке и выгоде.

«В САСШ всех учат читать, писать и считать. Это дает всем шанс из разносчика газет вырасти в креза. Воспитание в штатах кончается в 15–16 лет».

Но особо он отмечал для себя тему водоснабжения крупнейшего города на востоке САСШ. 'В Нью-Йорке все трактиры и дома снабжены ваннами и водою в изобилии. Вода проведена за 60 миль от речки Кротон, впадающей в Гудзон, собрана в резервуары в верхней части города и пущена по тысячам труб по всем улицам.

Сколько раз, моясь вволю, вспоминал я о нашем православном способе посылать в трескучий мороз захватить бочку ушат или кружку воды в матушке-Неве с опасностью заморозить человека, со всеми угрозами таскания воды в верхние этажи, ведущие к поломкам шей и голов на обмерзшей, политой водой лестнице, с издержками на содержание особой водовозной лошади и прочее.

Вода в итоге тратится очень экономно. Конечно, в роскошных будуарах и спальнях воды довольно. Но загляните на кухни и в людские комнаты и убедитесь, что опрятности там быть не может. Какой толк подавать на серебре, если руки прислуги грязные?

Грязь — чума. Стыдно нашему щеголю — Петербургу — походить на красавицу в блестящем наряде с грязными юбками. Наши морозы не извинение. Нью-Йорк подчас трещит от них. И 600 тысячам людей, собранных вместе, следует мыться.

Город, недавно выстроенный, наполненный торгашами, начинающими жизнь без малейшего понятия о требованиях, вселяемых рождением и воспитанием. Но пусть господа аристократы посмотрят. Нью-Йорк истратил миллионы на опрятность, а под золотыми ливреями ваших слуг и в бархатах ваших великолепных занавесей, возможно, гнездится бесчисленное население, оспаривающее права собственности.

Нет аристократии без чистоты тела! Пора делать водопроводы. Это и удобно, и дает экономию'.

Эти призывы не остались незамеченными в России. Но быстро сдвинуть такую глыбу, конечно, было невозможно, особенно сейчас, когда шла война.

Рассказывая свои впечатления о жизни «крупнейшего базара в Америке», он писал: 'Редакции журналов, биржа, банки, маклеры — все торговцы и спекулянты, честные и бесчестные, столпились в южной части города вокруг Бродвея, бесконечной улицы, разделяющей Нью-Йорк на две части. Там же театры, магазины, конторы обществ и аукционы.

К восьми утра улицы заполняют омнибусы. Кажется, что весь Верхний город валит в Нижний. В них полагается находиться 12 человекам, а входит 16 и 20. Бывает, садятся на колени, и никто не возражает. Единственная улица, куда не проникла всеобщая суета — 5 авеню. Поселиться там мечтает всякий. Улица делит город на восточную и западную половины и является средоточием богатства и роскоши местных нуворишей.

Повторяю, не ищите в штатах высоких нравственных побуждений, они не существуют. Зато много здравого смысла, который подчас важнее для народа и его счастья, чем порывы сердца. Чувствами можно обнимать семью, а не государство и народ'.

Вот в духе этого прагматического, сугубо делового и нацеленного на извлечение выгоды подхода, которым буквально был пропитан весь этот город, Иван Алексеевич и действовал для выполнения поставленной командующим цели.

Одной из отличительных черт Америки вообще и Нью-Йорка в частности было огромное количество иммигрантов. На его широких улицах можно было встретить представителей всех рас и народов, услышать говор на всех языках мира. И так уж случилось, что одной из самых бедных, но при этом довольно сплоченных групп стали сбежавшие с родной земли ирландцы. Но что еще более важно, практически все бывшие жители «Изумрудного острова» имели большой зуб на англичан.

Начало Крымской войны вызвало в среде националистически настроенных иммигрантов очередной взрыв патриотизма. Приятно было осознавать, что в мире есть еще люди, считающие своим долгом стрелять в ненавистных поработителей. И чем больших успехов добивались русские армия и флот, тем больше ликовали изгнанные со своей родины фении.

Воодушевленные этими победами изгнанники требовали от своих вождей включиться в борьбу. И те, по крайней мере, на словах, были не против, но обычные для лидеров «Молодой Ирландии» склоки и разногласия едва не спустили, как говорят машинисты, весь пар в свисток.

Несмотря на то (а возможно и благодаря тому), что было создано множество радикальных ирландских обществ, все попытки организоваться для того, чтобы нанести удар по Англии или тем более высадиться на родном острове, провалились. Как ни прискорбно, свою лепту в охватившую ирландских иммигрантов беспомощность и слабоволие внес очень влиятельный уроженец Ирландии — архиепископ Джон Хьюз. Обычно довольно резкий и непримиримый (до той степени, что получил среди своей паствы весьма примечательную кличку Джонни-Кинжал) он почему-то категорически возражал против очередных «сумасбродных затей» революционеров.

Тем не менее, Нью-Йорк кишел ирландцами, среди которых оказалось немало участников восстания 1848 года, вынужденных бежать в САСШ после его провала. И почти все эти решительно настроенные и не боящиеся крови люди сразу по прибытии в Америку записались в один из четырех ирландских добровольческих полков. 9-й, 69-й, 72-й и 75-й [1]. Впрочем, по русским меркам эти ополченческие формирования не дотягивали и до батальона, да и в плане выучки вызывали скорее раздражение, зато энтузиазма у них хватало, все грезили свободой родного острова и стремились сражаться с ненавистными британцами.

Оставалось лишь поднести спичку к фитилю, чтобы вся эта критически настроенная масса вспыхнула. И такой спичкой стал шкипер «Аляски» Патрик О'Доннелл, с комфортом расположившийся в небольшом, но весьма приличном особняке с прислугой на той самой, делящей Манхэттен пополам респектабельной 5-й авеню.

Там он с охотой принимал не только партнеров по бизнесу (или точнее сказать, скупщиков добычи), но и своих старых знакомых, помнивших его совершеннейшим голодранцем. Разлетевшиеся по всем трущобам слухи о свалившемся на Пата богатстве вызвали настоящий ажиотаж. И никто даже не подозревал, что и дом и роскошный выезд новоявленного миллионера находятся в аренде.

Одним из первых, клюнувших на этот крючок, оказался молодой капитан Майкл Коркоран. Он состоял в 69-ом ирландском добровольческом полку. О'Доннелл привел его одним из первых и отрекомендовал исключительно с положительной стороны.

— Не смотрите, что он такой худой, кэп! Этот парень крепок как закаленная сталь и решителен не меньше, чем любой из нас.

— Да уж, — удивленно протянул Иван Алексеевич, разглядывая худого как жердь темноволосого ирландца с пронзительным взглядом серых глаз.

— Кроме того, его мать Мэри МакДонах из рода самого Патрика Сарсфилда! — донельзя торжественным тоном продолжил Патрик, явно рассчитывая произвести впечатление на командира.

— А кто это? — удивился Шестаков, весьма смутно представлявший себе, о чем говорит его штурман.

— Ну как же, кэп, — даже растерялся от подобной бестактности О'Доннелл, — Мой тезка, Пат Сарсфилд — предводитель Диких гусей [2]. Знаменитый герой Ирландии!

— Вот оно что! — с понимающим видом отозвался капитан первого ранга, ведущий свою родословную от одного из дружинников Дмитрия Донского, после чего с истинно американской приветливостью обратился к своему гостю. — Рад знакомству, Майкл. Хотите что-нибудь выпить? Чай, кофе…

— Благодарю, сэр, но…

— Тогда, может быть, что-нибудь покрепче?

— Если можно, виски, — непроизвольно дернув кадыком, выдавил из себя Коркоран.

— Хм. Ирландского у нас нет, водка закончилась, но без угощения я вас не оставлю. Хотите настоящий ямайский ром?

— Никогда не пробовал…

— Поверьте, вам понравится, — ухмыльнулся капитан первого ранга, разливая янтарный напиток по рюмкам.

После чего они выпили, и радушный хозяин приоткрыл перед своим гостем коробку с самыми настоящими кубинскими сигарами.

— Угощайтесь!

Никак не ожидавший подобного отношения Майкл осторожно выковырял одну, отметив про себя, что каждая стоит как недельный труд поденщика. Пользоваться гильотинкой он не умел, но Шестаков пришел к нему на помощь, и ирландец смог, наконец, блаженно затянуться.

— Благодарю, сэр. Вы очень добры, — выпустив первые, самые ароматные клубы табачного дыма, искренне сказал Коркоран.

— Боже, какие пустяки, — отмахнулся Иван Алексеевич, которому проявленное гостеприимство и впрямь ничего не стоило, ведь и ром, и табак с сигарами, а также многие другие полезные вещи еще совсем недавно хранились в трюмах захваченных им судов.

Большая часть, конечно, была пущена с молотка, но кое-что бравый моряк оставил для своих нужд. Чтобы, так сказать, иметь возможность скрасить тяготы и лишения военной службы. И лишь когда гость окончательно размяк, пришла пора поговорить о деле.

— Я слышал, сэр, — начал ирландец, — вам нужны толковые и храбрые люди. Я знаю парочку таких, но они не моряки.

— Всего парочку? — с усмешкой посмотрел на него Шестаков.

— Парочку десятков или сотен. Все зависит от того, что вы затеяли…

— Я думал, род моих занятий вам известен.

— В том-то и дело. Вы воюете с англичанами на море, и вам нужны моряки. Это понятно, но при чем тут я и мои люди?

— Вы правы и не правы одновременно, мой друг. Мы действительно воюем с англичанами, но не только на море. Они, как вы вероятно слышали, неоднократно высаживались на нашу землю и вели себя при этом не слишком…

— Я знаю, на что способны эти свиньи, — скривился Коркоран.

— Вот мы и решили отплатить им той же монетой.

— Хотите высадиться на островах?

— На одном острове. Чтобы помочь его жителям избавиться от британского владычества.

— Вот значит как. Что ж, я так и думал, но хотел убедиться… Сэр, а вы знаете, сколько жертв стоило нам последнее восстание? Думаете, мы справимся с красномундирниками?

— Вот что я вам скажу, Майкл. Воюя с нами, англичане потеряли почти всю свою армию и изрядную часть флота. У них сейчас просто нет свободных сил, чтобы перебросить их на остров. Говоря по чести, я совсем не уверен, сможете ли вы справиться, но твердо знаю одно. Другого столь же удобного момента у вас просто не будет. Не сможете сейчас — не сможете никогда! Еще рома?

— К черту ваше пойло, сэр! Хотя, признаюсь, оно весьма не дурное…

— В таком случае не стесняйтесь. Вам это ничего не будет стоить.

— Даже если я откажусь участвовать в ваших делах?

— Даже если вы не хотите воевать с англичанами!

— Вот дьявол! Конечно же, я хочу, но… Ладно, говорите, что нужно делать?

— Пока то же самое, что делаю я. У меня есть свободный корабль, но нет надежных людей. Я мог бы нанять янки, но они готовы только грабить беспомощных торговцев. А мне нужны те, кто не спасует в бою против красномундирников!

— Что будет потом?

— Когда у нас будет достаточно средств, мы сможем купить оружие и отдать его тем, кто желает сражаться.

— Понятно. Что ж, корабль у вас есть, а я вполне могу набрать людей из своей роты. Но повторюсь, они не моряки и не смогут управляться с парусами.

— Об этом не беспокойтесь. Матросов я вам найду. Что-нибудь еще?

— Деньги, сэр, — развел руками ирландец. — У моих парней есть семьи и им надо на что-то жить.

— Понимаю. Но я не занимаюсь благотворительностью. Так что вам придется заработать и на оружие, и на еду для своих близких… а также, чтобы отдать заем, который получите от меня!

— Это справедливо. Я согласен. С вами приятно иметь дело, сэр!

— Кстати, ваше командование не будет против, если узнает, чем вы планируете заняться?

— Сказать по правде, они будут только рады, если я со своими парнями уберусь куда-нибудь подальше от штата.

— Отлично, — усмехнулся Шестков и снова принялся разливать ром. — В таком случае предлагаю отметить наше дальнейшее сотрудничество!

— Клянусь честью, — засмеялся Коркоран. — Среди ваших предков точно были ирландцы!

— Поверь, парень, — ухмыльнулся помалкивавший большую часть разговора О'Доннелл, — если на всем белом свете есть люди, похожие на нас, то это русские! Они всегда готовы выпить и подраться!

Примерно по той же схеме прошли переговоры с другими выходцами из «Молодой Ирландии», перебравшимися после 1848 года в САСШ. Томас Мигер, Майкл Доэни, Ричард О'Горман и Джеймс Хьюстон и несколько других, носивших гордые звания капитанов и полковников отрядов ополчения. Все они как один загорелись идеей бить англичан и заодно поправить свое финансовое положение. Сплошь богоугодные дела…

В итоге уже через пару недель в море вышло полдюжины больших и малых каперов, с командами, по большей части набранными из вчерашних иммигрантов. Правительство САСШ, оценив, насколько успешно воюют против союзников русские, смотрело на происходящее сквозь пальцы, а на требования британского посла прекратить поддержку каперов предпочло просто не ответить. Якобы потеряв документ в канцелярии.

Таким образом, дело сдвинулось с мертвой точки. Однако приказа атаковать Ирландию пока не приходило, и Шестаков был вынужден сосредоточиться на крейсерской войне. Дело неожиданно приняло такой размах и оборот, что британцы были вынуждены срочно усиливать патрулирование в Атлантике и даже всерьез задумались об организации конвоев.

Однако бесконечные заботы по вербовке будущих борцов за освобождение Ирландии, встречи с покупателями, снабженцами и арматорами требовали его постоянного присутствия в городе. Из-за чего «Аляска» была вынуждена отправляться в рейды под командованием старшего офицера — лейтенанта Василия Коновницына. Впрочем, как уже упоминалось, Ивану Алексеевичу нравилось жить в Нью-Йорке, пользуясь при этом многочисленными благами цивилизации.

Поначалу он поселился в арендованном для О'Доннелла доме, но вскоре выяснилось, что здесь удобно встречаться с коммерсантами и чиновниками, а вот с потенциальными повстанцами и каперами это лучше делать где-нибудь за городом. Кроме того, возникла необходимость где-то хранить вооружение и порох, и другие припасы. Прежде для этих целей арендовался небольшой склад в порту, но теперь объемы выросли, и нужно было подыскать новое место. Причем по возможности не привлекая внимание потенциальных недоброжелателей.

И тут на помощь Шестакову пришел Коркоран.

— Простите, сэр. Я слышал, вы ищите укромное место для наших дел?

— Да. А у вас есть что-нибудь на примете?

— Полагаю, что да. Тут на севере Манхэттена, в паре миль от города, есть одна небольшая ферма. Мой кузен некоторое время там работал, а потом хозяева умерли, наследников не нашлось, и постепенно все как-то пошло прахом. Сколько-нибудь ценное забрали за долги, то, что осталось, выставили на торги, да вот только никто не польстился. Земля там, знаете ли, не очень.

— Спасибо, Майкл, но нам не нужна разваленная хижина на болотах.

— Не сочтите за грубость, сэр, но могу я закончить?

— Изволь.

— Дом старого Перкинса, конечно, нуждается в небольшом ремонте, но вполне крепок. А еще там имеются просторные амбары, конюшня и еще парочка строений. Есть даже свой причал. И если верить моему кузену, глубина там достаточна даже для такого большого судна, как ваша «Аляска». Если вам нужно укромное местечко вдали от чужих глаз, да еще и по сходной цене, клянусь честью, ничего лучшего просто не найти! А что до земли… вы ведь не собираетесь сеять там ячмень или что-то в этом роде?

— Это уж точно, — усмехнулся Иван Алексеевич. — Пожалуй, твое предложение меня заинтересовало. Но надо сначала все там хорошенько осмотреть.

Краткое знакомство с брошенной фермой показало, что Коркоран оказался кругом прав. Дом и сараи могли еще послужить, пристань удобна, а самое главное, усадьба располагалось достаточно далеко от чужих глаз. Даже не верилось, что буквально в паре миль находится шумный, с населением уже более полумиллиона человек, город.

— Место и впрямь недурное. Интересно, чем занимались прежние хозяева, если земля, как вы говорите, не хороша?

— Сдается мне, — усмехнулся О'Доннелл, — этот Перкинс или как его там занимался не самыми благовидными делами.

— Теперь не узнаешь, — дипломатично отозвался Майкл.

— Это все уже неважно. Главное узнать, сдаст нам городской совет эту ферму или нет?

— На кой черт вам связываться с арендой, сэр? Купите ее, и дело с концом. С вашими капиталами это будет нетрудно, и тогда ни один шпик или чиновник не посмеет сунуть сюда нос. Частная собственность для янки — это святое!

— Так и сделаем, — решился Шестаков, узнав цену.

— Вы хотите купить землю? — с сомнением посмотрел на своего клиента известный адвокат и по совместительству член городского совета Гарри Мортон.

— Не для себя.

— Ну, разумеется! — сарказм доктора юриспруденции Мортона можно было мазать на хлеб вместо масла. — Скажите, а это неназванное лицо не собирается заняться контрабандой или чем-нибудь еще в этом духе?

— Могу вас заверить, что ничего противозаконного на территории Штатов мы не планируем.

— Мы⁈

— Имени я вам пока назвать не могу, но должен предупредить, что это весьма высокопоставленное лицо, — с легкой улыбкой заметил Шестаков, невзначай показав на фотографический портрет великого князя Константина с его дарственной подписью.

— Вот значит как, — сообразил адвокат. — А почему это лицо не обратилось к барону фон Стеклю?

— Ну, во-первых, любезнейший Эдуард Андреевич не имеет баронского титула. А во-вторых, как я уже говорил, мой доверитель не желает преждевременной огласки. А если об этом деле узнает посланник, избежать ее уже не получится.

— В ваших словах есть смысл, мистер Шестаков. Как только станет известно, что кто-то желает приобрести землю, цена на соседние участки тут же поднимется. Так что кто бы ни стоял у вас за спиной, в бизнесе он понимает. А раз так, то я готов взяться за дело, причем за самый скромный процент. Тем более, что никаких трудностей оно не представляет.

— Прекрасно. В таком случае давайте подпишем документы и…

— Максимум через неделю эти земли будут в ва… простите, в собственности лица, которого вы пока не называете.

Вскоре дела устроились в наилучшем виде, так что когда был получен долгожданный приказ из Петербурга, у Шестакова и его ирландских друзей все было готово. Буквально через несколько дней, несмотря на яростные протесты британского посла, в устье реки Гудзон зашли больше дюжины захваченных каперами призов с товарами.

После того, как груз был распродан на торгах, в освободившиеся трюмы начали грузить оружие и продовольствие, а затем и добровольцев, большей частью из тех самых ирландских милиционных полков Нью-Йорка. Причем и то, и другое, и третье финансировалось за счет вырученных средств. Война начала кормить сама себя.

Имея все необходимые документы, вплоть до чистых каперских свидетельств, в которые оставалось лишь вписать имя, а также полную свободу действий, Шестаков с присущей ему энергией принялся за дело. С благословения получившего весьма щедрое пожертвование архиепископа Хьюза, во всех католических церквях пошла вербовка новобранцев.

Командующим Освободительной Армией стал полковник (теперь уже генерал) Томас Фрэнсис Мигер. Известный революционер, осужденный Лондоном за бунт к смерти, замененной затем на пожизненную ссылку на Тасмании, откуда он несколько лет назад благополучно сбежал и перебрался в Америку, где сразу возглавил один из ирландских милиционных полков.

Решившие вступить в борьбу за свободу родного острова ирландцы одновременно получали пасторское благословление и задаток, после чего небольшими группами отправлялись на ферму, ставшую базой всей операции. Там их, вдалеке от стороннего внимания, они грузились на корабли.

В полной тайне подобные мероприятия, конечно, было провести невозможно, но к этому никто и не стремился. Телеграфного сообщения между Старым и Новым Светом пока еще не было. Так что, пока отчеты посольства достигнут Лондона, маленькая флотилия Шестакова будет уже в море. А когда лорды из Адмиралтейства начнут принимать меры, десант уже будет высажен.

[1] Звучит громко, но на самом деле все эти Добровольческие полки были не более, чем компаниями по интересам.

[2] Полет диких гусей — это отплытие ирландской якобитской армии под командованием Патрика Сарсфилда из Ирландии во Францию, как было оговорено в Лимерикском договоре от 3 октября 1691 года, после окончания войны Вильгельма III в Ирландии. В более широком смысле термин Дикие гуси используется в ирландской истории для обозначения ирландских солдат, которые отправлялись служить в армии континентальной Европы в XVI, XVII и XVIII веках.

Глава 8

Десантные операции всегда считались самими сложными и опасными предприятиями, какие только возможны на полях сражений. Считалось, что высадка больших масс войск действенна против заведомо слабейшего противника, не имеющего тяжелого вооружения и всякого представления о современной войне. Ярким примером чему были регулярные высадки русских войск на Кавказском побережье.

Однако после начала Восточной войны выяснилось, что крупные десанты хоть и связаны с известным риском, однако вполне реализуемы. Примером чему были действия союзников на Аландских островах и в Крыму, а также блестящая операция русских войск в Трапезунде. Но если первые две закончились полным фиаско, то последняя не только оказалась успешной в плане выполнения поставленных задач, но и едва не привела к выходу Османской империи из войны.

Из чего были сделан простой, логичный и, как это часто бывает, абсолютно неверный вывод — успешная десантная операция возможна только при полном господстве атакующей стороны на море!

Оказавшемуся волей судьбы и великого князя Константина во главе каперской флотилии Шестакову предстояло доказать обратное. Имея чуть более полудюжины судов, просочиться сквозь завесу британских кораблей, большинство из которых превосходили атакующих размерами и вооружением, к берегам Изумрудного острова и произвести высадку довольно значительного отряда. Причем все это следовало проделать, не поднимая излишнего шума.

К счастью, на этом его миссия заканчивалась, после чего руководство операцией переходило к Томасу Френсису Мигеру — одному из вождей неудачного восстания 1848 года. Именно этому человеку предстояло возглавить революционную армию под зеленым флагом с золотой арфой, (хотя сам Мигер предпочитал трехцветное Зелено-Бело-Оранжевое полотнище, олицетворяющее основные конфессиональные группы Ирландии и мир между ними).

Впрочем, пока его армия не дотягивала и до полка. По крайней мере, по русским меркам. Подготовка вчерашних наемных рабочих, грузчиков, трактирных слуг тоже оставляла желать лучшего. Но зато все они рвались в бой, в надежде отплатить своим поработителям за столетия национального унижения!

Еще одним преимуществом было неплохое вооружение. Если сами ирландцы и их американские спонсоры предпочитали старые добрые дульнозарядные мушкеты и штуцеры, то Шестаков не поскупился и приобрел для повстанцев пару сотен «Шарпсов» и столько же револьверов. Вдобавок к этому у многих имелись тесаки или сабли, а также ножи, топоры и прочие колющие, режущие и рубящие орудия убийства.

Размышляя, как доставить всех этих без сомнения храбрых, но не слишком дисциплинированных людей на Изумрудный остров, оставаясь при этом незамеченным, Шестаков едва не сломал голову. Пока, наконец, не пришел к парадоксальному на первый взгляд решению. Не таиться вообще, а идти караваном, подняв нейтральные флаги.

Поначалу вожди ирландцев отнеслись к этой идее без малейшего энтузиазма. По их мнению, этот план был сродни самоубийству. Единственным, кто поддержал идею русского офицера, оказался Пат О'Доннелл, назначенный самопроизведённым в генералы Томасом Мигером капитан-командором и командующим военно-морскими силами «Ирландской Освободительной Армии».

— Вот что я вам скажу, парни, — без обиняков заявил он своим товарищам. — Я давно знаю мистера Шестаков и могу сказать одно. Он говорит дело! Весь прошлый год мы охотились на корабли англичан и неплохо преуспели в этом. Вы просто не представляете, на что он способен.

— И что, он приведет нас прямо в гавань Дублина? — криво усмехнулся генерал.

— Если вам туда нужно, то почему нет? — пожал плечами Иван Алексеевич.

— Хм, — растерялся Мигер. — Вообще-то мы думали высадиться на побережье Коннахта. В Слайго, Баллине или Голлуэе, а уже оттуда двинуться на Дублин. В тех краях у нас много сторонников, так что наши силы вырастут…

— От Дублина до Голлуэя примерно 200 верст по прямой или 118 миль, — прикинул Шестаков.

— Почти 130, сэр, — почтительно поправил его бывший штурман, — если считать сухопутными.[1]

— Без разницы, — пожал плечами капитан первого ранга. — В любом случае, понадобится четыре, а то и пять дней усиленного марша. И это еще при хорошем раскладе. За это время англичане не только узнают о вашем появлении, но успеют подготовиться к встрече.

— Черта с два! До Дублина идет железная дорога. Мы захватим поезд и доберемся до места максимум за сутки!

— А еще там есть телеграф. Так что пока вы будете искать машинистов и захватывать паровозы, о вашем появлении станет известно всем: от королевы Виктории до последнего констебля!

— Они есть среди местных жителей. Они охотно помогут нам.

— Вы в этом уверены?

— В крайнем случае, мы их заставим!

— А если нет? Что будет, если работники железной дороги разбегутся или уведут паровозы подальше от места высадки? Или, допустим, ваши ребята встретят старых знакомых и захотят отметить будущее освобождение? Пока вы приметесь собирать их по местным пабам, англичане успеют приготовиться.

— И что же нам делать? — угрюмо посмотрели на него вожди инсургентов.

— Если в наши намеренья входит захват Дублинского Арсенала, то и высаживаться мы должны там! — решительно заявил своим соратникам О'Доннелл.

— Но эти места просто кишат патрулями красномундирников! — попытался возразить Мигер.

— Тем лучше! Значит, они нас там не ждут!

— Вот что я вам скажу, господа, — вмешался Шестаков. — Моя задача заключается в том, чтобы высадить вас в Ирландии. И можете мне поверить, на западном берегу это сделать куда проще, чем на восточном. Но также я хочу, чтобы ваша борьба увенчалась успехом. А потому предлагаю рискнуть. В конце концов, рисковать мы будем вместе.

— Скажите, сэр, — испытующе посмотрел на него Мигер. — Какой прок вам от нашего успеха? Вы ведь не ирландец…

— Все просто. У нас с вами общий враг — англичане. Поэтому мы с вами обречены на союз. Впрочем, если не хотите, можете отказаться. Я высажу вас на берег, после чего со спокойной совестью уйду в море!

— Хорошо, — кивнул генерал и протянул руку. — Я вам верю!

Как ни странно, дерзкий план Шестакова удался. Идущий под разными, но в основном британскими флагами караван парусников под охраной двух корветов совершенно не заинтересовал британские патрули. Поэтому они спокойно вошли в Кельтское море, спокойно миновали южную оконечность родного острова и направились в сторону Дублина, рассчитывая, что уже к вечеру следующего дня увидят огни «Пулбег Лайтхауса» — знаменитого дублинского маяка, стоящего на глубоко вдающемся в море искусственном мысе.

Однако, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает! Неожиданная встреча едва не сорвала их отчаянное предприятие. День перевалил за половину, когда на горизонте появились паруса, не вызвавшие поначалу у Шестакова особого беспокойства. Однако время шло, и вскоре к ним приблизился оказавшийся военным корабль.

— Это британский патруль? — мрачно осведомился Миггер.

— Флаг не видно, — пожал плечами начальник артиллерии поручик барон фон Таубе. — Но похоже на то.

— Проклятье! И что теперь делать?

— Не стоит паниковать раньше времени, сэр. Это обычный корвет, если он вздумает напасть на нас, ему же не поздоровится.

В словах офицера «Аляски» был свой резон. После памятных событий на Белом море в распоряжении отличавшегося редкой практичностью Шестакова оказалось большое количество мощных британских пушек, которыми он воспользовался, чтобы усилить вооружение «Аляски».

Не удовлетворившись этим, Иван Алексеевич попытался выбить себе хотя бы пару новейших орудий Баумгарта, полудюжину картечниц, а также несколько шестовых мин. Но получил жесткий отлуп. В особенности по поводу нарезных орудий. В тот момент их не хватало даже для спешно сооружающихся броненосцев. Мины ему тоже не дали, справедливо рассудив, что условий для хранения динамита на находящемся в дальнем плавании корабле нет, а потому дело может кончиться плохо. В общем, единственным, чего ему удалось добиться, стала пара митральез, одну из которых успели даже испытать во время абордажа.

— Но как он мог догадаться, что мы не англичане? — буквально прорычал вцепившийся в фальшборт ирландец.

— А ему и нужны англичане, — ухмыльнулся недавно присоединившийся к ним Шестаков.

— В каком смысле? — ошарашенно посмотрели на командира все присутствующие.

— В самом прямом, — вздохнул Иван Алексеевич, после чего продолжил немного менторским тоном. — Удивляюсь вам, барон. Нет, я понимаю, что ракурс не самый удобный, но все же…

— Да чтоб меня! — выругался артиллерист, сообразивший, наконец, что именно его смущало, но было поздно.

Проявивший столь явную агрессию корвет повернулся к ним бортом, продемонстрировав развивающийся на флагштоке Андреевский флаг, и сразу же после этого выстрелил из пушки, приказывая судам каравана лечь в дрейф.

— И что же теперь делать? — растерянно спросил по-прежнему ничего не понимающий Мигер.

— Выполнять законные требования русского рейдера, — развел руками Шестаков.

Из всех балтийских корветов, отправленных осенью 1854 года в океан для уничтожения британской торговли, самым неудачливым, без всякого сомнения, стал «Аскольд». Неприятности буквально преследовали построенный в спешке корабль. Машины постоянно ломались, котлы текли, из-за чего он большую часть времени был вынужден проводить под парусами. Значительная часть взятых с собой продуктов оказалась некачественной, следствием чего стала эпидемия дизентерии, отправившей добрую половину экипажа в лазарет, а восьми морякам стоившей жизни.

Будь на месте командовавшего корветом капитан-лейтенанта князя Вадбольского человек другого склада, он возможно бы сдался и увел свой корабль в нейтральный порт, чтобы интернироваться и провести остаток войны в относительном комфорте и безопасности. Однако потомок древнего рода решил не поддаваться судьбе.

Сначала отличавшийся редким упрямством и целеустремленностью князь лично провел ревизию оставшихся припасов и приказал выкинуть за борт все, что внушало хоть малейшие опасения. Затем отправился в нейтральный португальский порт Масамедиш на Юго-Западном побережье Африки, где хоть и не без труда смог пополнить запасы. После чего, чудом избегнув встречи с посланными для его поимки британскими фрегатами, снова ушел в море.

Дальнейшее плавание не принесло многострадальному экипажу особых успехов. Английские и французские суда встречались редко, да и те оказывались, как правило, мелкими и не несли особо ценных грузов, что не слишком благотворно сказывалось на количестве призовых. Нет, отдельные удачи, конечно, случались, однако на фоне свершений прочих рейдеров, о которых Вадбольский и его люди узнавали из безбожно врущих газет на досматриваемых ими парусниках, было далеко.

Узнав о разгроме британской эскадры у Свеаборга, князь решил возвращаться, но перед этим хорошенько хлопнуть дверью. Для чего и проник в самое сердце Кельтского моря…

— Рад видеть, Михаил Владимирович! — поприветствовал с помощью рупора немного ошарашенного встречей князя Шестаков. — Какими судьбами?

— Попутным ветром, — мрачно отвечал тот, без особой приязни взирая на самого удачливого рейдера русского флота.

— Охотитесь?

— Пытаюсь. А вы, позвольте осведомиться, куда таким табором?

— Да есть тут одно дело. Не желаете ли присоединиться?

— Хотите взять на абордаж всю Великобританию?

— Нет, только один из ее городов, зато вместе с арсеналом и банком.

— Даже так… А знаете, с удовольствием!

Несмотря на то, что до войны Англия вполне заслуженно считалась «Владычицей морей», лорды Адмиралтейства никогда не забывали и об обороне собственных берегов. Для чего, собственно, и был изобретен новый класс или, если точнее, подкласс линейных кораблей — «блокшипов». Для этого на довольно старые, но еще крепкие корабли ставили паро-силовые установки, превращая, таким образом, чистые парусники в парусно-винтовые.

И хотя машины были довольно слабыми, а запас топлива откровенно невелик, получившиеся «кадавры» приобретали некоторую независимость от ветра и должны были охранять берега «Туманного Альбиона». Но потом началась война с Россией, и предназначенные для нужд береговой обороны блокшипы начали массово включать в состав экспедиционных сил, надеясь, что против русских варваров их будет довольно.

Однако коварные московиты вместо того, чтобы склониться перед мощью флота королевы Виктории, начали активно защищаться, из-за чего практически все эти старички либо отправились на дно, либо, что еще хуже, оказались захвачены.

Так случилось и с охранявшим некогда вход в гавань Дублина «Пембруком», после чего задачи береговой обороны были возложены исключительно на береговые батареи, пушки которых помнили времена Наполеоновских войн, а некоторые еще и Кромвеля. С началом войны их, разумеется, привели в порядок и даже провели пару учений, но в то, что здесь появится русский флот, никто по-настоящему не верил. Более того, главным врагом, по мнению большинства представителей британской администрации, были не далекие русские варвары, а жившие по соседству с ними «пэдди». [2]

Для приведения в покорность последних предназначались солдаты нескольких пехотных полков. Часть подразделений которых располагалась в построенных еще в начале XVIII века Королевских казармах, а остальные были расквартированы по территории всех графств, в самых разных местах, от маленьких ферм до придорожных трактиров.

А поскольку особым благонравием навербованные в Англии и равнинной Шотландии красномундирники никогда не отличались, местное население их тихо ненавидело. Нужна была лишь искра, чтобы поджечь этот горючий материал, и Шестаков её высек…

Было раннее утро, когда в гавань Дублина вошли сразу восемь больших судов. Пять из них были парусниками, два явно военными винтовыми пароходами, а один колесным.

Пока парусники, один из которых шел на буксире за колесным пароходом под командованием командора О'Доннелла, подходили к берегу, корветы, не торопясь, заняли позиции у береговых батарей, после чего сменили Британские флаги на Андреевские и обрушили всю мощь своей артиллерии на совершенно не готового к сопротивлению противника. Особенно отличилась «Аляска», мощные бомбы которой буквально разворотили древние каменные парапеты.

А пока русские громили береговые укрепления, к пристани устремились шлюпки, переполненные злыми и решительными парнями в форме Освободительной Ирландской армии — зеленых куртках и шапках под изумрудным знаменем с золотой лирой.

Первыми жертвами освободительной борьбы стали ничего так и не успевшие понять портовые чиновники и таможенники. И пусть большинство из них было местными уроженцами, для горящих местью фениев это не имело ни малейшего значения. Молох свободы жаждал крови, и он ее получил.

Пока главные силы десанта были заняты портом и доками, флагман О'Доннелла — колесный пароход под гордым названием «Святой Патрик» и идущий за ним на буксире барк «Нордвинд» вошли в устье реки Лиффи и устремились по ней к мосту Карлайл [3].

На борту этих двух судов находились самые боеспособные части ирландцев — батальон 69-го ополченческого полка и рота стрелков капитана Майкла Коркорана, получившая в память о его давнем предке прозвище «Дикие гуси». Почти все бойцы этого соединения имели хоть какой-нибудь боевой опыт и вооружены карабинами «Шарпса» и револьверами. Одни были участниками предыдущего восстания, другие успели за лето отметиться в операциях каперов. Случались даже ветераны войн с индейцами, хотя последних было немного.

Несмотря на то, что не слишком полноводная Лиффи успела к осени изрядно обмелеть, О'Доннелл умудрился, отчаянно хлюпая колесами и скребя днищем по илистому дну, подойти практически к самому мосту и высадить десант на набережную святого Георга. Это был самый центр города. Буквально в двух кварталах от моста Карлайл располагались Тринити Колледж и Ирландский королевский банк, а еще в шестистах ярдах на запад высились каменные стены знаменитого Дублинского замка, всю историю своего существования олицетворявшего английское владычество над Ирландией.

— Мистер Коркоран! — подозвал к себе командира стрелков генерал Мигер. — Спуститесь со своими людьми до Дам-стрит и направляйтесь к замку. Ваша задача арестовать британскую администрацию и в первую очередь лорда Говарда. Не теряйте ни минуты, иначе эта хитрая лиса сможет улизнуть, и тогда нам придется несладко!

— Слушаюсь, сэр! — криво усмехнулся Майкл, и хотел было отдать приказ о выступлении, но тут его взгляд зацепился за стоящие возле банка кэбы, извозчики которых с явным интересом и безо всякой опаски поглядывали в сторону вооруженных людей в зеленых куртках.

— Эй, парни, есть среди вас ирландцы?

— Кто ты такой, чтобы спрашивать? — довольно дерзко ответил ему самый рыжий из них.

— Я капитан Коркоран, — ухмыльнулся командир повстанцев, — и прибыл, чтобы освободить Ирландию от чужеземного ига! И мне нужно срочно повидаться с лордом-наместником.

— Вас подбросить, сэр? — сообразил один из кэбменов.

— И моих парней тоже!

Обычный «хэмсомовский» кэб [4] вмещал двух, максимум трех пассажиров и одного кучера на скамье позади крыши. Однако на сей раз в пяти мобилизованных экипажах разместилось в общей сложности восемнадцать вооруженных повстанцев, которых они и, хоть и без особого комфорта, доставили к зданию британской администрации. Остальным стрелкам отряда «Диких гусей Коркорана» пришлось следовать за ними бегом.

Охранявшие замок солдаты, конечно же, слышали канонаду, но никому из них и в голову не могло прийти, что на Дублин напали враги.

— Какого черта там творится? — мрачно поинтересовался начальник караула — штаб-сержант Блэк — крупный представительный военный с апоплексическим лицом, заросшим густыми курчавыми бакенбардами.

— Полагаю учения, сэр! — постарался как можно более браво ответить ему стоявший на часах солдат, по имени Тимми Гарфилд.

— Вот как? Почему же нас не предупредили?

— Не могу знать, сэр!

— Странно все это… — поморщился старый служака, не любивший сюрпризов.

— Боже правый, что это? — изумленно спросил второй часовой — веснушчатый блондин из Южного Эссекса, имени которого сержант так и не вспомнил.

Обернувшись, Блэк увидел перед собой самую странную картину, которую ему только приходилось наблюдать за всю жизнь. К воротам замка подъезжало несколько экипажей, буквально увешанных вооруженными людьми в зеленых куртках. Одни сидели внутри, другие забрались на крышу, третьи висели на подножках и только чудом до сих пор не свалились.

Впрочем, будучи человеком опытным, сержант сразу сообразил, что ничего хорошего от вооруженных ирландцев ему ждать не приходилось, и попытался поднять тревогу. Однако прежде чем он успел что-нибудь предпринять, их стали окружать повстанцы.

— Сдавайтесь, сукины дети! — весело выкрикнул рыжий кэбмен, размахивая кнутом.

— Стреляйте, черт вас возьми, — попытался отдать свой последний приказ Блэк, но тут же рухнул с простреленной грудью.

Видя его судьбу, часовые тут же бросили свои ружья, оказавшиеся к тому же незаряженными, и подняли руки вверх.

— Лорд-наместник в замке? — осведомился у них Коркоран, поигрывая кольтом, ствол которого все еще дымился после выстрела.

— Да, сэр! — выбивая от ужаса зубами дробь, ответил Гарфилд.

— И где же он?

— Полагаю, у себя в кабинете…

— Ты можешь нас отвести к нему?

— Но я не зна…. — начал было Тимми, но заметив, что капитан начал взводить курок револьвера, тут же поправился. — Да, сэр! Конечно, сэр! С большим удовольствием, сэр!

— Ты точно знаешь, где его кабинет? — недоверчиво посмотрел на него Коркоран.

— Я найду!

— Мы найдем, сэр! — поддержал его молчавший до сих пор товарищ.

Впрочем, долго искать лорда-наместника им не пришлось. Как оказалось, лорда Говарда тоже удивил шум артиллерийской канонады, и он даже отправил одного из слуг справиться, в чем, черт возьми, дело? А когда тот не вернулся, а выстрелы стали слышны совсем рядом, сам вышел навстречу своей судьбе.

— Кто вы такие и что происходит? — невозмутимо поинтересовался он у окруживших его незнакомых людей с оружием.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил Коркоран.

— Я Джордж Говард граф Карлайл!

— Здесь происходит революция, милорд! — охотно пояснил ему капитан. — А вы теперь арестованы.

— Боже правый, — помрачнел наместник, немало сделавший для умиротворения вверенной ему королевой страны. — Вы хоть понимаете, скольких жертв будет стоить это новое восстание Ирландии?

— Главное, чтобы она стала свободной! — с ненавистью глядя ему в глаза, отвечал командир повстанцев.

[1] Британская статутная миля составляет 1609,3 метра.

[2] Пэдди — презрительная кличка ирландцев, от наиболее распространённого среди тех имени — Патрик.

[3] Современное название — Мост О'Коннелла

[4] Хэмсомовский кэб — самая распространённая разновидность английского кэба, названный в честь изобретателя Джозефа Хенсома.

Глава 9

Пока Коркоран и его бойцы захватывали Замок, командующий повстанцами Мигер взял на себя куда более важную, по его мнению, задачу и повел своих людей на штурм Банка Ирландии. Правда, к тому времени полицейские, охранявшие крупнейшее и старейшее кредитное учреждение Изумрудного острова, успели сообразить, что происходит, и вместо того, чтобы оказать сопротивление захватчикам, предпочли тихо разбежаться. Заметив это, некоторые клерки поспешили последовать их примеру. Однако большинство служащих, все же, продолжали оставаться на своих местах.

Так что когда Мигер и его люди вошли в операционный зал, из-за конторок за ними следили полдюжины пар испуганных глаз.

— Все ценности, хранящиеся здесь, объявляются собственностью Свободной Ирландии! — не без удовольствия объявил им генерал. — Всем понятно?

— Да, сэр… — раздался нестройный хор голосов в ответ.

— Кто здесь главный?

