Екатерина Мокрушева

Славянское колесо года. Похороны мух, весенние заклички и золовкины посиделки

Информация от издательства

Научный редактор Антонина Антонова

Мокрушева, Екатерина

Славянское колесо года. Похороны мух, весенние заклички и золовкины посиделки / Екатерина Мокрушева; [науч. ред. А. Антонова]. — Москва: МИФ, 2026.: ил. — (Страшно интересная Россия).

ISBN 978-5-00250-705-4

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Мокрушева Е., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Введение

Восточные славяне жили в Восточной Европе, на территориях современных России, Беларуси и Украины. Задача этой книги — помочь сделать первые шаги в изучении славянской культуры, рассказать о наиболее значимых праздниках народного календаря восточных славян и связанных с ними традициях, помочь представить, как проходили те или иные обряды и игры. Книга основана на сведениях, собранных выдающимися русскими учеными, такими как Дмитрий Константинович Зеленин, Никита Ильич Толстой, Светлана Михайловна Толстая, Татьяна Алексеевна Агапкина. Обряды, описанные в книге, в том или ином виде сохранялись в деревнях вплоть до середины XX века, а некоторые существуют и по сей день.

Время в народной культуре циклично. У каждого цикла есть начало — рождение, потом наступает период расцвета, затем — увядание и смерть. После смерти начинается возрождение и запускается новый цикл. Эта последовательность наблюдается не только в годовом природном цикле, но и в суточном. В русской загадке о дне говорится: «К вечеру умирает, поутру оживает». Книга называется «Славянское колесо года», но мы будем использовать понятие «годовой круг»: у восточных славян с временем ассоциировался именно круг, а «колесо года» постепенно становится расхожим названием годового цикла, поэтому здесь нет противоречия.

Время в народной традиции могло быть как чистым, добрым, так и нечистым, опасным, злым. «Хорошее» время — это время жизни, время земного мира; «плохое» время — время смерти, период, когда нечисть гуляет по земле. «Хорошее» время может даровать человеку здоровье и благополучие, «плохое» — принести болезни и горе. В опасные периоды годового цикла надо было защищать себя: соблюдать запреты и проводить соответствующие обряды. У восточных славян самым опасным считался период от Святок до Масленицы. Этот период времени называли некрещеными, погаными днями, потому что нечистая сила была особенно сильна и могла навредить людям. Согласно поверьям, опасности подстерегали людей и в ночь на Ивана Купалу: по земле бродили ведьмы, а злые силы могли соблазнить кладами, за которые можно было поплатиться жизнью и душой.

Коллаж-лубок по песням на стихи А. В. Кольцова. Московское издание начала XX в.

Wikimedia Commons

Если правильно выбрать время, то любое дело будет спориться. В народном календаре можно найти множество примет и подсказок для разных начинаний.

Отведенное каждому время жизни должно быть прожито полностью. Любая преждевременная смерть, как и чрезмерно долгая жизнь, воспринимались как угроза равновесию и миропорядку. Отсюда пошел обычай сочетать обряд погребения незамужних и неженатых с символической свадьбой: так наши предки давали душам возможность прожить упущенные важные моменты жизни. А об очень старых людях говорили, что они «чужой век заедают».

Согласно народным верованиям, которые благополучно дожили и до наших дней, время рождения определяет судьбу человека. Как поется в известной песне «Остров невезения», «видно, в понедельник их мама родила: что они ни делают, не идут дела». Например, в Полесье дети, рожденные в четные числа, считаются особенно счастливыми; в Витебской губернии верили, что людей, рожденных в среду, ждет успех в делах. А если человек родится в День святого Касьяна (13 марта по новому стилю), то его будут преследовать беды и неудачи.

Наряду с представлениями о циклическом времени, существовали и представления о времени линейном, у которого есть начало и конец, как у человеческой жизни. Жизненный путь человека воспроизводили в обрядах, песнях, хороводах и играх. Например, в украинском масленичном обряде персонаж по имени Колодий проживает свою жизнь за неделю: рождается в понедельник, во вторник его крестят, в четверг он уже умирает, в пятницу его хоронят.

Что такое народный календарь?

Народный календарь существует преимущественно в устной традиции и в виде рукописных перечней праздников. В народном календаре все переплетается: официальная религия, остатки языческих верований, а также охотничьи, хозяйственные, свадебные и похоронные обряды. Основа народного календаря — христианский календарь, но ритуальная его часть со всеми играми, предписаниями и запретами берет начало еще из мифологического ощущения мира, когда было характерно деление пространства на безопасное «свое» и опасное «чужое», «чистое» и «нечистое», доброе и злое. Конечно, мировосприятие восточных славян формировалось не только из природных явлений, важных жизненных событий и церковных праздников. В народном календаре есть и привычное нам деление времени на годы, месяцы, недели и дни, а также другие сочетания и группировки дней. На обычный годовой круг накладывается последовательность фиксированных христианских праздников и постов, порядок подвижных праздников, хозяйственные циклы. В народном календаре, как правило, существуют симметричные праздники: зимние и Зеленые Святки, Никола вешний и Никола зимний и т. д.

Сначала год у славян делился только на лето и зиму, когда отмечали главные праздники этих времен года: Иван Купала и Рождество[1]. У этих праздников много общего: поверья о разгуле нечистой силы, ритуальные бесчинства и т. д. В «Повести временных лет», самой старой сохранившейся летописи, уже упоминается осень, то есть в начале XII века это время года было хорошо знакомо. В народном календаре всех славян особо отмечается различными традициями и обрядами граница зимы и весны, а с границами остальных времен связано меньшее количество обрядов.

В этой книге мы рассмотрим самые крупные праздники и праздничные комплексы:

• святочный комплекс,

• масленичный период,

• праздники ранней весны и Пасху,

• троицко-купальский период,

• осенние праздники,

• Рождество и Святки.

Что такое праздник?

Праздник в народном календаре — это особое время, сакральное. В отличие от обычного, профанного времени, в праздник люди не работали вовсе или не выполняли запрещенные в этот день виды работ. Если не соблюдать праздничные запреты, то можно было навлечь на себя и весь свой род крупные неприятности. Например, в Полесье верили, что в семьях, в которых кто-то работал в праздник, рождались калеки. В некоторые праздники нельзя было готовить еду и выполнять другую работу по дому, даже мелкую.

Хоровод. Русский лубок. XVII в.

Wikimedia Commons

Праздники в народном календаре наполнены ритуалами: помин усопших, праздничная трапеза, развлечения и забавы.

В некоторые праздники предписывалось есть специальные ритуальные блюда в определенном количестве, особым образом оформлять жилище снаружи и изнутри. Иногда в народном календаре регламентировали манеру поведения, обращений и приветствий. Для многих праздников были характерны общие трапезы, их называли братчинами, складчинами или ссыпчинами. На Украине девушки устраивали «складки» на Козьму и Демьяна (1 ноября), за день до начала Рождественского поста, на второй день Рождества и на Масленицу. В Ярославской губернии 1 ноября готовили три разных братчины: для детей, для девушек и для пожилых людей. Пожилых людей угощали вином. Русские девушки также организовывали складчины 1 ноября и накануне Троицы.

Многие церковные праздники, даже крупные, в народной традиции утратили свой изначальный смысл. Так произошло с днем памяти святых Космы и Дамиана — ниже мы поговорим о нем подробнее. Этот праздник приобрел новое значение и даже поменял название: часто имена святых объединяли и получался «Кузьма-Демьян».

Были праздники, которые считались опасными. Например, во время Ивана Купалы и Святок по земле разгуливает нечисть и людям необходима защита. В фольклорных текстах можно встретить персонифицированные праздники, о которых говорят как о людях. Они буквально приходят, пугают или мешают, тогда их могут ругать:

Курва, курва, Масленица,

Не дала помаслиться!

Обманула, провела,

Нагуляться не дала[2].

В фольклоре праздник часто отождествляется со святым, в честь которого он назван. Например, так звучало обращение к Юрьеву (Егорьеву) дню:

— Егорий-свет, а где ж ты был?

— В чистом поле коров я пас[3].

По отношению к праздникам также часто используют определения, которыми называют людей: молодой, старый, глухой, богатый, жирный. В украинских и белорусских заговорах к праздникам обращаются за помощью так же, как обращаются с молитвой к святым.

Весенние праздники

С весной связано множество примет и ритуалов. Весной в природу возвращается жизнь, земля просыпается, морозы отступают, жить становится немного легче. У крестьян весной стартовал новый сезон полевых работ, все процессы в быту и природе словно начинались заново, поэтому один из мотивов весенних обрядов — привлечение удачи. Крестьяне весной проводили ритуалы, благодаря которым они надеялись получить хороший урожай.

Весна. Репродукция картины Влодзимежа Пшервы-Тетмайера. Около 1909 г.

National Museum in Warsaw

Восточные славяне весну, как правило, встречали: для этого существовали особые песни и обряды. Но были и другие традиции: на западе Белорусского Полесья, например, не встречали весну, а провожали зиму. В начале Фоминой недели, в воскресенье или в понедельник, зиму «провожали», «гнали», «прогоняли зиму в Литву»[4]. Зиму символически выметали из домов и со дворов, бросали за ворота и в проточную воду старые веники, лапти, сжигали в кострах старые вещи. То есть люди избавлялись от старого, приветствуя обновление жизни.

В начале весны праздновали Масленицу, Благовещение, в середине — Пасху. А праздник Троицы был переходом от весны к лету.

Тема весеннего новолетия в фольклоре

До того как Иван III перенес празднование Нового года на 1 сентября, начало весны в разных славянских традициях было важной частью годового круга, потому что этот период обозначал границу между старым и новым годом. В ранневесенних календарных приметах и обычаях часто можно встретить мотив «поворота природы» и скорых перемен. Этот же мотив отмечается в традициях, связанных с днями зимнего и летнего солнцестояний, только зимой и летом речь идет о повороте солнца и изменении светового дня, а в начале весны акцент делается на сезонных изменениях: становится теплее, просыпаются животные, возвращаются птицы.

С началом весны восточные славяне также связывали поверья о сотворении мира, хотя они довольно редко встречаются в фольклоре. Например, украинцы в масленичное воскресенье гуляли до самого рассвета, потому что в этот день был сотворен свет[5]. С Масленицей ассоциировали и эсхатологические мотивы: в Беларуси говорили, что на Масленицу веселятся, как перед концом света, а в Ветлужском крае жители даже прощались друг с другом в масленичное воскресенье, потому что в Чистый понедельник мог наступить конец света[6].

С обновлением мира и сотворением «белого света» также связана традиция белить жилище в начале весны в некоторых местностях.

К обрядам весеннего новолетия относится и восточнославянский обычай наряжать к Масленице обрядовое деревце. Обрядовое деревце — это образ мирового древа, которое держит и упорядочивает весь мир, и все действия, которые выполняют вокруг него, как будто происходят в начале мира.

Кулачный бой. Рисунок Федора Солнцева. 1836 г.

New York Public Library Digital Collections

Обрядовые поединки и бои тоже присутствуют в теме весеннего новолетия. Изначально поединки символически изображали борьбу хтонического, неупорядоченного, враждебного начала с началом космическим, подчиненным четкой иерархии. Кроме того, они давали возможность выплеснуть напряжение и продемонстрировать другим мужчинам свою силу. Однако ритуальные поединки характерны и для других праздников: Пасхи, Ивана Купалы, Юрьева дня. Сюда относятся русские кулачные, гусиные и петушиные бои, обычай ударять одним пасхальным яйцом о другое и смотреть, у кого оно треснет, украинская традиция соперничать за купальское деревце[7].

Для смены календарного года характерны и трапезы, общие для всей семьи. В славянском народном календаре было три дня, когда всей семье следовало собраться за одним столом: ужин в сочельник, масленичное заговенье и Пасха.

Торжковская одежда. Хромолитография по рисунку Федора Солнцева. 1850-е гг.

New York Public Library Digital Collections

Также тема новолетия отразилась в традиции встречать весну в новой одежде и запретах надевать старые вещи на Пасху. Русское население Казанской губернии считало, что человек, который надел на Благовещение что-то новое, весь год будет щеголять в обновках[8]. Обновляли не только одежду: в русской традиции известен обычай снимать с киота старые образа и выставлять новые иконы.

Масленица

В народном календаре Масленица означала конец зимы и начало весны. Это пограничный праздник: Масленица завершала зимние обрядовые практики и давала старт весенним ритуалам, которые должны были стимулировать плодородие. В православной традиции на Масленой неделе дни с четверга по воскресенье считались самыми важными. У каждого дня есть свое название и традиции.

Понедельник — «Встреча». В этот день делали масленичное чучело, а свекры отправляли невестку в гости к родителям, а сами вечером приходили к сватам в гости. К понедельнику заканчивали заливать снежные горы, устанавливать качели и балаганы.

Вторник — «Заигрыши». Во вторник устраивали смотрины невест. Многие масленичные традиции способствовали дальнейшему сватовству. Например, парни и девушки катались с гор и водили хороводы — так они могли присмотреться друг к другу.

Среда — «Лакомка». В среду зять приходил к теще на блины — так она демонстрировала свое расположение к мужу дочери.

Четверг — «Разгуляй». На «Разгуляй», или Широкий четверг, гулянья разворачивались в полную силу: начинались массовые катания на лошадях, кулачные бои. В этот же день брали штурмом снежные городки.

Пятница — «Тещины вечерки». В пятницу наступала очередь зятя принимать тещу, а блины пекла ее дочь. Теща приходила в гости не одна — она приводила родственников и подруг.

Суббота — «Золовкины посиделки». В субботу женщины, которые недавно вышли замуж, приглашали в дом золовок — сестер мужа и других его родственников. Хозяйка готовила золовкам какие-нибудь подарки.

Воскресенье — «Проводы». Масленичное воскресенье также называли Прощеным: люди просили друг у друга прощения за все случайные и неслучайные обиды, нанесенные за год. В это воскресенье также сжигали чучело Масленицы.

Масляница. Картина Сергея Иванова. 1905 г.

Кировское областное государственное бюджетное учреждение культуры «Вятский художественный музей имени В. М. и А. М. Васнецовых»

Плодородие

Главная тема Масленицы — пробуждение жизни во всех ее проявлениях. Большинство масленичных обычаев должно было обеспечить богатый урожай, приплод скота и хорошую рождаемость. Для этого качались на качелях, ездили на санях и катались с гор. В русской традиции с гор катались в основном женщины. Они могли кататься в санях без оглоблей, на донцах прялок, на скамьях. В Беларуси тоже была традиция скатываться с гор, чтобы получить хороший урожай.

«Женки должны проехать с горы на пряслице: чем длиннее будет проезд, тем длиннейший родится лен. Если она упадет, то лен не будет ею убран»[9].

Но встречались и другие, менее безобидные обряды. Так, чтобы уродился лен, в Нижегородской области замужние женщины дрались друг с другом[10]. С той же целью на юго-западе Брянской области на Пасху и Масленицу водили хороводы через все село. Хоровод был еще одним из распространенных обычаев, направленных на получение урожая.

Хоровод

В хороводах танец часто дополняли выразительной мимикой, актерской игрой и стихами. Как правило, основа хоровода — круг, а основа танца — движение по кругу.

Отдельные фигуры хоровода могли сопровождаться хоровым пением. Видов хоровода было очень много. Например, в Беларуси был хоровод под названием «Подушечка». В одном из вариантов этого хоровода парни и девушки танцевали вокруг одной девушки, которая держала в руках маленькую подушечку. Танцующие пели:

Подушечка, подушечка,

Да й ты пуховая!

Молодушка, молодушка,

Да й ты молодая!

Кого люблю, кого люблю,

Того поцелую,

Пуховую подушечку

Тому подарую![11]

В конце песни девушка подходила к парню, который ей приглянулся, кланялась, отдавала ему подушечку, они целовали друг друга в щеки, потом парень занимал место девушки, и игра начиналась сначала.

В качестве персонажей хоровода могли фигурировать заяц, олень, козел, лебедь, ворон, воробей, голубь, парень и девушка, царевич, монах, скоморох, сирота и др. Танцующие в хороводе часто изображали разные виды работ: обработку льна, посадку капусты, пивоварение, ловлю птиц, вышивание. Могли показывать и сценки из семейной жизни: сватовство, свадьбу, как муж покупает жене подарки. Например, песня «А мы просо сеяли», которая есть у всех восточных славян, изображает спор между двумя группами крестьян из-за поля, конфликт заканчивается уплатой выкупа.

Кульминацией хоровода, как правило, была сцена, в которой принимали участие все танцующие и действующие лица.

Частым мотивом хороводных песен было ожидание суженого:

По лугу-лужочку да вдоль по зеленому, ой,

Ходила-гуляла, думала-гадала, ой,

Все я про милова, все про дорогова.

Не севодни-завтра да ко мне милой будет.

Ко мне милой будет, меня не забудет.

Принесет миленькой дороги подарки.

Дороги подарки — кумачу, китайки.

Из етих подарков станем шубу шити,

Станем шубу шити, опушкой пушити.

Опушка боброва, Маша черноброва.

Маша черноброва, ты любишь инова,

Ты любишь инова — Ваню холостова[12].

В исследовании Дмитрия Константиновича Зеленина[13] «Восточнославянская этнография» упоминается один из вариантов игрового хоровода. Сначала заводилы — двое парней — ходили, держась за руки, потом каждый из них выбирал себе девушку, и они уже вчетвером начинали водить хоровод по движению солнца. Танцующие пели короткие песенки, а в перерывах предлагали всем присутствующим также встать в круг. Когда круг собирался, все начинали исполнять припевки, которые заканчивались требованием целоваться:

Катилося колесо,

Мы гуляем хорошо.

Катилася жемчужина,

Целоваться дюжина[14].

После каждой такой коротенькой песни пары целовались.

Хоровод водили не только в форме круга, выстраивались и в форме креста, восьмерки, жгута, арки, через которую проходили все участники хоровода. Форму арки используют в известной всем игре «Золотые ворота».

В самих танцах часто встречались похожие элементы: прыжки и приседания у мужчин, ритмичный бег и притопывание каблуками. Но были и весьма замысловатые танцевальные элементы. Например, в одной из фигур украинского гопака танцующий должен был заложить руки за спину, ртом поднять с пола серебряную чарку с водкой, водку выпить, а чарку резким движением головы бросить за спину. В своеобразном виде севернорусского танца под названием «Бить шемелу» мужчина садился на пол и начинал кувыркаться вперед через голову, ударяясь об пол верхней и нижней частью спины.

Хоровод. Картина Николая Григорьева. 1917 г.

Wikimedia Commons

Постепенно славянские народные танцы смешивались с западноевропейскими: кадрилью, вальсом, полькой. Так, в русском танце «Восьмерка», который исполняли в Сибири в середине XIX века, были черты кадрили.

Рождаемость

На Масленицу устраивали эротические игры, которые были призваны обеспечить хорошую рождаемость. Помимо этого, они еще и давали место всему запретному, тому, что подавлялось согласно нормам поведения. В масленичных играх нормой становились сквернословие и непристойное поведение.

Ритуальные бесчинства

У восточных славян во время Масленицы всю праздничную неделю чествовали молодоженов. Те, кто успели пожениться в течение года, на Масленице собирались в ближайшем селе на гулянье. Но гулянье это не было похоже на чинный праздник остепенившихся людей: по отношению к молодоженам совершались так называемые ритуальные бесчинства. Это действия, которые выполняются в определенное время, они противоречат поведенческой норме и должны магическим образом обеспечить благополучие. Проще говоря, это разрешенные праздничные хулиганства, за них никого не наказывали. Наоборот, в ряде случаев те, кого эти безобразия не коснулись, могли обидеться.

В случае с Масленицей бесчинства в адрес молодоженов совершали, чтобы муж и жена были здоровы, чтобы родилось побольше детей, а дом был полная чаша. Молодых парами укладывали в специально вырытую яму и забрасывали снегом, катали на санях и вываливали в сугроб, «маслили» снегом по лицу, просто волокли по снегу, кидали молодоженов друг на друга; заставляли при всех целоваться друг с другом или даже с посторонними.

В масленичный понедельник в Ярославль съезжались молодожены из окрестных деревень: они участвовали в своеобразных общественных смотринах. Для этого женщины надевали на себя все свои платья и сарафаны, покрывали головы платками, а то, что не могли надеть, держали в руках. Мужчины также надевали несколько слоев одежды. Если у молодых не было нужного количества нарядов, они одалживали их у родственников, чтобы выглядеть подобающе. В таком виде молодожены стояли по 3–4 часа на всеобщем обозрении[15].

Как правило, Масленицу муж проводил в семье жены. В Костромской области молодые оставались в доме тестя до Чистого понедельника, в понедельник мылись в бане и только потом возвращались домой. В Нижегородской области на Масленицу проводили обряд «отвязывания» молодоженов от родителей: для этого нужно было взять из родительского дома чашку и две ложки. В Вологодском крае муж выплачивал односельчанам жены выкуп «на мяч»: на эти средства покупали мяч, в который играли на Масленицу, и спиртное. Если мужчина не платил, то его не пускали на масленичную гору на малой родине жены, крали у него упряжь, могли даже избить.

Встречались и более экстремальные испытания молодоженов. В Тверской губернии молодых буквально закапывали в снег: «В Прощеный день перед вечером один из крестьян наряжается цыганом и всех без изъятия молодых, которые были обвенчаны в продолжение последнего года, вызывает на улицу, а заупрямятся, вытаскивает из дому против желания их. К этому времени ребята на улице выкапывают в снегу яму примерно метр глубиной, в которую они попарно, то есть мужа с женою, кладут и зарывают снегом, где они должны пробыть около пяти минут, потом вырывают и отпускают домой»[16].

Организаторы бесчинств могли насильно затащить молодоженов на гору, навалиться на них гурьбой и кубарем скатиться.

В Переславле-Залесском во время масленичных катаний на санях парни кидались старыми лаптями в молодых, останавливали их и заставляли целоваться.

Осуждение незамужних и холостяков

А если парень или девушка не вступили в брак, хотя по возрасту было уже пора, их символически осуждали и наказывали, ведь они не выполняли своего предназначения и угрожали благополучию сообщества как буквально, так и символически. Восточные славяне верили, что в жизни каждого человека есть определенные этапы, которые необходимо пройти, иначе ни этого человека, ни общество, в котором он живет, не ждет ничего хорошего. И если человек пока пропускал какой-либо этап, то его следовало восполнить на уровне ритуала.

У восточных славян существовал обряд под названием «Колодка»: незамужним девушкам и холостым парням привязывали к ноге небольшое полено или другой предмет в качестве наказания за то, что они не вступили в брак в положенное время. У славян обычаи с колодой проводились на востоке Украины и в примыкающих к ней областях России, на юго-востоке Украины, местами на западе Украины и в Беларуси, а также в западнорусских областях. В Смоленской области, кроме полена, к холостяку привязывали еще и подпругу: одним концом к ноге парня, другим — к деревяшке. Чтобы не таскать груз за собой весь день, парень должен был откупиться. В Черниговской губернии девушки добровольно таскали за веревку обрубок дерева, обходя дома участниц процессии. У каждого дома они требовали откуп, а полученное угощение потом сами же и съедали[17].

Неприличные игры и «гнилые слова»

Масленица считалась временем, когда человек мог не следовать нормам поведения, более того, в обрядах это даже поощрялось. У русских самыми распространенными формами ритуального неприличного поведения были сквернословие, непристойные жесты и прилюдное обнажение. На Русском Севере, на Урале и в Сибири в последний день Масленицы при всем честном народе мужчины разыгрывали на улице сценку — как «Масленка парится в бане». Для этого мужчина, исполнявший роль Масленки, раздевался догола, брал веник и делал вид, будто парится.

В газетах нередко осуждали разгульное празднование Масленицы: «В это время у нас начинается языческий праздник, широкая Масленица со всеми беззакониями и беспорядками. Эта неделя, служащая преддверием поста, проводится нами хуже, чем неверными. Начнется пьянство, под влиянием коего умные делаются безумными, скромные — дерзкими, совестливые — бесстыдными. Гнилые слова льются рекой; соблазнительными песнями оглашается воздух»[18].

Блины

У русских блины пекли всю Масленую неделю. Первый блин посвящали умершим предкам. Его клали «родителям» на слуховое окно, божницу, крышу или могилу, отдавали нищим в память о почивших родственниках или съедали за упокой усопших. В Прощеное воскресенье люди ходили на кладбище «прощаться с родителями» и приносили с собой блины. То есть блины в первую очередь поминальная пища. Согласно версии Владимира Яковлевича Проппа, филолога и исследователя фольклора, блины — одно из древнейших блюд, которое было легко приготовить из минимального количества ингредиентов[19].

Блин давали в руку чучелу Масленицы, а в последний день праздника — в воскресенье — во время проводов Масленицы бросали блины в костер и приговаривали: «Гори, блины, гори, Масленица!», «Вот они каплют, блинки плачут!»[20] В четверг или пятницу зятьям было принято ездить к теще на блины.

Мы привыкли к блинам из пшеничной муки, но гречневая мука была не менее популярна: «В городах России празднуют Масленицу большею частью следующим образом. Хозяева и хозяйки хлопочут о предварительной закупке рыбы, масла, яиц, свежей икры, муки пшеничной и особенно гречневой. Без гречневых блинов Масленица не в Масленицу. Блины едят с икрой, семгой, маслинами, сметаной, маслом. После блинов идут кататься»[21].

У украинцев и белорусов, кстати, блины на Масленицу часто вообще не пекли.

Уничтожение еды

Конец Масленицы означал переход к Великому посту. Скоромную пищу уничтожали или говорили, что уничтожают. В русских деревнях действительно могли сжигать в костре остатки блинов, молока или сметаны, а иногда просто удаляли скоромную пищу из жизненного пространства — собирали остатки, клали их в корзину и вешали на высокий шест.

Чучело

Масленичное чучело чаще всего делали так: соломенный сноп насаживали на деревянную крестовину и одевали в старую одежду — сарафан и рубаху или юбку и кофту, могли просто обмотать тряпками, из которых заодно формировали руки. На голову повязывали платок или надевали шапку. В некоторых областях чучелу рисовали лицо. Как правило, чучело изображало женскую фигуру, очень редко — фигуру девушки, ее отличала коса.

В Костромской области Масленицу звали Гаранькой, в Ярославской — Полюшкой, в Нижегородской — Бабой, также встречалось имя Авдотья:

Дорога наша гостья Масленица,

Авдотьюшка Изотьевна,

Дуня белая, Дуня румяная,

Коса длинная, триаршинная,

Лента алая, двуполтинная,

Платок беленький, новомодненький,

Брови черные, наведенные,

Шуба синяя, ластки красные,

Лапти частые, головастые,

Портянки белые, набеленные![22]

Когда чучело сжигали, пепел закапывали, чтобы получить богатый урожай. Иногда чучело не сжигали, а разрывали на части и тогда солому разбрасывали по полю или топили. Сжигали не только чучело: в некоторых местностях брали большое деревянное колесо, рисовали на нем всякую нечисть, а потом поджигали; огню предавали и ледяную гору, которую предварительно заваливали хворостом и соломой[23].

В некоторых регионах Масленицу хоронили и устраивали для этого целое представление. В рассказе Григория Ивановича Недетовского «Прощеный день» описано своеобразное масленичное шествие.

Масленичное чучело.

Nenets / Shutterstock

«Молодежь, натешившись катаньем и песнями, совершает оригинальный обряд погребения. Несколько девок тащат за веревку корыто с огромною куклою, олицетворяющею покойницу Масленицу. Во главе процессии идет высокая, здоровая тридцатилетняя девка Донька-рябая (Донька-курноска — то ж), представляет собою лицо священника. На плечах у ней рогожа вместо ризы, в одной руке лучина вместо свечи, в другой — полотенце с узлом на конце вместо кадила. Курноска помахивает своим кадилом и, боясь отпевать подлинными священными словами куклу, выкрикивает дикую бессмыслицу: “Дралилуя, дралилуя! Овечья память! Во веки веков — овин[24]!” и т. д. Процессия замыкается рядом плакальщиц. Они трут себе рукавами глаза и причитают: “Свет наша Масленица, перепелиные твои косточки! На кого ты нас покидаешь? Как без тебя нам время провожать — все скучать да тосковать…” и т. п.

Все это перемешивается с неистовым хохотом и криком»[25].

Чучело символизировало силу, запирающую жизненную энергию земли на зиму. Уничтожаешь чучело — прогоняешь зиму. С той же целью строили и разрушали снежные крепости, которые играли роль царства зимы.

Ряженье на Масленицу

Обычно ряженые ассоциируются с Рождеством, но на Масленицу люди тоже могли надевать разные костюмы.

В Воронежском районе ряженье на Масленицу называли «гонять козла». Накануне праздника молодежь выбирала высокого худощавого парня, которого наряжали в женскую рубаху, сооружали ему соломенные горб и рога. Затем «козел» брал длинную хворостину и выходил на улицу. Когда прохожие замечали, что к ним приближается ряженый, то начинали его дразнить. «Козел», в свою очередь, старался догнать обидчика и хлестнуть его хворостиной. За такое поведение, естественно, никого не наказывали[26]. В другом варианте того же обряда в козла наряжали женщину: привязывали ей рога, бороду, надевали маску и вечером ходили с ней по домам. Женщины стучали в дверь, заводили «козла» внутрь, а задачей хозяйки было выгнать ряженую обратно.

Ряженые. Рисунок Н. Н. Каразина. Открытое письмо. Начало XX в.

Wikimedia Commons

На юге Воронежской области мужчину одевали не козлом, а козой. «Козу» сопровождали цыган, доктор, хозяин козы, покупатель и еще несколько человек. Процессия приходила в богатый дом и разыгрывала небольшое представление. Хозяин козы приветствовал хозяев дома, и тут козе становилось плохо, и она при смерти падала на пол. Хозяин начинал звать доктора, тот лечил козу, она оживала, и доктор советовал козу продать. Покупатель и цыган просили продать им, но хозяин им отказывал. Затем хозяин с козой шли на базар, где коза требовала товар у каждого продавца, после этого все пели песни, а хозяин показывал, кто выступал в роли козы[27]. Жители Новгородской губернии на Масленицу наряжали лошадь: на передние ноги ей надевали старые штаны, на круп вешали веники, на уздечку — колокольчики, запрягали в сани и катались по деревне. Иногда лошадь обували в лапти[28]. В Белгородской области по селу возили козу в платке.

Масленица при дворе и в городах

Сохранилось описание празднования Масленицы в Псковской губернии в XIX веке: многие городские масленичные традиции совпадали с деревенскими.

Например, там было принято со среды — «Лакомки» — возить в санях по деревням чучело Масленицы, на которое были надеты вывернутая наизнанку шуба, шапка, кушак и лапти. Как правило, сани везли дети, а парни и девушки в разных костюмах шли рядом. В деревне процессия останавливалась у каждого дома: молодежь пела и плясала под гармошку, а хозяева угощали гостей блинами и пивом.

В другом варианте в сани ставили украшенный лентами столб, на его верхушке закрепляли чучело, рядом садились мужчины и женщины, в сани впрягали лошадей и в таком виде ездили по деревням, пели песни и получали угощение.

В среду молодожены, обвенчавшиеся незадолго до Масленицы и в Рождественский мясоед, приезжали к родне жены. Отец жены сажал молодых за стол и клал перед зятем хлеб и нож. Если зять отрезал хлеб от середины, значит, он доволен женой; если от края, значит, жена чем-то не устраивает.

На Масленицу молодежь Псковской губернии часто устраивала посиделки в отдельной избе. Одной из любимых игр была игра в свадьбу. Парень выбирал из собравшихся девушек «невесту», выходил с ней на середину избы, где стоял табурет. Другой участник игры обводил «жениха и невесту» вокруг этого табурета, совершая условное венчание.

Другим популярным развлечением было катание на слизах. Так называли два длинных не слишком толстых бревна, концы которых приподнимали и закрепляли на подставке, так что бревна были параллельны друг другу. Эти бревна тщательно обстругивали, а затем обливали водой, чтобы на них образовался слой гладкого льда. Катающиеся вставали на приподнятые концы бревен лицом друг к другу, брались за руки и на ногах скатывались по бревнам на заранее расчищенное, залитое водой место, так что они еще какое-то время продолжали скользить.

В последний день Масленицы на санях закрепляли столбы высотой около двух метров, а наверху столба — колесо. Столб обвешивали вениками. На колесо сажали мужчину с гармошкой или чучело с женской фигурой, изображавшее Масленицу. Чучело обвешивали пучками соломы и льна, сковородками и блинами. В сани запрягали двух или трех лошадей, украшали их гривы лентами, а потом в них садились парни и девушки, человек десять, и отправлялись кататься с песнями и шумом. За этими санями следовали другие, иногда так каталась чуть ли не вся деревня. Когда сани приезжали в чужую деревню, местные мальчишки устраивали им всякие преграды — например, посреди дороги строили снежную стену или клали горящие пучки соломы. Преодолеть такое препятствие считалось верхом удальства.

В масленичное воскресенье иногда устраивали лошадиные бега. Для этого молодые люди еще до Масленицы откармливали своих лучших коней, покупали для них нарядную упряжь, красивые сани. Победителю доставались всеобщее внимание и похвалы: «Для девушки, за которой ухаживает такой победитель, не бывает лучшего удовольствия, как после гонки проехаться со своим возлюбленным на глазах у всех…»[29]

Масленица. Картина Нины Симонович-Ефимовой. 1912 г.

© Государственное бюджетное учреждение культуры Тверской области «Тверская областная картинная галерея»

Сжигали чаще всего то чучело, которое катали в санях в последний день. Для этого за деревней устраивали большой костер из сухих веток и старых бочек. Парни и девушки водили вокруг костра хороводы и пели: «Мы Масленицу первые повстречали, мы широкую первые сожигали». По дыму от горящего чучела гадали об урожае: если дым поднимался столбом вверх, это сулило хороший урожай, если стелился по земле — наоборот.

В масленичную пятницу в Новоржевском уезде Псковской губернии можно было увидеть интересную сцену. На двух связанных вместе санях помещалась лодка с сеном и соломой, посередине лодки стояло чучело Масленицы в старом тулупе, поношенных штанах и дырявой шляпе. Позади чучела на табурете сидел мужчина с купленными в складчину всей деревней ведром водки и бочонком пива. Эти сани по всей деревне возили четыре лошади, а сопровождали их все местные жители, которые плясали и пели песни под гармошку, перед каждым домом сани останавливались, и мужчина угощал собравшихся пивом и водкой[30].

В селе Ашево той же Псковской губернии в субботу купцы устраивали особенную потеху. Около трех часов дня из ворот одного из купеческих домов выезжал необычный поезд: пара лошадей тащила большие сани, на которых стоял огромный прямоугольный ящик, а на каждой лошади сидел молодой парень. Сани быстро ехали по улице, а за ними бежала толпа. Когда сани доезжали до конца улицы, парни поворачивали их в обратную сторону и останавливались. И тут из ящика вылезали наряженные купцы, которые начинали петь, плясать на ящике и всячески развлекать собравшуюся публику. Потом купцов обступали мужчины с просьбой дать им денег на выпивку и бабы с просьбой одарить их чем-либо. Ряженые раздавали мелкие деньги, а затем вынимали из ящика большую корзину с разными безделушками и бросали их в толпу. Забава обычно заканчивалась тем, что женщины, которым не досталось подарка, переворачивали сани с ящиком и срывали с ряженых маски[31].

Масленица в городах была небезопасным временем из-за пьяных. В немецкой рукописи 1702 года рассказывается о масленичном разгуле в Москве.

«Масленица начинается за восемь дней до Великого поста, и в это время, назначенное, по закону, собственно для покаяния и приготовления к посту, чтобы быть участниками в заслугах Христа, кажется, что если бы и эти бедные люди должны были принести свои души в жертву дьяволу, то только тогда они предавались бы так сильно непотребствам всякого рода: день и ночь они проводят в ужасных излишествах. Они умерщвляют один другого и вообще совершают такие ужасные и возмутительные злодеяния, что без ужаса нельзя слушать, когда о них рассказывают.

По своему обыкновению, они пекут множество паштетов, печений и пирогов с коровьим маслом и яйцами, которыми они угощают друг друга, и в это время выпивают неописанное множество меду, вина, пива и водки; поэтому, когда эти напитки заходят им в голову, они ужасным образом дерутся и, как неразумные животные, убивают друг друга. Тогда вы не услышите иного разговора, как о людях, которые убиты или были брошены в воду.

В то время, когда я был в Москве, насчитывали несколько сот людей, погибших в эти восемь дней Масленицы, каковые восемь дней можно назвать неделей сатаны за необузданную свободу и беспорядок, в которых тогда живут москвитяне.