— Я… — робко приподнял руку в черном нарукавнике пожилой управляющий и тут же пригнулся от прогремевшего выстрела.

— Неправильный ответ!

— Вы, сэр…

— Так-то лучше! — самодовольно заметил Мигер, не хуже Наполеона знавший, что для всякой успешной войны нужны только три вещи. Деньги, опять деньги и еще раз деньги!

— Как вас зовут?

— Гриффин. Нил Гриффин, сэр.

— Отлично! Запомните, Гриффин, если из банка пропадет хотя бы пенни, вы ответите мне головой. Сейчас я поставлю здесь охрану. Они будут защищать вас и принадлежащее народу Ирландии золото.

— Хорошо, сэр!

— Может быть, стоило бы раздать хоть немного патриотам уже сейчас? — вопросительно посмотрел на своего командующего один из офицеров.

— Нет, мистер Финнеган, мы не грабители! — поморщился генерал. — Деньги нам еще понадобятся для закупки оружия и других дел. Но сейчас есть задача поважнее… Надеюсь, Коркоран уже захватил Замок?

— Полагаю, да.

— В таком случае, следует нанести последний удар, и тогда победа будет за нами.

Закончив свою речь, Мигер принялся отдавать распоряжения. Всего в банке осталось два десятка повстанцев во главе с сержантом, а остальные вслед за своим генералом двинулись на запад.

— Чертов святоша, — пробурчал Финнеган, которого, несмотря на все его старания, так и не назначили в охрану банка. — Ну ничего, в Дублине хватает проклятых англичан и их прихвостней, и все они, как один, чертовски небедные люди!

Примерно через десять минут Мигер во главе колонны своих солдат добрался до Замка.

— Какие новости у вас, мистер Коркоран? — важно осведомился он у капитана.

— Все просто отлично, сэр, — уверенно ответил, чуть пожав плечами, офицер. — Говард и несколько его прихвостней арестованы. Еще с полдюжины пришлось пристрелить, остальные разбежались. Впрочем, не думаю, что с ними будут проблемы. Что дальше?

— Как и договаривались, действуем по плану. Нужно захватить арсенал и казармы. Но прежде всего арсенал! Поэтому стройте своих людей и следуйте к Эссекскому или Ричмондскому мосту [1], а там переправитесь на северный берег, после чего…

— Боюсь, сэр, на это у нас не хватит сил. Либо одно, либо другое…

— Да что, черт побери, с вами такое, Майкл? Мы побеждаем, англичане в панике, город уже почти захвачен, лорд-наместник у нас в плену!

— Видите ли, сэр, — упрямо мотнул головой Коркоран. — Если действовать по вашему плану, казарма останется у нас в тылу. И если среди английских офицеров найдется хоть одна светлая голова, они с легкостью отрежут нас от главных сил и перебьют.

— Что вы предлагаете? — нахмурился Мигер.

— С вашего позволения, — капитан расстелил захваченный в кабинете Говарда план города и начал показывать на нем вместо указки пальцем, — я считаю, что лучше переправиться на север за городом по Королевской переправе или даже мосту Сары. [2]

— Не хотите показываться на виду у казарм? — сообразил генерал.

— Именно.

— А если противник сумеет захватить или даже взорвать переправу? Это в городе семь мостов, а там их всего два…

— Не успеет. В особенности, если мы воспользуемся местным транспортом.

— Вы о кэбах?

— Не только. Я уже послал людей собирать все экипажи и повозки, которые только найдутся в Замке и его окрестностях.

— Я смотрю, вы уже все решили? — без особой приязни посмотрел на инициативного офицера Мигер. — Что ж, действуйте, а я подтяну резервы и займусь гарнизоном, засевшим в Королевских Казармах.

Получив разрешение на самостоятельные действия, Коркоран не стал терять времени даром, мобилизовав все оказавшиеся под рукой экипажи, включая парадную карету лорда Говарда, кэбы и даже телеги фермеров, везущих свои товары на близлежащий Замковый рынок.

— Вот это обоз, — ухмыльнулся пришедший проводить товарища О'Доннелл. — будь я проклят, если ваше воинство не перепугает до смерти всех англичан на острове!

— У тебя кончились дела на своем пароходе? — не слишком любезно ответил ему капитан ирландских стрелков.

— Нет, конечно. Просто Мигер приказал взять под охрану Говарда и его приспешников. Сам, небось, знаешь, многие парни с удовольствием посмотрели бы какого цвета кровь у настоящего лорда…

— Да и черт с ним!

— Не скажи, Майкл. Наместник — важный заложник, за голову которого, в случае неудачи, можно будет выменять десяток таких, как мы с тобой. К тому же, если мы его повесим или расстреляем, нашим русским друзьям это может не понравиться.

— Они что и дальше будут здесь командовать?

— Нет, конечно, но согласись, Шестаков и его люди здорово помогли нам.

— А наше восстание здорово выручит их царя, который, если ты забыл, для католиков мало чем отличается от королевы Виктории!

— Ладно, Майкл, мне пора возвращаться на «Святого Патрика». У тебя тоже есть дела… кстати, — показал он на валяющиеся трупы английских солдат. Почему бы тебе не переодеть часть своих ребят в красные мундиры.

— Чтобы свои подстрелили?

— Чтобы англичане не всполошились раньше времени! Мы пару раз делали такое во время рейдов и даже высаживались в Английских портах.

— А ведь это идея… Вот только у них вся форма в крови.

— Красное на красном не видно, — еще раз ухмыльнулся О'Доннелл и, махнув на прощание рукой, вернулся к своим людям.

— Ты лучше вот что, Пат, скажи. — Остановил его Коркоран. — С тобой есть толковые канониры?

Бывшего штурмана «Аляски» сопровождал отряд вооруженных до зубов матросов с его флагмана.

— Да, пара-тройка опытных пушкарей найдется, а тебе зачем?

— Уступи на пару часов. Мне тут одна мыслишка в голову пришла…

— Очень надо?

— Позарез.

— Ну, тогда ладно. Уолш, Келли, Махоуни, ко мне.

Когда трое моряков без спешки вразвалочку подошли к своему новоявленному командору, он коротко распорядился, бросив прежде оценивающий взгляд на командира стрелков.

— Поступаете в распоряжение капитана Коркорана на три часа, отставить, до вечера, короче, чтобы к полуночи были на борту. Его приказы исполнять как мои. И смотрите мне, черти, чтобы не опозорили флот перед сухопутными!

— От всей души благодарю тебя, Патрик!

— Одно дело делаем, но должок за тобой, при случае напомню.

— Всегда буду рад помочь, Пат.

Они обменялись рукопожатиями и разошлись каждый в свою сторону. О'Доннелл отправился внутрь замка, охранять сановных пленников, а Коркоран продолжил сборы. Поразмыслив, он решил последовать совету более опытного товарища и сменил зеленые куртки у части своих стрелков на снятые с пленников трофейные мундиры. И хотя военная форма сидела на большинстве из них, как на корове седло, но если издали и не приглядываться, могло и сойти.

Поразмыслив, он и сам позаимствовал часть гардероба квартировавшего в Замке капитана британской армейской пехоты, имевшего сходное с самим Майклом сухощавое телосложение и рост. Будучи сыном офицера, он и сам отлично умел носить форму. Этот маскарад даже позабавил Коркорана, вдохнув в него этакий насквозь авантюрный, легкий настрой.

Говорят, что первый, тогда еще деревянный мост на Королевской переправе был построен еще во времена Иоанна Безземельного. С тех пор его несколько раз перестраивали, но название Королевский так и осталось. Обычно им пользовались местные фермеры, доставлявшие с южного берега Лиффи продукты в казармы Ирландского полка, а вот шикарные экипажи сюда заезжали нечасто. Поэтому когда охранявшие переправу солдаты увидели перед собой карету с гербом лорда-наместника и следующую за ней вереницу кэбов они, мягко говоря, удивились.

— Что за черт, Гарфилд? — узнал сидевшего на козлах рядом с кучером солдата начальник караула.

— Добрый день, капрал! — расплылся в улыбке совсем уже освоившийся среди повстанцев Тимми. — Все дело в том, что лорд Говард решил наведаться к вашему полковнику. Так что открывайте шлагбаум, да побыстрее!

— И его милость не нашел никого лучше тебя для этой поездки? — удивился унтер, никак не могущий сообразить, что же его смущает. И лишь потом понял, что его старый знакомый оказался единственным, на ком форма сидела в соответствии с уставом. А вот у стоявших на запятках солдатах мундиры были расстегнуты, кивера сбиты на бок и вообще…

— Что за черт? — удивился он, хватаясь за рукоять тесака, но не успел и пикнуть, как его сбили с ног и прокололи штыком.

Мост был захвачен, после чего рота Коркорана переправилась на северный берег и уже не скрываясь рванула к Форту Мэгазин, и через несколько минут сумасшедшей скачки, не жалея ни колес, ни копыт, их отряд оказался у цели.

Не надеясь больше на захваченную форму, капитан не стал ломать комедию, а выскочил из кареты с револьвером в руках и приказал никак не ожидавшим подобного поворота событий солдатам сдаваться и открыть ворота. Ворвавшись во дворик внешнего укрепления, он и его люди быстро рассредоточились, заняв все строения.

И тут им, практически в первый раз за день, оказали настоящее сопротивление. Ведущие во внутренний двор ворота оказались заперты, а охранявшие их бойцы поднялись на стену и начали отстреливаться. Однако пока одетые в красные мундиры «сасанахи» [3] делали из своих дульнозарядных Энфилдов один выстрел, вооруженные «Шарпсами» ирландские стрелки отвечали им как минимум пятью. К тому же к месту боя постоянно подъезжали все новые повозки и кэбы с подкреплением, и скоро никто из защитников Арсенала не осмеливался поднять головы из-за бруствера, чтобы пусть даже не прицельно послать пулю в сторону врага.

Пользуясь этим, осаждающие подобрались вплотную к воротам и закрепили на них предусмотрительно прихваченную с собой пороховую мину, а затем без промедления подожгли фитиль. Раздался ужасный грохот, после чего успевшие скинуть ненавистные английские мундиры и разъяриться от первых потерь повстанцы ворвались внутрь и устроили кровавую резню, не оставив в живых никого из защитников форта.

Немногие чудом уцелевшие позднее с дрожью в голосе пересказывали всем желающим истории о свирепой и кровожадной ярости фениев.

— Мистер Хини, — обратился Коркоран к своему лейтенанту, — Отыщи моряков и приведи ко мне. Они срочно нужны. И еще, Шон, распорядись сержанту Даффи подойти, есть для него задание.

— Есть, сэр, — коротко козырнул окрыленный победой молодой офицер, бывший родным сыном прежнего работодателя Майкла и кузеном его благоверной супруги, на которой он женился в прошлом, 1854 году.

Когда все вызванные оказались перед капитаном, он быстро ввел их в курс дела.

— Даффи, эти трое поступают в твое распоряжение. Ты у нас с пушками знаком, в армии командиром расчета служил. А моряки опытные канониры, О'Доннелл за них ручался. Ваша задача отыскать несколько пушек и мортир, выкатить их на внешний двор и открыть стрельбу по Королевским Казармам. Приказ ясен?

— Сэр, здания из-за леса не видны, нужен наблюдатель-корректировщик, который будет подсказывать, куда переносить огонь.

— Разбирайся сам, Даффи. Но чтобы через пятнадцать минут стрельба была начата!

— Будет исполнено, сэр! — продемонстрировав отменную армейскую выучку, вытянулся перед командиром сержант.

Среди стрелков роты Коркорана нашлось много охотников помочь пушкарям. Так что дело закрутилось быстро, и к назначенному сроку мортира, гаубица в пять с половиной дюймов и две легкие двенадцатифунтовые пушки открыли огонь. Цель была очень крупная, пусть не размером с город, но все же Казармы занимали площадь сто пятьдесят на триста ярдов, а дистанция от Форта до них составляла чуть больше одной английской мили. Для опытных в своем деле и самую малость знакомых с попавшими к ним орудиями пушкарей первыми же снарядами поразить территорию Казарм не составило труда. Правда, попали они не в стены, а на широкий внутренний двор. Но и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать изрядное замешательство гарнизона.

Пристрелявшись, артиллеристы продолжили со всей возможной быстротой закидывать расположение британцев бомбами и гранатами, то и дело попадая в черепичные кровли и каменные стены, круша все на своем пути. Очень скоро в зданиях начались пожары, которые тут же принялись тушить.

Командующий гарнизоном командир 81-го пехотного полка сэр Ричард Рейнардсон, как старший по званию, возглавил сборную солянку учебных рот и батальонов, расквартированных в Королевских Казармах, и первым делом отправил полуэскадрон гусар на разведку в сторону, откуда велась бомбардировка.

Коркоран, предвидя такие действия противника, заранее выдвинул два взвода своих стрелков к лесным зарослям у недостроенного монумента герцогу Веллингтону. И когда всадники выбрались на широкую лужайку у памятника, их с дистанции в сотню ярдов встретил плотный, прицельный и очень меткий огонь. Гусары оказались не трусами и вместо того, чтобы отступить, пришпорили коней, обнажили сабли и помчались вперед. Пули вышибали их из седел одного за другим, и когда кавалеристы достигли зарослей, от полуэскадрона осталось не больше трех десятков всадников в темно-синих ментиках и черных киверах, обшитых галунами и невысокими султанами.

Но слаженной атаки вновь не вышло. «Дикие гуси» отступили вглубь леса и принялись выбивать кавалеристов, резко замедливших ход, стреляя из револьверов и карабинов. Спаслись из британцев лишь те, кто, пришпорив коней, пронесся сломя голову вперед, перемахнул через канавы и кусты, а затем резво рванул вдоль зеленых посадок. По ним все равно продолжали стрелять, так что вернуться в Казармы и доложить о результатах разведки смогли всего полтора десятка человек.

Но выводы полковник Рейнардсон сделать смог. Да и непрекращающийся обстрел довел его почти до белого каления. Приказав войскам строиться, он лично возглавил колонну и выдвинулся в сторону захваченного мятежниками Форта. В Казармах остались не больше двух рот пехотинцев.

Пока Коркоран захватывал Арсенал, Мигер начал готовиться к атаке, стягивая разбредшиеся по Дублину разрозненные отряды Ирландской освободительной Армии в районе Замка. И хотя это оказалось не таким уж простым делом, примерно через час с небольшим основная масса повстанцев все же прибыла в условленное место.

— Это все? — нахмурился генерал, окинув взглядом свое воинство.

— Все, кого удалось собрать, — дипломатично ответил лейтенант Мак-Мэрфи, решив не упоминать, что некоторых патриотов пришлось силой выгонять из пабов, домов англичан и оранжистов, многие из которых, бросив все, бежали из города.

Впрочем, Мигер был достаточно опытен, чтобы питать на этот счет какие-либо иллюзии. Когда бой закончится, он лично разберется с пьяницами и мародерами. А сейчас надо воевать…

— Что с береговыми батареями?

— Не беспокойтесь, сэр. Русские высадили десант и выбили сасанахов с прибрежных фортов.

— Этого нам только не хватало…

— Разве мы не союзники? — удивился лейтенант.

— Да, но мы же не хотим сменить английское иго на русское? Впрочем, черт с ними, главное, что дело сделано. И раз уж люди Шестакова так ловко умеют воевать, незамедлительно верните посланные на штурм фортов отряды. Они нужны мне здесь и как можно скорее.

— Слушаюсь, сэр!

В этот момент захватившие Арсенал ирландцы начали обстрел казарм, едва не вызвав панику среди повстанцев.

— Какого черта там творится? — выразил всеобщее недоумение Мигер.

— Кажется, что наш друг Коркоран захватил несколько пушек, — ухмыльнулся О'Доннелл.

— Вместе с артиллеристами?

— Нет, канониров ему дал я.

— Вот оно что, — снова нахмурился генерал, категорически не желавший делить славу освободителя Ирландии ни с Шестаковым, ни с другими предводителями повстанцев, ни с кем-нибудь еще.

На самом деле, Томас Мигер, конечно же, и сам собирался обзавестись артиллерией. Он знал, что в прошлом 1854 году в юго-западном предместье Дублина — Лукане сформировано Дублинское городское артиллерийское ополчение.

На вооружении пешей батареи стояли стандартные для британской армии легкие девятифунтовые и двенадцатифунтовые пушки, а также 5,5 дюймовая гаубица. Основной задачей подразделения являлась подготовка и обучение новобранцев для ирландских полков, несших службу в колониях.

Оставалось лишь послать для их захвата пару сотен лично преданных ему инсургентов, но… проклятый Коркоран и тут его опередил!

Подполковник-комендант достопочтенный Роберт Френч Хэндкок, сын лорда Каслмейна и капитан «Роял Артиллери» был типичным британским офицером, приобретшим патент за немалые деньги и не слишком любившим обременять себя службой.

Так что когда у его дома появились повстанцы, не имевший привычки просыпаться раньше десяти утра полковник все еще находился в объятиях Морфея. Однако выспаться сегодня британскому аристократу не судилось. Сначала ему помешала артиллерийская канонада, устроенных, как он считал, каким-то недоумком, учений. А затем пришли непонятные люди в зеленых куртках и вытащили его из постели.

— Кто вы? — только и сумел пролепетать «достопочтенный», оказавшись лицом к лицу с фениями.

Ответом ему был удар крепкого кулака, разом выбивший из головы достопочтенного отпрыска барона и пэра Ирландии все глупые мысли, а заодно и сонливость.

— Я капитан Хьюстон, — любезно сообщил ударивший его повстанец. — А вы мой пленник!

— В таком случае, я сдаюсь…

— Чертовски правильное решение! — оскалился капитан и потащил неодетого подполковника на улицу.

При виде своего командира, облаченного лишь в ночную сорочку и фланелевый колпак, остальные артиллеристы тоже не стали искушать судьбу и поспешили сдаться. Но пока повстанцы запрягали лошадей и везли пушки в город, дело уже шло к финалу.

К обеду последним оплотом англичан в Дублине оставались только Королевские казармы (Роял Барракс), находившиеся на западе города рядом с рекой Лиффи, Феникс-парком и полями крикетного клуба. Несмотря на то, что вокруг них не было никаких укреплений, толстые стены и многочисленный гарнизон делали этот комплекс зданий крепким орешком для всякого нападавшего.

И кто знает, как могло обернуться дело, будь на месте Рейнардсона более опытный офицер. Однако бравый полковник вместо того, чтобы собрать в кулак все наличные силы, составлявшие по самым скромным оценкам не менее тысячи штыков и сабель, что было вполне сопоставимо с количеством повстанцев, ухитрился раздёргать их в бесплодных атаках по разным направлениям.

Увы, ни кавалеристы, ни пришедшие им на смену пехотинцы не смогли прорваться сквозь плотный огонь ирландских повстанцев и лишь понесли напрасные потери. А когда роты под командованием самого Мигера подошли и ударили разом с трех сторон, войско сэра Ричарда посыпалось и побежало.

Отступившие к казармам солдаты во главе с офицерами попытались забаррикадироваться во внутренних помещениях и принялись ожесточенно отстреливаться. Но когда на дистанцию прямого выстрела революционеры подтянули орудия, включая уже и добытые в Лукане, и сделали первые выстрелы, принявший командование над остатками гарнизона майор Стоктон, стряхнув с головы пыль, свалившуюся на него с разбитого потолка, поняв, что сопротивление бесполезно, решил сдаться.

— Джентльмены, эта старая рухлядь того и гляди обвалится нам на головы и передавит как котят. Казарма не годится для обороны. Незачем изображать героев, когда дело проиграно. Нам тут не выжить. Мятежников тысячи, и они смогли обзавестись пушками! Нет чести в том, чтобы просто сдохнуть от руки проклятых пэдди! Перкинс, прикажите трубить вызов на переговоры и найдите чистую, ну или хотя бы не слишком обгаженную тряпку для белого знамени. Надеюсь, хоть кто-то из рыжеголовых варваров разбирается в сигналах…

Таким образом пал последний оплот британцев, а Королевские Казармы вместе со всем оружием и запасами амуниции достались Ирландской Освободительной Армии.

Едва успев принять капитуляцию, Мигер вернулся к продолжавшему стоять у моста Карлайл «Святому Патрику» и вызвал к себе капитана (к тому времени моряков в охране пленников сменили пехотинцы из числа надежных и верных главнокомандующему).

— Вот что, О'Доннелл, — без обиняков начал генерал. — Как вам известно, мы смогли захватить в Ирландском банке значительные ценности. Их нужно как можно скорее вывезти с острова.

— Что за срочность? — удивился никак не ожидавший подобного Пат. — Кажется, мы все еще побеждаем?

— Сегодня нам улыбнулась удача, это верно, — согласился с ним Мигер. — Однако завтрашний день может быть далеко не так благоприятен. Если же мы вывезем эти средства, то сможем продолжать борьбу даже при самом плохом раскладе. На них мы сможем купить оружие и снаряжение, нанять необходимых специалистов… да что я рассказываю, вы ведь и сами все прекрасно знаете!

— И куда же я должен вывезти это золото?

— В Северо-Американские Штаты, разумеется. Там у нас есть достаточно друзей, которые помогут укрыть их и пустить в дело.

— Не нравится мне это…

— Мне все равно, нравится вам или нет! Это приказ! И еще один момент, нашим русским друзьям об этом лучше не знать.

— Как скоро это нужно сделать?

— Немедленно, мистер О'Доннелл!

— Тогда ничего не выйдет. Дело в том, что мы слишком уж повредили днище, когда карабкались к этому проклятому мосту. Так что теперь «Святой Патрик» плотно сидит на мели.

— Что нужно для исправления?

— Для начала следует разгрузить корабль, и хоть как-то заделать течи и откачать воду. После чего можно будет завести его док. Если найдем пару десятков рукастых парней и необходимые материалы, справимся за неделю.

— Черт… Может, в этом порту найдется другой корабль?

— И даже два, — подал плечами капитан. — Но на них обоих Андреевские флаги. Кстати, а почему вы опасаетесь наших союзников?

— Боже правый, Патрик, да они же пираты! Ставлю золотой соверен против медного пенни, как только они узнают об этой добыче, сразу же попытаются отнять ее. Здесь в городе у них это вряд ли получится, но в море…

— Вы не правы, генерал. Мистер Шестаков, сколько я успел его узнать — человек чести! И если мы ему доверимся, он не подведет.

— Вы думаете?

— Знаю!

Командир «Аляски» радушно принял своих соратников. Лощеный вестовой в безукоризненно чистой форменке и белых перчатках подал им кофе и самый лучший коньяк.

— Предлагаю выпить за вашу первую, но при этом самую важную победу, господа! — поднял рюмку Иван Алексеевич.

Ирландцы, разумеется, согласились. Потом был тост за будущего президента свободной Ирландии, лучшим кандидатом на пост которого был, по мнению Шестакова, никто иной как доблестный генерал Томас Фрэнсис Мигер. Затем выпили за его величество Александра II. Затем за всех присутствующих и только после этого дошли до дела.

— Вы хотите вывезти ценности? — насторожился Иван Алексеевич, едва услышав предложение Мигера.

— Да, мистер Шестакофф, — кивнул немного расслабившийся вождь повстанцев. — Эти деньги необходимо положить на депозитный счет, с которого мы сможем финансировать нашу борьбу.

— И заплатить дивиденды людям, в эту борьбу уже вложившимся?

— Не без этого…

— Господа, а вы уверены, что правительство САСШ не конфискует их?

— Зачем?

— Глупый вопрос, на который есть… кстати, сколько там денег?

— Почти миллион фунтов стерлингов.

— А значит, есть почти миллион причин отобрать их у вас. Америка не воюет с Англией и лишние проблемы ей не нужны.

— И что же нам делать?

— Я предлагаю вывезти эти деньги в Россию. Не делайте такое испуганное лицо. У нас есть банки, в которых вы можете разместить эти средства и свободно ими пользоваться. К тому же мы находимся в состоянии войны, и никакие претензии королевы Виктории и ее казначейства не будут иметь последствий. Что скажете?

— Кажется, вы не оставляете нам выбора, — помрачнел Мигер.

— Ну почему же. Выбор есть всегда, только делать его нужно вовремя. Помяните мое слово, через пару дней все море вокруг Ирландии будет покрыто кораблями Роял Нэви. И тогда вы точно ничего не вывезете.

— Проклятье! — скривился как от зубной боли генерал. — Хорошо, пусть будет по-вашему. Но учтите, все деньги до последнего пенни будут посчитаны и опечатаны, а с вами отправятся мои люди для охраны.

— Никаких возражений. Однако хочу заметить, что вам следует поторопиться. Считать деньги дело не быстрое!

Следующим вечером «Аляска» и «Аскольд» покинули Дублин и вскоре затерялись в морских просторах.

— Иван Алексеевич, — спросил у командира успевший проникнуться сочувствием к движению фениев лейтенант Коновницын. — Как думаете, Ирландия станет свободной?

— Не уверен, — пожал плечами Шестаков. — Но мы сделали все, что могли.

[1] Ричмондский мост — нынешнее название мот О'Донован Росса. Эссекский — после освобождения стал называться Граттан.

[2] Королевский мост сейчас называется мостом Джона Хьюстона, а мост Сары, названный в честь Сары Фейн графини Уэстморланд — жены тогдашнего лорда-наместника, сейчас называется Айленбридж.

[3] «Сасанах» (Sasgunnach (гэльский) — буквально «сакс», англичанин. Слово, которое в ирландском и гэльском языках означает «чужестранец, чужак». Чаще всего используется как ругательство по отношению к англичанам.

Глава 10

Построенный когда-то для первого герцога Бэкингема и Нарманби Букингем-хаус стал со временем самым большим и роскошно украшенным королевским дворцом в Англии. И первое, что сделала тогда еще совсем юная королева Виктория при восшествии на престол, это перенесла туда свою официальную резиденцию из надоевшего ей до смерти Кенсингтонского дворца.

Казалось, ее жизнь в этом огромном и пышном здании будет безоблачной, однако в последние пару лет над нею словно кружился злой рок. Все тщательно пестуемые королевой замыслы неизменно оканчивались прахом и приводили к чему угодно, кроме того, что она изначально планировала. Вот и сейчас…

— Ваше Величество, с прискорбием вынужден доложить, — начал свой обычный доклад глава кабинета министров лорд Эдвард Смит-Стенли, 14-й граф Дерби.

— Скажите еще, Сэр Эдвард, что мыслями и молитвами [1] вы с нами, — желчно отозвалась королева. — Или что-нибудь столь же бесполезное и бессмысленное. Я жду от вас не выражений сочувствия и не соболезнований, а четкой оценки ситуации и предложений, как ее исправить!

— Как будет угодно Вашему Величеству, — предводитель Тори постарался остаться невозмутимым. — Как мы и предполагали с самого начала, организаторами всех печальных событий в Ирландии стали русские. Точнее небезызвестный вам командир рейдера «Аляска» кэптен Шестаков. Пират и смутьян, прославившийся своей жестокостью и ненавистью к подданным Вашего Величества, чьи действия и ранее доставляли нам много беспокойства.

— Да-да, помню. Сначала он захватил наш транспорт с артиллерией, потом доставил все это в русский порт Кола и уничтожил посланную туда эскадру.

— У Вас прекрасная память, Ваше Величество.

Виктория лишь раздраженно отмахнулась от этой откровенной лести и с прежним напором продолжила.

— А теперь ему удалось захватить Дублин и разгромить тамошний гарнизон. Скажите, сэр Эдвард, как это вообще возможно? У него такой мощный корабль и большой экипаж?

— Разумеется, он действовал не один. Насколько мы смогли выяснить, мистеру Шестакову удалось захватить несколько мирных торговых судов, на которые он погрузил всех бандитов и убийц, которых только смог найти в Нью-Йорке. В первую очередь, конечно же, ирландцев. И вот с этим отрядом он и высадился в Дублине…

— Что вы говорите! А как же случилось, что вы ничего не знали об этой в высшей степени возмутительной деятельности и не пресекли ее⁈

— К сожалению, ваше величество, мы были уверены, что планы этого негодяя не шли далее расширения его обычной деятельности, то есть пиратства.

— А наши сторонники при русском дворе, о которых вы мне прожужжали все уши, тоже ничего не знали?

— Нет, — поджал губы премьер-министр, в силу своей оппозиционности никогда не имевший возможности жужжать в уши королевы.

— Удивляюсь, как русский император вообще мог решиться на такую низость, как подстрекательство к бунту против законного правительства? Его отец всегда выставлял себя легитимистом, а тут…

— Быть может, в отместку за нашу деятельность на Кавказе и в Польше? — позволил себе подпустить небольшую шпильку лорд Эдвард.

— Вы разве не понимаете, что это другое⁈ — возмущенно вытаращилась на него повелительница доброй половины земного шара.

— Впрочем, не все так плохо, Ваше Величество. Слухи о высадке большого русского десанта оказались всего лишь слухами. Если не считать помощи с бомбардировкой дублинских батарей, мятежники действовали самостоятельно.

— Что не помешало им захватить почти весь остров, не считая восьми графств на северо-востоке, — поморщилась не испытывающая ни малейшего оптимизма по этому поводу Виктория.

— Ненадолго, — спокойно отпарировал ее выпад граф Дерби, — мы уже готовим масштабную операцию, в которой задействуем и Роял Нэви для проведения десантов, и сухопутные силы, сосредоточенные в Ольстере.

— До меня доходят слухи, что население острова поддержало мятежников…

— Да, они быстро формируют армию. К сожалению, в их распоряжении тысячи опытных ветеранов, прошедших службу в колониях в составе ирландских полков.

— К слову, каковы настроения в действующей армии и в ирландских общинах Лондона и других городов Англии?

— Пока спокойно, но мы пристально наблюдаем за ними.

— Смотрите, не упустите момент. Если ирландские полки взбунтуются от известий о жестокостях подавления восстания на их родине, это может стать большой неприятностью для нас…

— Я это прекрасно понимаю, Ваше Величество, и заверяю вас, что делается все возможное.

— Очень хочу в это верить, сэр Эдвард. В связи с этим, что вы намерены предпринять против русских?

— Боюсь, что ничего.

— Как прикажете это понимать⁈

— Беда в том, Ваше Величество, что именно сейчас и в ближайшие месяцы мы не располагаем ресурсами для хоть сколько-нибудь эффективного противодействия нашему противнику. Все, что можно было предпринять против Российской империи, уже сделано и, как ни прискорбно это сознавать, ни к чему не привело. Этой войны не следовало начинать. Да-да, Ваше Величество! Более того. Ее вовсе не должно было случиться! Не моя вина, что Виги полезли в драку с русским медведем. Свою миссию я вижу в том, чтобы как можно скорее прекратить конфликт с наименьшими потерями.

Королева никак не отреагировала на бурный спич графа Дерби, разве что в ее немного выпученных глазах промелькнул гнев, словно не заметив слов министра, она продолжила настойчиво добиваться ответов на свои вопросы.

— Может как-то ограничить их торговлю?

— Больше, чем сейчас у нас вряд ли получится, — продолжать давить глава Тори благоразумно не стал.

— Дипломатический нажим?

— Каким образом⁈ Если в начале войны в Европе царили антироссийские настроения, то сейчас там этими варварами чуть ли не восхищаются. Что же касается правительств, то они находятся под сильным впечатлением от успехов русского оружия. После разгрома наших армий и флота ни Вена, ни Берлин ни за что не решатся выступить против Петербурга. А в Сардинии, если помните, едва не случился правительственный кризис, и лишь задержка с отправкой экспедиционного корпуса позволила кабинету Кавура удержаться у власти.

— Неужели грозный Роял Нэви больше ни на что не годен?

— В сложившихся условиях, увы, нет! Русским под командованием великого князя Константина удалось немыслимое. Уничтожить большую часть ударной силы нашего флота — трехдечных винтовых линкоров. А по броненосным кораблям у него сейчас абсолютное превосходство.

— Что вы этим хотите сказать?

— Если Черному принцу взбредет в голову блажь прогуляться к Лондону и устроить небольшую бомбардировку, — вздохнул граф Дерби, — он это сделает. И никто не сможет ему в этом помешать!

— Но что-то мы можем предпринять?

— Молиться, чтобы всемогущий Господь вступился за нас и послал, наконец, благословенные осенние шторма!

— Шторма⁈

— Да. Ваше величество. На наше счастье, русские броненосцы совершенно немореходны. Собственно, это и есть причина, по которой Константин до сих пор не покинул Датские проливы. Несмотря на репутацию отчаянного храбреца, он все-таки достаточно опытный моряк и не желает рисковать понапрасну.

— К лету мы сможем построить новые броненосные батареи?

— Конечно. Но это не даст нам качественного преимущества. Нашим адмиралам понадобится время, чтобы осмыслить уроки этой войны и сделать надлежащие выводы.

— Хорошо, но что делать сейчас?

— Заключать мир, — твердо и отчетливо, почти по слогам произнес лорд Стенли, не сводя пытливого взгляда со своей королевы.

— Это измена! — злобно отозвалась Виктория. — Вы, консерваторы, всегда были против этой войны…

Вот теперь уже разговор пошел в открытую, и лорд Стенли принялся один за другим выкладывать аргументы, словно карты на стол, последовательно громя позиции своего венценосного оппонента.

— И время доказало нашу правоту! Что приобрела бы Британия, увенчайся наши усилия успехом? Независимость Польши или Кавказа? Простите, а нам есть дело до их судеб? Свободу мореплавания в Черном море? Но русские никогда ей не препятствовали. Они протестовали против черкесской работорговли, пособничеством которой вовсе не гнушались наши негоцианты, да против снабжения оружием диких горцев, которые ничем не лучше наших фениев. Да-да, Шестаков всего лишь отплатил нам той же монетой!

— А как же пути в Индию? — не желала сдаваться королева.

— Бог мой, но разве они туда когда-нибудь собирались? Это всего лишь глупые выдумки дельцов из Ост-Индской компании, трясущихся за свою выручку. Из-за них и их жадности мы навсегда потеряли одного из самых преданных наших союзников, вместе с которым разгромили Наполеона.

— Зато сейчас племянник великого корсиканца стал нашим сторонником…

— Не обольщайтесь, Ваше Величество! Согласно некоторым данным французы уже направили своего переговорщика — графа Морни — в Данию. Вполне вероятно, они уже встретились с принцем Константином…

— Значит, он все-таки решился, — нахмурилась Виктория. — Что ж, в таком случае, нам тоже следует поторопиться.

— Если позволите, я прикажу Дизраэли немедленно отправляться в Париж и провести консультации с императором Наполеоном по поводу общей позиции на предстоящих мирных переговорах.

— Какой в этом прок, если дипломаты племянника корсиканца уже пытаются сговориться с русскими? Тут уже впору опасаться, что этот мошенник переметнется на их сторону.

— Не думаю, Ваше Величество. Общественное мнение Франции не примет подобный мезальянс, да и ресурсов для новой войны у них нет.

— Хорошо, если так…. Как вы думаете, сэр Эдвард, на что нам еще придется пойти для заключения хоть сколько-нибудь приемлемого мира?

— Об этом не беспокойтесь. Русские всегда были прекрасными воинами, но вот хорошие дипломаты среди них редкость. Полагаю, нам удастся умерить аппетиты их царя.

— В этом я даже не сомневаюсь, — неожиданно хихикнула королева, припомнив красивое (этого не отнять), но при этом какое-то вялое лицо тогда еще цесаревича Александра и его заученно-учтивые речи. Такого не трудно обвести вокруг пальца… — Вот только откуда у него такой брат?

— Кто знает, Ваше Величество. Признаюсь, я пытался наводить справки и расспрашивать людей, знавших великого князя раньше. Могу сказать только одно, ничего не предвещало, что он сможет столь ярко проявить себя на ратном поприще. Иногда я даже думаю, что в него вселился дух его предка Петра Великого или еще какая-нибудь потусторонняя сущность, — развел руками граф Дерби, даже не подозревая, насколько он сейчас прав.

Как гласит старинная английская поговорка — отсутствие новостей уже сама по себе хорошая новость. Увы, со мной такое почти не случается. В мире и вокруг меня постоянно что-нибудь происходит, придумывается, строится, ломается, затем чинится. Разведка докладывает о настроениях во вражеских парламентах и перемещениях войск. Подчиненные о происшествиях, регулярно случающихся на кораблях эскадры, от неполадок с машинами до амурных историй офицеров с любвеобильными датчанками на берегу.

Но все это трудно назвать неожиданностями, ведь техника остается техникой, а люди — людьми, со всеми свойственными им достоинствами и пороками. А вот появление в гавани Копенгагена «Аляски» и «Аскольда» и впрямь стало сюрпризом. Причем, не для всех приятным. Ведь наши корветы ухитрились проскользнуть мимо дозорных, и теперь кое-кому придется ответить за отсутствие бдительности.

— Ну, Шестаков! — только и смог сказать я, глядя на хитрую физиономию Ивана Алексеевича, — ну, молодец! Докладывай. А то в газетах такой вздор пишут…

— Слушаюсь, ваше императорское высочество! — приосанился капитан первого ранга. — Однако осмелюсь заметить, что «Аскольд» князя Вадбольского участвовал в последнем предприятии наравне с нами и без него рассказ будет не полон.

— Послушаем и князя, — усмехнулся я одобрительно. Морская солидарность — это святое.

В принципе, особых претензий к Вадбольскому не было. Несмотря на все неурядицы руки он и его люди не опустили и поставленную задачу постарались выполнить, британским и французским патрулям не попались, а что не имели такой удачи, как прочие рейдеры, так ведь Фортуна — девка с характером. Если уж кого не возлюбит, тут уж ничего не поделаешь!

Рассказ капитана первого ранга, а в ближайшем будущем и адмирала Шестакова вышел красочным. Я буквально видел хмурые физиономии ирландских стрелков, растерянные лица англичан, зеленое знамя с золотой лирой над Дублинским замком. А когда речь зашла о содержимом Ирландского Банка…

— Сколько⁈

— Миллион или около того. Времени для точного подсчета у нас не было, так что считали бочками и мешками. Но все казначейские печати целы.

— Золотом?

— Есть еще ценные бумаги, но их стоимость еще предстоит определить.

— Охренеть!

До войны курс фунта стерлингов к серебряному рублю составлял 1 к 6, так что сумма впечатляющая даже для несметно богатых Романовых. А для живущих службой морских офицеров просто запредельная.

— Это деньги восставшей Ирландии, — счел необходимым заявить помалкивавший до сих пор Вадбольский.

— А то чьи же…

И вот тут начинались проблемы. Стоит привезти эти деньги в Петербург и сдать в банк, то все — пиши пропало! Оттуда, как с Дону, выдачи нет. Финансы Российской империи находятся в перманентном кризисе и могут без остатка поглотить любое количество денежных знаков, особенно золотых. На возможные протесты англичан нам наплевать с высокой елки, идет война, а значит мы в своем праве. Но ведь скажут, что мы украли деньги у воюющих за свободу повстанцев, а вот это уже нехорошо…

— Думаете, мы зря их привезли? — уловил сомнения на моем лице Шестаков.

— Что за вздор! Конечно не зря. Просто думаю, как лучше ими распорядиться.

— Ирландцы хотели закупить оружие и другое необходимое им имущество…

— Да я не против. В общем так. Отправляйтесь в Кронштадт, а там уж как государю будет благоугодно. Я же со своей стороны напишу ему письмо, где изложу мысли о том, как их наилучшим способом использовать.

— К величайшему сожалению, в данный момент я лишен возможности выполнить приказ вашего высочества, — замялся Шестаков.

— Это еще почему? — нахмурившись, переспросил я.

— Все дело в том, что «Аляска» нуждается в ремонте. Во время зимовки на Белом море нам не удалось привести корпус и машины в должный порядок, а ведь с тех пор корвет прошел более 13 тысяч морских миль. Плюс повреждения, полученные во время бомбардировки Дублина. Боюсь, что без срочного ремонта не смогу поручиться за благонадежность судна. А ведь совсем скоро начнутся осенние шторма.

— У тебя, поди, тоже все не слава Богу? — вопросительно посмотрел я на Вадбольского.

— Увы, — вздохнул князь. — «Аскольд» тоже нуждается в починке.

— Ну и ладно, — сдался я. — Сколько времени понадобится на исправление?

— Точно сказать не берусь, но даже если ограничиться только самыми насущными нуждами, никак не менее двух-трех недель. А если же говорить о приведении в полный порядок…

— Иван Алексеевич, ты губу-то больно не раскатывай! Я, чай, деньги не печатаю, да и банков захватывать мне пока что не доводилось. А датчане они хоть нация и дружественная, но счета представляют исправно. Посему ремонт только самого необходимого. А все остальное закончите в Кронштадте.

— Слушаюсь!

— То-то. А золото, раз такое дело, перевезти на «Константина». У меня и корабль больше, и морская пехота не дремлет. Целее будет! Как управитесь, может ставить корабли в доки.

— Есть, — разом повеселев, дружно ответили в один голос офицеры.

— И орлов своих предупредите, чтобы по кабакам языками лишнего не трепали. Особенно про золото! Болтунов лишу наград и призовых выплат! Или вовсе разжалую и спишу на берег в пехоту!

— Так точно, ваше высочество, будет исполнено!

— То-то же…

— Прошу прощения у вашего императорского высочества, — подал голос немного осмелевший Вадбольский.

— Князь, во время подобных совещаний мои ближайшие сотрудники обходятся без титулования. Поэтому прошу без чинов и прочей словесной шелухи…

— Благодарю, Константин Николаевич, — обрадовался командир «Аскольда». — Видите ли, экипаж моего корвета долгое время находился в плавании, многие перенесли тяжелые болезни, а иные скончались. Поэтому я хотел бы спросить, могут ли мои люди рассчитывать хотя бы на скромное вознаграждение?

— Я понял. Могу сказать одно. За Богом молитва, а за царем служба не пропадают. Я упомяну в письме его величеству о понесенных вами жертвах и уверен, что они не останутся без награды. Во всяком случае, двойное жалованье за все время крейсерства вам обеспечено. А уж за Дублин государь точно не поскупится! Это, судари мои, даже не знаю, как и назвать…

И в самом деле, предприятие, изначально задуманное как небольшая диверсия в глубоком тылу врага, неожиданно увенчалось грандиозным успехом, превосходящим все самые смелые ожидания. Превратив ближайший к Англии остров в кровавую рану на теле их государства и весомый фактор на предстоящих мирных переговорах.