<…>

…В эту ужасную неделю немцы и другие нации редко выходят в Москве из своих домов, хотя днем не следует много бояться, потому что напившиеся москвитяне в это время спят крепчайшим сном. Но вечером эти ночные хищники пробуждаются, бегают по улицам и производят ужасный шум и беспорядки»[32].

Церковь старалась напомнить людям, что их ждет за нарушение заповедей. В XVII веке в последнее воскресенье перед Масленицей после заутрени на площади Успенского собора совершалось «действо Страшного суда». Ставили два «места»: одно — для царя, другое — для патриарха. Напротив патриаршего места строили помост, обитый красным сукном. На помост помещали образ Страшного суда, большой аналой для иконы Богоматери и Евангелия. Рядом ставили стол для освящения воды.

После чтения канона из западных врат Успенского собора выходил крестный ход во главе с патриархом. А из Благовещенского собора выдвигалась «царская» процессия. У подготовленных «мест» они встречались. Во время действа обязательно исполняли стихиры о Страшном суде, читали Евангелия на четыре стороны света, кропили верующих святой водой. Затем царь после обряда проводов возвращался в Благовещенский собор, а патриарх — в Успенский.

Каждый праздничный день был расписан: «С половины Масленицы зачинались в царских покоях “прощеные дни”: государь объезжал не только городские, но и подгородние монастыри, “прощался” с братией, поминал родителей и жаловал своих богомольцев от всего усердия. В пятницу государь “прощался” с царицею: в воскресенье днем “пред светлые очи” его являлись прощаться патриарх со всем чином духовным, бояре и служилые люди, а ввечеру совершалось шествие государево к патриарху, где — после торжественного обряда — пились “прощальные чаши”. Первый день Великого поста у “царя всея Руси” начинался с милостей: ему обстоятельно докладывалось о колодниках, “которые в каких делах сидят много лет”»[33].

Уличный маскарад в Москве в 1722 г.

Всеволодский-Гернгросс В. Н. История русского театра: в 2 т. Л.: Теакинопечать, 1929

Но были и свидетельства того, что некоторые служители церкви не очень строго относились к Масленице и праздновали ее наравне со всеми: «Была бы немалая заслуга пред Богом, если бы эту Масленицу с бесчинными гуляньями уничтожить. Сколько бесполезных трат и приготовлений бывает на потеху духу злобы! Но едва ли эта Масленица скоро уничтожится; потому что и само духовенство еще готово погостить друг у друга в эту Масленицу»[34].

В городах Масленицу праздновали не так буйно, как в деревнях. «Саратовские епархиальные ведомости» 1888 года сообщают: «…большинство же едят блины с выпиванием, качаются на качелях, ходят в балаган, катаются по избранной улице или площади на лошадях — одной и на тройках. И притом все это делается семейно между знакомыми, публичных же шествий никаких не совершается, чучел не возят…»[35]

Горожане танцевали на улицах, пели песни. Михаил Николаевич Загоскин в книге «Русские в начале осьмнадцатого столетия» описал масленичные гулянья в Москве: «Все жители Москвы справляли Масленицу, то есть веселились, гуляли и катались по улицам. На каждом шагу встречались с Симским разодетые в пух слободские девки, посадские бабы, городские мещане и мужички под хмельком, которые, обнявшись друг с другом и пошатываясь из стороны в сторону, растабарывали и гуторили меж собою. Тут целая гурьба веселых горожанок шла посередине улицы и пела, немного на разлад, но зато во все горло, плясовую песню, под которую разбитной детина, медленно подвигаясь перед толпою, расстилался вприсядку. Подле питейного дома лихие песенники, окружив самоучку-музыканта, отпускавшего удивительные трели на берестовом рожке, заливались в удалой бурлацкой песне: “Вниз по матушке по Волге”»[36].

При дворе на Масленицу нередко устраивали балы и маскарады. Петр I любил Масленицу и праздновал ее вместе с приближенными. Государь лично посещал подданных: «В продолжение Святок и Масленицы Петр I со своей компанией ездил в дома вельмож и богатых купцов славить Христа, везде пил, веселился и получал дары по старому русскому обыкновению»[37].

В 1722 году Петр I устроил на Масленицу подобие европейского карнавала. На четвертый день Масленицы из Всехсвятского села (сейчас это территория районов Аэропорт и Сокол) к Кремлю отправилась целая процессия — «потешный поезд», который состоял из макетов кораблей, закрепленных на полозьях. В эти своеобразные сани запрягли лошадей, волов, баранов, собак и даже свиней. Возглавлял процессию «штукарь», управляющий шутами. Он ехал на больших санях, запряженных шестью лошадьми. За ним следовал остальной «флот»: морская колесница Нептуна; большая лодка князя Ромодановского, которую везли два настоящих медведя; восемнадцатипушечный корабль с тремя мачтами, который тащили шестнадцать лошадей. На корабле ехал сам Петр в капитанском мундире, окруженный офицерами и генералами.

Вслед за императорским кораблем следовала гондола Екатерины I. Замыкали поезд длинные и широкие сани в виде пасти дракона, на которых сидели «маскарадные шуты» в костюмах зверей и птиц. В Кремле процессию встретили пушечными залпами. Царские гулянья продолжались четыре дня и закончились грандиозным фейерверком[38].

А в 1763 году маскарад на Масленицу устроила Екатерина II. Программу праздника составлял лично Федор Григорьевич Волков — театральный актер и режиссер, один из основоположников профессионального театра в России. Маскарад представлял собой «невиданное аллегорическое зрелище с сатирическим характером»[39] и состоял из девяти отделений. В первом отделении хор осмеивал «слабомыслие и дурачество», во втором отделении обличали пьянство, в третьем — злые помыслы, в четвертом — обман, в пятом — невежество, в шестом осуждали взяточников, крючкотворцев и доносчиков, в седьмом — пустословие, в восьмом — тщеславие, а в девятом — беспечность и мотовство. Во всех отделениях хор под музыку исполнял сатирические стихи, которые написал Александр Петрович Сумароков.

После поучительной части начиналось праздничное шествие: впереди ехала колесница Юпитера-громовержца, за ней шли пастухи и пастушки, за ними двигалась золотая колесница богини справедливости в сопровождении хора поэтов в лавровых венках. Участвовали в процессии и «Парнас с музами», и Аполлон на собственной колеснице, и детский хор, прославляющий «дни золотого века»[40]. Замыкала шествие Екатерина II в образе торжествующей Минервы на колеснице с аллегорическими изображениями победы и славы. Всего в этом маскараде участвовало до 4000 людей, одетых в различные костюмы и до 250 колесниц[41].

11 февраля 1827 года на Масленицу император Николай I устроил в Зимнем дворце придворный маскарад и торжественный ужин для дворянства и купечества. Гостям заранее разослали пригласительные билеты.

Газета «Русский инвалид» писала: «Сей праздник есть единственный в свете по богатому угощению, блеску освещения, обширности великолепных зал»[42].

На маскарад приехало более 23 человек. Император Николай Павлович и императрица Александра Федоровна также присутствовали на балу «к живейшей радости публики»[43].

15 февраля 1848 года в Санкт-Петербурге на Масленицу было несколько великолепных балов. Граф Модест Андреевич Корф вспоминал: «В 1848 году Масленица в Петербурге была проведена шумно и весело по обыкновению. Начало удовольствиям было положено в воскресенье перед этой неделей, 15 февраля, огромным балом для первых четырех классов в Гербовом зале Зимнего дворца. Государь думал устроить бал в меньших размерах в Концертном зале; но императрица предпочла большой бал, с целью дать большему числу людей возможность увидеть августейшую невесту. Затем, в понедельник, следовали: великолепный бал у управляющего двором великого князя Константина Николаевича — графа Кушелева, на который, сверх Константина Николаевича, приехали и цесаревич с супругой, и великая княгиня Мария Николаевна, — и маскарад-аллегри в Большом театре, где присутствовал государь»[44].

Бал. Картина Винсента Шлендзинского. 1863 г.

National Museum in Warsaw

Дворяне смотрели представления в балаганах на площадях и ездили в театр: «На Масленице и на святой вся семья и сам Илья Ильич ездили на гулянье кататься и в балаганы; брали изредка ложу и посещали, также всем домом, театр»[45].

Но развеселую Масленицу любили не все. Поэт и публицист Иван Сергеевич Аксаков считал ее грубым, чересчур шумным праздником. В письмах к родным он не раз ругал этот праздник.

«Для меня, впрочем, Масленица не существует. Блинов я почти не ел и вообще не люблю это пьяное и грязное время»[46].

«Вот и Масленица, скверная, пьяная неделя…»[47]

«Вы не можете себе и представить, как опротивели мне ярмарки! Каждая ярмарка — Масленица, а Масленицу я всегда терпеть не мог. На ярмарке русский человек считает себя как бы вне закона и гуляет напропалую, оправдывая все словом: ярмарка! Всю ночь напролет крики и песни пьяных, писки, визги, грубейшие шутки и грубейший разврат со всем цинизмом, до которого русский человек охотник»[48].

Словами очевидцев

Как мы уже убедились, Масленицу праздновали широко и шумно. В городах и селах люди выходили на гулянья, которые продолжались с утра до вечера. До нас дошло немало свидетельств современников и литературных описаний, благодаря которым мы можем представить, что происходило на Масленицу в XVI–XIX веках.

Описание Масленицы в книге Anhang von der Reussischen oder Moscowitischen Religion XVII века: «Во всю Масленицу день и ночь продолжается обжорство, пьянство, разврат, игра и убийство (вероятно, кулачные бои), так что ужасно слышать о том всякому христианину. В то время пекут пирожки, калачи и тому подобное в масле и на яйцах; зазывают к себе гостей и упиваются медом, вином и водкою до упаду и бесчувственности»[49].

«На Масленице той зимы был тот славный народный маскарад, в котором на устроенном подвижном театре, ездящем по всем улицам, представляемы были разные того времени страсти, или осмехалися в стихах и песнях пьяницы, карточные игроки, подьячие и судьи-взяточники и тому подобные порочные люди, — сочинение знаменитого по уму своему актера Федора Григорьевича Волкова и прочих забавных стихотворцев, как-то гг. Сумарокова и Майкова…»[50]

«В полном разгаре была Масленица московская. Как и ныне бывает на праздниках — бог весть куда спрятались горе и беда, скудость и бедность! Казалось, что в Москве остались все только богатые да веселые люди, а горемычный народ и нищета отправились из Москвы куда глаза глядят. Великолепие, блеск, роскошь видны были повсюду — повсюду… да потому, что людские взоры обращаются только туда, где блестит и где весело! Освещенные хоромы богача закрывали бедную хижину, таившуюся в тени, подле палат его, а клики веселых пиршеств и стук заздравных ковшей заглушали тихие вздохи горести, задушаемые в груди бедного соседа. Впрочем, Масленица всегда такое время на Руси, когда всякий русский человек веселится запоем. Если бы Масленица продолжалась у нас не неделю, а три, четыре — половина Руси сходила бы с ума, а другая не знала — чем прожить ей остальные одиннадцать месяцев в году! В старину веселье, в каждый день Масленицы, начиналось с самого утра. Надобно было опохмеляться от вчерашнего, а потом ехать в гости, где дорогим гостям были радехоньки, потому, что это оправдывало новое требование — выпить: являлись блины и казались сухи: надобно было промочить горло»[51].

«Несмотря на дождь и снег, в последний день Масленицы народу было множество у качелей, каждый спешил навеселиться на семь недель, а катающиеся в экипажах не хотели упустить случая показать себя и посмотреть других»[52].

«Особенно Масленица у нас стояла прекрасная, что мне дало возможность [увидеть] здешний разгул с его типическими особенностями. Горы поставлены против самых наших окон, и с них все народонаселение Николаевска катается и кувыркается с утра и до позднего вечера, тогда как le beau monde на лихих конях и в модных санях прогуливались около. Было довольно техников и partie de plaisir, ездили на ферму и в деревню Личи на блины; был три дня тому назад и семейный вечер, вчера завершился, Масленицу и сего дня монотонный звон колоколен призывает в соседнюю церковь на покаяние»[53].

«На Масленице пекли пряженые пироги с творогом и с яйцами на молоке, на коровьем масле, с рыбой вместе с искрошенными яйцами или с тельным, как называлось рыбное блюдо, приготовляемое вроде котлет. В Москве на Масленице и на Святках в Земский приказ каждое утро привозили десятками замерзших пьяниц.

<…>

На Масленице бесчинства было еще более; тогда ночью по Москве опасно было пройти через улицу; пьяницы приходили в неистовство, и каждое утро подбираемы были трупы опившихся и убитых»[54].

Русская разгульная Масленица. Литография Ивана Сытина. Конец XIX в.

New York Public Library Digital Collections

«Зимой, в Масленицу, мы делали катушку и катались на лубках да рогожках; кубарем скатывались и сестер своих толкали с горки. В Масленицу в жмурки играли: завяжет кто-нибудь глаза полотенцем или тряпкой и ловит прочих. Его колотят, а он бегает с распяленными руками. Как поймает кого, тот и завязывает себе глаза и ловит»[55].

«Кататься можно женщине из приличного семейства; но на это положено определенное время, Масленица, когда по назначенному десятилетиями, а может быть веками, маршруту вереницы экипажей совершают круг по городу, причем повелевается преданием сидеть неподвижно, со взором, безжизненно устремленным в спину кучера»[56].

«Масленица прошла бойко, и балов было много, молодежь веселилась, да и не только одна молодежь, но мне было не весело и тяжело!»[57]

Письмо Н. И. Гоголя матери (1827 год): «Масленицу всю неделю мы провели так, что желаю всякому ее провести, как мы: всю неделю веселились без устали. Четыре дня сряду был у нас театр, и к чести нашей признали единогласно, что из провинциальных театров ни один не годится против нашего. Правда, играли все прекрасно. Декорации были отличные, освещение великолепное, посетителей много, и все приезжие, и все с отличным вкусом»[58].

Благовещение

На Благовещение, 7 апреля, земля пробуждалась ото сна, «открывалась». На поверхность выходили змеи, лягушки, насекомые и заодно нечистая сила. В это время было положено прилетать птицам, просыпаться медведям и пчелам. Пчеловоды отслеживали, за сколько дней до Благовещения пчелы вылетят из ульев: ровно столько же они должны будут в них просидеть после Благовещения и столько же дней будет холодно. Благовещение было одним из главных праздников года наряду с Рождеством, Иваном Купалой и Воздвижением.

Птицы

В Беларуси и на Украине 7 апреля встречали аистов. В Белорусском Полесье дети ходили встречать их со специальными лепешками в форме лапки аиста, которые пекли на Благовещение. В Киевской губернии, завидев первых аистов, кидали вверх палку и приговаривали: «Иван, Иван, на тоби на гняздэчко, а нам на здоровэчко!»[59]

Один из главных благовещенских обычаев в России — отпускать на волю птиц. В городах бедняки специально ловили птиц, приходили на рынок и выпускали за деньги, приговаривая: «Дайте выкуп за птичек — пташки Богу помолятся!»[60]

Аисты — символ праздника.

Bob Ski / Shutterstock

Иногда крестьяне могли слегка переусердствовать и наловить слишком много птиц, тогда их приходилось отпускать бесплатно: «Прибывшие из Тулы несколько крестьян привезли корзины с птицами для продажи их на Благовещение. Находившийся здесь член обществ покровительства животных приказал им выпустить всех птиц на свободу, кроме канареек и соловьев. Выпущенные на свободу голодные и изнуренные птицы усеяли всю платформу, некоторые, покрепче, взлетели на деревья и крыши. Всего выпущено более 500 штук»[61].

В городах эта традиция постепенно забывалась, и в начале XX века желающих заплатить за птицу, которую можно выпустить, было не так много.

«Обычный в день Благовещения птичий торг на Трубной площади (в Москве. — Прим. авт.) вчера не удался, главным образом потому, что Благовещение пришлось в четверг на Страстной неделе, когда все заняты приготовлениями к Пасхе, а также ввиду близости Благовещения к вербному торгу. На площади был очень слабый подвоз птиц, да и та, которую подвезли, не нашла обычного спроса»[62].

В деревнях дети пели особые песенки, выпуская птиц. В этих песенках птиц просили привести с собой весну. Например, в Симбирском Поволжье пели так:

Синички-сестрички,

Тетки-чечетки,

Краснозобые снегирюшки.

Щеглята-молодцы,

Воры-воробьи!

Вы по воле полетайте,

Вы на вольной поживите,

К нам весну скорей ведите!

За нас Божью Мать молите![63]

У восточных славян Благовещение совпадало с началом полевых работ: считалось, что с этого дня Бог благословляет землю на сеяние.

Благовещенская просфора

Восточные славяне в магических обрядах и гаданиях часто использовали благовещенскую просфору. Жители Тульской губернии в одну из просфор клали копейку, и того, кому эта просфора доставалась, весь год ожидала удача во всех делах, он мог уверенно начинать посевные и другие хозяйственные работы. В Харьковской губернии кусочки просфоры клали к семенам, закапывали по углам поля, чтобы посевы не побил град и не уничтожила засуха. Также эти кусочки клали в первый сноп сена, прятали их в сусек, чтобы мыши не сгрызли зерно. Просфоры брали с собой, когда шли сеять: привязывали к сеялке, чтобы семена взошли, а урожай был богатым. Также их применяли для лечения лихорадки. В Орловской губернии священник или кто-либо из священнослужителей взваливал на спину мешок с просфорами, забирался с ним на колокольню и высыпал оттуда на собравшихся прихожан[64].

Существовал вариант, когда благовещенские просфоры пекли из общей муки и освящали их в церкви. Когда такую просфору приносили домой, ее сначала клали под божницу, а после туда, где хранился овес, и оставляли до первого засева. Потом сеятель брал с собой эту просфору из закрома, привязывал к сеялке и оставлял на ней, пока работал, — так крестьяне надеялись уберечь посевы от вредных насекомых и получить хороший урожай. В некоторых местностях просфору после этого делили между всеми членами семьи и съедали.

Если в избе была икона Благовещения, ее ставили в кадку с зерном для посева и приговаривали:

Мать Божья!

Гавриил-архангел!

Благовестите,

благоволите,

Нас урожаем благословите:

Овсом да рожью,

Ячменем, пшеницей

И всякого жита сторицей![65]

В Псковской губернии во время пожара просфору носили вокруг горящего дома, чтобы скорее справиться с огнем.

В Купянском уезде Харьковской губернии жители добавляли пчелам в мед растолченную в порошок благовещенскую просфору, а в отверстие улья вставляли череп щуки так, чтобы пчела проползала между щучьими зубами, — считалось, что таким образом она не даст себя в обиду.

Благовещенские традиции и обряды

На Благовещение у восточных славян было принято освящать в церкви приготовленные для посева мак, лен, зерно — так крестьяне защищали будущие посевы от непогоды и болезней.

Благовещение. Икона неизвестного мастера. XX в.

Государственное бюджетное учреждение культуры Ставропольского края «Ставропольский краевой музей изобразительных искусств»

Вечером накануне Благовещения тульские крестьяне спускались в свои погреба и подвалы и потихоньку от всех чужих клали на землю первый снятый осенью кочан капусты. Когда на следующий день хозяева возвращались с праздничной обедни, они тщательно осматривали этот кочан и проверяли, есть ли в нем семена. Если потом засеять рассаду вперемешку с этими семенами, то такую капусту не загубит никакой мороз.

Калужский обряд «греть весну»

За несколько дней до Благовещения жители юго-запада Калужской области приносили на площадь, берег реки или в поле хворост, старую солому, липовые ветки, ветхие колеса, веники, лапти. На Благовещение селяне собирались вместе и сжигали все это. Пока разводили огонь, дети и женщины пели весенние заклички, водили хороводы, молодежь играла в горелки. На кострах жарили сало и яйца.

Встречался и другой вариант этого обряда: брали старое колесо, поджигали его и пускали по реке. Вместо колеса могли отправить в плавание горящие лапти или борону с пылающей соломой.

Во Владимирской губернии 1 марта было принято «встречать весну». Для этого в лесу собирали сучья и топили ими избы, чтобы весна была теплой.

В Минской губернии накануне Благовещения ели «медвежью еду»: сушеный репник, овсяный кисель и гороховые комы. А когда после обеда все ложились спать, надо было подражать медведю и перекатываться с боку на бок.

В южных губерниях России перед Благовещением молодожены переходили из теплой зимней избы на летнее жилье в холодную клеть-горницу, в избе оставались только старики и дети.

Существовал интересный обычай пережигать в печи соль так, чтобы она почернела. Считалось, что «благовещенской солью» можно лечить больных людей. А если посыпать этой солью ржаное тесто, испечь небольшие плотные булки, а потом крошить их по чуть-чуть в корм болеющей скотине, то и она вылечится.

Белорусы Новогрудского уезда Минской губернии пекли на Благовещение печенье в виде аистов — с хохолком, крыльями, ногами и хвостом. Украинцы Пинского уезда Минской губернии 26 марта пекли печенье в виде ног аиста.

Очистительные благовещенские обряды

Основная цель очистительных благовещенских обрядов — отпугнуть все, что вылезло из земли, включая болезни.

Так, в Полесье на Благовещение мусор сжигали на дороге, а не выбрасывали и не выметали в поле или огород, потому что иначе все зарастет сорняками. В некоторых районах подметать избу или выносить мусор на Благовещение запрещалось в принципе.

Русские, живущие в Сибири, на Благовещение сжигали солому из постелей. Также встречались обычаи сжигать старые лапти, прыгать через огонь, окуривать одежду, чтобы уберечься от болезней и ворожбы.

Благовещенские запреты

У восточных славян на Благовещение запрещалось работать в целом или заниматься определенными делами. «На Благовещение и птица гнезда не вьет, и девица косу не плетет» — гласит поговорка.

Известна быличка о том, как одна девушка ослушалась запрета и пряла в день Благовещения, за это Бог превратил ее в кукушку. А кукушка свила на Благовещение гнездо, и за это Бог лишил ее гнезда.

«Кто не чтит Благовещения, с огнем за работой сидит, — убьет у того в это лето молоньей близкого-родного! — говорят на посельской Руси. — Завьет на Благовещение гнездо птица — ослабнут у нее крылья: ни летать, ни порхать ей, век свой ходить по земле. То и человек: не будет ему, безбожному, ни в чем спорины, что и птице — без крыльев!»[66]

Благовещенские приметы

• Каково Благовещение — таково и Светло Христово Воскресение.

• На Благовещение дождь — уродится рожь: густа, да колосиста, да умолотиста.

• На Благовещение солнышко с утра до вечера — об яровых тужить нечего: благая весть — будет чего поесть.

• Если на Благовещение идет дождь — уродится рожь, будет грибное лето.

• Если на Благовещение будет туман — хорошо уродится хлеб.

• Если ночь на Благовещение будет ясной со множеством звезд — будет много ягод и уродится горох.

Также запрещалось тревожить землю: копать, сеять, вбивать что-либо. Если побеспокоить землю раньше времени, будет засуха. С той же целью в Беларуси и на Украине запрещалось на Благовещение печь хлеб, топить печь и готовить еду: так можно было «запечь» землю. Благовещенским вечером запрещалось зажигать огонь, чтобы в дом не попала молния. Нельзя было даже расчесывать волосы, иначе куры испортят посевы.

Весенние заклички

У восточных славян существовал обычай закликания весны. В коротких песенках-закличках люди обращались к временам года, явлениям природы, животным. Считалось, что так можно поспособствовать наступлению весны. Кроме того, такие песенки соответствовали общему подъему настроения, когда после темной холодной зимы люди приветствовали тепло и солнечный свет. Заклички по срокам совпадали с календарной весной. Петь весенние заклички — веснянки — начинали, когда таял снег, разливались реки, пригревало солнце, а заканчивали, когда наступал период цветения или определенных полевых работ. В большинстве областей Украины и в некоторых центральных и западных областях Беларуси веснянки начинали петь во второй день Пасхи, в западной России — на Сретение.

Веснянки пели в основном молодые девушки. Обычно их исполняли во время молодежных гуляний за селом, на выгонах, перекрестках.

Жаворонки, жавороночки!

Прилетите к нам,

Принесите нам

Лето теплое!

Унесите от нас

Зиму холодную!

Нам холодная зима

Надоскучила,

Руки, ноги отморозила![67]

Уж ты пташечка, ты залетная!

Ты слетай на синё море,

Ты возьми ключи весенние,

Замкни зиму, отомкни лето![68]

Благослови, Боже,

Весну закликати.

Благослови, мати,

Весну закликати,

Зиму провожати…[69]

Закликали весну и на Масленицу. После Масленицы, во время Великого поста, запрещалось петь песни светской направленности, тем более нельзя было петь во весь голос. В Черниговской области на Масленицу устраивали гулянья молодежи, только не в избах и не на улице, а в сараях или на гумнах. То есть получался не зимний вариант, но и не летний — промежуточный, как и само время года.

На Брянщине и в Белорусском Полесье на Масленицу наряжали небольшую елочку: ее украшали лентами, бумажными цветами и колокольчиками.

Иллюстрация к песне «Как на улице шумят…». Литография Ивана Сытина. Конец XIX в.

New York Public Library Digital Collections

Иногда вокруг этой елки водили хороводы и пели весенние заклички.

Весенние песни обычно пели на грустный лад с припевом-возгласом «Ху!», заманивая весну обещаниями развлечений, подарков и богатства. Весну в песнях просили покончить с зимой. В некоторых веснянках весна изображалась верхом на плуге, бороне или на хлебном колосе.

В Вуйском уезде Костромской губернии девушки призывали весну ранним утром, стоя по пояс в воде или становясь вокруг проруби.

В Борисовском уезде Минской губернии по полю, на котором собирались что-либо сеять весной, разводили костер и возили вокруг него на бороне красивую и работящую девушку — «веснушку» — в венке из цветов и трав. Потом на этом же поле устраивали танцы.

Огонь и свет

Во Владимирской губернии 1 марта приносили из леса ветки и топили ими избы, чтобы весна была теплой, — так встречали весну. В Калужской области весну «грели»: разжигали костры в день Сорока мучеников или на Благовещение. В некоторых деревнях горящие костры справляли по реке. У русских с наступлением весны в силу вступали запреты, связанные со светом. Например, после Благовещения в рабочее время не зажигали огонь в избах, потому что световой день был достаточно длинным[70].

Выпекание «жаворонков»

В восточнославянском календаре был еще один весенний обряд — выпекание «жаворонков», — связанный с возвращением птиц. Во многих районах Украины и России, реже в Беларуси хозяйки в день Сорока мучеников пекли фигурные хлебцы в виде птиц. Там, где не готовили «жаворонков», пекли «грачей» в честь дня Герасима-грачевника или «голубей» на Благовещение.

В украинских и белорусских закличках птицы возвращаются из-за «вырея», в русских — из-за «моря». И вырей, и загадочная земля за морем — это места, связанные с загробным миром. Вода в мифологии обычно служит границей между нашим и потусторонним миром и становится дорогой в иной мир. Вспомните реку Стикс, по которой Харон перевозит души в мир мертвых, или фильм «Константин», где главный герой должен поставить ноги в таз с водой, чтобы попасть в ад.

У восточных славян в обрядах, связанных с «жаворонками», часто есть мотивы жертвы и поминания усопших: «жаворонков» закапывали, бросали в воду, использовали в поминальных ритуалах.

В Могилевской губернии «жаворонков» пекли в память об умерших детях. Была и игра в похороны «жаворонка»: дети таскали его по снегу за привязанную нитку, а после хоронили в сене в амбаре.

В Беларуси пекли «жаворонков» и одного кидали в печь, а остальных отдавали чужим детям и нищим. Во Владимирской губернии пекли по одному «жаворонку» для каждого члена семьи и еще одного лишнего, которого также отдавали чужому ребенку. Таким образом угощали души умерших: в славянской культуре нищих считали посредниками между живыми и мертвыми.

В Костромской области в «жаворонков» запекали нитки, кусочки лучины, монетки или крестики. По этим предметам предсказывали будущее: «Если нитка попадется — тебе первому засевать, копейка — к деньгам, лучинка — умрешь, если лучинка крест-накрест — крест нести»[71].

Рецепт «жаворонков»

Кусок постного ржаного, гречишного или картофельного теста надо раскатать в виде круга. На одной стороне наметить косыми надрезами будущий хвостик, из другой стороны слепить голову с клювом и гребешком. Глаз можно сделать из семечка, зернышка или прорезать ножом. Из другого куска теста — вылепить крылья.

Печеные «жаворонки».

Natalya Maiorova / Shutterstock

«Жаворонки» могут быть с сюрпризом: если положить в сырое тесто кольцо, горошину или любой другой мелкий предмет, получится птичка с предсказанием.

«Жаворонка» можно обмазать конопляным маслом, медом или водой с сахаром и маком.

Существовал обряд «чивиликанья», название которого произошло от звукоподражания «чивили». Этот обряд был похож на святочное колядование: дети ходили по домам, пели весенние заклички и просили их угостить.

Чивилик-чивилик,

Жаворонки летят,

Хвостом шевелят,

Пошевеливают.

Наделяйте нас подарками!

Коровушка отелится,

Лошадушка ожеребится,

Курочка яичко снесет

Ко Христову деньку[72].

Интересно, что «жаворонков» продолжали печь в эпоху СССР, — они стали детским хлебобулочным изделием. Их делали из пшеничной муки и добавляли изюм.

Чистый четверг

С Чистым, или Страстным, четвергом, который отмечается за три дня до Пасхи, связано множество обычаев. Именно в этот день весной в первый раз приглашали умерших предков к домашнему очагу, растапливали для них баню и готовили угощение. Традиция приглашать предков «погреться» существовала долго: в источниках XI века есть упоминания о бане, которую в этот день топили для предков, а в Стоглаве — своде законов XVI века — сообщается о кострах из соломы, которые жгли в Чистый четверг, и о призыве усопших.

Украинцы называли этот день «Пасхой мертвецов» и верили, что покойников отпускают с того света, чтобы они отслужили обедню и покаялись в грехах.

Очистительные обряды и защита от нечисти и вредителей

Очистительные обряды — это ритуальные действия, которые предпринимают, чтобы избавиться от болезней, «смыть» грехи, символически обновиться физически и духовно.

Как правило, в очистительных обрядах используют воду или огонь. Самый распространенный вариант — умыться рано утром, иногда для этого в воду клали серебряную монету. На севере Тверской губернии люди садились верхом на конец крыши и хлестали себя банным веником. Часть обрядов связана с огнем — например, сжигали старую солому из постели. В других обрядах участвовали растения: селяне перешагивали через костер, окуривая себя можжевельником. В Западном Полесье люди мылись в реке и пускали по ней старую одежду, чтобы оставить в воде все болезни. На востоке России на металлической печной заслонке или на сковороде разводили маленький костер из можжевельника и переносили через него маленьких детей. В Чистый четверг очищали и посуду. В Новгородской области до рассвета посуду для молока окуривали можжевеловым дымом. В Беларуси обязательно очищали кадушку для замешивания хлеба: до рассвета ее старательно отмывали, отскребали, натирали чесноком и солью, окуривали хмелем, затем перевязывали полотенцем и выставляли на солнце.

Также в Чистый четверг отгоняли нечистую силу и вредителей. На Украине, чтобы отогнать нечистую силу, стучали деревянными колотушками по церковной ограде или по колокольне. Другой украинский способ уберечься от злых духов — это выжечь горящими свечами, с которыми отстояли вечерню в Чистый четверг, на дверных притолоках кресты. Но свечи после службы запрещалось тушить, их обязательно надо было донести горящими до самого дома. Есть упоминания об обряде, в котором обнаженная женщина, как правило хозяйка дома, рано утром верхом на помеле обходит вокруг двора, осыпая его снаружи зерном[73]. Похожим способом оберегали дом от клопов: обнаженная хозяйка дома подметала веником дом и двор, а клопов уносила в поле.

В Тверской области, чтобы кроты не грызли урожай, хозяин объезжал огород на кочерге и приговаривал: «Крот, крот, не ходи в мой огород, в день Чистого четверга тебе в ж… кочерга!»

Четверговая соль.

13Smile / Shutterstock

В Чистый четверг изготавливали обереги. Нитки, спряденные в этот день, охраняли от болезней, поэтому их повязывали на руки и вплетали в косы. Верили, что если в Чистый четверг смочить соль гущей кваса и пережечь в печи на раскаленных углях, то она защитит от болезней, вызванных сглазом. Считалось, что мясо забитого в этот день скота не испортится, а заготовленное сало обладает целебной силой.

Также в этот день старались обеспечить благополучие в хозяйстве. Ранним утром хозяева символически занимались всеми видами сельскохозяйственных работ: брали соответствующее орудие и делали движения как при косьбе, жатве, молотьбе, севе. Многие обряды были связаны со скотоводством. Скот звали через печную трубу, хозяйка в курятнике подражала крику петуха, на забор вешали вверх дном горшок, звали свиней через сито. Все это делали, чтобы животные не убегали и не болели.

Пасха

Пасха — важный весенний праздник для восточных славян. Главный христианский праздник соединился с началом весны — и в народной мифологии Пасха стала торжеством расцвета природы и временем всеобщего обновления. Мы будем говорить только о его народном праздновании.

Пасхе предшествовало Вербное воскресенье. В православии в этот день празднуют Вход Господень в Иерусалим, а народ дополнил праздник собственными традициями: вербы освящали в церкви, а потом несли домой и ударяли ею скотину и людей, чтобы расцветающие веточки поделились своей жизненной силой. На Украине эти удары сопровождались специальными приговорами, в конце которых звучало пожелание быть здоровым и сильным:

Будь великий, як верба,

А здоровый, як вода,

А богатый, як земля[74].

В Беларуси тоже были подобные приговоры:

Будь здоров, як вода,

А расти як верба[75].

Пасха и обновление жизни

Как уже отмечалось, главный мотив пасхальных праздников — обновление жизни во всех сферах. Это касалось и одежды: у восточных славян был распространен запрет надевать на Пасху старые вещи, перешивать старую одежду и даже просто прикасаться к ней. Если нарядиться в новое не получалось, надевали хотя бы чистую и не повседневную одежду: «Всякий мужик долгом считает обуть хотя старые, но во всяком случае вымазанные дегтем сапоги; бабы надевали расписные понявы; парни — красные рубахи. Старушки принаряжаются для Светлого Христова Воскресенья в темные расстегаи, купленные на ярмарке, в новые лапотки и снежной белизны платочки, драгоценные для них тем, что они же самими старушками предназначены препроводить их на тот свет»[76].

У русских существовал обычай на Пасху убирать старые образа и выставлять новые иконы или хотя бы обновлять уже имеющиеся в доме иконы, докупая одну новую.

Пасхальные чудеса

В мифологии крупных праздников, как правило, присутствуют чудеса, и Пасха не исключение. Существовали рассказы о том, как на Пасху солнце временно застывает на небе. В Полесье считали, что именно поэтому Пасху называют «Великдень», то есть «большой, длинный день». У всех славян были распространены представления о том, что в этот праздник можно наколдовать себе удачу на весь будущий год. У восточных славян были популярны приметы, сулящие благополучие в делах. Например, кто первым вернулся пешком или на лошади с церковной службы, тот будет удачлив: хозяин первым закончит полевые работы, девушка первой выйдет замуж, хозяйка получит больше молока и масла; в стаде будут самые здоровые кони. В общем, человека ожидало везение во всем, что бы он ни делал.

Русские считали, что во время всенощной и в первый день Пасхи в церкви слышно, как под землей вся нечисть стонет и вопит по случаю Воскресения Христова. А если на Пасху подняться на чердак или на колокольню со свечой, которая горит еще с заутрени, то можно было встретить домового, похристосоваться с ним и оставить ему яйцо для разговения. Интересно, что домовой, потустороннее существо, в этом случае не воспринимался как безусловный враг и ему не угрожало даже освященное яйцо.

Купчиха и домовой. Картина Бориса Кустодиева. 1922 г.

Частное собрание / Wikimedia Commons

Согласно легендам, во время заутрени можно было заполучить неразменный рубль, который всегда возвратится к хозяину. Для этого надо было встать в уголке церкви, держа в левой руке серебряную монету, и на первое приветствие священника «Христос воскресе!» вместо «Воистину воскресе!» ответить словами: «Антмоз маго»[77]. Существовало также предание о «солнечных заигрышах»: люди говорили, что солнце играет и танцует своими лучами.

У восточных славян накануне Пасхи у церквей, на улицах и на кладбищах жгли костры. В них бросали старые кресты и вещи, украденные у евреев[78].

Запреты

В пасхальную ночь запрещалось спать. В русской традиции известен обычай обливать водой тех, кто проспал всенощную. Украинцы и белорусы были уверены, что в пасхальную ночь нельзя спать, потому что потом весь год проспишь или дети будут страдать бессонницей. А на западе Полесья считали, что у заснувшего хозяина поляжет весь урожай.