[1] You are in my thoughts and prayers (англ.) — одна из характерных для английского языка формул выражения соболезнований.

Глава 11

Сохранить наличие золота в тайне, было, разумеется, утопией. Как говорится, что у трезвого на уме — у пьяного на языке! Так что не прошло и нескольких часов, как вся эскадра, а затем и вся датская столица узнали о небывалом успехе рейдеров Шестакова и Вадбольского.

К тому же процесс перегрузки занял немало времени, а потому просто не мог не привлечь всеобщего внимания. Каждый сундук с золотыми соверенами тащили, по меньшей мере, восемь дюжих матросов. Ну а что вы хотите, металл тяжелый, слиток весом в тонну будет иметь объем чуть менее пятидесяти литров. А были еще серебряные шиллинги, зашитые в кожу мешки с бумагами и самый главный груз — шестеро вусмерть пьяных, но от этого не менее доблестных ирландских сопровождающих. Последние, кажется, даже не поняли, что оказались на другом корабле.

Я же, глядя на все эти телодвижения, напряженно размышлял над извечным русским вопросом — Что делать? И чем больше думал, тем отчетливее понимал, что полагаться на волю августейшего брата будет не самым разумным решением. К сожалению, Саша слишком подвержен чужому влиянию. А я просто физически не смогу постоянно находиться с ним рядом. Вот придут к царю батюшке какие-нибудь заслуженные люди и насвистят в царственные уши, что ирландские фении — суть бунтовщики против существующих порядков, и отдавать им этакую прорву золота как-то нехорошо (шутка ли, восемь тонн!), а лучше использовать его и все… Ищи ветра в поле!

Со всех сторон обмозговав историю с деньгами, нашел показавшееся мне наиболее удачным решение. Как вы помните, еще в прошлом году была учреждена Эмеритальная касса Морского ведомства (от латинского emeritus — «заслуженный»). Но в сложившихся обстоятельствах я посчитал, что самое время запустить новый концепт, еще невиданный в эту эпоху.

Настоящий пенсионный фонд по западным лекалам, накапливающий огромные средства и способный направлять их на выгодные коммерческие проекты. А затем уже из полученной от этих коммерческих операций прибыли будут выплачиваться негосударственные пенсии. Дело благое. Обеспечить безбедную старость героям войны и без вложений со стороны государства. Разве что льготы получить налоговые не лишним будет…

Ничего не мешает и мне стать пайщиком, почему нет? Вот уйду на покой и буду жить на проценты. Заодно получается отличная возможность войти в коммерческие проекты не официально и прямолинейно, а этак аккуратно и негласно. И все будут довольны.

Вот туда и вольем привезенный Шестаковым миллион соверенов (больше шести миллионов рублей серебром, к слову), оформив как беспроцентный заем на условиях получения доли прибыли от инвестиций. Проще говоря, если деньги принесут доход, то пропорциональная часть за вычетом некоторого дисконта, ну скажем, половины (или сколько позволит мне жадность), пойдет Мигеру и Ко.

Если брат поддержит замысел, то этаким финтом мы исключим возможность для чиновной братии запустить загребущую руку в нашу кубышку. Право слово, не станет же Александр отнимать деньги у своих заслуженных военных моряков!

А позднее, будет нужда, способ вывести деньги обратно мы отыщем. Да и в целом, если ирландцам требуется оружие и боеприпасы, корабли и прочее снабжение — этого добра у нас валом, в том числе и десятки тысяч мушкетов и штуцеров, сотни орудий, миллионы патронов и снарядов. А также огромное количество трофейного обмундирования, вроде так и не попавших к солдатам экспедиционного корпуса теплых шинелей, только занимавших место на наших складах.

Так что выделить восставшей Ирландии некоторое количество не составит никакого труда, наоборот, выгода для всех выйдет очевидная. Вместо стремительно устаревающего снаряжения мы получаем живое золото, и оно уже у нас дома, в Петербурге. Идеальный план! К слову, государство задолжало моим морякам, да и мне лично астрономические суммы призовых денег. Вот мы возьмем часть суммы натурой и обналичим самостоятельно. И все довольны.

Оставалось лишь безопасно доставить денежки сначала в Кронштадт, чтобы укрыть их до поры от всевидящего глаза Российского министерства финансов в надежных хранилищах Морского ведомства. После чего нужно лишь договориться с братом и уже официально перевести свалившееся на нас богатство в специально для этого учрежденный Морской банк. Через него и будем проводить все наши операции впоследствии.

Пока я ломал голову, как решить свалившуюся на меня проблему с нечаянным богатством, непосредственный виновник всей этой катавасии — капитан первого ранга Шестаков подобно метеору ворвался в затхлую жизнь глубоко провинциального как по Петербургским, так и по Нью-Йоркским меркам Копенгагена.

И он сам, и его героический корвет мгновенно оказались в центре всеобщего внимания. Благообразные датские обыватели вместе с женами и детьми так и валили к пирсам, спеша посмотреть на мгновенно ставший легендарным рейдер, словно на небывалый аттракцион. Вскоре вслед за жителями Копенгагена потянулись и шведы из Мальме, стоящего по ту сторону пролива, и немцы из Гамбурга и других городов Северного союза, а также голландцы, бельгийцы и Бог знает кто еще.

Газетчики буквально охотились на Шестакова и его офицеров, но если другие наши моряки старательно уклонялись от общения с прессой, то привыкший к американской демократичности Иван Алексеевич никому не отказывал в интервью, рассказывая досужим писакам иной раз такие дикие истории, что мне оставалось только посмеиваться над человеческой доверчивостью.

При всем при этом командир «Аляски» умело обходил неудобные и скользкие вопросы, а когда его напрямую спросили о судьбе золота, хранившегося в Ирландском Банке, пожал плечами и сказал, что не вмешивался в распоряжения революционной администрации. Чем, конечно же, лишь подстегнул ходившие слухи.

Стоит ли удивляться, что уже через неделю молва превратила миллион фунтов стерлингов в пять, один из которых в качестве призовых причитался командам «Аляски» и «Аскольда». Неженатые до сих пор офицеры в глазах не слишком богатых датских аристократов разом обернулись в завидных женихов и стали получать приглашения на все балы, званые ужины, рауты и прочие светские мероприятия.

Дамы засыпали господ-офицеров любовными посланиями, отцы семейств желали пристроить перезревших дочерей, коммерсанты предлагали выгодно вложить капиталы, отчего у многих шла голова кругом. После долгих месяцев и лишений и воздержания для них наступил праздник, которым грех было не воспользоваться. И первым, кто бросился в омут удовольствий, оказался сам Шестаков.

Кончилось все, как и следовало ожидать, не слишком хорошо. После очередного праздника, устроенного в честь «Последнего корсара» магистратом стольного града Копенгагена, одна из воспылавших чувствами дам сумела прорваться в номер бравого капитана первого ранга и обнаружила, что ее место в сердце и постели занято какой-то соперницей. Точнее двумя…

Будучи не в силах выдержать подобного удара судьбы, экзальтированная дамочка схватила на столе нож для разрезания бумаг и кинулась на обидчиц, чтобы лишить их жизни. Те, не будь дурами, стали защищаться подушками, из-за чего номер в гостинице вскоре стал напоминать птицеферму во время массового забоя несушек.

Иван Алексеевич, конечно же, пытался благородно унять расходившихся поклонниц, крича им, что никому и ничего не обещал и жениться, во всяком случае, не намерен, после чего оскорбленные в лучших чувствах дамы внезапно примирились и обратили свой гнев уже против него. Это для нашего рейдера оказалось уже немного чересчур, и не дрогнувший в десятке абордажных схваток моряк был вынужден спешно ретироваться, натягивая на бегу штаны.

Замять подобный скандал было никак невозможно, так что после получения выдержанного в крайне решительных выражениях письма от датского морского министра капитан-командора Уве Микельсена мне ничего не оставалось, как вызвать к себе проштрафившегося офицера.

— Что-то ты, любезный Иван Алексеевич, совсем плох стал, — вздохнул я, глядя на безукоризненно, если не считать пары припудренных царапин на лице, выглядевшего офицера, — не радостный какой-то… Взгрустнулось поди?

— Виноват! — вытянулся он.

— Или взбледнулось⁈ Что молчишь?

— Не знаю, что и сказать, Константин Николаевич.

— Вот значит, как. Не знаешь! А я бы как раз послушал, как из такого хорошего и нужного дела, как торжественный раут в честь храбрых русских моряков, получилась разнузданная оргия со свальным грехом и поножовщиной⁈

— Кругом виноват, ваше императорское высочество.

— То-то, что виноват, — вздохнул я и, будучи более не в силах сдерживать смех, принялся хохотать. — Нет, вы посмотрите на него! Экий золотой хрен выискался, что бабы из-за него дуэль устроили! Да ладно бы прошмандовки припортовые, так ведь цвет и гордость скандинавской аристократии. Графиня Бернсторф, баронесса Мезенбург и третья, как ее? Хотя какая разница, такая же… Что ж с тобой делать прикажешь, Иван Алексеевич?

— Понять и простить, — потупил взгляд капитан первого ранга.

— Как ты сказал? — едва не поперхнулся я, но быстро сообразил, что ко мне вернулась пущенная мной же в народ фраза.

— В общем так, милостивый государь. Поскольку здешний климат на тебя плохо влияет, изволь немедленно сдать дела своему старшему офицеру и переходи на «Константина». Да не смотри так, никто тебе мой флагман после эдакого афронта не доверит. Твоя задача присматривать за золотом и этими ирландскими выпивохами, пока они от нашего гостеприимства не угорели.

Как стало известно, сюда направляется государь со свитой. Вам с Беренсом надлежит пройти так, чтобы с ним не встретиться. Иначе может возникнуть вопрос, куда идете и что у вас в трюме. А для этого пока не время.

— Понимаю-с.

— Отправляетесь завтра, а то этот рогатый граф, еще чего доброго, вызов пришлет, или барон потребует, чтобы ты на его дочке женился.

— На которой?

— Не понял!

— Так они сестры.

— Слушай, некогда мне твоими амурами заниматься. Поэтому говорю как другу, изволь немедленно жениться! Слава Богу, в Петербурге недостатка в достойных девицах нет… хотя после эдакого пердимонокля еще вопрос, отдадут ли их за тебя? Не найдешь сам, я озабочусь. Сосватаю тебе кривую, косую и горбатую, будешь знать, как мундир позорить!

— Благодарю за честь, ваше императорское высочество, но я как-нибудь сам!

— Как знаешь, — хмыкнул я, решив показать, что официальная часть с выволочкой окончена, и перевел разговор на другую тему.

— Слышал, что в Ирландии творится?

— Откуда? В газетах почти ничего не пишут, а других источников, после того, как англичане начали блокаду, нет.

— О, брат. Там прелюбопытные дела, — усмехнулся я и протянул Шестакову папку с донесениями Трубникова. — Ознакомься.

Пока Иван Алексеевич и его люди в Копенгагене снимали стресс, на Зеленом острове случилось сразу несколько знаменательных событий. Во-первых, срочно собранный из делегатов всех графств парламент принял Декларацию Независимости и избрал Томаса Френсиса Мигера президентом новорожденной республики.

Одновременно с этим ставший так же главнокомандующим вооруженными силами революции Мигер приступил к формированию полноценной армии, для чего приказал развернуть все двенадцать прибывших вместе с ним рот в полки. Помимо этого с нуля были созданы шесть батарей артиллерии, саперный батальон и даже несколько драгунских эскадронов.

Правда по количеству активных штыков все эти соединения равнялись в лучшем случае нашим батальонам, но все равно сила получилась внушительная. Во всяком случае, на данный момент англичане не могли им ничего противопоставить. Самой боеспособной частью армии стал полк с поэтическим названием «Дикие гуси Коркорана», состоявший по сведениям наших агентов из восьми рот стрелков и конно-охотничьей команды.

— Коркоран толковый офицер, — кивнул внимательно ознакомившийся с донесениями Шестаков. — Может и не слишком образованный, но зато хорошо знакомый с практикой. Мне говорили, что даже в свою иррегулярную роту в ополчении штата он брал только самых лучших стрелков, постоянно устраивая соревнования и тратя на них практически все свои невеликие средства. Если добавить к его силам артиллерийскую батарею, получится весьма мощный, мобильный, а потому эффективный отряд.

— Там написано, что его не то произвели, не то выбрали полковником новой армии. Любопытно, отчего не генералом?

— А вот это как раз вполне понятно. Мигер, при всех его положительных качествах, ужасно ревнив к чужой славе и считает Майкла соперником. Единственный, с чьим успехом он еще как-то может мириться, это — О'Доннелл.

— Новоявленный адмирал?

— Так точно, ваше высочество. Патрик еще до начала революции успел стать легендой среди ирландских патриотов. К тому же он единственный моряк с реальным боевым опытом, а потому незаменим. Когда мы уходили из Дублина, О'Доннелл спешно готовил захваченные в порту суда для боевых действий. Вооружал пароход для рейдерства и прорыва блокады, готовил брандеры. Просил дать ему мины, но их у нас и самих не было.

— Ничего не скажешь, предприимчивый господин. Но то ладно. Скажи лучше, каковы их шансы на успех?

— Боюсь, что они не очень велики.

— Отчего же? Объяснись.

— Все дело в том, что ирландцы разобщены. Каждый командир или уместнее сказать атаман их разношерстного воинства считает себя лучшим претендентом на верховную власть и совершенно не готов ей делиться. Мигер по большому счету такой же предводитель банды, как и они все. Пока удача на его стороне, но как только начнутся неприятности, прежние сторонники бросят его.

— А если он все же сможет удержать остров?

— Ирландцы тут же начнут новую смуту. Склоки в крови этих людей.

— Хорошо. То есть плохо, конечно. Но скажи, как долго они смогут продержаться?

— Я не слишком высокого мнения о британской армии, но если Мигер будет так безрассуден, что решится на открытый бой, британцы раскатают его в тонкий блин. Если же будет принято предложение Майкла Коркорана о партизанской войне, англичане умоются кровью. Местное население их не любит и будет поддерживать фениев, и даст им большое количество добровольцев…

— Сколько они протянут? — перебил я его.

— Не готов за это ставить деньги, но думаю, до весны или даже до лета могут продержаться.

— Что ж… этого более чем достаточно.

— Ваше высочество, — нерешительно начал Шестаков. — Если мне будет позволено высказать свое мнение…

— Не стоит, — покачал я головой. — Хочешь просить о помощи для своих друзей? Если они сами себе не помогут, мы ничего не сделаем.

— А что если отправить нашу эскадру к Дублину?

— С ума сошел? Я русскую кровь ради чужой свободы проливать не стану. Да и чревато это. Ни сегодня, так завтра начнутся шторма, во время которых нашим броненосцам путь в море заказан. Рисковать ими ради несбыточных химер? Благодарю покорно!

— Оно так, — помрачнел капитан первого ранга.

— Пойми, Иван Алексеевич, — вздохнул я. — Мы и без того сделали для них больше, чем кто-либо за все время британского владычества. В крайнем случае, если восстание будет подавлено, потребую признать их военнопленными и отпустить после заключения мира. Но это все!

— Благодарю, Константин Николаевич, — немного повеселел Шестаков.

— Все, ступай, некогда мне! Отсюда прямиком на корабль и более на берег ни ногой. Вещи вестовые заберут.

— Слушаюсь! — молодцевато отозвался тот и четким строевым шагом покинул мой кабинет.

Ну как с такими людьми быть? — подумал я, глядя в удаляющуюся спину. — Или в церковь или в кабак, и ничего посредине! Вроде только из кровати с блудными девками, хоть и титулованными, а тут же за ирландцев просит. Они ему сватья, братья? А самое ведь главное, что это я на словах такой циник, а дойди до дела, сам впрягусь за этих трижды проклятых фениев!

А вообще к Шестакову надо приглядеться. Человек он дельный, хороший организатор. Характер, правда, неуживчивый, но в основном с начальством. Подчиненные его как раз ценят и любят. Даже не представляю, как он в моей истории ухитрился стать министром? Обычно такие люди делают карьеру на войне, а в мирное время оказываются не у дел. Но ничего, я ему и после окончания боевых действий занятие найду….

Между тем переговоры с Францией и Британией об окончании войны, судя по всему, явно были не за горами. Еще одной приятной новостью последних дней, правда, на этот раз вполне ожидаемой, стало прибытие в Копенгаген графа Морни. Родственник французского императора приехал хоть и неофициально, но с вполне конкретной целью — подготовить почву для будущего мирного соглашения, выторговав для своего отечества максимально благоприятные условия.

Но, пожалуй, самая неожиданная и оглушительная новость поджидала меня сегодня утром. Король Дании Фредерик VII, тоже пока неофициально, обратился ко мне с предложением принять корону герцогства Гольштейн или, говоря по-русски, Голштинии. Но обо всем по порядку.

Глава 12

Да, иногда происходят события, которые ты никак не можешь прогнозировать и предвидеть. Началось все с приглашения от Гольштейнской ассамблеи, дворянства и городов посетить специально ради меня и всех «русских героев-моряков» устроенное торжество в Киле. По правде сказать, я хотел отказать. Дел полно. Одни переговоры с королем Дании, которые шли в режиме нон-стоп каждый день, отнимали много времени и сил, да и прочего всякого хватало за глаза. А тут ехать в провинциальный город… что я там не видел? Сосиски с тушеной капустой, селедка и местное пиво… не впечатляет.

Но представители Голштинии проявили исключительную настойчивость и дар убеждения. Особенно меня подкупил глава делегации, который, к немалому моему удивлению, вполне сносно изъяснялся по-русски. Упрашивали меня долго. Поняв, что проще согласиться и потратить день, чем выслушивать бесконечные просьбы, я, наконец, сдался.

— Черт с вами, господа. Ждите нас, ну скажем, в ближайшую субботу.

— Мы бесконечно признательны вам, ваше императорское высочество, — принялись рассыпаться в любезностях посланцы, после чего с довольным видом удалились.

И откуда столько почтения к постороннему, в сущности, для них человеку? В тот же вечер я, сидя за чаем, задал этот вопрос Головнину и не без удивления выслушал его как всегда четкий и аргументированный ответ.

— Ваше высочество, вы ведь знаете, что необычайно популярны в Германии. Помните свой вояж и встречи на каждой станции?

— А как же. Любят так любят, меня там и убить пытались… до того не хотели отпускать!

— Так вот, все эти восторги ничто на фоне настоящего взрыва почитания вашей фигуры в родовых землях вашего прадеда Петра III. Они там вполне убеждены, что Гольштейн-Готторпы это верное и главное именование династии русских царей со времен Павла Петровича.

— Хм, — едва не поперхнулся я чаем, — вот это сюрприз… Впрочем, некоторая доля истины в этом есть. По крайней мере, мой отец после смерти своего брата Константина Павловича этот титул унаследовал и носил до самой кончины, а теперь герцогом числится Александр. Но что из этого следует?

— Ну как же? Сейчас скромная и провинциальная Голштиния — яблоко раздора между Пруссией и Данией. С одной стороны, мало кому интересное захолустье, с другой, возможность громко заявить о себе, отняв у слабого соседа населенную немцами территорию, выставив себя защитником Германского мира.

Недавний конфликт не решил ни одной из проблем. Формально победившие датчане чувствуют себя как на вулкане, а проигравшие немцы затаили обиду и жаждут реванша. И тут появляетесь вы. Личность мирового масштаба. Победитель! Можно даже сказать «Эпический герой»! Принадлежащий к тому же к здешней династии. Для сентиментальных в массе своей, но при этом весьма склонных к порядку немцев это очень важно. Они увидели в вас своего, понимаете?

— Боюсь, что не совсем. Полагаете, их привлек блеск бранной славы?

— Не без этого. Но намерения их вполне искренние.

— И в чем же, позвольте осведомиться, они состоят? Эти самые намерения?

— Ну, во-первых, как вы совершенно справедливо заметили, обыватели хотели бы прикоснуться к чужому величию и выразить почтение человеку, это самое величие олицетворяющему. Во-вторых, надеются, что вы поможете разрешить накопившиеся противоречия, не доводя дело до войны, которой никто кроме некоторого количества горлопанов и люмпенов вовсе не хочет. Ну и в-третьих, ходят слухи, что король Фредерик намерен подписать с Россией договор о создании военно-морской базы для русского флота. И я допускаю, что магистрат Киля желал бы получить этот жирный кусок себе.

— Что ж… Это уже понятнее. Что, и к тебе заходили, почву прощупывали, подарки дарили?

— Вы очень проницательны, ваше высочество. Я их выслушал, но взятку брать не стал.

— А вот это напрасно. Деньги бы нам пригодились… шучу! В любом случае, уверен, что твои советы остались бы беспристрастны.

— Благодарю вас, Константин Николаевич, за столь лестную для меня оценку. Я искренне и всей душой предан вам и России.

— Знаю, Александр Васильевич, все знаю.

Жители Гольштейна, еще недавно сражавшиеся за присоединение своего отечества к Германскому союзу, пережили все стадии принятия после того, как великие державы вынудили Пруссию уйти. Отрицание, гнев, торг. И вот, когда казалось, что все позади, и можно жить дальше, оставаясь верным общенемецким националистом, грезящим о Великом Дойчланде, грянула Восточная война. В некотором смысле, она даже обрадовала голштинцев, ведь Россия была едва ли не главным гарантом целостности Дании. А стало быть, ослабление восточной империи могло со временем принести немцам выгоды.

Но вместо поражений русские и на суше, и на море принялись раз за разом громить союзников. И это странным, парадоксальным образом привело к необычайному росту популярности великого князя Константина, то есть меня, среди германцев и особенно уроженцев Гольштейна.

А когда русская эскадра под моим командованием нанесла поражение британцам в Зунде и заняла Гельголанд, то местные немцы все как один внезапно осознали, что перспективы отложиться от Копенгагена и вернуться в дружную семью дойчей развеялись, как утренний туман на солнце.

И, стало быть, надо жить в новой реальности, где Балтийский Флот будет базироваться в датских портах. И вот тут произошла одна из случающихся время от времени перемен в массовом сознании людей. Голштинцы с присущим им бюргерским прагматизмом, приняв новые обстоятельства, внезапно сменили общегерманскую идентичность на свою, сугубо местную. Точнее, она стала просто сильнее и важнее для них. Ключевую роль тут определенно сыграла моя фигура, совершенно необъяснимым образом увязанная голштинцами с их герцогством.

В итоге они начали до невозможности гордиться принадлежностью к малой родине, и когда я прибыл в Киль, то получил настоящий триумф. Как в древнем Риме. Даже в Петербурге меня не удостаивали таких почестей. И самое странное, все это было искренне, без актерства и наигранности.

Завалили подарками, цветами и поздравительными адресами, каждый город герцогства поспешил объявить меня своим почетным гражданином, а Кильский университет присвоил мне звание профессора химии, за мои мнимые открытия динамита и прочие свершения.

Все это было бы даже забавно, если бы не встреча с королем Дании Фредериком и его морганатической супругой, состоявшаяся вскоре. Они вместе прибыли на нашу эскадру и сделали мне крайне лестное и совершенно неожиданное предложение — стать герцогом Голштинии. Не заметить восторги своих беспокойных подданных они не могли и вот решили воспользоваться обстоятельствами…

Несмотря на то, что визит был неофициальным, все же Дания продолжала оставаться нейтральной, Фредерик с большим интересом осмотрел все наши броненосцы, особое внимание уделив «Трасти».

— Этот корабль прежде был английским? — зачем-то уточнил он, искоса поглядывая в мою сторону.

— Именно так, — отозвался я, не став акцентировать внимание на то, что все наши броненосцы до перестройки служили в Роял Нэви.

— Какая восхитительная в своей мощи машина! Будь у нас такая, нам не пришлось бы беспокоиться об охране Зунда и морских потугах пруссаков.

Несмотря на то, что намек был более чем прозрачен, я сделал вид, что ничего не понял, и еще минут пять обсуждал с госпожой Расмуссен оперу, данную в честь моего прибытия. Наконец, когда его величество окончательно потерял всякое терпение, вернулся к столь интересующей моего дальнего родственника теме.

— Корабль и впрямь недурен, однако, к огромному моему сожалению, по своим техническим характеристикам не слишком подходит нашему флоту. Если бы не война, я с удовольствием избавился от него.

— Избавился?

— Ну да. Пушки и броню можно использовать для других судов, машина тоже пригодится, а корпус просто разобрать, и дело с концом… А вы с какой целью интересуетесь?

— Константин, раз уж вам не нужен этот корабль, быть может, вы передадите его нам?

— Хм. В данный момент это вряд ли возможно, ведь еще идет война. А вот после заключения перемирия, почему нет? Вот только…

— Что?

— Видите ли, в чем дело, ваше величество. Если бы решение этого вопроса зависело только от меня, вы бы получили корабль уже завтра и без всяких условий. Однако он, как собственно и все в России, принадлежит моему царственному брату.

— Не думаю, что Александр откажет вам в такой малости.

— А вот тут вы заблуждаетесь. Нет, конечно, брат любит меня, но у него есть советники, министры и еще куча бюрократов, каждому из которых, чтобы хоть как-то оправдать свое никчемное существование, захочется высказать собственное мнение по данному вопросу. Хотя, если вы хотите его просто купить…

— А сколько может стоить такой корабль?

— Если я ничего не путаю, британцам они обошлись в 62 тысячи фунтов стерлингов каждый.

— У Дании нет таких денег, — сразу же поскучнел Фредерик.

— Понимаю. Игрушка и впрямь не из дешевых… Что ж, в таком случае вам придется заплатить чем-нибудь другим.

— Это чем же?

— Господи, откуда же мне знать? Я моряк, а не дипломат и уж тем более не торговец, — развел я руками, внимательно наблюдая за реакцией монарха, на лице которого досада все больше сменялась усталостью. После чего продолжил, — помните, я говорил вашему величеству о необходимости заключения нового, всеобъемлющего договора между нашими державами. Полагаю, если такое соглашение будет заключено к очевидной выгоде для обеих сторон, то над «Трасти» тут же взовьется Данеброг. [1]

— Это было бы просто прекрасно, — воспрял духом король. — Константин, вы так много делаете для нашей маленькой Дании, что я хотел бы вас наградить.

— Боюсь, дорогой Фредерик, что я уже стал кавалером всех датских орденов.

— О нет. Я имею в виду нечто гораздо более ценное. Я хочу вернуть вашей семье некогда принадлежащий ей титул герцогов Голштинии. И как мне кажется, вы, как ни кто другой, подходите на это место!

— Э… — немного растерялся я. — Это довольно неожиданно!

— Помните, вы говорили о проекте канала из Северного моря в Балтийское? — продолжил с жаром уговаривать меня король. — О перспективах Кильского порта? Но самое главное, мы с вами уже почти договорились о том, чтобы Россия получила в моей стране военно-морскую базу. Если же вы станете герцогом, то и договор будет заключаться между вами и вашим царственным братом. Мы останемся нейтральными, вам не потребуется вносить плату за аренду земли, русские флот и войска смогут свободно находиться в ваших же владениях. Все это возможно при единственном условии. Герцогство должно оставаться в составе Дании.

— Погодите, ваше величество, — остановил я поток его красноречия. — Мне вполне понятно, какие выгоды получит от моего согласия ваше королевство. Ведь теперь любая попытка пруссаков наложить лапу на Шлезвиг-Гольштейн непременно приведет к прямому конфликту с Россией. Выгоды моего отечества менее очевидны, хотя и вполне осязаемы. Непонятно другое. Мне это зачем?

— Константин, — с совершенно очаровательной непосредственностью обратилась ко мне мадам Расмуссен, сразу выдав автора этой комбинации. — Неужели вы не хотите получить корону своих предков?

— У меня уже есть корона Аландского княжества, и еще одной моя бедная голова может и не выдержать. Впрочем, я услышал ваше величество и принял все сказанное к сведенью. Решать в любом случае будет мой августейший брат, и если ему станет благоугодно согласиться на этот прожект, он осуществится. Если нет, то, как говорят у нас в России, на нет и суда нет.

— Мы уже направили императору Александру письмо с приглашением посетить Данию в ближайшее время.

— К слову, вы понимаете, что никакой вассальной присяги дать вам я не смогу. У меня одно слово и одна верность, и они принадлежат России.

— Да, конечно, мы это очень хорошо понимаем. Условия вашего владения Гольштейном будут подробно прописаны, и я не жду клятв, это будет договор.

— А еще я православный, и веру точно менять не стану. Как будет воспринят этот вопрос?

— Думаю, это наименьшее из затруднений на нашем пути, — спокойно возразил король.

— Что ж, вам виднее, ваше величество.

— И вот еще что. Из Стокгольма и Берлина нас уведомили, что короли Швеции и Пруссии через несколько дней намерены прибыть в Копенгаген для обсуждения Циркумбалтийского договора, проект которого был им разослан (сам текст мы с Фредериком обсуждали среди прочего всю прошедшую неделю).

— А вот это очень хорошая и долгожданная новость, ваше величество. Уверен, мы сможем начать новый этап в истории балтийских держав.

Проводив королевскую чету, я вернулся в отель, где меня встретил радостный Николка, начавший рассказывать, как он провел день (а заодно и как ему надоела датская столица).

— Скажи, Коля, — неожиданно спросил я. — ты хотел бы стать герцогом?

— Не-а. Я хочу стать моряком!

— Знаешь, сынок, одно другому не мешает, — задумчиво ответил я.

— Но зачем мне это?

— Ну не знаю. Чтобы в Ашхабад не сослали…

— А где это? Там есть море?

— Точно нет.

— Тогда лучше герцогом.

Расставшись с русским принцем и убедившись, что их никто не слышит, Фредерик в свою очередь принялся выговаривать своей спутнице.

— Даже не представляю, мадам, как вам удалось убедить меня сделать столь безрассудное предложение! Надеюсь, фолькетинг [2] никогда не согласится на подобную авантюру…

— Это в любом случае позволит нам выиграть время. Хотя, признаюсь, меня удивил отказ его высочества. Мне казалось, что он более амбициозен.

— На этот счет можете даже не переживать. Уверен, что претензии Черного принца куда выше, нежели корона заштатного герцогства в маленьком королевстве. Не уверен, что он мог бы удовлетвориться даже моей.

— Но как это возможно?

— Вы забыли, что он тоже Ольденбург?

[1] Данеброг — флаг королевства Дания. Красное полотнище с прямым белым крестом, вертикальная полоса которого смещена к древку. По преданию, дарован датчанам самим Господом во время битвы с дикими эстами.

[2] Фолькетинг — датский парламент.

Глава 13

Как совершенно справедливо заметил старина Клаузевиц — «Война есть продолжение политики другими средствами». Однако всякая война рано или поздно заканчивается, и тогда впору вспомнить слова другого великого германца — фельдмаршала Блюхера — «Да не испортят перья дипломатов того, что народ добился такими усилиями»! [1]

Увы, но с дипломатами у Матушки-России дела традиционно обстояли гораздо хуже, чем с солдатами, из-за чего собственно плодами ее побед постоянно пользовались другие. Эпоха Великих реформ Александра Освободителя в этом смысле нисколько не исключение. Взять хоть тот же самый Берлинский конгресс, на котором мы лишились результатов стоившей нам большой крови победы над Османами и окончательно рассорились с немцами.

Но до него пока далеко. Сейчас все великие державы усиленно готовятся к мирным переговорам в Копенгагене. То есть сначала это мероприятие должно было стать конференцией Балтийских держав, на которой мы собирались, говоря попросту, решить, как будем жить дальше? Но, как и следовало ожидать, главы других Европейских держав не пожелали оставаться в стороне и потребовали, чтобы их делегации тоже приняли участие.

Правда, для этого следовало сначала заключить перемирие. А потому в Копенгаген устремились представители не только воюющих держав, но и посланцы всех мало-мальски значимых дворов и правительств. От Франции таким посланцем мира стал уже знакомый мне граф де Морни.

Четвертый сын королевы Гортензии — Шарль был истинным олицетворением нынешней Франции. Бастард, сын и внук бастардов, которого в прежние времена вряд ли пустили бы в приличный дом, стал графом и даже одним из наследников (если род Бонапартов совсем пресечется) своего брата-императора.

Обладая отменным вкусом в живописи и одежде, он был при том безупречно вежливым, элегантным и прекрасно воспитанным человеком. Однако эта блестящая обертка никак не мешала ему пускаться в разного рода коммерческие предприятия, не исключая и откровенных афер, которые он умело прокручивал, пользуясь своими связями и родством с Наполеоном III.

Финансист, сахарозаводчик, основатель железнодорожной кампании и, конечно же, игрок на бирже — вот далеко не полный перечень его деловых интересов. Ну и, конечно же, совершенно беспринципный политик. Ну а как еще назвать Орлеаниста [2], поддержавшего сначала революцию 1848 года, а затем приход к власти Наполеона. Впрочем, как я уже говорил, для тогдашней Франции это норма.

Но если отвлечься от сомнительных моральных качеств единоутробного брата французского императора, то Морни более чем приемлемая фигура. Во-первых, он в отличие от многих своих соотечественников абсолютно не заражен русофобией. Для него Россия не старинный враг, а потенциальный союзник, и просто место, где можно заработать неплохие деньги. Во-вторых, он человек разумный и склонный к компромиссам, что само по себе большая удача. В-третьих, просто приятный человек, с которым интересно общаться.

— Садитесь, граф, — предложил я после того, как мы обменялись рукопожатиями. — Как говорят у нас на родине, в ногах правды нет.

— Вот как? — ухмыльнулся тот. — И где же она?

— Лишь бы не в том месте, которое мы примостили на кресла, — улыбнулся я в ответ.

— Ха-ха-ха, — жизнерадостно рассмеялся политик. — Константин, вы неподражаемы!

— Кстати, у вас ведь совсем недавно был юбилей. Позвольте преподнести вам по этому поводу этот небольшой презент.

— Благодарю, — удивленно отозвался Морни и принял разрисованную в восточном стиле шкатулку, в которой находились собственноручно написанные мной рубаи Омара Хайяма.

От него, конечно же, не укрылось, что текст выполнен на очень дорогой бумаге и с большим искусством, но сам подарок был, по меньшей мере, не привычен. К тому же в Европе о существовании этого поэта знали в лучшем случае ученые-ориенталисты, но широкой публике он был совершенно не знаком.

— На Востоке очень ценятся подобные вещи, — пояснил я удивленному дипломату. — Одно такое много лет назад я подарил теперь уже покойному Абдул-Меджиду. Надеюсь, вам оно принесет больше счастья.

— Вот как… Простите мое невежество, но что значат эти письмена?

— «О нас думают плохо лишь те, кто хуже нас, а те, кто лучше нас… Им просто не до нас»! — перевел я для него на французский.

— Бог мой, — восхитился Морни. — Но это просто великолепно! Потрясающе глубокая мысль. А это?

'Имей друзей поменьше, не расширяй их круг.

И помни: лучше близкий, вдали живущий друг.

Окинь спокойным взором всех, кто сидит вокруг.

В ком видел ты опору, врага увидишь вдруг'.

— О-ла-ла, — рассмеялся мой собеседник. — А вы, оказывается, весьма коварный переговорщик.

— И в мыслях не было, — улыбнулся я. — Но если вам не нравится, вот другой стих.

'И с другом и с врагом ты должен быть хорош!

Кто по натуре добр, в том злобы не найдешь.

Обидишь друга — наживешь врага ты,

Врага обнимешь — друга обретешь'.

— Я запомню ваши слова, принц.

— Увы, я всего лишь скромный переводчик. К тому же не слишком хороший. Автор этих замечательных стихов, именуемых «рубаи», — Омар Хайям. Знаменитый персидский философ, математик, астроном и поэт XI века.

— Никогда не слышал о таком оригинальном мыслителе и поэте. Вы вновь удивляете меня своими познаниями, Константин.

— Рад, что вам понравилось, Шарль. Уверен, скоро тексты Хайяма зазвучат куда шире по всей Европе.

К слову сказать, это мое предположение оказалось на удивление точным. [3]

— О, благодарю! Если честно, не ожидал, — притворился растроганным Морни. — Вы поставили меня в неловкое положение, ведь мне совершенно нечем отдариться.

— Не торопитесь. До моего дня рождения осталось два дня, и вы вполне успеете что-нибудь подыскать.

— Даже не представляю, что можно преподнести такому великому человеку, как вы. Не спорьте, Константин. Я знаю, о чем говорю. Ваши успехи так поразительны, что сравниться с вами, наверное, может лишь сам Наполеон. Да-да, вы очень напоминаете мне его в молодые годы, когда он шел от успеха к успеху, сокрушая врагов на своем пути. Такой же благородный, целеустремленный и… удачливый!

Надо отдать графу должное, говорил он гладко, безбожно при этом льстя, но, не переходя той грани, после которой комплименты превращаются в патоку.

— Я часто повторяю императору, что с таким союзником, как вы, мон шер, мы сможем провернуть столько дел! К чему нам воевать, что делить? Пришло время навсегда избавиться от враждебности и предубеждений прежних времен и объединить усилия. У наших стран, если отбросить предрассудки времен Флорентийского собора, нет никаких поводов для конфликта.

— Если не считать ключей от храма…

— Неужели, — всплеснул руками Морни, — вы позволите этому недоразумению омрачить дружбу между нашими странами?

— Я рад бы, но 80 тысяч ваших солдат, высадившихся в Крыму, не оставляют мне ни единого шанса.

— Друг мой, умоляю, давайте забудем о прошлом, чтобы вместе двигаться в будущее! В конце концов, у нас ведь немало общих интересов. И позвольте говорить откровенно. Хватает и общих врагов.

— Вы имеет в виду кого-то конкретного?

— Ну, разумеется! Во-первых, — начал загибать пальцы граф, — Австрия! Да-да. Огромное неповоротливое чудище, закабалившее хуже турок все окрестные народы, мешающее вам продвигаться на Балканах, а нам в Италии. Ей Богу, я никак не могу понять, зачем ваш благородный отец протянул руку помощи этой замшелой монархии и спас ее от вполне заслуженного краха!

— Вероятно потому, что не желал получить в качестве соседа молодое и агрессивное государство с непомерными претензиями ко всем вокруг, включая и нас.

— Пусть так, но не было ли лекарство хуже болезни? Уверены ли вы, что Франц Иосиф сможет быть благодарным?

— В политике нет такой категории, как благодарность. Пока мы сильны, австрийцы смогут умерить свои амбиции. Если же нет, то…

— Вы не правы, мой друг. И я берусь вам это доказать…

— С перечислением противников покончено?

— Что⁈ Нет, ни в коем случае. Ведь есть еще одна страна, которую вы по недоразумению считаете союзником, и которая только и ждёт случая, чтобы воткнуть вам нож в спину. Я говорю о Пруссии, с этим пока еще довольно аморфным, но в перспективе весьма опасным для Европы Германским союзом. О, поверьте мне, эта угроза еще удивит всех. Подождите лет десять-двадцать, и если не принять мер…

Последние слова заставили меня насторожиться. Чтобы предположить сейчас тевтонскую угрозу, надо быть либо гением, либо оторванным от реалий прожектером. А граф, хоть и не походил ни на одного из них, сделал чертовски верный прогноз.

— Вы так уверены в опасности Пруссии?

— Конечно! Вспомните, как они уже пытались отнять у Дании Шлезвиг и Гольштейн. Причем, не исполняя волю монарха, как во времена Фридриха Великого, а по прихоти буржуазных политиков, которых поддержала толпа революционеров! Германские княжества бурлят национальным чувством. Они жаждут объединения. Им не терпится ощутить могущество и силу, разом позабыв слабость разобщенности. И когда это стихийное чувство вырвется на волю, противостоять ему в одиночку не сможем ни мы, ни вы! И тогда, помяните мое слово, вся Европа умоется кровью! Бошам потребуется Эльзас, Лотарингия, Богемия, Польша. Ваша Прибалтика, в конце концов! Ведь там тоже много немцев, не так ли? А потом они просто не смогут остановиться и пожелают весь мир!

— Что ж. Положим, в ваших словах есть зерно истины. Что вы предлагаете?

— Видите ли, Константин. Вам, как никому другому, известно, что для поддержания популярности политикам требуются успехи. Экономические, политические, военные… с последними, благодаря вашим стараниям, у Франции пока не сложилось. О, нет, я ни в коем случае не ставлю это в упрек. На войне всегда кто-то побеждает, а кто-то проигрывает, и сегодня на коне вы, а не мы. Но племянник великого Наполеона не может быть неудачником на поле брани…

— Вам нужна маленькая победоносная война? — перебил я графа.

— Не устаю восхищаться вашему умению четко формулировать мысли! — расцвел Морни. — Именно так, маленькая и непременно победоносная война. Клянусь честью, сам Цицерон не сказал бы лучше!

— И кого же вы планируете подвергнуть публичной порке?

— Австрию.

— Хм. Выбор понятен, но я, признаться, думал, что ваш император мыслит куда более масштабно.

— Объяснитесь!

— Охотно. У прекрасной Франции есть куда более традиционный противник, нежели любая другая европейская страна. С которым вы воевали столетиями, и которая отняла у вас добрую половину колоний. На совести которой, добавлю, помимо всего прочего, смерть того самого великого императора, имя которого носит ваш нынешний государь.

— Британия?

— Именно! Вы удивлялись, почему мой отец спас Австрию, а между тем заключили куда более противоестественный союз с нацией торгашей и пиратов!

— Однако… Я вижу, вы заинтересованы столкнуть нас с Лондоном…

— Было бы странно ожидать от меня иного. Шарль, неужели вы могли подумать, что я стану хранителем единства враждебного России союза?

— Справедливо, — вынужден был признать собеседник мою правоту.