Пасха была праздником обновления и начала новой жизни, поэтому на Пасху люди гадали о своей судьбе: хозяйка ставила в печь кулич, называла имя члена семьи, которому он предназначался, а потом по куличу определяли, что человека ждет. Если кулич трескался или не поднимался — жди болезни или даже смерти; если кулич получался пышным и высоким — год будет удачным.

Еда

Все приемы пищи подчинялись определенным правилам. Завтрак и обед на Пасху были сытными и разнообразными, ужин готовили скромный, а иногда ужина вовсе не было в знак уважения к празднику. Во время разговения строго соблюдали последовательность блюд. Сначала разрешалось съесть целое яйцо или его часть, кусочек пасхального хлеба, мяса или освященного хрена, остатки масленичных блюд. Во время пасхальной трапезы было принято делить какой-то один продукт, например яйцо, между всеми членами семьи.

Пословицы и поговорки о яйцах

«Дал дураку яичко — что покатил, то и разбил!» — так говорили об увальне, очень неловком человеке.

«Наш Фадей каравай хлеба с одним яйцом съест!» — так могли сказать о человеке, который слишком рьяно набросился на еду после поста.

«Дай ему яичко, да еще и облупленное!» — высмеивали чересчур любопытного человека.

Существует множество легенд о пасхальных яйцах и связанных с ними обычаях. Так, в Киевской губернии рассказывали, что крашенки (однотонные окрашенные яйца) и писанки (яйца с узорами) — это камни, которыми евреи однажды пытались закидать Иисуса Христа. Камни, которые ударились о его грудь, стали крашенками, а камни, которые попадали в одежду, — писанками.

Христос Воскресе! Пасхальная дореволюционная открытка.

© Говорова Лариса / Фотобанк Лори

Святой Петр собрал их, раздал людям, и отсюда возник обычай красить яйца.

В Белорусском Полесье и на Русском Севере считали, что яйца символизируют кровь Христа, поэтому их и красят в красный цвет.

Кража пасхального яйца считалась страшным грехом.

Пасхальный стол. Дореволюционная открытка.

© Говорова Лариса / Фотобанк Лори

Пасхальная пища во многом отражала народную сторону праздника. Так как Пасха ассоциировалась с началом жизни во всех смыслах слова, в некоторых регионах на завтрак готовили как можно больше блюд, и все их надо было попробовать. Даже когда праздник заканчивался, пасхальная еда не теряла свои волшебные свойства: пасхальное яйцо хранили в течение всего года, обносили вокруг горящего строения или кидали его в огонь, чтобы оно помогло справиться с пожаром. Интересно, что в волшебные свойства яиц верили довольно долго. В середине XIX века Аксаков писал: «Я заметил одну суеверную примету: при начале пожара, впрочем, когда уж он был довольно силен, с разных сторон бросали в горящий дом яйца. Это делалось для того, как я узнал после, чтоб огонь горел на одном месте; яйца же бросаются освященные, оставшиеся от Пасхи»[79].

С пасхальным яйцом искали заблудившуюся скотину и им же оглаживали стадо при первом весеннем выгоне; яйцо закапывали в поле, чтобы головки льна выросли размером с яйцо; среди посевов зарывали и кости пасхального поросенка, чтобы всходы не побил град. Поэтому многие хранили пасхальные яйца на божнице до следующей Пасхи.

Огонь и вода

Во время заутрени возле церквей и на холмах зажигали костры, а в Беларуси приходили на службу с зажженными лучинами. В деревнях в пасхальную ночь жгли на площадях смоляные бочки, угли от них потом уносили домой и берегли наравне со свечами, с которыми стояли заутреню. Иногда эти угли клали под крышу, чтобы в дом не ударила молния.

Пасхальные поверья

• Если мышь съест хотя бы крошку освященного пасхального яйца, она немедленно превратится в летучую мышь.

• Если на Пасху умыться водой, в которой лежит крашеное яйцо, надолго сохранишь красоту.

• В Беларуси вместе с пасхальными блюдами святили вяленую щуку, которой потом лечили затяжную лихорадку. А если освятить пули и порох, охотник сможет застрелить ими черта.

Родниковой воде, которую набрали в пасхальную ночь, поверья приписывали волшебную силу. Люди окропляли ею дома и амбары, чтобы в семье были счастье и достаток. Зачерпывать воду и нести домой следовало молча: если сказать хоть слово, то вода потеряет свою силу.

Обходы

На Пасху совершали обходы домов. Главная цель пасхальных обходов — предотвратить засуху, защитить посевы от града и т. д. С самого первого праздничного дня и в течение всей Светлой недели священник в сопровождении церковнослужителей и прихожан обходили с иконами все дома в селе и служили там пасхальные молебны.

В Калужской области служители церкви и миряне совершали обережные обходы полей и всей деревни. Они заходили во все дома по очереди, хозяйка подносила священнослужителю хлеб на полотенце, а потом это полотенце забрасывали на крышу — на удачу[80]. В первый день Пасхи замужние женщины обходили дворы с праздничным тропарем, они пели пасхальные тексты, а их за это угощали крашеными яйцами или давали деньги. Во многих деревнях Калужской области селяне после праздничной службы ночью отправлялись на кладбище христосоваться с умершими родственниками, только трижды целовали при этом принесенное с собой яйцо, а не человека. Во время обхода кладбища предков приглашали домой к праздничному столу, для этого надо было пригласить усопших вслух и унести яйцо с собой, а не оставлять его на могиле[81]. Так как есть человеческую еду усопшим не с руки, им предназначался пар от горячих блюд. А с вечера воскресенья в некоторых местностях по домам небольшими группами ходили мужчины и поздравляли хозяев с праздником. Они пели под окнами особые песни, которые называли волочебными.

Волочебный обряд и волочебные песни

Волочебные обряды проводили в Беларуси, в Псковской, Смоленской, Калужской, Орловской и Черниговской областях. Название обряда произошло от глагола «волочиться» — брести, шататься. Многие волочебные песни начинаются со слов «волочились волочебники».

Обходы волочебников напоминали колядование на Рождество, но среди волочебников не было ряженых. В обряде участвовали 8–10 человек, обычно это были мужчины средних лет и молодые парни.

В Смоленской губернии обходы волочебников начинались с утра Пасхи: «В самый день Воскресения Христова с самого раннего утра мужики, парни и дети собираются в отдельные партии, начинают ходить по порядку из одного дома в другой, становятся в передний угол, поют песни, за которые принято дарить певцов, и, наконец, христосуясь, поздравляют с праздником хозяина и всю его семью»[82].

Крайне редко к волочебникам присоединялись старики и замужние женщины, а девушки и дети не могли участвовать. «Литовские епархиальные ведомости» 1887 года пишут, что хор волочебников в Беларуси собирался по большей части из бобылей, батраков и бедняков[83].

Руководил всеми «починальник», он же «запевало», который не просто начинал пение, а подбирал все песни и принимал вознаграждение. Как правило, поющим аккомпанировали музыканты с дудой или скрипкой. Также с обходчиками всегда был «мехоноша» — он носил мешки с продуктами от хозяев. Все остальные члены группы назывались «подхватниками» и хором исполняли припевы волочебных песен. Волочебники начинали обходить дома в пасхальное воскресенье после вечерней службы и продолжали ходить всю ночь до рассвета. Когда всходило солнце, обряд следовало прекратить, даже если волочебники не успели навестить всех жителей. Правда, в Витебской губернии волочебный обряд возобновлялся в следующие две ночи, и певцы обходили дома не только в своем селе, но и отправлялись в соседние поселения, если они относились к тому же церковному приходу.

Участники обряда подходили к дому, вставали у окна полукругом, «починальник» занимал место в середине и спрашивал у хозяев дозволения «дом развеселить», после чего начинали петь. Вознаграждение хозяева передавали через окно, в дом волочебников обычно не приглашали. К певцам относились как к дорогим и желанным гостям, и это понятно: считалось, что волочебный обряд приносит в дом достаток и благополучие. Хозяева обычно не скупились на подарки и старались от души вознаградить поющих крашеными яйцами, деньгами и хлебом. Когда обряд заканчивался, волочебники собирались в избе одного из участников и делили все собранное, при этом большую часть отдавали «починальнику».

Сами волочебные песни напоминали колядки. У них тоже был зачин, потом следовало обращение к хозяевам с просьбой разрешить начать петь или описание того, как волочебники ищут хозяйский двор; в основной части участники обряда хвалили хозяев и желали им всего наилучшего, а в заключение поющие просили одарить их чем-либо и благодарили за подаренное. Волочебные песни могли посвящать хозяину и хозяйке или их детям. В зачинах песен, адресованных хозяевам, содержались мотивы визита гостей из иного мира: рассказы о дальней дороге, описания тяжелого пути. В основной части обычно хвалили наряды хозяина и хозяйки, их двор, чистый дом и желали семейного благополучия и достатка.

Особняком стоит сюжет о том, как в шатре, церкви, на небе или даже во дворе у хозяина собрались все святые и решали, как друг за другом должны следовать христианские праздники и какие крестьянские дела им должны соответствовать.

Волочилися волочебнички!

Христос Воскрёс, Сыне Божий!

Здорово, здорово, добрый хозяин!

Христос Воскрёс, Сыне Божий!

Ти ты спишь, лежишь, аль почиваешь?

Куда спишь, лежишь, дак и спи с Богом.

А когда не спишь, посмотри в окно,

Отвори окно, посмотри в окно.

На твоем дворе чудо чудится,

Чудо чудится, церква рубится.

А у той церкви усе празднички,

Первый праздничок — Христовый денек.

Яичком качал, Христа величал.

Еще праздничок Юрья Егорья,

Юрья Егорья коров запасал.

Еще праздничок Святой Николай,

Святой Николай коней запасал.

Христос Воскрёс, Сыне Божий![84]

Разновидностью этого сюжета были песни, которые рассказывали, как Бог собрал всех святых и обнаружил, что одного или нескольких не хватает, потому что они в это время помогают человеку по хозяйству.

В финале волочебных песен часто упоминался особый статус поющих как гостей «нечастых», «недокучных», которые приходят лишь один раз в году. Рассказ о неблизком пути, проделанном волочебниками, был представлен глаголами «шли», «ходили-блудили», «брели», «бежали», «текли», «волочились», «шатались-болтались»; мотив непростой дороги звучал в выражениях «шли полем, шли бором», «идем-пойдем дорожкой далекой-широкой», «дорогой из-под лесу темного». Часто говорилось в песнях о какой-либо водной преграде, грязи, переходе по мосту: «…через поле широкое, через море глубокое шли волочебники», «по темной ночи да по грязной грязи волочились да и обмочились». Встречались упоминания, что волочебники шли ночью, издалека, промокли до нитки и в стоптанных башмаках: «…шли не день и не два, не ночь и не две», «свои боты потоптали».

Как и в колядках, если хозяева отказывались одаривать волочебников или одаривали, по их мнению, слишком скудно, в их адрес летели угрозы: «А не дадите яйца — сдохнет овца, поедешь на поле — соху поломаешь, приедешь с поля — жену потеряешь».

Хозяюшка, наш батюшка,

Не вели томить, прикажи дарить!

Наши дары не великие:

Не рублем дарят — полтиною,

А и той золотою хоть гривною,

Починальнику — по десяточку,

Кто за ним поет — по пяти яиц,

А скомороху — сито гороху,

Хомяноже — кусок сала,

Кусок сала — боты мазать,

Чтоб не топтались, грязи не боялись,

Не хочешь дарить — ступай с нами ходить,

С нами ходить — собак дразнить,

А где не перейдем — там тебя положим[85].

В Смоленщине в XIX веке существовали особые названия волочебных песен для хозяев и молодых девушек. Всю Светлую неделю молодые парни ходили по деревням и у каждого дома под окном пели так называемый «куралес», за что всякий хозяин, которому они пропоют, величаючи его по имени, подавал им сала, яиц, пирога и денег.

Ай шли, прошли волочебники.

Аны шли, пройшли, волочилися.

Волочилися, намочилися.

Аны пыталися до того двора, до Иванова.

Ти дома, дома сам пан Иван?

Он не дома, а поехал во столен город.

Соболева шапка головушку ломит.

Кожаный пояс середину ломит.

Куння шубка по пятам бьется.

Вы дарите нас, не морите нас!

Пару яиц на ясминку.

Кусок сала на подмазочку.

Конец пирога на закусочку[86].

В домах, в которых жили заневестившиеся девушки, волочебников просили спеть «Паву». За нее волочебникам платили отдельно: кто гривенник, кто двугривенный. «Паву» девушки считали чуть ли не молитвой о хорошем женихе.

Пава рано летала;

Раньше того девица встала,

Да перья собирала,

В веночек ввивала,

На головку надевала,

Сукните молодца,

Подайте колос![87]

Судя по всему, волочебники воплощали потусторонние силы. Об этом свидетельствует, во-первых, мотив непростой дороги, который встречался в их песнях. Например, дорога в песнях могла пролегать через лес или мост. А лес издревле противопоставлялся миру людей и был воплощением мира иного; мост — символом перехода из иного мира в наш. Во-вторых, в роли волочебников часто выступали дети, которых считали еще не совсем людьми, якобы они сохраняли связь с «тем» миром. Ритуал также могли совершать женатые мужчины, потому что они не имели ни малейшего отношения к потустороннему миру и его обитатели не могли причинить им вреда[88]. А девицам участвовать в волочебных обходах запрещали: они находятся как бы посередине между детьми и взрослыми женщинами, так как уже выросли, но еще не выполнили свое предназначение, поэтому уязвимы.

То есть волочебный обряд представляет собой ритуальный обход деревни духами предков, которых следует угостить и задобрить.

Пасхальный досуг

На Пасху устраивали игры и развлечения. Наверное, самая известная и распространенная до сих пор забава — катание крашеных яиц. Также у восточных славян на всей Пасхальной неделе каждый мог подняться на колокольню и позвонить в колокола, часто такому звону приписывали магические свойства. Как правило, находилось немало желающих побыть звонарем: «Всю Светлую неделю льется по всей Святой Руси радостный пасхальный звон: не молкнет с утра до ночи ни одна колокольня, — каждая словно старается перезвонить другую. Находится многое-множество охотников “потрудиться для Бога” у колоколов, — а уж от детворы отбою нет: всякому хочется хоть один раз да потрезвонить в эти Светлые дни»[89].

На Пасху обязательно качались на качелях. «Любимое препровождение времени женского пола во всех классах были качели и доски. Качели устраивались двумя способами. Первого рода качели делались очень просто: прикреплялась к веревке доска, на нее садились, а другие веревками качали. Другого рода качели строились сложнее, такие как и сегодня делают в городах. В праздник Пасхи некоторые составляли себе из этой забавы прибыточный промысел: устраивали качели, пускали качаться за деньги и за каждый раз брали по серебряной деньге с лица. Женщины простого звания, посадские и крестьянки качались на улицах, а принадлежащие к зажиточным и знатным семействам — у себя во дворах и садах. Качание на досках происходило так: на бревно клали доску, две женщины становились по краям ее и, подпрыгивая, подкачивали одна другую, так что когда одна подымалась, то другая опускалась»[90].

Дети играют с пасхальными яйцами. Дореволюционная открытка.

© Игорь Низов / Фотобанк Лори

Качели делали несколькими способами: привязывали веревку с сиденьем к ветке дерева или перекладине либо клали доску поперек бревна. Для того чтобы соорудить простые качели, брали доску длиной 1,5–2 метра, привязывали к ее краям веревки. Верхние концы веревок закрепляли на бревне, лежащем поперек деревянной рамы. Два человека вставали на противоположные края доски и раскачивались. Остальные садились на середину доски. Чтобы сделать круглые качели, на два высоких врытых в землю столба клали вал и сквозь его концы пропускали два шеста. На шестах закрепляли четыре висящих доски. На каждую доску садились по два человека, и парни, стоявшие у качелей, раскачивали их.

У восточных славян качели устраивали, как правило, в день Сорока мучеников и на Пасху. Качели были по большей части женской забавой. Качаться на качелях разрешалось даже во время Великого поста, в отличие от хороводов и пения. На Страстной неделе качаться было нельзя.

Белорусы верили: если качаться на качелях летом, тебя не будут кусать комары. На досках не только качались, но и прыгали: поперек толстого бревна клали доску, на середину садилась одна девушка, две другие вставали на края доски и по очереди подпрыгивали. В «Очерке русских обычаев», изданном в 1870 году, подробно рассказано о подобных качелях: «Но вот одно старинное увеселение, почти вышедшее из употребления: берут доску сажени в две длиною и вершков в десять шириною, гладко выструганную, ставят не слишком высокие подмостки и кладут на них доску; посредине кто-нибудь садился, для того чтобы удерживать доску на перевесе; потом двое становились на концах доски и скакали поочередно. В старину это была общая забава молодых девиц, в которой иногда участвовали и молодые мужчины». Автор поясняет, что скакать надо было «высоко, легко и живописно», но такое развлечение было довольно опасным и требовало определенного мастерства, ведь после прыжка надо было попасть на доску. Поэтому учить правильно скакать на доске начинали еще в детстве[91].

На Русском Севере для катания по косогору или склону оврага на них укладывали два параллельных гладких шеста и съезжали по ним, держась за руки.

Еще на Пасху водили хороводы. Основными темами этих хороводов были хозяйство и земледелие, любовь и брак. В хороводных песнях на любовно-брачную тематику перечисляли будущие супружеские пары и те, которые обвенчались в течение года. В Минской и близкой к ней губерниях на первых весенних игрищах плясали особые пляски — «Метелицу» и «Завейницу».

В городах на Пасху тоже устраивали гулянья. «На Святой неделе нет театров и редко бывают балы. В Петербурге установлено народное гулянье на Адмиралтейской площади, где бывает выстроен целый ряд балаганов, качелей разных родов, и если Пасха бывает ранняя, то, пользуясь холодом, устраивают катальные ледяные горы»[92].

В забавах участвовали и представители дворянского сословия. Об этом упоминается в книге «Очерк русских обычаев, соблюдаемых по большим праздникам»: «В Москве, где более виден народный быт, гулянье бывает под Новинским: строят балаганы и качели, как и в Петербурге, и в этом гулянье не только среднее сословие, но даже и высшее дворянство принимает большое участие в народном веселье. Во многих городах России строят для народа качели и балаганы»[93].

Завершение праздника

В пятницу тесть и теща обычно звали зятя и его родню «на молодое пиво», которое называли также и «моленым». В Костромской губернии его варили в складчину, делили между соседями и пили, приговаривая: «Пиво — не диво и мед — не хвала, а всему голова, что любовь дорога!»[94] В воскресенье, в день проводов Пасхи, люди собирали все оставшиеся от праздничных блюд кости, относили в поле и зарывали их, чтобы спасти посевы от града. Был и другой вариант: держать эти кости в избе и бросать их в печку во время летних гроз.

Пасха по-царски при Алексее Михайловиче Романове

Праздник начинался со всенощной. После нее проводился обряд «царского лицезрения». Перед заутреней в царских покоях собирались бояре, окольничие, думные и ближние люди, все служилые и дворовые чины. Затем царский стольник по очереди вызывал к Алексею Михайловичу по два человека: они входили, кланялись и возвращались обратно. Приняв таким образом наиболее именитых посетителей, царь шел в переднюю, где происходило то же самое, только теперь царя приветствовали не родовитые бояре, дворяне, а дьяки и стрелецкие головы. Затем государь в парадном наряде — «опашень, ожерелье стоячее, шапка горлатная и посох индейской черна дерева» — шел к Светлой заутрене в Успенский собор.

После заутрени Алексей Михайлович со всем окружением отправлялся в Архангельский собор. Там он поклонялся чудотворным иконам и святым мощам, а затем «христосовался с родителями» пред их гробницами. Возвратившись во дворец, царь одаривал пасхальными яйцами приближенных, которые оставались там для охраны царского семейства и дворца, а также сановников, которые из-за преклонного возраста или болезни не могли отстоять Светлую заутреню в соборе. После царь шел христосоваться с царицей — она принимала его в своей Золотой палате в окружении дворовых и приезжих боярынь.

Также на Пасху Алексей Михайлович одаривал заключенных и военнопленных.

В придворных записях отмечается, что 10 апреля 1664 года царь пожаловал каждому пленному и заключенному чекмень (кафтан), рубашку и штаны, а потом приказал накормить их. Среди угощений были ветчина, гречневая каша, пироги с яйцами и мясом, вино и мед. Кроме того, каждому дали «по хлебу» и калачу.

Царь Алексей Михайлович входит в церковь. Картина Николая Неврева. 1880-е гг.

© Государственное автономное учреждение культуры Ярославской области «Ярославский художественный музей»

В первый день Пасхи на всех площадях Москвы от имени царя раздавали щедрую милостыню нищим, иногда для них даже накрывали столы в Золотой Царицыной палате, и там же беднякам дарили крашеные яйца и деньги. Кормили гостей от души, подавали «курей индейских, уток жареных, пирогов, перепечей».

Во время всей Пасхи в царских палатах принимали «великоденские дары и приносы». Начиналось это обычно со второго дня Пасхи и происходило в Золотой палате в присутствии приближенных. Сначала приходил святитель московский и благословлял государя образом и золотым крестом; за патриархом приносили его дары: кубки, дорогие ткани и меха. Потом владыка шел к царице, царевичам и царевнам. Митрополиты и архиепископы подносили или присылали со своими стряпчими Алексею Михайловичу и каждому из его семейства «великоденский мех меду» и «великоденское яйцо». Затем подарки государю подносили архимандриты и игумены. После духовенства царь принимал дары от Строгановых — богатой семьи, которым Алексей Михайлович пожаловал почетное звание «именитых людей», после — от гостей из Новгорода, Казани, Астрахани, Сибири и Ярославля.

Царь Федор Алексеевич в Пасхальную неделю каждый день после обедни принимал людей разного звания, всех допускал к руке и всем дарил крашеные яйца.

В понедельник государь принимал стольников, стряпчих и дворовых, во вторник — дворян из других городов, в среду — детей бояр, докторов и аптекарей, в четверг — подьячих, в пятницу — дворцовых подьячих, а в субботу — «разных чинов людей».

Царица с царевичами и царевнами в это время посещала московские соборы и женские монастыри, христосовалась с духовенством и властями. С нею повсюду были боярыни.

Бояре и купцы, следуя примеру Федора Алексеевича, раздавали на Пасху щедрую милостыню, а также посылали угощение в тюрьмы, больницы и богадельни.

Словами очевидцев

Пасху недаром называют Светлой, этот праздник действительно вселяет в сердца людей радость и предвкушение начала чего-то хорошего. Пасха совпадает с пробуждением природы, весна вступает в полную силу. В художественной литературе и воспоминаниях очевидцев мы увидим упоминания людей, которые принарядились по случаю и встречают Пасху с семьей, описания радостного перезвона колоколов и гуляний в погожий праздничный день.

«Известно, что Пасха считается самым великим, радостным и торжественным праздником. Известно, как все ждут веселого звона колоколов после унылого, протяжного великопостного звона»[95].

«А на другой день была Пасха. В городе было сорок две церкви и шесть монастырей; гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух; птицы пели, солнце ярко светило. На большой базарной площади было шумно, колыхались качели, играли шарманки, визжала гармоника, раздавались пьяные голоса. На главной улице после полудня началось катанье на рысаках, — одним словом, было весело, всё благополучно, точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем»[96].

«Тут подошла и Пасха с ее прекрасной, радостной, великой ночью. Мне некуда было пойти разговеться, и я просто в одиночестве бродил по городу, заходил в церкви, смотрел на крестные ходы, иллюминацию, слушал звон и пение, любовался милыми детскими и женскими лицами, освещенными снизу теплыми огнями свечек»[97].

«Начинается всеобщее веселье… Церкви, залитые светом, пестреют нарядными туалетами дам. Даже самая бедная женщина постарается на Пасху надеть обновку, и если она шьет себе новое платье только раз в год, то сошьет его, конечно, к этому дню.

Как и тогда, так и теперь Пасха является также временем крайней невоздержанности в пище. В богатых домах готовятся к этому времени самые вычурные пасхи и куличи, и, как бы беден кто ни был, он должен иметь хотя бы одну пасху и маленький кулич и хотя бы одно красное яйцо, чтобы освятить их в церкви и разговеться»[98].

«Страстная суббота. Десятый час вечера. В квартире многосемейного купца Треухова пахнет запеченной ветчиной, лампадками. В гостиной, перед простеночным зеркалом, стоит лукошко с окрашенными яйцами, четверговая жженая соль в банке, пасха с изюмом и кулич с бумажным розаном. Лавочные мальчишки собираются все это нести святить, приютились в прихожей перед зеркалом и усердно мажут себе головы деревянным маслом»[99].

Праздничные гулянья на Пасху у Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге. Дореволюционная открытка.

© Литвяк Игорь / Фотобанк Лори

«Первый день Пасхи. Купеческое семейство. В углу накрыт большой стол с закуской: окорок ветчины, окорок телятины, фаршированная индейка, соленья, пасха, масло в виде лежащего на тарелке барана и целая батарея бутылок. Хозяина дома — дома нет. “Сама” и старшая дочка принимают визиты. Разряженные донельзя и напудренные, они сидят на диване и только и думают, как бы не измять платья»[100].

Фомина неделя

На Фоминой неделе поминали усопших, иногда даже «заложных» покойников[101]. У русских на Фомину неделю приходилась Радоница. В Беларуси это была Дедова неделя, Поминальная неделя. Поминки обычно устраивали на кладбище: могилы застилали скатертями, выкладывали на них пасхальные блюда, катали по ним яйца.

Во время Фоминой недели запрещалось причитать и плакать на могилах, потому что умершие в эти дни радуются, в Ставрополье нельзя было забивать в землю колья. Считалось, что так можно выколоть глаз покойнику.

В Украинском и Белорусском Полесье Фомину неделю называли аркушной. Аркуши — маленькие постные хлебцы, которые пекли крестьяне. Аркуши приносили в церковь и угощали ими прихожан.

Юрьев день

День святого Георгия — в народе Юрьев день — отмечали 6 мая. Также Юрьев день называли Егорием вешним, Зеленым Юрием. На Юрьев день впервые выгоняли скот на пастбища. В этот день к сельскому пастуху приходили парни и девушки, приносили ему еду и готовили большую яичницу, также пастуху могли подарить отрез ткани или деньги. Восточные славяне считали, что с Юрьева дня волки становятся более злыми и голодными, а сам Юрий управляет волками и указывает им на добычу. Поэтому пастухам и уделяли столько внимания — им предстояло охранять стада от серых хищников. Чтобы животные не болели и не разбредались, их хлестали ветками вербы, втыкали вербу в межу, на Украине для скотины плели венки из зеленой пшеницы.

Егорьевская роса лучше овса

Считали, что прошедшие по юрьевской росе коровы будут давать много молока. Русские катались по траве и приговаривали: «Будь здоров, как Юрьева роса!» Кроме того, обильная роса сулила хороший урожай: «На Егория роса — будут добрые проса!» Белорусы юрьевской росой умывались, чтобы не было глазных болезней. В Полесье посуду для молока оставляли на ночь на улице, чтобы на ней осела роса. На Украине собирали росу с пшеницы марлей и отжимали в подойник. Юрьевская роса помогала защитить скот от ведьм, для этого надо было смочить ей полотенце и протереть корове вымя и спину. Однако считалось, что ведьмы тоже знали о волшебной силе юрьевской росы, и если корова вскоре переставала давать молоко, значит, ведьмы напитали юрьевской росой кусок ткани и накрыли ей корову.

Земледелие и скотоводство

Восточные славяне полагали, что если сажать культурные растения в Юрьев день или незадолго до него, то они быстро взойдут и дадут хороший урожай. У восточных славян было принято сажать в это время капусту, огурцы и тыкву.

На Украине и в Беларуси существовала традиция обходить в Юрьев день поля: хозяин брал хлеб, носил его вокруг поля, гадал об урожае. В этот день у восточных славян были распространены «хождения в жито», крестные ходы и молебны о дожде и урожае, ритуальные трапезы, после которых крестьяне катались и кувыркались на посевах по одному, бывало, что катались женщины с мужчинами в обнимку, — все это должно было помочь получить богатый урожай. С той же целью в поле зарывали кости пасхального поросенка или скорлупу пасхальных яиц.

Иллюстрация к песне «Не будите молоду…». Литография Егора Яковлева. 1868 г.

New York Public Library Digital Collections

Не забывали и о домашней скотине. Когда скот впервые выгоняли в поле, на землю клали яйцо и замок с петлей так, чтобы животные прошли через эти предметы. Считалось, что так скотина не заблудится в лесу и вернется домой. С той же целью животных окропляли святой водой и слегка хлестали освященной вербой, которую хранили с Вербного воскресенья. Также скот могли прогнать через лежащий на земле полушубок[102].

В некоторых районах России на Юрьев день выбирали самого красивого парня, клали ему на голову большой круглый пирог, украшенный цветами, в руки давали горящий факел и в таком виде отправляли в поле. За ним шла местная молодежь и исполняла обрядовые песни в честь Юрия. Процессия трижды обходила засеянные поля, а потом участники разводили большой костер, в середину его клали все тот же пирог, а сами рассаживались вокруг. После этого изображавший Юрия молодой человек делил пирог между всеми собравшимися[103].

В части районов Беларуси, а также в Сибири святого Георгия считали покровителем невест, поэтому в этот день девушки наряжались.

В Беларуси девушки пекли большой каравай и вместе с парнями несли его по деревне, заходя в дома, где им желали поскорее найти себе пару, чтобы на следующий праздник уже не ходить с караваем. После этого обхода парни устраивали отдельную пирушку с музыкой и танцами[104].

Вознесение

Вознесение Господне отмечается на сороковой день после Пасхи. В народном толковании преимущественно у восточных славян праздник связан с представлениями о посмертном пребывании души на земле и ее вознесении на небо через 40 дней после смерти. Вознесение замыкает пасхальный цикл, во время которого небесные врата открыты для всех: души умерших могут навестить родных, а любой усопший в этот период, даже грешник или умерший не своей смертью, сразу отправляется в рай.

Аграрные обряды

Украинцы и русские на Вознесение проведывали посевы. В Рязани подкидывали в воздух скатерти, чтобы лен был длинным. В Ярославле подбрасывали также ложки и даже яичницу, приговаривая: «Ржица к овину, а метелка к лесу». А маленьких детей поднимали за уши и спрашивали: «Видишь ли Москву?» — а затем желали: «Расти, рожь, большая, вот этакая»[105].

В Рязанской области после крестного хода по полям женщины катали по ниве дьяков, чтобы снопы потом получились большими. В Подмосковье катали не дьяков, а детей со словами: «Рожка, рожка, хватись за Христосовы ножки»[106].

Гадание

В Ярославской губернии на Вознесение гадали по печенью-«лесенкам» с семью перекладинами по числу небес. По печенью определяли, что их ждет после смерти: сначала освящали печенье в церкви, а потом бросали его с колоколен и смотрели, сколько лесенок останется целыми. Количество оставшихся лесенок на печенье указывало на уровень неба, на которое попадет человек. В данном случае использовали иудейское представление о рае, согласно которому рай помещается на третьем из семи небес. Существовал и более простой вариант этого гадания: печенье просто бросали на пол.

После Вознесения запрещалось петь веснянки и другие весенние песни. На Вознесение пекли пироги с зеленым луком.

Летние праздники

Лето — это расцвет жизни природы и время полевых работ. В конце лета начинались праздники урожая. У восточных славян лето — самый короткий отрезок времени в народном календаре: жители средней полосы России, например, считали Ильин день — 2 августа — началом осени.

Лето могло начинаться с праздников после Пасхи — Юрьева дня, Троицы — или с определенных явлений природы. На Украине и в Беларуси лето наступало, когда полностью распускались дубовые листья.

Запреты косить траву, собирать цветы и в принципе как-то использовать растения летом отменялись. На восточнославянских территориях летом делали новые березовые веники, а старые сжигали в купальских кострах.

Семик

В четверг, за три дня до Троицы отмечали Семик, а вся неделя до Троицы нередко называлась Семицкой. Этот праздник был связан с поминальными обрядами.

В среду, накануне Семика, в России поминали усопших «на убогих домах, божедомках или скудельницах»[107].

В четверг, когда наступал Семик, люди шли на могилы родителей, чтобы помянуть их. После поминовения там же, у могил, ели принесенные с собой драчены — обрядовое блюдо Семика. Сначала драченой называли жаренный на сковороде пирог, круглый и плоский, похожий на яичницу и блин. Позже в городской среде драченами называли круглое печенье, которое также пекли в Семик, например в Москве. Обязательно ели яичницу.

Смоленское кладбище, поминки. Картина неизвестного автора. 1881 г.

Wikimedia Commons

Однако чтобы начать обстоятельный разговор о том, что из себя представлял Семик, надо разобраться, кто такие «заложные» покойники, или «мертвяки».

«Заложные» покойники и гноища

Восточные славяне в своих поверьях различали два типа усопших. Первый тип — «родители», то есть это предки, которые скончались от старости. Их уважали и поминали несколько раз в году. Предки после смерти пребывают где-то далеко, а к своим потомкам являются только по приглашению в отведенное для этого время и никому не вредят.

Но те, кто скончался скоропостижно, в молодости, те, кого убили, — в общем, все, кто не дожил свой срок на земле, становились «мертвяками», или «заложными» покойниками. К таким покойникам относили самоубийц, пропавших без вести и умерших от переизбытка алкоголя. Также «мертвяками» считали колдунов и ведьм. Все они были недостойны почитания и регулярного поминовения, кроме того, они могли навредить людям, например забрать их срок жизни себе. Считалось, что «заложные» покойники доживают свой век за гробом и обитают они либо на месте своей смерти, либо на своей могиле, то есть не так далеко от людей, и даже показываются им время от времени. Согласно поверьям, «заложные» покойники поступали в распоряжение нечисти и работали на нее. Как правило, «родители» и «мертвяки» не пересекались во время обрядов, но бывали и исключения. Хоронили «заложных» покойников не на кладбищах вместе со всеми, а за церковной оградой, на обочинах дорог, в болотах и оврагах.

В Пермской губернии во время поминок родственников хозяева оставляли угощение для «чистых» покойников на столе, а для «заложных» — под столом. То есть неправильно умерших не лишали поминальной трапезы, но и за общим столом им сидеть не полагалось.

Много примет и страшных историй связаны с самоубийцами. В ряде местностей верили, что самоубийцу нельзя переносить куда-либо с места смерти, иначе он будет все время туда возвращаться. Но если перенести труп самоубийцы через перекресток, то его дух собьется с дороги и дальше не пойдет. А пойти он может запросто, потому что «утопленники и повесившиеся необычайно шибко бегают»[108].

В Ярославской губернии место, где удавился повешенный, считалось нечистым, мимо него ходили только с молитвой.

Но хоронить неправильно умерших все равно надо было, а в городе, например, не зароешь повешенного прямо под деревом. Поэтому в городах и деревнях появились «убогие дома», они же жальники, гноища, скудельницы. Сторожили такие места божедомы (божатые, богорадные).

Убогий дом (большая часовня) в городе Арзамасе. Негатив неизвестного автора. 1928 г.

© Государственное бюджетное учреждение культуры Нижегородской области «Нижегородский государственный историко-архитектурный музей-заповедник»

В «Холмско-Варшавском епархиальном вестнике» перечисляют тех, чьи тела отправляли в гноища: «На убогих домах устраивались сараи с одной большой могилой. Сюда свозились тела всех умерших насильственной или внезапной смертью и потому не воспользовавшихся перед кончиной молитвами и таинствами церкви. Здесь же полагались тела казненных, утонувших, сгоревших, замерзших, погибших от убийц, странников, нищих…»[109]

В 1619 году патриарх Филарет добавил в этот невеселый список тех, «кто вина обопьются, или зарежутся, или с качелей убьются»[110].

Патриарх Адриан еще больше ужесточил правила и постановил самоубийц и убитых преступников хоронить только в лесу или в поле и не поминать их на Семик.

В убогие дома тела, как правило, попадали так: «Тела убитых и замерзших… привозятся в Земский приказ, где выставляются на три или четыре дня. Если не найдется родственников и знакомых, то отвозятся в большое подземелье со сводами, называемое божьим домом. Там складываются по сто и по двести трупов, которых священники весной отпевают, засыпав землей»[111].

В Москве таких убогих домов было несколько: при церкви Святого Иоанна воина, на Божедомке, в Звонарях, при церкви Успения Божьей Матери на Могильцах, при Покровском монастыре и др.