— И сейчас, — продолжил я напирать, не давая Морни разразиться очередной длинной репликой и перевести тему, — Великобритания находится в крайне уязвимом положении. Ее флот понес самые значительные потери за всю историю своего существования. Армия просто перестала существовать. В Ирландии бушует восстание против английского владычества. Как там говорили древние? Падающего подтолкни! [4]

— Никогда не слышал, — пробормотал сбитый с толку граф.

— Зато у вас есть и армия, и флот, и даже три новейших броненосных батареи, которым англичанам пока попросту нечего противопоставить. Один удар и вы разом накажете давнего врага, подкрепите репутацию и, раз уж вашего императора так беспокоят вопросы религии, спасете единоверцев!

— Боюсь, репутация коварных изменников не совсем то, на что рассчитывает мой брат. Я, разумеется, понимаю ваше желание столкнуть нас с Лондоном, но сменить сторону прямо во время войны…

— А мне показалось, что мы обсуждаем послевоенную политику. Разве нет?

— Да-да, конечно… Бог мой, Константин, вы настоящий змей-искуситель и совершенно сбили меня с толку! Разумеется, я напишу государю обо всех ваших предложениях, но… кстати, а как вы видите судьбу Ирландии?

— Я пока не думал об этом. В конце концов, нельзя требовать, чтобы я беспокоился об Изумрудном острове больше, чем его коренные обитатели. Я помог им начать борьбу, это верно, но вовсе не собираюсь сражаться вместо них. Но согласитесь, было бы весьма заманчиво иметь совсем рядом с Англией враждебно настроенное по отношению к ним государство или даже два.

— Два?

— Ну а почему нет? Шотландцы любят своих соседей ничуть не больше ирландцев. И если высадить крупный десант где-нибудь в районе Эдинбурга, как думаете, долго ли продержатся английские гарнизоны?

— Вы это серьёзно?

— А почему нет? В моем штабе считают операцию вполне возможной. Нужно лишь перебросить пару дивизий из Прибалтики, а за этим дело не станет. Так что у нас есть и силы, и средства, чтобы поддержать стремление хайлендеров к свободе.

— И кого же вы прочите в лидеры новых якобитов? [5]

— Говоря по чести, мне нет никакого дела до выбора шотландцев, лишь бы они отделились от Англии. Мне думается, это поумерит аппетиты лондонского Сити и избавит их от отвратительной привычки совать свой нос в чужие дела! А что до государственного устройства страны вереска, то я согласен и на республику.

— Да вы настоящий карбонарий! — воскликнул не ожидавший такого пассажа Морни.

Я же в ответ лишь развел руки, дескать, каков уж есть.

— Похоже, вы все продумали, — задумался граф, явно что-то про себя прикидывая. Потом вдруг улыбнулся и продолжил. — Я непременно сообщу государю об этом проекте, но пока хотел бы вернуться к нашим баранам. И предложить вам другую цель для совместной операции.

— Бараны, я так понимаю, будут австрийскими?

— Да. Настало время изгнать их с Апеннинского полуострова.

— Два вопроса. Что вы хотите от нас, и что мы за это получим?

— С восторгом отвечу на оба! Так уж случилось, что самые боеспособные наши войска находятся сейчас… эм…

— В нашем плену, — помог я тщательно выбиравшему выражение графу.

— Именно. Позвольте вернуть их на родину, и через полгода они выметут австрийцев из Северной Италии.

— И…

— Что же касается интересов вашего отечества, то мне кажется, все очевидно. Королевство Лодомерия и Галиция.

— Чтобы вы еще больше обвиняли нас в несчастиях Польши? Благодарю покорно!

— Но ведь есть еще Дунайские княжества. Валахия и Молдавия. Они ведь населены православными народами и, кажется, частично русскими…

— Тоже так себе перспектива. Кстати, раз уж зашел разговор, что получите вы?

— Кроме маленькой победоносной войны, которая так нужна императору? — с явным удовольствием повторил он понравившуюся ему фразу, — За помощь Пьемонту нам перейдут Савойя и Ницца.

— Что ж, я передам государю ваши предложения. Но прежде чем думать о том, что будет после, нам следует заключить мир. Каким вы его видите, Шарль?

— Справедливым и прочным, Константин. Построенным на совершенно новых условиях. Я слышал, вы с братом планируете обширные реформы либерального толка. И Франция готова оказать вам любую помощь в этом вопросе. В конце концов, наша страна в некотором роде — родина Свободы и парламентаризма. К тому же у нас есть весьма обширные финансовые ресурсы и развитая промышленность, плодами которой вы могли бы пользоваться, если бы не грабительские пошлины, установленные вашим отцом.

— Что, простите?

— Я говорю о свободе торговли. Вы ведь либерал Константин, и должны сочувствовать подобным идеям.

— Боюсь, вас неверно информировали, мой дорогой Шарль, я вовсе не склонен путать либерализм с идиотизмом. Да, мы заинтересованы в иностранных инвестициях и технологиях, а потому готовы предоставить некоторые льготы тем, кто сможет ими поделиться. Но не питайте иллюзий, никакого открытого рынка не будет, во всяком случае, пока мое слово имеет хоть какой-то вес в России.

По лицу дипломата и по совместительству биржевого спекулянта пробежала тень. Кажется, такого ответа он точно не ожидал. Попытка перетянуть мое внимание с условий мира на перспективы грядущего сотрудничества тоже не удалась. Я вовсе не собирался падать в объятия Парижа и уступать в важных вопросах в обмен на дружественное похлопывание по плечу. Хотите получить назад своих солдат? Раскошеливайтесь! Причем здесь и сейчас, а не когда-нибудь в прекрасном будущем.

Сам по себе возможный союз с Францией отторжения не вызывал. В конце концов, у нас действительно нет территориальных споров и политических разногласий, если не считать, конечно, пресловутого польского вопроса. Другое дело, что Вторая империя — явление временное и по большому счету бессмысленное. Наполеон III, как, кстати, и сидящий сейчас напротив меня его брат — игроки. Рано или поздно они сделают неверную ставку и потеряют вообще все. И я не собираюсь им в этом мешать, как впрочем, и помогать. Сами справятся.

Нам сейчас нужно сосредоточиться на своих проблемах. Проводить реформы, строить заводы, железные дороги, корабли…

Правда, для всего этого нужны деньги, которых у нас, к сожалению, нет. Зато они есть у французов. Соответственно, есть и пространство для сотрудничества. Если мы сможем создать сильную промышленность, в следующую войну у нас будут и винтовки, и пушки, и броненосцы, а в перспективе и самолеты с танками. Да что там, будет сильная страна, может, и война не случится.

— Знаете что, Шарль, — прервал я затянувшееся молчание. — Давайте все-таки вернемся к более насущным проблемам.

— К вашей высадке в Шотландии? — не без сарказма в голосе отозвался граф.

— Пока нет, — вернул я ему улыбку.

Конечно, хитрец Морни понял, что я блефую. Но никто и не рассчитывал, что он воспримет эту информацию всерьез. Другое дело, что он непременно поделится ей с императором, а тот в свою очередь со своими приближенными. Так что не пройдет и пары дней, как об этих приготовлениях узнают в Лондоне. А если одновременно придут донесения из Прибалтики и Северной Германии, что русское правительство намеревается зафрахтовать большое количество судов…

— Давайте лучше пройдемся по пунктам мирного договора, который я подготовил, и попытаемся согласовать позиции.

— Желаете открыть карты? — высоко приподнял бровь граф.

— А почему бы и нет? Ведь мы уже почти союзники!

Увы, но прийти к согласию сразу нам не судилось, ибо первые же пункты предстоящего соглашения показались Морни, скажем так, несколько чрезмерными.

— Бог мой, Константин. Неужели вы и впрямь намерены лишить бедную Турцию ее исконных территорий?

— Насчет исконности я бы с вами поспорил. Ибо большинство населения в этих краях до сих пор составляют греки и армяне, жестоко угнетаемые османами. Неужели ваш император покровительствует христианам только на словах, а на деле готов отдать их на съедение восточным варварам?

— Ну, зачем вы так? Мне думается, что Великие державы должны уважать чужие границы. Что же касается прав тамошних христиан, то их можно защитить и другими способами.

— Боюсь, что не могу разделить вашу уверенность, — покачал я головой, но граф уже перешел к следующему пункту.

— Теперь о размерах контрибуции. Простите, Константин, я, конечно, понимаю ваше желание возместить понесенный во время боевых действий урон, но не кажется ли вам, что полтора миллиарда франков — это несколько чересчур.

— Разве?

— Помилуйте, мон шер, они банкроты, откуда такие суммы?

— Боюсь, что мне совершенно безразлично состояние финансов Османской империи. Впрочем, если оно вас так беспокоит, можете предоставить своему союзнику заем.

— Что? — едва не потерял дар речи обычно бойкий на язык Морни. — Но ведь тогда получится, что контрибуцию вам платим мы?

— Не стоит так драматизировать, Шарль. Турки вовсе не так бедны, как вы мне рассказываете. Со временем и вы, и англичане с легкостью сумеете компенсировать понесенные потери.

— Вот именно «со временем», — всплеснул руками Шарль. — Неужели вы не слышали, что Лондон приостановил свои выплаты по внешним займам?

— Увы, мой друг, финансы её величества волнуют меня еще меньше, нежели турецкие. В конце концов, если у них нет денег, зачем они вообще затеяли эту дурацкую войну и втянули в нее вашего царственного брата?

— Не заговаривайте мне зубы, Константин. Франция в любом случае не станет нести это бремя в одиночку, и если вы не сократите аппетиты, мы ни о чем не договоримся!

— Умерьте ваш пыл, Шарль. Если вы немного поразмыслите над моими предложениями в спокойной обстановке, наверняка придете к мысли, что они в высшей степени скромны и преследуют лишь одну цель — наказать тех, чья безрассудная политика привела к этой несчастной войне. Уверен, если об этих весьма непритязательных требованиях узнают в Лондоне, правительство королевы Виктории примет их без всяких возражений, с радостью предоставив османам нести бремя поражения за свое легкомыслие.

— Только в том случае, если вы бросите на произвол судьбы ирландцев и откажетесь от договора Балтийских держав!

— Хотите поспорить?

— Увольте, — уклонился Морни, после чего продолжил совсем другим тоном. — Константин, вы же понимаете, что полученные от императора инструкции вовсе не подразумевают подобных условий? Мне нужно время, чтобы не просто сообщить ему о ваших требованиях, но и убедить его в их разумности!

— Ничего не имею против, Шарль. Действуйте. Расскажите императору, что каждый час промедления лишь увеличивает страдания ваших соотечественников, попавших в плен на никому не нужной войне.

— К слову, император крайне признателен своему августейшему брату Александру за освобождение принца Наполеона.

— Как поживает нынче любезный Плон-Плон?

— В последний раз, когда я его видел, был совершенно здоров и весел. Разве что несколько поправился, вернувшись из Петербурга. Ваша русская кухня с блинами, зернистой икрой и прочими сытными блюдами пошла ему на пользу. Но остальные…

— Шарль, мы с величайшим удовольствием отпустим всех, но не раньше, чем будет подписан мирный договор! Без этого общественное мнение России нас просто не поймет…

— Общественное мнение в России? — удивился мой собеседник.

— А что вас удивляет? Да, мой брат — абсолютный или, как говорят у нас, самодержавный монарх, но это не значит, что у нашего общества нет своего мнения. Как раз напротив, мы все: от потомственных аристократов до последних крестьян, — сейчас сплотились вокруг трона, чтобы дать отпор завоевателям. Таковы уж нравы нашего народа, о которых вам, как французу, следовало бы знать!

— Ну хорошо, вы меня убедили. Тем более, что английское правительство тоже желает мира. Вы верно слышали, что Дизраэли недавно прибыл в Париж и совершенно недвусмысленно высказался в пользу заключения мирного договора.

— Признаться, нет. И ваш брат принял его?

— Ну, конечно. Ведь он личный посланник королевы Виктории. Благодаря вам у британской короны теперь слишком много проблем, а поэтому есть все основания надеяться на успех. Все, что требуется от вас, проявить разумную сдержанность в своих требованиях, и победа у вас в кармане.

— Даже не знаю, друг мой. Если все так, как вы говорите, сейчас вовсе не время проявлять умеренность. Как раз напротив, следует сосредоточиться на возможных прибылях.

— Прибылях? — насторожился, услышав знакомое слово, Морни.

— Шарль, могу я рассчитывать на вашу скромность?

— Конечно!

— Вы слышали про такое место как Порт-Тауфик?

— Не слишком много. Это, кажется, какой-то город на Средиземноморском побережье Египта?

— Все верно. И мы готовы взять его в качестве обеспечения части османской контрибуции.

— Но зачем он ва… постойте. Это же кратчайший путь к Красному морю! Я слышал, в прошлом году Лессепс носился с этой идеей, пытаясь получить разрешения у султана. Но пока не преуспел.

— Забудьте о Лессепсе, Шарль. Как вы вероятно уже поняли, я намерен получить исключительные права на этот участок, чтобы создать впоследствии акционерное общество для постройки канала между Красным и Средиземными морями. Это, помимо всего прочего, позволит сократить расстояние между нашими портами в Европе и Дальним Востоком, а также владениями в Северной Америке.

— Но это же проект на сотни миллионов франков! И он принесет баснословную прибыль! — буквально простонал Морни.

— Не без этого. Кстати, значительную часть акций этого предприятия я планировал размещать как раз во Франции.

— Ни слова больше, Константин! — выпалил Морни. — Три, нет пять процентов акций, и я ваш навеки.

— Мон шер, не вы ли минуту назад призывали меня к умеренности? Столько не будет даже у моего брата, не говоря уж обо мне. Могу предложить полтора, и это принесет вам баснословное состояние.

— Друг мой, вы просто не представляете, насколько дорога жизнь в Париже! А ведь мы с вами аристократы и должны содержать себя прилично нашему положению.

— Не могу не согласиться, как впрочем, и увеличить вашу долю. Хотя… что, если в качестве нашего контрагента в Прекрасной Франции выступите вы?

— Согласен!

— Что ж, прекрасно. Но нам нужен мирный договор!

— Считайте, что он уже подписан.

— И Франция поддержит наши требования к Блистательной Порте?

— По крайней мере, большую их часть!

Что ж, кажется, граф Морни заглотил крючок. В какой-то мере я его понимаю. Такой жирный куш выпадает раз в жизни, и месье Шарль ни за что его не упустит. И что самое интересное, ровно то же самое думает про вашего покорного слугу. Ну и пусть, от меня не убудет. Главное, чтобы все получилось…

[1] Тост сказанный Блюхером вскоре после битвы при Ватерлоо.

[2] Монархисты Франции делились на три большие фракции. Легитимисты — сторонники возвращения трона представителю старшей ветви Бурбонов — Генриху Д'Артуа графу де Шамбор. Орлеанисты — сторонники младшей ветви той же династии — Орлеанского дома (потомков Филиппа Эгалите) претендентом от которого был Луи-Филипп II. И, наконец, «бонапартисты», выступавшие за правящего в тот момент Наполеона III.

[3] первый перевод Хайяма на английский был опубликован в 1859 году английским литератором Эдвардом Фитцджеральдом. Он на собственные средства издал тонкую брошюру из 24 страниц под названием «Рубайят Омара Хайяма».

[4] На самом деле это фраза Ницше.

[5] Со смертью кардинала Генриха в 1807 году дом Стюартов в мужском колене пресекся, формальные права на престолы Англии и Шотландии перешли по женской линии к Савойцам, Габсбургам и Виттельсбахам.

Глава 14

В конце сентября Копенгаген на краткий миг превратился в центр Европы, столько в него съехалось ведущих политиков и коронованных особ. Одних королей прибыло целых пять штук. Шведский и Норвежский — Оскар I вместе со своим старшим сыном и наследником (будущим Карлом XV), Баварский — Максимилиан II, Саксонский — Иоганн I, Вюртембергский — Вильгельм I и, конечно же, прусский дядюшка Фридрих Вильгельм IV.

Не приехал разве что слепой с отроческих лет король Ганновера Георг V. Впрочем, вместо него явился сын — кронпринц Эрнст Август. Он же, будучи двоюродным племянником королевы Виктории, неофициально представлял английскую королевскую семью.

Представителем Австрии стал мой приятель эрцгерцог Максимилиан, а чуть позже ожидался и его старший брат — император Франц Иосиф. Прочих же великих и обычных герцогов, а также мелких князей перечислять не буду, ибо имя им — легион!

Разместить такую ораву в никогда не принимавшем столько высокородных гостей разом Копенгагене оказалось непросто. Потесниться пришлось даже Фредерику VII, не говоря о других аристократах, вынужденных предоставить свои дворцы коронованным гостям. Тем не менее, принимающая сторона справилась.

Началась конференция с празднования моего дня рождения, то есть 21 сентября (по новому стилю) и так уж совпало, что в тот же день исполнился двадцать один год еще и ганноверскому кронпринцу Эрнсту Августу. Неосторожно прибывший на банкет в мою честь кронпринц был немедленно усажен за стол, после чего мы дружно выпили за обоих именинников, затем за всех собравшихся, потом за мир во всем мире…

— Предлагаю поднять бокалы за тех, кто сейчас в море! — провозгласил уже нетвердо держащийся на ногах Макс Габсбург.

— Ты все напутал, — помахал я рукой. — Этот тост должен был третьим!

— А сейчас какой? — выпучил на меня глаза будущий император Мексики.

— Как минимум двенадцатый.

— Тогда давай начнем счет заново!

Увы, выдержать еще несколько бокалов Эрнст Август не смог и уронил голову на фарфоровое блюдо.

— Не моряк! — с жалостью констатировал Макс.

— Ничего удивительного, — пожал я плечами. — Откуда в Ганновере море?

— Но он же наполовину англичанин.

— Черта с два, — помотал я головой. — Это английские короли чистокровные немцы.

— Как и вы — Романовы, — захохотал эрцгерцог.

— Макс, — вздохнул я. — Ты мне, конечно, друг и по большому счету прав, но, если еще раз скажешь что-нибудь подобное, я дам тебе в морду!

— За что? — искренне удивился тот.

— Просто так. По ходу жизни, — обнял я его и попытался научить петь Лили-Марлен.

Увы, ни композитор, ни автор слов еще не родились, а я, несмотря на все музыкальные дарования Кости, смог только напеть мотив. Так что затея с треском провалилась, и мы дружно отправились спать.

Сразу скажу, что наше времяпрепровождение вовсе не ограничивалось пьянками. Параллельно с этим я устраивал для коронованных особ экскурсии на броненосцы, морские прогулки и множество других мероприятий, во время которых мы обсуждали самые разные темы и, смею надеяться, сумели прийти к определенному консенсусу.

И все же когда наконец в порт вошел линейный корабль «Константин» под флагом моего брата императора Александра, я впервые спокойно вздохнул. Ведь с ним должен прибыть канцлер Горчаков, на помощь которого я так сильно рассчитывал…

Первый звоночек прозвучал еще при встрече. Я поднялся по трапу на борт своего бывшего флагмана и сделал доклад, после которого мы с братом обнялись. Построенные ради такого дела моряки кричали — ура! Свитские офицеры и генералы всем своим видом демонстрировали восторг и бурную радость. И только Александр Михайлович, одетый ради свежей погоды в теплое пальто на вате и цилиндр, стоял с таким видом, будто только что съел лимон.

Затем был торжественный визит к королю Фредерику, несколько других встреч с другими коронованными особами, с которых канцлер технично свалил, отговорившись необходимостью отдохнуть с дороги. Вот только как сообщил мне все тот же господин Расмуссен, вместо отдыха в уступленном мною для него номере гостиницы глава нашего дипломатического ведомства встречался сначала с графом Морни, потом прусским министром-президентом барон Майтенфелем и его австрийским коллегой фон Буолем. В принципе ничего необычного в этом не было, но…

Серьезный разговор состоялся уже на следующее утро. Утомившийся во время вчерашних визитов государь с сонным видом сидел на диване. Рядом в кресле уютно устроился канцлер. Мне же достался вычурный и не слишком удобный стул из красного дуба с обивкой из темно-зеленого бархата. Слуги подали крепко заваренный кофе и какие-то местные булочки.

— Не могу не отдать должное вашему высочеству, — с благожелательным видом начал канцлер, отставив от себя опустевшую чашечку. — Вы сумели собрать в Копенгагене весь цвет европейской политики и весьма искусно обозначили наши позиции на предстоящих переговорах.

— Благодарю, Александр Михайлович, — кивнул я.

— Бог мой, как вы это пьете? — с отвращением посмотрел на напиток Александр. — В Дании совершенно не умеют заваривать кофе.

— А ты туда коньячка плесни, — ухмыльнулся я. — Уверен, вкус сразу же изменится в лучшую сторону.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Имея такие стартовые позиции, будет легко уступить в неважных вопросах, сосредоточившись на тех, что имеют большое значение, — продолжил витийствовать Горчаков, игнорируя дискуссию о достоинствах и недостатках здешних кофишенков.

— И в чем же, по-твоему, можно уступить? — насторожился я.

— Полагаю, в вопросе о контрибуции…

— Пардон, а с какой стати?

— Ну вы же знаете, что у Турции просто нет этих денег, — развел руками канцлер. — Блистательная Порта со дня на день объявит себя банкротом, так зачем же требовать невозможного?

— Затем, что нам нужны эти деньги! — отрезал я и, не дожидаясь дальнейших возражений, объяснил. — А заплатят их Англия и Франция, о чем мы с Морни уже успели предварительно договориться.

— Каково! — оживился безучастный до этого царь. — Славный кунштюк!

— Я ничего не знал об этом, — помрачнел Горчаков.

— Надеюсь, ты не дезавуировал мою договоренность? — пристально взглянул я на канцлера.

— Нет, конечно. Никакой конкретики в нашем разговоре с графом не было. Но, все же, было бы лучше, если бы вы поставили меня в известность.

— Ты уж прости, Александр Михайлович, но мы люди не чужие, так уж я скажу по-свойски. Ты бы, прежде чем за моей спиной с чужими дипломатами встречаться, лучше бы со мной переговорил. Глядишь и впросак не попал!

— В таком случае, может, вы теперь потолкуете? — неуклюже попытался примирить нас царь.

— Так я разве против? Пусть господин канцлер изложит свое виденье ситуации, а мы послушаем.

— Россия нуждается в прорыве политической изоляции, а не в новых конфликтах. Неужели нам и без того мало противоречий в Европе, чтобы ввязываться очертя голову в новые⁈

— Сто-стоп-стоп, — помотал я головой. — О какой политической изоляции идет речь? Мы разве сейчас не на величайшей политической конференции со времен Венского конгресса, в которой участвуют все сколько-нибудь значимые европейские державы? Причем прибыли они по нашему приглашению…

— К сожалению, все далеко не так просто, — парировал Горчаков. — Дело в том, что у всех значительных держав есть претензии к России, и если мы в самое ближайшее время не скорректируем нашу позицию, они выступят против нас единым фронтом.

— А нельзя ли подробнее? — обеспокоенно посмотрел на своего канцлера император.

— Видите ли, ваше величество, я, как совершенно справедливо заметил Константин Николаевич, только вчера имел доверительную беседу с господином Буолем и могу сказать, что Австрия весьма встревожена нашими территориальными претензиями к Османской империи.

— А ей, простите, какое дело до границ в Закавказье? — удивился я.

— Вену заботит политическое равновесие, — развел руками Горчаков.

— И что же она хочет, для восстановления этого самого равновесия?

— Придунайские княжества.

— На это мы пойти никак не можем, — решительно заявил государь.

— Поэтому следует умерить наши требования, ограничившись только Карсом.

— Что скажешь? — обернулся ко мне брат.

— Что у Франца Иосифа губа не дура. С турками воевали мы, а Валахия с Молдавией должны достаться ему?

— Ни в коем случае!

— Поэтому его австрийское величество может смело идти на хрен!

— Но так же нельзя! — всполошился Горчаков. — Ведь если Австрия вступит в войну на стороне Англии и Франции…

— Никуда она не вступит. Во-первых, у нее нет на это денег. Во-вторых, даже если союзники согласятся оплатить подобную авантюру, Франц Иосиф все равно не решится.

— Ты думаешь, он блефует? — заинтересованно посмотрел на меня Александр.

— Однозначно!

— А если нет?

— В таком случае, флаг ему в руки.

— Какой еще флаг?

— Венгерский. Если помнишь, это наш отец спас его от Кошута и компании. Но тебе ведь совсем не обязательно во всем следовать его курсу, не так ли?

— Но хорошо ли будет, если Венгрия станет республикой?

— Нет, конечно. Но для нас это будет просто мелкой неприятностью. А вот для Вены станет настоящей катастрофой! К тому же нам совершенно необязательно устраивать это на самом деле. Достаточно будет, если в Вене поймут, что мы можем это организовать и в случае надобности не станем колебаться!

— Даже не знаю… по-моему, это немного чересчур.

— Ну а если австрийская империя непременно хочет отщипнуть кусочек от Османской, почему бы им не занять, ну, скажем, Боснию и Герцоговину? — продолжил я. — Только своими силами.

— А они смогут? — скептически усмехнулся брат.

— Сильно вряд ли. Тем более, что в ближайшее время Австрию и без того ждут большие неприятности.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Горчаков.

— Что императору Наполеону все еще нужно укреплять свой престол, а ничего лучше победоносной войны ему в голову не приходит. С нами он немного просчитался, а потому следующей его жертвой так или иначе станет Австрия.

— Из-за Италии?

— Именно.

— Что скажешь? — обернулся к Горчакову Александр.

— Это возможно. Но, к несчастью, Вена не одинока в своих претензиях к нам.

— Кто еще?

— Лондон, разумеется! Запланированный вашим императорским высочеством договор «Циркумбалтийских держав» вызывает настолько сильное раздражение у правительства королевы Виктории, что если он все-таки будет подписан, нормализовать с ней отношения мы уже точно не сможем.

— Слушая тебя, любезнейший Александр Михайлович, можно подумать, что между нами с Великобританией нет никакой войны, а напротив, царит старинная и ничем не омрачаемая дружба.

— Но ведь так будет не всегда.

— Вот именно. Позволь напомнить, это Англия объявила нам войну, бросившись защищать нашего старинного врага — Турцию. И если она теперь хочет восстановить довоенное статус-кво, пусть готовится к уступкам. Что же касается договора, то он обезопасит наши морские рубежи на Балтике, а потому не может быть предметом торга!

— Боюсь, что не могу с этим согласиться, — поджал губы Горчаков. — И вынужден просить отставку…

— Не горячись, Александр Михайлович, — спохватился император. — Думаю, мы сможем найти взаимоприемлемое решение. У тебя ведь все?

— Увы, нет. Как ни прискорбно мне об этом говорить, но предложение Фредерика VII сделать его высочество герцогом Голштинии представляется мне не просто легкомысленным, но даже безрассудным. Поскольку, вне всякого сомнения, приведет к конфликту не только с Пруссией, но и всем Северо-Германским союзом!

— Что скажешь? — испытующе посмотрел на меня брат.

— Как раз в этом вопросе, я, пожалуй, готов уступить. Мне лишняя корона совершенно не нужна. Однако хочу заметить, что это инициатива не только датского короля, но и местных жителей, которые высказали твердое желание вернуться под руку законных герцогов. Коими, как вы все прекрасно знаете, являемся мы — Романовы-Голштейн-Готторпские! Не думаю, что грубый отказ добавит нам симпатий в Германском мире…

— И что же делать? — окончательно растерялся Сашка.

— Не знаю. В принципе можно сойтись на компромиссной фигуре. Например, одном из наших сыновей.

— Я своих не отдам!

— Тогда остается Николка. Он, конечно, еще мал. Так что пока повзрослеет, многое может перемениться.

— Мне эта идея нравится, — облегченно вздохнул император и снова повернулся к канцлеру. — Вернуть родовое владение прадеда — не худшая затея. А с Пруссией мы же как-нибудь договоримся?

— Не знаю! — мрачно отозвался тот.

— А давайте подарим им Гельголанд? — неожиданно предложил я. — Остров вполне себе немецкий, так что патриотам Германии должно понравиться. Заодно вобьём клин между Берлином и Лондоном.

— Блестящая рокировка! — с воодушевлением воскликнул брат, но канцлер в очередной раз не разделил его энтузиазма.

— Во-первых, Великобритания никогда на это не пойдет. Во-вторых, в Пруссии тоже вряд ли сочтут равноценным обмен двух больших провинций на крохотный остров. А в-третьих, как же права герцога Кристиана Глюксбургского? — сверкнул сквозь пенсне глазами канцлер.

Вопрос, к слову, был интересный. Поскольку у Фредерика VII не было своих детей, датский престол должен был перейти к представителю другой ветви Ольденбургской династии — Кристиану Глюксбургу — носившему титулы принца Датского и… герцога Шлезвиг-Гольштейна. Надо сказать, задуманная королем комбинация, по которой добрая половина его земель должна была отойти ко мне, немало удивила герцога. И он отправился за разъяснениями.

Фредерик, как мог, попытался убедить его, что раз его дальний родственник станет королем всей Дании, кусочком герцогства можно и пожертвовать. Тем более, что это оградит остальные его земли от посягательства Пруссии. Не знаю, поверил тот или нет, но мне пришлось познакомиться с Кристианом и всей его немаленькой семьей, с которой он проживал во дворце Бернсторфв пригороде датской столице.

Я, разумеется, взял с собой Николку. Герцог в ответ выстроил перед нами свое потомство. И я вдруг понял, что 12-летний мальчишка Кристиан Фредерик впоследствии станет королем Дании. 10-летняя Александра — королевой Великобритании. На год младший Кристиан-Вильгельм — королем Греции и моим зятем. А 7-летняя вертлявая, но при этом совершенно очаровательная Мария-София-Фредерика-Дагмара — русской императрицей Марией Федоровной. Откуда я это помню? Ну, ставшая королевой Эллинов Ольга будет покровительствовать русским морякам, отчего люди, интересующиеся историей флота, будут помнить и о её родственных связях.

— У нас есть еще младшая дочь Тира, — извиняющимся тоном заметила герцогиня Елизавета — миловидная дама, чью точеную фигурку не испортили многочисленные беременности, — но она сейчас не здорова.

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — полагаю, у нас с Николаем еще будет возможность познакомиться с юной принцессой.

— Очень на это надеюсь, — совершенно серьезно ответила мне будущая королева и со значением посмотрела на Николку, рассказывающего что-то непоседливой Дагмаре, отчего та то и дело фыркала, не забывая прикрывать рот руками.

— Мне кажется, наши дети еще слишком малы для подобных планов, — попытался отбояриться от столь напористого сватовства я.

— Заботиться о будущем никогда не рано! — возразила мне будущая «теща Европы».

В общем, когда Горчаков завел разговор о правах Глюксбургов, я ответил, что мы с Кристианом как-нибудь договоримся, а сам впервые задумался, не поторопился ли я, советуя брату назначить Александра Михайловича канцлером?

Судя по всему, занявшись пусть и не совсем по своей воле дипломатией, я вторгся в ту вотчину, которую он искренне считал своей и был готов защищать всеми возможными в его положении способами.

И что еще более печально, вокруг него возникла партия, состоявшая из придворных, генералов и высших государственных чиновников, недовольных усилением моего влияния. Каждый раз, когда я лично выводил свою эскадру в море, все эти заслуженные и отмеченные монаршим доверием почтенные господа в глубине души надеялись, что чрезмерно ретивый генерал-адмирал наконец-таки свернет себе шею в очередной авантюре, ну или хотя бы проиграет. А поскольку ожидания эти успехом до сих пор не увенчались, любви ко мне им это не добавило.

Что же касается самого Горчакова, то он, вполне вероятно, был уверен, что мое вмешательство в высокую политику ни к чему хорошему не приведет, а потому весьма настороженно относился ко всем моим идеям. А когда один за другим случились налет на Гельголанд, Дублин, а Циркумбалтийский договор начал обретать плоть и кровь, разволновался и решил, что Родину надо спасать.

И вот теперь мне пришлось бороться не с представителями враждебных государств, а с главой русской дипломатии, который по идее должен был бы во всем мне помогать. Экий пердимонокль.

И все же тот горячий спор я выиграл, пусть и стоило мне это немалой крови. Брат, видя результаты моих действий за два последних года, предпочел поверить моим выкладкам, но и отставку Горчакова не принял. Впрочем, канцлер почти сразу и сам пожалел о сказанном сгоряча и без особого труда дал себя уговорить.

Закончили мы обсуждение вполне конкретными решениями, которые озвучил сам император.

— Александр Михайлович, думаю, вопрос с Голштинской короной можно считать решенным. База флота в Киле и на побережье Северного моря — это блестящий итог проведенной кампании! А предложенная Фредериком скидка для наших торговых судов по уплате Зундской пошлины — не хуже. Что до «Трасти» и передачи его в аренду датчанам, я не против. Все же больше полутора миллионов франков для их скудной казны это накладно. Пусть платят, ну скажем, 50 тысяч франков в год. В любом случае, за этот трофей мы не выложили ни копейки. Так что будь добр, займись этими делами лично в самое ближайшее время.

— Будет исполнено, ваше величество, — вынужден был согласиться с прямым приказом царя канцлер, хотя было видно, что он и не пытается скрывать недовольства таким решением.

— Ну, хватит о делах, самое время отужинать. Приглашаю за стол. Надо отпраздновать герцогскую корону моего племянника! А после обсудим проект твоего, Костя, кругобалтийского Соглашения.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Проект ЦиркумБалтийского Соглашения

Все страны-участники Балтийского Согласия (далее Согласие) обязуются уважать и не нарушать территориальную целостность друг друга.

Создается постоянный консультативный орган — Совет Балтийского Согласия, на котором представители (в ранге чрезвычайных и полномочных послов) будут урегулировать возникающие вопросы и противоречия исключительно дипломатическим путем. Председательство в Совете занимают поочередно все страны на срок 1 год в алфавитном порядке (Дания, Пруссия, Россия, Швеция).

Устанавливается статус страны-наблюдателя без права голоса.

Каждая из стран-участниц наделяется правом вето. Решения принимаются единодушно (есть право воздержаться).

В случае начала военных действий одной из стран-участниц с другой державой Согласия все остальные консолидированно обязуются выступить в поддержку обороняющейся стороны и никак не поддерживать отношения с агрессором. Не вести торговлю, не использовать свои корабли для фрахта и не помогать иными средствами.

Все страны-участницы Балтийского Согласия получают преференции в проходе Датских проливов и уплате Зундской пошлины. Остальные страны продолжат выплачивать ее в полном размере.

В случае вступления любой из стран Согласия в войну с третьей страной остальные Балтийские державы обязуются придерживаться благожелательного нейтралитета и немедленно провести консультации и на уровне Совета Представителей, и запросить сбор Глав Государств.

Учреждается Единая Метеорологическая Служба Балтийского Альянса.

Учреждается Единая гидрографическая служба, обеспечивающая карты и лоции Балтийского моря.

В срок до 1858 года разработать и принять Единую систему маяков и сигналов на море, в том числе для спасательных операций (включая и систему флажковой и световой семафорной азбуки).

Призываем третьи страны присоединиться к данным службам и утвержденным нормам для обеспечения безопасности мореплавания.

Все страны обязуются до 1860 года полностью урегулировать все пограничные споры и провести делимитацию границ.

Все страны-участники Согласия обязуются не держать близ взаимных границ значительные воинские силы. Каждая из стран соседей получает право проводить военные инспекции, в том числе внеплановые для проверки.

Декларируется задача упрощения и в перспективе снятия визовых ограничений внутри Согласия (особенно для жителей приграничных территорий) и снижением таможенных тарифов для развития взаимной торговли и сотрудничества в науке и промышленности.

Глава 15

Говорят, что война это всего лишь продолжение политики иными средствами. В таком случае, мирные переговоры вполне можно назвать продолжением войны, но уже без выстрелов и кровопролития. Когда, по крайней мере, одна из противоборствующих сторон, осознав невозможность решить дело с помощью пушек, пытается добиться своего словоблудием и крючкотворством дипломатов.

Первый раунд Копенгагенской конференции, вошедший в историю как «Балтийский саммит», закончился подписанием «Циркумбалтийского соглашения». В нем нашей делегации удалось продавить все важные для нас условия, с одной маленькой поправкой. В силу это соглашение должно вступить только после ратификации всеми странами участницами, а вот в том, что это случится, имелись серьезные сомнения.

Ибо начался второй раунд, уже с участием остальных великих держав, у которых был свой взгляд на сложившуюся ситуацию. Как оказалось, исчерпавшие на данный момент военные ресурсы Франция и Великобритания вовсе не утратили боевой запал и были готовы продолжать противостояние с нами на дипломатическом поле. От исхода этого поединка по большому счету и зависели как мир в Европе, так и подписанные несколькими днями ранее соглашения.

Главой английской делегации неожиданно стал канцлер-казначей нового правительства лорда Дерби — Бенджамен Дизраэли. Дед его был еврейским коммерсантом, перебравшимся из Папской области не то из-за религиозных преследований, не то еще по какой-то причине. Отец занимал видное положение в иудейской общине Лондона, но потом рассорился с ее верхушкой и демонстративно перешел в англиканство, заодно крестив всю свою семью.

Впоследствии это позволило Дизраэли быть избранным в парламент [1], где он постепенно начал делать политическую карьеру. Неплохой писатель, весьма посредственный финансист и профессиональный демагог, легко могущий задвигать многочасовые речи перед публикой, — вот далеко не полный перечень талантов этого незаурядного человека.

Приехав последним, он сходу развил кипучую деятельность и успел повстречаться с главами делегаций всех мало-мальски значимых держав и в самой непринужденной форме тонко намекнуть на разные толстые обстоятельства. Вроде постоянной нехватки средств у всех, кто смеет выступать против Великой Британии. Вероятно, поэтому, когда он начал свою первую речь, все присутствующие либо скромно помалкивали, либо наградили оратора аплодисментами.

Сам же спич отличался, на мой непросвещенный взгляд, редкой наглостью. Если коротко, мистер Дизраэли потребовал (!) довоенных границ, подтверждения положений Лондонской конвенции о проливах, свободу Польше и Кавказу, запрета каперства, запрета на присутствие русского флота в Дании и Гольштейне, невмешательства России во внутренние дела Турции, утверждения в нашей стране принципов свободной торговли (сиречь отмены пошлин) и, разумеется, денонсации Циркумбалтийского договора!

Все время пока он распинался, присутствующие политики то и дело поглядывали на меня, не то пытаясь предугадать реакцию, не то желая позлорадствовать. Я же сидел с совершенно индифферентным видом, время от времени переговариваясь с сидевшим рядом со мной нашим посланником в Дании — бароном Эрнестом Романовичем Унгерн-Штенбергом, и лишь когда англичанин закончил, громко заметил по-французски:

— Кажется, не будь я вдовцом, этот человек потребовал бы у меня отдать ему жену!

Граф Морни, для ушей которого и адресовалась эта фраза, не удержался от смеха, который охотно поддержал впервые принимавший участие в таком значительном конгрессе в качестве представителя Северо-Германского союза Отто фон Бисмарк.

— Господа, — начал я, когда пришла моя очередь. — Россия стремится к миру более чем любая другая держава из числа участвующих в этом конгрессе. Мы не желали, чтобы эта война началась, и готовы пойти на любые уступки только для того, чтобы она закончилась. Поэтому наши предложения будут весьма умерены и, я бы даже сказал, скромны. Но мы исходим из того неопровержимого факта, что Русская Императорская Армия и Русский Императорский Флот одержали полную победу над противниками на всех театрах боевых действий, и потому в праве настаивать на выполнении каждого пункта дословно и без изменений. Разве что кто-то предложит лучшие условия… — добавил я с улыбкой, заставившей моего британского визави скорчить нервную гримасу.

После этих слов все присутствующие разом стихли, напряженно ловя каждое мое слово.

— Блистательная Порта, чья безответственная политика привела к этому кризису, уступит нам, как наиболее пострадавшей стороне, Добруджу и крепость Силистрия в вечное владение. Города Карс с цитаделью, Баязет, Ардаган и Эрзурум, все причерноморские земли от Батума до реки Кызылирмак с городами Трапезунд, Фасс, Орду, Кересунд, Самсун, Бафра признаются владением Российской империи. Турецкое население подлежит выселению, за вычетом тех, кто пожелает принять наше подданство.

И да. В порядке дружеского жеста город Синоп возвращается его величеству султану при условии полной демилитаризации порта, срытию укреплений и запрету находиться в его гавани любым военным судам, как турецким, так и третьих стран на срок 25 лет.

Блистательная Порта согласится на автономию христианских провинций и выплатит контрибуцию в полтора миллиарда франков, гарантами выплаты которой выступят ее союзники из числа великих держав.

Часть суммы, а именно 100 млн франков, закрывается передачей полных прав собственности на полосу земли шириной в сорок километров по обе стороны от линии будущего судоходного канала из Средиземного моря в Красное. И соглашается разрешить открытие военно-морской базы в Порт-Тауфик без ограничений по сроку.

Также Российская империя получает право разработки природных ресурсов и залежей полезных ископаемых в Зонгулдакской области на срок 50 лет без пошлин и налогов на весь срок.

Что же касается упомянутого уважаемым британским представителем режима Черноморских проливов, то Лондонская конвенция 1841 года безусловно признается утратившей силу, в силу чего возвращаются положения Ункяр-Эскелесийского договора 1833 года. Иными словами, запрет на прохождение проливов кораблями всех стран кроме Черноморских…

— Это неслыханно! — всплеснул руками глава британской делегации.

— Господа, — холодно взглянув на него, прервался я. — Прошу заметить, что все мы спокойно и хладнокровно выслушали все, что сказал мистер Дизраэли, как это подобает воспитанным людям. Но, к сожалению, не получили подобного отношения к себе. Быть может, нам следует напрямую обратиться к его величеству королеве Виктории, чтобы она прислала кого-то способного держать себя в руках?

— Как вы смеете? — опешил от подобного наезда лорд-казначей.

— Как вы, милостивый государь, смеете прерывать речь брата Российского императора?

— Но я не могу терпеть…

— Считаете себя оскорбленным, пришлите секундантов!

Больше мою речь на этом конгрессе никто не прерывал.