В Семик патриарх посылал священнослужителей отпевать всех неправильно умерших. Это был настоящий крестный ход, за которым следовали богомольцы и нищие. Тела хоронили за счет пожертвований, после погребения начиналась панихида, а заканчивалось все раздачей милостыни бедным. В итоге в подобных могилах накапливалось немало непогребенных тел, и лежали они там до четверга седьмой недели после Пасхи, то есть до Семика, или до Покрова Богоматери. Так продолжалось, пока Екатерина II не отменила убогие дома, и панихиду стали служить по всем безымянным погребенным и умершим «несчастною смертью»: «Может быть, вы знали, но я не знал, что до 1770 года существовал в разных местах России, в том числе и в Угличе, такой обычай: всех “несчастно умерших” (т. е. насильственною или случайною смертью) в течение целого года не хоронили, но складывали в убогий дом, где трупы и оставались до Семика. В этот день их погребали. Мне рассказывали это те, которым передавали это очевидцы; говорят — есть еще в городе и такие, которые это помнят. Екатерина уничтожила этот вредный обычай»[112].

Но когда скудельницы запретили, обычай поминать на них усопших исчез и сменился традицией поминать всех умерших. Но березку продолжали наряжать, и современники автора по-прежнему иногда носили ее в Марьиной роще с песнями. Первая песня, которая открывала шествие, звучала так:

Ах, во поле липинка стоит,

Во поле кудрявая стоит,

Под липинкой бел шатер.

В том шатре стоит стол,

За тем столом девица,

За тем столом сидит красная —

Шьет ширинку золотом,

Нижет узду жемчугом.

Ехал мимо молодец:

— Бог на помощь девица!

Бог на помощь красная!

Шить ширинку золотом,

Низать узду жемчугом.

Не мне ли ширинка?

Не мне ли уздечка?

— Не по молодцу ширинка,

Не по твоему коню уздечка![113]

Сохранился подробный рассказ о праздновании Семика в городе Дедюхине Пермской губернии, опубликованный в выпуске «Пермских епархиальных ведомостей». В Дедюхине Семик начинался в полдень, когда колокольный звон созывал всех жителей в храм. Затем все собравшиеся и священнослужители отправлялись на кладбище, где сначала молились за всех погребенных в безымянных могилах. В часовне на кладбище хранился стол 1770 года. В Семик его выносили на общую могилу и устраивали скромную поминальную трапезу на пожертвования собравшихся. После поминали похороненных в собственных могилах[114].

«…Два или три священника с 12 до 5 часов безостановочно служат над могилами… и не остается на кладбище ни одной могилы, над которой бы не возглашено было: “Со святыми упокой и вечная память”»[115].

Жители Вятского края считали, что в Семик следует поминать утопленников, и устраивали на кладбище поминки, которые переходили в буйства. На Смоленщине в Семик запрещалось мыться, нельзя было стирать или полоскать белье — иначе в семье кто-нибудь утонет. В некоторых районах России совершали обрядовые обходы полей. В Нижегородской и Владимирской губерниях делали Семика и Семичиху — парные чучела из соломы и тряпок, которые символизировали мужское и женское начала. Где-то вместо чучел были ряженые, а где-то люди просто украшали деревце, ходили с ним по деревне, пели песни и просили одарить их чем-нибудь.

Семик, береза и Зеленые Святки

В Семик не только поминали умерших — Семик начинал троицко-семицкий обрядовый цикл, который в народе называли Зелеными Святками. Во время Зеленых Святок люди украшали дворы и жилища зеленью и цветами. В этой традиции просматриваются остатки языческих обрядов, связанных с культом растительности. То, что Семик был одним из трех главных летних праздников, подтверждают слова старинной костромской песни:

Как у нас в году три праздника:

Первый праздник — Семик честной,

Другой праздник — Троицын день,

А третий праздник — Купальница[116].

В это время заканчивалась весна, наступало лето, в природе все зеленело и расцветало, земля наполнялась силами, чтобы принести урожай. Поэтому, с одной стороны, Семик связан с культом растительности, с другой — с женским началом, но не потому, что только женщина способна принести в мир новую жизнь. Как вы помните, жизненный цикл природы сравнивали с человеческой жизнью. Семик, предваряющий пик жизненных сил природы, был еще и праздником молодых девушек, которые тоже еще не вступили в свою зрелую пору, не стали женщинами. Многие семицкие обряды восходили к языческому обычаю инициации, когда повзрослевших девушек принимали в род как будущих матерей, поэтому мужчины в них не участвовали.

Особая роль в обрядах отводилась березе — дереву, олицетворяющему девичью чистоту и весеннее обновление. Ее ветви использовались для украшения домов, церквей, дворов, а в некоторых регионах березу «завивали» — наряжали венками, лентами, сплетали ее ветки, водили вокруг нее хороводы, пели особые песни:

Завью венок на березке

Да пойду по улице,

Кому венок подарю —

Того милым назову[117].

Во многих фольклорных текстах и ритуалах береза становится символом женского начала. Часто она противопоставляется дубу — мужскому символу. В белорусских свадебных песнях срубленная береза означала замужество или смерть девушки; а в причитаниях «белыми березами» называли умерших сестер[118].

Березу связывали и с нечистой силой: на березах сидят русалки, с помощью срубленных березок можно было вызвать лешего, в сказках восточных славян невинная погубленная девушка превращается в березку. Березу ассоциировали с миром смерти. В Калужской области про умирающего говорили, что он в «березки собирается». В Беларуси верили, что под кривой березой похоронен невинный человек.

Иллюстрация к песне «Ай во поле! Ай во поле…». Литография В. Васильева. 1887–1889 гг.

New York Public Library Digital Collections

В Костромской губернии считали, что девушка, которая первой села в тени украшенной на Троицу березки, выйдет замуж в этом году.

На Русском Севере березу использовали, когда готовили баню для невесты: березовые ветки втыкали в щели внутри бани, а вдоль ведущей к бане дорожки ставили шесты с украшенными березовыми вениками. По возможности баню для невесты растапливали березовыми дровами.

Береза участвовала и в восточнославянских похоронных обрядах: гроб выстилали берестой или листьями и прутьями березового веника, ими же наполняли подушку для умершего.

При этом березу часто использовали как оберег. Березовые прутья, венки, веники охраняли от нечистой силы и болезней. Если положить на чердак березовые ветки, то они защитят от молнии и града. Чтобы продукты не тронули грызуны и насекомые, березовые ветки втыкали в огороде и оставляли в амбарах.

Венок

Для наших предков венок был не просто украшением из цветов, трав или листьев, а важным ритуальным предметом. Как и другие обрядовые вещи (например, чучело), его после церемонии либо уничтожали, либо сохраняли в качестве оберега.

Венки часто использовались в народной медицине: из их зелени готовили настои, окропляли больных, а высушенные венки применяли для окуривания. В русских семицко-троицких обрядах существовало два вида венков: обычные травяные и сплетенные из ветвей живой березы.

Обряд завивания венков или березки чаще всего проводился в Семик. Девушки отправлялись в лес, скручивали ветки березы кольцами, связывали их и через такие венки обменивались крестиками. На Троицу ветки развязывали и гадали: если венок увядал — это предвещало несчастье; если оставался свежим — сулил удачу или замужество.

В этот же день плели венки из трав, носили их на голове, гуляли в них весь праздник, а вечером бросали в реку, закидывали на деревья или относили на кладбище. Перед тем как отпустить венок на воду, его использовали для умывания. На Украине и в Беларуси венки плели во время сбора троицкой зелени, добавляя в них полынь как защиту от русалок. Их носили взрослые и дети, иногда вешали на ворота или стены хлева.

Венок из полевых цветов.

Vetre / Shutterstock

В южнорусских регионах особой ценностью обладали венки, сделанные из зелени, которой украшали церковь. В Орловской губернии их называли «святыми венками» и носили все — и мужчины, и женщины, и дети, — так как считалось, что без венка в Троицын день лучше не выходить на улицу.

Западные традиции были похожи на восточные, но венки там больше использовались как обереги для скота. Например, в Польше хозяйки надевали коровам на рога венки из полевых трав или дубовых веток, чтобы «укрепить рога». Если венок оставался на коровьих рогах до вечера, пастухи использовали его для гаданий, забрасывая на крышу хлева[119].

У восточных славян венок был важной частью купальских игрищ. В завершение обряда венки сжигали в костре, бросали в воду, в колодец, закидывали на деревья или относили на кладбище. Некоторые венки сохраняли для защиты полей от града, лечения болезней и борьбы с вредителями в огороде.

С венками также проводили гадания: их бросали в реку и по их движению пытались предсказать судьбу; оставляли во дворе на ночь. Если венок за ночь на дворе успевал завянуть, то хозяйке венка грозит несчастье. Венок подкладывали под подушку, чтобы увидеть вещий сон, или забрасывали на деревья: если венок зацепился с первого броска, девушку ожидало скорое замужество.

В весенне-летних обрядах венки служили не только украшением, но и важным атрибутом молодежных игр и хороводов. С ними проводились различные ритуальные действия: обмен венками, их отбирание и выкуп, бросание и ловля.

Кумление и веселье

В Семик в городе Покрове Владимирской губернии девушки рано утром брали пирог и отправлялись по домам собирать у соседей деньги, а вечером они водили хороводы, пели, плясали, а затем ели пироги и яичницу. Сначала собранные средства шли на похороны «заложных» покойников, позже их стали тратить на гулянья и угощения.

В степных поселениях девочки собирали муку, крупу, хлеб и блины, которые раздавали нищим.

В Нерехтском уезде Костромской губернии девушки пекли на Семик козули — в этой местности это были круглые лепешки в виде венков.

Когда девушки украшали березу, они обвивали деревце поясом или лентой и пели:

Береза моя, березонька,

Береза моя белая,

Береза моя кудреватая!

Стоишь ты, березонька,

Осередь долинушки.

На тебе, березонька,

Листья бумажные,

Под тобою, березонька,

Трава шелковая.

Близ тебя, березонька,

Красны девушки

В Семик поют,

Под тобой, березонька,

Красны девушки венок плетут.

Что не белая березонька

К земле клонится,

Не шелкова травонька

Под ней расстилается,

Не бумажны листочки

От ветру раздуваются,

Под этой березонькой

С красной девицей

Молодец разговаривает[120].

Пироги и яичница, о которых говорилось выше, упоминаются даже в песнях:

Ты не радуйся,

Дуб с горькой осиной!

Ты радуйся, белая береза!

К тебе девки идут,

К тебе красные идут,

С пирогами, со яичницей,

Со драченами.

Ходит колос по Ярилу;

Что по белой по пшенице,

Из зерна-то — коврига,

Из полузерна — пирог.

Где девушки шли,

Тут рожь густа;

Где бабы шли,

Там вымокла;

Где мужчины шли,

Там повыросла;

Где ребята шли,

Там повылегло[121].

Семицкая хороводная песня волжских жителей зовет девушек плясать и принять участие в праздновании:

Не дождик березу обмывает,

Здесь в роще девок прибывает.

Скачите, пляшите, красны девки!

А вы, холостые, поглядите!

С гулянья вам девушек не взяти,

А взять ли, не взять ли с доброй воли,

По батюшкину повелению,

По матушкину благословению,

По невестину рукоделию…[122]

На лубочных картинках Семик приглашал в гости Масленицу:

Душа моя, Масленица.

Перепелиные твои косточки,

Бумажное твое тело,

Сахарные твои уста,

Сладкая твоя речь,

Русая твоя коса,

Тридцати братьев сестрица,

Сорока бабушкам внучка,

Трех матерей дочка[123].

Семик у чувашей всегда начинался перед Троицей в четверг и продолжался до следующего четверга. Первый четверг назывался главным Семиком, а второй — малым. В это время устраивались свадьбы. «Семик начинается дня за три до Троицы. Он празднуется молодежью, а старые и пожилые пируют, т. е. пьют вино и пиво. Молодые люди в Семик ходят по ночам в лес, где и пируют: пьют вино и пиво, пляшут, вообще сильно резвятся»[124].

Семик в Малороссии. Картина неизвестного художника. XIX в.

Муниципальное учреждение культуры «Егорьевский историко-художественный музей»

Сохранилось описание празднования Семика в селе Степановка Пензенской губернии в XIX веке. Праздничным утром все, кто хочет участвовать в праздновании Семика, несли в заранее назначенную избу продукты: яйца, творог, масло и т. д. Затем из принесенной снеди готовили яичницу, которую брали с собой в рощу, где и съедали. Потом наступало время плетения венков. Молодежь наряжалась в венки и шла домой с песнями вроде этой:

Ой, веночки-зеленочки!

Хожу ль я, хожу ль я

Вокруг городочка.

Ищу ль я, ищу ль я

Ласкова свата![125]

Когда парни и девушки переходили через реку, они бросали венки в воду: если венок не тонул и кружился на месте, то не за горами встреча с возлюбленным/возлюбленной, если венок тонул — это был дурной знак, а если венок сначала покружился, а потом уплыл, следовательно, бросивший пока останется один. В деревню тоже возвращались с песнями, например:

А что, братцы, в поле-то

За пыль пылит?

Это царь-государь

Во поход пошел…

А за ним гонцы гнали

Двое, трое, четверо.

«Царь-государь!

Воротись назад:

Тебе царица

Дочь родила».

«Я для дочери

Не ворочусь назад:

Моя дочь —

Не домашний гость.

Я для сына

Ворочусь назад:

Мой сын —

Дорогой гость!»[126]

У волжских жителей Семик был веселым праздником с представлениями и обрядовыми песнями. Крестьянские девушки пекли козули — там это были круглые лепешки с яйцами в виде венка. Девушки с козулями уходили в лес, пели и завивали ленточки, бумажки и нитки на березе, а на ее ветки вешали венки. Потом плели из березовых веток один большой венок и кумились, приговаривая: «Здравствуй, кум и кума, березку завивши!»[127]

В романе П. И. Мельникова-Печерского есть описание семицких гуляний старообрядцев Заволжья: «В тот день под вечер, одни, без молодцев, собираются девушки. Надев зеленые венки на головы, уходят они с песнями на всполье и там под ракитовым кустом стряпают “сборну яичницу”, припевая семицкие песни. Завив венки, целуются через них и “кумятся” при звонких веселых песнях:

Покумимся, кума, покумимся,

Мы семицкою березкой покумимся.

Ой, Дид Ладо! Честному Семику.

Ой, Дид Ладо! Березке моей,

Еще кумушке да голубушке!

Покумимся,

Покумимся,

Не сваряся, не браняся!

Ой, Дид Ладо! Березка моя!»[128]

В этом же отрывке упоминается «крещение кукушки»:

«Тут же и “кукушку крестят”. Для того, нагнув две молодые березки, связывают верхушки их платками, полотенцами или лентами и вешают на них два креста-тельника. Под березками расстилают платки, кладут на них сделанную из кукушкиных слезок птичку, и, надев на нее крест, попарно девушка с девушкой ходят друг другу навстречу вокруг березок, припевая:

Ты, кукушка ряба,

Ты кому же кума?

Покумимся, кумушка,

Покумимся, голубушка,

Чтоб жить нам не браниться,

Чтоб друг с дружкою не свариться.

С тех пор семицкие кумушки живут душа в душу целых три дня, вплоть до Троицы»[129].

Семицкий обряд кумления не связан с христианскими представлениями о кумовстве, когда кумовьями считаются крестные. Это наследие дохристианских времен, когда все девушки одного рода считались сестрами[130]. Давайте разберемся, при чем тут кукушка.

Крещение и похороны «кукушки»

В Калужской, Орловской, Тульской, Курской, Брянской и Белгородской областях на Троицу хоронили или крестили «кукушку». В этом обряде участвовали только незамужние девушки и женщины, прожившие в браке не больше года. Если в селе таковых не было, обряд не проводили. Молодые люди могли присутствовать только на заключительном этапе, когда организовывали трапезу, также они участвовали в общих играх. Обычно обряд проводили тайно, его тщательно скрывали от парней.

В славянской мифологии кукушка обычно теряет кого-либо из своих близких, это одинокая, несчастная птица. Обряд кумления словно восполняет ее неполноценность.

Жители Полесья и Украины считали, что 12 июля, в Петров день, — День святых апостолов Петра и Павла — кукушка давится вареником, сыром или лепешкой, поэтому после Петровского поста, который предшествовал этому дню, разговлялись сыром или чем-то содержащим сыр. В центральном Полесье иногда нарочно готовили вареники, чтобы «удавить» кукушку. Считалось, что после Петрова дня кукушка не кукует и старается спрятаться в капусте или в крапиве: так кукушка скрывается от других птиц, которые бьют ее, потому что она подкидывает свои яйца в чужие гнезда. Согласно поверьям, кукушка осталась без собственного гнезда в наказание. Также у всех славян распространено поверье, что кукушка осенью превращается в ястреба, коршуна, сокола и нападает на кур. Поэтому для обряда, символизирующего смену сезона, выбрали именно эту птицу. Кукушка — персонаж противоречивый, и относятся к ней по-разному: в некоторых районах ничего не сажают в день, когда кукушка впервые кукует, в других, наоборот, в этот день сеют лен и овес.

Образ кукушки часто связан со смертью. Это видно не только по известному всем гаданию с вопросом «Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?». Целый ряд примет свидетельствует о том, что кукушка и ее кукование были недобрым знаком. «Кукушка кукует, горе вещует», — отмечается в словаре Даля. Поэтому люди старались отвести несчастье и, услышав кукование, произносили: «Хорошо кукуешь, да на свою б голову!» Если кукушка куковала около жилья, это считалось предвестием беды, смерти, несчастья, мора скота или пожара. Кукование кукушки на заходе солнца — тоже.

Кукование кукушки часто воспринималось как горький плач, причитание или жалобный зов. На Смоленщине душу умершего представляли в виде кукушки, она могла прилетать на землю побеседовать с родными. А в Тамбовской области в похоронных причитаниях к покойнику обращались с приговором: «Прилетай же ко мне кукушечкой, прокукуй мне свою волюшку». В районах на границе России и Беларуси существовал обычай оплакивать умерших с кукушкой: женщины, которые потеряли близких или которые разлучены с теми, кто им дорог, уходили в лес, ждали, когда кукушка станет куковать, и начинали выплакивать ей свое горе. То есть кукушку представляли своеобразным посредником между нашим миром и миром иным: она приносила новости с «того света», через ее умершие передавали наказы и просьбы в мир живых. Верили, что кукушка зимует в земле и появляется одновременно с гадами.

Чтобы сделать «кукушку», девушки ранним утром отправлялись рвать траву, которая в народе называлась «кукушкины слезки», то есть трясунку, смолевку или ятрышник. Траву вытаскивали с корнем, верхушку выбрасывали, а корень со стеблем наряжали так, чтобы получилась женская фигурка. При этом наряд был очень похож на наряд покойницы, одетой как невеста, — это хорошо видно на фото ниже: саван, венок или фата на голове, отсутствие фартука. Иногда изготовление «кукушки» сопровождали похоронными причитаниями.

Готовую фигурку относили на окраину села, выбирали место, где росли березы, потом либо сажали ее на дерево, либо укладывали на разостланный на земле платок. Затем над «кукушкой» сооружали что-то вроде небольшого шалаша из веток или сплетали над ней ветки двух соседних берез. После девушки «кумились»: надевали на «кукушку» маленький крестик, снимали свои кресты, вешали их на сплетенные ветки, менялись крестами или платками, приговаривая: «Ты кума, я кума!» — или пели специальные песни.

Две кукушки во гробиках.

Бернштам Т. А. Обряд «крещение и похороны кукушки». Материальная культура и мифология: [сб. ст.] / [отв. ред. Б. Н. Путилов]. Л., 1981; по лицензии CC BY-SA 3.0

Через два-три дня девушки раскумливались и хоронили «кукушку». Чтобы устроить «похороны кукушки», предмет, который представлял «кукушку», — самодельную куколку, ветку, деревце, букет — бросали в ржаном поле, оставляли под кустом или на кусте, привязывали к дереву, кидали с моста в реку. Если «кукушка» была антропоморфной, ее закапывали в землю или даже клали во что-то напоминающее гроб и зарывали. Эта часть ритуала была еще более секретной, чем «крещение кукушки», ее совершали только двое-трое девушек, а не все участницы «крещения». Девушки должна были потихоньку от всех уйти в лес или на реку и тайно похоронить «кукушку».

В селах Брянской области люди верили, что «кукушка» после символических похорон превращается в русалку. Поэтому нельзя было просто оставить ее сидеть под кустом, и девушки проводили палкой на земле черту. Так они преграждали путь русалке.

В некоторых районах на следующий день девушки приходили на то место, где они закопали или оставили «кукушку», — убедиться, что никто ее не нашел и не забрал с собой. Иногда участницы обряда сами выкапывали ее и перекладывали на дерево или бросали в рожь.

Если почитать тексты песен, которые девушки пели во время обряда, они понимали, что кумятся не только друг с другом, но и с «кукушкой»:

У меня новая кума,

У меня кукушка кума,

У меня рябая кума[131].

Кумушка, голубушка,

Серая кукушечка!

Давай с тобой, девица,

Давай покумимся[132].

Также из песен становится ясно, что символическое родство после кумления все-таки сохранялось весь год:

Кума с кумой покумимся,

Чтобы нам весь год не браниться,

Побранимся — грешны будем,

Кукушечке тошно станет[133].

Когда «кукушку» хоронили, тоже пели специальные песни. В них девушки прощались с «кукушкой» до следующего лета:

Прощай, прощай, кукушечка,

Прощай, прощай, рябушечка,

До новых до берез,

До красной до зари,

До новой до травы![134]

Ритуал «похорон кукушки» обозначал смену сезонов, календарную границу. Жители восточной части Брянской области верили, что лето наступает, когда кукушка перестает куковать. Если кукушка куковала слишком долго, то это расценивалось как предвестие беды. Часто «кукушку» хоронили, чтобы она не куковала дольше положенного срока. Кроме того, можно провести параллель между недолгим периодом, когда женщина могла рожать детей, выполняя свою «работу», и коротким сроком кукования кукушки.

Семицкие гулянья в Москве

В городах семицкие гулянья часто становились настоящим событием. Москвичи и москвички любили приезжать на семицкое гулянье в Марьиной роще. Это гулянье было официальным мероприятием, расписание движения экипажей в Марьину рощу даже печатали в «Ведомостях Московской городской полиции», а будочники украшали будки березками[135].

При въезде в Марьину рощу гостей встречал трактир с садом на открытом воздухе, где можно было попить чаю. Там же пел хор. Дальше было место для игр и забав: качелей, хороводов, театрализованных представлений. Наряжались на городские гулянья по-разному. Крестьянки и фабричные работницы надевали сарафаны или платья, покрывали головы красивыми платками, а горничные предпочитали более модный вариант — шляпки и чепцы. Мужчины — фабричные работники и мастеровые — сидели на траве небольшими компаниями, играли на гармошках, плясали и пели. Выступавшие артисты разыгрывали незамысловатые сценки и пели частушки:

Небылицу я скажу иль прямые враки:

Молотками на печи сено косят раки.

<…>

Подберезные грибы пустили такие толки:

Что стерегут в полях стада не собаки — волки[136].

Не обходилось и без излишнего употребления алкоголя: «…под каждым деревом пьют чай, закусывают и отчаянно курят, т. е. барышни и барыни. Многие выносят с собою бесчисленное количество выпивок, и класс этот не вполне счастлив, если не возвратится из Марьиной рощи пьяным до еле можахом. Побывав в этой роще, можно унести оттуда много удовольствий, потому что увидите там столько занимательных сцен, какие не приснятся иному и во сне»[137].

Благородная публика каталась в открытых экипажах и каретах, чинно пила чай и слушала цыганский хор. Семицкие гулянья считались отличной возможностью похвастаться нарядами и продемонстрировать свой высокий статус.

«Гулянье в Семик бывало очень большое в Марьиной роще, за Крестовскою заставой, не доезжая Останкина, принадлежащего графу Шереметеву; в особенности же, если гулянье 1 мая от дурной погоды не бывало или не удалось, то в Семик в Марьиной роще народа бывало премножество и катались в каретах.

В Духов день гулянье во дворцовом саду в Лефортове, больше для купечества и для Замоскворечья. В саду гулянье было для пеших, и щеголихи с Ордынки и бог весть откуда являлись пренарядные, в бархатах и атласах, с перьями, цветами, в жемчугах и бриллиантах»[138].

Семик, или Гулянья в Марьиной роще. Рисунок Алексея Грачева. 1845 г.

Wikimedia Commons

По мотивам семицких гуляний композитор Степан Иванович Давыдов и танцовщик и балетмейстер Исаак Михайлович Аблец в 1815 году создали балет-дивертисмент «Семик». Поэт и литературный критик Петр Андреевич Вяземский так писал о нем: «Особенно памятен мне один дивертисмент, под названием, кажется, “Семик”. Тут на выбор подобрано было все что ни есть лучшего в московском театре по ведомству пляски и пения. Молодой Лобанов в роли цыгана, с черною бородою и в ярко-красном архалуке, приводил в восторг всю публику от кресел до райка своими эксцентрическими и неистовыми коленцами. Тогда канкан не был еще изобретен, и мы беспорочно довольствовались некоторою отвагою в движениях»[139].

В дворянских усадьбах Семик тоже праздновали. Как правило, там обычаи были ближе к народным.

«На Троицу и Семик ходили в лес со всей дворней, и Михаил Юрьевич впереди всех. Поварам работы было страсть, — на всех закуску готовили, всем угощение было.

Бабушка в это время сидела у окна гостиной комнаты и глядела на дорогу в лес и длинную просеку, по которой шел ее баловень, окруженный девушками»[140].

Словами очевидцев

Сейчас нам кажется, что устраивать гулянья в честь поминовения усопших немного странно, но до того, как медицина шагнула вперед и лечение стало более доступным, люди были намного ближе к смерти. Это для нас смерть не может быть одной из повседневных тем, а для ребенка XIX века, например, обычным делом было думать о том, как расстроятся наказавшие его родители, если он умрет, и в подробностях представлять собственные похороны. В Семик люди могли спокойно пить чай на могильных плитах и не видеть в этом ничего страшного или аморального: так они общались с предками.

«Лет за 40 в Семик вся Москва представляла разгульный праздник; почти на каждом дворе, у хозяина и хозяйки с семьею, в виде кущи обставливался березками стол с яичницей и драченой; везде раздавались семицкие песни, с коими носили по улицам изукрашенную лентами и лоскутками березку толпы народа в венках из ландышей, дойничков и незабудок или из березовых и липовых ветвей. До мора в Москве 1771 г., после погребения и поминовения убогих на старых убогих домах, или божедомке, ватаги народа, умыв руки себе в Самотёке, шли в Марьину рощу…»[141]

«11 мая — сегодня Семик; было время, когда заранее рассчитываешь этот день, когда ожидаешь его с нетерпением, чтоб книги и тетради в сторону и идти смотреть на игры крестьянок, а теперь я и забыла, что существует на Руси праздник Семик. Елизавета Ивановна напомнила о нем, и я мысленно перелетела в Хотню и вообразила, как веселятся там теперь: по деревне раздаются песни, сбираются хороводы и как от души веселятся!»[142]

«На днях был Семик. Это народный русский праздник. Им народ встречает весну, и по всей безбрежной русской земле завивают венки. Но в Петербурге погода была холодна и мертва. Шел снег, березки не распустились, к тому же град побил накануне древесные почки»[143].

«Эта долинка была местом наших общественных увеселений; здесь мы, бывало, в Семик и Троицын день, с позволения тетушки собрав дворовых и горничных девушек, пригласив заранее ту же Машу Филиппову и дочерей Арины Степановны, завивали венки, затевали хороводы и горелки и завтракали в саду, что казалось нам верхом увеселения»[144].

«Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от города поле, названное именем древнего бога — Ярило. На этом поле, по Семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы ее молодости народ еще веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвертывали его смоленой паклей и, пустив под гору, с криками, с песнями, следили — докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое»[145].

Троица

В народе Троицей называли либо один день — воскресенье, либо отрезок со вторника по воскресенье. Троица заканчивала весенний сезон и открывала летний период праздников, поэтому все начатое в Семик надо было завершить: девушки, ставшие кумами в Семик, обязательно ходили в лес «раскумляться» и «развивать» березку, а похороненную «кукушку» иногда откапывали — так делали в Белгородском районе.

Троица была одним из любимых праздников. Ее часто описывали эпитетами «светлая». В художественной литературе Троица предстает радостным днем, наполненным светом и ожиданием чего-то хорошего: «Помнил он также и Троицын день. Народу в церкви было яблоку упасть негде: всё больше женщины, и все, кажется, такие хорошенькие, все в белых или светло-голубых и розовых платьях и все с букетами в руках благоухающей сирени — прекрасно!»[146]

Венки и хороводы вокруг березы

Славянские народы на Троицу украшали зеленью жилые дома, хозяйственные постройки, храмы и улицы. Парни и девушки плели венки, одевали их на скотину и носили сами. Когда праздник заканчивался, всю зелень, включая венки, собирали и сжигали или бросали в воду.

Интересно, что городские жители тоже соблюдали троицкие традиции. Правда, обычно это касалось рабочего люда, но где-нибудь в усадьбе молодые дворянки тоже могли себе позволить сплести венок на Троицу.

В своей версии истории разбойника Ваньки-Каина Матвей Комаров описывает, как московские женщины праздновали Троицу: «В день праздника Пятидесятницы, или, как называется у нас, в Троицын день, у Москворецких ворот на живом мосту собиралось множество девиц и женщин, которые по древнему еще суеверному и идолопоклонническому обыкновению, ходя с березками, пели песни, плясали и бросали с голов своих в Москву-реку венки; чего ради для смотрения сего позорища собиралось там немалое число всякого звания народа…»[147]

Украшенная береза.

Mario Hoesel / Shutterstock

Один из главных символов Троицы — березка. Молодое деревце срубали и украшали: на березу вешали ленты, лоскуты ткани, платки, цветы и венки. Иногда наряжали растущее дерево: рябину, черемуху и даже елку. В некоторых регионах наряженное дерево топили в реке, в других — устанавливали в избе или на крыше. Иногда березку ставили в центре села, водили вокруг нее хороводы, играли, устраивали праздничную трапезу. Как и всю остальную зелень, березку после Троицы уносили. В ряде случаев ее топили в реке под причитания: этот обряд был отголоском архаических жертвоприношений, березой заменили человеческую жертву — выше мы говорили о том, что у восточных славян береза символизировала женское начало.

Ритуальное прощание с троицкой березкой возмутило Святейший Синод: «А оные бесчинники в столь великий и святой день вместо подобающего благоговения вышеупомянутые березки износя из домов своих, аки бы некую вещь честную, с немалым людства собранием провожают по подобию елинских (эллинских. — Прим. авт.) пиршеств в овин, в леса…»[148]

Кроме того, в протоколе упоминаются «великие скачки и пляски», кулачные бои и посещение кабаков. А в Ярославской губернии молодежь хлестала друг друга крапивой и пучками зелени. Кроме того, иногда в печати встречались критические заметки в адрес тех, кто рубит березы на Троицу, — точно такие же заметки печатали и о рождественских елках: «В Троицын день губят много молодых березок, убирая ими комнаты, крыльца и крыши. Это, конечно, очень красиво — но сколько при этом погибает молодого леса!»[149]

Березовыми ветками и цветами украшали даже церкви:

Гудящий благовест к молитве призывает,

На солнечных лучах над нивами звенит;

Даль заливных лугов в лазури утопает,

И речка на лугах сверкает и горит.

А на селе с утра идет обедня в храме;

Зеленою травой усыпан весь амвон,

Алтарь, сияющий и убранный цветами,

Янтарным блеском свеч и солнца озарен.

И звонко хор поет, веселый и нестройный,

И в окна ветерок приносит аромат —

Твой нынче день настал, усталый, кроткий брат,

Весенний праздник твой, и светлый, и спокойный!

Ты нынче с трудовых засеянных полей

Принес сюда простые приношения:

Гирлянды молодых березовых ветвей,

Печали тихий вздох, молитву — и смиренье[150].

Стихотворение «Троица» — прекрасный пример того, как в одном празднике сочетались народные и православные мотивы.

В целом вся растительность перед Троицей приобретала особое значение. Например, нельзя было рубить деревья до Троицы, запрещалось косить траву и нюхать цветы.

Обряды и традиции в разных регионах различались, но в целом суть оставалась похожей.

Троицын день. Картина Бориса Кустодиева. 1920 г.

© Саратовский государственный художественный музей имени А. Н. Радищева

Александр Яковлевич Артынов так описывал один из троицких обрядов в селе Угодичи Ростовского уезда: «Завивание ниток устраивали на Неделе святых жен-мироносиц. В один из дней 10–15 девушек собирались в условленном месте и все вместе плели кольцо-“плетеницу”, которое потом вешали на куст малины или смородины. Затем все собравшиеся обедали за общим столом, блюда они специально готовили. Когда обед заканчивался, девушки брали молодую березку, наряжали ее разноцветными лентами, носили ее по улицам и пели песни. Перед Троицкой обедней те же девушки снимали с куста плетеницу, расплетали ее и пускали по воде, стараясь угадать, что их ждет в будущем. А после снова устраивали общий обед, пели песни и водили хороводы»[151].

Троицкие чучела

На юге и западе России на Троицу делали троицких кукол, или троицких чучел. Чтобы изготовить такую куклу, брали молодое дерево с двумя ветками или прибивали перекладину поперек ствола и наряжали эту заготовку в женскую одежду — сарафан, кофту, фартук, грудь для объема от души набивали сеном, а под юбку прилаживали черную мочалку. Если делали чучело мужского пола, то ему для обозначения половых признаков полагалась палка или морковь. В одних областях куклу называли просто «бабой» или «мужиком», в других ей давали имя, но она могла остаться и безымянной. Часто имя указывало на эротический характер обряда — например, пензенскую куклу звали Ебидошенькой. Также имя могло означать, что к чучелу относятся как к гостю из другого мира, тогда его могли назвать «немчиком» или «гостейкой».

Похороны шута

В Ульяновской области на Троицу было принято хоронить «шута» — чучело, наряженное в старую рубаху, шапку и башмаки. Обычно чучело делали на улице и оставляли там до вечера. Иногда «шута» одевали в поле, и тогда его костюм обязательно дополняли цветами. Кроме того, «шутом» мог быть ряженый в рванине, платке или шапке. Если чучело наряжали на улице, то его носили по селу; если на берегу реки, то ходили с ним по течению; если в поле, то сначала вносили его в село, а потом отправлялись с ним к реке. Участники процессии громко плакали, визжали, кричали и пели:

А чучело упокой,

Человек-от был какой:

Умер да спокаялся,

В баньке не попарился!

Шутушка упокой,

Человек-от был какой,

Умер да спокаялся,

В баньке не попарился![152]

Потом чучело сжигали, топили или разрывали, как и на Масленицу.

Если же «шутом» был человек, то его выводили в поле или на кладбище и там срывали с него одежду[153].

Другие тексты имитируют похоронный плач:

Вот умер, милый умер,

Зароем — не встанет,

Зароем — больше тебя не увидим,

Больше ты не придешь к нам.

Милый шутик умер,

Что ты скоро умер,

Не похворал, ничего…

Милый шутик,

Что ты так рано умер,

Пожил бы еще маненечко,

Что ты меня бросил?[154]

Слово «шут» в русских говорах — эвфемизм, который заменяет слово «черт». Связь «шута» с иным миром четко видна в той части обряда, когда его уводят на кладбище, буквально возвращая к «своим».

Троицкие обходы дворов

В некоторых местностях существовал обычай обходить дома односельчан с украшенной веткой березы. В восточном Подмосковье: в Орехово-Зуевском, Павлово-Посадском и Раменском районах — группы по 5–7 человек ходили от дома к дому, останавливались у ворот, исполняли припевку, поздравляли хозяев с Троицей и просили «подать кумушку».

Троицкая кумушка. Современная версия обряда.

Alena Gurenchuk / Shutterstock

Троицкая кумушка — это наряженная яркими лоскутами ткани и лентами большая ветка березы, реже несколько маленьких веточек. Также ветку украшали «пустышками» — выдутыми крашеными яйцами, а на верхушке закрепляли яичную скорлупу.

Кумушкой могли называть припевку, которую исполняли при обходе.

В деревне Ковригино Павлово-Посадского района в обряде участвовали три девочки 9–12 лет. Они останавливались у каждого дома и начинали громко проговаривать текст, поднимая и опуская ветку:

Ах ты, кумушка,

Ты голубушка,

Ты к нам пришла,

По яичку принесла,

Хлеба по кусочку,

Блинца по блиночку,

Где кум прошел,

Там овес взошел,

Где кума прошла,

Там рожь взошла.

Кума мылица купила,

Кума рылица умыла,

Кума, мойся белей,

Кума, будешь веселей.

Пода-а-айте под кумушку![155]

Когда девочки умолкали, к ним выходила хозяйка и угощала чем-нибудь вкусным. Подарки складывали в большую сумку, и девочки шли дальше.

В каждой деревне была своя версия песни-«кумушки» и свои обычаи. В поселке Давыдово Орехово-Зуевского района по дворам ходили пять групп детей, и каждая пела свой вариант «кумушки».