— Далее. Правительство ее величества королевы Виктории должно предоставить свободу храброму ирландскому народу и навсегда отказаться от покровительства работорговле. Да-да, господин Дизраэли, наша сторона обладает неопровержимыми фактами об участии подданных Великобритании в Кавказской работорговле. И как ни прискорбно это признавать, многие из них во время совершения этих чудовищных преступлений находились на службе ее величества!

После моих слов по залу заседаний прокатился изумленный гул. Ведь подобного никто из присутствующих не ожидал. Зато журналисты, которых впервые допустили в святая святых, тут же заскрипели перьями, потом начали передавать записки находящимся снаружи помощникам, чтобы те телеграфировали полученные сенсации в газеты.

— Еще одним нашим безусловным требованием, — продолжил я, — будет восстановление исторической справедливости. Незаконно оккупируемый на протяжении многих лет Великобританией архипелаг Гельголанд должен быть немедленно освобожден, после чего его судьба будет решена на плебисците.

А вот этого заявления от меня точно никто не ждал. Чтобы представитель как бы ни единственной абсолютной монархии в Европе вдруг целиком и полностью положился на изъявление народной воли? Но следующее мое заявление оказалось еще более неожиданным.

— Что же касается правительства императора Наполеона, то у нас нет к нему претензий, за исключением изложенного ранее требования стать гарантом выплаты Блистательной Портой контрибуции!

Речь Морни, по сравнению с нами, не представляла ничего экстраординарного. Представитель Франции был согласен заключить мир на сложившихся де-факто условиях. Единственное возражение касалось восстановления условий Ункяр-Эскелессийского договора. Франция по вполне понятным причинам не желала видеть наши эскадры в Средиземном море.

Австрия с Пруссией, а также Германский союз, хоть и весьма сдержанно, поддержали нашу позицию, заявив, что проигравшая сторона должна идти на уступки. Мнением премьер-министра Сардинии графа Кавура никто интересоваться не стал.

Судя по всему, наша сплоченная позиция стала для Дизраэли сюрпризом. Хотя виноват в ней, прежде всего, был он сам. Дело в том, что представители Великобритании с самого начала были против участия в конференции любых немцев, за исключением посланцев Вены. Я же, напротив, не просто настоял на этом, но буквально поставил англичан перед фактом. Из-за чего все германцы волей-неволей объединились вокруг меня.

Что же касается неформальных встреч, то ваш покорный слуга преуспел в них ничуть не меньше внука еврейского коммерсанта. Пруссакам я намекнул на поддержку их усилий по объединению Германии, мелким германским князькам, напротив, пообещал защиту от притязаний Пруссии. Что же касается представителя Франца-Иосифа графа Буоля, то пришлось раскрыть ему кое-какие планы императора Наполеона по поводу владений Австрийской империи в Северной Италии и поддержки им «Рисорджименто». [2]

— Вы поддержите нас в этом вопросе? — напрягся австрийский канцлер.

— Если воевавшие против нас великие державы посмеют вмешаться, несомненно! — с самым честным видом пообещал я. — А с самими сардинцами, полагаю, вы и сами справитесь.

Услышав это, Буоль облегченно вздохнул, не сообразив, что имеются в виду обе великие державы, то есть и Англия, и Франция. И если в войну вступит только одна из них, Россия палец о палец не ударит.

А вот с Кавуром, несмотря на его настоятельные просьбы, я встречаться не стал. Сардинский премьер-министр в свое время получил от меня предложение, принимать которое не стал. Кто же ему доктор?

На следующее утро, когда речи всех основных участников вчерашнего заседания уже успели попасть в газеты, мой номер оказался буквально осажден репортерами большинства крупных европейских изданий, требовавших комментариев по поводу обвинений британцев в работорговле. Датские полицейские уже хотели разогнать их силой, но вышедший к коллегам Трубников вежливо попросил всех успокоиться, пообещав, что великий князь в самом скором времени устроит для них пресс-конференцию, на которой ответит на все интересующие их вопросы.

— А ваш князь назовет имена британских офицеров, замешанных в работорговле, или его заявление так и останется голословным? — выкрикнул какой-то бородатый англичанин.

— На счет этого можете не беспокоиться, — улыбнулся директор Русского Телеграфного Агентства. — Их имена вы узнаете немедленно!

После этого следовавшие за ним слуги начали раздавать репортерам листки, на каждом из которых имелся отпечатанный типографским способом портрет, а внизу имя и краткое описание инкриминируемых деяний. Например — капитан брига в 300 регистровых тонн «Сирена» Джон Харрис. В 1854 году во время блокады Севастополя посетил кавказский берег, где выгрузил партию оружия, после чего принял на борт около сотни невольников, половина из которых была отправленными на продажу в османские гаремы черкешенками. Затем были перечислены покупатели и указаны примерные цены.

Особую пикантность данным листовкам добавляла надпись крупным шрифтом вверху картинки — «Разыскивается работорговец», из-за чего они были похожи на объявления о розыске преступника. Что интересно, практически все написанное было правдой. То есть данный корабль в указанное время действительно перевозил такой груз. Совпадали даже количество невольников и фамилии покупателей живого груза, благо, получить сведения от Константинопольских таможенников не составляло никакого труда.

Вой поднялся страшный. Припертые к стенке английские капитаны клялись и божились, что понятия не имели, что перевозимые ими пассажирки предназначались для гаремов, но им, разумеется, никто не верил. Британские власти пытались начать расследование, но быстро убедившись, что факты в основном соответствуют действительности, по-быстрому свернули следственные действия, заявив, что не могут ни подтвердить, ни опровергнуть обвинения. Впрочем, это случилось значительно позже, а вот перед очередным заседанием мне пришлось еще раз побеседовать с Горчаковым.

Отбывая назад в Петербург, августейший братец подложил мне очередную свинью, оставив канцлера формальным главой нашей делегации. Не со зла, конечно. Просто, чтобы я по молодости и неопытности не наломал дров. По-хорошему, наверное, следовало отказаться и с гордым видом покинуть Копенгаген, но я не смог бросить дело на полпути.

— Ваше императорское высочество, — скорбно вздохнул глава нашей дипломатии. — Нам надобно поговорить.

— Слушаю вас, Александр Михайлович, — впервые назвал я канцлера по имени отчеству.

— Э… — немного растерялся тот, явно не ожидая подобной вежливости от «славящегося» своей грубостью великого князя. [3]

— Нам давно следовало потолковать по душам, да все как-то не получалось. То мне недосуг, то вы далеко. А между тем мы должны делать одно дело, от результатов которого зависит, не побоюсь этого слова, жизнь и благополучие всех семидесяти миллионов подданных Российской империи. Наших с вами соотечественников.

— Все так, но…

— Вы, верно, хотите спросить, какого черта я это сделал?

— Что? Нет… то есть, да. Именно это и как раз в таких выражениях! Зачем?

— Очень интересный вопрос, на который я дам вам простой ответ. Потому что у меня не было иного выхода.

— Разве?

— Ну, разумеется! Вы со мной сотрудничать отказались, а самому мне с таким зубром, как Дизраэли, никак не справиться. Я, знаете ли, военный, а не дипломат. Мне с ним в подковерных играх не тягаться. Поэтому единственным способом стало изгваздать англичан грязью, чтобы никто не стал заключать с ними альянсов хотя бы из опасения измазаться.

— Вы серьезно на это надеялись?

— Больше того, — усмехнулся я. — Уверен, что, по крайней мере, на этот раз моя задумка сработает. Англичанам будет крайне некомфортно от того, что под их окнами будут постоянно собираться противники рабства.

— А они будут?

— Конечно. Я же им заплатил!

— Бог мой, — схватился за голову дипломат. — Я, наверное, слишком стар, и не могу принять ваших действий. Но почему вы думаете, что все это сработает?

— Полно, Александр Михайлович. Вы двумя годами моложе моего отца, а он был весьма бодр и правил еще долго, если бы его не убили.

— Что⁈

— Что слышали! Император Николай был отравлен, и следы этого отвратительного преступления тянутся в Лондон.

— Это серьезное обвинение!

— Которое к тому же нельзя будет предъявить официально. Во всяком случае, в ближайшее время. Но мы с братом знаем, кто это сделал, и англичане знают, что мы знаем. Вот такие наши с вами дела, дражайший канцлер. Что же касается прозвучавших обвинений, то… вы слышали, что пишут о России в британской прессе? Какими словами нас, то есть русских, кроют в парламенте? Так что я всего лишь ответил им той же монетой.

— Это все конечно так, — вынужден был согласиться Горчаков. — Однако давайте все же вернемся к конференции. Знаете, я никак не могу взять в толк, отчего вы считаете наши позиции неуязвимыми?

— Все просто, Александр Михайлович. Османы, какими бы зависимыми они ни были от европейского влияния, продолжать войну просто не могут, и Абдул-Азиз это понимает лучше других. Еще немного, и в Константинополе вспыхнет бунт, который вполне вероятно будет стоить ему жизни. Каждый лишний день войны грозит его империи новыми территориальными и финансовыми потерями, которые она может и не пережить. Египет, Сербия и Румыния и без того уже практически независимы. Болгария больше походит на пороховую бочку и не восстала только потому, что переполнена войсками. Но если боевые действия не закончатся, турки будут вынуждены перекинуть их на кавказский фронт и… тогда любая искра может вызвать сильнейший взрыв!

— Давайте не будем забывать, что османы далеко не главная скрипка в этом оркестре!

— В этом вы, разумеется, правы, так что, если позволите, сразу перейдем к дирижерам. Так уж случилось, что их сразу два. Император Наполеон III и королева Виктория. Первому из них продолжать войну совсем не с руки. Его власть и так не слишком прочна, а парижане слишком искусны в строительстве баррикад и гильотин.

— Да уж, — хмыкнул Горчаков, как и всякий аристократ не слишком хорошо относившийся к революциям.

— Репутацию племянника великого корсиканца может спасти маленькая победоносная война. Мы, очевидно, на роль мальчиков для битья не годимся. Связываться с Англией и, к примеру, высадиться в Ирландии, придя на помощь восставшим фениям, он тоже побоится. Остается Австрия. Но для этого Наполеону нужна армия, а лучшие его полки и дивизии находятся у нас в плену. Если мы согласимся их вернуть, а также дать гарантии невмешательства, он поддержит если не все, то большинство наших требований.

— Вы полагаете, ваш брат даст такие гарантии?

— Куда он денется!

— Однако!

— Уж как есть. Франц-Иосиф показал себя не самым лучшим союзником, а потому я берусь убедить Александра, что небольшая порка ему не повредит. Больше того, мы вооружим корпуса, расквартированные в Царстве Польском, и проведем небольшую демонстрацию у западных границ империи.

— Разве вы не обещали графу Буолю поддержку?

— А вы, князь, недурно осведомлены. Да, обещал, но только если против него выступят не только Франция, но и Англия.

— Всегда знал, что Карл не слишком умен, — покачал головой Горчаков. — Но чтобы настолько…. Ладно, положим, здесь вы меня убедили. Но что делать с Британией?

— А ничего! Виктория, конечно, редкостная стерва и еще попортит нам немало крови, но сейчас у нее руки связаны. Англия готова продолжать войну до последнего француза, итальянца или турка, но только не в одиночку. К тому же у нее сейчас куча проблем в Ирландии, а скоро начнутся в Индии.

— Вы сказали в Индии?

— Ну да.

— А откуда вам это известно? Неужели…

— Господь с вами, Александр Михайлович, — рассмеялся я. — Я вовсе не настолько могущественен. А с Индией все очень просто. Во-первых, британцы ведут себя там как последние мерзавцы. А во-вторых, они приняли на вооружение винтовки Энфилда.

— И что с того?

— Бумажные патроны к ним пропитаны свиным или говяжьим жиром. Свиньи, если помните, являются нечистыми животными для мусульман, а коровы, напротив, священными для индусов. Между тем, для стрельбы патрон необходимо скусить, а для этого придется поместить его в рот. В общем, куда не кинь, везде клин! Так что, как только новые винтовки окажутся на вооружении сипаев, жди беды.

— Вы так и не ответили.

— Дорогой князь, не задавайте нескромных вопросов, не получите уклончивых ответов. Логика и ничего больше!

— Если я правильно понял ваше императорское высочество, скоро мы будем иметь возможность убедиться в вашей правоте или…

— Или нет. Кстати, люди, пользующиеся моим доверием, называют меня по имени отчеству, опуская титулование.

— Не знал, что удостоен такой чести…

— Вот оно что… А то, что именно я настоял на вашем нынешнем назначении, тоже не знали?

— Ну зачем вы так.

— Затем, что вы меня до крайности разочаровали. Но все равно я готов дать вам второй шанс. Послушайте, если конгресс закончится триумфом России, вся слава все равно достанется вам. Ведь никто не поверит, что генерал-адмирал хоть немного разбирается в дипломатии и, кстати сказать, будут абсолютно правы. Поэтому я совершенно не собираюсь и дальше вмешиваться в работу богоугодного заведения, находящегося у Певческого моста. [4] Собственно, я и в этот раз не больно-то собирался, просто так получилось.

— Константин Николаевич, вы не совсем верно меня поняли. Я вовсе не собираюсь ставить никаких условий. Но дипломатия дело сложное, а ваша манера решать все с помощью абордажа кажется… немного шокирующей.

— Но вы готовы объединить усилия?

— Господи Боже, ну конечно!

— Ну вот и славно.

— С чего начнем?

— В нашей ситуации, скорее, продолжим. Я и дальше продолжу фраппировать европейскую публику, а вы делать вид, что находитесь со мной в контрах и уговаривать оппонентов принять условия, пока я со своими броненосцами не довел ситуацию до полного краха. Скажем, высадив десант в Лондоне… или Константинополе!

— А это и впрямь возможно?

— Да какая разница! Главное, чтобы они поверили.

Разговор затянулся, но расстались мы с Горчаковым вполне довольные друг другом. А когда он, наконец, откланялся, я, забывшись, попросил у Юшкова.

— Федор Федорович, голубчик, распорядись принести водки. Совсем меня этот старый черт умаял…

— Как вы сказали? — изумленно посмотрел на меня адъютант.

— Я сказал — мухой!

[1] Формально никакого запрета избираться в любые органы власти Великобритании для иудеев не было. Однако после выборов победитель должен был принести присягу со словами — «я произношу это заявление, основанное на истинной вере христианина».

[2] Рисорджиме́нто (итал. il risorgimento — возрождение, обновление) — историографический термин, обозначающий национально-освободительное движение итальянского народа против иноземного господства, за объединение раздробленной Италии.

[3] Великий князь Константин и в реальности слыл в свете человеком грубым и неделикатным, отчего иной раз случались разного рода недоразумения.

[4] Намек на располагавшееся неподалеку здание МИДа.

Глава 16

По прошествии многих лет, когда уже не остается живых свидетелей и участников событий, история кажется застывшим монолитом, где все узловые точки незыблемы как основы мироздания. Однако когда она творится на твоих глазах, любое даже самое незначительное воздействие может кардинально изменить всю картину мира. А если таких вмешательств много?

В известной одному мне истории восстание сипаев началось в 1857 году, то есть уже после окончания Восточной войны, которую в нашей стране все называют «Крымской». Поводом к нему и впрямь стали пропитанные жиром патроны от новых нарезных винтовок, но вот выдали их индийским солдатам немного раньше.

Причиной тому стала капитуляция Союзных армий в Крыму. Прекращать войну из-за этой досадной, как им думалось, случайности правительство Великобритании не собиралось, но других подготовленных войск у него не было. Попытка прибегнуть к вербовке наёмников в Германии после налета каперов на Гельголанд провалилась, а из малых государств желание послать свою армию в далекую Россию высказала только Сардиния. И тогда достопочтенные лорды вдруг вспомнили о туземных войсках Ост-Индской компании.

Ну а почему бы и нет? Во-первых, их много. Во-вторых, их не жалко. На этом можно бы и закончить, но они еще и недурно обучены. Нет, ровней европейцам и в особенности англичанам их никто не считал, как впрочем, и русских. Так почему бы одним варварам не воевать с другими? Но для этого их следовало перевооружить в духе новейших веяний, в связи с чем винтовки Энфилда вместе с пресловутыми патронами попали на полуостров Индостан двумя годами раньше.

Одновременно с этим генерал-губернатор Индии Джеймс Эндрю Браун-Рамсей, десятый граф Дальхаузи решил немного сэкономить и урезал сипаям жалованье. Строго говоря, это нововведение касалось далеко не всех категорий военнослужащих. Отправившимся на войну выплаты должны были даже увеличить. Но как это обычно бывает, сначала урезали всем, потом пообещали вернуть, но лишь тем, кто отправится в Европу. Но совать в рот всякую гадость за половинное жалованье гордые потомки кшатриев не захотели…

Известия о начале восстания достигли Копенгагена в конце сентября. Поначалу это были маленькие заметки на последних страницах, но постепенно они перебирались на передовицы, а текста становилось все больше. И чем больше подробностей узнавала о событиях в далекой Индии читающая публика, тем меньше положительных эмоций отражалось на и без того кислой физиономии мистера Дизраэли. Тем не менее он не сдавался.

— Я обращаюсь ко всем, кто лелеет тщетные надежды, что восстание незнающих цивилизации варваров заставит Британию уступить! — пафосно провозгласил он. — Оставьте свои нелепые мечтания…

— Никогда не думал, что лорд-казначей так плохо образован, — усмехнулся я. — Неужели он никогда не слышал о походах Александра Македонского?

— Что вы имеете в виду? — блеснул глазами Бисмарк, обожавший провоцировать словесные перепалки и потом наблюдать за их развитием.

— О том, что величайший завоеватель так и не смог покорить индийские царства в те далекие времена, когда наши с вами предки еще и не думали о создании государств и бегали в звериных шкурах.

В конце концов, Горчаков сделал главе английской делегации тайное предложение, от которого он просто не смог отказаться. Мы сняли требование о предоставлении независимости Ирландии, заменив его широкой автономией. Во-вторых, немного снизили сумму репараций с Турции, точнее увеличили на 100 миллионов франков стоимость платы за Суэц и Порт-Тауфик. И пообещали незамедлительно после подписания мира вернуть без дополнительных условий всех пленных солдат Ее Величества и даже продать по сходной цене Лондону часть вооружений, в-первую очередь традиционно превосходную, но совершенно нам не нужную трофейную британскую полевую артиллерию.

Воодушевленный Дизраэли еще попытался урезать наши приобретения в Малой Азии, исключив Эрзурум и Самсун с Бафрой из текста трактата. Но тут я встал намертво. Или подписываем в таком виде, или воюем дальше. Только сумма контрибуции тогда будет уже полтора миллиарда полновесных рублей золотом. И еще я намекнул, что, если боевые действия продолжатся, наш флот вполне может оказаться у берегов Индии. Тем более что Ост-Индская компания это как бы и не Великобритания, а частная лавочка.

Это, конечно, был чистой воды блеф, но обескураженные предыдущими поражениями англичане готовы были ждать от меня что угодно, вплоть до высадки десанта на Аляске для последующего захвата земель, управляемых Компанией Гудзонова залива. [1]

А вот операция по снабжению Зеленого острова оружием произошла на самом деле. Все началось с того, что мне удалось убедить брата не принимать на вооружение трофейные британские и французские винтовки, а передать их восставшему ирландскому народу. Не забесплатно, конечно. В общей сложности, поставленное нами вооружение и боеприпасы обошлись президенту Мигеру втрое выше номинала. И если учесть, что нам они достались практически даром, а золото уже лежало в наших хранилищах, то сделка получилась более чем удачной. Всего было отправлено три транспорта, сумевших благодаря непогоде проскользнуть сквозь плотную завесу британских боевых кораблей.

Еще одним фактором давления для Лондона стали не прекратившиеся ни на день атаки наших рейдеров по всему простору Мирового океана. Каждое известие о захвате торговца приносило Британии не только материальный, но и моральный ущерб. Почуявшие наживу американцы тут же начали вытеснять англичан и французов на угрожаемых маршрутах. Следом за ними потянулись другие нейтралы. Шведы, датчане, неаполитанцы. Так что лучше других знавшему о финансовых потерях Великобритании лорд-канцлеру волей неволей пришлось поставить подпись.

— Надеюсь, теперь-то ваши пираты прекратят свои бесчестные нападения? — процедил сквозь зубы Дизраэли, бросив на меня неприязненный взгляд.

— Во-первых, милостивый государь, — ничуть не более приветливо отвечал я. — Извольте выбирать выражения, когда говорите о моряках Русского Императорского Флота. А во-вторых, хочу заметить, что до момента ратификации этого договора наши страны де-юре будут находиться в состоянии войны. И только когда ваши коллеги в парламенте и ее величество королева Виктория утвердят документ, я смогу отдать своим подчиненным приказ о возвращении домой. Но не ранее…

— А до той поры ваши каперы будут захватывать мирные корабли и подвергать насилиям их экипажи?

— Тем больше у вас поводов поспешить с возвращением в Лондон, чтобы немедля выступить в палате общин и лично убедить состоящее из ваших политических противников — вигов — большинство в необходимости покончить с войной!

— Непременно последую вашему совету, принц, — вернув себе самообладание, изобразил легкий поклон Дизраэли.

— Мое почтение! — небрежно отозвался я и собирался откланяться, но тут моего противника прорвало.

— Сегодня вы торжествуете, — прошипел он, — но запомните, придет время расплаты!

— Жду с нетерпением! — отозвался я, еще не зная, как отразится этот договор на карьере моего визави. Уничтожит ли ее совсем или же придаст ей новый импульс.

А вот с главой французской делегации мы попрощались куда более сердечно.

— Надеюсь на скорую встречу, — со значением в голосе сказал де Морни, когда мы остались один на один.

— Я тоже. Нам с вами еще многое предстоит обсудить. Кстати, не хотите принять участие в одном старинном обряде?

— Если только он не совсем скучный.

— Честно говоря, не стал бы на это рассчитывать. Жители Голштинии собираются принести присягу моему сыну. Впрочем, затем вроде бы намечается бал…

— Могу представить себе тамошних дам, — поморщился Морни, слывший несмотря на свою более чем обширную лысину большим ценителем женской красоты. — Нет уж, благодарю покорно. К тому же я думал, что вы поспешите вернуться в Петербург, чтобы получить все причитающиеся вам почести там.

— Помилуйте, Шарль, на кой черт мне это нужно? Я и без того скоро оглохну от славословий в свою честь.

— В таком случае, приглашаю вас в Париж! Уверен, император и его супруга будут рады принять вас в Тюильри. Брат мне о своем желании лично познакомиться с вами, мой друг, уже писал.

— А знаете, я совсем не против. Как не уважить главу Франции и императрицу Евгению. Разве что сначала получу от своего брата высочайшее соизволение и согласую цели и задачи моего сугубо частного визита.

— О нет. Если вы прибудете во Францию, вас встретят со всем почетом. И как генерал-адмирала Русского флота, и как члена монаршей семьи и принца.

— Если вы, Шарль, думали меня этим обрадовать, — изобразил я на лице кислое выражение, — то ошиблись. Вы не представляете, как утомляют меня все эти официальные церемонии и необходимость соблюдения этикета. Ей богу, иной раз мне хочется убраться куда-нибудь на край света подальше от фальшивой и лицемерной цивилизации.

— C'est la vie! — захохотал жизнерадостный граф. — Крепитесь, мой друг, ибо это участь всех высокорожденных особ! Мне в этом смысле живется намного проще, ведь я бастард уже в третьем поколении. Впрочем, не пугайтесь раньше времени. Этикет при Парижском дворе вовсе не такой строгий, как в Вене или Петербурге. Мой брат очень прост в обращении и недаром называет себя социалистом.

— Император-социалист? — хмыкнул я. — Бог мой, какая нелепость!

— Не стоит колебаться, — продолжал граф. — С вашего позволения, я немедленно извещу императора о предстоящем визите.

— Думаю, с этим не стоит торопиться…

— Нет-нет, это решено! Даже если вас не отправят как официальное лицо, я лично приглашаю вас, просто как своего друга. И отказа уже не приму.

— Хорошо, Шарль. В конце концов, у меня не так много настоящих друзей, чтобы пренебрегать их приглашениями. Но за это вы составите мне компанию.

— Это жестоко!

— А кому легко, мой дорогой граф?

Пока я оставался в Дании, окончание боевых действий вызвало в деловых и правительственных кругах России неподдельный энтузиазм. Все разом вспомнили старинную мудрость о том, что худой мир лучше доброй ссоры, а торговать гораздо прибыльнее, чем воевать. Купцы и чиновники жаждали налаживания отношений, поставок товаров и возможности, как и прежде, весело прожигать жизнь в Париже и Лондоне. Хотел было добавить и на «Лазурном берегу», но такой моды среди русской аристократии пока нет. Более того, столица будущей русской Ривьеры — Ницца все еще находится в составе Сардинского королевства.

Впрочем, если с Францией мы действительно подружимся, то вот с Англией наше противостояние будет продолжаться всегда. Просто знают об этом пока не все. Они в меру сил будут вредить нам на Кавказе, в Средней Азии и на Дальнем Востоке, а мы… Собственно, а почему нет?

Разгоравшиеся в далекой Индии события при правильном подходе могли стать не только сиюминутным фактором для давления на переговорах, но и способом для дальнейшего шельмования островной монархии вообще и ее военщины в частности. Не то чтобы я питал какие-либо иллюзии на счет моральных качеств индийских борцов за свободу. Но на войне как на войне, не так ли?

В общем, незадолго до отъезда я вызвал к себе недавно произведенного в капитаны второго ранга Кострицына. Русская эскадра на рейде Копенгагена к тому времени довольно сильно сократилась. Первыми датскую столицу начали по одному покидать броненосцы. Затем за ними последовали линейные корабли и фрегаты. В конце концов остались только несколько корветов и судов поменьше, а также предназначенный к передаче датчанам «Трасти», которым как раз и командовал Виктор.

— Прибыл по приказу вашего императорского высочества! — громко отрапортовал мне появившийся на моем пороге Кострицын.

— Проходи, садись, — приветливо кивнул я. — С господином Трубниковым, полагаю, знаком?

— Конечно. Константин Васильевич и его репортеры о нас много лестного написали.

— Вот и славно. Ведь дальше вам придется сотрудничать.

— Как это? — удивился капитан второго ранга.

— Не бойся, — усмехнулся я. — Писать статьи никто тебя заставлять не будет. Для этого есть специально обученные люди. У меня для тебя другое поручение.

— Готов выполнить любой приказ! — снова вытянулся Кострицын.

— Это, конечно, хорошо. Но ты сначала все-таки подумай. Уж больно дело непростое и деликатное. Ты, верно, слышал про восстание в Индии?

— Сипайский бунт? Конечно. Смею заметить, что нам это выступление пришлось на руку.

— Есть такое, — не стал отрицать я. — Больше того, есть надежда извлекать из этого восстания пользу и далее.

— Хотите послать меня в Южные моря?

— В общем, да. Не одного, конечно. Господин Трубников направит с тобой несколько своих корреспондентов. Доставишь их к месту, окажешь, если понадобится, помощь. Остальное будет их задачей. Ты, кстати, английский язык знаешь?

— Учил в гимназии, — осторожно ответил Кострицын.

— Понятно. Читаешь со словарем. Ну да ладно, путь неблизкий, успеешь подтянуть. Сам понимаешь, в тех краях по-русски вряд ли кто изъясняется. А какие никакие контакты с местными навести придется.

— Ты же, брат, — обернулся я к Трубникову, — отбери людей потолковей. Не обязательно из наших, можешь и иностранцев привлечь. Главное, чтобы смогли задокументировать подавление восстания. Пусть опишут и сфотографируют все жестокости, массовые расстрелы и прочее.

— Помилуйте, Константин Николаевич, — удивился директор РТА, — кто ж им позволит фотографировать-то?

— А вот это уже не мои трудности. Пусть ухитрятся, не смогут снимки сделать, тогда зарисовывают. Но вообще, думаю, ты зря сомневаешься. Европейцы вообще и англичане в частности туземцев за людей не считают, а потому едва ли станут стесняться.

— Прошу прощения, — подал голос внимательно прислушивающийся к нашему разговору Кострицын. — Правильно ли я понимаю, что в данной экспедиции мне следует ограничиться наблюдением?

— А чем же еще? — удивился я. — Не знаю, что ты себе надумал, но, по крайней мере, официально война закончилась. Поэтому да, абсолютно мирная экспедиция с исключительно научными целями. Осмотришься, может, остров какой удобный на будущее приметишь. Или еще чего. Будет возможность, загляни на Мадагаскар. Составишь мне обо всем этом подробную записку.

— Слушаюсь!

— Да не кричи так, чай не на плацу. После того, как покрутишься у Индии, отправишься на Дальний Восток в распоряжение графа Муравьева. Забот у Николая Николаевича в тех краях много, а хороших кораблей, напротив, мало. Пароходов же и вовсе не одного. Так что пригодишься.

— Позвольте вопрос, ваше…

— Виктор, давай уже без чинов, обращайся по имени отчеству.

— Есть. Константин Николаевич, а на чем же я туда отправлюсь?

— Ох ты. Самое главное-то я чуть не упустил. Значит так, возьмешь своих подчиненных и отправишься в славный город Гамбург. Там на приколе стоит бывший корабль Бромми — «Ганза». Представляешь, этот прохиндей умудрился передать его нам в казну, в счет положенных выплат!

— Как это?

— Если честно, сам ума не приложу, как так получилось. От флота акт подписал адмирал Шанц, от министерства финансов Рейтерн. Причем ни тот ни другой, как ты сам понимаешь, пределов Отечества не покидали. Но и это еще не все. Согласно полученным документам корвет прошел тимберовку, чистку котлов и восстановительный ремонт машины.

— А что, так можно было?

— Но-но-но! Дайте срок, я с этими гешефтмахерами еще разберусь. Ты же с парой офицеров пока отправляйся в Гамбург, да все хорошенько проверь. Если корабль и впрямь в хорошем состоянии, отправишься на нем. Если же нет, куда деваться, купим тебе другой.

— Может, лучше выбрать что-то из захваченных во время войны призов? Цены на них сейчас самые скромные, а суда имеются вполне порядочные.

— Нет, брат. Они ведь потому дешевы, что здешние коммерсанты их брать не решаются. Боятся английских исков после войны, дескать, неправомочно захвачены. А ты у нас в дальнее плавание идешь, так что лишние проблемы тебе не надобны. Отправишься, к слову, не один. Вместе с тобой пойдет «Громобой» капитан-лейтенанта Шиллинга. В прошлый раз он от крейсерства уклонился, пусть теперь понюхает, каково океаны пахнут. Он же доставит твой экипаж до Гамбурга. Командир отряда в любом случае — ты!

— Благодарю за доверие, Константин Николаевич.

— Пока особо не за что. В общем, вы тут готовьтесь, а мне пока надо в Голштинию отлучиться.

[1] Нынешняя Британская Колумбия.

Глава 17

Судя по восторженной встрече, все жители Голштинии, вне зависимости от происхождения, вдруг решили, что вытянули счастливый билет. По крайней мере именно так я истолковал светящиеся энтузиазмом лица собравшихся на церемонию присяги местных. Сторонники присоединения к Германскому союзу, очевидно, считали этот акт чем-то вроде реванша. Датчане, напротив, надеялись на сохранение статус-кво. Большинство же радовались, что их герцогом будет сын самого знаменитого флотоводца середины XIX века и что изрядно разоренная в ходе недавнего Датско-Прусского конфликта земля не станет ареной боевых действий.

Сейчас Киль всего лишь небольшой городок с населением в 12 тысяч человек, знаменитый разве что своим университетом. И мало кто подозревает, что благодаря географическому положению у этого заштатного городишки большое будущее. Во-первых, удобнейшая бухта, а во-вторых, именно здесь со временем проложат канал, соединяющий Северное море с Балтикой.

Зал Ратуши Киля, богато украшенный флагами, цветами, которые не без труда (сейчас, в начале октября) сумели привезти устроители торжеств, и лентами, не мог вместить всех желающих. Так что вся Рыночная площадь оказалась запружена разодетыми во все лучшее, улыбающимися людьми.

Сама коронация прошла быстро. Сначала бургомистр зачитал текст указа короля Дании, затем указ Александра II о передаче титула герцогов Гольштейн-Готторпских мне и всем моим наследникам по нисходящей. Затем я лично водрузил корону на голову необычайно важного Николки и объявил.

— Отныне он ваш правитель. Николай Романов-Гольштейн-Готторп первый этого имени. Я до его совершеннолетия возлагаю на себя обязанности опекуна. Слава герцогу!

Собравшиеся дружно закричали — Хох, после чего к ним присоединилась толпа на широкой Рыночной площади, а затем загрохотали залпы стоявших на рейде броненосцев. Так уж случилось, что из-за начавшихся осенних штормов я решил не возвращать корабли домой, а оставить их на зимовку в Киле. Благо, теперь это уже наша военно-морская база.

Когда шум, наконец, стих, к юному герцогу стали подходить одна за другой делегации городов и дворянских ассамблей. Первым честь принести присягу получил бургомистр столичного Киля — Иоганн Кирхгофф. Затем глава Сословного собрания герцогства Конрад Баргум, а после них вереницей пошли местные тузы рангом поменьше, имен которых я не запомнил.

Все это время рядом со мной находился граф Морни, отпускавший время от времени язвительные замечания в адрес бюргеров и обнищавших аристократов. Те в ответ бесцеремонно пялились на его модный фрак с большим вырезом и великолепный жилет из белого атласа, многозначительно затем переглядываясь, вот, мол, какой большой человек удостоил нас своим посещением!

Накануне, когда мы прибыли в город, нас сразу отвезли во дворец — родовую резиденцию Готторпов. Постаревший на службе смотритель водил нас по замку, рассказывая срывающимся от волнения голосом, обо всех его достопримечательностях. Особое внимание было уделено комнате, в которой родился мой прадед — будущий император Петр III. На потемневшей от времени стене висел его портрет, написанный в ту пору, когда Петер Ульрих был немногим старше нынешнего Николки, отчего нам обоим, признаюсь, стало немного не по себе.

— А ведь твой прапрадедушка желал, чтобы эта земля стала частью Российской империи, — заметил я.

— Значит, мы вернулись домой? — спросил сын.

— Наш дом в России, сынок, — покачал я головой.

— Ну и хорошо, — легко согласился Коля, после чего добавил с обезоруживающей непосредственностью. — А то тут как-то мрачно и пахнет пылью.

В этом он был, конечно, прав. Прежние владельцы не имели возможности содержать наше родовое гнездо в должном порядке. Какое-то время дворец находился в распоряжении университета, а с 1848 по 1851 год был резиденцией Земельного собрания Шлезвиг-Гольштейна. Во время германо-датской войны он служил госпиталем и военным штабом.

Частая смена хозяев не могла не отразиться на состоянии здания и его внутреннем убранстве. Так что на фоне блестящих дворцов Петербурга, к которым привык мой сын, тут впрямь было убого, несмотря на то, что к нашему приезду голштинцы постарались навести хоть какой-то порядок.

Но при всем при этом, стоящий на берегу залива трехэтажный замок-дворец был хорош. Толстые стены без архитектурных излишеств на высоком фундаменте, красная черепичная крыша, вровень с которой возвышалась угловая восьмиугольная башенка с развевающимся над ней нашим штандартом. Справа от главного фасада разбит довольно просторный по германским меркам сад. Как говорится, скромненько и со вкусом.

Именно здесь и был устроен бал, крупнейший за последние, наверное, лет пятьдесят не только в этих местах, но и во всей Дании. Как потом выяснилось, присутствовать на нем сочли своим долгом все здешние дворяне, но также коммерсанты и просто сколько-нибудь состоятельные жители. В особенности усердствовали родители незамужних дочерей. А самые ушлые притащили и малолетних, чтобы представить их юному герцогу.

Так что ошалевшего от такого внимания Николку окружал самый настоящий цветник из будущих красавиц. К счастью, он скоро утомился и ушел спать. Нам же с Морни пришлось отдуваться за двоих. Бал открывал я вместе с немного перезрелой дочерью бургомистра Киргхоффа. Следующей парой шли граф с племянницей Баргума.

Причем, если напарница француза вела себя более или менее скромно, моя партнерша явно поставила себе цель завалить заезжего принца в койку. Для чего весь танец улыбалась как пришибленная, демонстрируя при этом содержимое своего декольте.

— Какая страсть! — тишком шепнул мне ничего не упускавший де Морни.

— Знойная женщина — мечта поэта, — также негромко отвечал ему я, вызвав у графа очередной приступ веселья.

— Как вам нравится на родине своих славных предков? — поинтересовалась уставшая улыбаться девица, когда мы снова оказались лицом к лицу.

— Я в восторге, милая…

— Марта.

— Какое очаровательное имя, я его запомню.

— Надеюсь, не только имя, — выставила вперед грудь, как минимум четвертого размера, прекрасная нимфа.

— Даже не сомневайтесь!

К счастью, скоро первый танец окончился, и мне удалось сменить партнершу. Благо в прекрасных дамах тут не было недостатка. В отличие от Германии, где, если верить злым языкам, всех красивых женщин извела инквизиция, здешние фемины выделялись прекрасными фигурами, нежной молочной кожей и светлыми волосами всех возможных оттенков, от русого до платинового.

Все хотели потанцевать с братом императора, неважно российского или французского, поэтому мы с Морни были нарасхват. Так что когда наступил перерыв, я с удовольствием устроился в кресле, с твердым намерением его больше не покидать, и потребовал шампанского.

— Как ваш улов? — осведомился граф.

— Что?

— Много записок получили?

— Каких записок? — удивился я и машинально сунул руку в карман мундира.

Как ни странно, тот оказался полон надушенных листочков бумаги, содержавших послания от танцевавших со мной прелестниц, с уверениями в почтении и готовности послужить всеми доступными способами.

— И сколько? — не унимался Морни.

— Кажется, пять, — пересчитал я их.

— Восемь! — с торжествующим видом выпалил тот, показывая свои трофеи.

— Ну вот, а вы не хотели ехать.

Утро следующего дня встретило меня не по-осеннему солнечной погодой. Рядом на кровати сопела Марта, или как там ее звали, причмокивая во сне пухлыми губами. Похоже, ее отцу удастся сохранить свой пост при новом герцоге. Быстро одевшись, я тихонько выскользнул из комнаты, распорядившись, чтобы служанка подала мадемуазель, как только она проснется, чашечку кофе.

Меня же ждали совершенно неотложные дела, с которыми следовало покончить как можно скорее. В принципе, ничего кардинально менять я пока не собирался. Вот обживемся в порту, наладим отношения с поставщиками, а там видно будет, с кем стоит иметь дело, а с кем нет.

— Ваше высочество, — отвлек меня от просмотра бумаг все тот же служитель, временно выполняющий обязанности мажордома, — к вам посетители.

— Бургомистр? — поинтересовался я, почувствовав легкий укол беспокойства.

— Нет, — сумел остаться бесстрастным слуга, сразу же заслужив в моих глазах еще одно очко. — Представители Ольденбургской гильдии святого Иоганна в Гольштейне.

— И что им угодно?

Как оказалось, эта организация с незапамятных времен устраивала ежегодные состязания по стрельбе в день Иванова дня. Били в цель — птицу с двумя головами, поднятую на 8 саженей. Цель состояла из нескольких частей, и кто попадал и сбивал с первого выстрела последнюю, за меткость награждался титулом предводителя стрелков Ольденбургской гильдии на следующий год. Что любопытно, в далеком 1737 году титул присудили никому иному, как 9-летнему на тот момент Карлу Петеру. А пятью годами ранее его удостоился и отец будущего наследника Российского престола — герцог Карл Фридрих.

— Как интересно, — хмыкнул я, разглядывая суровых дядек, разодетых в древние мундиры, невольно напомнивших мне…

— Это же мундиры Голштинской гвардии моего прадеда!

— Именно так, ваше императорское высочество, — обрадованно поклонились мне они. — Наши предки служили вашему, но после дворцового переворота 1762 года были вынуждены вернуться домой.

— Весьма занимательная история, господа. Но чем я могу быть полезен вам сейчас?

— Что вы, мой герцог! — воскликнул самый старый из них с пышными, как у фельдмаршала Блюхера, усами. — Это мы мечтаем быть полезными истинному потомку властителей Голштинии. Все эти годы мы хранили верность вашему роду и хотели бы вернуться на службу.

— И что, вы все хорошо стреляете?

— Испытайте нас, ваше высочество.

— Когда вы хотели устроить состязания?

— Если вам будет угодно, завтра.

— Отлично. Участие вашего юного герцога не обещаю, все же ему всего лишь пять лет. Но среди моих охранников есть немало отменных стрелков. Что же касается службы, думаю, это возможно. Правда, Голштинскую гвардию мы вряд ли восстановим, но вот батальон морской пехоты нам скоро потребуется.

— Это будет честью для нас и наших детей, — заверили меня руководители гильдии и отправились готовиться к завтрашним соревнованиям.

Следом пришли представители деловых кругов герцогства. Обсудив с ними перспективы развития взаимной торговли и сотрудничества, я настоятельно рекомендовал всем отправляться в Россию и заводить промышленные предприятия. Например, маслобойни, прославившие Ютландию на весь мир.

Вы не поверите, но в России сейчас делают только топленое масло. Другого просто не умеют. А между тем, именно датчане, прибывшие к нам после того, как их принцесса Дагмара вышла замуж за Александра III, научили нас делать сливочное. Так почему бы в этом варианте истории на их месте не оказаться голштинцам? Тем более что через каких-то пятьдесят лет поступления от продажи одного только сибирского масла превысят доходы от всей добычи золота в империи…

Но главный сюрприз ожидал меня на местной судостроительной верфи. Оказалось, местные умельцы строят там ничто иное, как подводную лодку! Примитивную, конечно, с ручным приводом. В качестве вооружения две водолазные рукавицы, с помощью которых к вражескому борту нужно было прикрепить 50-килограммовую бомбу.

— И как называется это чудо технической мысли? — немного ошарашенно спросил я.