В деревне Митино Павлово-Посадского района пели:

Ай ты, кумушка-кума,

Завивайся, душа,

Мы на лето придем,

По яичку принесем,

По пышечке,

По лепешечке[156].

В Раменском районе «кумушку» исполняли не как речитатив, а напевно:

Береза кудрява

В лесу росла,

Не выросла,

К тебе кумушка идет,

По яичку несет,

По пшойничку,

По драчоничку,

Еще, кума,

Графин вина.

Ты, береза, хороша

И пушистая![157]

В деревне Субботино Павлово-Посадского района обходчики водили хороводы. «Собирались девки в основном и к каждому дому подходили. Стоит в середине парень, держит “кумушку”… а другие все яичко в платочек носовой завертывали. Вот промеж пальцев яичко, а тут концы платочка. Хозяйка держит яичко, а соседка берет за платочек и кругом ходят… Вот девчата погремят колокольчиком, и подавали кто яичко, кто денег. Вся компания, которая ходит по улице, корзинку носили и устраивали пир»[158]. Яйца могли быть как обычными, так и крашеными. Да, яйца красили не только на Пасху.

В книге «Очерк русских обычаев, соблюдаемых по большим праздникам» описывается это так: «В отдаленных от столицы губерниях, где еще сохранились остатки старины, в Троицын день окрашивают яйца, но не в красную краску, а желтым и оранжевым цветом, потому что для окрашивания берут луковые перья (шелуху с луковиц) и березовые листья».

Также пекли курники — круглые пироги с курицей и рублеными яйцами, ватрушки, пироги, блины, жарили курицу и готовили яичницу.

Во всех песнях-«кумушках» есть мотивы, которые упоминаются в колядках: обращение к хозяевам, пожелания чего-то хорошего, поздравление, просьба одарить.

Троицкий обряд «Колосок»

В некоторых деревнях Владимирской губернии проводили обряд «колосок». Девушки становились парами одна напротив другой, складывали руки так, чтобы образовался своеобразный мост. По этому «мосту» шла девочка. Когда она проходила вперед, пары сзади расцепляли руки, оббегали стоящих и вставали спереди, так «колосок» доходил до ржаного поля. Во время обряда девушки пели:

Пошел колос на ниву,

На белую пшеницу,

Уродися на лето рожь с овсом,

Со пшеницей[159].

Когда девушки доходили до ржи, девочка спрыгивала, срывала несколько колосков и несла их к церкви[160].

Троицкая суббота

У восточных славян Троицкая родительская суббота была временем поминовения усопших. Наши предки в этот день клали на могилы хлеб и яйца.

Иллюстрация к песне «В Марьиной роще…». Литография Егора Яковлева. 1868 г.

New York Public Library Digital Collections

Историки, в частности Николай Иванович Костомаров, отмечали, что не все праздничные обряды полностью христианские: «Из церковных праздников в простом народе суббота перед Троицыным днем и Рождеством Иоанна Предтечи сопровождалась полуязыческими обрядами. Троицкая суббота, день всеобщего поминовения усопших, была вместе с тем днем забав и веселищей. Народ собирался на кладбищах по жальникам: сначала плакали, голосили, причитывали по родным, потом появлялись скоморохи и гудцы и причудницы: плач и сетование изменялись в веселье; пели песни и плясали»[161].

Русалки

Восточные славяне верили, что русалки — это злые, опасные духи, которыми становятся умершие до замужества девушки и некрещеные дети. Русалки не прожили отпущенный им век полностью и возвращались после смерти, чтобы вредить людям и тянуть из них жизненные силы. В Черниговской губернии завивание венков называли встречей русалок, а развивание — их прощанием. Венки считали жертвой для русалок. В то же время крестьяне отправлялись на кладбища и разбивали на могилах крашеные яйца — так угощали умерших. В Стоглаве записано, что в это время мужчины и женщины на кладбищах громко оплакивали усопших, а потом, когда на улицы выходили скоморохи, все начинали «скакать, плясать и в ладони бить». Последнее называли обычаем русалок.

Впервые русалии упоминаются в Лаврентьевской летописи. В записи 1068 года праздник описывается как языческий обычай, призывающий дьявола, чтобы предотвратить засуху. На Стоглавом соборе говорилось о русалиях накануне Рождества и Богоявления, на неделе после Троицы и в Иванов день. Название «русалии» произошло от латинского слова rosalia — роза. На территории современных Италии и Греции летом, во время цветения роз, проходили розалии — праздник роз, посвященный поминовению умерших раньше срока, на могилы которых приносили розы. Поскольку люди, умершие до срока, возвращались доживать свой век на земле и вредить живым, отнимая у них силы, люди старались изгнать такую нечисть из своего мира. Для этого восточные славяне проводили обряд, который назывался «проводы русалки».

Иногда «праздником в честь русалок» называли Семик[162]. Заниматься домашними делами в это время строго запрещалось: «Женщины и девушки не работают в этот день, опасаясь в противном случае прогневить русалок и тем вооружить их против себя; в особенности же избегают прясть, ткать, шить и мыть белье: все сработанное в этот день похищается русалками, а на нарушительниц праздника и их скот насылаются тяжкие болезни, разные другие несчастья и даже смерть»[163].

Водяная нимфа. Картина Витольда Прушковского. 1877 г.

National Museum in Krakow

Чтобы русалки ничего не украли, крестьянки сами развешивали на прибрежных кустах и деревьях холсты, нитки, полотенца и сорочки. К этому обычаю относится народная песня, в которой русалки сидят на деревьях и просят проходящих мимо девушек подарить им сорочку:

На гнилой колоде,

На белой березе

Русалки сидели,

Суки вязали,

Да на тех суках

Русалки гутали.

Красные девочки

Шли веночки вить;

Просили русалки

У девок сорочки:

— Девочки подружки!

Дайте нам сорочку[164].

Автор статьи в «Пензенских епархиальных ведомостях», в которых приводится эта песня, упоминает, что с помощью таких подарков русалкам люди надеялись исцелиться от болезней: для этого больные сначала купались в подходящем водоеме, а потом развешивали на кустах мокрую одежду и полотенца. Кроме того, просьба подарить одежду соотносится с природой русалок: они не дожили свой срок и хотят как можно больше походить на живых, потому и просят одежду.

«Проводы русалок» устраивали в разные дни: где-то в Троицын день; где-то в Духов день — на 51-й день после Пасхи; где-то в первый понедельник Петрова поста, то есть через неделю после Троицы. В источниках упоминаются разные варианты этого обряда. Суть его, как правило, сводится к тому, что русалок выпроваживали из деревни.

Часто встречался вариант обряда, когда девушку одевали как русалку: на голову клали венок, украшали рубаху зеленью. Потом селяне пели песни, а под конец уводили «русалку» из деревни, срывали с одежды зелень и бросали ее в реку или за ограду кладбища, а затем быстро убегали, чтобы «русалка» не смогла никого догнать.

В областях на юге России «русалку» одевали в лохмотья, мазали лицо сажей, волосы распускали и закрывали ими лицо. Также «русалка» могла ездить верхом на кочерге или с помелом в руках.

Основной чертой костюма русалки у русских были белые холщовые рубахи без пояса. В Воронежской, Нижегородской, Пензенской, Саратовской, Астраханской и Пермской областях «русалку» изображали двое ряженых мужчин, носивших чучело коня.

Однако встречались и другие способы оградить деревню от русалок. В некоторых местностях обрядовые игры проводили с деревцем, которое украшали во время Семика, но чаще всего специально делали соломенное чучело и наряжали его в женскую одежду. Иногда в поле или в ближайшем лесу делали шалаш, который украшали цветами, венками и травами. К шалашу приносили продукты, устраивали общую трапезу, водили хороводы вокруг шалаша, пели. В конце праздника одна из девушек брала чучело и плясала с ним в хороводе, а остальная молодежь разделялась на две части: одни охраняли чучело, а другие пытались отбить. «Нападающие» кидали в защитников песком, обливали водой. В конце игры чучело разрывали на части и разбрасывали солому по полю. Потом парни и девушки возвращались в деревню и объявляли, что «проводили русалок».

Также существовал обычай, согласно которому молодежь собиралась вечером на полянах и бегала, размахивая метлами с криками: «Догоняй! Догоняй!» Участники обряда утверждали, что собственными глазами видели, как русалки при этом убегали в лес с плачем.

На Украине во время проводов русалки пели:

Проведу я русалочку до бору,

Сама я вернусь до дому!

Ой колы ж мы русалочку проводылы,

Щоб до нас часто не ходылы

Да нашего жытечко не ломалы,

Бо наше жытечко в колосочку,

А наши дивочки у веночку…[165]

Встречаются разные версии происхождения русалок и их названия. Согласно одной из них, русалки — это души детей, умерших без святого крещения и не погребенных по-христиански.

«Киевские епархиальные ведомости» писали: «Название русалок они получили потому, что они живут и вырастают в руслах различных русских рек. Им не дозволено выходить на свет божий во всякое время года, и только одну неделю в году им дозволено свободно ходить по земле и требовать у людей крещения»[166].

Согласно поверьям, гулять на свободе русалкам разрешалось с субботы перед Троицей (Пятидесятницей) до воскресенья после Троицы. На протяжении всей этой недели русалки превращались «в крохотные невидимые тельца людей» и прятались в колодцах, в которых на праздник Святой Троицы освящалась вода, а также во всех цветах и в каплях росы, на хлебных полях, которые тоже освящали на Троицу.

Если провести обряд освящения, русалки отправятся на небеса: «И счастлив тот приход, духовенство которого озабочивается в праздник Святой Троицы освящать в криничках (колодах. — Прим. авт.) воду и этою водою кропить цветы, приносимые в церковь, а также и хлебные поля. В таком случае, может быть, целые сотни душ русалок сподобляются св. крещения и из холодного русла реки переходят в светлые райские обители»[167].

Но если священник не делает всего перечисленного, то приход не ждет ничего хорошего. Если русалка не «получает крещения», она бродит в облике нагой девушки с распущенными волосами, и того, кто попадется ей на пути без освященной травы или цветка в руках, она защекочет до смерти. Когда русальная неделя закончится, мстительная русалка снова вернется туда, где обитает большую часть года, то есть на дно русла реки, и будет заманивать туда крещеных людей и топить их[168].

У восточных славян Русальная неделя завершала время пребывания душ предков среди живых. В Родительскую субботу справляли общие для всех православных славян поминки по умершим, провожая души в место их вечного пребывания. Затем в календаре восточных славян наступало время «заложных» покойников, которые приходили на землю и всю Русальную неделю оставались среди живых. У восточных славян на русальный период выпадало множество запретов и магических практик, предназначенных для защиты от засухи, бурь и града. Вся Русальная неделя была опасным, неблагоприятным временем. Если нарушить один из запретов, у скота и домашней птицы могло родиться уродливое потомство, овощи и фрукты также могли быть невкусными или некрасивыми. На Русальной неделе белорусы опасались строить жилища, потому что в них обязательно заведутся тараканы и клопы.

В Воронежской области чучело «русалки» символически хоронили: четыре человека несли чучело, лежащее на палках, остальные шли рядом, причитали и голосили, как по покойнику. Чучело относили в рожь и там оставляли.

«Поганский обычай»: Иван Купала

24 июня, Иван Купала, Иван-купальник или Иванов день, был одним из главных летних праздников. Считалось, что в этот день в природе происходят невероятные вещи: клады выходят на поверхность из земных недр, животные разговаривают человеческим языком, а солнце останавливается или выезжает на небо на трех конях: серебряном, золотом и бриллиантовом[169].

В народном календаре Иван Купала слился с религиозным праздником: в произведении 1825 года «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» Василия Трофимовича Нарежного поясняется, что Иваном Купалой называют праздник в честь Иоанна Крестителя, «торжествуемый 24 июня»[170].

Церковь праздник не одобряла. На Стоглавом соборе церковнослужители даже высказывались против празднования Ивана Купалы и требовали запретить «бесчинный говор», «бесовские песни» и «скакание до самого рассвета»[171].

Тем не менее Купалу продолжали праздновать и даже проводили ярмарки. Ярмарку, которую устраивали 23 июля при Спасо-Преображенском соборе в Переславле-Залесском, называли купальницей, а в языческие времена там стоял «истукан Купало» — так говорится в «Полном собрании исторических сведений о всех бывших в древности и ныне существующих монастырях и примечательных церквах в России» 1852 года[172].

Ночь на Ивана Купалу. Картина Ивана Соколова. 1856 г.

© Нижнетагильский музей изобразительных искусств

Еще в начале XVI века псковичи праздновали Ивана Купалу по языческим обычаям. Они собирали травы и цветы, приходили в лес и в ночь на 24 июня пели обрядовые песни, плясали. Игумен Елеазаровского монастыря Памфил написал псковскому наместнику послание, в котором призывал искоренить языческий праздник: «Зашумит город и возгремят в нем люди эти, охваченные беспутством, грехами постыдными… Плескание и плясание, тайные знаки головой, непристойные крики и вопли из уст, самые непристойные песни — так угождают бесам жены и девы, и телом вихляют, и скачут, и выплясывают; во всем этом великое искушение и грехопадение для мужей и отроков, когда они видят распущенность жен и девиц, равно как и замужним женщинам позорное бесчестие и девицам растление»[173].

В Нерехтском уезде Костромской губернии накануне Ивана Купалы деревенские девушки собирались вместе, толкли ячмень в ступе и пели. Утром из этого ячменя в складчину варили кашу, которую съедали вечером, и отправлялись на реку — в первый раз купаться, а потом шли на «купальские огни»[174].

В «Тверских епархиальных ведомостях» 1900 года писали, что 23 июня на озере старообрядцы в Макарьевском уезде Нижегородской епархии праздновали день Ивана Купалы. После всенощной босые люди с горящими свечами в руках окружили озеро и трижды обошли его. По мнению шествующих, обход озера символизирует путешествие в Иерусалим[175].

Ведьмы и прочая нечисть

Ночь накануне Ивана Купалы была особенно опасной, потому что нечисть пускалась во все тяжкие и могла серьезно навредить людям. Чтобы ведьмы и прочие злые силы держались подальше, наши предки проводили специальные ритуалы, в том числе собирали растения накануне Ивана Купалы или в сам праздник, а потом украшали ими дома изнутри, вставляли в щели, за оконные рамы и двери. Люди оплетали зеленью рога скотины и сами носили венки, которые должны были отпугивать любых сверхъестественных вредителей. В разных районах списки растений различались, но, например, папоротник часто наделяли особыми свойствами. В Нижегородской области его считали колдовской травой и не срывали, а в Полесье папоротник вешали в хлеву как оберег от ведьм. Потом всю обрядовую зелень сжигали, а венки пускали по воде, когда гадали.

Людей предостерегали: «…выходят волхвы-мужчины и жены-чародейки на луга и болота, в пустоши и дубравы, ища смертной травы и отравного приворотного зелья на пагубу людям и скоту; тогда же копают дикие коренья, чтобы приворожить и свести с ума мужчин»[176].

Существует множество поверий, согласно которым в Иванов день ведьмы собирают колдовские травы и всячески бесчинствуют. И никакой прогресс или религия на это не влияли. Вот, к примеру, две записи. Первая относится к XVI веку, вторая — к XIX.

«Жители Псковской области 24 июня праздновали день Купалы: собирали травы в пустынях и в дубравах с какими-то суеверными обрядами, а ночью веселились, били в бубны, играли на сонелях, на гудках; молодые жены, девицы плясали, обнимались с юношами, забывая стыд и целомудрие»[177].

А это фрагмент из статьи в «Вологодских епархиальных ведомостях»: «Пять лет назад нас уверяло одно весьма добросовестное лицо, что оно самолично видело в эту ночь в лесу женщину с растрепанными волосами, в ночном белом одеянии, достававшею через спину, позади которой на земле было 12 ножей, ведовскую траву, которой портят людей»[178].

Чтобы уберечь скот от ведьм, к дверному косяку хлевов и любых других помещений, в которых был скот, сверху на ночь привешивали незажженную свечу фитилем вниз. Предполагалось, что ведьма обожжется и не войдет.

Проводили и специальные обряды для изгнания ведьм. В Минской губернии вся деревенская молодежь встречалась под вечер 24 июня на дворе заранее избранного распорядителя, который назывался урядником. Прежде всего он приказывал идти по деревне и собирать всякий ненужный хлам: тряпье, старые онучи, лапти, лубки и т. д. В то же время делали телегу, все части которой брали у разных хозяев: у одного — колесо, у другого — оглобли… На этой телеге собранное старье вывозили в поле на заранее предназначенное место и складывали в кучу. Затем молодежь созывала на это место всю деревню и в присутствии всех жителей эту кучу вещей поджигали. Когда огонь разгорался, люди усаживались вокруг костра, ели и пили. Потом «урядник» разводил парней и девушек по обе стороны костра, и они прыгали через огонь. В это же время самая старая жительница деревни подходила к костру «за огнем». Как только она его получала, ее начинали прогонять и хлестать полынью, пока «ведьма» не уйдет.

В Кобринском уезде существовал обычай, который описал Павел Васильевич Шейн в «Материалах для изучения быта и языка русского населения северо-западного края» в 1887 году. Около большого дерева, стоящего на возвышении отдельно от леса или хотя бы на лесной опушке, разводили костер. На суку, который был ближе всего к огню, вешали голову лошади или коровы, наряженную цветами и лентами. Когда костер разгорался, собравшиеся начинали бросать в голову палки и камни, стараясь сбить ее прямо в огонь, где она должна была сгореть. Так крестьяне символически сжигали ведьму. Считалось, что ей на подмогу могли прийти другие ведьмы и попытаться утащить из костра уголек. А если им это удастся, то сожженная ведьма сразу оживет. Поэтому все выпадающие из огня угольки подбирали и бросали обратно, а костер обязательно должен был догореть дотла. Если огонь не догорал до рассвета, то, когда все расходились, при нем обязательно оставался кто-то из крестьян. Залить костер водой можно было только на рассвете, иначе ведьмы могли навредить людям или скоту.

В Слонимском уезде Гродненской губернии накануне Ивана Купалы устраивали ритуальный обход деревни: шествие открывал самый рослый и крепкий мужчина с бороной на голове, за ним следовал мужчина с засохшей березкой, оставшейся с Зеленых Святок, а потом шли все остальные. В это время обязательно пели песни. Шествие проходило вокруг деревни три раза, а затем за околицей борону и березу сжигали. Считалось, что, если рядом бродят колдун или ведьма, они непременно появятся там в облике лягушки, мыши или другого мелкого животного. Поэтому всех выскочивших не вовремя животных либо сжигали целиком, либо только обжигали, а иногда и отрубали лапы или хвост — так на следующий день можно было вычислить ведьму среди местных[179].

Разрешенное хулиганство

Пакостить в купальскую ночь могли и сами люди: парни и девушки крали дрова, разбрасывали солому, затыкали печные трубы, подпирали снаружи ворота и двери домов, увозили телеги и уводили со двора скотину. Все эти безобразия относились к ритуальным бесчинствам — действиям, которые противоречили норме, но были разрешены и даже приветствовались в определенные дни. Поскольку праздник всегда означал нарушение заведенного порядка, за подобное хулиганство никого не наказывали и на него никто не обижался.

Цветы и травы

В ночь на Ивана Купалу вся природа наполнялась волшебной силой: дубы переходили с места на место и перешептывались, а понять их мог только тот, у кого был цветок папоротника. Этот цветок давал возможность повелевать духами и становиться невидимым, но его охраняли все силы зла. Чтобы раздобыть цветок папоротника, надо было пойти в самую глубь леса, где не слышно пения петухов, очертить вокруг себя круг веткой рябины и сесть напротив папоротника. Как только цветок распустится, его надо сорвать. И сразу же из ада вылезут черти, начнут пугать смельчака и всячески выманивать у него цветок. Главное — ни в коем случае не выходить из круга, иначе черти отнимут цветок и утащат в ад.

В Беларуси на рассвете Иванова дня крестьянки выбирали самую красивую девушку — деву Купалу, раздевали ее, украшали гирляндами из цветов и отправляли в лес. Там Купале завязывали глаза, девушки водили вокруг нее хоровод, а она должна была раздавать им заранее заготовленные венки. По венкам гадали о будущем: свежий венок сулил богатую счастливую жизнь, а подвядший — несчастливый брак и недостаток денег.

Папоротник.

Kay Dropiewski / Shutterstock

В огонь и в воду бросали цветы и травы, приговаривая: «Пусть сгорят (или утонут) с этим зельем и все мои беды».

Венки, сплетенные для праздника, клали на капусту, чтобы ее не ели гусеницы.

В некоторых областях Беларуси девушки в ночь на 24 июня собирали полевые растения, которые освящали после литургии. Такие растения должны были обладать целебной и волшебной силой.

Особой силой наделяли и плакун-траву, то есть дербенник иволистный. В народе верили, что плакун-трава выросла из слез Богородицы, когда она оплакивала Иисуса Христа, потому что дербенник действительно умеет плакать: когда растение избавляется от лишней влаги, она каплями стекает по его листьям, как слезы.

«…Разыщет ведун в ночь под Ивана Купалу траву плакун, выроет корень ее, а на самый Иванов день придет к церкви к заутрене и прямо — в алтарь… Стоит он там с травкой, держит корень ее к солнечному восходу, а сам причитывает: “Плакун-плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чисту полю, не разносись твой вой по синю морю: будь ты страшен бесам, полубесам, колдунам и старым ведьмам киевским. А не дадут тебе покорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни в яме преисподней»[180].

Найти клад

Поверья, связанные с поиском кладов на Ивана Купалу, — одни из самых распространенных: «Трава называется приводим, растет в степях, а ростом высока — в пояс и больше, а цветет она на Иванов день в ночи, как свеча светится, и с нею где казна заговоренная лежит и ты пойдешь, так возьмешь без мечтания»[181].

Владимир Даль также записал, как надо искать клад на Купалу: «А клад этот никому не дается, только дастся он молодцу удалому, накануне Ивана Купалы, коли задом пройдет от самого села до места и станет рыть не оглядываясь, не озираючись, да обет положит выкупить трех человек из острога, да господских троих на волю вольную. А буде зароку не выполнит, то клад пропадет, в него самого уйдет и огнем въестся, и в костях мозги усохнут»[182].

Канун дня святого Иоанна. Картина Витольда Прушковского. 1875 г.

National Museum in Warsaw

Здесь стоит обратить внимание на хождение задом наперед: любое действие, противоречащее норме, считалось обращением к нечисти. То есть клад этот принадлежал недобрым силам. Это подтверждают и многочисленные истории о людях, которые нашли или чуть было не нашли клад.

В газете «Русский инвалид» 1860 года рассказывается о крестьянине, который как-то раз накануне Ивана Купалы пошел в лес рубить дрова. Он очень устал и начал вслух жаловаться на свою тяжелую долю: «Боже мой! Как я беден!» И тут крестьянин увидел рядом большого быка и услышал его голос: «Не бойся! Подними с земли палочку, ударь ею меня и собери свой клад». Крестьянин ударил быка, и тот рассыпался на груды золота и серебра. Крестьянин набрал денег в шапку и пошел домой, но когда он подошел к ручью, то опять услышал голос: «Подумай, завтра тебя не будет в живых». Он испугался и отнес все деньги обратно[183].

Защитить людей и скотину

Еще 23 июня коров и лошадей не пускали в стадо. Славяне верили, что ночью ведьмы и лешие бродят по деревням и пытаются навредить скотине, поэтому все щели домов и хлевов затыкали травами. Иногда над дверями даже вешали задушенную сороку — считалось, что ведьмы ее боятся[184].

Еще один способ защитить скот — взять сосуд с крещенской водой, пучок крапивы, несколько страстных свеч, обнести это все вокруг сарая, а потом повесить над его воротами. Говорили, что утром на этих свечах находили отпечатки ведьминских зубов, которые со злости грызли их[185].

Согласно рукописи XVII века, перья и кости орла обладают волшебными свойствами. В Иванов день надо выйти на перекресток, положить орла на камень, заколоть его палкой, разделить тушку на части, а эти части высушить на солнце в безветренную погоду. Получившимися оберегами можно защититься, например, от царской немилости: «Око орла добро при себе носить под левой пазухой: когда царь или князь на тебя гнев держит, ты тем гнев царев укротишь… А крыла его правого правильное перо добро держать, когда жена не может родить: то перо подложить ей под ногу, и родит»[186].

Пороги и окна защищали от нечистой силы крапивой и тимьяном. В Гродненской губернии хозяйки вечером 23 июня раскладывали крапиву на окнах, в углах и у порогов домов и хлевов, чтобы нечисть обожглась и не прошла дальше.

Магия воды и огня

В купальскую ночь проводили очистительные обряды: прыгали через костры и купались в реках.

В «Полтавских епархиальных ведомостях» в 1864 году подробно рассказывалось о праздновании Ивана Купалы: с пяти до семи утра молодежь отправлялась плести венки, потом парни и девушки надевали их и устраивали костер. Если рядом был водоем, то шли к нему; если нет, то костер жгли в любом удобном месте. Затем они водили вокруг огня хороводы, пели песни и прыгали через костер. Потом наставала очередь купания или обливания водой[187].

Купальский огонь обязательно должен был быть «живым», то есть зажженным от трения. Кстати, такой же огонь использовали во время падежа скотины: через него прогоняли животных, чтобы уничтожить колдовские чары.

Иногда вместо костра прыгали через кучу крапивы. В костры в качестве жертвы кидали цветы, травы, ношеную одежду, старую посуду — это означало обновление жизни. В Витебской губернии 23 июня все жители деревни сжигали в купальском костре деревца, которые стояли у их домов с Зеленых Святок. Кроме того, люди вставляли в старые колеса длинные жерди и поджигали их.

На западе России в костре сжигали белого петуха. В купальских кострах также сжигали одежду больных людей и тех, на кого, как считали, навели порчу, потому что, согласно поверьям, купальский огонь разрушает любое колдовство. Огонь помогал и урожаю: «У нас, в белорусской округе, крестьянки вбивают у околицы в землю большой кол, обложенный соломою и кострикою от кудели, “в ночь на Ивана” зажигают его и, подбрасывая в огонь березовые ветки, припевают-приговаривают слова, относящиеся к урожаю льна»[188].

Ночь на Ивана Купалу. Картина Клавдия Лебедева. 1902 г.

Государственное бюджетное учреждение культуры Ставропольского края «Ставропольский краевой музей изобразительных искусств»

В честь поворота солнца на зиму с пригорков скатывали обмазанное смолой горящее колесо.

Еще один важный элемент праздника — вода. У восточных славян было распространено обрядовое купание: после основной части праздника молодежь купалась в реке, иногда вместо купания парни и девушки просто обливались водой.

«Остатки сего идолопоклонства столь твердо вкоренились, что и поныне почти во всей России ночные игры, особливо скакание около огня, в великом употреблении…»[189]

Вода, как и растения, была окружена множеством легенд. Рыбаки говорили, что вода в ночь на 24 июня покрывается особенным серебристым блеском. Волшебные свойства приписывали и купальской росе: если ею умыться, то лицо приобретет необыкновенную свежесть и красоту. А если росы выпадало много, ждали хороший урожай огурцов.

Есть свидетельства того, что на Купалу женщины и девушки принудительно обливали парней и мужчин водой и даже могли столкнуть в речку.

Обряды в день Ивана Купалы сопровождали купальские песни. Они отличались от прочих народных песен напевами, и в другое время их не исполняли. В народе их называли купальными, петровскими, купаленками. Купаленки не всегда были связаны со смыслом праздника: среди них встречались и лирические песни с семейной тематикой, и припевки, изображающие шутливые перебранки между парнями и девушками, и хороводные песни, и даже баллады. В песнях, которые отражали смысл купальских обрядов, обычно есть особые рефрен, зачин или концовка: «Купала!», «Купала на Ивана!», «Купалялё!» и др. Обычно это короткие припевки. В основном купальские песни пели накануне праздника вечером или ночью возле костра. Призывы прийти к купальскому костру отражают поверье о том, что в костре сгорает вся нечисть. Часто речь идет не о нечистой силе в целом, а о ведьмах: «…выйди, ведьма, из нашего жита». Считалось, что в купальскую ночь ведьмам приходится несладко: «На Купайло огонь горит, а у нашей ведьмы живот болит»[190]. Пели также песни, связанные с солнцем, и песни, в которых упоминается «купалка» — женский персонаж, она «зимовала» или «ночевала» за горами / за реками / под елью / в жите. В некоторых районах купальские песни обязательно исполняли, когда собирали цветы и травы, чтобы они не потеряли свои волшебные свойства. Русские купаленки пели в Псковской, Новгородской, Тверской, Смоленской областях — там, где было принято жечь обрядовые костры.

На Украине и в Беларуси молодежь также исполняла песни эротического содержания, на территории России подобные песни пели реже, в основном в западнорусских областях, граничащих с Беларусью. В украинской купальской песне пелось:

На Купайла, на Ивана

Вишла дивка гарно убрана,

Уси люди дивуюца,

С кем она любуеца.

Один хлопец одызвался,

А на ней постарался[191].

Словами очевидцев

В связи с Иваном Купалой, как правило, в первую очередь упоминают магию, связанную с травами, огнем и водой. В свидетельствах современников и художественной литературе часто говорится о сборе целебных трав, поисках папоротника, ритуальных купаниях и ночных кострах.

«— …Девушки, да ведь сегодня Ивана Купалы, сегодня и русалки косы заплетают!

— Не сегодня, боярыня, а в Семик и Троицын день заплетают русалки косы. На Ивана Купалу они бегают с распущенными волосами и отманивают людей от папоротника, чтобы кто не сорвал его цвета.

— Бог с ними, — сказала Пашенька, — мало ли что бывает в Иванов день, не приведи бог увидеть!»[192]

«Накануне Аграфены Купальницы, за день до Ивана Купалы, с солнечным всходом по домам суета поднимается. Запасливые домовитые хозяйки, старые и молодые, советуются, в каком месте какие целебные травы в купальские ночи брать: где череду от золотухи, где шалфей от горловой скорби, где мать-мачеху, где зверобой, ромашку и девясил… А ведуны да знахарки об иных травах мыслят: им бы сыскать радужный, златоогненный цвет перелет-травы, что светлым мотыльком порхает по лесу в Иванову ночь; им бы выкопать корень ревеньки, что стонет и ревет на купальской заре, им бы через серебряную гривну сорвать чудный цвет архилина да набрать тирлич-травы, той самой, что ведьмы рвут в Иванову ночь на Лысой горе; им бы добыть спрыг-травы да огненного цвета папоротника»[193].

Блуждающие огоньки. Гравюра Яна Конопацкого. 1884 г.

National Museum in Warsaw

Стоглав о Купале в Москве: «…и в ночи на самый праздник, и в весь день и до ночи мужи и жены и дети по домам и по улицам ходят и по водам глумы творят всякими играми, и всякими скоморошествами… И когда ночь мимо ходит, тогда отходят к роще с великим кричанием, аки бесы омываются росою»[194].

«…Москвичи праздновали Иванов день на Трех Горах, а в окрестностях Москвы “ивановские огни зажигались на горах, полях и на берегах реки”. Через эти огни “перескакивали мужчины и женщины, перегоняли скот. Игры и песни продолжались до утренней зари”. <…> …В Стоглаве не упоминается слово Купало. Ввиду этого получает особенное значение другое выражение Стоглава (вопрос 14): “Русалии о Иоанне дне, в навечерии Рождества Христова и Крещения сходятся мужи и жены и девицы на ночное плещевание, и на бесчинный говор, и на плясание, и на скакание” и т. д.»[195].

Примерно в 10 верстах от Санкт-Петербурга росла липа, ветви которой сплетались так, что получалась беседка. У этой липы накануне Ивана Купалы собирались люди и, «разложив большие огни, препровождают всю ночь, распевая песни, в которых повторяется имя Купало; потом сжигают белого петуха, начинают плясать, скакать, и вся эта сцена, совершаемая в ночном мраке, при зареве пылающих огней, заключает в себе что-то фантастическое и необыкновенное в нашем христианском быту»[196].

«Ночь на Ивана Купалу имеет в народной мифологии весьма важное значение: в эту ночь ведьмы собираются на шабаш, в эту ночь цветет папоротник, цвет которого имеет чудную силу указывать скрытые под землею клады… <…> …На полях зажигаются костры, через которые прыгают парни и девушки, схватившись за руки, полагая, что это прыганье избавляет от всякого недуга; бросают в воду венки и по ним гадают о будущей своей судьбе; зажигают колесо и скатывают его с горы…»[197]

«В Архангельской губернии многие поселяне 23 июля топят бани, настилают на них траву купальницу (лютик…) и после купаются в реке»[198].

Марена и Кострома

Украинцы в купальскую ночь возле костра устанавливали деревце, которое называли Мареной. Иногда там же ставили шест с куклой. В зависимости от местности жители могли обойтись только деревом или только куклой. Кукла могла быть большой, в человеческий рост.

В Волоконовском районе такую куклу называли «дивкой Марынкой».

Девушки носили Марынку по селу и пели:

Сегодня Ивана, завтра Купала,

Дивка Марынка в воду упала.

На бережочку сушилась,

Всем подружкам хвалилась…[199]

Пройдя по всем улицам, девушки относили Марынку в самокопанный колодец для стирки белья у самой речки, бросали в него куклу и убегали. Потом они возвращались, доставали куклу и закапывали ее. Затем девушки устраивали поминальную трапезу.

В другом варианте обряда Марынку не топили в колодце, а купали в реке.

В русской традиции после Ивана Купалы было принято хоронить Кострому. (Правда, есть свидетельства, что в некоторых регионах Кострому провожали после Троицы). Этот обряд никак не связан с одноименным городом. Имя Кострома происходит от слова «костра», или «кострика», — верхушка трав и колосьев с семенами. Кострому изображала девушка, иногда в женскую одежду наряжали парня. В ряде случаев делали антропоморфное чучело. Кострому закутывали в белые простыни и пели похоронную песню, например такую:

Костромушка расплясалась,

Костромушка разыгралась,

Вина с маком нализалась.

Вдруг Кострома повалилась,

Костромушка умерла[200].

Затем Кострому укладывали на доски или в корыто — это был «гроб». Его относили к реке или в лес. Шествие обязательно сопровождалось причитаниями, как по покойнику. Если роль Костромы исполняло чучело, в конце обряда его топили или оставляли в лесу, предварительно сорвав всю одежду. Если Костромой был человек, его принудительно купали в реке.

Похороны Костромы, весенняя обрядовая игра.

Wikimedia Commons

Похороны Костромы неслучайно напоминают проводы Масленицы: эти обряды — остатки языческих ритуалов проводов божеств, власть которых заканчивается.

Как мы уже увидели, в обрядах восточных славян часто встречаются чучела: Марынка, Масленица, Кострома, шут, наряженная березка, приобретающая женские черты, и «кукушка». Чучело использовали не как декоративный элемент, оно было метафорой смены времен года, очищения, физического и духовного обновления, изгнания нечистой силы и символом смены главенствующего божества. Кроме того, уничтожение чучела служило своеобразной эмоциональной разрядкой, помогало выпустить пар. Конечно, чем дальше, тем больше забывались языческие смыслы ритуалов, обряды становились детскими играми. Однако в том или ином виде некоторые традиции живы в наши дни, например сожжение Масленицы.

Петров день

В православии этот праздник посвящен памяти апостолов Петра и Павла, а в народном календаре Петров день означал начало покоса и завершал летний период праздников и гуляний. Обряды Петрова дня похожи на купальские.

В Беларуси ночью накануне Петрова дня жгли костры, девушки и женщины в складчину устраивали ужин, на который приглашали и мужчин, а потом девушки кумились с парнями.

В южных русских губерниях молодежь собиралась вместе, девушки и парни жгли костры и встречали восход. Считалось, что в это время можно увидеть «игру» солнца. Как и на Купалу, в Петров день отгоняли нечисть. Например, в Орловском уезде молодежь всю ночь ходила вокруг деревни, пела и гремела сковородками, печными заслонками и косами[201].

На Петров день устраивали и ритуальные бесчинства, чаще всего гуляющие воровали у односельчан все, что подворачивалось под руку, включая телеги, бороны, бревна, и растаскивали добычу по всей округе.

Эротические обряды в Петров день характерны для всех восточных славян. В Орловской губернии, когда молодежь «караулила солнце», проводили обряд под названием «Колесня»: на два колеса сажали парня и девушку и изображали свадьбу — от сватовства до венчания. Когда всходило солнце, девушки снимали сарафаны и бегали по деревне с распущенными волосами, а парни пытались их догнать. На тех, кто не снимал одежду, разрывали ворот рубахи[202]. В Нижегородской области парня с девушкой даже наряжали в свадебные наряды, а в Смоленской области вместо парня была девушка в мужской одежде[203].

Так люди отмечали пик расцвета природы, зная, что впереди ждет хлопотное время сбора урожая, а потом и зима не за горами.