— ' Brandtaucher ' — расплылся в улыбке ее создатель — бывший сержант баварской армии по фамилии Бауэр. — Некоторые еще зовут ее «Железным тюленем», но мне это название не по душе.

— Ну да, «Пожарный-ныряльщик» гораздо лучше. Погружаться пробовали?

— Пробовали, — был вынужден признаться Бауэр. — Правда, не слишком удачно. Но все потому, что из-за нехватки денег лодку пришлось уменьшить, а конструкцию изменить и упростить. Например, глубина погружения уменьшилась с 30 м до 9,5 м. И все же мой «Ныряльщик» не так и мал. Длина — 8,07 м, ширина корпуса — 2 м, высота — 3,76 м, а полное подводное водоизмещение — 30,5 тонн.

— Готовились воевать с датчанами?

— Да, ваше высочество. Но теперь это в прошлом, зато такой аппарат может пригодиться вашему флоту для тайных операций хотя бы против британцев! Если увеличить размеры, чтобы разместить больше гребцов…

— Никаких гребцов, Бауэр! — покачал я головой. — Нужен механический двигатель. Хотя размеры увеличить все-таки придется. Кстати, где делали корпус?

— На здешнем заводе «Швеффель Ховальдт».

— Ого. У нас есть предприятие, которое может строить суда с железными корпусами. Чудно…

— А как же «Брандтхаутер»?

— Не беспокойтесь, господа голштинцы, будут у нас и «хаутеры»!

Все-таки чудны дела твои Господи! Вот, кто бы мог представить, что в этом городишке мне встретится эдакое железное чудо-юдо? И ведь нельзя сказать, чтобы технологии запредельны. Буквально через каких-то десять летподводная лодка конфедератов «Ханли» совершит первую удачную атаку и потопит шлюп «Хаусатоник». Сама, правда, тоже погибнет, но только потому, что будет использовать шестовые мины. Но нам же это делать не обязательно? В конце концов, торпедист я или кто?

Глава 18

Париж, как много в этом слове для сердца русского слилось, — мог бы с полным на то основанием написать классик, если бы говорил об аристократии или интеллигенции. Чудесный город — центр мира, средоточие искусства и науки, а также всех мыслимых и немыслимых развлечений. Ни Костя, ни я в своей прежней жизни никогда не бывали во Франции и ее столице, но много слышали об их красоте.

Увы, Париж образца 1855 года мало соответствовал этим представлениям. Ставший всего два года назад префектом департамента Сена неугомонный барон Осман еще только готовился перекроить улицы старого города, чтобы вырвать его из средневековья. Проложить широкие бульвары, модернизировать, а точнее создать заново городскую канализацию, превратить в благоустроенные парки Булонский и Венсенский лес.

— Папенька, что вы ищете? — поинтересовался заметивший мой взгляд Николка.

— Да так, кое-что, — улыбнулся я в ответ, сообразив, что и впрямь ищу глазами ажурную конструкцию 300-метровой башни инженера Эйфеля, которая появится, если мне не изменяет память, лет через тридцать к Всемирной выставке.

— А зачем?

— Не знаю, сфотографироваться, наверное.

К слову сказать, обычая делать фотографии на фоне памятников архитектуры еще не появилось. Так что у нас с сыном есть все шансы стать первыми.

Встречали нас, что называется, с помпой. Французы вообще в этом смысле довольно странные люди. Мы ведь еще совсем недавно воевали. Даже обмен пленными толком не начался, а меня принимали как дорогого гостя и лучшего друга Второй Империи. Почетные караулы с оркестрами, толпы непонятно чему радующихся парижан, восторженные барышни с цветами.

Эта нация, как оказалось, весьма падка на все новое. Посмотреть на знаменитого Черного Принца сбегались все кому не лень, еще бы, такой яркий персонаж, просто суперзвезда. Увидев меня, они то и дело принимались аплодировать. Черт знает чему⁈ Может быть, вспоминая Балаклавскую битву? А может быть, просто обнаружив, что Гран Дюк Константин не толстый, хмурый, красный и дикий, как все ожидали (да, а еще он ест детей на завтрак), а напротив, имеет вид благородный и даже, не побоюсь этого слова, изысканный.

Для того, чтобы мы с Николкой по своему русскому варварству что-нибудь не натворили, к нам были приставлены целых трое придворных. Камергер двора — маркиз Бальмон де Бриансон, шталмейстер — барон де Бургуэ, а также личный адъютант императора — полковник Фавэ. И если первые двое были обычными политиканами, занявшими благодаря своим связям и происхождению видные места при дворе Луи-Наполеона, то Идельфонс Фавэ оказался совсем не прост. Профессор фортификации в Политехнической школе, военный писатель и один из создателей броненосных батарей типа «Девастасьон». Вот так встреча…

Разместили нас в знаменитом дворце Тюильри в Северном крыле, выходящим одним своим фасадом на улицу Риволи, а другим в сад. Там же состоялся первый прием, где нас с сыном официально представили Наполеону III и его молодой супруге Евгении Монтихо.

Император Франции еще не успел превратиться в толстяка, которым его будут изображать карикатуристы. Напротив, для своего роста он был недурно сложен и умел держать себя в обществе, но на фоне ослепительно красивой жены все же немного терялся. На совместных портретах их обычно пишут одного роста или же используют разные уловки, усаживая одного в кресло, а вторую оставляя стоять. Но все же Евгения оказалась несколько выше своего мужа, хоть и не настолько, чтобы это превратилось в мишень для острот.

Сам он был в парадном мундире с регалиями ордена Почетного Легиона, императрица, несмотря на уже заметную беременность, в бальном платье с большим декольте, выгодно подчеркивавшем красоту ее плеч и груди, и роскошном брильянтовом гарнитуре, состоявшем из колье, серег и диадемы. Впрочем, представителя рода Романовых трудно удивить драгоценностями, но вот наружность первой дамы Франции, не скрою, заставила биться мое сердце чаще.

Однако не успели мы обменяться и парой фраз, как шоу продолжилось. Вышедший из-за его спины маркиз Бриансон открыл коробку, после чего Наполеон жестом фокусника возложил на меня знаки командора Почетного Легиона, почти такие же, как на нем самом. К слову сказать, последнее такое награждение состоялось почти тридцать лет назад, во времена правления короля Карла д'Артуа, пытавшегося наладить отношения с Российской империей.

— Сердечно благодарю ваше величество за честь, но право же не знаю, чем мог её заслужить.

— Скромность вашего высочества украшает вас не менее, чем храбрость. К несчастью, в этой войне мы находились на разных сторонах, но это не значит, что французы не умеют ценить храбрость и великодушие! — высокопарно провозгласил Наполеон, после чего добавил уже обычным тоном. — Кузен рассказывал мне о вашем участии к нему и другим несчастным.

Судя по кислой физиономии присутствовавшего на церемонии принца Плон-Плона, ничего лестного обо мне императору он не сообщил. Но вообще, обращались с самым младшим на сегодняшний день Бонапартом довольно неплохо, отчего он за время пребывания в плену изрядно прибавил в весе.

Затем в мою честь устроили торжественный обед, после которого мы с императором много беседовали на разные темы. Надо отдать Наполеону должное, человек он был хорошо образованный, разбиравшийся во всем от оперы до финансов. И только потом, когда утомившаяся светской беседой императрица нас покинула, он перешел к главной теме сегодняшнего вечера — предстоящей Итало-Франко-Австрийской войне.

— Что вы думаете об Итальянских делах? — внезапно переменил тему император.

— Говоря по чести, ничего.

— Вот как? — удивился никак не ожидавший подобного ответа Наполеон.

— Что поделаешь, ваше величество, я вовсе не принадлежу к сорту людей, имеющих обо всем свое мнение и высказывающих оное всем подряд. Больше того, ничуть не стыжусь этого. Поэтому лично мне совершенно безразлично, объединятся ли государства Апеннинского полуострова в одно или же останутся раздроблены.

— Вот как, — озадаченно посмотрел на меня властитель Франции. — А что об этом предмете думает ваш царственный брат?

— Этот вопрос вам следовало бы адресовать ему. Но поскольку его императорского величества здесь нет, я скажу вам так. Если вы вдруг решите помочь Сардинии немного подвинуть Австрию на карте, он не будет против.

— Но ведь Вена ваш старинный союзник?

— Боюсь, эти времена давно прошли. Вы ведь знаете, что мой покойный родитель много сделал для Франца-Иосифа, но так и не дождался никакой помощи в трудную для нашего отечества минуту.

— Но ведь Австрия осталась нейтральной?

— Только потому, что Россия сумела от вас отбиться. Первая же неудача превратила бы благожелательный нейтралитет во враждебный, а если бы их было несколько… Думаю, Австрия сумела бы удивить мир своей неблагодарностью!

— Как верно сказано, мой друг, — с сочувственным видом покивал Наполеон, каждым жестом давая понять, что вот он-то как раз не такой. На него положиться можно…

Разговор, затеянный императором, очередной раз заставил меня задуматься о «Большой политике». Так уж случилось, что 40 лет назад моя Родина стала в Европе если и не абсолютным гегемоном, то, по меньшей мере, одной из вершительниц судеб. Как этим ресурсом распорядился дядюшка Александр, вошедший в историю под прозвищем «Благословенный», хорошо известно. Венская система стала первой международной системой безопасности, закрепившей сложившееся в Европе положение.

Правда хватило ее ненадолго, и чтобы защитить статус-кво уже императору Николаю пришлось взять на себя обязанности жандарма. Беда лишь в том, что правоохранителей никто не любит. Обыватели вспоминают о них, лишь когда в дом лезут грабители, и им нужна помощь. А в остальное время кривят физиономии и морщат носы.

Не знаю, к сожалению или к счастью, но нынешняя ситуация кардинально отличается от той, что сложилась после окончания Наполеоновских войн. Сейчас России удалось отбиться от наголову превосходящей ее коалиции великих держав, доказав свою самодостаточность. У нас нет союзников, и это плохо. Но раз нет союзников, нет и обязательств перед ними, и это уже хорошо!

Далее. Наши главные противники Англия и Франция (к которым, пожалуй, следует присоединить и Австрию) находятся в состоянии разлада. Британцы готовы продолжать конфронтацию, но в одиночку воевать не станут. Племянник великого Наполеона нашел себе новую жертву в лице Дунайской монархии, которая скоро получит изрядную трепку. При этом потомки гордых галлов делают вид, будто помогают Италии объединиться, но на самом деле этого не желают. А еще они хотят, чтобы мы их поддержали. Вопрос лишь в том, что мы получим взамен?

Австрийская империя находится в перманентном кризисе. Попытка увеличить территорию, присоединив Валахию и Молдавию, сорвалась. Скоро начнется война, в которой она лишится Ломбардии. Затем Пруссия навсегда сместит ее с пьедестала лидера Германского мира. Но что самое интересное, Франц Иосиф сможет выкрутиться, преобразовав свою империю в двуединое государство. И тут возникает еще один вопрос, а нам надо, чтобы он справился? Или все же «падающего подтолкни»…

И наконец, главная проблема Европы, а заодно и нас. Стремящаяся к объединению Германия. Желание немцев обрести национальное единство я понять могу, но знание того, что затем они устроят две мировые бойни, поднимает третий вопрос. Может, пусть лучше Германии будет две?

— Весьма желательно, — вернул меня к реальности голос Наполеона, решившего перейти к более общим вопросам, — чтобы последняя война, которая принесла так много горя, зла и стоила больших жертв и при том, в сущности, не принесла никому никакой пользы, более не повторялась. Но для того требуется заблаговременное соглашение государей. Если условиться о правилах и ответах, то войны можно будет избежать. Война, в которой три христианских державы сражались, защищая мусульманское гнилое и ни на что не годное правительство и порядок вещей, который невозможен и не должен существовать, не делает чести XIX веку.

Но договориться всем затруднительно и даже невозможно. Достаточно союзу Франции, Англии и России прийти к соглашению, остальные примут его условия. Возьмем Италию. Народы итальянские недолго будут терпеть австрийские притеснения, нелепости папского управления и средневековые действия неаполитанского короля. В случае всеобщего восстания Европа не сможет остаться равнодушным наблюдателем. Правильнее обсудить вопрос заранее и решить, как устроить Италию. Мне представляется, что наилучший сценарий — федерация итальянских государств под протекторатом папы, которому следует оказывать большие почести, но не давать никакой светской власти. [1]

— Я уже говорил, что тамошние дела меня совсем не интересуют. Но готов донести точку зрения вашего величества до моего августейшего брата и его советников.

— Ближний Восток вам тоже безразличен? — тонко улыбнулся император, как бы давая понять, что в курсе наших совместных проектов с Морни.

— Отнюдь. Османская империя наш ближайший сосед и традиционный противник, поэтому нас чрезвычайно заботит все, что с ней связано… простите, у вас есть какое-то конкретное предложение?

— Нет-нет, ничего такого. Просто я хотел узнать ваше мнение о том, что будет, если, простите за откровенность, гнилое турецкое правительство в очередной раз докажет свою полную несостоятельность? Как полагаете, не следует ли ведущим Европейским державам заблаговременно договориться между собой, как поступить с обширными, но весьма дурно управляемыми землями Блистательной Порты?

— Бог мой, — расхохотался я. — Ваше величество только что слово в слово повторили высказывание моего отца, после чего на нас обрушилась вся Европа.

— Увы, мон шер, только теперь я понимаю, насколько оказался прозорлив покойный император. К несчастью для всех нас, его не поняли и ему не поверили.

— Хорошо, давайте оставим взаимные обиды в прошлом. Каким вы видите будущее тех осколков, которые могут получиться?

— Полагаю, что Османская империя может и должна составить ряд небольших государств. Одно из которых будет состоять из княжеств, второе получит Константинополь и тому подобное. Слабые страны не смогут возбудить ничьей зависти и опасений.

— Как знать, как знать…. Все зависит от того, под чьим покровительством будут находиться эти «слабые и малые»?

— Я вижу, дорогой Константин, что вы вовсе не так просты, как хотите это показать! Что ж, прямой вопрос заслуживает такого же откровенного ответа. Я полагаю, что третьим странам не следует вмешиваться в дела, их напрямую не касающиеся. К примеру, Англии совершенно незачем влезать в наши африканские дела… равно как и в ваши на Кавказе! Что скажете?

— Звучит недурно, но станут ли британцы соблюдать это правило? Поправьте меня, если ошибаюсь, но это совершенно не в их характере!

— Это так, мон шер. Но полагаю, мы все-таки сможем договориться и распространить это положение даже на Европу. Ну а почему нет? Клянусь честью, если бы Пруссия решила округлить свои владения тем или иным способом, я не вижу ни причин, ни повода мешать ей. Или скажем… вдруг ваш августейший брат решит, что ему удобно владеть Галицией. Никаких возражений!

— Честно говоря, сир, я не очень представляю, зачем бы нам была нужна Галиция? — улыбнулся я в ответ, снова заставив своего собеседника опешить. — Кстати, а что об этом думает ваш министр иностранных дел, так горячо поддержавший независимость Польши во время выступления в «Отеле Ламбер»?

Главой внешнеполитического ведомства Второй империи вот уже полгода был никто иной, как граф Колона-Валевский — незаконнорожденный сын и при этом единственный реальный потомок Наполеона Бонапарта. Будучи наполовину поляком, граф, разумеется, не мог не быть горячим патриотом Речи Посполитой и даже участвовал в восстании 1832 года. А сразу после вступления в должность выступил в принадлежащем главе польской эмиграции князю Чарторыйскому доме с прочувствованной речью о том, что Наполеон III ни за что не оставит поляков без защиты!

— Вы читаете нашу прессу? — ничуть не смутился император. — Да, мой друг, Франция свободная страна, и здесь любой может высказывать свое мнение!

«В России почти так же, — невольно подумал я про себя. — Всякий может думать все, что ему заблагорассудится, лишь бы не болтал об этом вслух!»

— Но политику, — продолжил доверительно наклонившийся ко мне император, — в любом случае определяю я! Передайте это своему брату.… Впрочем, у нас будет еще время для разговоров. Скажите, вы любите охоту?

— Не особо, а что?

— Прекрасно! В таком случае приглашаю вас завтра в Фонтенбло!

Стоило мне вернуться в отведенные для меня покои, как вошедший лакей сообщил, что граф Киселев просит об аудиенции.

— Пригласи его в сад.

Недавно назначенный чрезвычайным и полномочным послом в Париже граф Павел Дмитриевич Киселев был человеком незаурядным. Бывший министр государственных имуществ и единственный открытый либерал в правительстве Николая I, но при этом опытный царедворец, умеющий ладить со всеми. Не знаю, чем руководствовался брат, назначая его на эту должность вместо того, чтобы доверить проведение давно назревшей и перезревшей Крестьянской реформы. Возможно, надеялся, что тот сможет наладить отношения с французским двором после войны, а быть может и просто убрать с глаз долой…

— Павел Дмитриевич, дорогой, — любезно встретил я его. — Знаю, виноват! По правилам я должен был прежде всего прибыть к тебе и представиться, да только совсем закрутился.

— Что вы, ваше императорское высочество, — немного растерялся от моего напора граф…

— Полно, это в Петербурге я высочество. А тут совсем как частное лицо, обычный путешественник.

— Увы, — успел сориентироваться посол. — Человеку вашего происхождения невозможно быть всего лишь частным лицом.

— Верно сказано, Павел Дмитриевич! Мне и не дали. Сразу после обеда Наполеон завел со мной разговор о судьбе Италии, а затем и всей Европы. По всей видимости, пытался прощупать мое мнение.

— Позволено ли мне будет спросить, что вы ответили?

— Да ничего конкретного. Сказал, что ничем кроме флота не интересуюсь, а на Италию мне плевать. И если он хочет знать мнение моего брата, так пусть у него и спросит.

— Умно! А была ли при этом императрица Евгения?

— Нет. Мне вообще показалось, что он ждет, пока её величество покинет нас.

— Так и есть. Евгения имеет большое влияние на мужа и не стесняется вмешиваться в высокую политику.

— Даже если ничего в ней не понимает?

— Я бы сказал, что в таких случаях в особенности.

— Понятно, еще одна красивая дура! — невольно вырвалось у меня.

— Увы.

— И что же она хочет?

— Боюсь, этого не знает даже она сама. В ее прекрасной головке весьма причудливо смешиваются идеи бонапартизма, легитимизма и ультрамонтанства.

— А это еще что?

— Если коротко, ультрамонтаны — радикальные католические клерикалы, выступающие за главенство Папы Римского над всеми церквями, а также светскими государями.

— Чудны дела твои, Господи! Впрочем, пусть об этом болит голова у ее мужа. Нам же следует сообщить в Петербург, что Наполеон желает вышибить австрияков из Северной Италии и готов расплатиться с нами за нейтралитет Галицией.

— Да плевать ему на Италию, ваше императорское…

— Павел Дмитрич, давай по-простому, без титулов! В конце концов, не зря же я тебя в сад вызвал. Ей богу, обрыдли все эти церемонии!

— А я уж думал, вы, Константин Николаевич, остерегаетесь чужих ушей.

— И это тоже. Так что там с Италией?

— Видите ли, по моему глубокому убеждению, все эти итальянские дела для французского императора не более чем повод пересмотреть положения Парижского мира 1814 года. Он, и надо сказать не без основательно, считает Францию несправедливо униженной и лишенной своих исконных территорий. Поэтому возвращение Савойи и Ниццы для него всего лишь первый шаг в сторону естественных границ.

— А естественные границы в его представлении проходят по Рейну?

— Совершенно справедливо.

— Осталось только узнать, что он может предложить взамен?

— Простите…

— Все просто, Павел Дмитриевич. Надо определиться, что нам нужно от Франции, и готов ли Наполеон нам это дать. Как полагаешь, что это может быть?

— Уступки в Польском вопросе?

— Тьфу на него!

— Кавказ?

— Тоже не годится. Помешать он все одно не сможет, стало быть, обойдемся без его одобрения.

— Биржа? — хитро улыбнулся старый царедворец.

— В точку! Нам нужны французские займы!

Как ни крути, но полноценное железнодорожное строительство в такой протяженной стране как Россия требовало совершенно невообразимых инвестиций, которых у нас на данный момент просто не было. А еще надо модернизировать имеющиеся и строить новые промышленные предприятия. Заселять Дальний Восток, а для этого проводить весьма недешевые реформы…

Так что нравится нам это или нет, без внешних займов не обойтись. А между тем, крупнейшая в мире Парижская фондовая биржа (Bourse de Paris) с самого начала войны была для нас закрыта. Следовательно, мы не могли продавать на ней ценные бумаги, а стало быть, получать финансирование.

— Константин Николаевич, — нерешительно спросил у меня Киселев, прежде чем откланяться. — Есть один господин, который хотел бы получить у вас аудиенцию.

— Кто таков?

— Коммерсант, сенатор, в прошлом депутат учредительного собрания…

— Фамилия-то у него есть?

— Барон Геккерен…

Если честно, это имя ничего мне не говорило, но промелькнувшая на лице графа гримаса заставила все же насторожиться.

— Как ты сказал?

— Жорж Шарль де Геккерен Дантес.

— Дантес… тот самый! И какого черта, прости за резкость, ему понадобилось?

— Точно не знаю, но он человек известный и участник многих коммерческих предприятий. А также неоднократно выполнял поручения императора Наполеона.

— Ты знал его прежде?

— Конечно. Я ведь и сам смолоду служил в кавалергардах, а потому нередко принимал у себя офицеров своего бывшего полка. Да что там, его весь Петербург принимал. Уж очень хорошо, шельма, умел располагать к себе…

— Знаешь что, Павел Дмитриевич, — вздохнул я. — Ради России на многое пойти могу. Крови, если понадобится, ни своей, ни чужой не пожалею, но есть вещи… не подходи ко мне больше за таких просителей, а то ведь поссоримся!

Да нам плевать, каким он был,

Какую музыку любил,

Какого сорта кофий пил…

Он Пушкина убил! [2]

[1] Подлинные слова Наполеона III.

[2] «Дантес» Леонид Филатов.

Глава 19

Дворец в Фонтенбло когда-то был всего лишь маленьким охотничьим домиком, специально построенным для короля, чтобы тот мог отдохнуть перед предстоящей забавой. Но поскольку каждый французский монарх считал своим долгом что-нибудь пристроить к этому зданию, со временем на его месте оказался роскошный дворец, находящийся к тому же на довольно почтительном расстоянии от склонного к мятежам Парижа.

Вероятно поэтому именно Фонтенбло стал любимой резиденцией Наполеона I, а затем и его племянника. Традиционно именно в нем проводились торжественные охоты, одну из которых устроили в мою честь. Честно сказать, ваш покорный слуга никогда не был любителем этого развлечения. Нет, побродить по лесу с ружьем, чтобы привести в порядок мысли, а заодно поднять утку или выследить зайца, это еще куда ни шло. Но гоняться под звуки трубы большой компанией по лесу на лошадях, чтобы загнать несчастного оленя, распугав попутно всю окрестную живность…

Вот брат Сашка, будучи типичным русским барином, такое времяпрепровождение просто обожает! У него для этого целый штат ловчих, гончих и Бог знает каких еще дармоедов, существующих лишь для того, чтобы подвести ни в чем не повинную животину под выстрел императора или его гостей.

Но поскольку положение обязывает, мне пришлось вдоволь наскакаться верхом, пару раз выстрелить в какие-то кусты, после чего мы вдруг столкнулись с британским послом — лордом Коули.

— Добрый день, ваше императорское высочество, — поприветствовал он меня, приложив два пальца к охотничьей шапочке. — Кажется, сегодня не очень удачный для вас день?

— А вот вас, сэр, егеря вывели прямо на дичь! — ухмыльнулся я в ответ, поскольку ни на грош не верил в случайность встречи.

— Ха-ха-ха, — заразительно рассмеялся дипломат. — Клянусь честью, это прекрасная шутка! Впрочем, она не так уж далека от истины. Нам и впрямь нужно переговорить.

— О чем? Я здесь как частное лицо и не имею полномочий вести переговоры.

— Вы и в Копенгаген прибыли без дипломатических полномочий, что совершенно не помешало вашему высочеству встать во главе русской делегации и с блеском добиться подписания выгодных для вашей страны условий трактата.

— Верно, но тогда на рейде датской столицы стояла моя эскадра. Когда совсем рядом дымят трубы броненосцев, политические противники становятся сговорчивее.

— Чертовски верно сказано, милорд! Клянусь честью, мне ужасно жаль, что я не смог принять участие в мирной конференции и пообщаться с вами.

— Это все, что вы хотели мне сообщить?

— Не совсем. Дело в том, что её величество королева Виктория изъявила желание встретиться с вашим высочеством. Однако, прежде чем послать официальное приглашение, попросила меня узнать, взаимно ли это желание? Сами понимаете, получить отказ…

— Встреча неофициальная?

— Разумеется! Ваше высочество примут в собственном поместье королевы Осборн-Хаус на острове Уайт.

— Не вижу препятствий. Война, слава Богу, окончена, и теперь у нас нет поводов для вражды. Или все-таки есть?

— Ну что вы, милорд. Все помыслы её величества направлены исключительно к ликвидации всех недоразумений между нашими странами.

— Хотелось бы верить… кстати, вы не знаете, какой вопрос так обеспокоил ее величество, что она захотела встретиться со мной?

— Думаю, что она сообщит вам об этом лично, — дипломатично ответил посол, после чего снова приложил два пальца к полям шапочки и, дав своей кобыле шенкеля, скрылся с глаз.

Впрочем, в одиночестве я оставался недолго. Не прошло и четверти часа, как меня нагнал Киселев.

— Позвольте минутку вашего внимания, — попросил он, поравнявшись.

— С удовольствием, только давай спешимся. Признаюсь, за два года войны я буквально прирос к палубе и совершенно отвык от седла.

— По-моему, вы прекрасно держитесь, — не упустил возможности сделать комплимент граф. — Впрочем, извольте. Пожалуй, так и впрямь будет удобнее.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, оказавшись на земле.

— Пока еще нет, но скоро. Во-первых, с вами хочет встретиться британский посол.

— Уже!

— Что, простите?

— Мы уже встретились. Он передал мне приглашение королевы о личной встрече.

— Обогнал, значит…

— Ну да. Правда, он не сказал мне, что ей нужно…

— Это как раз никакого секрета не составляет. Они не оставляют надежду продавить конвенцию о запрете каперства.

— Что, опять?

— Вы знаете, каким образом Наполеону удалось добиться союза между двумя извечными врагами Англией и Францией?

— Полагаю, их примирило наличие общего противника, то есть нас.

— И это тоже, но был еще один момент. Император предложил заключить договор о запрете каперства, и британские толстосумы, веками страдающие от французских пиратов, с восторгом ухватились за эту возможность.

— Это все, конечно, прекрасно, но мы тут при чем?

— Лондон желает, чтобы к этой конвенции присоединился весь мир. Как, впрочем, и Париж.

— Не устаю удивляться их наглости. Я же отверг их предложение еще в Копенгагене. Кстати, кто-нибудь еще из значительных держав поддерживает эту идею?

— Да если подумать, так почти все. Если конференция состоится завтра, конвенцию, помимо Франции и Великобритании, подпишут Австрия, Пруссия, Турция, Сардиния… Собственно говоря, против только Северо-Американские штаты и Испания. Ну и мы. Кстати, могу я поинтересоваться о причинах вашей неуступчивости в данном вопросе? В конце концов, наш торговый флот невелик, и большое количество приватиров мы выставить в любом случае не сможем. Что же касается иностранцев, вроде того же Бромми, или немногочисленных американских каперов, их деятельность была скорее эффектной нежели эффективной. Много шума из ничего!

— На самом деле, Павел Дмитриевич, тут сошлось много причин. Для начала скажу, что ты во всем прав. Англии и Франции эта конвенция выгодна, нам же и прочим странам, имеющим слабую морскую торговлю и ничтожное количество судов, в худшем случае безразлична. Но! Во-первых, ни королева Виктория, ни Наполеон Людовикович не предложили ничего взамен. А это, согласитесь, наглость. Если вам что-то нужно, будьте любезны за это заплатить, иначе зачем вообще заводить такой разговор?

— Как вы сказали? — засмеялся Киселев. — Людовикович⁈

— А его папу разве не так звали?

— Ха-ха-ха, — не унимался граф. — Ей богу, со времен «короля Еремы» [1] не слышал ничего подобного! Простите, Константин Николаевич, продолжайте.

— Во-вторых, Дизраэли тогда пошел еще дальше и вздумал объединить конвенцию о каперстве в одном договоре о свободе торговли, на что я уж совсем не мог согласиться. Поэтому пришлось отказать, причем не в самой вежливой форме.

— А есть и «в-третьих»?

— Как ни быть? Видите ли, в чем дело, Павел Дмитриевич, нынешнее положение, при котором у нас слишком маленький торговый флот, не будет вечным. Я намерен кое-что предпринять в этом направлении, так что рано или поздно все изменится. А до той поры я вовсе не желаю принимать на нашу страну излишних обязательств!

— Но саму идею не отвергаете?

— Скажем так. Если взамен нам предложат что-нибудь стоящее, я готов ее рассмотреть.

— Что ж, разумно, — не смог не согласиться со мной посол.

Как и следовало ожидать, британцы оказались далеко не единственными, кто страстно желал со мной пообщаться, так сказать, в неформальной обстановке. И как ни странно, следующей в очереди оказалась императрица Евгения. Правда случилось это много позже, когда была приготовлена и съедена невинно убиенная косуля, а мы уютно расположились в одном из павильонов.

Не участвовавшая в охоте из-за своей беременности Евгения, похоже, не слишком огорчилась этому обстоятельству. И как только я оказался рядом, чтобы выразить ей свое почтение, она тут же перешла к делу. Причем, в отличие от своего супруга, отнюдь не перескакивала с одного предмета на другой, а четко формулировала свои или внушенные ей кем-то еще мысли по поводу Папы, которого она буквально боготворила, и судьбы Италии.

Я же в ответ вежливо улыбался, говорил комплименты ее бесспорной красоте и, увы, не слишком оригинальному уму, ухитрившись ни разу не высказаться, по существу, но кажется, произведя при этом вполне определенное впечатление.

— С вами так приятно общаться, Константин, — милостиво улыбаясь проворковала императрица. — Вы совсем не похожи на большинство виденных мною мужчин. В вас чувствуется какая-то первобытная сила… Таких, как вы, любят женщины!

— Увы, ваше величество. Я вдовец, практически лишенный обычных человеческих радостей.

— Бедняжка, вы так любили свою жену? Но стоит ли так убиваться, в конце концов, вы еще молоды и, не стану лукавить, весьма привлекательны. Уверена, что ваше сердце скоро найдет новое увлечение.

— Как знать, может, оно уже нашлось и совсем рядом…

— О ла ла, — расхохоталась Евгения. — Я думала, что вы дикарь, но оказывается, передо мной коварный обольститель!

— Ну что вы. Я простой моряк и не знаю слов любви! Что я могу сделать, чтобы доказать вам искренность моих чувств?

— Кое-что можете, — прикусила губку императрица, став при этом совершенно очаровательной.

— Я весь внимание!

— У меня есть родственник. Прежде он был дипломатом, но по ряду причин был вынужден оставить эту стезю, и занимается теперь коммерцией. У него есть к вам небезынтересное предложение…

— Какого рода?

— Подробностей я не знаю, но уверена, что вы сможете найти общий язык. Его зовут Фердинанд виконт де Лессепс.

Краткая справка, полученная от подручных Киселева, показала, что в протеже ее величества ходит весьма занятный персонаж. Опытный дипломат, а к тому же и двоюродный брат матери императрицы Евгении, успевший по службе побывать на Ближнем Востоке, в Египте, не говоря уж о большинстве Европейских столиц. В конце концов сумел дослужиться до ранга посла в Мадриде, после чего столь многообещающую карьеру постигла внезапная катастрофа.

В 1849 году правительство Французской Республики направило виконта Лессепса в Рим для переговоров о возвращении Папы Пия IX в Ватикан. Увы, пока удачливый дипломат пытался решить ребус, как вернуть Его Святейшество в Апостольский дворец, чтобы при этом сохранить формальную независимость Вечного города, а заодно и французскую оккупацию, случились две неприятности. Во-первых, генерал Удино решил, что он самый умный, и сделал попытку, неудачную, захватить Рим силой оружия. А во-вторых, во Франции случились выборы, после которых полностью сменилось правительство.

В кресле премьера вместо генерала Кавеньяка оказался антиклерикально настроенный Одилон Барро, а министерство иностранных дел возглавил Алексис де Токвиль, сменивший на этом посту де Люйса. Вместе они дружно дезавуировали незадачливого дипломата и отозвали его назад, заставив держать ответ перед Государственным советом. Бывший тогда еще президентом Луи-Наполеон решил, что Лессепс станет прекрасным козлом отпущения, и без сожалений отдал его на съедение своим политическим противникам.

После публичной выволочки разозленный виконт навсегда покинул службу и пустился в коммерческие предприятия, главным из которых был… проект Суэцкого канала! Поначалу его считали обычным прожектером и не принимали всерьез, поскольку тогдашний правитель Египта — Аббас I закрыл большую часть своей страны для иностранцев. Однако в 1854 году его убили, и к власти пришел старый знакомый Лессепса — Саид-паша. Предприимчивый француз немедленно выехал в Каир, получил концессию, но не смог ни добиться фирмана от турецкого султана, ни найти инвесторов, после чего проект заглох. А теперь он, по всей видимости, узнал о моих планах и собирается претендовать на будущие доходы!

Вот черт! — невольно подумалось мне. На месте Суэцкого канала еще не выбрано ни одной лопаты грунта, а на будущие дивиденды уже слетаются любители наживы. А между тем прибыли ожидались весьма существенные, о чем я не преминул сообщить своему брату во время нашей последней встречи в Копенгагене.

— Не понимаю, — удивился он тогда. — К чему тебе этот канал? Прости, но эта идея отдает прожектерством.

— А разве прежде меня не называли прожектером?

— Бывало, — согласился Александр. — Но прежние твои проекты касались только флота и кораблей.

— А по каналу, ты думаешь, будут телеги переправляться? Нет, Саша, все те же корабли, причем и российские тоже!

— Сколько у нас тех кораблей, — попытался отмахнуться император, но не тут-то было.

— Не так мало, любезный братец, а будет еще больше. Хорошие дороги в Сибири появятся не скоро, а нам кровь из носу нужно осваивать Дальний Восток. Хочешь-не хочешь, придется везти грузы на кораблях!

— И даже на это у нас нет денег, а ты предлагаешь потратиться на ненужный нам канал…

— Ненужный⁈

— Прости, я оговорился. Скорее не первоочередной надобности. Ты уж как хочешь, но казна пуста!

— В том-то и дело, ваше величество, что я собираюсь не только тратиться, но и зарабатывать! Этот канал принесет миллионы, причем довольно скоро!

— Ну вот, ты обиделся, а я вовсе этого не хотел. Ладно, расскажи мне свой план, и, если он и впрямь так хорош, клянусь, что поддержу его перед всеми.

— Тогда записывай или, если хочешь, загибай пальцы! Итак, общая смета проекта планируется в районе 200 миллионов франков.

— Изрядный кусок от нашей еще не полученной контрибуции…

— Верно. Но не думай, что платить будем только мы. Доля России составит треть, еще столько же дадут французы. Тридцать процентов выкупит египетский паша, а оставшиеся выделим для продажи другим странам.

— Что-то около трех с половиной процентов? — блеснул математическими способностями царь. — Не густо!

— Ничего. Для той же Голштинии хватит.

— Вот оно что. Ну что ж, 60 миллионов выглядит более посильной суммой. Хотя и их лучше бы использовать для железнодорожного строительства. Нам ведь понадобиться дать иностранным инвесторам гарантии…

— Что, прости?

— Гарантии! Иначе они не станут вкладываться в столь ненадежное предприятие, в особенности если узнают, что мы сами вкладываемся в канал на краю земли… Я опять отвлекся?

— Нет-нет, продолжай, мне очень интересно, чьи слова ты сейчас процитировал?

— Ну что ты, никого я не цитировал. Но так говорят многие…

— Рейтерн?

— Нет, — резко мотнул головой Сашка, явно показав, что врет, после чего извиняющимся тоном добавил. — Не только он…

— Ладно, к этому разговору мы еще вернемся. А теперь позволь, я продолжу?

— Конечно-конечно!

— Очень важный момент. По условиям концессии, акционерам будет доставаться 70 % прибылей, Египту — 15 %, основателям компании — 10 % и пять процентов России за права собственности на земли по Датскому трактату.

— И кто же, позволь спросить, эти самые основатели? — заинтересовался Александр. — Отчего им такая щедрая доля?

— Пока в списке трое. Ты, я и граф де Морни. Но нам нужен глава проекта. Тот, кто будет его реализовывать. Ни один из нас на это время и силы тратить не сможет. Вот этот четвертый и станет последним бенефициаром.

— Не ожидал от тебя такого прожжённого меркантилизма, — протянул брат, мысленно прикидывая свою долю.

— Не мы такие, жизнь такая…

— Хорошо, но сколько это будет в денежном выражении?

— Все зависит от трафика, но сейчас по маршруту вокруг Африки ежегодно ходит несколько тысяч судов, а поскольку канал позволит сократить маршрут на 4,3 тысячи морских миль или восемь тысяч километров, рано или поздно они все придут к нам, и тогда доход будет составлять от десяти до пятидесяти миллионов франков в год.[2]

— Серьезная сумма… А ведь если ты прав, мы станем просто баснословно богаты.

— Именно! Будь уверен, все вложенное в этот проект не только вернется, но и принесет многократную прибыль!

— Хотелось бы мне верить тебе, брат…

— Саша, я тебя когда-нибудь обманывал?

— Бог мой, голова кругом…. Послушай, Костя, а как, по твоему мнению, на это отреагируют в Англии?

— Можешь не сомневаться, в Лондоне будут против!

— Ты уверен?

— Более чем. Сейчас они держат под контролем оба маршрута на дальний Восток. Капский вокруг Африки, и сухопутный через Индию. Так что им выгоднее поддерживать статус-кво. Они ведь не дураки и понимают, что канал мог уничтожить их торговое и морское превосходство, открыв Восток для всех наций, лишив Англию ее нынешних исключительных преимуществ.

— И что тогда? Очередное противостояние с Лондоном?

— Его и так не избежать. Но когда канал все-таки будет построен, у нас появится рычаг давления, поэтому, помяни мое слово, не пройдет и года от запуска, как они сами прибегут с просьбой выкупить нашу долю и примутся искать способ договориться с египетским правителем, чтобы он продал им свою часть акций.

Протеже императрицы Евгении оказался человеком дела. Не успел я вернуться из Фонтенбло, как он уже стоял перед моими покоями в Тюильри, ожидая аудиенции. Причем не один, а с вездесущим Морни.

— Константин, — ничуть не смущаясь, обратился ко мне граф. — Позвольте рекомендовать вам моего друга виконта де Лессепс. Он неоднократно бывал на Востоке вообще и в Египте в частности, имеет там большие связи, из-за чего, как я полагаю, может быть нам полезен. Скажу больше, у него уже есть концессия на строительство канала…

— Шарль, можно вас на минутку? — отозвал я в сторону своего компаньона, после чего вполголоса поинтересовался, — какого черта здесь происходит?

— Простите, мой друг. Я, конечно, брат императора, но Евгения его жена. А как говорят у вас в России — ночная птица кричит громче… нет, кажется не так.

— Ночная кукушка перекукует дневную, — ледяным тоном поправил я его. — А что это вас потянуло на русский фольклор?

— Император изъявил желание назначить меня послом в Петербург, — развел руками граф. — Приходиться соответствовать. Но не беспокойтесь, на наших делах это не отразится. Моего влияния будет достаточно, чтобы поддержать проект, а с помощью её величества мы станем просто непобедимы!

— Что за человек этот Лессепс, ему можно доверять?

— Безусловно! У него есть опыт, связи и умение договариваться. К тому же он честен…

— А крыльев с нимбом у него нет?

— Поверьте, никого лучше на пост непосредственного руководителя мы все равно не найдем!

Определенная логика в словах Морни была. Ни он, ни я на эту роль не годились, слишком много у нас было иных дел. Так почему, собственно, не Лессепс?

— Черт с вами! Виконт, подойдите. Вы знаете, кто я такой, но понятия не имеете, каков я. Так вот, все дурное, что писали обо мне ваши газеты — чистая правда. Я злой, кровожадный и недоверчивый варвар!

— Простите, ваше высочество, но мне нет дела до того, что печатают в бульварной прессе. К тому же я не имею предрассудков против русских. Мои дед и дядя в свое время служили консулами в Петербурге. А последний из них однажды проделал долгий путь от Камчатки до Петербурга [3] и встречался со многими вашими соотечественниками, а потому могли судить об их нравственных качествах. Но ни один из них не сказал в адрес русских ни единого дурного слова. Что же касается вашего поведения на войне, оно ничем не хуже и не лучше, чем у французов. Поэтому, если вам угодно, давайте сразу перейдем к главному.

— Мне нравится ваш подход. Излагайте.

— Как только я прочел в прессе пункт договора с султаном касательно Суэца и Порт-Тауфика, мне сразу же стало понятно, что вы собираетесь строить канал. Не стану скрывать, поначалу это сильно возмутило меня, однако по здравому размышлению я пришел к выводу, что наши интересы нисколько не противоречат, а значит, мы можем быть полезны друг другу. У вас с графом есть деньги и влияние. Это важно. Но у меня есть опыт, связи и даже проект.

— Вот как?

— Точнее проект еще не готов, но над ним уже работают. Это в любом случае будет быстрее и обойдется дешевле, чем начинать все с нуля.

— В ваших словах есть резон, но в России достаточно грамотных инженеров с опытом строительства каналов.

— Боюсь, что они не представляют себе всей сложности работы в пустыне! — помотал головой разгоряченный Лессепс. — Поймите, принц. Соединить Красное и Средиземные моря моя давняя мечта и страсть. Я не остановлюсь ни перед какими преградами и обязательно добьюсь результата. Ваше имя послужит отличным средством и повысить доверие к проекту, и привлечь к акциям широкие слои состоятельных рантье.

— Это мне и без вас известно. Ответьте лучше на вопрос, в какие сроки вы намерены его выстроить? Сколько денег потребуется по вашим расчетам?

— Шесть лет и двести миллионов франков! Расчет, конечно, грубый и потребует уточнения, но порядок цифр именно таков.

— В эту сумму заложены взятки тамошним должностным лицам?

— Я вижу, вам знакомы восточные нравы…

— В этом они мало отличаются от западных.

— Не сочтите меня хвастуном, но нынешний правитель Египта мой близкий друг. Уверен, что это обстоятельство позволит нам обуздать жадность его чиновников.

— Мне бы вашу уверенность… Ладно, вернемся к этому вопросу позже. Вы сказали, что проект не готов. Но хотя бы предварительный маршрут у вас есть?

Лессепс тут же развернул подробную карту перешейка и принялся показывать на ней будущий путь канала.

— Первым мы закончим северный участок через болота и озеро Манзала, затем равнинный отрезок до озера Тимсах. Отсюда выемка пойдет к двум огромным впадинам — давно высохшим Горьким озёрам, дно которых было на 9 метров ниже уровня моря. После заполнения озёр выйдем на концевой южный участок.

Общая длина канала составит около 161 километр, также понадобится прорыть часть канала по морскому дну: в Средиземном море — 9 и в Суэцком заливе — около 3 километров. Ширина канала по зеркалу воды 120–150 метров, по дну—45–60 метров. Глубина по фарватеру 12–13 метров.

— Работы начнутся одновременно с двух направлений?

— Боюсь, это невозможно. В пустыне нет воды для рабочих. А их понадобится много.

— Полагаю, вы ошибаетесь. Нил не так уж далеко. Если прорыть небольшой дополнительный канал напрямую из Нила, можно будет обеспечить стройку необходимым количеством пресной воды. Да, это потребует некоторых дополнительных вложений, но в конечном счете несомненно окупится.

— Однако! — в глазах Лессепса мелькнуло нечто вроде уважения. — Ваше высочество неплохо подготовились к этому разговору. Снимаю шляпу!

— Далее, — проигнорировал я его слова. — Говоря о большом количестве рабочих, вы имеете в виду местных землекопов?

— В Египте полно феллахов. Саид-паша охотно предоставит нам любое количество.

— При таком большом объеме работ это будет долго и неэффективно. К тому же большое скопление народа вызовет болезни, смерти и прочие проблемы, которые лучше избегать.

— Но что мы можем поделать, такова жизнь…

— Нужны паровые машины. С их помощью мы справимся и быстрее и без лишних эксцессов.

— Вы думаете?

— Я знаю.

— Что ж, это возможно. Но прежде хотелось бы обсудить, э…

— Ваше вознаграждение? Можете не беспокоиться. Согласно предварительному проекту, десятая часть доходов канала пойдет в пользу учредителей. Если вы уложитесь в смету и сроки, я готов выделить вам 1,5 процента.

— Полтора я должен получить безотносительно расходов и сроков в день запуска канала! А если уложусь в заявленные параметры, то моя доля должна составить не меньше 3 %! — тут же перешел к торгу Лессепс.

— Столько не будет даже у главного учредителя — моего венценосного брата Александра. Но я готов пойти вам навстречу, Фердинанд. Пусть будет один процент при завершении стройки и еще один, если вы сумеете удержать запланированные суммы расходов и время открытия судоходства по Суэцкому каналу.

— Полтора и ноль пять! — азартно воскликнул Лессепс.

— Мы не на базаре, любезный. Или принимаете мои условия, или разговор окончен.

— Но вы выкручиваете мне руки!

— А кто обещал, что будет легко?

— Я согласен…

— Что ж, поздравляю и добро пожаловать на борт. И мой вам совет, хорошенько подумайте о статьях расходов и сроках. А теперь, господа, — обратился я уже и к молчавшему до сих пор Морни, — нам следует решить вопрос организации компании и размещения акций на биржах!

[1] Король Ерема — шутливое прозвище вестфальского короля Иеронима Бонапарта (брата Наполеона I и отца принца Плон-Плона) данное ему русскими солдатами во время войны 1812 года.

[2] Константин Николаевич не ошибается. В 1875 году чистая прибыль от канала составила 12 млн, а в 1895-м — уже 55,7 млн франков.

[3] Жан Батист Бартолеми де Лессепс был участником экспедиции Лаперуза.

Глава 20

Не стоит думать, будто во время визита во Францию я занимался только развлечениями и дипломатическими переговорами. Нашлось время и для чисто технических вопросов, включая посещение арсеналов, заводов, верфей и других предприятий. Вот тогда я и смог убедиться, что французы, во-первых, в военно-технической области намного превосходят Россию, а во-вторых… застыли на месте!

К примеру, генералы Наполеона III совершенно проигнорировали весьма эффектный дебют казнозарядных и потому скорострельных винтовок Шарпса. Причинами поражений в Крыму и на Аландах считались неблагоприятные погодные условия, растянутые коммуникации и, конечно же, превосходство противника в живой силе, куда ж без него! Все как обычно, трупами завалили! Мы ж русские по-другому не воюем! Поэтому основным вооружением французской пехоты в ближайшее время останутся дульнозарядные винтовки Тувенена, что меня, впрочем, вполне устраивает.

Дела с артиллерией обстоят несколько лучше. Первая попытка французов сделать казнозарядные пушки ожидаемо провалилась. Уж слишком ненадежными оказались винтовые затворы. Но их инженеры не растерялись и смогли найти способ нарезать старые бронзовые орудия, что позволило им на ближайшее десятилетие обеспечить свою армию достаточно эффективной и при этом не запредельно дорогой артиллерией. Увы, послезнание подсказывает, что это же станет одной из причин оглушительного поражения во Франко-Прусской войне, но это, как говорится, не моя проблема.

Единственным, что действительно заинтересовало наших недавних противников, оказались митральезы. Точнее генералы их тоже с удовольствием бы проигнорировали, но тут вмешался сам император, любивший всякие технические новинки. После чего во французской армии появилась первая экспериментальная батарея, командовал которой молодой капитан Жан-Батист Вершер де Реффи, внесший в конструкцию наших картечниц немало усовершенствований.

— К сожалению, — немного застенчиво улыбнулся он после официального представления, — у меня не было возможности близко познакомиться с устройством вашего орудия. Но льщу себя надеждой, что сумел справиться не хуже вашего высочества.

Надо сказать, что изменения, внесенные французом, пошли на пользу. Уменьшенный до 13 мм калибр позволил увеличить число стволов, при улучшенной баллистике. Плюс готовые патроны, которыми можно было довольно быстро снарядить магазин. Правда, станок оставался тяжелым, что не могло не радовать…

— Поздравляю, месье! — милостиво похлопал изобретателя по плечу. — Вы во всем превзошли меня.

— Благодарю за столь лестную оценку, ваше высочество, — расплылся в улыбке де Реффи. — Но эти митральезы все равно называются вашим именем.

Мы еще некоторое время обменивались любезностями, после чего я пообещал представить своего нового знакомого к российскому ордену. Полагаю, «Станислава» III степени, коим у нас награждают всех подряд, будет достаточно.

Помимо знакомства с французской промышленностью имелась и более прозаическая нужда. Нужно было кое-что заказать для первого черноморского броненосца… Впрочем, обо всем по порядку.

Ещё до войны на Николаевской верфи был заложен линейный корабль 130-пушечного ранга «Цесаревич» [1], который должен был стать одним из первых винтовых кораблей специальной постройки. Увы, машин необходимой мощности наша промышленность ни тогда, ни сейчас не производила, а закупить их за границей банально не успели. Так бы и стоять ему на стапеле, но после гибели союзного флота в нашем распоряжении оказалось немало паровых машин и котлов. Правда, значительная часть всего этого богатства покоилась на дне морском, однако это уже дело техники! Так что, когда Корнилов обратился с просьбой оснастить одним из трофеев строящийся линкор, возражений не последовало.

Однако пока черноморские кораблестроители вели подготовительные работы, случились одно за другим сражения при Моонзунде и Свеаборге, после чего стало ясно, что в военно-морском деле произошла революция и на смену мгновенно устаревшим деревянным судам должны прийти броненосцы. И вот тогда нашим инженерам пришла в голову совершенно безумная, но при этом не лишенная гениальности идея перестроить «Цесаревич» по совершенно новому проекту.

Во-первых, вместо угловатого и, скажем прямо, неудобного каземата предполагалось забронировать борт и палубу железными плитами. Число орудий сократить до 30 самого крупного калибра из возможных. Но главной изюминкой нового корабля должна была стать двухвальная энергетическая установка! Благо размеры корпуса позволяли, а недостатка в трофейных машинах не было.

Предварительный эскиз, как водится, был прислан на утверждение в Петербург, но поскольку я в тот момент находился в море, попал на стол к моему царственному брату, который его тут же утвердил. После чего работа закипела, и только во время установки машин всплыл маленький нюанс. Машины должны были стоять эшелоном, то есть одна в носу, другая в корме, а между ними котельное отделение. Крутящий момент на винты передавался валами, но если для задней машины длины имеющихся валов хватало (пришлось даже укорачивать), то вот для носовой…

— Они что там, совсем охренели? — вздохнул я, осознав масштаб проблем.

— Видите ли, Константин Николаевич, — попытался заступиться за неведомого проектировщика Головнин. — Поначалу планировалось поставить машины бок о бок…

— А то, что не поместятся, никому и в голову не пришло⁈

— К сожалению, не получилось, — развел руками статс-секретарь.

Ругать Александра Васильевича было бессмысленно. Точные науки в Царскосельском лицее, где тот учился, не преподавали.

— Заказать вал в России не удастся, — с сокрушенным видом продолжал он. — Такой длины у нас просто не делают. Вернуться к одновальной схеме тоже не получится.

— Почему?

— Во-первых, проект высочайше утвержден. Во-вторых, работы по установке правого вала уже начались…

— Боже, за что? — с надеждой посмотрел я на потолок, но высшие силы не ответили.

— Немцы?

— Крупп мог бы взяться, но в Пруссии пока действует запрет на поставку в Россию оружия и машин. Про Англию и говорить нечего, там все еще идут дебаты о том, ратифицировать мирный договор или нет.

— Нет-нет, там нельзя. Британцы сразу поймут, для чего он нам нужен. Заключат сделку, а потом конфискуют. Остаются французы…

— А они не догадаются?

— Догадаются, конечно, но препятствовать не станут. Наполеон усиленно приглашает нас к вальсу, а этот танец можно танцевать только вдвоем. Тут можно заказать и недостающую броню.

— Полагаю, в этом нет необходимости, — неожиданно возразил Головнин.

— В смысле?

— Наши умельцы, точнее один из них, нашел-таки способ усовершенствовать способ получения броневых плит.

— И каким же образом?

— Помилуйте, Константин Николаевич, — смутился статс-секретарь. — В технические подробности я вовсе не посвящен, да и совершенно не разбираюсь в этом.

— Так какого черта⁈ — снова начал заводиться я.

— Мне всего лишь прислали отчет из Технического комитета, в котором говорится о том, что предложение мастера Пятова вполне осуществимо и сулит большие перспективы…

— Кем подписан документ?

— Его превосходительством вице-адмиралом Шанцем, — начал перечислять Головнин, начиная по старшинству.

— Путилов среди них есть? — перебил я его.

— Точно так-с. А еще Якоби.

— Борис Семенович-то тут при чем?

— Так ведь изобретатель когда-то начинал у него. Собственно, если бы господин академик не вступился за своего бывшего работника, никто бы его и слушать не стал.

— Тогда ладно, — задумался я. — Как бишь зовут новоявленного Кулибина?

— Василий Пятов, из мастеровых.

— Никогда не слышал… [2]

Повод для размышлений был более чем серьезный. Если получится как с этим проклятым валом, нам все равно придется идти на поклон к иностранцам, а строительство корабля задержится на пару лет точно. Вот только насколько это критично? В нашей истории первый мореходный броненосец «Глуар» спустили на воду французы в конце 50-х. Чуть позже англичане ввели в строй свой «Уорриор». Сейчас первыми можем стать мы, что станет еще одним щелчком по носу «владычицы морей» и козырем на всех переговорах. Англичане, разумеется, тут же вступят в гонку вооружений и понастроят множество подобных броненосцев, которые быстро устареют…

— Хоть разорвись, — вздохнул я. — Телеграфируй в Питер, пусть займутся проектом этого самого Пятова. Если дело выгорит, будет у нас своя броня, а до той поры без иностранных заказов не обойтись.

— Может, следовало бы навести справки у французских и английских металлургов о пригодности данного способа к производству броневых плит? — предложил помалкивавший до сих пор Юшков.

— Чтобы подарить им идею? — возмутился Головнин. — Которую они доведут до практической реализации, да нам же и продадут? Благодарю покорно!

А ведь растут люди, — невольно подумал я. — Год назад у Александра Васильевича и мысли бы о защите русского приоритета не возникло. А теперь вон как смотрящего теперь на него волком Федора осадил…

— Тише вы, горячие финские парни! Нам тут только дуэли не хватало. То-то местные газетчики обрадуются!

— Ну что вы, Константин Николаевич, — смутился обычно мирный статс-секретарь. — И в мыслях не было…

— Не про тебя речь, — пальцем погрозил я адъютанту. — Лучше скажи, все ли на сегодня?

— Надобно ответить, наконец, англичанам по поводу приглашения королевы Виктории. Вы намерены с ней встретиться?

— Куда ж деваться, — поморщился я как от зубной боли. — Неудобно отказывать даме.

— Не нравится мне это, — буркнул в сторону все еще обиженный Юшков. — Наверняка пакость какую-нибудь задумали.

— Это уж как водится. Но не бегать же мне от нее?

Говоря по чести, я не знал, о чем говорить с королевой. С Наполеоном было все ясно. Бывалый прощелыга и авантюрист хотел очаровать «молодого» героя и флотоводца, заодно убедив, что лучшего союзника для России не сыскать. Я же в ответ лишь поддакивал, отчего у потомка великого корсиканца [3] вполне могло сложиться впечатление, что его намерения увенчались полным успехом.

Он, конечно, не такой уж наивный простачок, но все же человек увлекающийся, а потому старался. Называл меня братом и другом, устраивал балы и охоты, практически уступил свою ложу в «Камеди Франсез» и охотно демонстрировал мощь своей военной промышленности, темпы развития железнодорожной сети, богатство банков и финансовой системы.

Поначалу подобное отношение настораживало, ведь еще совсем недавно наши страны воевали, но со временем стало понятно — европейцы вообще и французы в частности уважают силу, а мы ее продемонстрировали. С такими лучше дружить, чего император всеми силами и добивался.

А наш с Морни проект по Суэцу и вовсе оказался в центре всеобщего внимания, и как показали позднейшие события, акции после старта продаж разлетелись как горячие пирожки, так что весь тираж раскупили в считанные дни, что во Франции, что в России, что в Гольштейне и Гамбурге. По итогу, проблем с финансированием не просматривалось от слова совсем. Оставалось только держать руку на горле Лессепса и не давать ему и другим руководителям тратить средства впустую на всякие глупости.

А вот чего хочет Виктория? Темна вода во облацех. Тут можно предполагать многое. От желания лично посмотреть на непонятного принца, а если получится, то и постараться «навести мосты», разговорить и попытаться понять, что я намерен делать, как настроен к Англии. До не иллюзорного намерения подлить в чай какой-нибудь яд кураре или лошадиную дозу стрихнина…. Как говорится, нет человека — нет проблемы! Впрочем, это я уже загоняюсь. На такое демонстративное убийство лайми не пойдут!

Несмотря на то, что визит на остров Уайт по определению являлся неофициальным (что особо подчеркивало приглашение именно в личное поместье королевы), встретили нас не без некоторой помпезности. Присланный специально за мной пароход «Осборн» приветствовали салютом, на берегу выстроился почетный караул, а оркестр сыграл «Боже, царя храни». После чего горячо поприветствовавший меня принц Альберт проводил нас с Николкой в Осборн-Хаус, где и представил своей супруге — королеве Виктории.

Раньше я видел свою несостоявшуюся невестку лишь на портретах и уже тогда задавался вопросом, а что, собственно, нашел в ней мой августейший братец, что едва не отказался от трона? Теперь же при ближайшем знакомстве это чувство только усилилось. Передо мной сидела тридцатишестилетняя усталая женщина маленького роста, умудрившаяся за пятнадцать лет брака родить своему супругу восьмерых детей.

Однако в маленьких глубоко посаженных глазках на начинавшем увядать лице светился недюжинный и злой ум. При первом же взгляде на нее мне пришло в голову, что это полнейший антипод французской императрицы Евгении. Та несмотря на беременность была невероятно красива и даже очаровательна, но при этом очень поверхностно образована и, мягко говоря, не слишком умна. Виктория же больше всего напоминала паучиху, опутавшую своими нитями добрую половину мира и вовсе не собиравшуюся останавливаться на достигнутом.

— Коля, — по-русски велел я сыну. — Поздоровайся с тетей Викторией.

Юный великий князь тут же вежливо шаркнул ножкой, вызвав на лице ее величества целую гамму чувств. С одной стороны, Виктория, как всякая многодетная мамаша, была чадолюбива и не могла не умилиться, глядя на моего сынишку. С другой, не могла не знать, что я во всеуслышание объявил, что в смерти великой княгини Александры Иосифовны виноваты англичане, а значит и она — королева.

— У вас очень славный сын, — нашла в себе силы улыбнуться Виктория, после чего протянула мне руку.

— Благодарю, ваше величество, — отозвался я, сделав вид, что прикоснулся губами к затянутой в кружевную перчатку кисти.

— Я очень рада, что вы смогли преодолеть свое предубеждение и посетить нашу скромную обитель.

Надо сказать, говоря о скромности, ее величество нисколько не кривила душой. По сравнению с дворцами Петергофа, Царского села или даже Стрельней, издавна служившими императорской семье в качестве летних загородных резиденций, Осборн-Хаус выглядел весьма провинциально, чтобы не сказать — бедно! Однако я помнил, что предо мной одна из богатейших и могущественнейших женщин мира, способная одним мановением пальца послать в бой целые армии и эскадры.

— Видит Бог, мадам, у меня нет никаких предубеждений против Англии. Напротив, я искренне восхищаюсь жителями Туманного Альбиона, их предприимчивостью и умением организовать дела. Я высоко ставлю ваших моряков и кораблестроителей, мастеровых и заводчиков и желал бы перенести в Россию хотя бы часть вашего порядка и здравого смысла.

— Это весьма приятно, — обвислые щечки королевы немного порозовели. — В таком случае, полагаю, нам удастся преодолеть наши разногласия?

— Боюсь, это будет не так просто!

— Что⁈

— Осмелюсь напомнить вашему величеству, что это вы объявили войну моему отцу и отправили к нашим берегам свои эскадры, чтобы защитить право турок грабить, убивать и продавать в рабство христиан. И мы в России до сих пор не можем понять, как две просвещенные европейские державы решились на подобную дикость? Тем более против нас, старинного друга и торгового партнера. Прошу меня извинить, но волей вашего величества между нашими народами возникла пропасть…

— Это все очень печально, — недовольно отозвалась королева. — Но быть может, мы сумеем оставить вражду и пойти вперед?

— Поверьте, слова вашего величества отвечают самым сокровенным моим желаниям. Однако не могу не отметить, что одних слов будет недостаточно. Ваш парламент до сих пор не ратифицировал мирный договор. Торговля практически прекратилась, а злонамеренные лица из числа эмигрантов ничуть не стесняясь поливают нашу страну грязью, обвиняя в несуществующих преступлениях и призывая к продолжению боевых действий.

— Видите ли в чем дело, Константин. В нашем парламенте считают Копенгагенский договор… не совсем справедливым. Отдаю вам должное. Вы весьма энергичный и, что еще важнее, результативный в своих начинаниях молодой человек и сумели доставить Британской империи множество неудобств в самых разных концах света, от Азии до Америки и даже… в Ирландии!

— Как говорят ваши недавние союзники — на войне как на войне! Вы напали, мы оборонялись.

— В Дублине? — иронически приподняла бровь Виктория.

— Клянусь Богом! — поднял я руку, как будто хотел принести присягу, — я не сделал на Зеленом острове ничего, что ваша страна не делала на Кавказе или в Польше!

— А как же расправы ваших военных над пленными в Финляндии?

— Боюсь, ваше величество неправильно информировали. Сам факт убийства, несомненно, имел место, но это произошло в бою, и инициаторами его были отнюдь не солдаты Русской императорской армии, а местные жители, неоднократно подвергавшиеся грабежам и насилию со стороны моряков Роял Нэви. Финны, сколько я успел их узнать, народ довольно дружелюбный и флегматичный, но вашим матросам удалось вывести их из этого состояния. После чего и последовали все эти печальные события. Однако, как только наши власти узнали об инциденте, было предпринято самое тщательное расследование, виновные наказаны, а уцелевшие пленные отправлены в Центральную Россию, где им ничего не угрожает. Более того, мы в любой момент готовы вернуть их домой.

— Хорошо, Константин, — через силу улыбнулась Виктория. — Я прикажу более тщательно разобраться в этом вопросе.

— Было бы недурно еще и наказать писаку, выдвинувшего столь абсурдные обвинения и препятствующему тем самым наступлению мира. Как его… Карл Маркс, если не ошибаюсь?

— К сожалению, или к счастью, — улыбка королевы стала еще более неприятной, — Англия — свободная страна, и никто не имеет права вмешиваться в свободу прессы.

— Пустяки! — отмахнулся я. — Вам стоит лишь отдать приказ своим чиновникам немного урезать содержание этим горлопанам, чтобы они прекратили писать вздор и занялись чем-нибудь полезным. Скажем, мести улицы.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась она. — Вы неподражаемы!

— И вот тогда, — ничуть не смущаясь, продолжил я, — между нашими странами наступит мир. Ваши промышленники получат многочисленные заказы, а ваши коммерсанты смогут вести дела в России, отчего мы все получим прибыль, а в мире наступит красота и всеобщая гармония! Мы ведь этого хотим, не так ли?

— О да, возражать против процветания я не стану. Но как с этим сочетаются совершенно грабительские пошлины, принятые в вашей стране? Неужели вы, будучи признанным либералом, не понимаете их вреда?

— Прошу прощения, — вернул королеве ее дурацкую улыбку, — но я всего лишь моряк и совершенно ничего не понимаю в пошлинах и тому подобных вещах. Ими в правительстве моего брата занимаются совсем другие люди. Сферой моего влияния является исключительно флот, которому просто необходимо сотрудничество с европейской промышленностью. К счастью, таковая имеется не только в Англии, но и в Германии с Францией. Полагаю, они с удовольствием заработают на них, в то время как англичане будут считать убытки, слушая болтунов в Гайд-парке.

— Я передам ваши слова заинтересованным лицам, — сухо кивнула королева.

— Не забудьте добавить, что мы намерены строить не только корабли, но и железные дороги. А это тысячи паровозов, десятки тысяч миль рельсов и многое другое, что могла бы поставить ваша промышленность.

— А как же вражда, о которой вы говорили?

— Если появится обоюдная выгода, о ней скоро забудут. Если же нет, мы так и будем конфликтовать, пока другие станут зарабатывать.

На этом наша первая встреча закончилась. Был еще скромный семейный ужин, в ходе которого вертящийся ужом принц Альберт пытался сломать возникшее отчуждение, но так и не преуспел.

А на следующий день мы с Николкой вернулись во Францию.

— Какой неприятный и самоуверенный молодой человек, — скривилась Виктория, оставшись наедине со своим мужем.

— Разве? — флегматично пожал тот плечами. — Мне так не показалось. Да, принц Константин обладает дурной привычкой говорить правду в лицо, но при этом умеет находить компромиссы.

— Разве?

— Господи, да он прямым тестом сказал, что готов помириться и потратить огромные деньги на свои корабли и железные дороги.

— Получив их, Россия еще больше усилится!

— Русские так или иначе получат все, что им надо. Но заработают на этом другие. Ты этого хочешь?

— Нет, конечно. Просто моя интуиция так и кричит, что нас ждут большие проблемы.

— Не беспокойся. Да, сейчас он на коне, но у него много завистников. Такой успех не прощают… Поверь мне, не пройдет и пяти лет, как его отодвинут от власти.

[1] В нашей истории «Цесаревич» был достроен и после войны переведен на Балтику, где его оснастили 800 сильной паросиловой установкой. Служил до 1874 года.

[2] В нашей истории изобретение В. С. Пятова оказалось забытым, а сам он умер в безвестности.

[3] Ходили слухи, что настоящим отцом Луи-Наполеона был не Людовик Бонапарт, а его брат император.

Глава 21

Как было написано в свое время на кольце мудрейшего царя Соломона — все проходит, пройдет и это! Время, отпущенное на мою поездку или, точнее сказать, командировку, неумолимо истекало, и мне следовало как можно скорее возвращаться в Россию. Хотелось, конечно, посетить еще Италию, в особенности южную, где доживало последние годы Королевство обеих Сицилий, которым правил, если верить британской прессе — жестокий и лицемерный Фердинанд Бурбон.

Впрочем, если копнуть глубже, главным грехом Неаполитанского короля была попытка вытеснить английский капитал из Сицилии, где представители Лондонского Сити привыкли распоряжаться как у себя дома. Еще одним фатальным недостатком Фердинанда стали его русофильские взгляды, выразившиеся помимо всего прочего категорическим отказом хоть как-то поддерживать антироссийскую коалицию во время недавней войны. Впрочем, если уж быть до конца откровенным, вызвано это все было не столько любовью к нашей стране, сколько симпатиями к образу правления моего незабвенного родителя — Николая I.

Так что с одной стороны, Неаполь — наш союзник и его надо бы поддержать хотя бы для того, чтобы насолить нашим европейским «партнерам», а с другой… его время стремительно истекает! Подробностей я, конечно, не помню, но не пройдет и двух-трех лет, как отряды Гарибальди при молчаливой поддержке савойцев высадятся на Сицилии и разгромят правительственные войска, после чего Италия окончательно объединится. [1]

Можно, конечно, вмешаться и сохранить власть Бурбонов, но мой царственный брат на это вряд ли решится. Сомнительная слава «европейского жандарма» его не прельщает. К тому же проблемы Апеннинского полуострова бесконечно далеки от российских. Пусть разбираются сами.

Мне же пора возвращаться на Родину. Совсем скоро состоится коронация императора Александра II, которому суждено войти в историю как Освободитель. И ваш покорный слуга просто обязан присутствовать на этом торжественном мероприятии.

Добирались мы по суше, стараясь привлекать как можно меньше внимания, что, в общем-то, почти удалось. Нет, манифестации случались, но по большей части довольно короткие. Пока, наконец, мы не прибыли в Варшаву.

Наместник Царства Польского — так называлась эта часть Российской империи — фельдмаршал Иван Федорович Паскевич был тяжело болен. Преклонные лета, неоднократные ранения, последнее из которых случилось во время Дунайской компании, подточили здоровье прославленного полководца. Но особенно его подкосила смерть императора Николая, с которым их связывала давняя дружба.

Не навестить старика было бы с моей стороны сущим свинством и я, оставив Николку на попечении своих приближенных, отправился к нему. Дворец Конецпольских, бывший официальной резиденцией наместников, пока еще ремонтировался после пожара 1852 года, поэтому престарелый фельдмаршал доживал свой век на частной квартире в Краковском предместье. Последний раз я его видел почти год назад перед отъездом в Вену, но тогда это был еще довольно-таки бодрый старикан с блеском в глазах и острым умом. Теперь же передо мной оказалась дряхлая развалина.

— Здравствуй, Иван Федорович, — тихо сказал я.

— Благодарю, ваше императорское высочество, что удостоили меня… — немного бессвязно залепетал никогда не отличавшийся красноречием князь Варшавский.

— Полно, светлейший. Мы с тобой, слава Богу, не чужие люди. Лучше скажи, как самочувствие, и нет ли каких надобностей?

— Самочувствие мое вполне исправно, — нашел в себе силы усмехнуться старик, — чтобы в скорости присоединиться к своему государю. Чую, ждет меня на небесном плац-параде… Что же до надобностей, я имею все, что только возможно, и не желаю большего.

— Я теперь еду на коронацию. Желаешь ли передать что-нибудь моему брату?

— Передайте его величеству, что мы с его отцом сделали все, что смогли. Пусть Всеблагий Господь даст вам сил сделать больше….

С трудом договорив эти слова, он не без труда поднял вверх иссохшую руку и перекрестил меня, после чего бессильно откинулся на подушку. В тот момент я еще не знал, что жить ему оставалось не более месяца. Но хорошо помнил, что сразу же после начала Великих реформ Польша снова восстанет. В том варианте истории Константина назначили наместником в надежде, что он сумеет умиротворить мятежный край. И это стало началом конца его карьеры. Поэтому для себя я сразу решил, что ни за что не встряну в этот «блудняк».

Теперь же я ехал в закрытой карете, наблюдая в окошко за жителями польской столицы и пытаясь понять, на кой черт мой царственный дядя присоединил к Империи эту богатую, но абсолютно чуждую для нас землю?

— Пшестань, холера! — закричал кто-то совсем рядом, разом выветрив из моей головы все мысли. — Чи ест слепый?

Машинально расстегнув кобуру револьвера, я приоткрыл дверцу и понял, что случилось ДТП. Моя карета едва не столкнулась с каким-то неказисто выглядевшим экипажем, возница которого теперь на чем свет стоит кроет моего кучера.

Зная по-польски всего несколько слов, я все же решил выйти и попытаться договориться. В конце концов, французский местная шляхта знает не хуже наших дворян. Однако вышедший мне навстречу молодой человек оказался в дурном настроении и не был настроен на мир. Поняв, что перед ним русский офицер, он разозлился и, выкрикнув что-то, по его мнению, обидное, буром пошел на меня, потрясая при этом тростью и не замечая, что ехавшие на запятках моей кареты переодетые в штатское морские пехотинцы обошли его с двух сторон с явно недружелюбными намерениями.

Не желая доводить дело до кровопролития, я поднял в предостерегающем жесте руку. Полы шинели при этом распахнулись, и оторопевший поляк смог увидеть сверкавшие золотом ордена и аксельбант.

— Пан ест генералэм? — попятившись назад, спросил он.

— Для тебя, падла, его императорское высочество генерал-адмирал, — весело оскалившись, пояснил ему Воробьев, после чего резким ударом свалил на землю и приставил к голове револьвер.

Тем временем вокруг нас начала собираться толпа. Сначала набежали вездесущие мальчишки, потом к ним стали присоединяться местные обыватели, затем появился и оказавшийся в трудном положении полицейский.

— Это Черный принц! — закричал какой-то пышноусый пан, очевидно, видевший мой портрет в газетах, и узнавшая меня толпа погрузилась в тягостное молчание.

Уже потом я сообразил, что закончившаяся недавно война воспринималась поляками как шанс на освобождение. А победы нашего флота и армии лишили их всякой надежды на подобный исход.

— Подними его, — велел я Воробьеву, после чего громко приказал полицейскому. — Кажется, этот господин заблудился. Покажи ему дорогу!

После чего вернулся в свою карету и покинул место происшествия.

— Надо бы второй экипаж завести, чтоб с охраной, — пробурчал Воробьев, которому я велел сесть вместе с собой.

— Может, тогда перестанешь на запятках ездить, как лакей? — усмехнулся я в ответ. — Ты теперь все-таки офицер!

— Мое дело вас, Константин Николаевич, сберечь, — невозмутимо отозвался произведенный в прапорщики по адмиралтейству морской пехотинец. — А уж на запятках я буду или верхом, дело десятое!

— Тоже верно.

Дальнейшее путешествие обошлось без происшествий. Дилижансы со мной и приближенными пересекли Польшу, Литву, Остзейский край и через 12 дней, проведенных в дороге [2] (я в который раз мысленно зарекся от сухопутных путешествий), доставили нас в Гатчину, где мы должны были наконец-то вкусить благ цивилизации, пересев на поезд.

Возвращение в родные края подействовало на нас по-разному. Матросы из охраны откровенно радовались родине. То же можно сказать и об уставшем от бесконечных переездов Николке. Головнин с Юшковым, напротив, с легкой грустью вспоминали Европу, но помалкивали. Я же отчего-то внутренне готовился к какому-нибудь подвоху. И тот не заставил себя ждать…

— Рад приветствовать ваше императорское высочество в России, — встретил меня на гатчинском вокзале вездесущий шеф РТА.

— Благодарю, — кивнул я, после чего негромко поинтересовался у Трубникова. — Что-нибудь случилось?

— Ну что вы, Константин Николаевич, слава Богу, все благополучно. Случаются, конечно, мелкие неурядицы…

— Насколько мелкие?

— Вот, — протянул он мне свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей», на первой полосе которых было выведено крупными буквами — «Правительство готовится снизить ввозные пошлины!»

Удар был, что называется, ниже пояса. Пока я в Копенгагене, Париже и, будь он неладен, на острове Уайт отбивался от попыток навязать России «свободный рынок», европейские партнеры обошли меня с другой стороны…

Не могу сказать, что хорошо разбираюсь в экономике, но одно знаю точно. Низкие тарифы только на первый взгляд выглядят привлекательно и позволяют снизить цены. Стоит их ввести, как начнет загибаться наша и без того чахлая промышленность, к несчастью, пока еще не способная на равных конкурировать с европейской, после чего разом уменьшатся поступления налогов в казну. А также вырастет за счет потерявших место фабрично-заводских рабочих и разорившихся кустарей безработица и так далее и тому подобное…

Взять хотя бы цены на паровые механизмы для наших кораблей. Перед войной мы закупали их в Голландии на заводе «Рентгена» для фрегатов «Храбрый» и «Отважный» по 312 рублей за одну силу. В Англии у завода «Нейпира» в среднем по 307 рублей за силу, а вот в России пока ценник куда выше. «Берд» просит 520 ₽, «Нобель» 440 ₽, «Фуллон» 429 ₽, и только Путилов умудрился производить машины для канонерок в 300 рублей за силу. Открой рынок, и все наше двигателестроение загнется к едрене фене сразу… Вот и думай, где сэкономить, а где лучше не трогать.

— И чья же это идея?

— Министра финансов, конечно, — развел руками тот.

Петр Федорович Брок оказался на столь важном посту довольно-таки случайно, после смерти своего предшественника Вронченко, и во многом проводил его политику. Когда же началась война, откровенно растерялся и не нашел ничего лучшего, как форсировать выпуск ничем не обеспеченных кредитных билетов, запустив процессы инфляции.

Нет, он старался. Сумел разместить через банкирский дом Штиглица заем в Амстердаме и Гамбурге на 50 миллионов рублей под 5 % годовых, правда, получила казна только 45 миллионов, остальное съела доля финансистов. Брал он деньги и в казенных банках, куда народ за неимением альтернатив нес свои кровные сбережения. Но этих денег не хватило, и печатный станок врубили на полную.

И вот теперь, когда Османская контрибуция (которую, впрочем, еще нужно было получить) могла бы если не оздоровить, то хотя бы существенно поправить наши дела, вдруг решил понизить тарифы. В принципе, схема понятна. Русское правительство во всеуслышание объявило о намерении строительства железных дорог, парового флота и других, как говорят в будущем, инфраструктурных проектов.

Низкие тарифы позволят иностранцам раз за разом выигрывать тендеры, в связи с чем с таким трудом добытое турецкое золото благополучно утечет из России. Да и не только оно. Есть, конечно, и обратная сторона. Если бездумно защищать «отечественного производителя», можно получить нечто вроде АвтоВАЗа на 120 лет раньше…

— Вот черт! — невольно вырвалось у меня.

Министра нужно было менять и как можно скорее. Вопрос только на кого? Раньше моим протеже считался Михаил Христофорович Рейтерн, весьма хорошо показавший себя в продвижении эмеритальных касс для офицеров флота. Проблема была лишь в том, что он хоть и дельный финансист, но еще больший сторонник «Свободного рынка».

— В снижении тарифов есть и положительные стороны, — нейтральным голосом заметил Головнин, бывший однокашником Рейтерна по Царскосельскому лицею. — Потребные нам для постройки кораблей механизмы обойдутся много дешевле…

— А то, что отрицательное сальдо торгового баланса с гарантией будет выкачивать из империи золото и тем способствовать дальнейшей инфляции, ты учел? — огрызнулся я, но потом устало махнул рукой. — Ладно, что теперь об этом толковать. Поехали домой…

Мраморный дворец встретил нас суетой. Расслабившиеся за время моего отсутствия слуги бегали как наскипидаренные, пытаясь быстро привести в порядок покои и детскую. Я же приказал для начала приготовить мне ванну. По-хорошему, конечно, чтобы смыть с себя грязь далеких странствий, следовало сходить в баню, с сухим паром, вениками и последующим массажем.

Но после такого мероприятия, как говорил великий Суворов — портки продай, а чарку выпей! Мне же для визита к брату требовалась свежая голова, поэтому пришлось ограничиться чугунной лоханью, в которую радующийся нашему возвращению Кузьмич то и дело подливал ковшиком горячую воду.

— Полно, старинушка, не ровён час сваришь меня!

— Не извольте беспокоиться, я свое дело знаю! — ворчливо отозвался лакей.

— Где Николка? — спохватился я.

— Спит. Намаялся дорогой мальчонка. Виданное ли дело таскать его по всей Европе!

— Хорошо, если так. А теперь ступай, мне подумать надо…

Нынешнее состояние финансов России, как, впрочем, было большую часть ее истории, оставляло желать лучшего. Гигантские затраты на войну истощили и без того не слишком обильные запасы и разогнали инфляцию. Но как бы прискорбно не обстояли дела, они не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось в истории моего мира.

Во-первых, боевые действия против союзных армий и флотов продлились менее двух лет с марта 1854 по сентябрь 1855, а не три как в нашей истории. Во-вторых, многих ненужных расходов удалось избежать, заблокировав бессмысленные инициативы Госсовета вроде созыва ополчения и тому подобных вещей. В общем, несмотря на трудности, дела у нас не так уж и плохи.

Иными словами, можно не обращать внимания на мелкие неурядицы, сосредоточившись на глобальных задачах. А самой главной из них является, ни много ни мало, — построение и развитие капитализма в России!

На пути этой главной цели лежали, по большому счету, всего два препятствия. Первый из них, как это ни парадоксально, нехватка рабочих рук. При том, что население у нас не такое уж маленькое, значительная часть его находится в крепостном состоянии, и в силу этого абсолютно не мобильно. Поэтому никакой альтернативы немедленному освобождению помещичьих крестьян нет и быть не может! К счастью, Александр разделяет это мнение и готов идти на реформу.

Второй не менее важной проблемой остается крайняя неразвитость банковского дела, следствием чего являлось практически полное отсутствие коммерческого кредита. При том, что средства в стране есть. Просто почти все деньги состоятельные слови населения несли в казенные учреждения: Государственный заемный и Государственный коммерческий банки, петербургскую и московскую сохранные казны, губернские приказы общественного призрения. Размещались там вклады под 4 % годовых и систематически заимствовались правительством на покрытие бюджетных дефицитов, и использовались для предоставления 5 % ссуд помещикам под залог населенных имений.

Замечу, что внешний кредит обходился дороже. По таким займам мы платили 5 %, плюс теряли 9–10 % на комиссии.

Такая монополия давала минфину мало чем ограниченную возможность черпать средства из кубышки, но одновременно выкачивала ликвидность, резко ограничивая возможности кредитования частных предприятий.

Но когда началась война, стремившийся всеми силами сэкономить казенные средства Брок не нашел ничего лучшего, как снизить процент по вкладам, чем, разумеется, тут же спровоцировал отток денег из государственных банков. Причем ухитрился представить это как экономию и перенаправление средств в коммерцию.

На самом же деле, и без того находившуюся в неустойчивом положении экономику начало лихорадить еще больше. Состоятельные люди в попытке сохранить свои богатства принялись скупать золото, одновременно всеми правдами и неправдами вывозя его из страны. Вскоре к этому добавился дефицит звонкой монеты, вынуждавший минфин еще больше увеличивать эмиссию кредитных билетов (мелкими, разменными купюрами) и разгонять инфляцию.

В общем, время Петра Федоровича безвозвратно истекло. Оставалось только найти кандидатуру нового министра и не прогадать при этом. Рейтерн? Норов? Или, быть может, старик Княжевич? Правда, его обвиняли в участии в откупах, что ни есть хорошо. С другой стороны, вполне возможно, что это оговор. Высшие сферы Российской империи та еще банка с пауками…

Главное, он известен как крепкий профи, с Броком ужиться не смог, ушел в отставку. И всегда несмотря на весь свой либерализм оставался лояльным к власти человеком. Ладно, кто бы ни был, нужно сразу установить правила игры и, если начнет вилять, давить безо всякой жалости. Первое — профицитный торговый баланс, то есть покупать за границей меньше, чем продаем.

Второе, открытие нормальных кредитных учреждений. И тут, к слову, я сам планирую сыграть немалую роль. «Креди мобилье», как образец, мне в помощь. Да, акционерный банк, плюс открытость для мелких вкладчиков — это отличная схема.

Третье — скорейшее создание программы строительства железных дорог. Четвертое по списку, но не по значению, — уничтожение винных откупов. Пятое — индустриализация!

Остальные проблемы решать в рабочем порядке, то есть по мере их поступления.

— Ваше императорское высочество, — вывел меня из раздумий все тот же верный Кузьмич. — Не извольте гневаться, вот только…

— Чего там еще?

— Его превосходительство генерал Мельников нижайше умоляют об аудиенции.

— Господи, а это еще кто?

— Судя по мундиру из инженеров.

— А… железнодорожник. И что, прямо умоляет?

— Точно так-с!

— Проводи его в кабинет и скажи, что я скоро буду.

Прежде всего Павел Петрович Мельников был известен как энтузиаст железнодорожного транспорта, опубликовавший еще двадцать лет назад академический труд «Железные дороги в России», обосновывавший техническую возможность и экономическую целесообразность железнодорожного сообщения в нашем отечестве. Позже он руководил постройкой Царскосельской и Московской дорог, став общепринятым авторитетом в этой области.