Осенние праздники

Осень в народном календаре завершала цикл жизни природы, в это время все засыпало и угасало. В деревнях заканчивали собирать урожай, готовились к зимним работам, в том числе символически: в ночь на 1 сентября русские крестьяне Инсарского уезда Пензенской губернии вставали и начинали работать по дому: плели лапти, пряли пряжу, — так люди надеялись не остаться зимой без дела.

Начало и конец осени в народе считали не по календарю: поворот природы к осени наступал с Ильина дня, приход зимы знаменовали праздники в конце октября — начале ноября. Ранней осенью заканчивались уличные гулянья молодежи, их сменяли посиделки в избах. Также на осень приходился день поминовения усопших — Дмитриевская родительская суббота.

Обжинки

Праздник «обжинки», или «дожинки», посвящен сбору урожая. Обряды, которые проводили в этот день, должны были обеспечить хороший урожай в будущем году. У восточных славян обжинки чаще всего справляли перед Успением (28 августа). Формально дожинки — летний праздник, но по сути он относится к жатвенным осенним обрядам.

Перед обжинками часто устраивали толоку: когда оставалось дожать совсем немного, хозяин большого поля звал на помощь соседей, а потом угощал их. Как правило, обжинки организовывали самые обеспеченные хозяева, иногда — по очереди. Прочие крестьяне ограничивались обрядом «завивания бороды»: хозяин выходил на свое поле, обсыпал специально оставленное жито солью, вырывал его с корнем и переносил туда, где на следующий год собирался сеять зерновые, чтобы потом уродились рожь и пшеница. Иногда жнецы просто обедали на поле после окончания работ и привозили домой последний сноп.

Крестьянки в поле после сбора урожая. Картина Петра Стахевича. Около 1915 г.

National Museum in Warsaw

«Борода» — это ритуальный предмет, который символизировал окончание жатвы, как последний сноп или венок. «Бороду» делали по-разному: скручивали жгутом или переплетали ниткой пучок последних несжатых колосьев, которые специально оставляли в поле и пригибали к земле; срезали колосья и связывали их в виде букета. В некоторых местностях из снопа вязали куклу-пожинальницу и сажали ее на горсть оставленных колосьев.

В самом древнем варианте стебли подламывали и сгибали дугой, чтобы колосья касались земли. «Бороду» могли украсить цветами, на Русском Севере для этого использовали старые шапки и лапти. На северо-востоке России после окончания полевых работ на последней полосе ставили крест, сплетенный из ржи, овса, ячменя, и обкладывали жгутиками из стеблей.

Существовало понятие «завивать бороду», то есть скручивать, сгибать, придавать округлую форму или делать венок, не срезая растения. Это делала старшая жница. Стебли завивали «по солнцу», «бороду» не разрешалось трогать.

Отдельным ритуалом было приготовление особого угощения: внутрь «бороды» клали камень — он изображал стол, — накрывали куском полотна, как скатертью, оставляли ломоть хлеба с солью и говорили: «Батюшка Илья — борода! Уроди ржи, овса, ячменя и пшеницы!» В некоторых местностях перед снопом трижды кланялись на восток — в знак благодарности за окончание работ[204]. На Тамбовщине «бороду» посвящали Илье-пророку — оставляли колосья «Илье на бородку».

В Могилевской губернии был обычай «возить молодую»: женщины и девушки приходили к дому, в котором жила новобрачная, сажали ее на салазки и везли в корчму, где она угощала собравшихся. А в Минской губернии ходили «молодуху разувать»: жаловали в избу и песней просили угощения, а получив подношения, желали молодой сына и дочку.

В XIX веке в некоторых городах, например во Владимире и Архангельске, устраивали поезд: сооружали корабль, на котором ехали ряженые — «фельдмаршалы», «генералы», а на шесте, изображающем мачту, сидел шут с бутылкой или бочонком.

Когда дети ходили по деревне со снопом, они пели песни, Например:

Моя галка наперед

Золоты ключи несет,

Коробочку отпирает,

Рубашечку вынимает.

Завтра в баню,

В среду на мылку.

В воскресенье на новоселье.

Пора галками летать —

Пир пировать[205].

В русской традиции во время обжинок чествовали первый или последний сноп. Праздновать могли несколько дней: чем урожайнее лето, тем дольше праздновали. В это время молодожены обязательно ходили друг к другу в гости и посещали тещ, иногда вместе со свекрами, чтобы укрепить семейные отношения. Главное угощение на обжинки — каша с маслом. На Русском Севере ее варили из ячменной крупы. В Костромской области готовили пожинальницу — угощение, для которого на улицу выносили столы и ставили на них пиво и пироги. В Вятской губернии делали яичницу-«дожинальницу», во Владимирской губернии в яичницу добавляли печеные ржаные или пшеничные зерна. Когда крестьяне шли с поля, они пели дожинковые песни. В России в деревнях часто устраивали «мирскую складчину»: варили «братское пиво» и пекли пироги из муки нового урожая — это называлось «пировать Успенщину». В сытые, урожайные годы на праздник закалывали барана, купленного на собранные деньги.

До отмены крепостного права крестьяне собирались на барском дворе и праздновали окончание жатвы. Сначала женщины обходили поля и собирали несрезанные колосья. Из них плели венок и дополняли его полевыми цветами. Затем на самую красивую девушку надевали венок и отправлялись к господской усадьбе. Впереди шел мальчик и нес последний сжатый сноп. Барин с семьей выходили на крыльцо, приглашали жниц зайти во двор, принимали венок и сноп, которые потом помещали в доме под божницей, а крестьянам раздавали угощение.

Праздник урожая. Картина Юзефа Балукевича. 1855 г. Несмотря на то что на картине изображены западные славяне, у восточных славян празднование происходило точно так же.

National Museum in Warsaw

На Смоленщине на Успение девушки наряжали последний сноп в сарафан, прикрепляли к нему «руки» из палок, надевали ему наподобие головы белую кичку и несли в помещичью усадьбу. Там девицы ставили сноп на стол, пели песни и получали угощение. В некоторых районах на Третий, или Хлебный, Спас последними колосьями обвязывали серпы и клали их под иконами.

В Беларуси в деревне выбирали девушку, которую называли Талака. Она должна была принести праздничный сноп. Талаке на голову надевали большой белый платок, а поверх него клали венок из колосьев. Жницы шли по улице к барскому дому и пели:

Добры вечер, Талака,

Да возьми ж ад нас, возьми-но

Житный ты снапок;

Да надзень-же, надзень-но

З красками прыгож венок![206]

Их встречал кто-то из барских работников и приглашал зайти во двор. Там гостям предлагали хлеб-соль и принимали от них сноп. Потом Талаку усаживали в красный угол и угощали гостей. В конце трапезы девица снимала венок, передавала его хозяину дома и желала ему богатого урожая — «сто коробов».

Также существовал обычай, когда жницы катались по полю и приговаривали:

Жнивка, жнивка!

Отдай мою силку:

На пест, на колотило,

На молотило,

На кривое веретено![207]

Этот обряд должен был помочь набраться сил для женских работ. Женщин и девушек, которые шли домой с дожинок, у околицы поджидали молодые парни и обливали их водой из ведер.

Иногда при этом пели песни:

Пошел колос на ниву,

На белую пшеницу.

Уродися на лето

Рожь с овсом,

Со дикушей,

Со пшеницею:

Из колосу — осьмина,

Из зерна — коврига,

Из полузерна — пирог.

Родися, родися

Рожь с овсом![208]

Согласно поверьям, обливание водой обеспечивало достаточное количество дождей на будущий год.

После церковной службы в день Успения жители отправлялись в поле, где священник служил благодарственный молебен Богоматери. Если во время молебна не было ни ветра, ни дождя, то ждали тихую осень.

В день Успения Пресвятой Богородицы также освящали хлеб, приготовленный из муки нового урожая: каждый хозяин приносил в церковь свежеиспеченный каравай и, пока он не возвращался домой, никто ничего не ел — все ждали «свяченого куска». Остатки каравая заворачивали в чистый холст и клали под образа. Этими кусочками лечили больных, а уронить или тем более растоптать даже крошку такого каравая считалось большим грехом.

Времечко, лети, лети —

До новой весны,

До нового лета,

До нового хлеба!..[209]

С Успения в деревнях начинались осенние посиделки и засидки.

В Тульской губернии перед спожинками старики ходили к воде и наблюдали за течением. Если в реках, озерах и болотах вода оставалась спокойной, то зимой не будет метелей.

Осенины

В некоторых районах устраивали осенины — встречу осени. В Ярославской губернии в день Рождества Богородицы женщины приносили к реке испеченный из муки нового урожая хлеб, а девушки пели песни о «матушке-осенине». Считалось, что осенью земля запечатана, она засыпает, умирает. Поэтому, например, в Беларуси с Покрова и до весны нельзя было искать клады, чтобы не тревожить землю. По той же причине крестьяне в России заканчивали сеять рожь ко дню Флора и Лавра — 31 августа.

Похороны мух

Один из осенних обрядов — погребение мух. Обычно этот обряд проводили 1 сентября. В Московской губернии из репы, моркови или свеклы делали гроб: разрезали овощ пополам, вырезали выемку, клали в нее несколько живых мух, иногда добавляли тараканов и закапывали возле дома. Когда «гроб» с мухами выносили из дома, одновременно гнали мух полотенцами в открытую дверь. Считалось, что так можно избавиться от надоедливых насекомых. В Костромской губернии мух выгоняли тем самым последним снопом, а потом ставили его к иконам.

Покров

Покров Пресвятой Богородицы — православный праздник, который празднуют 14 октября. Главная идея праздника в православном календаре — заступничество и защита Богородицы: «Покрый нас честным Твоим покровом и избави нас от всякого зла». В народной традиции идея изменилась, и центральными темами Покрова стали переход к зиме и свадьбы.

«Батюшка Покров, покрой землю снежком, меня молоду платком (женишком)»[210].

«На Покров до обеда осень, а после обеда зима»[211].

Иллюстрация к песне «Пряди, моя пряха…». Литография П. Глушкова. 1870 г.

New York Public Library Digital Collections

На Покров гадали о погоде: какая погода на Покров, такая и будет до самой весны; южный ветер предвещал теплую зиму, мороз означал долгую осень. А если журавли улетали до Покрова, следовательно, зима будет холодной. В это же время летняя жизнь в деревнях заканчивалась, все работы и гулянья теперь происходили в доме, а период незадолго до Покрова и после него называли «зазимками». «С Покрова волей-неволей приходится начинать зимние работы, служащие подспорьем земледелию и производимые в хатах и возле них; здесь пойдет неустанная работа с пряжей, с тканьем и шитьем всякого рода, с изготовлением всего, что необходимо в домашнем быту или что можно сбыть более или менее выгодно на зимних базарах»[212].

В Покров в деревнях возобновлялись свадьбы. Во время полевых работ их обычно не устраивали. «Указано время, и есть место, где можно сойтись и когда следует сговориться свободным и пришедшим в возраст парам»[213].

В народной традиции Покров получил ярко выраженную брачно-эротическую символику. «Покрыть» означало и совершить половой акт, и покрыть голову, как метафору свадьбы. Ранним утром девушки ставили в церкви свечку: считалось, что если успеть поставить свечку первой, выйдешь замуж раньше других.

В Вологодской области девушки заранее собирались вместе и за один день ткали из льняной нити холст. В Покров девицы относили холст в церковь, чтобы его освятили, а потом накрывали им икону Покрова и молились о скором замужестве.

На Русском Севере крестьяне начинали подготавливать жилища к грядущей зиме: чинили избы, затыкали просветы в стенах, обмазывали глиной оконные рамы, чтобы не сквозило.

Многие обычаи были связаны с отоплением. На юге России и на Украине топить печи начинали именно с Покрова. В Тамбовской губернии, когда хозяева растапливали печь в первый раз, обязательно пекли блины — так крестьяне «запекали углы»[214].

Чтобы зимой в доме было сухо, на Украине сжигали в печи сухие ягоды кизяка и раскладывали в углах куски дерна, перевернутые травой вверх.

После Покрова скот редко выгоняли на улицу. Жители некоторых севернорусских губерний закладывали уже зимние корма в ясли, даже если еще выпускали скотину пощипать оставшуюся травку. В Полесье скоту на Покров давали съесть сушеную траву со своей межи, чтобы скотина ела все, что дают хозяева. В Покров, как правило, истекали сроки договоров пастухов, которых нанимали летом для выпаса скота.

На северо-востоке России на Покров в конюшнях вывешивали оберег от домового: обстригали лошадям гривы и хвосты и прикрепляли их на стену.

Кузьма и Демьян

Осенние Кузьминки, или День Кузьмы и Демьяна, отмечали 14 ноября. Косма и Дамиан — христианские святые, родные братья, целители. В народной традиции эти святые — покровители ремесел, брака и домашней птицы, в частности куриц.

Эпизод из свадебного обряда.

Всеволодский-Гернгросс В. Н. История русского театра: в 2 т. Л.: Теакинопечать, 1929

Восточные славяне почитали их как божьих кузнецов-змееборцев: имя Кузьма созвучно «кузне». В белорусской сказке «Иван Попялов» Кузьма и Демьян убивают змеиху, защемив ее язык раскаленными щипцами в кузне. Нередко оба имени используют как двойное имя: Кузьма-Демьян. Согласно украинскому поверью, кузнец Кузьма-Демьян сделал для людей первый плуг, запряг в него змея, поедавшего людей, и пропахал на нем землю от моря до моря.

В русской традиции Кузьма и Демьян — покровители брака, семейного очага, у них просили счастливой семейной жизни. Они упоминаются в свадебных песнях и приговорах: «Кузьма-Демьян, скуй нам свадьбу до белой головы, до седой бороды». Само слово «свадьба» могли заменить на их имена: «Благословите все, от старого до малого, Кузьму-Демьяна сыграть».

Девичий праздник

В День Кузьмы и Демьяна, который могли называть еще и Кузьмодемьянками, девушки устраивали совместную трапезу. Они собирали продукты: картошку, масло, яйца и т. д. Затем приглашали на угощение молодых людей. Обязательно готовили кашу, куриную лапшу, «кузьмодемьянское» пиво и вареную или жареную курятину. Кур при этом надо было украсть у соседей. Когда трапеза заканчивалась, начинались поцелуйные игры. В этот же день девушки и парни разыгрывали свадьбы; делали куклу, обходили с ней дома и собирали продукты «для маленького».

Девушка, ставшая невестой, в День Кузьмы и Демьяна становилась хозяйкой дома и готовила еду для всей семьи. Так этот день входил в череду свадебных праздников.

Курячьи именины

Святых Косму и Дамиана называли «курятниками», «куриными богами», а их день — «курячьими именинами», «курячьим праздником». Священники в этот день окропляли святой водой домашнюю птицу, а кур приносили к церкви, в которой служили обедню.

Весной, когда куры уже начали нестись и наступала пора сажать наседок выводить цыплят, хозяйки ходили по избам и просили друг у друга по паре свежих яиц. Собранные яйца, штук двадцать, женщины, тщательно исполняя обряд, бережно складывали за пазуху и несли домой. Вечером, после захода солнца, хозяйки помещали яйца в шапку. Каждая по отдельности молилась, затем садилась на лавку, держа шапку перед собой, и приговаривала: «Матушка Кузьма-Демьян, зароди цыпляток к осени; курочку да уточку тебе зарежем!» После этого каждая хозяйка клала яйца в гнездо, устроенное в корзине, и сажала на них курицу[215].

В деревнях существовала традиция приносить кур «с челобитьем» боярину.

Принесенных кур как следует кормили, а их яйцами откармливали больных желчной болезнью.

Был и обычай «молить» кур, то есть резать куриц. В некоторых регионах День Кузьмы и Демьяна так и называли: «Кузьма-Демьян — куриная смерть».

В Курской губернии считали, что если зарезать трех куриц в День Кузьмы и Демьяна и есть их на завтрак, обед и ужин, то домашняя птица будет здоровой. В Ярославской губернии в День Кузьмы и Демьяна старались задобрить овинного духа. Для этого в овине убивали петуха, отрубали ему голову, ноги закидывали на крышу избы, а мясо съедали за обедом — тогда куры будут хорошо нестись.

В Ярославской губернии задабривали дворового. Хозяин садился на лошадь, размахивал помелом и приговаривал: «Батюшка дворовой! Не разори двор и не погуби животину».

Обрядовая каша

В День Кузьмы и Демьяна заканчивалась молотьба, и хозяйки варили кашу. По легенде Косма и Дамиан были обычными работниками. Они нанимались молотить и в качестве платы просили вдоволь кормить их кашей, поэтому святых Косму и Дамиана называли еще и «кашниками». В Кузьминки молотильщики обязательно ели кашу и приглашали святых: «Кузьма-Демьян, приходи к нам кашу хлебать»[216]. Также существовала русская традиция оставлять в поле несколько колосьев Кузьме-Демьяну «на бородку».

Зимние праздники

Зимой природа спит, а земля отдыхает до прихода весны. Зима в народе — сложное время, которое надо пережить. «Зима делится на три части: на первозимье, или время до Рождества, на середину зимы от Рождества до Масленицы — большой мясоед, и, наконец, с Масленицы до Благовещения. Самые холодные морозы считаются рождественские, пред Рождеством; васильевские — от Рождества до Нового года, и крещенские — от Рождества и до Крещения… Праздниками с Рождества и до Крещения нарушается однообразие деревенской жизни, и самый праздник Рождества, как разговены после продолжительного поста, встречается не без удовольствия»[217].

У славянских народов зимой проводили обряды возжигания костров, ритуалы изгнания нечистой силы. И конечно, именно зимой делали все, чтобы следующий год прошел хорошо: символически пахали землю, проводили обряды с домашней птицей и скотом и исполняли различные запреты — например, нельзя было ссориться, отдавать из дома некоторые виды пищи. Зимние посиделки молодежи предваряли будущий сезон свадеб. Много зимних поверий связано с культом предков: на трапезы и костры приглашали души умерших поесть и погреться, многие мотивы колядок и костюмы ряженых также связаны с темой смерти. На зимних праздниках, чаще всего на Крещение, изгоняли демонов. Многие зимние обряды связаны с водой как очистительной силой. Также зимой усиленно защищали скот от нечисти. В русской традиции было принято на Крещение отгонять от животных нечистую силу. Для этого животных кропили святой водой, на земле высекали крест топором и бросали топор на крышу через скотину[218].

Рождественские гулянья. Дореволюционная открытка.

© Игорь Низов / Фотобанк Лори

Рождество и Святки

Святками называют период от Рождества до Крещения, то есть с 7 по 19 января по новому стилю, часто к ним примыкает и Рождественский сочельник. На Кубани Святки называли временем «от звезды и до воды», то есть временем от явления первой звезды накануне Рождества и до освящения воды на Крещение. Святочный период делился на две части: святые вечера с 25 декабря по 1 января и страшные вечера с 1 по 6 января. В святые вечера по деревням ходили христославы и колядники, а в страшные вечера гадали и принимали ряженых.

Рождество и Святки были еще одним периодом, когда души предков посещали живых. На юге России на Рождество разжигали костер из соломы и навоза, чтобы согреть умерших предков. В других регионах в кострах сжигали липовые веники — так устраивали баню для покойников.

Многие святочные обряды и игры напоминают погребальные традиции, и это не случайно, ведь годовой цикл завершался, природа умирала, чтобы возродиться весной.

В славянской мифологии Святки были еще одним периодом разгула потусторонних сил. На Русском Севере особенно опасной считали вторую неделю Святок: «В ночь под Новый год бесчисленные сонмы бесов выходят из преисподней и свободно расхаживают по земле, пугая весь крещеный народ. Начиная с этой ночи вплоть до кануна Богоявления нечистая сила невозбранно устраивает пакости»[219].

Святочная нечисть

На Русском Севере верили, что во время Рождества и Святок по улицам шныряют шуликуны — сказочные существа. Они появлялись в сочельник из печных труб и уходили в воду на Крещение. Шуликунов представляли совсем небольшими, с кулак, при этом с конскими ногами и вытянутой заостренной головой, а изо рта у них вырывалось пламя. Шуликуны носили белые домотканые кафтаны, подпоясанные кушаками и остроконечные шапки. В некоторых регионах шуликунам оставляли в клети прялку, кудель и веретено, чтобы те пряли. При этом шуликуны могли украсть кудель у нерадивой прядильщицы, утащить все, что положено без благословения, забраться в избу или амбар и потихоньку украсть припасы. Люди верили, что шуликуны подстерегают на улицах прохожих и могут поджарить их на своей раскаленной железной сковороде с углями и «закрючить» железным крюком. Согласно другой версии, шуликуны ездили на конях, на ступах и даже на печах. Они вертелись на перекрестках, неподалеку от прорубей, в лесу, спихивали пьяных в грязь, всячески их дразнили, но могли и утопить в проруби.

В Вологде полагали, что в шуликунов превращаются проклятые или убитые матерями младенцы. Считалось, что шуликуны селятся в заброшенных и пустых сараях, всегда группками, но если не защитить от них дом крестом из хлеба или другим подходящим способом, тогда они проберутся в избу. А на Крещение после вечерни шуликуны исчезали. На Русском Севере шуликунами назвали также святочных ряженых.

Существовали легенды о мертвецах, которые пробуждаются в канун Нового года, выходят из могил и в обличье животных бродят по земле. В Беларуси на время Святок крестили сундуки с одеждой, потому что ее могли украсть души некрещеных детей. На сундуках рисовали крест или перекрещивали.

В целом во время Святок действовало много запретов, которые должны были защитить людей от нечистой силы.

Еда в сочельник и на Святки

Во многих районах России на Рождество пекли блины. Во Владимирской губернии начинали печь в сочельник с утра и потом одаривали блинами колядующих. В Олонецкой губернии блины использовали для гадания: девушки брали первый блин и шли к соседу под окно слушать, что творится в избе. По доносившимся звукам судили о том, что ждет их в следующем году. Если у соседа слышалась ругань — ничего хорошего ждать не стоит, а если смех и песни — год пройдет благополучно.

В числе праздничных зимних блюд встречался и овсяный кисель, только это был не привычный нам густой напиток, а густая масса, которую ели ложкой.

Считалось, что в святочных трапезах участвовали души усопших, поэтому остатки ужина не убирали. Особым блюдом была кутья — ее подолгу не убирали. Чаще всего кутью ставили в красном углу, реже — на окно, и там она оставалась на протяжении всего святочного периода. Эта традиция похожа на поминальный обычай, когда в течение 40 дней после смерти человека для него на окне оставляли воду и хлеб[220]. В некоторых районах Русского Севера, например на Кенозере, на святочный стол ставили толокно — толченую муку из пропаренных зерен овса или ячменя — или кашу из него. Само по себе толокно не было поминальной едой, но оно могло входить в состав блюд, которые ели на поминках.

Украинцы и белорусы приглашали на рождественскую кутью Мороз, стучали в стену, открывали окно и приговаривали: «Мороз! Мороз! Иди кутью есть, а если не хочешь, то уже не ходи совсем!»

Иногда роль Мороза играл сидящий за столом человек, обычно глава семьи, он отвечал на приглашение: «Спасибо, я наелся. Сел на коня и полетел через поля, и леса, и долы, и высокие горы!» За Мороза отец говорил, повернувшись к иконам. Есть кутью приглашали не только Мороза, но и других персонажей, например домового: «Варили кутью, приглашали домового: “Хозяин-хозяюшка, пожалуйте к нам ужинать!”»[221]

Есть различные версии, откуда взялся обычай приглашать разных персонажей поесть кутьи. Он мог возникнуть из-за запрета называть имена усопших родственников[222].

Рецепт пшеничной кутьи

«Пшеницу хорошо промыть и отварить до мягкости с кишмишем, откинуть на решето, обдать холодной водой, дать ей стечь; на блюде пшеницу облить медом, растворенным в небольшом количестве теплой воды, смешать с толченым грецким орехом и убрать мармеладом, часть которого можно смешать с кутьей»[223].

Кроме того, Мороз как грозная сила сам по себе внушал страх, его следовало всячески задабривать. В народной традиции его связывали с царством мертвых. С домовыми также поддерживали добрососедские отношения. Медведя считали хозяином леса, а в язычестве связывали с Велесом, который, в свою очередь, почитался как бог мертвых. И здесь мы снова видим соотнесение святочных обычаев с поминальными.

Очень непривычно для современного человека выглядят просьбы «забрать», или убить, стариков: «Мороз, Мороз! На тебе каши, да не бей наши яички, картошки, просо! А убей бабку старую, какая жить ня хочет!»[224] С одной стороны, это объясняется тем, что слишком долгая жизнь нарушала равновесие, о чем уже отмечалось в этой книге, с другой — подобная формулировка похожа на жертвоприношение: жизнь в обмен на урожай.

Кутья.

Sarycheva Olesia / Shutterstock

Рецепт ячневой кутьи

«Ячневую крупу промыть и отварить до мягкости, откинуть на решето, обдать холодной водой и дать стечь. Затем выложить на блюдо и облить медом, разбавленным водою»[225].

Русские угощали Мороза еще и овсяным киселем: «Иная веселая баба наварит овсяного киселя и, прежде нежели примется завтракать, пропоет:

Коляда, коляда,

Отворяй ворота!

Мороз, мороз,

Не бей наш овес!

Лен да конопли

Как хочешь колоти!»[226]

Также запрещалось пробовать праздничную еду во время приготовления, стучать ложкой о край горшка, трогать печь голой рукой, перемешивать кочергой угли в печи, дуть на ложку во время ужина, пользоваться ножом, поднимать упавшую ложку и т. д.

В Курской губернии был обычай все Святки есть борщ, сваренный в сочельник.

Чтобы он не закончился до Крещения, в него добавляли овощи, воду и доваривали.

В Муромском районе Владимирской области пекли коляды, или колядки, — обрядовое печенье, которым угощали колядующих и христославов. Это были ржаные лепешки диаметром 10–15 см с параллельными или перекрещивающимися насечками.

Рецепт колядок

Возьмите 1 стакан муки, 1 стакан воды и щепотку соли, тщательно вымесите тесто и скатайте из него плотный шар. Положите шар в холодильник на час, а затем разрежьте тесто на небольшие кусочки, сформируйте из них лепешки, тонким ножом сделайте насечки. Выложите лепешку на противень и выпекайте, пока корочка не станет темно-коричневой. Когда коляды будут готовы, выложите их на блюдо, подождите, пока они остынут, и только затем накрывайте — иначе они размякнут и не будут хрустеть[227].

Иногда колядки выпекали в форме колечек. Тогда хозяйка скатывала из кусочка теста небольшой шарик, делала в нем пальцем сквозное отверстие, слегка сплющивала, и получалась лепешка с дырочкой.

Существовал еще один вид обрядовой выпечки — кокурки, их готовили с добавлением молока и жира, то есть они не были постными, как колядки. Кокурки пекли в форме восьмерок, галочек, петелек, баранок, зайчиков, барашков, колосков, крестов или козьих ног. Зайцев лепили из овальной лепешки и вытягивали ему ушки, барашек получался из жгута, концы которого складывали к середине, а колос формировали из двух переплетенных жгутов. В Муромском районе кокурки пекли в течение всех Святок[228].

Кокурки были не просто угощением. На Новый год ими кормили скот, их закапывали в зерно, зарывали в картошку. Считалось, что так скотина будет здоровой, а урожай — богатым.

После Рождества пекли копытца, или козьи ножки: из дрожжевого теста делали брусок, один его край разрезали параллельно столу, а другой — перпендикулярно. Края перпендикулярного разреза разводили в стороны — это и были козьи ножки, края параллельного разреза называли ртом. На козьих ножках гадали: все собравшиеся приносили с собой копытца, выкладывали их на стол или любую другую поверхность, а затем старались схватить печенье с самым большим ртом. У кого рот больше, у того весь год дом будет полной чашей[229].

На Русском Севере на Рождество пекли козули — фигурки птиц и животных. В Каргопольском уезде Олонецкой губернии козули прикрепляли над воротами скотного двора, чтобы животные плодились и не потерялись в лесу.

В Беларуси на протяжении Святок также не подметали и не выбрасывали из дома мусор, чтобы вместе с ним не вынести удачу. В Поморье не выливали за порог воду, чтобы не облить души. Особенно строго соблюдали запрет на рукоделие, обработку хвороста: иначе родятся дети с увечьями и больной приплод у скота.

Колядники и христославы

Колядовать ходили взрослые, дети, мужчины и женщины. Колядующих часто сопровождали музыканты с гармошкой, дудкой и другими инструментами. Одного или несколько человек назначали ответственными за полученные подарки.

Дети колядовали утром или днем — как правило, они исполняли песенки, в которых желали хозяевам всего хорошего и просили одарить их чем-либо. К исполнению колядок подходили ответственно: нельзя было сбиваться или забывать слова.

Обычно до начала обряда колядующие собирались в одной избе, а затем начинали обход от дома к дому. Часто группы колядников вели себя довольно шумно, но группы, носившие Рождественскую звезду, ходили чинно и степенно.

В целом обряд колядования строился по одной и той же схеме. Подойдя к дому, колядники останавливались под окнами и окликали хозяев. Предводитель обращался к хозяину, спрашивая разрешения начать колядовать. Когда хозяин разрешал начинать, группа исполняла благопожелания в адрес хозяев. Продолжение обряда зависело от того, как поведут себя хозяева дома. Если колядующим выносили угощение на улицу, то они благодарили и шли дальше. Если колядников приглашали в избу, то начиналась следующая часть обряда: гости посвящали специальные колядки каждому из домочадцев, а в больших семьях устраивали совместные игры и танцы. В конце обряда хозяева одаривали гостей, а они, в свою очередь, снова славили хозяев:

Ходили, гуляли колядовщики,

Сочили-искали боярского двора:

Наш боярский двор на семи верстах,

На семидесяти столбах.

Как поехал государь на Судимую гору —

Суд судить по сто рублей,

Ряды рядить по тысяче.

Как едет государь со Судимой со горы,

Везет своей жене кунью шубу,

Своим сыновьям по добру коню,

Своим невестушкам по кокошничку,

Своим дочушкам по ленточке,

Своим служенькам по сапоженькам.

Подарите, не знобите колядовщиков:

Наша коляда ни мала, ни велика,

Ни в рубль, ни в полтину,

Ни в четыре алтына.

Подарите, не знобите колядовщиков!

Либо из печи пирогом,

Либо из клети осьмаком,

Либо кружечка пивца,

Либо чарочка винца.

Хозяин — ясен месяц.

Хозяюшка — красно солнышко в дому![230]

В русской традиции колядующие чаще всего исполняли одну общую колядку для всей семьи. Исключением был Русский Север — там пели колядки каждому из членов семьи.

Обрядовый хлеб и другую выпечку, которой одаривали колядующих, обычно готовили заранее. Это была не просто благодарность за веселые песенки, а смысловая основа колядования: колядующие исполняли роль сакральных гостей, посланцев иного мира, на помощь которых рассчитывали в обмен на дары. Колядникам подносили сало, колбасы, орехи, реже мелкие деньги или пряжу. Считалось, что если хозяева не одарят колядников, то достатка им не видать. Скупым хозяевам пели колядки с угрозами и проклятиями:

Коляда, подай блина, коляда!

Не подадите блина — коляда!

Корову на рога — коляда!

Подадите блина, прочь пойдем — коляда![231]

Колядующие следили за тем, чтобы не пропустить ни один дом — это было очень плохой приметой для его жителей. Шли обычно с запада на восток, пропускали только те дома, где недавно кто-то умер.

После обхода домов колядники собирались на общую трапезу из тех продуктов, которыми их угостили.

Христославы. Рождественская дореволюционная открытка.

Wikimedia Commons

Если колядующие прославляли хозяев дома, то христославы или славильщики пели свои песни во славу Христа. Христославы обычно ходили по домам утром в первый день Рождества, реже — во второй. Чаще всего в обряде участвовали дети, иногда молодежь и взрослые мужчины. Славильщики собирались группами от 5 до 15 человек. Как правило, они носили с собой Рождественскую звезду. Рождественскую звезду делали из подручных средств, например из решета. Брали обруч от старого решета, расщепляли его и одну часть вставляли в другую крест-накрест — получилось подобие сферы, каркас. Потом эту сферу оклеивали разноцветной блестящей бумагой так, чтобы осталось окошко для свечи или лампадки. В локальных традициях на эту «основу» нанизывались дополнительные элементы. Также звезду могли украсить картинками из Священного Писания, маленькими иконами, лентами, цветами и кисточками. Готовую звезду закрепляли на длинном шесте[232]. В Сибири на звезде часто изображали корабль, на котором стоял Илья Муромец, и тогда исполняли песню об Илье Муромце с товарищами, которые плывут на соколе-корабле побеждать «турецкую силу»[233]. Звезду могли сделать так, что она вращалась от движения руки. Чем больше была звезда, чем богаче ее удавалось украсить, тем больше славильщиков могло с ней ходить.

По изначальному замыслу христославы должны были исполнять только церковные тексты, но в итоге рождественские песни перемешались с колядками, хотя церковь настаивала на том, чтобы отделить религиозные песни от народных. Например:

Пречистая Дева Мария

Иисуса Христа породила,

В яслях положила.

Звезда ясно сияла,

Трем царям путь показала —

Три царя приходили,

Богу дары приносили,

На колени припадали,

Христа величали[234].

Или:

Славите, славите,

Сами люди знаете:

Христос родился,

Ирод возмутился,

Иуда удавился,

Мир возвеселился[235].

В поздних изложениях песен можно заметить, что просьбы наградить за славление часто вытесняли основное содержание:

Славите, славите,

Сами, люди, знаете.

Я славить не умею,

Просить много не смею.

Отпирайте сундучок,

Вынимайте пятачок,

Мне, Ивану, на чаек![236]

Требования щедро одарить исполнителей часто явно заимствованы из колядок:

Хозяин с хозяюшкой, с праздничком!

С Христовым Рождеством!

Не давай ломком, подавай целком,

Шаньга да копытце не ломается,

Серебряна копейка накидается,

Стопка вина подавается![237]

Как и колядники, христославы могли ругать хозяев, если те были скуповаты.

И такие песни были уже совсем далеки от христианских мотивов:

Славитё, славитё,

Сами про то знаетё:

Я по булочку пришел,

По калачичек пришел

И по шанешку пришел.

Хозяин во дому,

Как Адам во раю;

А хозяйка во дому,

Что оладья во меду[238].

Хозяину и хозяйке, не пустившим в избу «славельщиков», пели так:

Не крещена изба (до 3 раз).

Хозяин во дому,

Что дьявол во аду;

Хозяйка во дому —

Головня бы ей в м…ду[239].

Как мы видим, христославные песни и сам обряд славления сильно напоминал колядование. Эти два обычая настолько смешались, что некоторые славильщики разбрасывали зерна по избе, чтобы на следующий год хозяев ждал богатый урожай:

«Вот они… в один голос затягивают, расходятся врозь, выкликая уже речитативом по словечку: “Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…”

<…> А затем, поворачиваясь кругом, низко кланяются на все стороны, отрывисто приговаривая: “Хозяин с хозяюшкой, с праздником поздравляем!..

Дай вам Бог снежную зиму, ведряное лето, — уроди хлеба богато, продли ваши века до правнуков!.. Нам по лепешке, а вам по караваю…”»[240]

Обычно христославов ждали, охотно пускали в дом. Младшего часто сажали на вывернутую мехом наружу шубу, чтобы куры высиживали больше цыплят:

«Тут выступили вперед две хозяйки. Одна… наскоро разостлала на лавке черный бараний тулуп, шерстью вверх, ласково сказавши:

— Вы у нас первые Христовы славельщики — присядьте в почете, чтобы куры наши неслись подольше и дали выводок побольше.

И трое ребят, из стоящих вблизи, быстро прыгнули на шубу, крикнув:

— Нам, тетушка, по кокурке (кокурка — лепешка с запеченным внутри яйцом. — Прим. Н. А. Соловьева-Несмелова), чтобы водились у тебя куры без переводу!..

<…>

А другая хозяйка, постарше, посумрачнее лицом и нарядом, вынесла и поставила в сторонке квашню, накрытую чистой пестрядью, и тихо сказала:

— Присядьте, родные, и на мое рукомесло, чтобы тесто водилось и сусеки не были пусты!..

И два паренька так ловко уселись спинами друг к другу на широкой, приземистой квашне, тут же ответив бледнолицей Катерине:

— Хлебу — воду и твоему, хозяюшка, роду быть без переводу! Нам по лепешке, а твоим деткам по караваю!..»[241]

Славильщикам, как и колядующим, давали пироги, козули, калачи, витушки (обрядовое печенье в виде спирали), пряники, баранки, реже — муку и деньги[242].

По домам могли ходить и церковнослужители. Они обходили дворы с рождественским фонарем, который также использовали во время крестного хода в ночь на Рождество. Служители церкви в каждом доме читали молитвы и исполняли религиозные тексты, соответствующие празднику, а хозяева угощали их и одаривали продуктами.