Прежде мы с ним не были тесно знакомы, хотя, конечно же, встречались на официальных мероприятиях. Больше того, когда я приказал снимать с уже готовых путей рельсы, для того чтобы сделать из них импровизированную броню, единственным осмелившимся возразить великому князю оказался как раз Мельников. Что, разумеется, не добавило теплоты между нами. И вот теперь он за каким-то чертом приперся ко мне домой. Можно было, конечно, велеть ему убираться, но меня разобрало любопытство.

— Добрый вечер, Павел Петрович, — поприветствовал я подскочившего как от удара током генерала. — Да ты садись-садись и рассказывай, с чем пожаловал?

— Ваше императорское высочество, — дрогнувшим от волнения голосом начал тот. — Спасите! Только на вас и уповаю…

— Господи Боже, да что с тобой случилось?

— Не со мной, с Россией!

— Час от часу не легче. А с ней-то, матушкой, что не так?

— Виноват, не так выразился. Не со всей Россией, а с ее железными дорогами!

— Снова-здорово! А с ними-то что? Я вроде бы не все рельсы забрал…

— Бог с ними, рельсами, ваше высочество их хоть на дело брали, хотя снимать все же не следовало, можно было и запасными обойтись… Продали!

— Э… рельсы или Россию?

— И то и другое!

— За тридцать сребреников?

— Да если бы… а то ведь ни за понюх табаку!

— Вот что, Павел Петрович, — помотал я головой, словно отгоняя наваждение. — Либо ты мне сейчас все толком расскажешь, либо я распоряжусь гнать тебя со двора в шею!

— Ничего большего и не прошу. Выслушайте, а там хоть в шею, хоть… Все дело в том, что министр финансов желает совершенно уничтожить казенные железные дороги в России. И даже сумел убедить в этом государя. Ваше императорское высочество, только на вас вся надежда! Не попустите несправедливости…

— Как уничтожить, взорвать что ли?

— Хуже. Отдать в концессию!

— Ну, положим, нового ты мне, брат, ничего не сказал. У нас добрая половина министерства финансов так же думает…. Погоди-ка, а что значит «всё»?

— То и значит, что вместе с уже построенными! Более того, казенного строительства не вести вовсе, а приглашать концессионеров. И ведь что придумал, шельмец, говорит, мол, не эффективно ими государственные службы управляют. А вот если придет к нам европейский капитал, разом построят хоть десять тыщь верст чугунки, да еще и прибыль получат, не то, что мы, сиволапые!

— Вот значит, зачем он пошлины снижает…

— Известное дело! Без этого к нам англичане с французами со своими деньгами не придут. Только я вам больше скажу, они и так ни сантима, ни пени, ни медного грошика не привезут, а будут у нас капитал собирать через облигации.

— А чтобы наши толстосумы не сомневались, — покивал я, — он процент по вкладам снизил…

— Точно так, ваше императорское высочество! В самую дырочку! И что самое главное, никому слова против сказать не дает. На совещаниях кто угодно бывает, кроме инженеров. Я уж хотел его величеству в ноги кинуться, так ведь не прорваться!

— И ты, значит, ко мне решил обратиться?

— Больше не к кому. Кроме вас государя никто переубедить не сможет.

— На добром слове, конечно, спасибо, но с чего ты мил-человек решил, что я его отговаривать стану? Понятно, схема, предложенная Броком, не самая лучшая, да только капиталы для строительства железных дорог все одно привлекать надо. Так почему бы не так?

— Да потому, что не будет дела! Ведь то, что я вашему высочеству рассказал, еще не все. Его превосходительство Петр Федорович, чтоб ни дна ему не покрышки, настоял, чтобы государство гарантировало всем вложившимся в акции доход в пять процентов! Да не в том беда, что пять, а в том, что выплачивать его станут не после окончания строительства и даже не после его начала, а сразу же!

— Стало быть, даже если господа акционеры палец о палец не ударят, дивиденды свои они всё одно получат?

— А я вам о чем битый час толкую⁈ — выпалил расходившийся генерал и только потом вспомнил, с кем разговаривает, и прикусил язык.

— Положим, ты прав, — предпочел не заметить его непочтительность. — Да только, я ведь не канцлер и не министр промышленности. В моем ведомстве такого лихоимства, конечно, не позволю, но во все остальные уже меня не допустят.

— Как же так? — растерянно посмотрел на меня Мельников.

— Ну, Павел Петрович, я ведь все-таки не Господь Бог. Тем более, как ты сам говоришь, государь его проект уже одобрил. Сам знаешь, плетью обуха не перешибешь…

— Значит, ничего уже не исправить? — потухшим голосом протянул железнодорожник.

— А вот этого я не говорил. Кое-что сделать все-таки можно… во-первых, концессии давать только на условиях предоставления готового проекта и четким графиком работ. Во-вторых, выплаты от казны делать не с первого дня, а только после выполнения известного объема работ. И задерживать в случаях их остановки.

— Ну хоть так, — еще больше сгорбился генерал, явно собираясь откланяться. — Вы, ваше императорское высочество, уж не сердитесь на старика. Я ведь не ради корысти, а за дело болею…

— Погоди, Павел Петрович, я тебя не отпускал. Мне тут в голову одна мысль пришла… что, если мы не будем, подобно рыцарю печального образа, с мельницами сражаться, а попробуем зайти с другой стороны?

— Это как же?

— Брок убедил государя отдать строительство железных дорог частным компаниям? Быть посему! Почему бы в таком случае эту самую компанию не организовать нам самим?

— Это как же?

— Да вот так. Зарегистрируем в палате, внесем уставной капитал, да и возьмемся за стройку. Как тебе?

— Это ж какие деньжищи надо…

— Ну, я, знаешь ли, человек не бедный. Опять же ты сам говорил, что главные средства будут собираться внутри России. Как думаешь, распечатают наши толстосумы свои кубышки, если председателем правления буду я?

— Вашему высочеству, пожалуй, что поверят.

— Так зачем же дело стало? Пойдешь ко мне в товарищи?

— Это как же, ведь вы на меня гневались?

— Было дело! Скажу по чести, ты тогда на службе остался только потому, что за тебя статс-секретарь Фишер и господин Путилов вступились. Сказали, что ты человек не только дельный, что хоть и не часто встречается, но все же не диво. Но еще и честный, а это в наших палестинах уже редкость! Ты думаешь, тебя сюда просто так пустили? Нет, брат, я такими людьми не разбрасываюсь. Ну а то, что повздорили в прежние времена, не беда! Как говорится, быль молодцу не упрек!

— Скажете тоже, молодцу, — пробормотал совершенно сбитый с толку Мельников.

— Так ты согласен?

— Конечно… Я теперь за ваше высочество не то, что в правление, в огонь и воду пойду!

— Вот и славно. Значит так, разговор наш пока держи в тайне. Не надо, чтобы досужие кумушки раньше времени языками трепать стали. Я распоряжусь, чтобы тебя ко мне без проволочек пускали, а ты пока присмотри для нас перспективное направление для чугунки. Тут, сам понимаешь, обмишулиться никак нельзя, но, если все получится, мы создадим прецедент. Что можно строить быстро, качественно, но при этом дешево. И без воровства!

— Только ведь дорога все равно частной будет, — опомнился генерал.

— Павел Петрович, хочешь на Евангелии поклянусь, что как только дорога окупится, в тот же день передам ее в казну по себестоимости?

— А гарантированный доход?

— Откажусь прилюдно. Тогда и другим невместно будет!

— Коли так, я с вами!

— Вот и договорились.

[1] Хотя считается, что население Южной Италии приветствовало присоединение к Сардинскому королевству, вооруженные выступления его противников продолжались до начала 1870х годов.

[2] В 1840 году началось ежедневное движение пассажирских дилижансов между Москвой и Нижним Новгородом. Путь занимал 5 суток. Расстояние между городами порядка 400 верст. От Варшавы до Гатчины порядка 1000 верст.

Глава 22

Странное дело, мы не виделись с Александром каких-то пару месяцев, но за это время он довольно сильно изменился. Нет, не внешне. Но в повадках, речах и даже брошенном на меня августейшим братом взгляде почувствовалось что-то, чего раньше не было. Какая-то странная смесь самодовольства и настороженности. Судя по всему, некоторые представители придворной камарильи не теряли времени даром…

— Костя? — не очень убедительно изобразил удивление государь. — Не знал, что ты вернулся…

— Да вот, решил, что достаточно нагостился, пора и честь знать! — с простодушным видом отозвался я. — Надеюсь, ваше императорское величество не слишком недовольны моим визитом?

— Полно, брат, что за идеи? Конечно, я рад тебя видеть, тем более что ты как никогда нужен мне рядом, — распахнул объятия Александр, после чего шепнул мне на ухо. — И оставь, пожалуйста, эти китайские церемонии до коронации.

— Как скажешь, Саша.

— Ты один приехал? А где наш маленький голштинский герцог? Мари уверена, что ты во время вояжа совершенно заморил нашего племянника голодом.

— Можешь успокоить жену, с ним все в порядке. Во всяком случае, не хуже, чем с моими девочками. Что же до путешествия, знакомство с чужими странами расширяет кругозор. Так что уверен, они пойдет Николке на пользу.

— Что ж, прекрасно. Если вся семья на месте, можно, наконец, приступить к главному — коронации.

— Надеюсь, наша казна выдержит…

— И ты Брут? — иронически посмотрел на меня брат.

— Прости, не понял…

— Я о Горчакове. Представляешь, наш милый канцлер предложил в целях экономии несколько сократить программу торжеств, а также размер наград и тому подобные вещи.

— Экий негодяй! Смеет заботиться о наполнении казны… и что же ты ему ответил?

— То же, что и тебе сейчас, — постаравшись принять внушительный вид, ответил царь. — Лично мне эти почести совсем не нужны. Я, как ты знаешь, человек скромный и привык довольствоваться малым. Однако уверен, что в данном случае экономия будет неуместной. Торжества должны убедить весь мир в том, что Россия сильна и богата, как никогда до этого! Престиж государства нельзя ронять из-за таких мелочей!

— Не могу не согласиться, — беззаботно отозвался я.

— Придется, правда, ужаться в некоторых других тратах, — вздохнул Сашка, бросив на меня очередной испытующий взгляд. — В частности, немного урезать содержание Морского ведомства. Надеюсь, ты не станешь возражать?

— Возражать⁈ — немного картинно возмутился я. — Да за кого ты меня принимаешь? Все как раз наоборот. Клянусь честью, я шел к тебе с намерением именно это и предложить! Мы действительно слишком много тратим на флот. Во время войны это еще могло быть оправдано, но сейчас просто неприемлемо. Поэтому, если ты не против, я в ближайшие дни представлю тебе соответствующую программу.

— Ты не представляешь, как я рад это слышать, — облегченно вздохнул брат. — Меня уверяли, что ты будешь против.

— Скажи мне, кто эти злонамеренные и лживые люди, и я лично набью им морды!

— Надеюсь, ты это не всерьез? — вытаращился на меня царь.

— Шучу, конечно, — засмеялся я. — Но языки, все-таки, пусть прикусят!

— Что же касается программы, полагаю, тебе нет надобности тратить на это время. Она уже готова… — собрался он протянуть мне папку из красного сафьяна с тисненным золотом двуглавым орлом.

— Вот как? И кто же, позволь спросить, составил сей чудный документ?

— Э… почтенные и опытные генералы, адмиралы и сенаторы, — не стал называть конкретных имен сразу же завилявший глазами Александр.

— А скажите мне, ваше величество, — вкрадчиво поинтересовался я. — Кто по вашему высочайшему мнению лучше разбирается в делах флота? Я или все эти замечательные люди?

— Что за вопрос, ты конечно!

— Славно. В таком случае, позволь мне решать, что будет лучше для нашего флота. А эту писанину всеподданнейше прошу бросить в камин. Потому что, если там содержатся предложения сократить строительство броненосцев и корветов, а взамен этого вернуться к парусникам… авторам сих гениальных идей может не поздоровиться!

— Полно, Костя, — по выражению лица царя было видно, что я недалек от истины. — Ты же знаешь, я полностью тебе доверяю. Поэтому даю тебе полную свободу действий. Единственно прошу, не забывай о цели всей этой реорганизации.

— Сокращение трат?

— Увы.

— И сколько же обещали сэкономить авторы сего прожекта?

— Почти десять процентов. Нет, от тебя я такой жертвы, конечно, не требую, но…

— Даю слово, что ассигнования сократятся на четверть!

— Ты серьезно?

— Саша, я тебе когда-нибудь врал?

— Нет, конечно. Прости.

— Да, собственно, не за что, — снова приняв беззаботный вид, отозвался я, но папочку на всякий случай прихватил с собой. Надо же знать, какая сволочь решила сунуть свой нос в мое хозяйство⁈

— Есть еще один деликатный вопрос, — спохватился Сашка. — Мне, право, не хочется заводить этот разговор, но…

— Дай угадаю. Речь идет о деньгах Дублинского банка?

— А как ты…

— Догадался? Тоже мне бином Ньютона! Сумма слишком большая, чтобы на нее не обратили внимания в министерстве финансов. И что же посоветовал тебе Брок?

— Бог мой, от тебя положительно нельзя ничего утаить! Ну раз уж ты и так все знаешь, что думаешь о том, чтобы перевести эти суммы в казну? Кстати, Петр Федорович сказал, что с нее следует выплатить призовые тебе и участвовавшим в захвате экипажам корветов. Твоя доля в таком случае составит…

— Я полагаю это несусветной глупостью! — довольно резко прервал я брата. — И вот почему. Эти деньги захватили ирландцы, права которых мы взялись защищать на Копенгагенской конференции. Кража уничтожит нашу репутацию не только среди фениев, но и по всей Европе.

— Но ведь это военная добыча, — не сдавался Александр.

— К сожалению, не наша. Что, впрочем, не мешает нам ей распоряжаться.

— Прости, я, кажется, совсем перестал тебя понимать. Что это значит?

— Все, в сущности, просто. Эти деньги доверили не российскому государству, а лично мне в управление. То есть в некотором роде это частное дело. Далее. Ты, верно, помнишь, мы с Рейтерном учредили эмеритальную кассу для отставных офицеров флота, но денег в ней прискорбно мало. В связи с чем у меня возникла идея создать полноценный пенсионный фонд, как некое товарищество, в котором будут собираться средства и пускаться в выгодные проекты, а прибыль от них делиться на всех вышедших в отставку по выслуге или полученным на службе увечьям. Тем более, что весьма скоро количество отставников существенно увеличится. В особенности среди адмиралов, штаб-офицеров и других высоких чинов.

— Скажу прямо, прожект весьма любопытный, хоть и неожиданный. Признаюсь, никак не надеялся увидеть в тебе столь глубокие познания в финансовых делах…

— Ну, знания на самом деле не бог весть какие, но, если у нас получится, в чем я, признаться, нисколько не сомневаюсь, полученный опыт можно будет распространить и на армию. В конце концов, офицеров там гораздо больше, стало быть, и капитал выйдет куда более значительным.

— Полагаю, эту идею следует озвучить на ближайшем совете министров.

— Почему нет. В конце концов, в России есть не только офицеры, но и чиновники, чье пенсионное обеспечение также далеко от идеала. В особенности у не достигших сколько-нибудь крупных чинов. Когда оно состоится?

— Завтра…

— Вот как! И что, если не секрет, планировалось обсуждать?

— Собственно ничего сверхординарного. Обычный отчет о проделанной работе, с особым вниманием о том, что мы только что обговорили.

— Сокращение трат?

— Именно.

— И, если бы я не приехал, эта красивая папочка с двуглавым орлом прилетела бы адмиралу Врангелю с твоей резолюцией — исполнить! Так?

— Ты всегда являешься к сроку, — улыбнулся в бакенбарды брат.

— И слава Богу, а то однажды ты меня женишь, а я и знать не буду.

— Ну не такой уж я тиран, — открыто засмеялся Александр. — Поэтому торжественно обещаю, что неволить тебя с браком не стану. По крайней мере, ближайшие два года, пока прилично носить траур.

— Давай отложим обсуждение матримониальных планов до лучших времен, — нахмурился я, внезапно поняв, что шутки на эту тему мне неприятны, — и вернемся к нашим баранам. Сиречь ирландским деньгам. Ты согласен с моим предложением?

По лицу Сашки было видно, что возможность получить миллион фунтов стерлингов здесь и сейчас не беря на себя никаких обязательств, прельщает его куда больше, нежели не вполне понятные ему схемы с пенсиями. Однако мои доводы, а также неожиданная покладистость в вопросе сокращения расходов обезоружили его. Тем не менее, сдаваться он не собирался.

— Полагаю, мы сможем вернуться к этому вопросу позже…

— Еще один момент, — решил я его дожать. — Учти. Раз деньги находятся в нашем банке, стало быть, мы их контролируем. Ирландия сейчас практически разорена. Там не хватает всего: от вооружения до продовольствия. Так почему бы нам не продать все это молодой республике или доминиону, это пока не ясно до конца, переговоры еще идут… Таким образом, наша репутация не пострадает, а английское золото останется в России и пойдет на развитие экономики.

— Хм… — задумчиво протянул он. — Брок говорил мне примерно то же самое.

— Только он хотел, чтобы деньгами распоряжались в Минфине и пустили их на обеспечение займов?

— Что в этом дурного?

— Я не доверяю нашим чиновникам вообще и Броку в частности. Его назначение, во многом случайное, было ошибкой, которую давно пора исправить.

— За что ты так не любишь Петра Федоровича?

— Даже не знаю… может за то, что он подумал, будто я продажен и предложил при твоем посредстве взятку?

— Зачем ты так? — немного смутился брат. — Призовые деньги вполне законны… Что же касается прочего, то, чем больше я нахожусь на престоле, тем более убеждаюсь в правоте отца. Все наши чиновники и генералы, так или иначе, воруют. Одни берут деньгами, другие борзыми щенками, третьи наживаются на подрядах и сделать с этим ничего нельзя. Такова уж природа человеческая!

— С последним утверждением я бы поспорил, но дело вовсе не в этом. Понимаешь, Саша, я готов согласиться, что наш министр весьма приятный человек и дельный чиновник. Беда лишь в том, что финансист он не важный и потому оказался не на своем месте. И если уж так ценишь, дай ему дело, с которым он справится. В министерстве Уделов или еще где…

— Что же в таком случае прикажешь делать с Адлербергом?

— Да что хочешь. В конце концов, есть еще Госсовет и Сенат.

— Ну хорошо. Брок и впрямь не всегда справляется и даже просил меня освободить его от оказавшегося непосильным бремени. Но кого ты прочишь на его место. Полагаю, своего протеже Рейтерна?

— Хочу напомнить, что выбор министра осуществляется исключительно по высочайшей воле, сиречь твоей. Но если тебе будет угодно выслушать мой совет… думается, Михаил Христофорович, при всех его положительных качествах, еще не обладает достаточным опытом для столь высокого поста.

— Неожиданно. Но кто же тогда?

— Даже не знаю. Может, поискать кого-то из более опытных чиновников?

— Ты, верно, о Княжевиче? — сообразил Александр.

— Я вовсе не знаю Александра Максимовича, но… почему бы не присмотреться к нему? Вызови его к себе, поговори. Может, дело и сладится.

— Говорят, он замешан в сомнительных комбинациях с откупами…

— Ну, для начала эти слухи было бы неплохо проверить. Возможно, его грех вовсе не так велик. И потом, не ты ли мне только что говорил, что все воруют?

— Хорошо, я, пожалуй, с ним встречусь… после коронации.

— Прости, но быть может не стоит откладывать дело в столь долгий ящик? Иначе Брок нас в конец разорит.

— Не преувеличивай, пожалуйста. Но будь по-твоему, я встречусь с ним сразу после совещания кабинета министров.

— Прекрасно! Не устаю восхищаться твоей мудростью. Возвращаясь к золоту фениев. Каков будет твой положительный ответ?

Саша рассмеялся от неожиданности, махнул рукой и добавил.

— Бог с тобой. Распоряжайся. Хотя ты и сам понимаешь в каком положении казна… Но ты прав. Обделить всех наших героев Бомарзунда, Выборга, Севастополя и Синопа я никак не могу. Заслужили.

— От всех моряков тебе за это сугубая благодарность. Всякий раз получая пенсион, ветераны будут поминать государя добрым словом, это я тебе обещаю.

— Ну-ну… — не без иронии ответил император, но видно было, эти слова ему были приятны.

Забегая вперед, хочу сказать, что выполнил свое обещание о сокращении бюджета Морского ведомства. Обыкновенные расходы [1] на содержание Русского Императорского Флота в следующем году снизились почти на 28 процентов. Чрезвычайные, правда, выросли, но это другая история. Добиться сокращения бюджета мне удалось очень простым способом.

Во-первых, из состава флота были разом исключены все ветхие корабли, не способные выполнять боевые задачи. Главным образом, конечно, парусники.

Во-вторых, резко сокращено количество береговых, ластовых и тому подобных команд. Часть из них передали в военное ведомство, другие просто распустили. Чиновники и никогда не бывавшие в море офицеры либо перешли на службу в иные ведомства, либо отправились в отставку. Нижних чинов уволили в запас, разом освободив казну от их содержания.

Но это все случилось позже, а пока нам предстояло последнее перед отъездом в Москву совещание кабинета министров, прошедшее, впрочем, в несколько усеченном составе. Брок, как будто почувствовавший скорую отставку, сказался больным и прислал вместо себя своего товарища — тайного советника Николая Норова. Так же отсутствовал обер-прокурор святейшего Синода граф Александр Петрович Толстой, уже отправившийся в старую столицу, чтобы проконтролировать подготовку к коронации и заодно (по крайней мере, мне так показалось) действовать на нервы недавно назначенному губернатору Меншикову, с которым они не слишком ладили.

На повестке дня стояли два главных вопроса. Первый, как легко догадаться, касался все той же коронации, а второй сводился к экономии бюджета (турецкие деньги пока оставались лишь в планах, и твердо рассчитывать на них было попросту неразумно). Как и следовало ожидать, большинство министров жаловались на и без того скромное содержание их ведомств, вследствие чего, по их мнению, всякое сокращение оного могло привести разве что к полному развалу государства.

Мое выступление на этом фоне выглядело куда более позитивно. Коротко перечислив запланированные мероприятия, с помощью которых планировалось сократить ассигнования, я сообщил о размерах грядущей экономии, после чего хотел передать слово военному министру.

— С позволения вашего императорского высочества, — подал голос Норов, — хотелось бы узнать, не планирует находящееся под его управлением Морское министерство урезать совершенно непомерные призовые выплаты?

— Что? — удивленно посмотрел я на него.

— Я имею в виду, — заерзал на своем стуле товарищ министра финансов, — несуразно огромные выплаты, причитающиеся вашим подчиненным. Казна не может позволить себе подобных трат!

— Господин Норов вероятно запамятовал, — медленно проговорил я, — что благодаря храбрости и самоотверженности моих, как он выразился, «подчиненных» казна пополнилась как минимум на миллион рублей, вырученных за продажу призов. А сколько их еще не продано? Добавьте к этому стоимость из взятых ими в бою кораблей самых разных рангов, из которых теперь в значительной степени состоит наш флот, отчего у министерства финансов нет необходимости оплачивать строительство оных. Между тем, один только трофейный линкор «Сан Парей» обошелся бы нашей казне никак не меньше 375 тысяч рублей золотом! Посчитайте экономию! И это не говоря уже о значительном количестве пушек, машин, котлов и иного имущества, поднятого со дна моря, которое, может, и будет использовано для нашего флота. Кажется, купить все это за причитающуюся нашим морякам часть цены не такая уж плохая сделка?

— Никто не умаляет заслуг вашего императорского высочества, господ адмиралов и офицеров, но все же суммы, полагающиеся к выплате, подчас совершенно несуразны! Судите сами, господа, капитану второго ранга Истомину за крейсерство полагается без малого четверть миллиона целковых! Про Шестакова с его командой и вспоминать страшно! Но вот, к примеру, — он ткнул в лист бумаги, которым до того гневно потрясал в воздухе, держа холеными пальцами, — капитан-лейтенанты Лисицын и Руднев, Кострицын должны получить почти по семьдесят тысяч рублей серебром! Каково⁉ И сколько еще таких? Десятки! Да что там офицеры, хватает и нижних чинов, кои, согласно поданным табелям, получат по две сотни рублей каждый! Где это, позвольте спросить, видано?

— Эдак я сам министерство брошу, да подамся во флот, — глухо захохотал никогда не бывший на военной службе министр юстиции граф Виктор Никитич Панин.

— Следует ли считать твое заявление прошением о переводе? — холодно поинтересовался я, смерив зарвавшегося сановника оценивающим взглядом. — Коли так, милости просим. Завтра же в плавание отправишься!

— Простите, ваше императорское высочество, — едва не поперхнулся тот и растерянно посмотрел в сторону государя. — Я вовсе не это имел в виду.

— Так ты, батюшка, все же прежде думай, чем рот раскрывать. Человек, чай, уже не молодой, пора бы и поумнеть!

— Полно, Константин. Не пугай Виктора Никитича, — мягко улыбнулся государь, кажется, искренне наслаждавшийся унижением министра. — А то его, чего доброго, удар хватит!

— Не велика потеря. Свято место пусто не бывает, а крапивного семени на Руси-матушке и без того в большом избытке.

— Позвольте заметить, господа, — попытался вернуть разговор в прежнее русло Норов, — что кризиса можно было избежать, если пустить на обеспечение выплат известную сумму, доставленную из Дублинского банка…

— Этот вопрос мы нынче обсуждать не станем! — тут же оборвал его император, после чего товарищ министра финансов больше не возникал.

Последним докладчиком на сегодня был военный министр генерал Николай Онуфриевич Сухозанет. Надо сказать, что озвученная им программа впечатляла. Упразднение военных поселений и кантонистов. Сокращение сроков службы для нижних чинов с двадцати пяти до пятнадцати лет и связанная с этим демобилизация старослужащих, а также многие другие мероприятия, направленные на уменьшение расходов. Единственно, о чем он не упомянул, была реорганизация армии на новых началах. Но в какой-то мере это можно было понять. Времени с его назначения прошло не так много, чтобы можно было требовать коренных преобразований. И все же…

— Господа, а вам не кажется, что все мы ни слова не сказали о главном? — спросил я под конец совещания.

— Это о чем же? — хитро прищурился недавно назначенный министром внутренних дел Ланской.

— О реформах, многоуважаемый Сергей Степанович. В частности, об освобождении крестьян. Нисколько не сомневаюсь, что объявление манифеста об освобождении на коронации было бы весьма положительно встречено как простонародьем, так и образованным обществом?

— Полагаю, на сегодня довольно, — резко прервал нас Александр, после чего министры поспешили откланяться, оставив нас наедине с братом. Некоторое время он молчал, видно не зная, с чего начать.

— Костя, ты слишком торопишь события, — решился наконец он.

— Если помнишь, мы поклялись отцу!

— Да, конечно же, я помню, просто…

— Что?

— Видишь ли, брат, управлять государством гораздо сложнее, чем армией или морским министерством. Надобно учитывать мнения разных сторон, а их интересы не просто не совпадают, но иной раз прямо противоположны.

— Поверь мне, в армии все примерно так же. Но командующему в любом случае надо видеть конечную цель и делать все, чтобы ее достичь. Для чего отдавать распоряжения и требовать их выполнения!

— Наш отец во время своего царствования именно так и делал, — устало улыбнулся Саша. — И посмотри, куда это нас завело? Хозяйство в стране в упадке, государственное управление в расстройстве. Про армию и говорить нечего. Не думай, будто я не понимаю, чем тебе обязан. Если бы не ты и божье заступничество, Франция и Англия смяли бы нас…

— Ты преувеличиваешь мою роль во всем этом.

— Нисколько. Ты и только ты единственная причина наших побед. Но двигаться дальше, полагаясь только на принуждение, нельзя. Сейчас мир и нам нужно не повелевать, а убеждать. Если понадобится, уговаривать, постоянно идти на компромиссы, от которых, быть может, с души воротит, но иначе никак! Ты меня понимаешь?

— Думаю да. Нам нужна команда единомышленников, опираясь на которую мы сможем провести необходимые преобразования. И такие люди, поверь мне, в России есть. Нужно только бросить клич, и они соберутся вокруг тебя…

— У меня уже есть команда и единомышленник. Это ты, Костя. Да-да, ты единственный человек в России, обладающий безусловным авторитетом. Тебя послушают, за тобой пойдут… и потому ты должен возглавить реформы!

— И получить все шишки? — усмехнулся я, начиная понимать, куда тот клонит.

— У нас нет другого выхода, — развел руками брат. — Благополучие нашего дворянства, какими бы либералами ни были отдельные его представители, зиждется на рабском труде их крепостных! И, поверь мне, никто из этих господ не захочет обменять свое комфортное существование на такую эфемерную вещь, как всеобщее благо. А если мы попытаемся сделать это силой, закончим как дед…

— Хочешь, чтобы я был злым полицейским?

— Что, прости?

— Да так. Мне тут рассказывали, что допрос преступников легче вести двум разным чиновникам. Один кричит, угрожает поркой или даже каторгой, запугивая подследственного, а второй, придя позже, наоборот, утешает и даже пытается как-то помочь. Но для этого подследственному нужно и самому пойти на уступки. Сообщить то, что знает, или в чем-то раскаяться. А уж тот сделает все, чтобы разоткровенничавшийся узник вышел сухим из воды.

— Хм. Умно. И да, ты, пожалуй, прав. Именно так мы и будем делать. Ты пойдешь на пролом, а обиженные будут прибегать ко мне.

— Мы так не договаривались…

— Знаю. Но иного выхода у нас нет. Пойми, Костя, или так, или никак. Я понимаю, что ты наживешь огромное количество врагов. От тебя отвернется вся наша аристократия. Но это твой крест, и никто, кроме тебя, не сможет его нести!

[1] Бюджетные траты в Российской империи делились на «обыкновенные», то есть, запланированные и «чрезвычайные». Последние выделялись в случае войн, стихийных бедствий или… реформ.

Глава 23

Первопрестольная встретила нас колокольным звоном, шпалерами войск вдоль следования императорского кортежа и толпами народа за ними. Казалось, что не только Москва, но вся Россия прибыла, чтобы увидеть венчание на царство моего брата, которому было суждено войти в историю как Освободитель. Всякий раз, когда мы с ним попадались на глаза людям, раздавалось громовое ура, летели в воздух треухи и картузы простонародья, фуражки студентов и шляпы солидных господ. Дамских чепчиков, в правду сказать, не замечал, но представительницы прекрасного пола встречались достаточно часто и вели себя также эмоционально.

Вообще, в воздухе буквально носилось ожидание чего-то светлого. Можно сколько угодно говорить о достоинствах «последнего рыцаря Европы» Николая I, но правда была в том, что люди устали от его долгого правления. От полицейского надзора, пронизавшего все стороны жизни, от цензуры, от засилья чиновников. Страна ждала перемен и надеялась на лучшее.

Но чем больше радовался новому царствованию простой народ, тем мрачнее становились окружившие трон придворные. Нет, внешне они конечно тоже демонстрировали верноподданнический восторг, но стоило нам с братом отвернуться, как в спины впивались настороженные взгляды. Элита империи тоже ждала перемен и страшилась их. Даже самые либерально мыслящие помещики вполне отдавали себе отчет, что в случае освобождения крестьян их уровень жизни неминуемо снизится, ибо позволить себе многочисленную прислугу с выездами, псарнями и крепостными театрами они больше не смогут. Что уж тут говорить о консерваторах, для которых отмена владения человеческими душами была сродни апокалипсису. Подрывом устоев. Разрушением скреп…

Такая церемония, разумеется, не могла обойтись без представителей иностранных дворов. От Франции им оказался мой друг и, я бы даже сказал, деловой партнер граф Морни, вручивший свои верительные грамоты буквально за несколько дней до начала коронации. Его прибытие оказалось для меня не самым приятным сюрпризом, поскольку я рассчитывал, что Шарль будет заниматься каналом, однако брат Наполеона III заверил меня, что с нашим проектом все в порядке и его личного вмешательства не требуется.

Британскую миссию возглавлял пятидесятилетний предводитель вигов в верхней палате парламента лорд Гренвиль Левесон-Гоуэр, 2-й граф Гренвиль, отец которого (граф под номером 1) во времена наполеоновских войн служил послом в Петербурге. Очевидно, королева Виктория желала таким образом напомнить времена, когда мы и англичане были союзниками.

Прибыл он, разумеется, не один, а с супругой — леди Марией Луизой — дочерью пэра Франции герцога де Дальберга — немца, получившего титул на службе Наполеона I. Забавный момент, граф в Британии со времен саксонского завоевания звучит как — эрл (earl). А вот титул графинь — контесс (countess) вместе с норманнами пришел из Франции.

Помимо жены посланца королевы Виктории сопровождала многочисленная свита аристократов из лордов, маркизов, рыцарей и благородных эсквайров общим количеством в десять душ, если не считать конечно их жен, спутников рангом поменьше и слуг. Ну и, разумеется же, чрезвычайный посланник и полномочный министр Британии граф Кимберли, барон Вудхауз. Или как тогда его принято именовать в России — Вудгоуз. А с ним еще несколько сотрудников посольств.

Чтобы пустить пыль в глаза и продемонстрировать богатство Островной империи, достопочтенный лорд Гренвиль привез с собой не только собственное столовое серебро, но и прихватил приборы своего дяди — герцога Девоншироского. Всего общим счетом 17 увесистых ящиков, доверху набитых изделиями из благородного металла.

Но больше всего запомнился москвичам огромный шатер Гренвиля, образующий нечто вроде парадной залы малинового и белого цветов, щедро отделанной позолотой. 120 футов в длину и 36 в ширину. Украшенная флагами, люстрами и прочими изысками, она и правда вполне годилась для приемов. Вот только погода подвела, и сидеть в ней оказалось чертовски холодно. Так что пришлось британцам искать себе иное пристанище, превратив огромную палатку в бесплатный аттракцион для черни.

Для передвижения по городу англичане захватили с собой пять великолепных экипажей, самый роскошный из которых был специально изготовлен к этому торжеству искуснейшим лондонским мастером, и целый табун прекрасных лошадей.

Но несмотря на все эти усилия, российское общество встретило лорда и его спутников прохладно, а какие-то мальчишки ухитрились пробраться в каретный сарай и вымазали парадную карету Гренвиля дерьмом. Отчего обер-полицмейстера столицы генерала Тимошева-Беринга едва не хватил удар.

Австрию представлял престарелый и баснословно богатый князь Павел Антон Эстерхази, прославившийся в свое время тем, что ездил на прекрасном жеребце венгерской породы, подкованном серебряными подковами. Причем одна из них, как правило, была плохо прикреплена и регулярно терялась, отчего за князем постоянно следовала толпа желающих заполучить столь ценный сувенир.

От Пруссии прибыл наш с Сашкой кузен — Фридрих Вильгельм Прусский — сын дядюшки Вильгельма и соответственно племянник нынешнего короля. [1] В отличие от своего отца он слыл записным либералом.

Были еще представители Бельгии, Дании, Неаполя, Бразилии, Турции, Персии и даже папский нунций монсеньор Флавио Шаги. Зная отношение православных к католикам, московская полиция очень опасалась повторения инцидента с каретой английского посланника, но, к счастью, все обошлось.

Но больше всех удивили сардинцы. Мало того, что приехала неожиданно большая и весьма представительная делегация во главе с самим Кавуром, так с ними прибыл еще и известный композитор Джузеппе Верди с партитурой только законченной (злые языки говорили, что маэстро дописывал ее прямо в пути) оперы «Воля небес».

Я, признаться, к тому времени успел позабыть о нашем договоре с музыкантом, а вот тот напротив, все отлично помнил, вдохновенно взялся за дело и выдал, в стиле еще не родившихся Туликова и Мурадели, [2] на-гора музыкальное произведение к предстоящему торжеству. Отказывать маэстро (и спутнику сардинского премьера) было неудобно. Так что труппе Императорского Большого театра пришлось срочно разучивать новые партитуры в не совсем еще восстановленном после пожара 1853 года здании. [3]

Премьера состоялась за день до коронации, а высокопоставленных особ, желающих во что бы то ни стало попасть на нее, было столько, что пришлось ужаться даже императорской фамилии, и все Романовы собрались в одной ложе. Мое место было рядом с августейшей четой по правую руку от Сашки, что все присутствующие оценили как высочайшее доверие между братьями.

Первый акт подходил к концу, когда к нам в ложу тихонько пробрался недавно получивший флигель-адъютантский аксельбант ротмистр Конной гвардии Петр Шувалов и что-то горячо зашептал государю на ухо. Поначалу тот даже немного нахмурился, поскольку не любил, когда ему мешали, но потом воодушевился и в порыве чувств на весь зал крикнул — Браво!

Все вокруг, разумеется, поддержали своего императора громкими и продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию.

В антракте Александр рысью рванул в буфет, где распорядился подать шампанского.

— Что празднуем, Саша? — с улыбкой спросил я, принимая бокал от мундшенка.

— Турецкую контрибуцию! — выпалил брат, после чего залпом осушил свой фужер.

— Прекрасный повод, — кивнул я, пригубив не слишком любимую мной «Вдову Клико».

— Ты не понимаешь! Первый транш пришел. Только вообрази, целых сто миллионов франков! Я, признаться, до самого последнего момента не верил, что османы раскошелятся, а тут… брат, только вообрази, что это значит и какие перспективы открывает?

Догадаться было нетрудно. Выплата контрибуции разом решала значительную часть наших экономических проблем, укрепляла курс рубля и ценных бумаг. В конце концов, повышала престиж России ничуть не меньше, чем все громкие победы и позволяла начать столь необходимые реформы.

— Даже не знаю, чем тебя наградить, — взволнованно проговорил Александр. — Хотя нет, знаю!

— Боюсь даже предположить, — улыбнулся я.

— И не надо, будет сюрприз!

Надо сказать, брат не поскупился. Вышедшие на следующий день после коронации газеты одна за другой перепечатали списки пожалований, начинавшихся с моей скромной персоны. Великому князю Константину Николаевичу за беспримерные труды по защите Отечества — двадцать миллионов франков в известной монете. Ни много ни мало, а 1,5 % от суммы всей контрибуции разом (и даже чуть больше, считая от 1,3 млрд). Плюс были еще выплаты в почти пять сотен тысяч рублей за призовые. И хотя значительную часть последних я пожертвовал в эмеритальную кассу и фонды, занимавшиеся вспомоществованием вдовам и сиротам, в тот момент я стал одним из богатейших людей империи. А с учетом попавших под мое управление дублинских фунтов, общая сумма в моих руках составила внушительные 12 миллионов рублей.

— Позвольте поздравить ваше императорское высочество с монаршей милостью, — с поклоном встретил меня Меншиков.

— Благодарю, Александр Сергеевич. Но я слышал, и ты без наград не остался?

— Его величество чрезвычайно добр ко мне, — самодовольно улыбнулся опытный царедворец, получивший помимо всего прочего украшенный бриллиантами портрет императора для ношения на Андреевской ленте.

— Вот сейчас и посмотрим, заслужил ли ты.

— Вы верно об училищах? — ничуть не смутился старый лис. — Будьте покойны, с ними настолько все хорошо, что я взял на себя смелость пригласить его величество для ознакомления с новым учебным заведением, в надежде, что государь соизволит дать ему свое имя.

— Александровское ПТУ? — хмыкнул я. — Отчего бы и нет…

— Если ваше высочество позволит высказать мне свое мнение, — неожиданно начал московский генерал-губернатор, — мне хотелось бы его предостеречь.

— От чего?

— Еще раз прошу меня извинить, но… вы не о том беспокоитесь. Училища, дороги, заводы, — это все, конечно, важно. Но с ними могут справиться люди меньшего, так сказать, калибра. А перед вами стоят куда более масштабные задачи, противостоять которым будут…

— Кто?

— Все! Одни из зависти, другие из ненависти, третьи из чувства противоречия.

— Ну это, положим, не новость….

— Подождите, Константин Николаевич. Вы помните начало кампании в Крыму? Став главнокомандующим, я вдруг в какой-то момент ощутил, что совершенно перестал получать поддержку даже от тех, кого считал своими друзьями. Ни пополнений, ни пороха, ни иных припасов… да, потом прибыли вы и сумели все исправить, ломая подчас через колено! Но знаете, отчего я не получал поддержки?

— И почему же?

— Покойный государь твердо обещал мне, что если я скину союзников в море, он пожалует мне чин фельдмаршала. И вот этого мои «друзья» вынести не смогли! Вы же уже сейчас добились больше, чем кто-либо до вас, не исключая и членов правящей фамилии. Помяните мое слово, этого вам не простят!

— М… что же ты предлагаешь?

— Не останавливайтесь. Идите на пролом, не жалея, если придется, ни железа, ни крови!

— Как ты сказал? — удивился я, припомнив знаменитую, но еще не сказанную Бисмарком фразу. [4]

— Да-с, именно так, — горячо повторил светлейший, — Ни железа, ни крови!

Примечания

[1] Известен как Фридрих III — король Пруссии и второй император Германской империи. Из-за болезни царствовал всего 99 дней (с 9 марта по 15 июня 1888 года)

[2] Серафим Туликов и Вано Мурадели — советские композиторы, запомнившиеся созданием популярных песен, а также музыкальных произведений к знаменательным датам. По меткому выражению Никиты Богословского могли писать музыку даже на тексты официальных сообщений ТАСС.

[3] Здание Императорского Большого театра уничтожено пожаром 11 марта 1853 года и восстановлено по проекту главного архитектора Императорских театров Альберта Кавоса. Открытие театра приурочили к коронации императора Александра II.

[4] Впервые эта фраза прозвучит в 1862 году на заседании бюджетной комиссии в Пруссом парламенте.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Константин. Дипломатия броненосцев

Content

Иван Оченков, Антон Перунов
Константин. Дипломатия броненосцев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания

Nota bene