Мальчик из вертепа. Гравюра Каэтана Чашинского. 1837 г.

National Museum in Krakow

На городских улицах и в господских домах можно было увидеть вертепы — переносные театры, в которых с помощью кукол разыгрывали рождественские сценки: «В то время на Рождественских праздниках по деревням ходили какие-то странствующие не то музыканты, не то певцы древних народных былин, с бандурой и каким-то маленьким театром, в котором, при помощи марионеток весьма грубой работы, давались представления духовного содержания. Назывались эти театрики “вертепами” — очевидно, от той пещеры, в которой изображалась сцена Рождества Христова и поклонение волхвов. “Вертепы” эти, кажется, были впоследствии запрещены по распоряжению духовного начальства и в настоящее время они повсюду уже вывелись, но в то время каждый помещик считал своею обязанностью принять в дом “вертепщика”»[243].

В барских усадьбах театр устанавливали на столе в самой большой комнате. Рядом садился бандурист и исполнял несколько песен духовного содержания. Затем на сцене театра появлялся царь Ирод в красной мантии, короне и с мечом в руках, и представление начиналось: с помощью кукол «вертепщик» разыгрывал сюжеты об избиении младенцев, бегстве из Вифлеема, поклонении волхвов. «Вертепщик» пояснял происходящее, а бандурист продолжал играть.

Ряженые

Ряжеными, кудесами, окрутниками называли людей, которые надевали маски, костюмы или каким-либо другим образом изменяли внешность и ходили по домам, устраивая игры. Среди самых популярных персонажей были животные: журавль, медведь, коза/козел. Также использовали легкоузнаваемые образы людей: старик/старуха, цыган, невеста, нищий и не совсем человеческий персонаж — мертвец. Ряженые часто надевали маски, они же — «личины», «хари», «рожи», «лица косматые». Их использовали, чтобы создать узнаваемый образ или чтобы просто скрыть лицо. Женщины, как правило, маски не носили, они закрывали лица платками, косынками, перекидывали вперед волосы, мазались сажей, свеклой и белилами. Также ряженые прятали лицо за ситом или за травой от надетого на голову венка[244]. Костюмы ряженых были несложными: их делали из подручных средств, которые встречались в каждом доме. Одним из самых распространенных нарядов был вывернутый наизнанку тулуп или шуба — так создавался образ мохнатого зверя. В ход шла старая одежда и рваная обувь. Встречались и более сложные костюмы. Для них ряженые использовали ходули, вырезали из овощей большие зубы, которые вставляли в рот, чтобы получился страшный оскал мертвеца. В качестве дополнительных устрашающих аксессуаров ряженые брали косы, вилы, кочерги и даже печные заслонки. Если у девушки были распущенные волосы и венок на голове, значит, это русалка, весна или невеста; надетый наизнанку тулуп обозначал деда, лешего, черта, а лохмотья — нищего. В общем, ряженые старались вовсю: «Бабы одеваются стариками, парни — старухами, девки — цыганками, и все-то подчас так оденутся, что просто ни на что не похоже; но главных условий два: первое, чтоб нарядиться как можно уродливее и смешнее, а второе, чтоб наряженного не скоро могли узнать». Для этого под одежду на спине подкладывали солому — получался горб, делали всклокоченную бороду и торчащие в разные стороны волосы из пакли. Если надеть мешок, а на голову в качестве парика пристроить кусок мочала, получался костюм домового[245].

Святочная медвежья потеха.

Всеволодский-Гернгросс В. Н. История русского театра: в 2 т. Л.: Теакинопечать, 1929

Ряженые часто специально искажали речь или меняли голос: визжали, говорили басом, невнятно бормотали, коверкали слова, использовали несуществующие слова и нецензурные выражения.

У каждого персонажа был характерный набор действий, в разных местностях он отличался, но общий смысл оставался. «Медведь» плясал, кувыркался, пугал собравшихся и охотился за девушками, позволяя себе такие вольности, которые в обычное время были под запретом, например: подкатывался к девушкам и хватал их за ноги под подолом или валил девушку на пол, прижимал к себе и перекатывался с ней. В Нижегородской губернии во время святочных посиделок ряженый в костюме медведя сидел в углу избы и указывал на девушек, которые должны были поочередно подойти и поцеловать его. Если «медведь» считал, что девушка плохо справилась, он мазал ее сажей, а затем обхватывал и катался с ней по полу.

Также медведь мог разыгрывать забавные сценки: «Любимыми экземплярами ряженых для деревенской публики являются медведь, ломающийся и показывающий, как бабы ходят по воду, как девушки глядятся в зеркало, как ребятишки воруют чужой горох, и журавль, то есть представляющий из себя подобие журавля». Упомянутый «журавль» тоже был не так прост — ему тоже разрешалось хулиганить: он старался ударить клювом-палкой собравшихся девушек, а они бросали ему пряники и орехи, чтобы откупиться. Ряженым разрешались и эротические игры. В восточнославянской традиции такие персонажи, как «дед», «медведь», «покойник», «бык», «черт», могли гоняться за девицами, кататься с ними в обнимку по полу, задирать им юбки, заставлять целовать себя[246].

Такое поведение персонажей относится к ритуальным бесчинствам, о которых упоминалось в главе о Масленице. Недаром действия ряженых часто обозначаются глаголами со значением «хулиганить», «чудить» и сходными по значению выражениями[247]. Так что ряженые не всегда вели себя благопристойно. Им разрешалось лупить палками по заборам, приставать к прохожим и вываливать их в снегу, шуметь. Когда ряженые являлись в чей-нибудь дом, они могли пачкать одежду хозяев, обливать их водой, раскидывать мусор — в общем, безобразничать, но их не выгоняли.

Среди антропоморфных персонажей часто встречалась пара старик/старуха: «Старик выделывает удивительные и преотчетливые фигуры ногами, но кончает тем, что от мнимого изнеможения и усталости спотыкается и летит на пол вверх тормашками. Иная сухая старуха, с угловатыми движениями, обыкновенно разыгрываемая рослым детиною, сначала пляшет скромно и жеманно, но потом пускается вприсядку или кувыркается через голову…»[248] Как правило, их изображали преувеличенно уродливыми, с горбами, огромными носами, хромыми. Часто женщина наряжалась стариком, а мужчина — старухой. Зачем? Самый очевидный ответ — так смешнее, но мы помним, что время Святок особенное: в обычный день никто не примерил бы наряд противоположного пола, а на Святки подобное не просто разрешалось — поощрялось. Кроме того, раз ряженые воспринимались как потусторонние сущности, то и делать они должны были нечто нехарактерное для людей. У всех ряженых, независимо от костюма, был особый статус: надев «личины, они на время переставали быть людьми. Конечно, зрители прекрасно понимали, что к ним в дом пришел не оживший покойник или журавль, но они принимали правила игры, полностью погружались в действо.

На Русском Севере были «нарядные ряженые» и «страшные ряженые». С Рождества до Нового года по улицам ходили ряженые в чистых одеждах, а с Нового года до Крещения — в грязных и страшных. В Вологодской области в «страшные» костюмы — покойника, черта, зверей — одевались мужчины, которые ходили по вечерам, а в «красивые» — парни и девушки, которые наряжались днем. В Бабаевском районе Вологодской области ряженых называли кудесами. В «Толковом словаре» В. Даля указано, что «куд» — это злой дух, бес, сатана, а «кудесить» означает колдовать, заниматься ворожбой. Деревенские жители делили святочных персонажей на «нарядные» кудеса — костюмы барыни, жениха с невестой, кавалера; «смешные», или «грязные», кудеса — костюмы старухи, деда, оборванца; «страшные» кудеса — костюмы медведя, волка, козла. «Страшные» кудеса могли хватать девиц на посиделках, рвать на них одежду, щипать, ругаться матом. «Смешные» и «нарядные» плясали и гадали хозяевам[249].

Ряженые одинаково относились к простым людям и представителям дворянского и купеческого сословий.

Ряженые. Картина Константина Сомова. 1929 г.

Частная коллекция

«А из-за угла да вдруг ряженые. И откуда взялись — неведомо. Видно, схоронились, красных девушек поджидая. Знали, что те к воротам выйдут.

— Ахти мне! Чур меня, чур! — закричала подруженька. А от ряженых разве зачураешься. Бежать надо, а ноги не несут.

Налетели ряженые в холщевых мешках на боярышень. На голове солома, на лице пакля. Кто такие — не разобрать»[250].

В богатых домах они точно так же устраивали игры с хозяевами: «Это послужило как бы сигналом для ряженых, которые быстро сомкнулись в непрерывный круг и, дико мяукая, взвизгивая и вскрикивая, с неистовым топотом и гомоном завертелись вокруг Марьи Васильевны и Эраста Кузьмича»[251]. Сами господа в ряженье, как правило, не участвовали, а крестьяне часто приходили в барский дом, чтобы развлечь его обитателей.

«Нередко случалось также, что и дворовые являлись к нам “ряжеными”. Появлялся тогда и цыган-вожатый с лицом, намазанным сажей, и медведь в вывороченной наизнанку отцовской медвежьей шубе, показывавший с ревом, как “ребятишки горох воруют”, “как бабы в бане парятся”… <…> Появлялась тогда и традиционная высокая “коза”, щелкавшая деревянным не то ртом, не то клювом и что-то без умолку визжавшая… <…>

Ряженым подавалось угощение, призывались музыканты, и начиналась всеобщая пляска. <…>

…Маскарад оканчивался для того, чтобы снова не раз и не два повториться в течение Святок»[252].

Деревенские девушки на Святки любили играть «в покойницу». Для этого одна из участниц представлялась умершей и ложилась на лавку. Остальные девушки принимались голосить над «покойницей», оплакивая ее. Затем они зажигали свечи и устраивали подобие церковного отпевания, а потом выносили лавку вместе с лежавшей на ней девушкой на улицу и старались вывалить ее в снег[253]. Еще одной святочной игрой была «Продажа кваса». Все собравшиеся девушки должны были просить двух парней продать им квасу, а те в ответ старались ударить кого-то из девиц жгутом.

Появления ряженых ждали с нетерпением: «Чем ближе к ночи, тем шире и дальше разливаются волны святочного веселья; раздаются трубы, бубен и крики: “Ряженые, ряженые!” И все, большие и малые, без различия пола, кидаются в ту сторону, откуда несется этот крик, и со всех сторон окружают ряженых, которые с музыкой идут по улице и выделывают различные штуки, ради потехи разгулявшихся зрителей»[254].

В Ветлужском крае на святочных засидках выбирали двух парней-«катальщиков», они ловили парня и девушку, заматывали их в полог, катали в таком виде по полу и время от времени спрашивали: «Скатали валенки?» Если парень и девушка отвечали: «Скатали, скатали», то их отпускали; если говорили: «Нет, еще не готовы», то их катали дальше.

Была, однако, и обратная сторона святочного веселья. В «Курских епархиальных ведомостях» 1872 года автор под псевдонимом Н. К. рассказывает: «Вот мне недавно случилось быть в окружном суде и слышать, как разбиралось дело о воровстве и других преступлениях, произведенных во время Святок ряжеными. Немало также происходит от этого обычая несчастных случаев. Случается часто, что безобразно и страшно наряженные люди, представляющие собою чертей и т. п. чудищ, пугают не только детей, но и взрослых; в нашем же приходе в прошлом году был случай, что эти ряженые так напугали одну женщину, что на первое время она совсем сошла с ума…»[255] Но сами ряженые далеко не всегда выбирали «страшных», «нечистых» персонажей, потому что боялись привлечь внимание нечистой силы. Когда Святки заканчивались, ряженые и все участники игр старались смыть грехи. Для этого они купались в проточной воде, окунались в освященную прорубь, ходили по снегу босиком.

Русские святки.

Сахаров И. П. Песни русского народа: [в 5 ч.] Ч. 1–5. СПб.: Тип. Сахарова. Ч. 1: [Сборники русских песен; Русские святочные песни]. 1838 / Wikimedia Commons

Зачем вообще люди наряжались, если церковь это не одобряла? Во-первых, это был доступный и безопасный способ пообщаться с потусторонним миром. Как уже отмечалось выше, в народном календаре существовали временные отрезки, когда граница мира людей и другого мира истончалась, и Святки как раз были одним из таких отрезков. Изображая нечисть, люди могли символически соприкасаться с иным миром. Во-вторых, ряженым разрешалось то, что в обычные дни строго запрещалось. Попробовал бы кто-нибудь раскидать мусор в чужой избе! Так что в качестве ряженых люди еще и сбрасывали напряжение.

Изгнание Святок

У восточных славян были распространены ритуалы «изгнания Святок», их также называли «изгнанием кутьи» и «изгнанием Коляды». На Украине на Новый год сжигали рождественскую солому или накопленный за Святки мусор. В Нижегородской области в Крещенский сочельник горящий сноп соломы возили на санках по деревне с криками: «Митрофанушка горит!»[256]

Гулянья, гадания, подблюдные песни

На Русском Севере устраивали «девичьи смотрины», или «ярмарки невест»: жители деревни собирались в назначенном месте, например в центре села, туда же приходили девушки в праздничной одежде — так свахи и матери с сыновьями могли оценить возможных невест. Во время святочных гуляний парни и девушки проводили много времени вместе и могли присмотреться друг к другу. В русской традиции во время некоторых святочных гаданий исполняли подблюдные песни, которые в иносказательной форме предсказывали будущее гадающих. Подблюдные песни — это короткие припевки, в них перечисляются образы и мотивы, у которых в каждой конкретной местности есть свои значения — приятные и не очень. Часто такие песни звучат как загадки.

Гадающие девушки и женщины бросали в глубокое блюдо принадлежавшие им мелкие предметы. Старшая из женщин накрывала блюдо платком, встряхивала его и в случайном порядке вынимала брошенные предметы под пение особых песен, текст которых предсказывал судьбу хозяйки предмета. Детей на такие гадания не пускали, мужчин, как правило, тоже. Каждая участница могла положить в блюдо несколько жребиев по числу членов своей семьи. Для подблюдных гаданий пекли специальный хлеб, затем нарезали его на кусочки по числу участниц, складывали в блюдо и исполняли вступительную песню — «отпевание», или «прославление», хлеба. Потом кусочки хлеба раздавали присутствующим и начинали гадать: «В блюдо на заметку — кто брошку, кто чего. Один человек трясет, другой через платок хватает. Вот эту мету схватишь — песня споется. Плоха песня — дак плохо, а хороша — дак хорошо»[257].

Эта песня означала, что все будет хорошо:

Сидит воробей на завалинке,

Глядит воробей на чужу сторону.

Кому поём, тому с добром,

Кому будетца, да всё и сбудетца[258].

Песня могла означать замужество, если доставалась девушке. То есть толкование зависело и от местности, и от того, кто гадал. Вообще, мотив отъезда, если его не дополнять («Кому поём, тому с добром»), обычно означал нечто хорошее для молодых людей и смерть для пожилых: «За воротами кони заворочены стоят, сесть в сани, поехать вскачь, уехать — не приехать»[259]. Такая припевка означала и отъезд, путешествие, и смерть. «Пялю-попялю бело полотно» — эта припевка сулила замужество для девиц и скорую смерть пожилым людям[260].

Этнограф и собиратель фольклора Михаил Дмитриевич Чулков так описывал гадания с помощью блюда: «В наступившее время по захождении солнца из разных домов собираются девушки в одну назначенную ими горницу и начинают праздновать Святки следующим образом: берут красное деревянное блюдо, покрывают его большой салфеткой, кладут на салфетку великий кусок хлеба и холодный уголь. Потом всякая загадывает на перстнях, на кольцах, на запонках и на многих еще таких же малых вещах. Касаются ими края блюда крест-накрест и кладут их под салфетку. Наконец садятся все рядом и запевают песню хлебу; по окончании ее ломают хлеб и делят его средь себя, оные кусочки завертывают в рукав, с которыми они и спят для того, чтобы грезились им принадлежащие к загадкам сны»[261].

Святочные гадания

На Русском Севере девушки начинали гадать за 12 дней до Рождества, а на Украине — с 24 ноября.

Излюбленные места для гадания — перекрестки, бани, риги, хлева, порог дома. Перекрестки, согласно поверьям, облюбовала нечисть всех видов, особенно «заложные» покойники. Также для гаданий подходили места возле водоемов, годился даже колодец — как мы помним, вода прочно связана с иным миром.

Гадание на мосту. В изголовье кровати или под кровать ставили миску с водой, на которую клали подобие моста из соломы или щепок. Перед сном девушка просила суженого ее прийти по мосту во сне.

Гадание в бане. Севернорусские девушки приходили в полночь к бане, заворачивали подол на голову, обнажали ягодицы и входили в баню задом наперед, приговаривая: «Мужик богатый, ударь по ж… рукой мохнатой!» Если к телу прикасалась волосатая рука, муж будет богатым; если безволосая и жесткая — муж будет бедным и злым; если мягкая — муж будет добрым.

Гадание с собакой. В южных районах на Новый год разрезали хвостик жареного поросенка на маленькие кусочки, накалывали эти кусочки на палочки. Девушки и парни с палочками в руках садились в кружок и впускали в дом собаку. Чей ломтик собака схватит, тот первым вступит в брак.

Раз в крещенский вечерок. Картина Николая Матвеева. 1898 г.

Wikimedia Commons

Быстрые гадания:

• Прислушивались к шуму жернова ручной мельницы и старались уловить в нем имя жениха.

• В ночь под Новый год зачерпывали своей ложкой воду и выплескивали ее во двор: у кого в замерзшей воде будет углубление, тот в наступающем году умрет.

• Перебрасывали через ворота пару башмаков или лаптей: если перелетят оба башмака, девушка скоро выйдет замуж; если же один, то придется еще подождать.

• Перебрасывали через ворота один башмак: куда повернет его носок, там живет жених.

Святочные хороводы

Несмотря на то что все посиделки проходили в избах, хороводы на святочных вечерах все равно водили.

Главной темой хороводов была свадьба, когда участники в игровой, символической форме воспроизводили свадебный обряд. Чаще всего хороводы делились на те, которые были адресованы парням, и те, которые предназначались девушкам. Это зависело от того, кто по ходу игры первым выбирал себе пару. Хоровод мог выглядеть так: на середину избы выходили три парня и три девушки, вставали напротив друг друга, затем каждый парень выбирал девушку, кланялся ей, она кланялась в ответ, они целовались.

«А потом уже идет гулянье. Сначала один пойдет: “Что же ты, Ванюшка, не женишься?” Он к девушке подходит, опять девушку вызывает и целует. Теперь эта девушка: “И шла Маня по дорожке” — подходит к парню, вызывает тоже и целует»[262].

То есть суть хоровода-игры сводилась к тому, что парни и девушки по очереди выбирали того, кто им симпатичен, и целовали.

Скорее всего, подобные игры связаны с представлениями о том, что сексуальная активность людей в определенные периоды влияет на плодородие. Время перед началом нового годового цикла как нельзя лучше подходило для подобной магии.

Приметы и поверья, связанные со снегом

Согласно русским поверьям, метель и пурга начинаются, потому что черти либо играют свадьбу, либо просто развлекаются. А хрустит снег, потому что зимой злые духи бегают по полям, и от этой беготни снег начинает трещать.

На Русском Севере считали, что если в Чистый понедельник «чисто» от снега, то летом не стоит ждать изобилия грибов и ягод.

На Украине полагали, что снег в праздничные дни обещает богатый урожай зерна и густую траву на пастбищах.

В Полесье на Сретение рано утром выходили во двор, набирали снега, держали его в доме, пока не растает, а потом пили сретенскую воду, чтобы не болеть. Чтобы вывести бородавку, ее терли снегом. А если снег выпадал на Вербное воскресенье, то ожидали множество вредных насекомых.

В русских деревнях на последней неделе Великого поста весенний снег собирали, топили, посыпали четверговой солью и получившейся водой обливали скот.

В Беларуси верили, что если ведьма или колдун умрет зимой, то начнется снежная буря, которая не закончится, пока тело не внесут в церковь.

В Черниговской губернии в Чистый понедельник пекли хлеб из теста, замешенного на воде из собранного на Сретение снега. По той же воде судили о возможном разливе рек: если воды получалось много — будет большой паводок.

Словами очевидцев

В городах XIX века на Святки гадали и колядовали в основном только представители мелкопоместного дворянства, купеческого и мещанского сословий. Большая часть дворянства предпочитала балы и маскарады.

Каток и ледяные горы. Картина Архипа Кузмина. 1878 г.

New York Public Library Digital Collections

«Со второго дня начинаются настоящие Святки, то есть колядования, гадания, литье воску и олова в воду — где красавицы мнят видеть или венец, или гроб, то сани, то цветы с серебряными листьями, — наконец подблюдные песни, бегание за ворота и все старинные обряды язычества. Но увы! — подблюдные песни остались у одних только купцов, расспросы прохожих об имени и слушанье под окнами — у одних мещан. Средний круг дворянства в столице оставил у себя только фанты — заведение не вовсе русское, но весьма приятное; но хорошее, лучшее общество ограничилось одними балами, как будто человек создан только для башмаков»[263].

«На дворе стояли Святки с их блистательными балами, маскарадами, публичными и частными.

Само собою разумеется, что Ижорину нужно было поспеть везде. Он и поспевал везде, но трудно понять, как ставало его на этот непрерывный ряд бессонных ночей, на эти вечные ужины, увенчиваемые шампанским, на беготню с масками для иных интересными и церемонное и мерное хождение с другими масками, вовсе не интересными ни для кого. Откуда брал он силы?»[264]

Святой Василий и Новый год

Еда

Часто новогодними блюдами были запеченный поросенок, вареная свиная голова или студень. Почему? Дело в том, что у православных славян название Нового года часто связано с именем святого Василия — день его памяти приходится на эту же дату.

Василиями зовут нескольких христианских святых, в народе больше всех почитают святого Василия Великого, архиепископа Кесарийского, который жил в VI веке. День его памяти у южных и восточных славян выпадает на празднование Нового года.

В западнорусских областях святой Василий считался покровителем свиней, а Новый год называли «свиным праздником». На Украине на Новый год среди ряженых был Василь, в Западном Полесье накануне Васильева дня девушки гадали о женихе, обращаясь к святому Василию. Так как святой Василий считался покровителем свиней, то у русских на столе обязательно должен был стоять «кесаретский поросенок», готовили «свинку да боровка для Васильева вечерка». В различных регионах с новогодним поросенком обращались по-разному. Часто резать готового поросенка категорически запрещалось, можно было только разламывать. Сначала к иконе с изображением Василия Великого ставили свечу, вся семья молилась святому, затем глава семьи отрывал голову и оставлял ее себе, а остального поросенка делил между домочадцами. Затем хозяйка дома относила остатки трапезы в свинарник, чтобы на будущий год свиньи хорошо плодились и не болели.

Известен и другой вариант обрядового поедания поросенка. Перед ужином на стол в виде креста насыпали семена ржи, гречки, овса и других зерновых культур, вокруг креста — те же семена в виде круга. Затем стол покрывали скатертью и семья садилась ужинать. Когда съедали горячее, все домочадцы вставали и старший по возрасту — неважно, мужчина или женщина, — брал блюдо с отварным поросенком или свининой, трижды поднимал его вверх к иконе, потом ставил на стол, туда, где под скатертью насыпаны семена, и все читали молитву Василию Великому, чтобы водились свиньи и прочая скотина. Так делали три раза, потом все садились за стол и продолжали ужинать. Пока разделывали и ели поросенка, кто-то из детей сидел под столом и хрюкал, а потом уже ел сам или ему могли дать кусок свинины прямо под стол.

Здесь стоит пояснить, что о свиньях есть множество противоречивых поверий. С одной стороны, в свиней любят обращаться ведьмы, черти и домовые. С другой — согласно некоторым легендам, — свиньи вместе с коровами и овцами прятали Христа накануне распятия. Кроме того, свинья из-за своей плодовитости стала в народной культуре символом благополучия и богатства.

В Полесье накануне Нового года варили свиной хвост. В качестве символа плодовитости разукрашенную свиную голову ставили на свадебный стол в Рязанской и Тверской губерниях. В Пермской области женщины, у которых не получалось зачать ребенка, пили свиное молоко, чтобы быстрее забеременеть.

У русских святого Василия особенно почитали пастухи. В Брянской области на Новый год свиным холодцом угощали Мороза. Старший в семье вынимал из холодца свиное ухо и пятачок, брал половину блина, выходил во двор и говорил: «Мороз, Мороз Васильевич! Ходи на пухо-рыло, половина блина!»[265]

При обходе домов накануне Нового года колядующие желали хозяевам успешного разведения свиней: «Василий Кесарецкий, дай Бог, чтоб у хозяев велись да свиноматочки, да боровочки, да давали бы сальца, да нас угощали!»

Восточные славяне также готовили заправленную жиром или толченым маком кутью. В Минской губернии первая ложка полагалась Василию.

Свиней нужно было закалывать 30 декабря. Распространенной традицией было гадание по печени или селезенке убитого животного: если селезенка оказывалась ровной и гладкой, то следовало ждать суровую морозную зиму; если селезенка утолщалась ближе к спине, то основные холода придут ближе к концу зимы; если печень была утолщенной в середине, то это означало, что стужа наступит в середине зимы.

В Костромской губернии в Васильев вечер варили свиные ноги, а поселяне ходили по домам собирать пироги и свиные ноги.

В некоторых регионах прийти угоститься кесаретским поросенком могли все желающие односельчане. При этом гости должны были принести хотя бы немного денег, которые на следующий день передавали в местную церковь в качестве пожертвования.

В районе Сольвычегодска крестьяне утром 1 января приезжали на кладбище и привозили с собой свиную тушу или ее часть. Туши отдавали в церковь, а головы складывали в общий котел, варили и ели все вместе. Такой же обычай существовал в Никольском уезде Вологодской губернии.

«1 января приносят в церковь головы убитых свиней без рыл; после молебна с водосвятием священник окропляет головы святой водой, часть их откладывает для причта, а прочие варят в котлах и едят в ограде или трапезе, угощая богомольцев и нищих»[266].

Праздничный стол.

sweet marshmallow / Shutterstock

Не менее важными были блюда из зерен, муки и ягод — того, что добывается трудом земледельца. В восточнославянской традиции таким блюдом стала кутья, или сочиво.

Кутья в зависимости от ингредиентов делилась на богатую и бедную. Бедную кутью ставили на постный стол, богатую — на скоромный.

Сочиво обычно варили из пшеничных зерен, но встречались и другие варианты. В Вологодской губернии сочиво готовили из гороха с пшеницей с примесью сока из конопляного семени или меда. На Ангаре кутья состояла из крупных зерен пшеницы, сухих ягод черемухи и хлебного сусла. Как правило, в сочиво добавляли те продукты, которые были распространены в конкретной местности.

Кроме кутьи, в сочельник готовили взвары и узвары из сухофруктов и ягод, которые разваривали в горшке с медом или сахаром.

Вариантом сочива была каша. Готовили ее ночью накануне Нового года. В два часа ночи старшая из женщин приносила из амбара крупу, старший мужчина приносил воду. Крупу и воду оставляли на столе, пока не топилась печь. Потом хозяйка с поклоном ставила горшок в печь и с особым приговором вынимала его из печи. Если каша убегала из горшка или горшок трескался, если каша была белая и мелкая, то ждали беды. Если горшок оставался целым, а каша становилась красной, считали, что год пройдет хорошо.

Новогодние традиции и обряды

Любопытный обычай был замечен в селе Яреньга Приморского района.

Утром после обедни два парня наряжались конями. Для этого они надевали по две-три шерстяные рубахи, теплые штаны, натягивали несколько пар шерстяных чулок, а поверх — длинную белую рубаху и белые кальсоны; на голову повязывали теплые платки и закрывали их старыми рыболовными сетями. Сзади привязывали хвост и запрягались в сани, на которых возили воду. Еще двое парней наряжались стариком и старухой. Все они отправлялись к реке, и там «старуха» купалась в прорубях, а «старик» в это время катал на «конях» всех желающих за небольшую плату. Когда желающих не оставалось, парни шли по деревне собирать «прорубное»: деньги, хлеб, масло, а потом они пропивали и проедали полученное с другими мужчинами[267].

На Новый год проводили обряд «засевания»: мальчики наполняли свои рукавицы разными семенами, ходили по домам и разбрасывали их там, чтобы обеспечить хороший урожай.

На Украине мальчиков просили сесть на порог и кудахтать, чтобы куры исправно высиживали цыплят. Там же хозяин прятался за пирогами, лежащими на столе, и спрашивал у жены, видит ли она его, а жена должна ответить: «Не вижу», тогда хлеба будет достаточно.

У украинцев от сочельника до Нового года мусор не выбрасывали из домов, а сметали в передний угол. Утром Нового года весь мусор выносили во двор и там сжигали, чтобы фруктовые деревья лучше плодоносили.

«Сею-сею, посеваю»

У восточных славян был обычай «засевать» — обходить дома в первый день нового года. Как правило, в новогодних обходах участвовали дети, в основном мальчики.

Ребята собирались небольшими группками и отправлялись по домам. В каждом они заходили по приглашению хозяев в горницу и изображали сев зерна на поле или просто обсыпали хозяев и красный угол избы зерном. Дети надевали рукавицы и заранее наполняли их пшеницей, рожью и ячменем. Также могли использовать рукава старой рубахи: в один засыпали зёрна, а в другой складывали полученное угощение. Когда ребята «сеяли» зерно, хозяйки ловили его в фартуки, чтобы потом отнести курам — от этого они должны были лучше нестись. Когда дети уходили, зерно собирали в решето и также относили курам, чтобы они не убегали со двора.

Во время «засевания» дети произносили короткие приговоры, в которых они поздравляли хозяев и желали им всяческого благополучия, например: «Сею-посеваю, с Новым годом поздравляю!» или «Роди, Боже, жито, пшеницу, горох, чечевицу, всяку пашницу. Из одного колосочка будет жита бочка. Дай тебе Боже, хозяин, сынов женить, дочерей замуж отдавать, горилки гнать, пива наварить!»

Крещение

Праздник Крещения завершал святочный цикл. Часть православных церквей, включая русскую, празднует Крещение 19 января. В православной традиции Крещение посвящено крещению Иисуса Христа в реке Иордан. Крещение также называют Богоявлением.

Для ужина в Крещенский сочельник, как и для рождественской трапезы, готовили кутью, варили узвар, пекли блины и разные хлебные изделия. Во время ужина также задабривали Мороза.

Крещенская вода

Центральное событие христианского праздника Крещение — освящение воды в церкви, на реке или у колодца.

Согласно поверьям, в крещенскую ночь вода в любых водоемах приобретает волшебную силу, становится чистой, целебной, святой и даже превращается в вино. Место для водосвятия готовили заранее: убирали снег, делали прорубь, которую в память о крещении Иисуса Христа называли «иорданью». В Беларуси прорубь украшали: втыкали и раскладывали вокруг нее еловые ветви, которые потом собирали и хранили около образов, чтобы окуривать избу от нечистой силы, раскладывали по амбарам, чтобы выгнать мышей, и настаивали на них воду для лошадей. Считалось, что так лошади не надорвутся во время тяжелых полевых работ.

19 января над полыньей-иорданью устраивали молебен водосвятия. Над вырубленной в форме креста прорубью устанавливали выносную часовню, которую называли «иорданской сенью» и широко использовали на Руси в XVI–XVII веках.

«В Суздале в день Богоявления на реку Каменку совершался крестный ход для освящения воды в иорданской сени. Впереди процессии в сопровождении псаломщика шел священник и окроплял путь. За ним следовали хоругвеносцы, несшие хоругви и большой пятиглавый фонарь перед выносным крестом с частицей мощей. Следом несли большие выносные иконы, перед каждой из которых четыре массивных одноглавых фонаря. Далее следовали женщины с малыми иконами из собора и монастырей. За ними шли попарно священники со всего города, соблюдая порядок чинопочитания. Процессию завершали богомольцы города и ближайших селений. <…> Иордань на реке устанавливалась недалеко от моста. Ниже по течению, где была бельевая прорубь, происходило купание людей в тот момент, когда священнослужитель погружал напрестольный крест в иорданскую прорубь»[268].

Купание в освященной воде было очень распространенным обычаем. По народным представлениям, те, кто колядовал и ходил ряженым, обязательно должны были окунуться, чтобы смыть с себя скверну. А тех, кто отказывался купаться, могли окатить водой из проруби. На Русском Севере участники святочных забав купались в проруби, чтобы вернуть обратно на тот свет душу предка, которая на время Святок поселялась в теле родственника.

Православное Богоявление. Картина Теодора Аксентовича. 1890–1900-е гг.

Wikimedia Commons

Также купание должно было помочь вылечиться от разных болезней, снять порчу и избавиться от одержимости: освященная вода жгла нечистых духов и они выскакивали из тел «бесноватых».

Женщины умывались водой из проруби, чтобы в хозяйстве было все благополучно, чтобы сохранить красоту и здоровье.

Во время освящения воды в церкви многие прихожане ставили свечи перед иконой Богоявления. Когда служба заканчивалась, эти свечи забирали домой и зажигали только во время сильных гроз, чтобы в жилище не ударила молния.

«Около чана, в котором освящалась вода, по окончании обряда бывает страшная давка: всякий торопится зачерпнуть святой воды прежде другого… Сколько кувшинов бывает тут перебито, сколько воды бывает разлито по полу, залито в рукава, расплеснуто по одеждам прихожан, и от крещенской стужи в холодных церквах быстро застывающей в лед»[269].

Крещенский снег тоже наделяли чудесными свойствами. Снег, собранный ночью с крыш, растапливали и весь год использовали как лекарство и средство для отбеливания холстов. Собирали снег и в поле: его приносили домой и насыпали в колодец, чтобы в нем всегда хватало воды и она никогда не портилась бы. Крещенский снег добавляли даже в корм скотине, чтобы лошади не мерзли в холода, а куры хорошо неслись.

Крещенские приметы

• Если накануне Крещения выпадет много снега, значит, хорошо уродится хлеб.

• В амбаре, на который нападает больше снега, будет больше хлеба.

• Если накануне Крещения на небе много звезд, значит, овцы будут хорошо плодиться.

• Если на Крещение собаки много и громко лают — в лесу будет много зверей и дичи для охотников.

• Тот, кого покрестят в этот день, будет очень счастливым.

• Если на Крещение сговориться о свадьбе, то новобрачные проживут счастливую жизнь.

Считалось, что во время освящения воды черт выскакивал оттуда и переселялся на вербу; а после водосвятия целую неделю нельзя было стирать белье в реке.

Крещенские традиции и поверья

Крещение, как и другие праздники, было окружено множеством поверий и традиций. Например, долго сохранялось убеждение, что в крещенскую ночь небо открывается и все молитвы быстрее достигают цели. На Украине и на южнорусских территориях считали, что начиная со дня Крещения волки перестают собираться в стаи и бегают по одному.

В России крещенским утром, еще до завтрака, пили освященную воду, а первым праздничным блюдом были кресты — обрядовое печенье, которое в разных губерниях пекли по-своему. В Муромском районе Владимирской области кресты делали из двух расплющенных жгутов. В один из крестов клали монетку — ее вдавливали в тесто на месте пересечения жгутов. Кому достанется монетка, тот будет богатым[270].

«Кресты — особое печенье, с привкусом миндаля, рассыпчатые и сладкие; где лежат поперечники “креста” — вдавлены малинки из варенья, будто гвоздочками прибито. Так спокон веков выпекали…»[271]

Если печенье получалось ровным и красивым — год будет удачным; если подгорало — жди беды.

На Крещение старательно избавлялись от всего нечистого и бесовского, что принесли Святки с их гуляньями и играми. Обрядовый хлеб скармливали скотине и домашней птице, остатки праздничной пищи смешивали с зерном, добавляли освященную воду и тоже относили домашним животным. И если все 12 дней Святок во многих местностях нельзя было выносить мусор из дома и заниматься домашними делами, то на Крещение этот запрет снимался: хозяйки подметали, очищали печи.

С той же целью во время Крещенского сочельника на дверях и окнах домов рисовали мелом кресты.

Также в некоторых районах совершали обряд изгнания нечистой силы: толпа парней верхом на лошадях с криками проносилась по деревне и била кнутами и метлами по всем темным углам и закоулкам. В Крещенский сочельник девушки пекли пироги и выходили с ними ночью гадать на суженого.

Во многих регионах России крещенские обычаи отчасти повторяли масленичные: на льду после освящения воды устраивали кулачные бои. Молодежь каталась с ледяных гор и вокруг села на санях. Проходили и «смотрины невест», на которых девушки на выданье могли показать свои лучшие праздничные наряды на гуляньях. На Крещение готовили кутью, на которую приглашали как знакомого нам Мороза, так и медведя.

«На Крещение варили кашу, ставили крест в кашу. Потом брали три блина и кутью, и хозяин обходил стол. Затем клали сено на стол, зажигали свечу и ели кутью. Медведя кричали: ‘‘Медведь, медведь! Ходи каши есть!’’ На следующий день кашу раздавали скоту»[272].

Образ медведя у восточных славян

Медведь занимает особое место в русской культурной традиции. В народном воображении он могучий властелин леса, превосходящий по силе волка.

В мифах и поверьях нередко утверждается, что медведь произошел от человека. Например, на Русском Севере существовало поверье, согласно которому дети Адама и Евы, спрятанные ими от Бога в страхе перед наказанием, были превращены в медведей[273].

Часто встречаются легенды, где превращение человека в медведя трактуется как божественное наказание. В Архангельской губернии рассказывали о человеке, ставшем медведем за убийство родителей. По другой версии, в медведей превратились жители деревни, которые отказали страннику в ночлеге. В одной севернорусской сказке старик, возжелавший власти над людьми, также обернулся медведем: в лесу он повстречал липу, которая пообещала исполнить любое его желание. Старик сначала просил дров, затем — хлеба, но в итоге по настоянию жадной жены потребовал, чтобы их все боялись. За чрезмерное честолюбие и стремление к власти старика и его супругу превратили в медведей.

Медведя также связывали с нечистой силой. В народных представлениях он был либо родственником, либо слугой лешего. В Новгородской губернии рассказывали о медведях-оборотнях, а в Вологодской области — о людях, которых колдун обратил в медведей прямо во время свадьбы[274].

Как уже отмечалось выше, языческая традиция связывала образ медведя с Велесом (или Волосом) — покровителем скота и подземного мира. Считалось, что медвежья лапа, которую хранят в хлеву, охраняет животных от диких зверей и обладает магическими свойствами — так скотина будет приносить много здорового приплода. Осенью, как мы с вами помним, после завершения жатвы, последнюю охапку колосьев не срезали, а заплетали в венок, украшали лентами и оставляли в поле — «на бородку Волосу», как жертву богам.

То есть медведь как мифологический персонаж у славян был связан с царством смерти и мертвых, поэтому вполне закономерно, что его приглашали поесть поминальной пищи.

На Крещение в старой Москве устраивался торжественный праздничный царский выход: со всей страны съезжались бояре и знатные люди, чтобы посмотреть на него. Крещенское освящение воды патриарх совершал на Москве-реке. Вокруг иордани — специально сделанной проруби — собиралось до 400 тысяч человек. Царь в парадном облачении в окружении нарядных приближенных сначала шествовал в Успенский собор, а оттуда — к проруби, где патриарх освящал воду в иордани.

Крещение по-царски

В конце первой половины XVII века царь Алексей Михайлович писал шуйскому воеводе о святочных и крещенских обычаях в Москве: «…ведомо нам учинилося, что на Москве, наперед сего в Кремле, и в Китае, и в Белом, и в Земляном городах, и за городом, и по переулкам, и в черных, и в ямских слободах по улицам и по переулкам, в навечерии Рождества Христова кликали многие люди Коляду и Усень, а в навечерии Богоявления Господня кликали Плугу; да в Москве ж чинится бесчинство: многие люди поют бесовские сквернословные песни… Да на Рождество Христово и до Богоявленьева дня собираются на игрища, сборища бесовские… игрецы бесовские — скоморохи с домрами, и с дудами, и с медведями ходят, и дару Божию, хлебу, поругаются, всяко животно скотское, и зверино, и птичье пекут. И мы указали о том учинить на Москве, и в городах, и в уездах заказ крепкий, чтобы ныне и впредь никакие люди по улицам и по переулкам, и на дворах в навечерии Рождества Христова и Богоявления Коляд, и Плуг, и Усеней не кликали и песней бесовских не пели… <…> А которые люди ныне и впредь учнут Коляду, и Плуги, и Усени, и петь скверные песни… и тем людям за такие супротивные христианскому закону неистовства быти от нас в великой опале и в жестоком наказанье»[275].

Петр I, в отличие от предшественников, уже не являлся на крещенский парад во всем блеске. В 1699 году царь участвовал в крестном ходе в честь Богоявления и в водосвятии на реке Неглинной в Москве. В качестве капитана Преображенского полка Петр шел вместе с полком и хором. Около иордани поставили высокий стол: на нем стоял знаменосец и держал белое царское знамя с двуглавым орлом. Он несколько раз наклонял знамя так, чтобы его окропило святой водой во время погружения креста в прорубь. Затем большой сосуд со святой водой торжественно отвезли во дворец на санях.

Переезд через Неву зимой в Санкт-Петербурге. Россия. Дореволюционная открытка.

© Anna P. / Фотобанк Лори

В конце XIX — начале XX века в Санкт-Петербурге на Неве напротив Зимнего дворца вырубалась иордань, над ней сооружали сень, высотой 8,5 метра в виде храма с куполами, крестами, позолоченными изображениями ангелов, обнесенного открытой галереей. В храме служили праздничный молебен. На галерее размещали знамена гвардейских полков и кропили их святой водой. Для того чтобы подойти к храму и ступить на лед, от самого Зимнего дворца устраивали специальные сходы и мостики, которые украшали флагами и гирляндами. Вдоль них выстраивались гвардейские части в зимней парадной форме.

После службы во дворце на лед выходили царская семья и высшее духовенство. Митрополит погружал в воду крест, и в это время звучал 101 залп из пушек Петропавловской крепости.

«По представлению верующих, вода в Неве мгновенно становилась святой, и все по очереди подходили испить ее, несмотря на то что санитарная инспекция уже тогда запретила пить сырую невскую воду ввиду ее загрязнения сточными водами»[276].

После торжественного водосвятия царь принимал крещенский парад — мимо него маршировали войска, которые присутствовали на иордани.

Эротические аспекты праздников

Праздничное неприличное поведение и разнузданность характерны для самых мифологически насыщенных периодов народного календаря: Святок, Масленицы, Ивана Купалы. В главе о Масленице, главе о Купале и главе о ряженых мы уже видели варианты подобных игр, давайте посмотрим еще на несколько примеров эротической составляющей праздников.

В Костромском крае на Троицу молодежь устраивала игру с эротическим подтекстом: парни и девушки собирали общий обед, качались на качелях, участвовали в разных забавах, а вечером каждый парень выбирал девушку, хватал ее и уводил ночевать к себе домой. В припевках, которые пели, когда качались на качелях, часто встречается мотив порванной или испорченной девичьей одежды — это завуалированный сексуальный подтекст качания.

Магическим смыслом наделяли не только качание, но и катание и кувыркание. Поскольку репродуктивные свойства человека и земли считались взаимосвязанными, люди часто катались по земле во время календарных и хозяйственных обрядов. Эти действия должны были магическим образом побуждать землю давать хороший урожай, а женщин — рожать побольше здоровых детей. В русской традиции кувыркание по земле входило в дожинальный обряд: когда последний сноп был готов, жницы кувыркались рядом или вместе с ним — так сила земли передавалась человеку. Во время обряда женщины произносили специальные заговоры, например: «Нива, отдай мою силу»[277], «Овсяная жнивка, подай мою силу на пест и мелень, на кривое веретено да еще на молотило — пашню молотить»[278].

Ритуалы с элементами эротики, как правило, становились апогеем праздника, моментом физической и эмоциональной разрядки. Кроме того, такие ритуалы были связаны с плодородием: считалось, что эротические действия, такие как обнажение, имитация полового акта, пение неприличных частушек и т. д., благотворно влияют на урожай и размножение скота. Плюс, игры с эротическим подтекстом использовали, чтобы привлечь и получше узнать вероятного жениха или невесту.

Заключение

Конечно, в наши дни забыта большая часть календарных обрядов, а коллективные ритуалы стали восприниматься как развлечения или превратились в детские забавы. Но мы продолжаем прислушиваться к приметам, выполнять те или иные действия, потому что «так положено» или «так делала бабушка». Игровые и хороводные песни по-прежнему звучат в репертуаре фольклорных ансамблей, правда, первоначальный смысл текстов и действий теряется: например, сейчас есть множество способов познакомиться с парнем или девушкой, хоровод для этого не нужен. Тем не менее мы с радостью провожаем зиму, приносим домой вербу и встречаем Новый год.

Годовой круг восточных славян — это не просто перечень праздников, это система, в которой соединены мир человека и иной мир. Праздники упорядочивали календарный год и были еще одним способом осмысления мирового порядка. Сейчас мы больше ориентируемся на личную жизнь, чем на общественную, и собственное колесо года есть у каждого человека: в него вписаны дни рождения друзей и близких, маленькие праздники, понятные только одному человеку или узкому кругу людей, но крупные праздники, такие как Пасха, Новый год, Рождество, Масленица, по-прежнему остаются значимыми временными точками. Традиции делают нашу жизнь более устойчивой, предсказуемой и дают ощущение безопасности точно так же, как нашим предкам.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Ответственный редактор Наталья Нефедова

Литературный редактор Александра Переслегина

Арт-директор Марина Королева

Иллюстрация обложки Юлия Тар

Бильдредактор Лада Комарова

Корректоры Лилия Семухина, Анна Погорелова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

1

Толстая С. М. Полесский народный календарь. М.: Индрик, 2005. С. 13.

2

URL: 45e917222a2b2c8073754c608b0d5b85.pdf.

3

Круглый год. Обрядовая поэзия. Волочебные песни. URL: https://krainov1.blogspot.com.

4

Агапкина Т. А. Этнографические связи календарных песен. Встреча весны в обрядах и фольклоре восточных славян. М.: Индрик, 2000. С. 27.

5

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл. М.: Индрик, 2002. С. 137.

6

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл. М.: Индрик, 2002. С. 137.

7

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл. М.: Индрик, 2002. С. 137.

8

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл. М.: Индрик, 2002. С. 137.

9

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл. М.: Индрик, 2002. С. 174.

10

Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5 т. / под общ. ред. Н. И. Толстого. Т. 4. М.: Международные отношения, 2009. С. 47.

11

Каркор А. К. Этнографический взгляд на Виленскую губернию // Вестник Императорского Русского географического общества. 1858. № 3. С. 171.

12

Иваницкий Н. А. Песни, сказки, пословицы, поговорки, загадки. URL: https://www.booksite.ru.

13

Д. К. Зеленин (1878–1954) — русский и советский этнограф, диалектолог и фольклорист. Прим. ред.

14

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография: [монография] / пер. с нем. К. Д. Цивиной. М.: Наука. Гл. ред. вост. лит., 1991. С. 368.

15

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. С. 247.

16

Славянское и балканское языкознание. М.: Индрик, 1999. С. 67.

17

Славянские древности. Т. 2. М.: Международные отношения, 1999. С. 544.

18

Уфимские епархиальные ведомости. 1898. № 4. С. 150.

19

Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. СПб.: Азбука; Терра, 1995. С. 27.

20

Славянские древности. Т. 1. М.: Международные отношения, 1995. С. 194.

21

Очерк русских обычаев, соблюдаемых по большим праздникам. Любопытная и занимательная книга для чтения всех возрастов обоего пола. СПб.: Тип. А. К. Киркора, 1870. С. 14.

22

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. С. 584.

23

Коринфский А. А. Честная госпожа Масленица // Народная Русь. Круглый год сказаний, поверий и пословиц русского народа. М., 1901. С 60.

24

Овин — постройка для сушки снопов. Прим. ред.

25

Недетовский Г. И. (Забытый О.) Прощеный день. URL: http://az.lib.ru.

26

Лобкова Г. В. «Сдоблялисе на Святки кудесам» // Живая старина. 1995. № 2. С. 41.

27

Лобкова Г. В. «Сдоблялисе на Святки кудесам» // Живая старина. 1995. № 2. С. 41.

28

Васильев М. И. Традиции масленичного ряженья в Новгородской губернии (в контексте ареальных исследований русской Масленицы). URL: https://human.snauka.ru.

29

Копаневич И. К. Как проводится Масленица в Псковской губернии. Псков: Тип. Губ. правл., 1903. С. 7.

30

Копаневич И. К. Как проводится Масленица в Псковской губернии. Псков: Тип. Губ. правл., 1903. С. 6.

31

Копаневич И. К. Как проводится Масленица в Псковской губернии. Псков: Тип. Губ. правл., 1903. С. 10.

32

Оренбургские епархиальные ведомости. 1900. № 3. С. 129–130.

33

Коринфский А. А. Честная госпожа Масленица. С.61

34

Костромские епархиальные ведомости. 1899. № 7. С. 190.

35

Саратовские епархиальные ведомости. 1888. № 5. С. 139.

36

Загоскин М. Н. Русские в начале осьмнадцатого столетия. URL: http://az.lib.ru.

37

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей: в 3 т. Репр. воспр. изд. 1873–1888 гг. Кн. 3, вып. 6–7. 1992. С. 537–885.

38

Степанов Н. П. Народные праздники на святой Руси. СПб.: Паровая тип. М. М. Розеноер, 1899. С. 43.

39

Степанов Н. П. Народные праздники на святой Руси. СПб.: Паровая тип. М. М. Розеноер, 1899. С. 43.

40

Степанов Н. П. Народные праздники на святой Руси. СПб.: Паровая тип. М. М. Розеноер, 1899. С 46.

41

Степанов Н. П. Народные праздники на святой Руси. СПб.: Паровая тип. М. М. Розеноер, 1899. С. 47.

42

Внутренние известия // Русский инвалид. 1827. № 40. С. 158.

43

Внутренние известия // Русский инвалид. 1827. № 40. С. 158.

44

Корф М. А. Записки. М.: Захаров, 2003. С. 75.

45

Гончаров И. А. Обломов.

46

Аксаков И. С. Письма к родным. М.: Наука, 1994. С. 102.

47

Аксаков И. С. Письма к родным. М.: Наука, 1994. С. 102.

48

Аксаков И. С. Письма к родным. М.: Наука, 1994. С. 102.

49

Свечников Дионисий протоиерей. Масленица. URL: https://azbyka.ru.

50

Державин Г. Р. Революция 23 июня 1762 г.

51

Полевой Н. А. Клятва при гробе Господнем. М.: И. А. Морозов, 1900. С. 54.

52

Перцова Ю. П. Дневник (1839). URL: https://corpus.prozhito.org.

53

Бестужев М. А. Путевые письма родным. URL: https://litlife.club.

54

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. URL: https://azbyka.ru.

55

Решетников Ф. М. Горнозаводские люди. URL: http://az.lib.ru.

56

Гиляров-Платонов Н. П. Из пережитого. Т. 1. 1886. URL: https://azbyka.ru.

57

Кудрина Ю. В. Мария Федоровна. М.: Молодая гвардия, 2009. URL: https://litlife.ru.

58

Анненская А. Н. Н. В. Гоголь. Его жизнь и литературная деятельность. СПб.: Изд. Ф. Павленкова, 1891. 96 с. URL: https://ru.wikisource.org.

59

Славянские древности. Т. 1. С. 97.

60

Коринфский А. А. Сказ о Благовещении // Народная Русь. С. 89.

61

Разные известия // Новости дня. 1903. 6 апр.

62

Вести // Новости дня. 1904. 8 апр.

63

Коринфский А. А. Сказ о Благовещении.

64

Курские епархиальные ведомости. 1884. № 10. С. 512.

65

Коринфский А. А. Сказ о Благовещении.

66

Коринфский А. А. Сказ о Благовещении.

67

Морохин В. Н. Введение // Малые жанры русского фольклора / сост. В. Н. Морохин. 2-е изд., испр. и доп. М.: Высш. шк., 1986. С. 15.

68

Веснянки. URL: https://www.newacropol.ru.

69

Русские народные песни: Песенник: Для пения (соло, ансамбль, хор) без сопровожд. Киев: Муз. Украина, 1984. С. 4.

70

Агапкина Т. А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. С. 109.

71

Осипова К. В. Печенье «жаворонки» на северо-востоке Костромской области (из материалов Топонимической экспедиции Уральского федерального университета) // Живая старина. 2017. № 4 (96). С. 49.

72

Осипова К. В. Печенье «жаворонки» на северо-востоке Костромской области (из материалов Топонимической экспедиции Уральского федерального университета) // Живая старина. 2017. № 4 (96). С. 49.

73

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. С. 392.

74

Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. XIX — начало XX в. М.: Наука, 1979. С. 98.

75

Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. XIX — начало XX в. М.: Наука, 1979. С. 98.

76

Успенский Н. В. Ночь под светлый день. URL: http://az.lib.ru.

77

Белова О. В. Неразменный рубль в поверьях и магических практиках славян. URL: https://cyberleninka.ru.

78

Славянские древности. Т. 4. С. 645.

79

Аксаков И. С. Письма к родным.

80

Соловьева Я. Ю. Обряды пасхального периода в Куйбышевском районе Калужской области // Живая старина. 2015. № 2 (86). С. 33.

81

Соловьева Я. Ю. Обряды пасхального периода в Куйбышевском районе Калужской области // Живая старина. 2015. № 2 (86). С. 33.

82

Литовские епархиальные ведомости. 1887. № 18. С. 154.

83

Литовские епархиальные ведомости. 1887. № 18. С. 154.

84

Харпалева Н. Волочебники: а вы знали, что для Пасхи есть свои «колядки»? // Фома. 2019. 30 апр. URL: https://foma.ru.

85

Громыко М. «Вьюнец молодой, вьюница молодая!» URL: https://statehistory.ru.

86

Коринфский А. А. Светло-Христово-Воскресение // Народная Русь. С. 97.

87

Коринфский А. А. Светло-Христово-Воскресение // Народная Русь. С. 97.

88

Пашина О. А. Календарно-песенный цикл у восточных славян. М.: ГИИ, 1998. С. 27.

89

Коринфский А. А. Светло-Христово-Воскресение.

90

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях.

91

Очерк русских обычаев, соблюдаемых по большим праздникам. С. 21.

92

Очерк русских обычаев, соблюдаемых по большим праздникам. С. 19.

93

Очерк русских обычаев, соблюдаемых по большим праздникам. С. 19–20.

94

Сахаров И. П. Сказания русского народа. М.: Ин-т русской цивилизации, 2013. С. 732.

95

Житова В. Н. Воспоминания о семье И. С. Тургенева. URL: http://az.lib.ru.

96

Чехов А. П. Архиерей.

97

Куприн А. И. По-семейному.

98

Кропоткин П. А. Записки революционера. URL: https://militera.lib.ru.

99

Лейкин Н. А. Канун Пасхи. URL: https://ru.m.wikisource.org.

100

Лейкин Н. А. С визитами. URL: http://az.lib.ru.

101

«Заложные» покойники — люди, умершие не своей смертью или раньше времени. Как правило, ими становились самоубийцы, утопленники, умершие в результате несчастного случая, колдуны, ведьмы, некрещеные дети и т. д. Такие покойники не могли упокоиться с миром из-за незавершенности своей земной жизни. Прим. ред.

102

Гродненские епархиальные ведомости. 1904. № 18. С. 518.

103

Оренбургские епархиальные ведомости. 1902. № 9/10. С. 388.

104

Гродненские епархиальные ведомости. 1904. № 18. С. 517.

105

Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. С. 186.

106

Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. С. 187.

107

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1899. № 21. С. 268.

108

Зеленин Д. К. Очерки русской мифологии. Умершие неестественною смертью и русалки. Петроград: Тип. А. В. Орлова, 1916. С. 13.

109

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1895. № 10. С. 181.

110

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1895. № 10. С. 181.

111

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1895. № 10. С. 182.

112

Аксаков И. С. Письма к родным.

113

Кораблев С. П. Московские гулянья. Первое мая в Сокольниках и Семик в Марьиной роще, или Разгульное пенье — русское веселье. М.: Тип. А. Семена, 1855. С. 43.

114

Пермские епархиальные ведомости. 1867. № 5. С. 86.

115

Пермские епархиальные ведомости. 1867. № 5. С. 85.

116

URL: https://www.kraeved-samara.ru.

117

URL: https://ruthenia.ru.

118

Славянские древности. Т. 1. С. 156.

119

Славянские древности. Т. 1. С. 317.

120

URL: https://www.kraeved-samara.ru.

121

Полуянов И. Деревенские святцы. URL: https://www.booksite.ru.

122

URL: https://www.kraeved-samara.ru.

123

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1895. № 10. С. 182.

124

Известия по Казанской епархии. 1879. № 1. С. 19.

125

Пензенские епархиальные ведомости. 1885. № 13. С. 10.

126

Пензенские епархиальные ведомости. 1885. № 13. С. 11.

127

Сахаров И. П. Сказания русского народа. С. 747.

128

Мельников-Печерский П. И. В лесах. Кн. 2. М.: Правда, 1976. С.78.

129

Мельников-Печерский П. И. В лесах. Кн. 2. М.: Правда, 1976. С.78.

130

Веселовский А. Н. Гетеризм, побратимство и кумовство в купальной обрядности // Журнал Министерства народного просвещения. 1894. С. 287–319.

131

Поэзия крестьянских праздников. Л.: Советский писатель, 1970. С. 387.

132

URL: http://rusfolklor.ru.

133

URL: http://blog.norma40.ru.

134

URL: http://blog.norma40.ru.

135

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1899. № 21. С. 269.

136

Левшин М. Повесть о занимательных приключениях беглого монаха Яна. М.: Молодая гвардия, 1931. С. 12.

137

Иностранные известия // Русский инвалид. 1859. № 127. С. 2.

138

Благово Д. Д. Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. URL: https://azbyka.ru.

139

А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. URL: http://az.lib.ru.

140

Висковатый П. А. Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова. URL: https://ru.wikisource.org.

141

Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. Вып. 3. М.: Университет. тип., 1838. С. 101–102.

142

Перцова Ю. П. Дневник, 1838–1839. URL: http://az.lib.ru.

143

Достоевский Ф. М. Петербургская летопись.

144

Жадовская Ю. В. В стороне от большого света. URL: http://az.lib.ru.

145

Горький М. В людях.

146

Писемский А. Ф. Старческий грех. Совершенно романтическое приключение. URL: https://ru.m.wikisource.org.

147

Комаров М. История Ваньки Каина со всеми его сысками, розысками и сумасбродною свадьбою.

148

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. URL: https://azbyka.ru.

149

Ушинский К. Д. Собрание сочинений. М. — Л.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1948. Т. 4. С. 79.

150

Бунин И. С. Троица.

151

Артынов А. Я. Село Угодичи.

152

Чередникова М. П. Троицкий обряд «шута хоронить» в Ульяновской области // Живая старина. 2001. № 4. С. 11.

153

Чередникова М. П. Троицкий обряд «шута хоронить» в Ульяновской области // Живая старина. 2001. № 4. С. 10.

154

Чередникова М. П. Троицкий обряд «шута хоронить» в Ульяновской области // Живая старина. 2001. № 4. С. 12.

155

Боронина Е. Г. Троицкий обход дворов в восточном Подмосковье // Живая старина. 2015. № 4. С. 12.

156

Боронина Е. Г. Троицкий обход дворов в восточном Подмосковье // Живая старина. 2015. № 4. С. 13.

157

Боронина Е. Г. Троицкий обход дворов в восточном Подмосковье // Живая старина. 2015. № 4. С. 13.

158

Боронина Е. Г. Троицкий обход дворов в восточном Подмосковье // Живая старина. 2015. № 4. С. 13.

159

Этнография восточных славян. Очерки традиционной культуры. М.: Наука, 1987. С. 65.

160

Этнография восточных славян. Очерки традиционной культуры. М.: Наука, 1987. С. 66.

161

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях.

162

Русские народные песни. Семицкие. Троицкие. Русальные. URL: https://russkay-literatura.ru.

163

Русские народные песни. Семицкие. Троицкие. Русальные. URL: https://russkay-literatura.ru. С. 941.

164

Русские народные песни. Семицкие. Троицкие. Русальные. URL: https://russkay-literatura.ru. С. 942.

165

Русские народные песни. Семицкие. Троицкие. Русальные. URL: https://russkay-literatura.ru. С. 944.

166

Киевские епархиальные ведомости. 1885. № 18. С. 851.

167

Киевские епархиальные ведомости. 1885. № 18. С. 852.

168

Киевские епархиальные ведомости. 1885. № 18. С. 852.

169

Афанасьев А. Н. Мифическая связь понятий: света, зрения, огня, металла, оружия и желчи. М.: Тип. А. Семена, 1854. С. 8.

170

Нарежный В. Т. Два Ивана, или Страсть к тяжбам. М.: В Университет. тип., 1825. С. 17.

171

Полтавские епархиальные ведомости. 1864. № 12. С. 514.

172

Ратшин А. Полное собрание исторических сведений о всех бывших в древности и ныне существующих монастырях и примечательных церквях в России. М.: Университет. тип., 1852. С. 53.

173

Послание игумена Памфила. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru.

174

Коринфский А. А. Иван Купала // Народная Русь. С. 310.

175

Тверские епархиальные ведомости. 1900. № 23. С. 196.

176

Послание игумена Памфила.

177

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 7. СПб.: В Воен. тип. Гл. штаба Его Имп. Величества, 1817. С. 188.

178

Вологодские епархиальные ведомости. 1870. № 1. С. 26.

179

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1896. № 12. С. 223.

180

Воронежские епархиальные ведомости. 1885. № 20. С. 729.

181

Тульские епархиальные ведомости. 1879. № 22. С. 288.

182

Даль В. И. Повести, сказки и рассказы / [Соч.] Казака Луганского [псевд.]. СПб.: Гутенбергова тип. Т. 4. С. 312.

183

Алексеев А. Канун Иванова дня // Русский инвалид. 1860. № 89. С. 3.

184

Нижегородские епархиальные ведомости. 1865. № 21. С. 827.

185

Тобольские епархиальные ведомости. 1888. № 15/16. С. 309.

186

Кишиневские епархиальные ведомости. 1893. № 17. С. 573.

187

Полтавские епархиальные ведомости. 1864. № 12. С. 512.

188

Коринфский А. А. Иван Купала.

189

Ломоносов М. В. Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года / Сочиненная Михайлом Ломоносовым, статским советником, профессором химии и членом Санкт-Петербургской Императорской и Королевской шведской академии наук. СПб.: При Имп. Акад. наук, 1766. С. 99.

190

Познанский Н. Ф. Заговоры: опыт исследования происхождения и развития заговорных формул / ст., прим. Ф. С. Капицы. М.: Индрик, 1995. URL: https://feb-web.ru.

191

Топорков А. Л. Русский эротический фольклор. М.: Ладомир, 1995. С. 250.

192

Толстой А. К. Князь Серебряный.

193

Мельников-Печерский П. И. В лесах. Кн. 2.

194

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1896. № 12. С. 221.

195

Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1896. № 12. С. 221.

196

Бурцев А. Е. Народный быт великого Севера: его нравы, обычаи, предания, предсказания, предрассудки, притчи, пословицы, присловия, прибаутки, перегудки, припевы, сказки, присказки, песни, скороговорки, загадки, счеты, задачи, заговоры и заклинания: в 3 т. СПб.: Тип. И. Ефрона, 1826–1917. Т. 2. С. 386.

197

Галахов А. Д. История русской словесности, древней и новой. М.: В. В. Думнов, 1894. Т. 1. С. 14–15.

198

Справочный энциклопедический словарь. СПб.: Изд. К. Крайя, 1847–1855. Т. 6. С. 965.

199

Кротков Е. А., Солодовникова Н. В. Взаимосвязь русских и украинских народных традиций на Белгородчине (на примере обрядов весенне-летнего цикла) // Общественные науки. 2007. № 2. С. 10.

200

Русский праздник. Праздники и обряды народного земледельческого календаря: ил. энцикл. / [О. Г. Баранова и др.; авт. предисл. и науч. ред. И. И. Шангина]. СПб.: Искусство-СПБ., 2001. С. 443.

201

Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. С. 253.

202

Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX в. Л.: Наука, 1988. С. 178.

203

Пашина О. А. Календарно-песенный цикл у восточных славян. С. 80.

204

Андреева О. Н. Дожиночные обряды в системе традиционной культуры восточных славян: этнолингвистические компоненты в аспекте семиотического анализа. URL: https://cyberleninka.ru.

205

Соболев А. Н. Детские игры и песни. Владимир: Тип. Губ. правл., 1915. С. 43.

206

Коринфский А. А. Народная Русь.

207

Коринфский А. А. Народная Русь.

208

Коринфский А. А. Народная Русь.

209

Коринфский А. А. Народная Русь.

210

Даль В. И. Пословицы русского народа. URL: https://vdahl.ru.

211

Даль В. И. Пословицы русского народа. URL: https://vdahl.ru.

212

Степанов Н. П. Народные праздники на святой Руси. СПб.: Паровая тип. М. М. Розеноер, 1899. С. 133.

213

Степанов Н. П. Народные праздники на святой Руси. СПб.: Паровая тип. М. М. Розеноер, 1899. С. 131.

214

Славянские древности. Т. 4. С. 127.

215

Селиванов В. В. Год русского земледельца. Рязань: Тип. Губ. правл., 1887. С. 113.

216

URL: https://www.culture.ru.

217

URL: https://www.culture.ru. С. 123.

218

Славянские древности. Т. 2. М.: Международные отношения, 2009. С. 329.

219

Славянские древности. Т. 4. С. 589.

220

Пашина О. А. Календарно-песенный цикл у восточных славян. C. 184.

221

Пашина О. А. Календарно-песенный цикл у восточных славян. С. 186.

222

Виноградова Л. Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян: генезис и типология колядования. М.: Наука, 1982. С. 202.

223

Вегетарианская кухня: наставление к приготовлению более 800 блюд, хлебов и напитков для безубойного питания со вступ. ст. о значении вегетарианства и с прил. расписания обедов трех разрядов на две недели / сост. по иностр. и рус. источникам. М.: Посредник, 1894. С. 113.

224

Пашина О. А. Календарно-песенный цикл у восточных славян. C. 187.

225

Новейшая поварская книга: наставление к приготовлению более 400 обедов, питательных, вкусных и здоровых: скоромный, постный и вегетарианский стол. М.: Торг. дом «Е. Коновалов и К°», 1909. С. 175.

226

Селиванов В. И. Год русского земледельца. С. 125.

227

Добровольская В. Е. Зимнее обрядовое печенье Муромского района Владимирской области // Живая старина. 2005. № 1. С. 25.

228

Добровольская В. Е. Зимнее обрядовое печенье Муромского района Владимирской области // Живая старина. 2005. № 1. С. 25.

229

Добровольская В. Е. Зимнее обрядовое печенье Муромского района Владимирской области // Живая старина. 2005. № 1. С. 25.

230

Коринфский А. А. Народная Русь.

231

Селиванов В. В. Год русского земледельца. С. 125.

232

Юрчук Л. А. Обходы «со звездой» в контексте святочной обрядности Псково-Печорского Обозерья и Великоречья // Ученые записки Новгородского государственного университета. 2023. № 4 (49). С. 382–386.

233

Мадлевская Е. Л. Славление Христа. URL: https://web.archive.org.

234

Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб.: ПОЛИСЕТ, 1994. С. 265–266.

235

Можаровский А. Отголоски старины и народности: собрание очерков и заметок из периодических изданий. Тамбов: Типолитография Н. И. Бердоносова и Ф. Я. Пригорина, 1903. С. 60.

236

Можаровский А. Отголоски старины и народности: собрание очерков и заметок из периодических изданий. Тамбов: Типолитография Н. И. Бердоносова и Ф. Я. Пригорина, 1903. С. 60.

237

Обрядовая поэзия Пинежья. Материалы фольклорных экспедиций МГУ в Пинежский район Архангельской области (1970–1972 гг.). М.: Изд-во Моск. ун-та, 1980. С. 22.

238

Морозов И. А. Святка и масленица. М.: Российский этнограф: этнологический альманах, 1993. URL: https://www.booksite.ru.

239

Овсянников В. Корни и кроны. Фрагменты истории Сибири в лицах одного сибирского рода (документальное историко-генеалогическое исследование). URL: https://www.litres.ru/book/viktor-ovsyannikov/korni-i-krony-fragmenty-istorii-sibiri-v-licah-odnogo-s-40488956/.

240

Соловьев-Несмелов Н. А. Первый день Рождества: картинки с Поволжья. СПб.: Училищ. совет при Святейшем синоде, 1908. С. 14.

241

Соловьев-Несмелов Н. А. Первый день Рождества: картинки с Поволжья. СПб.: Училищ. совет при Святейшем синоде, 1908. С. 16.

242

Мадлевская Е. Л. Славление Христа.

243

Риттер А. А. Отзвуки минувшего. Очерки, рассказы и воспоминания. М.: Тип. В. В. Чичерина, 1892. С. 77.

244

Славянские древности. Т. 4. С. 523.

245

Селиванов В. В. Год русского земледельца. С. 126.

246

Славянские древности. Т. 4. С. 524.

247

Славянские древности. Т. 4. С. 524.

248

Селиванов В. В. Год русского земледельца. С. 127.

249

Лобкова Г. В. «Сдоблялисе на Святки кудесам». С. 40.

250

Манасеина Н. И. Марфинькины Святки и другие рассказы. СПб.: Тропинка, 1913. С. 26.

251

Тихонов В. А. Дело о маске; Рекорд: избр. рассказы: повесть: рассказ. СПб.: Журн. «Пробуждение», 1913. С. 17.

252

Риттер А. А. Отзвуки минувшего. С. 79.

253

Копаневич И. К. Рождественские Святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков: Тип. Губ. правл., 1896. С. 17.

254

Нефедов Ф. Д. Очерки и рассказы. М.: В. М. Лавров и В. А. Федотов, 1878. С. 18.

255

Курские епархиальные ведомости. 1872. № 1. С. 43.

256

Святки. Виноградова Л. Н., Плотникова А. А. // Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5 т. Т. 4 / под общ. ред. Н. И. Толстого; Ин-т славяноведения РАН. М.: Междунар. отношения, 2009. С. 584–589.

257

Святочные игрища Белозерья (Колядки. Подблюдные песни) / сост. М. В. Алексеева, И. В. Парадовская; Вологод. обл. науч. — метод. центр, Санкт-Петербург. гос. консерватория им. Н. А. Римского-Корсакого. Вологда: ОНМЦ народного творчества, 1996. С. 20.

258

Святочные игрища Белозерья (Колядки. Подблюдные песни) / сост. М. В. Алексеева, И. В. Парадовская; Вологод. обл. науч. — метод. центр, Санкт-Петербург. гос. консерватория им. Н. А. Римского-Корсакого. Вологда: ОНМЦ народного творчества, 1996. С. 20.

259

Виноградова Л. Н. Толковательные модели фольклорных образов и мотивов как прогностических знаков (на материале подблюдных песен). URL: https://cyberleninka.ru.

260

Виноградова Л. Н. Толковательные модели фольклорных образов и мотивов как прогностических знаков (на материале подблюдных песен). URL: https://cyberleninka.ru.

261

Чулков М. Д. Святки.

262

Винарчик Л. М. Южнорусские хороводы — перекресток календаря и свадьбы // Живая старина. 2001. № 2. С. 26.

263

Бестужев-Марлинский А. А. Испытание.

264

Колошин С. Ваш старый знакомый // Москвитянинъ. 1850. № 3. С. 29.

265

Славянские древности. Т. 4. С. 415.

266

Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI–XIX веков: (очерки по истории народных верований). М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1957.

267

Архангельские епархиальные ведомости. 1913. № 10. С. 300.

268

Память прошлого: очерки В. М. Снегирева по истории Суздаля / В. М. Снегирев; авт. — сост.: О. В. Снегирева, Г. Г. Мозгова. М.: Новость, 2008.

269

Селиванов В. В. Год русского земледельца. С. 131.

270

Добровольская В. Е. Зимнее обрядовое печенье Муромского района Владимирской области. С. 25.

271

Шмелев И. С. Лето Господне.

272

Пашина О. А. Календарно-песенный цикл у восточных славян. С. 186.

273

Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997. С. 163.

274

Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997. С. 166.

275

Белкин А. А. Русские скоморохи. URL: https://bibliotekar.ru.

276

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов. Л.: Лениздат, 1991. С. 8.

277

Даль В. И. Пословицы русского народа — Месяцеслов. URL: https://azbyka.ru.

278

Даль В. И. Пословицы русского народа — Месяцеслов. URL: https://azbyka.ru.

Content

Екатерина Мокрушева
Славянское колесо года. Похороны мух, весенние заклички и золовкины посиделки

Информация от издательства

Введение

Весенние праздники

Масленица

Благовещение

Весенние заклички

Чистый четверг

Пасха

Фомина неделя

Юрьев день

Вознесение

Летние праздники

Семик

Троица

«Поганский обычай»: Иван Купала

Петров день

Осенние праздники

Обжинки

Осенины

Похороны мух

Покров

Кузьма и Демьян

Зимние праздники

Рождество и Святки

Святой Василий и Новый год

Крещение

Эротические аспекты праздников

Заключение

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания