Деньги не пахнут 7

Глава 1

Как только эфир Сергея Платонова закончился, в сети взорвалась лавина заголовков:

"Шок: цены на ботокс вырастут в шесть раз!"

"Кризис красоты на горизонте? Стоимость процедур поднимается с 300 до 1800 долларов!"

"Война за покупку Allergan: переворот в мире эстетической медицины!"

Обычно такие новости о слияниях и поглощениях занимали скромное место где-нибудь в глубине экономических колонок. К тому же повышение цены было всего лишь возможным сценарием, если сделка состоится, а не реальностью сегодняшнего дня.

Но сочетание привычного, вросшего в повседневную жизнь слова "ботокс" и ошеломляющего "рост в шесть раз" оказалось взрывоопасным. Новость мгновенно заполонила ленты СМИ, перекинулась в соцсети, на форумы, в блоги – словно искра попала в сухую траву.

– Шесть раз… Это ж девять тысяч в год! Придётся выбирать – квартира или гладкий лоб.

– Значит, теперь ботокс только для богатых, а морщины — новая метка рабочего класса?

– А вообще, можно ли так поднимать цены? Это же чистое безумие!

– "Вэлеант"? Первый раз слышу. Кто они вообще такие?

Если бы речь шла о рядовой корпоративной сделке, новость осталась бы игрушкой для биржевых аналитиков. Но теперь удар пришёлся не по акциям – по лицам и кошелькам миллионов клиентов, по тем, кто регулярно делал инъекции красоты.

Телевещатели, почуяв запах горячей темы, начали штамповать спецвыпуски.

"Взлёт цен на ботокс – законно ли это?"

"Законы, ограничивающие ценовые спекуляции, касаются только жизненно важных товаров во время кризисов и катастроф. А ботокс – вовсе не предмет первой необходимости."

"Фармацевтический рынок всегда жил по своим правилам. Исследования стоят дорого, поэтому производители считают высокие цены естественными. По сути, потолка стоимости лекарств просто не существует."

Тем временем в инвестиционной компании "Маверик" собралась команда, ответственная за покупку Allergan.

– Внимание СМИ превзошло все прогнозы, – с тревогой сообщил руководитель проекта. – И похоже, шум не стихнет.

Акман сидел, глядя сквозь стол, ледяным тоном спросил:

– Как отреагировали акционеры?

– Акции слегка колеблются, без резких скачков.

– А участие в тендере?

Срок подачи заявок истекал через тридцать дней. До конца оставалось двадцать. За это время нужно было собрать 41% акций, чтобы получить контроль над компанией.

– Пока только пятнадцать процентов, – ответил аналитик.

Показатель невелик, но в таких сделках решения обычно принимаются в последний момент, так что всё ещё могло сложиться.

Однако опасность таилась не в цифрах.

– Кто бы мог подумать, что он ударит именно так…, – кто-то выдохнул. – Этот человек непредсказуем.

Все ожидали, что Платонов будет бить по структуре бизнеса "Вэлеанта". Но вытащить карту "повышения цен на ботокс"? Это был мастерский ход.

– Хитер, как всегда, – тихо произнёс Акман.

Угол его рта дрогнул, и холодная улыбка прорезала лицо. Он понимал: вместо скучных финансовых графиков и отчётов Платонов заговорил о том, что чувствуют люди, о том, что больно.

Запах медиашторма уже витал в воздухе – едкий, острый, как озон перед грозой.

– Что будем отвечать? – спросил кто-то из команды.

Все взгляды повернулись к Акману. Через два часа ему предстояло интервью. Никто не сомневался, что этот вопрос прозвучит первым.

Акман сцепил пальцы, будто взвешивая слова.

– Отрицать нельзя, – произнёс он наконец. – Повышение цен – часть нашей стратегии.

Повышение цен было не просто решением совета директоров – это была сама суть стратегии успеха "Вэлеанта", её стальной позвоночник. Об этом давно и открыто говорили инвесторам и акционерам, гордясь смелостью и безжалостной логикой.

Отказаться от этого пути под давлением толпы означало бы не спасение, а слабость. Слом хребта перед фальшивым сочувствием.

– Может, сказать что-то вроде "пока рано говорить" или "цены будут расти постепенно"? – осторожно предложил менеджер проекта, ломая пальцы в ожидании.

– Пустые слова, – холодно бросил Акман. – Такие фразы только разозлят людей сильнее.

В воздухе повисло густое, липкое молчание. За окном гудел кондиционер, пахло озоном и горячим пластиком.

А потом Акман вдруг тихо, почти лениво сказал:

– Подготовьте заявление. Опишите преимущества повышения цены на пятьсот процентов. Сделайте упор на рост доходности и повышение прибыльности.

Менеджер не сразу понял, что услышал.

– Простите… вы хотите подчеркнуть плюсы?

Слова казались безумием. Любой пиарщик сказал бы, что такое признание – самоубийство в прямом эфире. Это ведь всё равно что подлить масла в пламя общественного гнева.

Но Акман только усмехнулся.

– Судьи в этой игре не публика.

Тон, ледяной и спокойный, пронзил комнату. Понимание пришло быстро. Руководитель проекта кивнул, медленно, с выражением, будто перед ним раскрыли тайный код.

– Значит, сейчас главное – тендерное предложение, а не народная реакция.

– Именно.

Приоритет был один – завершить поглощение Allergan. Оскорблённые клиенты могли подождать. Массовое недовольство – шум за окном.

С этой точки зрения всё происходящее выглядело не угрозой, а возможностью.

Акман расслабленно откинулся в кресле, пальцы легли на подлокотники, взгляд потеплел, но в уголках глаз мелькнул блеск стали.

– Он путает шоу популярности с голосованием акционеров. Ошибка новичка.

Сергей Платонов привык побеждать, играя на публику. Его громкие разоблачения, его обаяние, его показная искренность приносили успех, когда всё решала толпа.

Но теперь ставки были иными. Здесь не аплодисменты определяли исход, а холодные цифры на бирже.

– Война акционеров – это совсем другая арена. И он этого пока не понял.

На кону стояла не репутация – судьба целой компании. И только те, кто владел акциями, имели право решать её исход. Люди внизу могли шуметь сколько угодно, но реальный голос принадлежал тем, кто сидел наверху.

Акман знал это лучше любого другого.И потому, чуть склонив голову, позволил себе улыбнуться – тонко, как хищник перед нападением.

– Ошибку противника нужно использовать до конца.

***

Через два часа в телестудии стоял сухой запах прожекторов и расплавленного грима. Свет ударял в лицо ослепительно, в ушах тихо шуршал микрофон.

– Вокруг "Вэлеанта" не утихает скандал, – начал ведущий. – Компания обвиняется в жадности и эксплуатации клиентов. Что скажете на это, мистер Акман?

Ответ прозвучал спокойно, без дрожи, словно каждое слово было заранее отполировано до блеска.

– Заявление Сергея Платонова о "повышении на пятьсот процентов" – не что иное, как попытка напугать публику.

– То есть повышение не произойдёт?

– Произойдёт, – мягко усмехнулся он. – Но контекст утаён. Сегодняшняя цена на ботокс занижена до абсурда. Мы лишь возвращаем продукту его настоящую стоимость.

– Вы хотите сказать, что всё это время цены были неправильными?

Вопрос повис в воздухе, как щелчок затвора. На мгновение студию наполнила звенящая тишина, а затем Акман чуть кивнул – будто признавая, что именно в этом и заключается его сила.

Акман медленно кивнул, будто подтверждая самому себе очевидную истину.

– Именно так. "Аллерган" слишком долго держал цены на ботокс на искусственно низком уровне, гонясь за долей рынка. В итоге обесценил собственный главный актив. Это не стратегия – это провал управления.

В студии повисла короткая пауза, только микрофоны тихо ловили шорох его дыхания. Затем взгляд Акмана поднялся прямо в объектив камеры – спокойный, уверенный, как у человека, который уже знает исход битвы.

– Корректировка цен приведёт к росту годовой выручки на триста процентов, – произнёс он ровно, без намёка на сомнение. – Показатели EBITDA поднимутся более чем вдвое, а стоимость акций увеличится как минимум на двадцать процентов.

– Но ведь это означает, что прибыль ставится выше интересов потребителей? – уточнил ведущий.

– Не вижу ничего предосудительного в восстановлении справедливой цены, – ответил Акман, чуть склонив голову. – Прежние скидки были нелогичны и разрушительны. Да, недовольство людей понятно, но стоит взглянуть на это с другой стороны. Та модель была ненормальна и нежизнеспособна.

Его слова легли в эфир тяжёлым, уверенным ритмом, и рынок отозвался мгновенно.

Акции "Аллерган" подскочили на двенадцать процентов. Участие в тендерном предложении выросло до двадцати двух. Телетайпы гудели, аналитики лихорадочно обновляли графики, воздух пропитался возбуждением, похожим на запах озона перед грозой.

– "Инфинити" и "Кэпитал Рисёрч Груп" запросили встречу, – доложил помощник.

Двое крупнейших акционеров захотели поговорить лично. Интерес такого уровня почти наверняка означал готовность участвовать в сделке. Если темп сохранится ещё две недели – "Аллерган" будет повержен.

Но вместе с ростом акций пришла и буря. Сеть взорвалась гневом.

– Триста долларов за укол – мало? Это бред!

– Теперь ботокс только для богачей? Отлично, морщины – новый символ рабочего класса!

– Пусть мечтают. Поднимут цены – уйдём к другим.

– Есть аналоги? Делитесь отзывами!

– Надо успеть записаться, пока не поздно!

Ленты заполнили возмущённые комментарии, и салоны красоты захлестнула паника: телефоны разрывались, мастера едва успевали принимать клиентов, запах спирта и кремов стоял в воздухе, как предвестие шторма.

– Он, конечно, всё это просчитал, – пробормотал менеджер "Маверика", глядя на мониторы. – Сейчас появится и заявит, что если "Вэлеант" поглотит "Аллерган", то клиенты отвернутся, бренд рухнет. Всё шло к этому с самого начала.

Акман, однако, оставался неподвижен. Взгляд холодный, пальцы медленно перебирают бумаги на столе.

– Данные готовы?

– Полностью.

На его стороне уже лежало оружие – цифры и факты, острые, как лезвие. Ботокс изначально считался элитным продуктом, а его аудитория – состоятельные клиенты, не склонные менять привычки из-за цены. Даже если аналоги появятся, доверие к бренду и репутация качества сыграют решающую роль.

Главное – не завоевать толпу, а убедить акционеров. Их решения стоили миллиардов. Шум за окном не имел значения.

Акман ждал. С точными, до десятых, расчётами в руках, со скрупулёзно выверенной речью, с уверенностью хищника, почуявшего кровь.

Прошёл день. Потом другой. Платонов не появлялся. Ни в эфире, ни в газетах, ни в соцсетях – исчез, словно растворился.

– Наверное, обдумывает новую стратегию, – предположили аналитики.

Фонд Платонова был моложе шести месяцев, и, возможно, столь дерзкий ход Акмана выбил его из колеи. Но сам Акман не верил в такую простоту. Сергей Платонов не относился к тем, кто отступает без боя.

На рассвете третьего дня тишину кабинета прорезал звонок. Резкий, тревожный, будто где-то треснула натянутая струна. На экране вспыхнул номер менеджера проекта.

Он звонил взволнованно и без промедления. Что-то начиналось.

Акман резко повернул голову на звук входящего уведомления и мгновенно включил телевизор. На экране мелькали знакомые логотипы деловых каналов — CNBC, Bloomberg, Fox Business, – но Сергея Платонова там не было. Лоб Акмана прорезала морщина.

– Какой канал? – бросил он через плечо.

Ответ последовал почти сразу: "Это… "Доброе утро, Америка"."

На лице Акмана тут же застыло каменное выражение. Самая рейтинговая утренняя передача в США – не площадка для инвесторов, а для простых зрителей, домохозяек, офисных работников, тех, кто пьёт кофе перед выходом на работу. Сергей Платонов сделал осознанный выбор.

Не деловой канал. Не Уолл-стрит. Народное шоу.

Акман тихо выдохнул, чувствуя, как холодная тревога разливается по груди.

"Он снова обращается к толпе… Не к акционерам. Что он задумал?"

***

В студии телеканала ABC стоял лёгкий запах грима, горячего света и кофе из-за кулис. Камеры гудели, прожекторы обжигали кожу мягким жаром. Ведущие, всегда улыбающиеся, шагнули навстречу.

– Шон! Давно не виделись!

– Не так уж и давно, – с лёгкой усмешкой ответил Сергей. – Всего дважды за полгода.

– Но каждый раз ты оказываешься в самом эпицентре громких историй… и теперь, кажется, настала очередь Ботокса?

Смех в студии. Камеры плавно наезжают, звукорежиссёр даёт сигнал, зажёгшийся красный индикатор "ON AIR" отражается в металлических частях декораций.

Передача начиналась, как всегда, легко, в духе утреннего оптимизма. Но за этим легкомысленным настроем Сергей ощущал холодную сталь задачи: добиться не доверия инвесторов, а внимания всей страны. Сделать скандал с ценами на Ботокс предметом общественного разговора.

И "Доброе утро, Америка" идеально подходило для этого. Миллионы зрителей, чашки кофе, телевизор в углу кухни – вот где должно было вспыхнуть первое пламя.

– Но, согласитесь, – сказала ведущая с мягкой улыбкой, – компании ведь существуют ради прибыли. Это не благотворительные организации, верно?

Она говорила спокойно, но в словах чувствовалась осторожность – та самая притворная нейтральность, чтобы не обидеть ни одну сторону.

Сергей ответил ровно, уверенно, без нажима, но так, чтобы каждое слово врезалось в эфир, как удар молотка:

– Прибыль – естественная цель любого бизнеса. Но есть черта. Валлиант эту черту переступил. Когда решения компании вредят людям и угрожают общественной безопасности, нельзя делать вид, что ничего не происходит.

– Общественной безопасности? – переспросила ведущая, слегка приподняв бровь. – Разве это не преувеличение? Ботокс ведь не жизненно необходим. От пары лишних морщин никто не умрёт.

Именно в этом и заключалась проблема.

Ботокс воспринимался как роскошь, не как лекарство. Люди не видели в нём ничего нужного, ничего близкого себе. Как можно пожалеть тех, кто платит за гладкую кожу?

Логика проста: "Подорожало? Ну и не покупай".

Но Сергей знал: эта история не про морщины. Это лишь искра.

Любой пожар начинается с крошечного уголька. Стоит подбросить немного масла – и пламя взметнётся выше крыш. Маленькая вспышка может обернуться бурей, если её подпитывать правильно.

Сейчас огонь уже горел.

Оставалось одно – продолжать подливать масло. Пока всё не охватит жар.

***

Семь утра. В стеклянном здании штаб-квартиры "Парето Инновейшн" царила необычная тишина. В этот час обычно по офису гулко разносились голоса аналитиков, шелестели распечатки, щёлкали клавиши ноутбуков, а в переговорной кипело обсуждение графиков и диаграмм. Но сегодня воздух был иным – напряжённым, наполненным едва сдерживаемым возбуждением, как перед грозой.

Сотрудники пришли ещё на рассвете, заблаговременно провели планёрку и теперь толпились перед огромным телевизором в центре опенспейса. Экран отражался в линзах очков, в чашках с остывшим кофе, в полированных поверхностях столов. Все ждали только одного.

Генеральный директор компании, Сергей Платонов, должен был появиться в прямом эфире.

– Началось! – крикнул кто-то, и весь зал мигом ожил. Люди вскочили со своих мест, сгрудились поближе, кто-то поставил ногу на кресло, чтобы видеть лучше.

На самом деле ожидание было не только из уважения к руководителю. В воздухе витало предвкушение другого рода – азартное, с перчинкой скандала.

– Интересно, какую чушь он выкинет в этот раз? – усмехнулся один из трейдеров.

– Тихо! – засмеялся другой. – С ним никогда не бывает скучно.

Всё началось с шуточного пари, но превратилось в целую офисную традицию: угадай, какое безумное заявление Платонов сделает на этот раз. После его прошлых интервью, когда он разоблачал "Эпикуру" или вывел на чистую воду "Теранос", ставки выросли до небес. Теперь все ждали очередного грома.

Но повышение цен на Ботокс? Как из этого можно сделать бурю?

Гонсалес, организатор этой мини-лотереи, повысил градус: десять тысяч долларов победителю.

– Последний шанс! – прокричал Лентон, хлопнув в ладоши. – Кто ещё не сделал ставку?

Руки взлетали одна за другой.

– Он скажет, что Ботокс – жизненно важное лекарство! Что им лечат детей с полиомиелитом и что это наш моральный долг!

– Нет, заявит, что через десять лет всем понадобится Ботокс, даже тебе, и потому это общее дело!

– А может, скажет, что цена взлетит до двадцати тысяч за курс!

Толпа захохотала. Гонсалес поднял ладонь.

– Всё. Время вышло.

В комнате сразу стихло. На экране появился Платонов – ровная осанка, лёгкая улыбка, уверенный взгляд. Ведущие "Доброго утра, Америка" поприветствовали его, и разговор сразу перешёл к главной теме.

– Повышение цен на Ботокс угрожает общественной безопасности? – переспросила ведущая, едва заметно улыбаясь. – Разве не слишком громкое заявление?

Платонов чуть склонил голову, голос звучал спокойно, но каждая фраза ложилась на слух, как гвоздь в доску:

– Ботокс известен как косметическое средство, но почти половина его применения – медицинская. Им лечат хронические мигрени, спазмы лицевых мышц, последствия ДЦП и рассеянного склероза. Если цена взлетит, тысячи пациентов останутся без лечения.

– Попал! – радостно выкрикнул один из трейдеров.

– Рано радуешься, – хмыкнул Гонсалес, не сводя глаз с экрана.

Действительно, эффект пока не напоминал прошлые инфопожары.

– Но ведь есть заменители? – спросила ведущая. – Хотя бы для мигрени?

Платонов кивнул:

– Есть. Но куда страшнее ситуация с лекарствами, у которых нет аналогов. Например, средство от болезни Вильсона, права на которое выкупила "Валлиант". Раньше оно стоило шестьсот семьдесят пять долларов в месяц. Сейчас – свыше двадцати тысяч.

– Двадцать тысяч?! – ахнула ведущая.

– Есть! – вскрикнул другой трейдер, вскинув кулак. – Он сказал "двадцать тысяч"! До доллара угадал!

Но Гонсалес только покачал головой и рассмеялся.

– Не засчитывается, – сказал он. – Ты ставил на Ботокс, а не на болезнь Вильсона.

Офис снова наполнился смехом и гулом голосов. На экране между тем Сергей Платонов продолжал говорить – спокойно, но так, что его слова пробивали шум и трещали, будто искры под ветром. Огонь уже зажёгся. И теперь оставалось только ждать, пока пламя разрастётся.

Речь шла уже не о Ботоксе. Всё внимание было приковано к другому лекарству – препарату от болезни Вильсона.

На экране Сергей Платонов говорил ровно, но с каждым словом в его голосе нарастала сталь.

– Без Ботокса никто не умрёт. А вот больные Вильсоном – да. Это лекарство необходимо, чтобы жить. И то, что делает компания "Валлиант", можно назвать одним словом – вымогательство. "Плати, если хочешь дышать" – вот их настоящий лозунг.

В студии повисла пауза. Один из ведущих неловко усмехнулся:

– Ну… звучит жёстко.

Платонов лишь слегка кивнул:

– Компании вправе зарабатывать. Это естественно. Но есть черта, за которую нельзя переступать. Одно дело – продавать воду. Совсем другое – выжимать последние копейки из умирающих в пустыне.

– Неужели всё так серьёзно? – тихо переспросила ведущая.

Тон его был безупречно спокоен, но каждое слово било по нервам. Он не просто обвинял корпорацию в жадности – рисовал перед зрителями образ чудовищной машины, зарабатывающей на человеческих страданиях.

Потом он чуть улыбнулся, будто сам себе:

– Может, прозвучало чересчур резко. Прошу прощения. Но суть от этого не меняется.

Ведущие поспешили вернуть разговор к привычной теме, к Ботоксу, к легкому гламурному контексту.

– Но ведь случай с Ботоксом всё же другой, правда?

Платонов кивнул, глядя прямо в камеру:

– Разумеется, другой. Но важно понимать мотив "Валлианта". Зачем им нужен "Аллерган, производитель Ботокса?

– Мотив? – переспросил ведущий.

– Компания покупает два типа активов. Одни приносят стабильную прибыль. Другие – дают возможность взвинтить цены и сорвать куш. "Аллерган" – это первый тип. Постоянный поток денег. Его можно использовать, чтобы скупать второй тип – лекарства, которые невозможно заменить. Препараты, без которых больные не выживут. Их можно оценивать как угодно – у покупателей всё равно нет выбора.

Сергей опустил взгляд, чуть усмехнулся – устало, горько, будто сам себе, – а потом снова поднял глаза.

–Вот почему "Аллерган" против этой сделки. Никто не хочет, чтобы его продукты стали инструментом для обогащения за счёт чужой боли. Если сделка состоится, деньги от Ботокса будут питать ту самую систему, которая губит пациентов с редкими заболеваниями. И ни один потребитель не поддержит это, если узнает правду.

Когда эфир прервался на рекламу, в офисе "Парето Инновейшн" повисла плотная, почти осязаемая тишина. Только где-то в углу щёлкнул выключатель кофемашины, и воздух наполнился слабым запахом жжёных зёрен.

Первым нарушил молчание Гонсалес:

– Победителей нет.

– Ну, это справедливо, – отозвался кто-то, пожав плечами.

Все молча кивнули. Ни один из участников пари не предсказал такого поворота. Платонов не просто ударил по "Валлианту" – он выставил их как преступный синдикат, а Ботокс превратил в символ их "чёрной кассы".

– Но сработает ли это? – осторожно спросил трейдер у стены. – Или всё же перебор?

Вопрос повис в воздухе, а Гонсалес, не спеша сделать глоток кофе, вдруг улыбнулся.

– Двадцать тысяч долларов, – сказал он тихо.

В зале пронеслось шёпотом:

– Не может быть…

– Новый раунд, – добавил Гонсалес.

И в ту же секунду глаза сотрудников засверкали азартом. В воздухе запахло не только кофе, но и предвкушением новой игры. Пари начиналось снова.

***

Общественная реакция на выступление Сергея Платонова оказалась неоднозначной.

– Да они просто подонки.

– Двадцать тысяч в месяц за лекарство? Это же безумие.

– Он, конечно, перегнул палку… но всё же…

Большинство сходились во мнении: наживаться на лекарствах от редких болезней – подло. Но говорили об этом как о чьей-то чужой беде. Словно дело касалось не живых людей, а далёких теней на экране.

Однако одна группа восприняла новость иначе – куда горячее. Те, кто пользовался ботоксом.

– Не думал, что компания окажется настолько гнилой.

– Всегда казалось, что они просто жадные, повышают цену ради прибыли. А выходит, людей за деньги держат? Это преступление.

– Неудивительно, что "Касатка" следил за ними.

Но и в их негодовании была доля корысти. Каждый понимал: если "Валиант" скупит ботокс, цена взлетит в шесть раз. Поэтому им хотелось одного – чтобы сделка провалилась.

Они давно возмущались: "Повышать цену на ботокс на пятьсот процентов – безнравственно!" – но их возмущение неизменно тонуло в равнодушии.

Ответ был один и тот же:

– Тогда просто не пользуйтесь.

Злость тех, кто напрямую зависел от препарата, считалась мелочной прихотью. Людям со стороны было не понять – пока Сергей Платонов не подбросил в это костер недовольства горючего.

Горючего под названием "идея".

Когда раздражение получает оправдание, оно превращается в гнев. А идея, которую дал Платонов, придала этому гневу моральный облик.

Голоса пользователей ботокса зазвучали громче, резче, увереннее:

– Такую компанию нельзя отпускать безнаказанной! Нужно действовать!

– Молчали, когда они купили лекарство от болезни Вильсона – ведь не мы больные.

– Молчали, когда добрались до ботокса – ведь не мы пользователи.

– Если так пойдёт и дальше, ботокс станет новым "кровавым бриллиантом"!

Прежде им не было дела до тех, кто страдал от редких болезней. В лучшем случае говорили: "Жаль людей", – и шли дальше. Но теперь всё изменилось.

"Валиант" нужно было остановить. Во имя больных – и, если честно, ради собственного кошелька.

– "Валиант" наживается на человеческих жизнях!

– Покупая их товары, вы становитесь соучастниками чужих страданий!

И всё это происходило в эпоху, когда само понятие "этичное потребление" становилось модой. Мир переходил на экологичные продукты, поддерживал честную торговлю, выбирал компании с совестью. А тех, кто строил бизнес на обмане и боли, бойкотировали без пощады.

Воздух общественного мнения дрожал, как перед грозой. И где-то глубоко под этим гулом рождалось новое – то, что могло смести даже такую махину, как "Валиант".

В тот день ленты соцсетей будто вспыхнули от одной искры – список продукции компании "Валиант" разошёлся по интернету с пугающей скоростью.

Гул недовольства нарастал, словно волна перед штормом.

– Больше ни копейки "Валианту"!

– Подождите… "Bausch + Lomb" тоже их марка?

– А "Juvederm" – тот самый филлер?

– Деньги, потраченные на глаза и кожу, – это, выходит, слёзы людей, болеющих редкими недугами?

Так, из слов и возмущений, стал вырастать бойкот. В воздухе уже чувствовалось напряжение – сухое, электрическое, как перед грозой.

Тем временем, в офисе Акмана, где царил выверенный порядок и запах свежесваренного кофе, собрались аналитики. На стене тихо щёлкали графики.

– Пока шумят лишь немногие, – сказал начальник портфеля, мерно постукивая ручкой по столу. – Но стоит этому выйти наружу – и начнётся пожар.

Голос его дрожал от скрытого беспокойства. Искра пока мала, но ветер сетевых эмоций умеет раздувать даже сплетню до уровня катастрофы.

Последние годы рынок уже видел, как под натиском общественного гнева рушились компании. После трагедии в Бангладеш против "быстрой моды" поднялась волна возмущения; бренды, донатившие анти-ЛГБТ организациям, бойкотировали по всему миру. Даже израильская продукция попадала под лозунги движения BDS – "Не покупай! Не поддерживай!"

Теперь "Валиант" стоял в том же ряду. Слово "этика" стало модным товаром, и каждая покупка обретала моральный вес.

– Если продолжим прежнюю стратегию, нас просто разорвут, – произнёс один из советников, глядя на Акмана поверх очков.

До этого компания гордилась своей прямолинейностью – "максимизация прибыли во имя акционеров". Сухой, безжалостный лозунг, не терпящий возражений. Но теперь, когда общество всё громче говорило о совести и справедливости, такой девиз звучал как признание в алчности.

– Нужно подготовить заявление, – коротко бросил помощник.

– Похоже, да, – ответил Акман, морщась.

В воздухе висел привкус железа – вкус тревоги, знакомый тем, кто чувствует, как земля уходит из-под ног. Он понимал: война мнений началась. Кто первый захватит право голоса, тот и победит.

А пока всё шло к тому, что моральный выпад Сергея Платонова сминал рассудочную риторику "акционерной выгоды", словно хрупкий лист бумаги. Опасность ещё не стала угрозой, но в груди у Акмана поднималось мерзкое ощущение – будто кто-то навязал ему чужую игру, чужие правила.

***

На следующем эфире Акман стоял перед камерой спокойно, без тени смущения. Свет софитов отливал на его лице мягким золотом, голос звучал уверенно, отточенно, как у преподавателя, читающего лекцию.

– Сергей Платонов утверждает, что компания "Валиант" наживается на больных редкими заболеваниями. Это неправда. За исключением лекарства от болезни Вильсона, у нас нет препаратов подобного типа. Основная часть продукции – офтальмология и дерматология.

На другом конце экрана ведущий не отступал:

– Но ведь Платонов говорил, что прибыль от потребительских товаров используется для покупки редких лекарств? Цена на препарат от болезни Вильсона уже была резко поднята. Вы сами тогда оправдывали это заботой о доходности, разве нет?

Акман выдержал паузу. Глаза блеснули ледяным светом.

– Максимизация прибыли не равна эксплуатации. Тогда речь шла о "устойчивости". Если цена слишком низка, производство становится нерентабельным. А значит – исчезают жизненно важные препараты. Это не нажива, это забота о стабильности.

Голос звучал мягче, чем прежде. Раньше он говорил о деньгах как о единственном смысле. Теперь произносил слова "социальная ценность", "ответственность", будто пробуя их вкус на языке.

– Препараты для редких заболеваний редко приносят прибыль. Повышение цены стимулирует новые исследования, привлекает компании, даёт шанс открыть новые лекарства. Это вклад в будущее, в здоровье общества.

– Но что насчёт тех, кто не может позволить себе лечение? – не отставал интервьюер.

– Для этого создана программа Patient Assistance. Часть прибыли идёт на помощь тем, кто не застрахован или не способен оплатить терапию. Кроме того, страховщики тоже участвуют в компенсациях.

Аргументы звучали стройно, логично, будто шестерёнки часов, крутящиеся в идеальном ритме. В финале Акман сделал мягкий вдох и произнёс:

– Если бы "Валиант" действительно наживался на больных, меня бы здесь не было. Всю жизнь помогал социально незащищённым через фонд "Акман Фондейшн", отдал половину состояния на благотворительность. Для меня это не цифры, это убеждение.

Он выстроил щит из благотворительности, будто сияющий панцирь.

А в тени, где-то в другой комнате, перед экраном сидел Сергей Платонов. На лице его играла едва заметная, холодная улыбка.

На секунду экран мигнул, свет от телевизора скользнул по его пальцам.

– Ну что ж, – прошептал он, едва слышно, – пора подлить масла во второй раз…

Глава 2

После выступления Акмана сеть взорвалась, как перегретый котёл. Со всех сторон посыпались комментарии, спор, похожий на гул летнего шторма, заполнил интернет. Кто-то горячо поддерживал Акмана, другие язвили: "Касатка перегнул палку. Если это эксплуатация, тогда виноваты все фармкомпании подряд".

– Чтобы создавать новые лекарства, нужны деньги, – писали одни.

– Акман владеет десятью процентами акций "Валианта". Неужели стал бы инвестировать в откровенное зло? – вторили другие.

Но рядом, почти с тем же жаром, звучали и голоса насмешников:

– Всё свелось к "нам просто нужно больше прибыли", ха-ха.

– Программа поддержки пациентов? То есть помогают только бедным, а средний класс душат в упор?

– Тот, кто хвалится благотворительностью, обычно первый, кого стоит обходить стороной.

Поддержка Акмана держалась на его репутации – годами созданный образ инвестора с принципами, щедрого, решительного, умного. Однако имя Сергея Платонова, за которым тянулась слава разоблачителя "Эпикуры" и "Тераноса", само по себе притягивало к полемике массу внимания.

Никто не выигрывал. Баланс шатался, словно маятник, застывший между двух магнитов.

***

Телевизионные студии тут же почуяли запах крови – острый, металлический, будоражащий. Камеры засверкали, телесуфлёры ожили.

– Битва за "Ботокс" набирает обороты, до завершения тендера осталось всего две недели. Кто выйдет победителем? – вещали ведущие.

– Исход зависит от акционеров. Если сравнивать стороны, Акман давит на разум и выгоду, а Сергей Платонов – на совесть и чувства. Но обычно акционеры голосуют кошельком, а не сердцем.

– То есть у Акмана преимущество?

– Не всё так просто. Есть фактор бойкота, который продвигает Платонов. Если тот вырастет, стоимость бренда "Валианта" рухнет, и акционеры не смогут этого игнорировать."

– Получается, и у Платонова есть шанс?

– Зависит от масштаба. Сейчас активны в основном пользователи "Ботокса" и узкий круг сторонников "этичного потребления". Они шумные, но не многочисленные – меньше десяти процентов населения. Этого мало, чтобы напугать инвесторов.

Если перевести всё на язык цифр, картина выходила проста: Расширится бойкот – победа за Платоновым. Останется всё как есть – триумф достанется Акману.

***

В кабинете совета директоров "Аллергана" воздух был густой, с привкусом кофе и усталости. Стеклянные стены отражали напряжённые лица, а за окном дымились вечерние улицы.

– Присутствие Шона усилило поддержку, – произнёс кто-то, задумчиво крутя ручку, – но исход всё ещё туманен. Нужно искать запасные ходы. С учётом провала сделки с "Саликсоном" нельзя полагаться только на мнение публики.

"Саликсон" когда-то должен был стать козырем – блестящей покупкой, что подняла бы цену самой "Аллерган" и тем самым сделала бы захват "Валиантом" неподъёмным. Но проверка вскрыла фальшивку: фиктивные продажи, накрученные отчёты, складские призраки вместо товара. Пришлось отступить, оставив за спиной запах бумажной гнили.

Они тратили время зря. Но всё это было частью замысла.

Настоящая драма требует напряжения. Без риска и ошибок победа – просто цифра на экране. Зрителю нужно дыхание перед бурей, дрожь ожидания, прежде чем всё обернётся на волосок от гибели.

***

– До окончания тендерного срока осталось две недели, – сказал финансовый директор, – даже если найдём нового кандидата на покупку, сделку не успеть закрыть. Единственный шанс – выиграть время. Юридический запрет, приостановка сделки… возможно, это единственный вариант.

Юридическая война – холодная, вязкая, тянущаяся, как капля масла на воде. Когда-то всё это уже происходило. То же противостояние, те же шахматные партии с судьбой.

– Что скажете? – спросил кто-то у конца стола.

– Поддерживаю, – прозвучал ответ.

Голоса одобрения наполнили зал, напряжение ослабло. Взгляды, которые ещё недавно были настороженными, теперь стали доверчивыми. Совет директоров верил – возможно, впервые за долгое время. Верил, что этот человек способен тянуться с Акманом на равных, не дрогнув.

А где-то за окном уже темнело. Вдалеке рокотал город – как огромная сцена, готовая к следующему акту.

Совещание уже подходило к концу, когда один из членов совета, будто решаясь перейти тонкую грань, осторожно произнёс:

– Медийная стратегия… она останется прежней? Если затишье затянется, не станет ли это… проблемой?

В его голосе не звучало открытого недоверия, скорее – тревога, лёгкое беспокойство от осознания, что шаг за шагом компания шла по канату над пропастью. Время, пожалуй, действительно пришло – пора было переходить к следующему этапу.

– Вернёмся к этому разговору завтра. К ночи ситуация изменится.

– К ночи? – кто-то приподнял брови. – Неужели снова выход на эфир?

– Нет, на этот раз – не лично. Сегодня выступит другой.

– Другой?.. Неужели…

В зале повисло напряжение. Несколько голов синхронно повернулись, в глазах – ожидание, нетерпение.

– Да, – прозвучал ответ. – Господин Айкан согласился выйти в эфир.

Настоящая медийная война требовала зрелища – вспышки, искры, запаха дыма. Айкан подходил идеально: острый на язык, артист по натуре, он знал, как зажечь публику.

– Айкан?! –

– Да ну, правда? –

– Не может быть… Второй раунд? –

К девяти вечера офис гудел, словно улей. Люди сбивались в группы, тянулись к экранам, пахло разогретым кофе и пылью от старых кондиционеров. Гул голосов сливался с треском переключающихся каналов. По ту сторону Уолл-стрит, наверное, царила та же лихорадка: ожидание шоу.

– Он ведь снова нападёт, да? – сказал кто-то, пододвигая стул поближе к монитору.

Год назад словесная дуэль между Айканом и Акманом вокруг Herbalife стала легендой. Никто тогда не щадил ни себя, ни противника. Остальные инвесторы предпочитали играть в джентльменов, говорить об этике и стратегии, но эти двое – плевали на приличия. Они колотили друг друга словами, как молотами, и публика визжала от восторга.

После того боя – год перемирия. Но стоило Акману поддержать Valeant, как Айкан, словно хищник, учуявший кровь, снова вышел на арену. По лицам зрителей скользила предвкушающая улыбка – все ждали, что он скажет, каким ударом начнёт.

Эфир начался. Голос Айкана звучал спокойно, хрипловато, но с жёсткой интонацией, как сталь, гнущаяся под прессом.

– Акман – лицемер.

Коротко, чисто, прямо в цель. А дальше пошёл поток обвинений – точных, хлёстких, с отточенной интонацией старого бойца.

– Он изображал из себя благородного спасителя, разоблачал Herbalife, утверждая, что борется с пирамидой, наживающейся на иммигрантах и бедняках. Говорил, будто защищает людей.

Тогда Акман разыгрывал роль рыцаря справедливости, будто не ради прибыли, а во имя общественного блага. Но теперь…

– С кем он теперь? С Valeant – компанией, что скупает препараты для редких болезней, взвинчивает цены до небес и покупает новые, пока больные гибнут, не дождавшись лечения. Разве это не настоящая пирамида, где заложники – пациенты? Вампир? Нет, хотя бы вампиры не скрываются. Акман – комар, сосущий кровь тайком, под покровом приличий.

– Вот оно! Комар!

Смех и хлопки прокатились по комнате. Пара трейдеров вскочила, кто-то достал банкноты, оказывается, спорили, как именно Айкан его назовёт. Запах пота, кофе и азарта смешался в воздухе. На Уолл-стрит даже шутки делались ставками. Каждый здесь был игроком.

На экране Айкан не замедлял темпа.

– Благотворительность? Зарабатывать на страданиях больных, а потом жертвовать часть наживы – это благородство? Нет, это просто спектакль. Очередная попытка отполировать собственный имидж.

Слова звучали хлестко, с металлическим эхом. Толпа перед экраном то ахала, то смеялась. А в углу, где стоял Сергей Платонов, уголки губ едва заметно приподнялись. Выбор оказался верным – Айкан сыграл роль безупречно.

Акмана можно было бы атаковать и в одиночку, но роль бойца куда лучше подошла Айкану. Для задуманного требовалось не просто резонанс – нужен был настоящий прилив людского интереса, вихрь свежих голосов и лиц.

Бойкот, поднятый несколько дней назад, тянул к себе в основном одних и тех же – принципиальных, шумных, но предсказуемых. Нужна была масса пошире: те, кто приходит не за идеей, а за зрелищем, запахом крови и вкусом горячего скандала.

Если бы сейчас вмешался сам Сергей Платонов, всё бы выглядело как обыкновенная дуэль – "Платонов против Акмана". Но если в игру вступает Айкан – всё превращается в продолжение легендарного шоу:

"Второй сезон великой собачьей драки".

"Старик возвращается за реваншем!"

"Затачивал нож год – и вот, дождался!"

Толпа таких зрителей не заставила себя ждать. Шум, свист, тысячи комментариев – словно стая ворон налетела на одно место, где запахло мясом.

– Говорит о морали, а сам высасывает деньги из пациентов!

– С самого начала было видно, что мерзавец.

– Орал про прозрачность, а сам тайком скупал акции через деривативы!

Поток насмешек и злости обрушился на Акмана. Но радость толпы ещё не значила поддержку. Пока это был просто праздник разрушения – люди наслаждались тем, как рушат чужой пьедестал. Чтобы этот огонь разгорелся в нужную сторону, требовалось добавить масла.

"Подлить ещё немного?" – мелькнула мысль, будто щелчок зажигалки перед новой вспышкой.

***

Как заставить людей стать на свою сторону? Сделать, чтобы полюбили? Нет. Сначала нужно, чтобы возненавидели другого. Ненависть вспыхивает быстрее, чем симпатия. А материал для разжигания этой злости уже лежал под рукой.

Утро встретило запахом мокрой бумаги и шорохом газет, когда на первой полосе развернулось крупное заглавие:

"Allergan подаёт в суд на Акмана и Valeant… Их альянс – инсайдерская торговля".

Выяснилось, что Акман и Valeant тайно скупали долю в компании Allergan. Всё это – до того, как план поглощения стал публичным. Сделка висела где-то между серым и чёрным на шкале закона.

Генеральный директор Allergan, мистер Беккет, выступил перед прессой. В его голосе звенел металл, а вспышки фотокамер вспарывали воздух, словно молнии.

– До публикации плана покупки Акман приобрёл значительный пакет наших акций. Это операция на основе внутренней информации – прямое нарушение правил SEC 10b-5. Незаконная прибыль не может быть оправдана.

Он пытался разжечь возмущение, но вместо огня публика зевнула. Всё звучало слишком высокопарно.

– Этот иск – не просто защита Allergan. Это борьба за справедливость на финансовом рынке. Мы не потерпим подобного поведения и ответим всеми законными средствами.

Благородно, сухо, без искры. А ведь людей зажигает не абстрактная справедливость, а то, что бьёт по их собственному карману.

"Не так это делается…" – подумалось с лёгким раздражением.

Чтобы злость зазвенела в сердцах, нужно было сделать её личной. Чтобы каждый у телевизора ощутил себя обманутым.

Через несколько часов в эфир вышло новое лицо. Камеры щёлкнули, свет ослепил, воздух в студии пахнул раскалённой пластмассой и кофе.

– Когда на рынке появляется новость о слиянии, акции компании-мишени обычно растут. Многие из вас следят за такими новостями, надеясь на небольшой, но честный заработок. Но пока вы сидели с калькулятором и лупой, Акман уже получил информацию напрямую от Valeant и молниеносно начал скупать акции.

Слова легли мягко, но остро, словно нож, скрытый под бархатом. Так делается ненависть – бесшумно, точно и с запахом крови в воздухе.

Толпа мелких инвесторов, людей, что каждое утро начинали с чашки дешёвого кофе и ленты новостей, оказалась идеальной целью. Те, кто следил за цифрами на экране, мечтая урвать кусочек удачи, даже не подозревали, что стали пешками в чужой игре.

На экране вспыхнуло лицо ведущего, его голос звучал спокойно, но под ним дрожал металл:

– И это ещё не всё. Подумайте о тех, кто продал акции Allergan до того, как вспыхнула новость о слиянии. Знали бы они о готовящейся сделке – ни один не расстался бы с бумагами по старой цене.

Кадры сменялись, на экране мелькали графики, пульсирующие зелёными и красными полосами. Шум толпы у мониторов в брокерских конторах напоминал ропот улья. Там, где раньше царила скука, теперь закипали разговоры, воздух пах пылью, перегретым пластиком и кофе из автомата.

– Тогда акции стоили сто двадцать пять долларов, – продолжил ведущий, – а вскоре поднялись до ста шестидесяти шести. Maverick Investments уже получил тридцать три процента прибыли – миллиард двести тридцать миллионов долларов чистыми.

Фраза повисла в воздухе, как удар гонга. Люди, привыкшие считать каждую сотню, ощутили, как в груди зашевелилось что-то горячее и злое.

Зависть – древний, острый запах, узнаваемый сразу.

Что может быть противнее, чем узнать, что сосед купил участок и разбогател? А если участок достался ему незаконно – и не просто сосед, а богач, что играет судьбами, словно фишками?

– Доступ к информации Акман получил не благодаря проницательности, – гремел голос, – а напрямую от главы Valeant. Это и есть инсайдерская торговля. Мог ли простой инвестор, сидя у экрана, получить тот же шанс? Нет. Простому человеку недоступны встречи один на один с генеральным директором.

Камера плавно приближалась. Ведущий смотрел прямо в объектив, словно обращался к каждому зрителю по отдельности.

– Миллиард двести тридцать миллионов. Вот цена того, что доступно лишь одному проценту людей. Остальные девяносто девять платят за их роскошь.

Эти слова сработали, как спичка, брошенная в сухую траву.

– Один процент против девяноста девяти – лозунг, который когда-то гремел на Уолл-стрит, ожил вновь.

– Жадность одного процента давит всех остальных!

В соцсетях запахло серой и злостью. Хэштеги множились, как искры в темноте:

– Опять эти богачи! Тридцать три процента прибыли, когда остальные довольствуются нулями!

– Конфисковать каждый цент!

– Почему никто не останавливает их?

"НечестнаяИгра"

"ПродажнаяСистема"

Смех сменился гулом возмущения. Старые раны – кризисы, потерянные дома, обесцененные сбережения – снова открылись.

Теперь в бой вступили не пациенты и не бойкотчики, а люди с брокерских форумов, те, кто жил надеждой на честный рынок.

Акман, почувствовав, как надвигается буря, поспешил оправдаться.

– Это недоразумение. Всё законно. Каждый шаг был согласован с юристами, – заявлял он в интервью, глядя прямо в камеру.

Но слова, рассчитанные на защиту, превратились в нож, обращённый против него.

– Раз он говорит, что всё законно, значит, законы гнилые!

– Закон для богатых!

– Они всегда уходят с прибылью, а мы платим!

Люди слышали совсем не оправдания. Они слышали: "Закон на моей стороне." И с каждым часом убеждались – система прогнила до основания.

Для настоящей справедливости нужны были другие методы. Гул общественного возмущения достиг апогея. Настало время вывести на сцену героя, которого толпа ждала.

В студии вновь вспыхнул свет. Голос, спокойный и холодный, прорезал эфир:

– Бизнес-модель Акмана и Valeant не просто порочна – она угрожает самой идее справедливого рынка. Хищнические схемы должны быть остановлены. И они будут остановлены.

Толпа затаила дыхание. Каждой клеткой чувствовалось приближение развязки, как перед последним аккордом.

– Pareto Innovation открывает короткую позицию против Valeant. Объём – один миллиард долларов.

Эти слова прогремели, будто выстрел. Вибрация прошла через экраны, телефонные линии, через сердца людей, уставших быть обманутыми. Воздух дрожал от ожидания. Начинался настоящий финал.

***

Объявление Сергея Платонова о короткой продаже пронеслось по финансовому миру, словно ревущий тайфун, сметая покой и привычный ритм деловых кварталов. Новости гремели со всех экранов – от аналитических каналов до утренних шоу, где обычно обсуждали погоду и курсы валют. На экранах мелькали взволнованные лица ведущих, а внизу ползли красные строки: "Платонов открывает короткую позицию на миллиард долларов против Valeant!"

В эфире CNBC голос эксперта дрожал от восторга:

– За последние тридцать лет лишь трое осмеливались шортить свыше миллиарда! Джордж Сорос, который в девяносто втором поставил на колени Банк Англии! Майкл Бьюрри, предсказавший ипотечный крах 2008-го! И Уильям Акман, обрушивший Herbalife в 2012-м! И вот теперь – новичок с Уолл-стрит, фонд всего полгода как открыт, а уже рядом с легендами! Немыслимо, сенсационно, почти безумно!

Между стеклянных башен Манхэттена перекатывались эхом возгласы:

– Он спятил!

– С ума сошёл!

– Кто его подпёр деньгами?!

Даже самые прожжённые трейдеры теряли дар речи.

На экране ведущая попыталась вернуть разговор в русло:

– Для зрителей, которые не знакомы с короткими продажами… объясните, что это вообще такое?

Эксперт вытер лоб платком и заговорил, стараясь сдержать дрожь в голосе:

– Короткая продажа – это когда инвестор берёт акции взаймы, продаёт их, а потом выкупает обратно дешевле, если цена падает. Разница и есть прибыль. Но это не просто инвестиция, это дуэль. Никаких компромиссов. Или выигрыш, или гибель.

Он сделал глоток воды и, повысив голос, добавил:

– Если акции Valeant пойдут вверх – Платонов потеряет всё. Если рухнут – Valeant падёт. Здесь не бывает ничьих. Победа только у одного.

Ведущая кивнула, будто ощутила холод стали на горле:

– Значит, настоящая битва?

– Именно. И дело не только в деньгах. Платонов сделал это открыто, бросив вызов самой Valeant. Это не просто сделка – это декларация войны. В духе того, как Сорос когда-то бросил вызов Банку Англии!

Имя Сергея Платонова теперь звучало рядом с великими. Его шаг напомнил миру, что один человек способен заставить дрожать даже экономические империи.

Когда-то Сорос публично заявил, что фунт стерлингов переоценён, и пошёл против самой Британии. За ним потянулись другие фонды, словно стая акул, почуявших кровь. Миллиарды обрушились на валюту, и в итоге Лондон вынужден был отступить. Сорос заработал миллиард за ночь – но главным трофеем стало доказательство, что даже государство может пасть от одного точного удара.

Теперь Платонов собирался применить тот же метод.

Публичное шортирование – это особая форма войны. Два полководца выходят на поле, объясняя миру, почему их правда – истина. А зрители, инвесторы, журналисты, обыватели – все выбирают, к кому примкнуть. И победа достанется тому, кто соберёт под свои знамёна больше союзников, больше денег, больше веры.

Этими полководцами стали Сергей Платонов и Уильям Акман. А поле боя – Уолл-стрит, где запах кофе и тревоги стоит в воздухе с самого утра.

На экранах мелькали заголовки:

"Битва титанов начинается!"

"Платонов против Акмана: кто рухнет первым?"

***

Тем временем в конференц-зале фонда "Мэверик Инвестментс" стояла вязкая тишина. Акман сидел, уставившись на столешницу, и глухо пробормотал:

– Не думал, что он осмелится…

Он прокручивал в голове десятки сценариев, но такой ход был за гранью здравого смысла. Публично объявить о короткой продаже – это всё равно что выйти на площадь и выстрелить в небо ракетой, приглашая всех врагов смотреть, как ты идёшь на штурм. Даже опытные фонды с многолетней историей не решались на такое.

– Храбец, мать его…, – выдохнул кто-то из подчинённых.

Акман поднял глаза. В его взгляде смешались злость и уважение. Перед всем миром этот парень бросил вызов самому влиятельному человеку на рынке. Безумие. Абсолютное. Но именно в безумии и крылась опасность – потому что безумцы часто выигрывают там, где здравомыслящие проигрывают.

Он резко обернулся к аналитикам:

– Как рынок реагирует?

Ответа он ждал с тем же нетерпением, с каким генерал слушает доклад разведки перед боем. Где дрогнет первый фронт? Кто побежит? Пока ещё можно было спасти лицо. Но лишь пока.

После долгой паузы, когда воздух в кабинете стал густым, будто пропитанным напряжением и запахом кофе, Акман наконец заговорил снова, ровным, уверенным голосом:

– Продлим срок тендера до пятидесяти дней.

– Пятьдесят? – переспросил кто-то из аналитиков, не веря своим ушам.

– Этого хватит, – коротко бросил Акман.

Решение было принято. Новый срок установлен. Полсотни дней, чтобы поставить точку в скандале, затянувшем финансовый мир в водоворот. Акман был убеждён: за это время он сумеет всё повернуть в свою пользу. В сражении за умы институциональных инвесторов он не проиграет. Не может.

***

На следующий день газеты и новостные ленты запестрели заголовками:

"Valeant меняет условия тендерного предложения!"

Компания выкатала пересмотренную заявку – больше наличных, щедрее компенсации. Ход, рассчитанный на то, чтобы успокоить акционеров Allergan: показать, что слухи, обвинения и паника – всего лишь временная буря. Мол, всё под контролем.

Но буря только набирала силу.

Утром следующего дня, когда в воздухе стоял запах перегретой техники и свежей бумаги, началась трансляция, которая вскоре станет легендой. На экране появился Сергей Платонов. Фон за его спиной был спокойным, почти стерильным, но голос звучал как удар колокола:

– Valeant выстроила свой рост на безнравственной бизнес-модели.

Война уже была объявлена. Теперь наступал час генерала Платонова – время объяснить миру, почему акции Valeant обречены рухнуть. Задача стояла предельно ясная: дать инвесторам причину нажать кнопку "продать".

Речь началась с этики.

– Посмотрите, как менялись цены на препараты, купленные Valeant за последние пять лет: рост на 330%, 3000%, 150%, 1700%, 700%, 500%… Особенно на лекарства от редких болезней, где нет аналогов. Эти скачки – не бизнес, а грабёж.

Слова падали тяжело, будто камни. Но одной морали Уолл-стрит не проймёшь – ей нужен страх. А страх всегда требует фактов.

Платонов вывел на экран два ключевых довода.

– Первое: потребители узнали правду. Уже начался бойкот. Многие продукты Valeant – безрецептурные, они продаются в аптеках и супермаркетах. Простуда, прыщи, контактные линзы – всё это уйдёт с прилавков. Бойкот ударит прямо по выручке.

Второе касалось политики.

– В это время правительство обсуждает реформу здравоохранения, цель которой – снизить цены на лекарства. В таких условиях деятельность Valeant, основанная на эксплуатации, не может остаться без внимания. Мы обратимся в Федеральную торговую комиссию, Министерство юстиции и Конгресс с требованием начать расследование.

Пахло жареным. То, что раньше пряталось под корпоративным глянцем, теперь лежало на поверхности, под прицельным светом прожекторов. Вся страна следила за этим столкновением. Регуляторы, встревоженные гулом толпы, не могли остаться в стороне – Платонов ясно дал понять: проверка неизбежна.

***

Тем временем, в просторном кабинете "Мэверик Инвестментс" воздух стоял неподвижно, и только гудение кондиционера нарушало тишину. Акман смотрел на экран, нахмурив брови. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то вроде узнавания. Эти слова, эти интонации… слишком знакомо.

То, что делал сейчас Платонов, было зеркальным отражением того, как когда-то сам Акман шёл против Herbalife. Те же удары. Та же стратегия. И теперь оружие, выкованное им самим, обернулось против него.

Когда-то Акман сам стоял на вершине – громогласно объявил о миллиардной короткой позиции и обрушил на Herbalife целый шквал обвинений. Тогда он вскрыл пирамидальную суть бизнеса, сыграл на общественном возмущении, предсказал гнев потребителей, вмешательство властей и обвал акций.

Теперь же в воздухе витала странная, почти вязкая тревога, словно сама история решила обернуться зеркалом.

Совпадение ли это? Мысль холодным уколом скользнула по сознанию Акмана, но вскоре растворилась в рациональной дисциплине. Эмоции следовало отложить в сторону – война не терпит сомнений. Оставалось только наблюдать.

Через два дня кабинет наполнился тихим гулом голосов и шелестом распечаток.

– Каков отклик рынка? – спросил Акман, не отрывая взгляда от экрана.

– Акции рухнули на восемнадцать процентов, – ответил аналитик, и слова его прозвучали как удар по стеклу.

Существенное падение. Холодные цифры говорили громче любых заголовков: буря, поднятая вокруг Valeant, ударила по доверию со всей силой.

– Основной удар пришёлся со стороны ESG-фондов, – добавил менеджер. – Они массово избавляются от бумаг.

Для фондов, ориентированных на принципы "Environment, Social, Governance", Valeant теперь выглядела как ядовитое пятно. На лице Акмана промелькнула тень – не раздражение, а скорее усталое осознание неизбежности.

Ещё в 2014 году ESG-фонды занимали уже семнадцать процентов мирового рынка активов. Цифра внушительная, но потеря предсказуемая. Те, кто исповедует корпоративную добродетель, не могли остаться в лагере, запятнанном репутацией.

– Они и так бы ушли, – прозвучал сухой вывод.

Всё внимание теперь сместилось на оставшиеся восемьдесят три процента – тех, кого ещё можно было удержать. Именно их следовало убедить.

– Что с короткими позициями? – спросил Акман.

– Сейчас открыто около 12,8%. Торги держатся на уровне двадцати процентов объёма. Пока это выглядит как разведка – мелкие игроки и частные трейдеры пробуют почву. Крупные фонды не вмешиваются, ждут.

Отчёт соответствовал ожиданиям. Влияние Платонова пока не достигло уровня, при котором задвигаются миллиарды.

Но затем в комнате повисла пауза. Молодой аналитик, сидевший рядом с менеджером, замялся, словно не решаясь продолжать.

– Есть ещё кое-что, сэр… хотя, возможно, это мелочь.

– Говори.

– Мы заметили странную активность со стороны розничных инвесторов.

– Розничных? – брови Акмана едва заметно дрогнули.

Эти игроки обычно оставались фоном. Да, их доля в рынке составляла около двадцати процентов, но в крупных сражениях институциональных капиталов их участие редко имело вес. Без доступа к закрытой информации, без финансового рычага, без скоростных платформ – толпа частников не могла играть в одну лигу с хедж-фондами. Их стратегия сводилась к "купи и держи", а о сложных инструментах вроде коротких продаж большинство знало лишь по статьям в интернете.

И всё же – почему вдруг всплеск активности?

– В соцсетях распространяются посты с призывами присоединиться к акции Платонова и поддержать бойкот Valeant. Более того, брокерские платформы начали выкладывать простые, пошаговые инструкции по торговле опционами…, – голос аналитика стал тише, почти виноватым.

Фраза, которая изменила всё, прозвучала как глухой выстрел в тесной комнате:

– Похоже, частные инвесторы объединяются и массово становятся на сторону коротких позиций.

Тишина затянулась. Мониторы тихо гудели, в воздухе стоял запах нагретого пластика и кофе, оставленного нетронутым.

Акман не произнёс ни слова. Лишь неподвижно смотрел на цифры, ползущие вниз по экрану.

Это был новый, непредсказуемый фактор. То, чего не мог просчитать ни один из аналитических алгоритмов. Толпа – стихийная, эмоциональная, непокорная – впервые вошла на поле боя, где до сих пор властвовали титаны Уолл-стрит.

Глава 3

В просторной переговорной стоял запах свежесваренного кофе и холодного металла от кондиционеров, гудевших где-то в потолке. На длинном экране за спиной Гонсалеса мелькали картинки, отбрасывая голубоватый отсвет на его очки. Неожиданно именно он сегодня вел заседание – оказалось, что Добби уступил ему место по личной просьбе.

– В социальных сетях сейчас творится что-то странное, – произнёс Гонсалес, щёлкнув пультом.

На экране вспыхнуло изображение: касатка охотится на тюленя на ледяной глади. Над головами животных парили два облачка текста:

"Акман: Наши акции стабильны"

"Шон: Тогда я сделаю их нестабильными".

По залу пробежал сдержанный смешок. Мемы с касатками, как огонь в сухом камыше, распространились по всему интернету с того самого дня, когда Сергей Платонов объявил о своей короткой позиции. Гонсалес продолжил листать кадры, и на экране появлялись всё новые картинки и подписи:

"Что происходит, когда Сергей Платонов объявляет шорт",

"Уолл-стрит: анализ",

"Розничные инвесторы: достаём световые палочки".

Потом сменились слайды: теперь шли фрагменты постов из соцсетей. Люди писали с воодушевлением, с какой-то почти революционной жаром.

– 1% слишком долго нас не слышали. Пора говорить на их языке – языке шортов.

– Вы повышаете цены на лекарства – мы снижаем на акции. По-честному?

– За бабушку, потерявшую всё в 2008-м.

– Нам не нужна краткосрочная прибыль. Мы передаём послание.

Экран сменился снова – теперь пошли цифры. Цифры всегда пахнут холодом, точностью и лёгким страхом.

– За последние пять дней объём мелких сделок с пут-опционами вырос на триста десять процентов, – ровным голосом сообщил Гонсалес. – А по данным "АмериТрейд", количество новых счетов за неделю увеличилось на тридцать восемь процентов. Многие из них начали с короткой позиции по "Валианту".

В глазах Гонсалеса впервые за долгое время вспыхнула жизнь, будто в нём загорелась искра любопытства. Но всё же во взгляде оставалась тень разочарования – слишком уж он хорошо знал, на что способны толпы в будущем.

Ожидалось больше. Настоящий шторм. Пока же – лишь первые капли дождя.

В памяти всплыл тот самый легендарный случай – история "GameStop". Старенький магазин видеоигр, умирающий в эпоху цифры. Хедж-фонды решили нажиться на его падении, начали агрессивно шортить акции. Но толпы обычных людей, собравшиеся в интернете, вдруг восстали против них.

Чтобы сорвать шорт, нужно было лишь одно – поднять цену. И они подняли.

Двадцатидолларовая акция взлетела до пятисот. Хедж-фонды сгорели в собственных ставках, миллиарды испарились, а Уолл-стрит, привыкшая к надменному спокойствию, ощутила, как её самоуверенность трещит по швам.

Тогда розничные инвесторы впервые победили титанов финансового мира. Это была не просто история – это был крик людей, которых не слушали.

И теперь Платонов хотел повторить то чудо. Заранее, осознанно, как стратег, проверяющий легенду на прочность.

В битвах на понижение решает не хитрость и не инсайдерская информация. Решает сила. И та самая масса, что способна превратить тихий шорох клавиатур в бурю, от которой содрогается вся Уолл-стрит.

На Уолл-стрит начиналось столкновение, пахнущее напряжением. Сквозь окна конференц-зала врывался блеклый ноябрьский свет, отражаясь в стеклянных панелях, где крупными буквами мерцало имя Акмана – звезды мира финансов. В его руках была сила, с которой спорить внутри этого узкого круга казалось бессмысленно. Чтобы одолеть такого противника, нужна была стихия посильнее – сила улицы, толпы, живых людей, способных превратить цифровые графики в бунт.

Но осень 2014-го вставала перед этим планом холодной стеной. Пока воздух пах сырым асфальтом и прелой листвой, технологии ещё не поспевали за замыслом.

Главная преграда – отсутствие удобных инструментов. Бесплатных брокеров вроде "Robinhood" тогда ещё толком не существовало: программа пыхтела где-то в тестовых версиях, а чтобы открыть шорт или рискнуть опционами, приходилось проходить нудные, почти бюрократические допросы банков. Мелким инвесторам оставалось грызть гранит сложных форм и комиссий.

Вторая проблема была менее материальной, но не менее важной – людям негде было собираться. В 2021-м толпы розничных трейдеров нашли общий язык на "WallStreetBets": миллионы голосов сливались там в один рёв. Но в 2014-м этот форум был крошечной площадкой с десятком тысяч участников – тихой, пыльной, будто забытая под лестницей.

Чтобы зажечь костёр, нужно было раздобыть дрова и ветра. Во-первых, заставить людей не бояться хлопот торговли, показать, что участие – это не преграда, а вызов. Во-вторых, превратить маленький форум в арену, куда будут устремлены все взгляды.

Задача звучала громоздко, но, на деле, не пугала. Ведь уже появился символ – Касатка, ставшая эмблемой сопротивления. Образ сильного зверя, рассекающего ледяные воды, притягивал внимание сам по себе. А судьба словно подкинула подходящую сцену.

– Ты уверен, что хочешь сегодня выйти в эфир? – тихо спросил Добби, тревожно поглядывая на мониторы. – Придётся столкнуться с Акманом лицом к лицу.

В комнате запахло озоном от перегретых ламп и едва ощутимо – потом от волнения.

***

Эфир начался. С обеих сторон царила выверенная холодность.

Акман говорил уверенно, словно хирург, отделяющий ложное от истинного. Его аргументы ложились ровно, как сталь на мрамор:

– Утверждение, что бойкот обрушит доходы, – преувеличение. Потребительская линия, о которой говорил Шон, приносит всего десять процентов выручки "Валианта". Остальные девяносто – рецептурные препараты, на которые бойкоты не влияют.

Экран вспыхнул цифрами, таблицы сменяли одна другую. Голос Акмана звучал ровно, без колебаний:

– И вероятность государственного регулирования ничтожна. Закон, контролирующий цены на лекарства, попросту отсутствует. Компания следует всем нормам, поэтому риска почти нет.

Факты были безупречны. Политики любили шум, но редко переходили от лозунгов к действиям.

Становилось ясно, куда направлен его удар. Он говорил для аналитиков, для фондов, для машин, что верят только в сухие цифры и логические цепочки.

Но в такой битве невозможно победить зеркалом. Если отвечать тем же оружием – логикой, – поражение неминуемо.

Значит, нужен был другой язык. Тот, что цепляет не разум, а нервы. Язык эмоций, запахов, несправедливости, человеческого страха и злости.

На Уолл-стрит холодно и тихо. Но за её пределами бьётся сердце улицы – горячее, непредсказуемое. И в этот раз именно оно должно было стать оружием.

В студии стояла напряжённая тишина, будто воздух стал гуще от скрытой вражды и электрического заряда камер. Холодный свет прожекторов резал пространство, отражаясь в полированных поверхностях, и тонкий запах озона смешивался с ароматом дешёвого кофе, который кто-то забыл на пульте.

– Что ж, начнём, – прозвучало наконец.

Голос был ровным, но под ним чувствовалась сталь.

– Значит, потерь нет, рисков нет, и прибыль рекой? И всё это – ценой чужих страданий? Пациенты с редкими болезнями, по-вашему, просто источник дохода? Вы ведь даже не скрываете, что действуете по учебнику для избранных из верхушки – для тех самых из одного процента, кто держит остальной мир на коротком поводке.

Каждое слово падало, как капля кислоты на стекло. Никаких фактов, только ощущение морального превосходства. Смысл прост: показать, кто в этой истории злодей.

Акман ответил с ледяной выдержкой. Его голос напоминал звук закрывающегося сейфа – чёткий, металлический, без эмоций.

– Слово "эксплуатация" в отношении пациентов с редкими заболеваниями – чистая демагогия. Ценообразование – не произвол, а инструмент для стимуляции рынка. Пример – препарат "Церезим" от болезни Гоше. Вначале его осуждали за цену в триста тысяч долларов в год, но именно прибыльность привлекла новых игроков, расширила рынок и увеличила доступность лечения.

Логика звучала безупречно, почти благородно.

Но ответ последовал без паузы, резкий, как удар током:

– Если целью было оживление рынка, стоило вложиться в исследования и разработку новых лекарств, а не душить конкурентов. "Валиант" не потратил ни копейки на инновации. Вы называете это "активацией рынка"? Это обычная монополия, завёрнутая в красивую обёртку. История всё та же – жадность под видом заботы. Классика одного процента.

Глаза Акмана чуть сузились. Едва заметный блеск раздражения скользнул по его лицу. Каждое упоминание о "проценте" било точно в цель.

Он привык к обвинениям, но не к тем, что касаются морали. Акман верил в собственную добродетель – имел фонд, клялся в благотворительности, любил говорить о долге бизнеса перед обществом. Потому слова о "проценте" звучали для него, как насмешка над верой.

После очередного напоминания он сорвался.

– Хватит.

– Что именно?

– Эти ваши провокации про один процент. Это недопустимая риторика.

Голос, ещё недавно спокойный, теперь дрожал от скрытого гнева. Он перестал говорить языком фактов и перешёл к языку нравоучений.

– Понимаю, вы хотите склонить общественное мнение на свою сторону. Но, Сергей, вы сознательно разжигаете толпу, побуждая людей к рискованным действиям. К коротким продажам, например. Это безответственно.

– Побуждаю? – с лёгкой иронией прозвучал ответ.

Акман нахмурился, продолжая:

– Продажи против рынка должны проводить те, кто способен оценить риски. Втягивать в это случайных людей – преступление против здравого смысла.

– Никогда не призывал никого к продаже, – прозвучало в ответ мягко, почти невинно.

Толпа слушателей в зале затаила дыхание.

– Но ведь вы постоянно повторяете про мораль, про один процент, про борьбу с несправедливостью. Это и есть подстрекательство!

– Вы говорите о "несправедливости"? Но ведь доступ к закрытым данным, которым вы пользовались, был только у верхушки. У одного процента, верно?

– Это не инсайд, а легальное взаимодействие между сторонами сделки…

– Легальное – не значит справедливое, – прозвучал ответ, мягкий, но с ядом. – Люди не идут за мной из-за веры в справедливость. Они идут из ненависти к вашему миру, мистер Акман. Вам стоило бы задуматься, почему.

После короткой паузы лицо Платонова посерьёзнело. Голос стал тише, почти устал:

– Но риск есть. Короткие продажи – не игра для всех. Ошибся шаг – и рухнет всё. Поэтому прошу: не бросайтесь в омут с головой. Даже если симпатизируете моим словам, действуйте с холодной головой.

Интонация звучала искренне, тревожно, почти заботливо. Но в этой мягкости прятался расчёт. Люди всегда сильнее жаждут запретного. Скажи "не делай" – и половина бросится проверить, что там, за чертой.

Чтобы эффект закрепился, добавилось ещё одно предупреждение:

– Особенно прошу быть осторожными с форумом "WallStreetBets" на Reddit. В последнее время там активность зашкаливает. Это опасное место. Не поддавайтесь на соблазн. Думайте трезво.

***

Эти слова сработали точнее любого призыва. Сотни тысяч зрителей, услышав "не ходите", потянулись туда. Любопытство жгло сильнее страха.

"Что там такого опасного?" – мелькало в каждом сознании.

Руки сами тянулись к клавиатуре, и поисковая строка заполнялась буквами: "WallStreetBets (WSB)".

Кто-то просто хотел "просто посмотреть", кто-то – "понять, о чём речь".

Большинство не имело ни опыта, ни брокерских счетов, ни реальных намерений рисковать деньгами. Но то, что они увидели, заставило сердца биться чаще.

На экране горело одно слово, простое и дерзкое, как пощёчина системе:

"YOLO – живёшь один раз".

И в этот миг родился новый порыв, похожий на электрический шторм – смесь азарта, злости и восторга. Толпа проснулась.

Под кричащим девизом "живёшь лишь раз" открывались двери в безумный мир, где люди ставили на кон всё, что имели. На экранах мониторов – хаос и восторг: кто-то с азартом сжигал сбережения, кто-то превращал поражения в комедию. В сообществе царил дух веселья, запах перегретого процессора смешивался с нервным хохотом.

На форуме мелькали яркие заголовки, словно граффити на бетонной стене:

"Поставил все 80 тысяч студенческого долга на опционы"

"Пытался диверсифицировать – обанкротился пятью способами одновременно"

Комментарии сыпались один за другим, будто хлопки в зале безумного цирка:

– Настоящий мастер проигрышей, уважение!

– Потерял всё – и этим заслужил славу!

– Это чистая прозрачность, дух WSB живёт!

– Добро пожаловать в рабочий класс, дружище.

– Увидимся у прилавка в "Венди’с".

Обычные зрители не верили своим глазам. Мир, где проигрыш становился подвигом, а глупость – доблестью, ломал привычное восприятие. Ставить всё на абсурдную вероятность, транслировать поражение, получать за это похвалу – это казалось безумием. Но именно это безумие и манило.

Пальцы дрожали над клавиатурой, но экран никто не выключал. Звук уведомлений бил в уши, словно капли дождя по железной крыше. "Посмотреть-то можно", – думали многие. И оставались.

А в центре этого вихря обсуждений стояло одно имя – Сергей Платонов. Его "не делайте этого" лишь подлило масла в огонь. Люди бросались на риск, будто на костёр. На форуме появлялись посты, пахнущие отчаянием:

– Макснул кредитку ради путов на $VX. Пора остановить жадность 1%.

– Взял тайную ипотеку за спиной жены. Вкладываюсь по максимуму. Последний удар по Уолл-стрит.

– Играю обручальными деньгами. План А: свалить хищников. План Б: работать вдвоём в "Венди’с".

Никто не рассчитывал на чудо. Здесь проигрыш был нормой, частью ритуала. Но вдруг – невероятное: акции "Валиант" обрушились на 18%. Экраны вспыхнули цифрами побед.

Семья из Колумбии, доверившаяся Сергею, увидела, как их двадцать пять тысяч превратились почти в сотню.

– Простите, профессор, – писали студенты, – вложил деньги на аспирантуру, теперь хватит даже на докторантуру, ха-ха!

– Справедливость восторжествовала, злодейская фарма проиграла! – радовались другие.

– Ипотечное безумие принесло +220 тысяч! Продал дом, чтобы поставить на $VX – теперь могу купить два!

Пост за постом, словно лавина, накрывали ленту. Воздух в сети дрожал от восторга. Те, кто всего лишь наблюдал, начали ощущать лёгкий зуд под кожей.

Мысль, тихая, как комар под ухом: "А вдруг это шанс?"

Сергей Платонов был известен невероятной точностью прогнозов. Если он взял короткую позицию, может, стоит рискнуть и самому?

"Раз в жизни бывает такая возможность…" – шептала жадность, завёрнутая в блестящую обёртку надежды.

Так в умах поселился самый опасный зверь – FOMO, страх упустить момент.

Мониторы светились холодным светом, пальцы тянулись к кнопке "Купить". И тысячи людей, затаив дыхание, убеждали себя:

"Ну, если совсем чуть-чуть… всего-то на пятьсот долларов…"

Рост сообщества WallStreetBets походил на взрыв – словно кто-то подбросил спичку в бочку с бензином. Ещё неделю назад там толклось не больше десяти тысяч человек, а теперь счёт шёл на сотни тысяч. Новички приходили толпами – кто-то просто листал посты, кто-то уже ставил на кон всё, что имел.

Среди этой толпы затерялся один студент – худощавый парень с потёртым рюкзаком и тихим сердцебиением, отдающимся где-то в солнечном сплетении. Совсем недавно он продал старенькую машину – ржавую, с запахом бензина и дешёвого освежителя – и сложил вырученные три тысячи долларов в аккуратную стопку. Деньги пахли новым началом и одновременно – тревогой.

Сидя перед монитором, в свете холодного экрана, парень задумался:

"Может, попробовать и самому?"

Пальцы застучали по клавиатуре, нерешительно, будто по льду.

"Ну, хотя бы с пятисот… не всё сразу…" – мелькнуло в голове.

Но вдруг закралась новая мысль. Сергей Платонов ведь говорил о короткой позиции, а все на форуме обсуждали какие-то "путы". После недолгих поисков выяснилось: пут-опцион – это не что иное, как право продать акции по завышенной цене. Похоже на шорт, но всё же не одно и то же.

От непонимания в висках загудело. Тогда парень решился написать пост:

"Valeant рухнет. Что лучше – шорт или пут?"

Ответы посыпались, как град по жестяной крыше.

– Начни с путов, если не хочешь ночевать в подвале у родителей.

– Очередной новичок подъехал. Шорт – и если цена вырастет, придётся расплачиваться до конца жизни. Пут – максимум теряешь вложенные деньги.

– Если коротко: пут – детский велосипед с колёсиками, шорт – экспресс в банкротство.

Администратор вмешался сурово, будто сержант в казарме:

– Без доказательств сделки – бан. "Бумажные руки" на этом форуме не держим!

"Бумажные руки – так здесь называли тех, кто много говорит, но не рискует."

– Но мой брокер ещё не одобрил счёт для опционов…, – попытался оправдаться студент.

Через несколько минут его замолчали. Неделя бана.

Зато читать посты никто не запрещал. Ленты форума шумели, переливались, пахли азартом. После пары часов скролла парень выбрал одного участника и решил повторить его действия в точности.

Оформил заказ на один контракт – премия $4,44, страйк $100, срок – 30 дней. Мышь щёлкнула тихо, почти робко. На экране мигнуло подтверждение сделки.

Руки чесались похвастаться, но на форуме сделать это нельзя было. Тогда он открыл свой Twitter и написал:

"Сопротивляюсь жадности Уолл-стрит. Настанет день, когда 1% ответит за всё."

После публикации он снова вернулся к графику. Линия акции "Валиант" ползла, как усталый червяк, и застряла около отметки в сто долларов. День прошёл, другой – ничего не менялось. Тишина, будто перед бурей.

Внутри нарастало беспокойство.

"Не слишком ли поздно начал? А если бы зашёл неделю назад…"

Он снова зашёл на форум и написал:

"Есть ли шанс, что акция рухнет в течение месяца?"

Ответы вспыхнули с мгновенной скоростью:

– Шон ещё даже мотор не завёл! Главное шоу впереди!

– У него позиция на миллиард, парень. Думаешь, это кульминация?

– У "Валиант" всё держится на завышенных ценах. Реального роста – ноль.

– Следующий шаг – разрушить их бизнес-модель.

Некоторые пользователи утверждали, что Сергей Платонов обязательно поднимет тему жертв – тех, кто страдал от цен на лекарства.

И правда, телевидение уже наперебой показывало сюжеты о пациентах, которым не по карману препараты от "Валиант". Камеры ловили лица – усталые, исхудавшие, с глазами, полными надежды и злости. Говорили о больных болезнью Вильсона, о том, как компания только притворяется, будто помогает через свои "благотворительные программы".

А потом Сергей появился в эфире сам – спокойный, сосредоточенный, с голосом, в котором звучала сталь:

– Это системная атака на доступность медицины. Если позволить таким корпорациям наживаться без меры, вся американская система здравоохранения рухнет.

Эти слова разлетелись по сети, как искры по сухим веткам.

Студент, правда, всё ещё сомневался. "Разве от слов акции падают?" – думалось ему.

Но через неделю утром новостные сайты загудели, словно улей:

"Конгресс США проведёт предварительные слушания по делу о завышении цен компанией Valeant. Вызваны свидетели."

Экран компьютера дрожал от потока сообщений, и воздух наполнился чем-то новым – смесью надежды и гулкого предчувствия перемен.

Политика наконец сдвинулась с мёртвой точки – и, что удивительно, с какой скоростью! Причина, конечно, была.

После выборов "хромые утки" из Демократической партии, теряя власть, пытались напоследок оставить хоть какие-то следы на политической сцене, прежде чем передать управление республиканцам.

Политика жаждет внимания публики, словно актёр перед премьерой. А тут дело оказалось особенно горячим: политики, стремясь первыми схватить микрофон, лишь ускорили развитие событий.

И вот, как следствие –

92,64.

91,54.

90,30.

Акции "Валента" летели вниз, словно срывались с обрыва.

Студент, замерший перед монитором, следил за котировками, почти не дыша. Цифры на экране дрожали, как пламя свечи. В голове шумело, сердце билось неровно. В его руках был опцион пут – и его внутренняя стоимость достигла 1070 долларов.

Если вычесть уплаченные 500 за премию…

"Пятьсот семьдесят?"

Столько прибыли за одну неделю. Невероятно. Пальцы вспотели, по спине побежали мурашки.

"Ещё немного, ну же, падай сильнее!"

Но рынок застыл у отметки около девяноста. Шум новостей оказался всего лишь предварительным слушанием, без реальных решений. Регулирование ещё не вступило в силу, и фундамент компании остался нетронутым.

Глядя, как цена стабилизируется, студент прикусил губу до крови.

"Надо было вложить все три тысячи…"

Сожаление кольнуло, как игла.

Тем временем на форуме WSB те, кто рискнул по-крупному, уже хвастались своими победами:

– Начинал с сорока пяти тысяч, теперь сто пятьдесят шесть. Ламбо уже забронирован.

– Вбросил арендные деньги соседа, теперь у меня +17 тысяч. Похоже, я стал его новым арендодателем.

– Второгодка на кухне: 3К превратил в 23К. Пора увольняться.

Истории успеха разлетелись не только по Reddit, но и по Twitter, Facebook, будто вирус.

"Заработал 3200! Деньги – это одно, но приятно наказать алчную корпорацию."

"Пришёл с работы, а на счету плюс 2200! И справедливость восторжествовала, и кошелёк пополнен."

В 2014 году Reddit ещё оставался небольшой площадкой, но Twitter и Facebook уже охватывали миллиарды пользователей. Теперь, когда такие посты всплывали там, волна внимания ширилась лавиной.

Каждый, кто натыкался на эти истории, задумывался:

"Может, попробовать и самому…?"

***

– В последнее время наблюдается стремительный рост сделок с короткими продажами и опционами пут среди частных инвесторов. Особенно заметно увеличение мелких сделок – на 1114%!

Такого всплеска активности никто не ожидал.

"Мелкие сделки" означали вложения от обычных, частных инвесторов – людей, которые торговали с телефона или старого ноутбука.

– Хотя суммы невелики, сам масштаб вызывает тревогу. Почему этот азартный стиль торговли распространяется так быстро?

– Социальные сети сыграли свою роль, – объяснял ведущий, глядя прямо в камеру. – Но нельзя не учитывать и поколенческие особенности. Люди двадцати-тридцати лет выросли в эпоху кризиса и давно утратили доверие к системе.

– Кроме того, в отличие от бэби-бумеров, у них почти нет свободных денег. Большинство тонет в студенческих долгах. С 1980 по 2010 год плата за обучение выросла на 745%, а зарплаты почти не изменились. При таких условиях желание сорвать куш маленькими ставками вполне объяснимо.

– Похоже на лотерею, – заметил гость в студии.

– Совершенно верно. Когда классические инвестиции не приносят ощутимых результатов, люди легко поддаются соблазну легенд о мгновенном успехе.

Ведущий нахмурился и добавил:

– Ещё раз подчеркну: короткие продажи могут привести к неограниченным убыткам, а опционы пут грозят полной потерей капитала, если цена не достигнет цели в срок.

Предупреждения звучали одно за другим, но никто не слушал.

Когда сеть заполнялась историями вроде "Заработал тысячи за неделю", здравый смысл тонул в шуме восторга.

И студент, который недавно жалел о своей осторожности, решился. Все три тысячи пошли в ход.

В глазах мелькнули цифры, на пальцах застыл холод клавиатуры.

"Упадёт ли в течение месяца…?"

Оставалось ровно тридцать дней до истечения опциона. Если цена не опустится вовремя, три тысячи растворятся в воздухе.

В комнате пахло пластиком клавиатуры и лёгким озоном от монитора. За окном, где-то вдалеке, шумел город – равнодушный, как всегда, к чужим надеждам.

Пальцы дрожали, как струны, перетянутые слишком туго. Где-то глубоко под кожей звенело ощущение приближающегося взрыва.

"Касатка что-то устроит…" – эта мысль жгла, будто искра, упавшая на сухую бумагу.

Сергей Платонов, тот самый, что не боялся ставить против целых корпораций, вновь открыл короткую позицию. Значит, готовился к удару. И удар, конечно, последовал – только не так, как раньше.

На этот раз он не атаковал напрямую. Его голос раздался через телеэкраны и колонки, хлёстко, уверенно, почти с холодной яростью:

– Нужно глубже задуматься об этике бизнеса. До сих пор множество пенсионных фондов не внедрило стандарты ESG. Но ведь владельцы этих фондов – обычные люди. Сколько из них согласились бы вкладываться в компанию вроде "Валента"?

Теперь мишенью стали пенсионные фонды – те самые, куда стекались деньги миллионов.

Эти слова ударили точно в цель. Студент, ссутулившись перед монитором, вдруг вспомнил о вузовском эндаументе – том самом, о котором никогда особенно не задумывался.

"Не может быть…"

Ладони вспотели. Несколько быстрых кликов – и перед глазами вспыхнул отчёт о вложениях университета.

"Valeant Pharmaceuticals."

Буквы словно выжгли сетчатку.

"Так, выходит, плата за обучение уходит этим кровопийцам?"

Возмущение поднялось, словно кипяток в чайнике. Все свободные деньги уже вложены в пут-опционы против этой компании, а университет, выходит, кормит её его же средствами?

Гнев вспыхнул мгновенно. Экран засветился от набранных слов:

– Студенты "Лойолы", знали ли вы, что наши деньги идут на поддержку корпорации, наживающейся на больных редкими заболеваниями?

Пост разлетелся по соцсетям, как сухие листья по ветру. И вскоре заголовки стали множиться:

– Учителя Миссури, знаете ли вы, что ваши пенсионные накопления вложены в "Валент"?

– Государственные пенсионные фонды владеют акциями хищной компании! Требуем немедленного вывода инвестиций!

Гул негодования нарастал. Особенно громко зазвучали студенческие голоса.

"Университет обязан слышать нас!"

"Это наши деньги – и мы вправе решать, куда они идут!"

"Справедливость возможна только тогда, когда действуем сами!"

Кампусы дрожали от выкриков и лозунгов. Барабаны, мегафоны, бумажные плакаты с размазанными от дождя надписями. Запах мокрой травы, пота и дешёвого кофе, которым подогревали замёрзшие пальцы. Каждое "долой!" отдавалось в груди эхом, будто весь мир замер, слушая эти голоса.

Момент оказался идеальным. Ведь 2014 год уже стал временем студенческих протестов за "чистые" инвестиции. Гарвард, Стэнфорд – везде требовали отказаться от вложений в ископаемое топливо. Если ради будущего планеты молодежь поднималась на борьбу, то тем более логично было защищать собственные деньги, когда судьба вкладов висела на волоске.

Протесты вспыхнули с новой силой, и снова в игру вступили СМИ.

– На университетских кампусах по всей стране продолжаются акции с требованием вывести средства из "Валента". Какова вероятность, что пенсионные фонды действительно откажутся от участия?

– Очень высокая, – ответил аналитик. – Совпадение этих протестов с предварительным слушанием нанесло компании сокрушительный удар. Пенсионные фонды не переносят репутационных рисков. С большой вероятностью они начнут распродажу активов.

И рынок ответил мгновенно.

83,07.

82,95.

81,39.

Падение больше не остановилось.

Объёмы торгов взлетели, словно взрывная волна, и акции ринулись вниз.

Трейдеры, почуяв запах крови, подключились к охоте.

72,03.

71,20.

70,13.

Акции рухнули до семидесяти долларов. Ещё месяц назад стоили сто тридцать. Почти наполовину вниз.

В тишине комнаты слышалось только мерное гудение компьютера. Студент провёл ладонью по лицу, чувствуя на пальцах холод пота, и взглянул на экран. Цифры замерли, подсвеченные мягким голубым светом.

Прибыль… просто ошеломительная.

Экран светился мягким голубым светом, будто подшучивал над дрожащими пальцами, зависшими над клавиатурой. Цифры на мониторе казались нереальными, как будто вырезанными из сна.

"14922?" – глаза не верили в собственное видение. Сердце било в груди быстро, будто кто-то внутри отбивал барабан, пытаясь не дать разуму оторваться от земли.

Тем временем на просторах WSB царило ликование.

– Вышел на 1,2 миллиона! Назову яхту "Шон"!

– Поставил под залог дом. Жена сказала, что сошёл с ума. Теперь спрашивает, не купить ли соседский!

– Босс отругал за опоздания. В тот день купил путы. Теперь босс открывает мне дверь.

Лента соцсетей захлестнулась волной восторга.

– Расплатился со всеми студенческими кредитами! Как же сладка справедливость!

– 700% прибыли подтверждено. Удаляюсь из LinkedIn с чувством выполненного долга.

Для этих людей Сергей Платонов перестал быть просто инвестором. Он стал чем-то вроде мессии – борцом с хищными корпорациями, праведником, вершителем чуда, превращающим долги в золото, страх в прибыль, а отчаяние в надежду.

– Мам, клянусь, Иисус теперь на Bloomberg!

– Святой Шон превратил воду в "Ламбо", студенческие долги – в прибыль, а кредитки – в яхты!

– Пусть святой Шон благословит наши путы сегодня! Ламбо ждёт!

– Предлагаю сделать день рождения святого Шона национальным праздником!

Сеть кипела восторгом, как чайник на пределе кипения.

***

Пока толпа тонула в эйфории, один человек наблюдал за всем этим со спокойствием хищника перед броском. Акман сидел в тени большого окна, где вечерний свет ложился на лицо золотистой полосой. В руках – планшет, на экране которого мелькали бесконечные посты, скриншоты, восторженные комментарии. Толпа праздновала победу, ослеплённая удачей, как мотыльки, летящие на огонь.

– Думаете, цена упадёт ещё? Поднимите руки!

– Захожу ва-банк!

– 10x кредитное плечо. Или яхта, или работа в "Венди"!

– Если завтра опоздаю – уволят, поэтому поставил последнюю зарплату. Хоть сгорит всё к чёрту!

Акман молча следил за этим потоком, затем уголки его губ приподнялись в едва заметной, ледяной усмешке.

– Ничего не понимают…, – произнёс он тихо.

Эти инвесторы, размахивающие лозунгами и мемами, даже не догадывались, что Сергей Платонов уже выложил все свои карты. Больше в его арсенале не осталось ни одного сильного хода.

– Все козыри выброшены, – сказал Акман, глядя на вспыхивающие графики.

Настоящее искусство коротких продаж заключалось не в шуме, не в лозунгах, а в разрушении самой основы компании – её внутренней стоимости. А Сергей действовал иначе: тронул мораль, разбудил общество, заставил политику шевелиться. Это был эффектный, но поверхностный удар.

"Фатальная ошибка", – мелькнула мысль. Ведь фундамент "Валента" оставался нетронутым. Формула роста всё ещё работала.

– Стоимостные инвесторы не продадут, – сказал он, наливая в бокал вино цвета густой крови. – Напротив, они увидят в этом просадку, возможность для покупки.

Он медленно повернулся к своему помощнику – молодому управляющему фондом, чьи пальцы нервно теребили край папки.

– Всё готово?

– Да, сэр. Запуск возможен, как только назначите дату. Но…

– Но что?

– Вы правда собираетесь это сделать? После этого вся страна возненавидит. Назовут злодеем.

Акман улыбнулся. Улыбка была холодная, без тени сомнения.

– Так ведь всегда и было. Им нужен злодей. Без него их азарт теряет оправдание.

– Но план слишком агрессивен. Откат может быть ужасным.

– Пусть. Когда начнётся катастрофа, они обвинят не меня, а Платонова.

Глаза его блеснули в полумраке. В голосе звенело спокойное превосходство.

– Предательство героя всегда больнее, чем зло от врага.

Он поднял бокал, вино перелилось, словно густая ртуть, отразив слабый отсвет монитора. Глоток – и тишина. Только шелест дорогого костюма и далёкий звук льющегося дождя за стеклом.

– Пора показать муравьям, что такое настоящая опасность коротких продаж, – прошептал он, глядя в темнеющий город.

Глава 4

На столе Гонсалеса, среди кип бумаг и стакана с остывшим кофе, стоял странный предмет – рамка с напечатанным текстом, будто иконой освещённая утренним солнцем из окна. Бумага, потемневшая от прикосновений, содержала не молитву, а нечто иное – бурлеск из сети, ставший вирусным на форуме WSB:

"Вначале на просторах WSB царили бесконечное бахвальство и оправдания. Аккаунты утопали в крови, и народ жил на лапше быстрого приготовления. И тогда Шон сказал: "Да будут шорты!" – и нищие обрели богатство, равное ВВП Франции. И увидел Шон, что их Ламбо прекрасны…"

Лоран, управляющий из "Парето Инвестмент", сдвинул брови и с усталым вздохом покачал головой. Воздух в комнате пах выгоревшими платами от серверов и кофеином. Но Гонсалес, не обращая внимания, протирал стекло рамки мягкой тряпочкой, как музейный смотритель редкий экспонат.

Напряжение в воздухе можно было ощутить почти физически – гул кондиционера, шелест клавиатур, мелькание графиков на мониторах. Когда разговор перешёл к делу, Лоран нехотя поднял взгляд:

– Акции "Вэлиант" начали подниматься с вечера вчерашнего дня.

Эти слова прозвучали глухо, как гвоздь, вбитый в крышку гроба. Для команды, стоящей в коротких позициях, рост цен означал не просто убыток – конец. А графики, словно насмехаясь, рисовали восходящие линии.

– После падения до шестидесяти семи долларов, – сказал Лоран, сжимая губы, – они отыграли до шестидесяти девяти и продолжают расти.

Гул мониторов заполнил паузу. В зале стало душно. Веял запах нагретого пластика и металлического корпуса компьютеров.

Это не было неожиданностью. Ведь все предыдущие атаки касались только моральной стороны "Вэлиант" – этических провалов, сомнительных схем, публичного позора. Но суть бизнеса осталась нетронутой. Финансовая основа компании – как фундамент старого банка, упрямо стоящего в бурю. Рост выручки, безупречная линейка препаратов, инвестиционная привлекательность – всё при ней.

И потому, когда пыль осела, "ценностные инвесторы" увидели в обвале шанс. Как хищники, почувствовавшие кровь, они ринулись в закупку, и акции, дрогнув, пошли вверх.

– Акман, – выдохнул Лоран, будто боялся произнести это вслух, – может ударить в любую минуту.

Слова его прозвучали с лёгкой дрожью, как струна в тишине. Ведь пока акции падали, Акман молчал. Не вмешивался. Он ждал. Как зверь, выжидающий момент для броска. И этот момент приближался.

Грэй, трейдер с лицом, отражающим свет мониторов, не отрывал взгляда от экрана. На десятках дисплеев текли цифры – потоки капитала, словно цифровые водопады.

– В рынок вошла мощная волна покупок, – сказал он, не поднимая головы. – Очень агрессивно. Покупают огромными блоками, один за другим, без попыток скрыться. Очевидное намерение толкнуть цену вверх.

Пальцем он показал на ряды сделок – гигантские объёмы, миллионы акций, вспыхивающие на экране, как сигнальные огни перед бурей.

– И всё – в открытую. Ни одной сделки через даркпулы.

Так не делали. Обычные игроки прятались от взгляда рынка, чтобы не спровоцировать рост. Но этот покупатель шёл напролом, словно не знал страха.

Не требовалось гадать, кто это. Акман начал игру.

– Это вызов, – сказал Грэй глухо. – Прямая декларация войны. "Мы поднимем цену любой ценой. Наплевать на убытки".

Воздух в комнате стал гуще, мониторы светились тревожным голубым светом, словно отдалённые молнии.

– Началось… – едва слышно произнёс Лоран.

Это был "шорт-сквиз". Так называют момент, когда цену акции искусственно гонят вверх, чтобы вынудить шортистов капитулировать. На первый взгляд – всего лишь приём. Но на деле – сражение, беспощадное и хищное.

На Уолл-стрит такие войны велись не цифрами, а нервами. И оружием служили только два элемента: деньги и страх.

Теперь обе стороны готовились бросить в пламя всё, что имели.

Если акции растут – улыбается Акман. Если падают – праздник у Платонова. Но в этой войне победу решает не график и не цифры, а то, кто выдержит дольше. Биржевые сводки, словно морской прибой, гремят на экранах; деньги текут, переливаются, сталкиваются, словно лавина. Победит тот, кто не дрогнет, кто не поднимет белый флаг на краю пропасти. Это не просто битва – это проверка нервов, азарт, от которого кровь бежит быстрее.

Лоран, бледный, будто перед грозой, спросил шёпотом:

– Мы справимся?

Воздух пах металлом, перегретыми проводами и кофе, пролившимся на клавиатуру. Ответ прозвучал тихо, с хрипотцой, но уверенно:

– Придётся справиться. Ведь доску для этой партии выставляли сами.

***

Когда в воздухе запахло "шорт-сквизом", Уолл-стрит загудел, как улей.

– С ума сойти… Это правда сквиз?

– Похоже, дело выльется в нечто грандиозное.

– Только не говори, что нас ждёт вторая "Порше против Фольксвагена"!

Шёпоты пробежали по трейдинг-залам, как электрический ток. Даже старые волки рынка, привычные к штормам, замерли перед мониторами. Глаза – широко раскрытые, горящие, ладони – сжимающие мышки до побелевших пальцев.

"Шорт-сквиз" – это не просто финансовая операция. Это бой, где никто не знает, кто рухнет первым. Когда цена летит вверх, шортисты теряют миллионы. Кто-то богатеет за ночь, кто-то сгорает дотла.

– Как думаешь, кто победит? –

– У Акмана больше шансов. Имя, связи, капиталы.

– А у Шона – народ за спиной. И не такие уж у них мелкие деньги.

– Народ – не армия. Без организации им конец.

– А нам что делать? Вписаться?

– Поторопишься – обожжёшься. Лучше подождать, пока вспыхнет по-настоящему.

И это было не простое любопытство – жадность и страх сплелись в один гул. Потоки капитала начали дергаться, переливаться. Каждый понимал: кто успеет вскочить на эту волну – может разбогатеть мгновенно.

– Скоро начнут двигаться всерьёз, – прошептал кто-то.

И все взгляды повернулись к Акману. Он стоял в центре этой бури, холодный, собранный, будто генерал перед артиллерийским залпом. Глаза – острые, как стекло. Голос – сухой, уверенный:

– Цель – сто двадцать.

Акции "Вэлиант" уже поднялись до семидесяти, но его это не удовлетворяло.

– Любой ценой. Должны дотянуть до ста двадцати.

Всё просто: хочешь роста – покупай. И он уже начал закупку, открыто и агрессивно. Цифры вспыхивали на экранах, как трассирующие выстрелы. Миллионы акций уходили в одни руки. Но и Акман понимал – в одиночку рынок не перевернуть.

– Пора втянуть остальных, – произнёс он спокойно.

– Пусть вся Уолл-стрит включится в игру.

Теперь битва превращалась в войну генералов. Сергей Платонов и Акман – два стратега, каждый со своей армией трейдеров, аналитиков, блогеров, фондов. Каждый стремился переманить на свою сторону "солдат рынка".

– Начинаем. Дайте объявление.

И вскоре новость, как взрывная волна, прошла по бирже. На лентах замелькали заголовки:

"Срочно: Акман увеличивает долю во "Вэлиант" с 10% до 13%".

Рынок вспыхнул мгновенно.

71,29…

72,42…

73,10…

Графики, словно пульс в горячке, взлетали вверх.

Акман, глядя в монитор, тихо произнёс:

– Переходим к следующему ходу.

И вскоре по рынку прокатился новый удар, сильнее первого – волна, от которой у многих задрожали руки. Биржевой воздух стал густым, будто пропитанным озоном перед молнией. Война только начиналась.

Лента новостей вспыхнула, будто кто-то поджёг фитиль:

"Срочно: Valeant объявляет выкуп акций на 500 миллионов долларов."

По залу прошёл гул, как будто мимо пронёсся электрический разряд. Выкуп собственных акций – редкий шаг: компании обычно берегут наличные, словно воду в пустыне. Но не теперь. Valeant встала на сторону покупателей – и это означало одно: Акман уговорил их сыграть по его правилам.

На экранах цифры вспыхивали и гасли, как дыхание живого существа:

73.34…

73.52…

74.34…

Воздух в зале стал тяжёлым, пахнул озоном, горячим металлом и кофе из забытой кружки. Глаза трейдеров, прикованные к мониторам, отражали бегущие графики.

Акман объявил войну. Настоящую. И теперь весь рынок знал: если он победит – акции взлетят к небесам.

Толпы инвесторов, уверенные в его триумфе, ринулись покупать. Доверие к Акману превратилось в пульсирующее давление на цену, в лавину ордеров, которая набирала скорость. Вопрос был один: сколько бойцов перейдут на его сторону?

– Торговый объём в полтора раза выше нормы, – доложил аналитик, едва отрываясь от клавиатуры. – Но пока, похоже, только "ценностники". Надо подождать.

Акман сидел спокойно, как дирижёр перед первым взмахом палочки. Вокруг царило напряжение – воздух звенел, пальцы стучали по столам, мониторы шипели от перегрева.

И вдруг – вспышка.

75.99…

77.39…

79.38…

График, будто почуяв азарт, резко рванул вверх.

– Полпроцента в минуту! Пробили сопротивление на семьдесят восьми! RSI перевалил за семьдесят! "Золотое пересечение" MACD подтверждено! – голос трейдера срывался от восторга.

– В игру вошли моментумщики и кванты! –

На губах Акмана появилась тень улыбки – холодной, уверенной, как лезвие. Моментум-трейдеры и алгоритмические фонды – хищники, нападающие только на запах тренда. Стоило графику показать уверенный рост, и их машины, движимые кодом, мгновенно бросались в бой.

Все индикаторы вспыхнули зелёным, будто кто-то дал сигнал к атаке. Алгоритмы, словно муравьи, двинулись в одном направлении, нагнетая давление. Кривая цены выгнулась, как натянутая струна:

83.04…

85.20…

Valeant пронеслась через отметку $85, оставив за собой след из ошарашенных взглядов.

Но Акман не собирался останавливаться. Любой подъём без подпитки быстро выдыхается – и он это знал.

– Переходим на гамма-сквиз, – произнёс он, тихо, почти ласково.

***

Гамма-сквиз – оружие тяжелой артиллерии. Это не просто покупки акций, а манипуляция опционным рынком. Цель – не конкуренты, а маркет-мейкеры, вынужденные защищаться от взрывного роста.

– Страйк девяносто. Экспирация через две недели. Влить пятьдесят миллионов, – прозвучала команда.

Трейдеры за терминалами молча кивнули. На экранах вспыхнули ордера – десятки, сотни контрактов.

Опционы на покупку – права выкупить акции по фиксированной цене. Акман выбрал страйк $90. Значит, теперь у него было право забрать акции Valeant по этой цене в любой момент.

– Исполнено! – крикнул кто-то из зала.

И началось ожидание. Мониторы мерцали, в воздухе стоял тихий треск вентиляторов, в пальцах чувствовалось вибрационное напряжение рынка.

86.23…

87.42…

89.10…

Когда цена коснулась девяноста, словно кто-то снял тормоза.

91.29…

Трейдеры не сдерживали улыбок. Зал заполнил запах победы – терпкий, горячий, с примесью адреналина. Биржа кипела, а над всем этим стоял Акман – невозмутимый, будто скульптура из камня, наблюдающая, как оживает шторм, вызванный одним словом.

Над биржей стоял горячий, звенящий воздух. Казалось, даже электричество дрожало в проводах серверных стоек, чувствовался лёгкий запах озона и перегретого пластика. На экранах цифры вспыхивали, гасли и снова загорались, будто бесконечная россыпь светлячков.

– Похоже, начались хеджирующие закупки, – раздался чей-то сдержанный голос.

Значит, маркетмейкеры пошли в движение. Акманов план вступил в силу.

Для них это было сродни катастрофе. Если котировка дойдёт до ста долларов, придётся выкупать акции по той цене, чтобы потом продать их Акману за девяносто. На объёме опционов в пятьдесят миллионов убыток в десять долларов с бумаги становился ударом, от которого может закружиться голова.

Выход был один – хеджироваться.

– Всё как ожидалось! Они начали покупки на споте! – выкрикнул один из аналитиков, глядя на график.

Когда цена подскочила к девяносто, маркетмейкеры бросились покупать сами. Если уж не удаётся остановить лавину, лучше ехать на ней, пока не раздавило. Прибыль от этой вынужденной гонки могла компенсировать потери от опционов Акмана.

Так и работала страховка – хедж. По формулам дельты и гаммы требовалось выкупать от тридцати пяти до девяноста акций на каждый контракт, чтобы распределить риск. А у Акмана было двадцать пять тысяч таких контрактов.

Два с четвертью миллиона акций ринулись в рынок, словно плотина рухнула. Цены взвились, трейдеры переговаривались сдавленными голосами.

– Наши ряды пополнились, – произнёс портфельный менеджер, криво усмехнувшись.

– Даже если эти союзники и не хотели ими быть, – добавил другой.

Маркетмейкеры вовсе не были на стороне Акмана. Каждый из них мечтал, чтобы цена наконец пошла вниз. Но их собственные алгоритмы управления рисками превращали их в невольных поджигателей. Они заливали рынок топливом, усиливая пламя, которое разжёг Акман.

96.34…

97.09…

98.04…

Но процесс не остановился. Новая волна покупок, вызванная действиями маркетмейкеров, сработала как сигнал.

Моментум-трейдеры, алготрейдеры и фонды, следящие за трендом, словно хищники, почуяли кровь. Графики мигнули зелёным, и тысячи автоматических систем включились в работу.

Купи. Ещё. Ещё.

И вновь дельта и гамма изменились, заставляя маркетмейкеров покупать ещё больше. Началась цепная реакция, когда покупка вызывала следующую покупку.

99.02…

99.93…

100.21…

Гул в зале нарастал, как перед грозой. Казалось, воздух вибрировал от напряжения серверов и голосов трейдеров.

Но такой темп не мог длиться вечно. Любой импульс иссякает, любой шторм находит свой предел.

Акман хладнокровно отметил спад на графике.

– Следующий страйк – сто три. Ещё пятьдесят миллионов, – произнёс он, будто приказывает зарядить орудие.

Машина вновь задышала, графики дрогнули, линии пошли вверх.

– Ещё. Страйк сто восемь. Пятьдесят миллионов.

Для нового выстрела требовалось одно – капитал.

Пока у Акмана были деньги, он мог толкать цену выше. Это и была война капиталов – холодная, сухая, бездымная. Сражение, где вместо пороха – ликвидность, а вместо пушек – опционы.

Дни шли, как в лихорадке. Рынок кипел, словно раскалённый металл в тигле. После серии мощных атак акции Valeant превысили даже те цели, что были установлены вначале.

125.23…

126.12…

127.09…

Ещё неделю назад цена едва держалась на уровне шестидесяти семи. Теперь же котировки пробивали отметку за отметкой, будто шли по ступеням к небу.

Акман обернулся к исполнителю.

– Петля обратной связи?

Тот кивнул, улыбаясь:

– Началась.

Уголки губ Акмана дрогнули. Капитал больше не требовался. Рынок сам подхватил движение.

И теперь грядёт не рост – а воронка. Та самая адская петля, где страх порождает страх, а покупки тянут за собой новые покупки, затягивая всех в бездонный вихрь.

Социальные сети в тот день гудели, словно потревоженный улей. Повсюду раздавались крики отчаяния мелких инвесторов, которые бездумно поверили Сергею Платонову и бросились в короткие продажи, не подозревая, что сами затягивают на шее петлю.

"Что такое маржин-колл? Как этого избежать? Кто-нибудь, объясните, пожалуйста…"

"Говорят, если не внести деньги в течение суток, всё пропадёт… это правда?"

Одно лишь это слово – "маржин-колл" – заставляло холод пробегать по позвоночнику каждого игрока рынка. В отличие от опционов, где продаются лишь права, шорт – это заём акций, настоящих, живых, с биржевой отметкой и рыночным дыханием. А каждый заём требует залога.

Брокеры, как стальные кассиры в белых перчатках, требовали тридцать процентов от стоимости бумаг. Но если котировки вдруг взлетали вдвое, требуемая сумма залога возрастала, будто чудовище, пожирающее всё на своём пути. И тогда брокеры, безжалостно холодные, требовали доплату. Это и был тот самый маржин-колл – беспощадный звонок к действию.

На форумах царил хаос. В ветках сообщений мелькали обрывки человеческих трагедий. Один студент, решивший рискнуть деньгами, отложенными на обучение — пятнадцать тысяч долларов – выкладывал паническое сообщение:

"Нужна срочная помощь! Получил маржин-колл по шорту $VX. Это вообще реально?"

Дальше – сухое письмо от брокера, с датами, цифрами, будто приговор:

"Требуемая сумма: $4,125. Срок: 24 часа. При невыплате – минус $1,250, общий убыток $16,250."

Неоплаченный маржин-колл означал не просто потерю капитала, а долг, настоящий, живой, липкий, как холодный пот на висках.

В отличие от обычных инвестиций, где максимум теряется вложенное, короткая позиция могла превратить жизнь в долговую яму. У студента остались два пути: собрать деньги любыми средствами или закрыть позицию и проглотить убыток.

Мысли метались:

"Может, обналичить кредитку? Там ещё есть лимит…"

Комментарии посыпались, как град:

"Первый маржин-колл – самый лёгкий. Привыкай, дальше сложнее."

"Прогноз сюжета:

1. 67 → 140 – лимит по карте сгорел.

2. 140 → 200 – арка родительского подвала.

3. 150 → 300 – сага 'Венди’s'.

4. 300 → ??? – бегство за границу."

"Коллекторы уже ждут продолжения!"

А ведь это было лишь начало. Акции Valeant не собирались останавливаться – кривая продолжала взмывать вверх, будто ракета, разрезающая ночное небо.

И всё же студент не сдавался. В каждой фразе звучала мольба, надежда, как у утопающего, вцепившегося в тонкую соломинку:

"Шон всё ещё держит шорт! Если продержаться с алмазными руками, можно не только до Луны – до Сатурна добраться…"

Да, победа могла достаться лишь тем, кто выдержит до конца. Но вопрос оставался прежним – кто способен выдержать?

"У Шона есть миллионы, чтобы перекрывать маржин-коллы. А ты? У тебя работа в "Венди’s"."

"Ответ на маржин-колл:

Шон – "Какую яхту продать?"

Ты – "Почём нынче почки?""

В этой игре не решимость спасала, а только наличные. Только те, кто мог внести дополнительные средства, имели шанс выжить.

"Но зачем вообще шортить, если были опционы?" – спрашивали другие.

"Думал, падение продолжится… премии были безумно дорогие, а у шорта нет срока…"

"Шортить, потому что премии высокие? Лучшая шутка года!"

Толпа, обманутая жадностью и верой в Сергея Платонова, теперь расплачивалась.

И всё же даже теперь тот студент цеплялся за последнюю надежду:

"А если продержаться чуть дольше? Кредит по учёбе ещё не исчерпан…"

"Проверяешь лимит студенческого кредита? Теперь игра началась по-настоящему!"

"Последний маржин-колл? Так не бывает. За ним всегда идут ещё десять."

Закон короткого сжатия действовал без пощады: когда рынок начинает рваться вверх, страх превращается в топливо, и каждый следующий покупатель подбрасывает угли в пылающий костёр отчаяния.

Рынок словно обезумел. Казалось, стоило кому-то прошептать "ну всё, теперь точно вниз" – и график, будто насмехаясь, взмывал вдвое выше. "Этот пик нелогичен" – и вот уже цена утраивалась. "Дальше расти просто некуда" – и цифры на экране с хищной ухмылкой выстреливали в десятикратное небо.

Так начинались легенды, вроде той, что теперь передавали вполголоса: "Хроники Volkswagen". Тогда немецкие игроки WSB погибли как вид – триста сорок превратилось в тысячу, и рынок проглотил своих создателей.

Теперь страх пахнул железом и потом. Что если акции Valeant действительно взлетят до тысячи долларов? Эта цифра резала мозг, словно нож по стеклу. В груди становилось пусто и холодно, как в лифте, падающем в шахту. Для того несчастного студента это означало маржин-колл в двести тринадцать тысяч. А если не внести — долг в сто семьдесят две. В рублях такие числа звучали как приговор: двести семьдесят миллионов против двухсот двадцати.

Пальцы дрожали на клавиатуре, экран казался пульсирующим существом. В голове шепталось: "Смогу ли удержаться? Соберу ли нужную сумму? А если нет?..". Но страшнее всего было то, что конца этой боли не существовало. Акции могли расти бесконечно, как пламя, которое пожирает само себя, пока не останется лишь белый пепел.

Так короткие продажи превращались в игру на выдержку, в изматывающее состязание нервов. Здесь убытки не имели потолка, а уведомления о маржин-коллах сыпались, как пули.

И в какой-то момент студент сдался. Сбросил руки, объявил капитуляцию:

"Бумажные руки. Сдаюсь."

Финальный отчёт выглядел как надгробная плита: Счёт: минус 16 250. Самоуважение: минус сто процентов. Шон: по-прежнему с "алмазными руками". Он сам: теперь за "Макдональдсом". Мозг: не найден. Ошибка 404.

Следом посыпались другие – тысячи мелких трейдеров, как кости домино. Каждый закрывал позицию, возвращая заёмные акции владельцам. Но каждое такое закрытие означало новое давление на покупку.

И рынок вновь взвился.

215.12…

219.34…

Цена без усилий пересекла рубеж в двести долларов, не встретив ни тени сопротивления.

393.12…

398.29…

Двух дней хватило, чтобы график добрался до четырёх сотен. Так рождался "адский цикл обратной связи". Каждый, кто сдавался, подталкивал цену выше. Чем выше становилась цена, тем больше сдавалось людей. И всё повторялось – без конца, без пощады.

Короткие позиции были так обширны, что рынок превращался в смерч, затягивающий всё живое. Запах перегретого кофе, треск клавиатур, крики аналитиков в наушниках – всё сливалось в один сплошной гул. Волки с Уолл-стрит, чуя этот дикий ритм, не удержались – полезли в игру, усиливая безумие до предела.

Соцсети превратились в кладбище шуток и отчаяния.

"Потерял четыреста тысяч, вложив сто… Зато одна почка осталась."

"Скоростной забег завершён: из студента в бездомные за три маржин-колла. Wi-Fi у мусорки, кстати, отличный."

"Брокер спросил, остались ли органы. Почки – проданы. Печень – в резерве. Мозг – никогда не имелся."

"Он предложил заложить первенца… Дети? Нет. Будущее? Не существует. Гены? Лучше не продолжать."

А где-то вдали, за толстым стеклом и шуршанием купюр, Акман склонился над планшетом. На губах играла едва заметная усмешка.

"Пробовать победить шорт с помощью ещё большего шорта… как глупо."

Эта война не оставляла шансов. Короткие против короткого сжатия – словно люди с вёдрами против цунами. Цикл пожирал всё, что двигалось, оставляя лишь пепел долгов и тихие вздохи тех, кто не успел выйти.

Выжившие шли дальше, по лезвию безысходности, в сторону, где ждал не рынок, а годы, растянутые на оплату невозможных долгов.

Но даже это ещё не был конец. Настоящая зачистка только начиналась.

***

Тем временем другие игроки – те, кто ставил на пут-опционы, – горели от беспокойства. Им не грозили маржин-коллы, но у них был свой демон, что ждал в темноте.

Время – вот кто стал их последним врагом. Безжалостный, равнодушный к мольбам и потерям. Каждый опционный контракт жил ровно столько, сколько позволял календарь: истекал в третью неделю месяца. До этого дня оставалось три коротких, сжимающихся, как горло в страхе, суток. Если до того момента акции Valeant не рухнут ниже заданной отметки, все вложенные средства обратятся в пустоту – как дым, растворяющийся в морозном воздухе.

Но действительность оказалась беспощадней любых расчетов. Цена акций уже пробила отметку в пять сотен долларов и продолжала карабкаться вверх, словно опьянённая высотой. В воздухе стоял сухой запах перегретого железа и озона от множества перегруженных серверов. Экран монитора светился белёсым огнем, цифры вспыхивали и гасли, как искры костра на ветру.

В чатах царило отчаяние.

"Открыт набор в молитвенный кружок к экспирации D–3. Участники: тридцать будущих банкротов."

"Ищу машину времени. Требование: чтобы можно было вернуться на две недели назад. Цель: закрыть опционы и спасти душу."

"Награда: пачка путов, которые завтра будут стоить меньше туалетной бумаги."

"О святой Тета, ниспошли на нас обвал, дай рынку упасть и даруй избавление!"

Но молитвы тонули в реве цифр и звоне уведомлений. Где-то далеко, за гулом биржевых систем, было понятно – падения не будет. В этом бесконечном восхождении вниз пути не существовало.

Сообщества трейдеров разрывались криками. Их ярость обращалась в одно имя – Акман.

"Долой мир, где один процент всегда побеждает! Союз пострадавших от геноцида частных инвесторов, собрание первое!"

"Миллиардеры нажимают кнопку "покупаю" только потому, что их самолюбие уязвлено – это вообще реальность?"

"Свободный рынок умер. Теперь всё решает игра Акмана: сколько миллионов он выложит сегодня напоказ?"

Мир торговли оказался поделен давно, и правила писались не для слабых. Если бы это была настольная игра, Акман уже давно забрал бы себе весь банк, оставив остальным смотреть, как мелькают пустые карты.

И всё же – даже в аду всегда находится место для надежды.

Среди толпы потерявших рассудок мелких игроков вдруг проскользнуло слово о спасителе – человеке, который ещё держит оборону. Последний страж коротких позиций, Сергей Платонов.

"Святой Шон выходит на поле! Платонов не закрыл позиции, значит, держимся!"

"Жена: “Пора разводиться.” Муж: “Платонов всё ещё шортит.”"

Причины верить были просты и наивны:

1. Он гений.

2. Он что-то видит.

3. У него есть план.

Толпа цеплялась за эти три строчки, как утопающий за бревно. Им казалось, что Платонов найдёт брешь, поднимет из тьмы спрятанную правду, вскроет гниль под позолоченной поверхностью Valeant. Ведь он – человек, что управлял десятимиллиардным фондом. Значит, способен бить богатого богатством.

Теоретически шанс существовал. Можно было заново запустить мощную волну продаж, залить рынок акциями, арендованными у крупных держателей, создать искусственный переизбыток предложения. Или сыграть через путы – устроить обратный гамма-сквиз, подрубить ветви снизу.

Однако Акман, сидя в тишине своего кабинета, сказал негромко, почти равнодушно:

"Сейчас он не двинется. Не в этот момент."

На дворе стоял конец ноября. Ни один уважающий себя управляющий не станет рисковать перед Рождеством. Впереди – декабрь, сезон так называемого "ралли Санты". Когда рынки растут, словно напитанные праздничным духом. Когда компании подгоняют квартальные отчёты, чтобы показать инвесторам красивую картинку. Когда фонды наводят лоск на годовые отчёты, придавая им вид победы.

Даже простые игроки вливают деньги в рынок, опьянённые премиями и ароматом глинтвейна. Воздух пахнет корицей, биржи полнятся звоном колокольчиков, а графики упорно карабкаются вверх, будто сами чувствуют приближение праздников.

В такое время стрелу в небо пустить можно, но ветер всё равно собьёт её назад. Любая атака обречена.

И потому Платонов будет ждать. Январь принесёт холод и усталость. Рождественские гирлянды погаснут, отчёты обернутся пеплом, а праздничная эйфория сменится похмельем. Вот тогда – в морозном воздухе нового года, когда запах хвои сменится запахом гари, – начнётся настоящий бой.

Экономика дрожала, словно больной на морозе: Китай замедлял шаг, Европа кашляла рецессией, цены на нефть метались, как пламя в сквозняке, а слухи о новых решениях Федеральной резервной системы текли по рынкам, вызывая нервную дрожь в каждом тикере. Индекс волатильности, словно прибор на пульте управления перед бурей, бил тревогу – стрелка дрожала у красной зоны.

Казалось, декабрьский встречный ветер вот-вот сменится попутным, и тогда январь принесёт перемены. Потому Сергей Платонов, по всем законам здравого смысла, должен был действовать именно тогда – после праздников, когда рынок протрезвеет. Он выжидал. Хладнокровно, как охотник, замерший в засаде.

Акман не ошибся. Ноябрьское истечение опционов подошло, но Платонов так и не вышел на сцену.

И тогда тысячи частных игроков, поставивших всё на ноябрьские "путы", оказались выброшены из игры. Их экраны встретили их безразличными словами:

"Ошибка входа в аккаунт. Баланс – не найден. Портфель – не найден. Воля к жизни – отсутствует. Проверка реальности – пройдена."

Под фотографиями рушащихся графиков появлялись надписи, будто эпитафии:

"Верил в Шона."

Причина смерти: ноябрьские опционы.

Новостные ленты полнились язвительными заголовками:

"Легендарный герой превращается в злодея."

Преступление: алмазные руки. Жертвы: весь Уолл-стрит-бетс. Позиция Шона: "Всё ещё в шорте?"

На форумах кипела ненависть, перемешанная с отчаянием:

"Если он шортил весь миллиард, у него сейчас маржин-колл миллионов на четыреста. Но, с его десятимиллиардным фондом, он, наверное, просто пьёт латте и переводит средства."

Гнев толпы постепенно сместился на Сергея Платонова. Поначалу в него ещё верили – особенно те, кто поставил всё на декабрьскую экспирацию.

"Братья и сёстры, святой Шон готовится! Сейчас он копит сухой порох! Декабрь – месяц обетованный!"

"Пророчество Шона: на шестьдесят девятый день он поразит "лонгов"! Верные, держащие декабрьские "путы", вкусят изобилие! (Источник: поверь на слово)"

"Скоро он займёт миллионы акций и обрушит на рынок цунами, которое не выдержит даже ковчег Ноя! Хвала грядущему дню!"

Но дни текли. Декабрь наступил, мороз хрустел под ногами, а Платонов оставался неподвижен, будто превратился в камень. До истечения сроков оставалось две недели. Чаты взорвались злостью:

"Он серьёзно просто сидит и смотрит, как нас сжигают заживо?"

"Ждёт? Слепой, что ли? Время включить мозги!"

"Пока мелкие инвесторы тонут, он, наверное, попивает чай в зале заседаний и шепчет: "Подождём ещё немного." Тошно."

"Это справедливость – когда ты один в плюсе, а нас выжигает дотла? Верить твоему супергеройскому шоу было самым позорным решением в жизни."

"Если он промолчит до середины декабря – берём факелы и жжём "Парето". Пусть заранее оформит страховку от пожара."

Акман, наблюдая за этим кипящим хаосом, позволил себе довольную улыбку. Проклятия теперь летели не в него. Платонов становился удобной мишенью, новым злодеем, и всё складывалось идеально. В комнате пахло кофе и дорогим деревом. На календаре красным кругом был обведён конец года – и всё шло по плану.

Но вдруг… Хлопок двери, словно выстрел. Портфельный менеджер ворвался, запыхавшийся, глаза горят.

– С-сергей Платонов сделал ход!

Акман резко поднял голову. Не может быть. Первая неделя декабря. Рано. Невероятно. Он должен был ждать января.

– Что значит "сделал ход"? – голос Акмана хрипел, будто от дыма.

– Платонов подал отчёт 13D! Купил пять процентов акций Herbalife!

Воздух застыл.

– Herbalife?.. – тихо повторил Акман, будто это слово обожгло язык.

Да. Битва началась не на поле Valeant. Платонов ударил по другому фронту – по Herbalife.

А ведь именно там Акман держал свои колоссальные шорты. В висках застучала кровь. Пол под ногами словно ушёл. Две опоры его уверенности – короткие позиции и декабрьское ралли – вдруг обернулись против него.

В Valeant он был "стиском", охотником, выдавливающим врагов из рынка. Но в Herbalife сам оказался "шортом".

Мир перевернулся. И с этого момента началась контратака.

Глава 5

Компания, в которую Сергей Платонов вошёл через уведомление 13D, носила громкое имя – "Herbalife". Производитель всевозможных питательных добавок, порошков и энергетических коктейлей, обещавших здоровье и вечную бодрость.

На первый взгляд – странный выбор для управляющего фондом, специализирующимся на здравоохранении. Впрочем, Сергей всегда умел удивлять.

Журналистам он сказал просто и уверенно, словно произносил приговор:

– Будущее медицины – это профилактика. Здоровый образ жизни и контроль питания становятся центром медицинских услуг. Herbalife – символ этого будущего.

Слова прозвучали звонко, но мало кто поверил в них. На Уолл-стрит только посмеялись:

– Тот, кто знает Herbalife, понимает, насколько это бред! Настоящая цель Платонова – короткое сжатие!

И были правы.

Все знали: у Акмана висела короткая позиция на миллиард долларов против акций Herbalife. А Платонов, словно наемный мечник, пришёл именно за этим – ударить по слабому месту.

Когда новость разлетелась, по финансовым кварталам прошёл гул. Люди в костюмах замерли у мониторов, кофе в бумажных стаканчиках остывал в руках.

– Что за черт…

– Он реально на это пошёл?

Никто не ожидал подобного хода.

Только профессионалы понимали весь масштаб.

В студии делового телеканала профессор экономики, лысоватый мужчина с красными щеками, возбуждённо стучал кулаком по столу:

– Это же дерзкий контрудар! Логично было бы нарастить короткие позиции или сделать обратное гамма-сжатие, но он… он пошёл другим путём!

Ведущий поспешил вмешаться:

– Профессор, давайте попроще – не все зрители инвесторы…

– Да он не просто атакует Акмана, – выпалил тот, – он переписывает правила коротких продаж! Это что-то невероятное!

Ведущий поднял брови:

– Если я правильно понимаю, пока Акман поставил всё на Valeant, Платонов зашёл сбоку и ударил по Herbalife?

Профессор кивнул, пригладил седые волосы.

– Именно. Если Платонов поднимет цену акций Herbalife, Акман потеряет целое состояние. А чем больше убытки, тем сильнее ему придётся вытаскивать деньги из других направлений – в том числе из Valeant.

– А значит, – уточнил ведущий, – чем выше Herbalife, тем ниже Valeant?

– Вот именно! Платонов бьёт по кошельку, заставляя противника распыляться.

Профессор вновь распалился:

– Но это не главное! Он встретил короткое сжатие… другим сжатием! Понимаете? В войне между шортами и шорт-сквизами преимущество всегда у тех, кто жжёт. Деньги против денег, но одно – вода, а другое – огонь!

Он замолчал, театрально взмахнув рукой.

– Чтобы потушить огонь, нужна вода. Но когда пламя поднимается до неба, никакой воды не хватит. А сейчас – конец года, ветер злой, всё раздувает…

Ведущий слушал, кивая.

– А теперь представьте, – профессор загрохотал снова, – Платонов поджёг встречный костёр! Herbalife – это не просто акция, это факел! Это как если бы Акман поджёг соседний двор, а Платонов, вместо того чтобы тушить, пошёл и устроил пожар у него за домом, в горах!

– Э-э, а что же с собственным двором?

– Да плевать! Пусть горит! Главное – выманить поджигателей обратно! Когда они побегут спасать своё, он зальёт свой огонь спокойно и без свидетелей!

– А-а-а, вот оно как…

– Рационально? Возможно. Безумно? Безусловно! Мы наблюдаем войну коротких продаж, которая случается раз в поколение!

***

– Реакция, в общем, неплохая.

С этими словами Сергей обернулся. Команду словно обдало ледяным ветром: лица побледнели, глаза опустились. Только Гонсалес оставался невозмутим.

Первым заговорил Лоран, менеджер фонда, нервно потирая ладони:

– Может, стоит прямо сейчас раскрыть скандал?

Слабое место "Valeant" уже лежало на ладони – стоило только раскрыть его, и акции бы обрушились, словно бетон под ногами. Но карта оставалась несыгранной.

Причины были разные, но главная звучала просто:

– Нужно выжать максимум, пока есть возможность.

Стоило раскрыть тайну слишком рано – и прибыль сократилась бы наполовину. Да и вообще, этот козырь служил подготовкой к следующему шагу. Только вот объяснить это команде было бы невозможно – разве кто поверит, что планы строятся, будто известно будущее?

Потому тревога Лорана выглядела естественно.

– Нас завалили запросами на выкуп, – сказал он, хмурясь, пока в комнате тихо жужжал кондиционер.

Инвесторы, почуяв запах гари, рвались вытащить деньги. "Pareto Innovation" официально объявила короткую позицию против "Valeant" на миллиард долларов. Тогда акции стоили $135, а теперь, как дикий зверь, они прыгнули к отметке $600.

Официальных заявлений о потерях не было, но рынок чувствовал кровь. И паника пошла по кругам, как волны от брошенного камня.

Платонов только усмехнулся и пожал плечами:

– Всё в порядке. Мы всё ещё в блокировочном периоде.

Блокировочный период – словно замок на клетке. Инвесторы могли злиться, метаться, но деньги не вытащить. Пока нельзя – и точка.

– Эта стратегия работает только вначале. Так что используем её, пока есть шанс.

Гонсалес, услышав это, громко хлопнул в ладони – звон резко ударил по стенам, наполнил комнату энергией. Он вспомнил старую игру, ту самую, что началась в "Goldman". Тогда инвесторы тоже были связаны по рукам, а вся ставка – на одну единственную бумагу.

– Тогда "Genesis" рванула, – сказал он, удовлетворённо щурясь, как человек, вспоминающий вкус удачи.

Лоран оставался мрачным. На лице – следы бессонных ночей, пальцы нервно барабанили по столу.

– Но маржин-коллы… – произнёс он тихо.

С таким ростом цены звонки от брокеров были неизбежны.

Сумма, требуемая по маржин-коллу, достигала ужасающих $4,4 миллиарда. Да, много. Но…

– Мы же захеджировались колл-опционами. Используем их как залог, фактический отток денег невелик.

Никто не верил, что Сергей просто сидел, глядя, как акции растут. Страховка всегда была куплена заранее – опционы, эта невидимая сетка безопасности.

– Но если немного ошибиться с таймингом…

– В этом и смысл, – перебил Платонов спокойно. – Тайминг контролируется. "Valeant" можно уронить в любой момент. Так что перед нами не опасность, а шанс.

На столе мигнул экран Bloomberg – графики светились мягким голубым светом, цифры пульсировали, словно живые.

В коротких продажах и опционах всё решало время. Ошибись на день – и горишь. Но если время под контролем, ситуация переворачивается. Возможность заработать дважды – на росте и на падении.

– Когда страховка надёжна, грех ею не воспользоваться, – сказал Сергей, глядя на экран, где зелёные линии превращались в красные.

Он никогда не бросался в пламя без подготовки – сначала всегда страховал себя, а потом только поджигал фитиль.

– Но бежать к каждому пожару с канистрой бензина, даже имея страховку, разве не безумие? – с горечью спросил Лоран.

– Наоборот. Если можно получить выплату, не обжёгшись, зачем избегать огня? Лучше бежать на него – и брать всё, что горит.

Воздух в кабинете стал тяжёлым, пахло озоном от мониторов и свежим кофе из забытой чашки. Лоран опустил взгляд, явно не находя слов.

В голове Платонова проскользнула холодная мысль: "Может, стоит найти нового управляющего?"

Но почти сразу отогнал её. Заменить Лорана – не решение. Большинство всё равно дрожат, когда ставки становятся по-настоящему смертельными.

На Уолл-стрит таких, кто не отводил взгляда перед обрывом, можно было пересчитать по пальцам одной руки. В прошлой жизни таких было всего трое.

Пока стояла тишина, Сергей Платонов поднял взгляд от экрана, где мелькали строки биржевых новостей, и произнёс спокойно, будто рассуждая вслух:

– Сейчас главное – объяснить, почему всё это нужно.

Воздух в комнате был густым от запаха кофе и перегретых проводов. На экране отражались бледные лица команды.

– Помнишь, кто разоблачил "Enron"? – спросил он, чуть прищурившись.

Лоран замер, нахмурился, потом покачал головой. Скандал с "Enron" гремел когда-то на весь мир, но имя разоблачителя стерлось из памяти даже у профессионалов.

– Вот именно, – продолжил Платонов. – В этой войне нужно не просто выиграть деньги. Нужно, чтобы запомнили имя.

В комнате кто-то тихо выдохнул. Слова легли на воздух, как раскалённые монеты.

– Слава? – переспросил Лоран, нахмурив брови. – Но рискованная игра может наоборот всё испортить. Что за слава нужна в таком случае, Сергей?

Пока тот не ответил, Гонсалес с лёгкой усмешкой бросил:

– Свяжись с ним – и пропал?

Добби добавил:

– Живая катастрофа. Держись подальше?

Платонов улыбнулся краешком губ, кивнул.

– Именно. Такой имидж потом экономит миллионы. Люди подумают дважды, прежде чем сунуться со мной в игру.

Лоран тяжело выдохнул и впервые за разговор кивнул.

На Уолл-стрит такая репутация стоила дороже любого фонда: "Не провоцируй его". Одно имя – и вокруг образуется тишина, пространство уважения, даже страха.

– Сейчас самое важное – создать не просто победу, а запоминающийся образ. Историю.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом тянулся вечерний Манхэттен – неон, шум, запах асфальта после дождя, и тысячи окон, мерцающих, будто нервные импульсы.

– Вот вспомни "GameStop". Там ведь проиграли мелкие инвесторы, но кто об этом помнит? – Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, как перед запуском ракеты. – Помнят другое: как простые люди хоть на миг заставили Уолл-стрит дрогнуть.

Пальцы Сергея медленно постучали по подоконнику.

– Если людям дать шанс вернуть своё – хоть крупицу, хоть символически – кто откажется?

Он тихо улыбнулся.

– Скоро начнётся интересное.

***

Новость о том, что Платонов приобрёл долю в "Herbalife", разнеслась по форумам частных инвесторов быстрее, чем вспыхивает спичка.

На лентах замелькали заголовки, один громче другого:

"Сергей Платонов бросил фанатов VX и вступил в Войну за Herbalife!"

Эффект был ошеломляющим. До истечения декабрьских опционов оставалось около десяти дней.

Толпы частных трейдеров держали пут-опционы ниже $70, надеясь на падение, а акции тем временем неумолимо приближались к $600. В чате стоял гул – злость, растерянность, ругань. Запах виртуальной паники витал в воздухе, словно перегоревший пластик.

Но не успела волна проклятий достичь пика, как на новостных сайтах появилась другая заметка:

"Он открыл второй фронт! Именно так можно обрушить акции Valeant…!"

Толпа замерла. Те, кто секунду назад ругал его за предательство, теперь читали заголовки с открытым ртом.

Так, может быть, всё это вовсе не бегство? Не капитуляция, а манёвр?

Над уставшими трейдерами снова зажглась искра надежды – такая же яркая и обманчивая, как вспышка монитора в тёмной комнате.

Сначала на рынке воцарилось лёгкое замешательство. Одни наблюдали за хаосом в новостных лентах, другие – просто ощущали, как воздух вокруг наполняется тем особым, предгрозовым напряжением, когда цифры на экране начинают шевелиться быстрее обычного.

Сведения о новых действиях Сергея Платонова просачивались медленно, будто сквозь плотную ткань слухов и домыслов. Казалось, этот узор уже когда-то мелькал в истории, что-то неуловимо знакомое звучало в каждом новом сообщении.

"Акции Herbalife: Айкан увеличил долю с 17% до 19%."

Сначала один из крупных акционеров внезапно нарастил свою долю – и рынок, будто подстреленный током, зашумел, задвигался.

Затем на лентах высветилось новое сообщение: "Herbalife объявляет о выкупе акций на 500 миллионов долларов."

46,53…

47,12…

48,74…

Шум торгов наполнился хрустом и треском клавиш, шелестом обновляемых графиков, где зелёные свечи ползли всё выше. Ещё недавно заторможенные котировки Herbalife, застрявшие около отметки 42, взлетели почти до 48, словно кто-то подбросил их огненным рывком.

На форумах и в чатах воцарилось смятение, вперемешку с восторгом.

– Эй, это déjà vu, не?

– Точно… Где-то это уже было.

И действительно, всё повторялось с пугающей точностью. Именно так недавно поступал Акман с Valeant.

Методов для короткого сжатия было множество, но Платонов выбрал тот, что принадлежал самому Акману – и воспроизвёл его почти по нотам.

Смысл его действий стал предельно ясен: он возвращал долг, и делал это с хирургической точностью, тем же самым способом, что и его враг.

– Шон теперь у нас мастер Ctrl+C и Ctrl+V, – шутили в сети.

– Правосудие для одного процента!

– Это месть.

– Не просто месть – возмездие, причинённое тем же орудием боли.

Для многих это было не только триумфом, но и облегчением. Всё то, что приходилось терпеть – выматывало, жгло изнутри, но теперь, глядя, как ситуация разворачивается в обратную сторону, люди ощущали азарт и сладкое торжество.

Всё же сквозь крики и радость стали пробиваться трезвые голоса.

– А если не выйдет? У Акмана защита от маржин-коллов, как броня – девятьсот девяносто девятого уровня. Даже если прижмём, его счета только рассмеются.

– Он не дилетант, миллиардеры не падают от первого удара. К тому же…

– Чтобы всё сработало, нужна помощь Уолл-стрит. А они-то на стороне Акмана.

– Есть ведь дедушка Айкан.

– Айкану уже пора на покой, а Акман держит его в шахматной ловушке вот уже два года…

Для того чтобы замысел Платонова сработал, акции Herbalife должны были взлететь до небес, а это невозможно без жадных и порывистых денег с Уолл-стрит. Но кто мог забыть, как в истории с Valeant именно эти силы и растоптали частных инвесторов?

Захочет ли Уолл-стрит в этот раз танцевать под чужую дудку?

Пока сомнение смешивалось с надеждой, один из участников чата написал:

– А почему бы самим не скупить Herbalife?

– Точно! Мы же тоже можем толкнуть цену вверх.

– Присоединяемся к вечеринке по шорт-сквизу, ха-ха!

– "Срочно!" В акциях, оказывается, есть кнопка "Купить", не только путы и коллы!

– Подожди, ты хочешь сказать, можно успеть вскочить в поезд, который раздавит Акмана?

Часть толпы загорелась идеей мгновенно, другая – колебалась, потирая старые раны.

– Этот YOLO был последним…

– У этого пользователя больше нет активов.

Память о поражении в битве за Valeant до сих пор болела, как старый шрам под дождём.

Тогда на помощь пришли ветераны, объясняя спокойно и уверенно:

– Это не шортинг, это шорт-сквиз.

– Никаких маржин-коллов, никакого тета. Просто купи – и держи.

Рынок, где раньше сталкивались вода и огонь, теперь сам превращался в пламя. Частные инвесторы – это был тот самый огонь. Никаких сроков, никаких долгов, никакой паники.

Они знали одно правило: не продавать.

И вскоре цифры вновь ожили:

49,23…

51,73…

53,02…

На экранах, как пламя в ночи, полыхали зелёные полосы.

Цена Herbalife росла слишком быстро, слишком ярко, будто сам воздух вокруг пропитался электричеством и запахом озона. Даже мониторы, казалось, гудели от напряжения.

И всё же в этом стремительном взлёте было что-то странное, почти неестественное – будто за каждой новой цифрой пряталась чья-то невидимая рука.

***

На следующее утро Уолл-стрит словно проснулась под звуки фанфар: все взгляды были прикованы к Herbalife. В воздухе витал запах кофе, смешанный с электрическим жаром мониторов, когда тысячи трейдеров наблюдали, как объявленный Сергеем Платоновым шорт-сквиз превращается в настоящее пламя.

– До каких высот дотянется цена?

– Сработает ли этот безумный план?

Шум стоял такой, будто биржа превратилась в гигантский улей. Курс Herbalife поднимался с 53 до 74 долларов всего за один день. Цифры на экранах дрожали, словно от жара, а воздух наполнялся нетерпением и хрустом клавиш.

Взрыв этому росту дали три силы.

Первая – "гамма-сквиз" Платонова.

– Массовый наплыв опционов колл на Herbalife! Страйк – 75, общий объём – 30 миллионов!

– Дельта 0,50, гамма растёт как безумная!

Платонов скупал коллы, будто черпал воду ковшом из огненного моря. Маркет-мейкеры, вынужденные хеджироваться, поднимали цену ещё выше. Ирония судьбы – тот самый приём, что когда-то использовал Акман против Valeant, теперь обернулся против него самого.

Но Уолл-стрит – это логово акул, и запах крови там не проходит незамеченным.

– Войти и срубить на движении?

– Подхватим волну, выйдем быстро – чистая прибыль!

И они пошли за ним, стаями. Herbalife превратилась в ярко-красную вспышку на всех терминалах. Никто не верил, что рост продлится долго, но это уже не имело значения. Год подходил к концу, отчётность приближалась, и каждый фонд мечтал блеснуть ещё парой процентов прибыли.

– Даже один-два процента к доходности – уже бонус!

Так родился второй катализатор взрыва – "ралли Санта-Клауса". Деньги потекли в акции, словно тёплый ветер, подгоняя пламя вверх.

А затем разразилось настоящее безумие – третий, самый мощный толчок. Толпа мелких инвесторов вышла на арену, словно на баррикады.

– Долой этот жалкий один процент!

– Время Шона и башни из Дженги!

– Убираем блок Herbalife – Акман дрожит, рушится Valeant, рушится вся башня!

– Только что сломал свой фонд накоплений – образование в реальном времени!

Память о прошлых унижениях жгла, и теперь они пришли за возмездием.

79,23…

80,12…

81,45…

Цифры вспыхивали, как искры на сухом порохе. Рынок ревел, и воздух казался густым, пропитанным озоном. Herbalife выросла почти вдвое.

Но Акман не из тех, кто молча наблюдает за собственным падением.

– Как обстоят дела с HFT?

– Алгоритмы на пределе. Имплайд-волатильность взлетела до 120%!

По его приказу в бой вступили высокочастотные торговые программы. На экранах замелькали вспышки сделок – миллионы ордеров мелькали, сталкивались, взрывались. Цена дергалась, как безумная, то взмывая вверх, то обрушиваясь в пропасть.

Рынок начал бурлить, словно перегретый котёл. Волатильность росла, опционы дорожали, премии взлетали до небес.

– Премии просто безумные, ха-ха!

– Забудьте про YOLO, покупаем акции напрямую!

– Шон кует гамма-молотом, поднимем цену до луны!

– Держим крепко, как алмазы в руках!

– Пусть костюмы зальются кровью – теперь рынок принадлежит нам!

Даже те, кто привык играть только на опционах, отошли в сторону, ошеломлённые ростом цен. Но парадокс заключался в том, что чем выше поднималась цена, тем сильнее их охватывал азарт.

– Эволюция обезьян с WSB: теперь покупают акции, а не мусорные опционы.

– Оружие армии ритейла:

1. Купить.

2. Сидеть спокойно.

3. Не стрессовать.

– Новая стратегия: нажми "купить", сотри приложение и иди дышать воздухом. Проверишь баланс – уже в 2015-м!

Акции казались надёжнее, чем опционы – меньше риска, больше уверенности. Для новичков это был шанс войти без страха.

И пока Уолл-стрит гремела, словно кузница, а цифры на мониторах дрожали от жара, тысячи рук по всему миру нажимали одну и ту же кнопку. В офисах пахло горячим пластиком и кофе, на улицах было тихо, а где-то глубоко под всем этим бурлил живой огонь – азарт, возмездие и вкус победы, ещё не свершённой, но уже ощутимой, как электричество на языке.

День был густо пропитан напряжением – таким, что казалось, воздух над Уолл-стрит дрожал, как перегретый металл. В торговых залах стоял сухой запах пластика от клавиатур, кофе выдыхался на экранах терминалов, а под потолками гудел ровный, тревожный шум вентиляторов. Herbalife продолжала взлетать, словно загоревшаяся свеча в темноте.

Толпы мелких инвесторов, вдохновлённые криками и мемами с WSB, бросали последние сбережения в акции. Казалось, экраны горели от всплесков ордеров, цифры сменялись с такой скоростью, что глаза не успевали фиксировать движение.

– Объёмы просто чудовищные! Половина всех сделок – мелкие лоты! Если так пойдёт дальше…

Голос трейдера дрожал от смеси восторга и страха. Пульс рынка бился в унисон с ритмом нажатий клавиш.

Рост не замирал – наоборот, с каждой минутой накал усиливался. Цены лезли вверх, как пламя по фитилю.

– Ещё чуть-чуть… и пробьём уровень!

В этот момент лицо Акмана стало каменным. Он чувствовал, как поднимающаяся волна становится опасной. Подсознание подсказывало: это только пролог.

Если Платонов действительно повторяет его собственный путь, следующий шаг известен заранее. Гамма-сквиз дойдёт до точки, где обратная волна ликвидации коротких позиций разорвёт рынок на части.

Эту бурю нужно было остановить до того, как она дойдёт до края воронки.

Мысли Акмана текли холодно, почти механически. У него ещё оставались карты в рукаве. На передовой – пока лишь Платонов и орда розничных инвесторов. Один – талантлив, но молод, без опыта, другой – шумен, но беден. Легкая добыча для опытного охотника.

– Начинаем у линии сопротивления, – произнёс он, будто отдавая приказ на артобстрел.

***

Линия сопротивления – место, где алчность встречается со страхом. Там, где рука, тянущаяся к прибыли, вдруг замирает, а потом нажимает "продать". Именно здесь Акман расставил ловушку.

Он выбрал цену в 85 долларов – прежний исторический максимум Herbalife. Переход через эту отметку должен был ударить по нервам, породить сомнение:

"Не слишком ли высоко?"

Когда цена подползла к цели, воздух словно застыл.

– Достигли 84!

– Выпускаем.

Через считанные минуты медиа загудели:

"Herbalife может быть оштрафована на сумму от 900 миллионов до 1,2 миллиарда долларов, если подтвердится пирамида"

"GT Group: "Итоги расследования ФТК могут быть опубликованы в этом году… необходимо учитывать регуляторные риски…""

Эти заголовки ударили по рынку, как морозный ветер. Даже из динамиков терминалов слышался гул падения. Запах тревоги наполнил воздух, словно озон перед грозой.

Фонды, гонявшиеся за лёгкой прибылью, мгновенно замерли. Такие игроки не любят непредсказуемости, а регуляторные угрозы – это всегда пороховая бочка под ногами.

– В обычных условиях эффект был бы слабее, – бормотал один из аналитиков, глядя на монитор, – но сейчас все эти спекулянты сидят на тонком льду.

Как и ожидалось, началось лавинообразное:

85,21…

86,11…

85,42…

– Продают! Продают массово!

Всё произошло с хирургической точностью. Новость сработала, словно спусковой крючок. Те, кто недавно ринулся за лёгкой наживой, теперь сбрасывали акции без раздумий, боясь остаться в проигрыше.

Но Акман понимал: это лишь первый укол. Паника даст передышку, но не остановит пламя. Чтобы переломить бой, требовалось нечто большее – удар, способный вырвать импульс из рук противника.

– Задействовать "Айсберг", – тихо произнёс он.

Так начал работать первый капкан.

"Айсберг" – ордер-призрак, ледяной механизм, что скрывает истинный объём сделок. На поверхности – лишь малая часть, но под водой прячется массив, готовый раздавить рынок весом невидимой силы.

И когда первый блок ордера скользнул в торговую систему, воздух над Уолл-стрит стал густым, как перед бурей. Пульс котировок сбился с ритма, цифры дрожали, а в этом гуле электронных вспышек чувствовалось приближение чего-то грандиозного – ледяного, точного и беспощадного.

Лента котировок на мониторе вздрагивала, словно дыхание перед бурей. На экране медленно всплывали цифры, в которых каждый тик звучал коротким щелчком, будто падение капель по стеклу. Лишь малая часть заявок на продажу была видна глазу – всего тысяча акций, безобидная крошка на поверхности биржевого океана. Но под этой тонкой плёнкой скрывались десятки тысяч спрятанных приказов – холодная масса, словно айсберг под толщей тёмной воды.

Каждый раз, когда сделки проходили, из глубины всплывали новые порции продаж, поддерживая постоянное давление. Не обрушивая рынок сразу, айсберг медленно разъедал веру в дальнейший рост, точил нервы, как капающая вода камень.

– Может, это уже конец ралли? – шептали в чатах.

– Пора фиксировать прибыль, пока не поздно?

Цифры дрожали:

89.12…

88.02…

89.29…

88.12…

Каждая попытка пробиться вверх разбивалась о невидимую стену и падала обратно, оставляя после себя глухой отзвук клавиш и нервное дыхание трейдеров.

Сомнение росло, словно туман над биржей. Паника медленно прокрадывалась в сердца. Кто-то спешно нажимал "продать", стараясь избавиться от акций, пока убытки ещё терпимы.

– Это должно хотя бы выбить мелких игроков, – холодно произнёс Акман, не отрывая взгляда от монитора. Голос его звучал ровно, но пальцы слегка сжались на подлокотнике кресла.

Алгоритмы крупных фондов уже замечали неладное. Машины анализировали ритм торгов, видели неестественные всплески и падения. Институционалы предпочли выжидать, оставив поле мелким игрокам, которым не хватало ни терпения, ни инструментов анализа. Для них график был просто хаотичным дыханием рынка – то вверх, то вниз, а страх всегда быстрее жадности.

Когда в рынок было выпущено множество айсбергов, Акман приготовился к следующему шагу.

– Стена продаж установлена?

Стена продаж – невидимая преграда, воздвигнутая из тысяч ордеров. Чтобы цене подняться выше, покупатели должны были впитать весь этот огромный объём. Но если силы иссякнут, цена захлебнётся, и попытка роста окончится ничем.

Теперь на отметке сто долларов высилась невидимая крепость.

– Ликвидностная ловушка на сто десяти. Обрежьте импульс покупок, – коротко распорядился Акман.

Эта ловушка впитывала все приказы на покупку выше отметки, не оставляя им шанса исполниться. Люди пытались приобрести акции, но заявки исчезали, будто в бездне. После нескольких таких попыток даже самые упорные начинали сомневаться – как путники, бросающиеся к миражу, а потом осознающие, что впереди лишь горячий песок.

Акман скрестил руки на груди, взгляд стал стеклянным. В комнате пахло кофе, мониторы мерцали холодным светом, воздух был натянут, как струна.

– Теперь остаётся ждать.

Но спокойствие длилось недолго.

– Девяносто долларов пробито! Все айсберг-заявки исчерпаны!

Шум голосов, звон клавиш – и тишина. Акман медленно повернул голову.

– Что? – губы едва шевельнулись.

Айсберг исчез. Огромная масса продаж растаяла менее чем за полчаса. Первая линия обороны, предназначенная для устрашения частников, рухнула.

– Это невозможно…, – тихо сорвалось с губ.

– Институционалы вмешались? – спросил кто-то из аналитиков.

– Нет. Все сделки – мелкие. Это частные инвесторы.

– Этого не может быть! – взорвался Акман.

Мелкие инвесторы – самые непостоянные, подверженные страху и соблазну быстрых денег. Удвоенная прибыль обычно заставляла их мгновенно фиксировать доход. Но теперь никто не продавал.

– Настроение среди частников какое-то странное, – произнёс аналитик и протянул планшет.

На экране вспыхивали тысячи сообщений: восторженные выкрики, лозунги, шутки. Цифры, смайлы, призывы держаться до конца. В воздухе словно гудело электричество – энергия толпы, уверенной, что способна повернуть реку вспять.

Акман невольно сжал челюсти. Где-то за окном скрипнула ставня, зашуршала вентиляция. Биржа задыхалась от напряжения, и даже воздух казался густым, тяжёлым, пахнущим озоном и кофе.

Ледяная тишина в кабинете была подобна штормовому затишью.

– Удача явно на нашей стороне, будем доводить этот шорт-сквиз до конца! – гремели заголовки в чатах, и сотни голосов подхватили ритм.

– Шон и ритейл: "Урок усвоен – научились сжимать!"

– Акман: "Постойте…!"

На экранах вспыхивали лозунги, как сигнальные ракеты:

" Вернём с процентами всё, что у ритейла отобрали!"

"Вперед до $1 000!"

Под этими криками расчёты давно никто не вёл. Инвестициями это уже трудно было назвать – скорее коллективный ритуал, где руки дрожали от азартного жара, а пальцы стучали по клавишам в такт кричащим слоганам.

– Держать даже после пробоя сотни! "Алмазные руки"! Хедж-фонды сеют FUD, но это чепуха!

– Мы даже в стратосферу ещё не влетели! Прямиком к Сатурну!

– Каждая акция ритейла – гвоздь в крышку гроба шорт-селлеров!

В толпе ощущалась миссия: странное, почти религиозное рвение подталкивало друг друга к новым вершинам. Где-то в воздухе пахло перегретым пластиком, от мониторов шёл тонкий озоновый след, а в ушах звенели мемы и призывы держаться.

И вдруг – новость, от которой должно было похолодать в спинах:

– Стена продаж пробита!

– И ловушка ликвидности тоже…!

Все защитные линии, расставленные Акманом, стали рушиться одна за другой. На лице у него отразилась некоторая паника.

– Что вы творите?! Включайте ещё айсбергов! Держите линию на $150! – команды сыпались быстро, голос стал резким, как удар по столу.

– Максимизируйте HFT! Разве не ясно: рухнула одна стена – тут же ставьте другую?!

Бессмертное спокойствие, свойственное опытному игроку, исчезло. В нервной суете появились новые распоряжения, но цена продолжала подниматься:

150.23…

152.99…

153.06…

Рост не прекращался. Ритейл не сдавался. В голове Акмана закрутились привидения непонимания. Раньше мелкие инвесторы рушились первыми – разбросанные, импульсивные, готовые продать при первом толчке. А сейчас – что-то другое.

Они были как крестоносцы: фанатичная решимость в голосах, эмодзи-флаги и манифесты в чатах.

– Веруем в святого Шона! VX был испытанием веры, HL – обещанная земля!

– Десять заповедей Шона: YOLO с верой. Не быть бумажной рукой; не сомневаться в плане мастера…

– Не важно, как высоко цена или какая сопротивление. Идём до конца.

– "Алмазные руки"!!

Покупки подпитывались не жадностью, а убеждением – непостижимым для стороннего наблюдателя. Казалось, месть превратилась в догму: не фиксировать прибыль, а тащить цену дальше, ломая всё на своём пути.

И ритейл действительно ломал: айсберги таяли, стены растаскивались, пустыни ловушек пересекались одним непрекращающимся маршем.

191.23…

193.23…

195.12…

Цена почти достигла $200; подъём стал круче, чем прежде. Момент за моментом на рынок хлынули импульсные трейдеры, притаившиеся на периферии – они вмиг подхватили волну, подливая масла в огонь и откровенно иронизируя над планами Акмана.

У Акмана в голове начинал пустеть черновик планов. Мыслям угрожала одна страшная картина: если всё так пойдёт дальше, уже через день начнётся бесконечный фидбэк-луп ликвидаций – один шорт будет давить другой, и цепная реакция затянет рынок в бездонную воронку. Это было недопустимо.

Нужно было действовать решительно – прекратить натиск ритейла. И была только одна цель.

– Атакуем их лидера, – выдавил он, зубы сжались, пальцы постукивали по столу, словно дрожащие веточки.

Безумие народа можно было свести к одному имени: Сергей Платонов. Именно он, казалось, зажёг новую искру. От его действий распространялась зараза фанатизма; его имя звучало в чатах, как заклинание.

– Надо настроить их против Платонова…! – решила команда и бросилась в работу, а в эфире снова забулькала чаша судорожных приказов и звонких кликов – попытка вернуть обратно то, что ускользало меж пальцев, как песок.

Глава 6

– Сбросим с трона этот один процент!

– 2008-й: год, когда Уолл-стрит отнял у нас дома.

– 2014-й: год, когда мы заберём дома Уолл-стрит!

– Хватит быть дойными коровами! Настала пора перемен!

Крики множества "муравьёв" звучали не как лозунги, а как рев бури, долго копившей злость под кожей. Воздух в офисах и квартирах, где горели мониторы, был густ от кофе, перегретого пластика и азарта. Люди орали в микрофоны, стучали по клавиатуре, раздувая пламя всеобщего восстания против богачей с Уолл-стрит.

"Такого ещё не бывало! Шорт-сквиз сам по себе уже вошёл бы в историю, но теперь восстают даже частные инвесторы!"

"Кажется, вклад одного розничного игрока ничтожен, но если миллион человек вложит по тысяче долларов – это уже миллиард. Этого хватит, чтобы бросить вызов хедж-фондам."

"Конечно, собрать миллион участников сложно. Но соцсети превратились в оружие, а Сергей Платонов – в символ борьбы с тиранией одного процента."

В этой войне имелись лишь два оружия: "деньги" и "страх". Но Платонов добавил третье – "деньги народа".

И его сторонники не знали страха. Их глаза горели не алчностью, а верой.

"Для них это не просто инвестиции. Это восстание простых против больших денег, новая история Давида и Голиафа!"

"Особенно молодёжь охвачена этим безумием. Это их способ бунта против старших поколений и системы. Даже мой сын просил карманные деньги, чтобы купить акции Herbalife…

***

Акман, не выдержав, раздражённо выключил телевизор. Комнату наполнил резкий щелчок пульта, а экран угас, оставив в воздухе отражение белого блика.

– Мы, значит, чудовищный один процент? Голиаф?.. – губы скривились, будто вкусив горечь.

В рассказе Платонова он выглядел алчным чудовищем с Уолл-стрит, а Платонов – благородным героем, защитником простых людей.

Акман не сидел сложа руки. Он швырял в эфир статьи, интервью, отчёты – всё, что могло размыть веру муравьёв в их кумира.

"Акции Herbalife по $250 – чистый мыльный пузырь! Это безумие, оторванное от реальности. Платонов втягивает невинных людей в опасную игру!"

Но эти слова звучали пусто. Платонов ответил мгновенно, словно готовился заранее.

– Да, это пузырь. Именно поэтому нужно быть осторожными. Он лопнет на пике, когда шорт-сквиз достигнет максимума.

Страх перед пузырём держится на неизвестности: никто не знает, когда он лопнет. Платонов же снял эту неизвестность, вывернул страх наизнанку.

Он говорил просто:

– Держитесь до самого пика. Пока Акман не сдастся. Даже если это пузырь, до тех пор вы в безопасности.

Каждая его фраза звучала как зашифрованное пророчество.

Обезьяны, анализирующие "структурное откровение святого Шона":

– Блокированные акции Herbalife: 55% среди них Айкан – 19%, три фонда – 18%, Платонов – 5%

– В свободном обращении: 45%

– Шорт-селлеры занимают: 40%

– В руках ритейла: 35%

– Уже контролируется 77% оборота.

– Что, если поднять до 90%?

И вот уже стратегия оформилась в единое боевое знамя: "Выкупить всё, что можно."

Толпы разогревались, словно маршевые оркестры перед атакой.

– Просто купи одну акцию! Шесть миллионов участников по одной штуке – и всё!

– Отмени подписку на кофе, купи акцию Herbalife! Дождись тысячи долларов – и купишь весь кофейный магазин!

– Это откровение святого Шона! Вперёд, пока горячо!

Акман вновь попытался остановить волну.

– А не входит ли сам Платонов в этот самый один процент?

Он внедрил своих людей на форумы, стараясь посеять сомнение: мол, их кумир – такой же богач, только маскируется под простака.

Но всё закончилось смехом.

– Уолл-стритовец, ха! Хоть один из них когда-нибудь воевал с системой?

– Он вложил собственные деньги.

– Настоящие воротилы только выжимают муравьёв, получают госдотации и премии.

– А Платонов пошёл против хедж-фондов и бесплатно делится стратегиями.

– Он не инвестор – он месcия! Reddit – его храм! "Рэмбо, аминь!"

Имя Платонова превратилось в знамя. Он стал не просто героем – верой. Любая попытка Акмана разрушить этот культ заканчивалась смехом, мемами и исчезала в цифровом шуме, как капля в море.

На мониторе мерцал курсор. В комнате пахло холодным металлом сервера и пылью проводов. Акман сидел неподвижно, глядя в пустоту экрана.

– Неужели нет другого выхода? – прошептал он в гулком безмолвии.

Ледяные слова Акмана повисли в воздухе, будто тонкий иней на стекле. Конференц-зал замер; в настороженной тишине слышно было, как где-то в углу тихо потрескивал пластик корпуса кондиционера.

После долгой паузы портфельный управляющий неуверенно нарушил молчание:

– А если попробовать через юридическую сторону?

– Если бы это было возможно, вопрос уже был бы закрыт, – произнёс Акман с такой холодной отрешённостью, что по коже пробежал невольный мороз.

Стратегия Сергея Платонова – его дерзкий "гамма-сквиз" и нынешняя кампания по искусственному разогреву курса с помощью толпы – действительно балансировала на грани закона. Но обвинить его в манипуляциях было невозможно: каждое его движение зеркально отражало те же методы, которыми сам Акман когда-то гордился.

– Хитер же этот ублюдок, – сквозь зубы прошипел он, ощущая, как в ладони сминается лист отчёта.

Любое обвинение сейчас ударило бы бумерангом – и обрушилось бы прямо на него самого.

– Может, у него хоть в личной жизни что-то найдётся? – спросил кто-то из аналитиков, словно цепляясь за последнюю соломинку.

Но вместо компромата отчёт выдал нечто абсурдное:

– Пожертвования фондам редких заболеваний…? – вслух прочитал Акман, чувствуя, как в воздухе поднимается волна раздражения. – Он что, решил играть святого?

Хруст бумаги, сжатой в кулаке, разорвал тишину.

– Проиграть ему нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Ведь поражение от Платонова означало крах сразу по двум направлениям – Herbalife и Valeant. А "Мэверик" держался всего на десятке акций. Потерять две – значило вызвать лавину выкупов, бегство инвесторов, катастрофу.

Прошлогодняя неудача с сетью универмагов уже надломила доверие к фонду. Второй провал стал бы смертельным ударом.

Для Акмана это противостояние давно перестало быть делом бизнеса. Оно стало последней битвой – с запахом пота, железа и отчаяния.

– Может, стоит отпустить Allergan? – осторожно предложил один из присутствующих.

Все взгляды обратились к нему. Вопрос был логичен: вся эта буря началась из-за попытки купить всего одну фармацевтическую компанию средней руки.

Акман лишь покачал головой.

– Отступать не собираюсь. Даже если мы сложим оружие, этот безумец не остановится.

– А вдруг всё же остановится? – неуверенно возразил аналитик.

– После того, что он устроил? Думаешь, у него осталась хоть капля рассудка?

Ответом ему послужила гнетущая тишина. Каждый невольно вспомнил путь Платонова: общенациональные бойкоты, кампании против университетских инвестиций, цепная реакция на рынке деривативов, короткое замыкание фондовых позиций, а теперь – открытое восстание, похожее на народное.

– Всё это… ради Allergan? – выдохнул кто-то.

Это не имело смысла. Такие действия невозможно было объяснить выгодой. Всё выглядело как фанатичное одержимое безумие.

– Даже если мы отступим, он не даст покоя. Будет гнаться, пока не растерзает нас на куски, – подытожил кто-то с глухим отчаянием в голосе.

Отчётливо чувствовалось: Платонов оказался противником, которого не следовало трогать. Но коль скоро схватка началась, пути назад не существовало.

Пауза затянулась. Потом портфельный управляющий осмелился снова:

– А если поменять сам подход?

– Подход? – Акман поднял взгляд, тяжёлый, как свинец.

– Мы ведь всё это время избегали одного шага, – осторожно продолжил тот. – Не хотели выглядеть чудовищем из Уолл-стрит. Боялись истории про Давида и Голиафа. А что, если показать миру силу самого Голиафа?

Акман опустил взгляд, задумчиво провёл пальцем по столешнице. "Сила Голиафа…" – повторил он едва слышно.

Логика подсказывала: решение разумное.

Но в глубине сознания холодком скользнула мысль – цена будет непомерной. Этот шаг поставит клеймо навсегда: часть ненавистного "одного процента", символ жадности и вседозволенности. И произойдёт это не в тихом коридоре биржи, а в момент, когда мир смотрит прямо в лицо истории.

Вспомнилось, как годами выстраивался образ борца за ценность акций, рыцаря, защищающего инвесторов.

И теперь всё это грозило рассыпаться прахом – от одного неправильного движения, от одного вздоха против ветра.

Двадцать два года, шаг за шагом, кирпич за кирпичом, возводилось имя человека, который на Уолл-стрит двигался не ради себя, а ради других. Репутация, выточенная из точных фраз, бесчисленных сделок и тщательно продуманных выступлений, казалась непоколебимой. Но настал миг, когда пришлось выбирать – между образом благородного спасителя и выживанием собственного фонда.

Ответ пришёл быстро, без лишних колебаний.

– Похоже, выбора просто нет, – произнёс Акман негромко, словно пробуя вкус этих слов.

В мире, где пахнет озоном от перегретых серверов и кофе из бездонных картонных стаканов, одно правило было нерушимо: выживает только тот, кто не даёт себе роскоши заботиться о внешнем блеске. Всё остальное – дым.

***

На экранах всех телеканалов гремела одна тема. В новостных студиях, где пахло озоном и горячим пластиком прожекторов, дикторы, перелистывая бумаги, повторяли одно и то же:

– Как, по-вашему, завершится инцидент с Herbalife?

Голоса сливались в гул, похожий на стрекот кузнечиков в разогретом поле.

Пламя этой истории вспыхнуло даже ярче, чем ожидалось.

Изначально план был прост: повторить эффект GameStop, возродить ту безумную волну народного восстания против биржевых титанов. Но 2021 год и нынешние дни разделяло небо и земля. Тогда людей держали в домах, гнев бродил по соцсетям, искал выхода; теперь же воздух был другим – свободным, но уставшим.

И всё же искра разлетелась с удивительной силой. Возможно, прошлое с Valeant подогрело настроение толпы куда сильнее, чем казалось. Ведь ничто не рождает ненависть так быстро, как потерянные деньги.

Те, кто обжёгся на пут-опционах и коротких позициях, ощутили боль не как цифры на экране, а как удар в солнечное сплетение. Сухая злость наполнила их, и теперь каждая монета в их руках звенела, как патрон перед боем.

Это была не просто биржевая игра – настоящее сражение. Люди шли туда, как гражданские, случайно оказавшиеся на поле боя, бросая купюры, будто пули. Никто не заслуживал прощения за неосмотрительность. Особенно те, кто пришёл не ради стратегии, а ради азарта – как мотыльки, летящие в тёплый свет лампы, не чувствуя запаха горелых крыльев.

Во рту тем временем оставался терпкий привкус – смесь усталости, шоколада и лёгкой горечи, будто после неудачного кофе. Кусочек тёмного шоколада, с хрустом ломаясь между зубов, помог вернуть равновесие.

На мониторе струились графики – зелёные всполохи росли, красные линии дрожали, как дыхание зверя перед прыжком. Всё складывалось в картину идеально спланированной драмы.

Главный злодей был налицо. Сюжетные повороты – продуманы, как шахматная партия. Толпа инвесторов, превращённая в участников интерактивного спектакля, играла свою роль с настоящим фанатизмом. Каждый чувствовал себя частью чего-то великого – и чем сильнее горел экран, тем глубже тонули в иллюзии.

Оставалось дождаться кульминации.

Каждому спектаклю нужен враг, чья мощь кажется непреодолимой. Только тогда на сцену выходит герой – в тот миг, когда всё рушится, когда свет гаснет, и публика замирает в ожидании.

Так будет и теперь.

Равновесие на рынке, как маятник, всегда возвращается в исходную точку. Любой бунт заканчивается откатом, любая буря – затишьем. Даже когда тысячи частных инвесторов обрушились на Уолл-стрит, старая система выстояла и ответила с безжалостной точностью. Они выиграли битву, но проиграли войну.

Но не в этот раз.

В этот раз на поле остался другой человек – тот, кого теперь называли Сергеем Платоновым. Герой, способный повести за собой миллионы "муравьёв" и превратить их из жертв в победителей.

Когда придёт их час, ветер перемен снова поднимет биржевую пыль, а Уолл-стрит впервые за долгие годы услышит запах не денег, а пороха.

– Похоже, время пришло…

В ту же секунду монитор ослепительно мигнул, и лента Bloomberg вспыхнула новостью:

"Голиаф наконец встал на колени… Фонд Крейтона объявил о капитуляции, сдавая позиции по шорту Herbalife."

***

Фонд Крейтона пал.

Маленький хедж-фонд, игравший против Herbalife, не выдержал натиска маржин-коллов. Улицы виртуального форума WSB взорвались от ликования.

– Первый убитый хедж-фонд! Счёт открыт: WSB 1 – Хедж-фонды 0.

– Курица особенно вкусна, когда жарится в слезах миллионеров.

– Элита Айви Лиги проиграла обезьянам с Reddit, ха-ха!

– Уолл-стрит: "Мы достаточно умны, чтобы выиграть." WSB: "Мы слишком глупы, чтобы продать." Победитель – WSB.

Но это было лишь вступление.

Фонду Крейтона предстояло закрыть короткие позиции – откупить три миллиона заёмных акций, чтобы вернуть их владельцам. Проблема была в том, что девяносто процентов бумаг уже лежало у частных инвесторов.

– Не продаю, алмазные руки!

– Узнал у NASA – кнопки "продать" на пути к Луне не предусмотрено.

– Торг начну с тысячи долларов за акцию!

Толпа держателей поклялась не сдаваться до конца.

Крейтона вынудили поднимать ставки.

383.92…

399.48…

401.12…

Цена, словно выстрел, пробила отметку в четыреста. Те, кто входил по сорок, могли умножить капитал в десять раз. Но никто не шелохнулся.

– В плюсе на сорок тысяч, мог бы закрыть студенческий долг, но не продам. Верну дом, который родители потеряли в 2008-м.

– На счёте деньги на свадьбу, сто девяносто восемь тысяч, можно было купить дом, но держу. Пусть дети узнают, кто такой Давид против Голиафа.

– Вчера: жизнь изменилась. Сегодня: обеспечены три поколения. Завтра: вписано в историю. Не продаю. Алмазные руки, проверено.

Это походило на чудо.

Деньги нужны всем, но никто не дрогнул.

WSB захлестнули посты с "бумажными" миллионами – скриншоты с космической прибылью, которую владельцы могли бы зафиксировать, но не сделали этого.

– Деньги? Не про это речь. Это послание Уолл-стриту.

– Держим, пока не выиграет каждый!

– Счёт к оплате для Уолл-стрита: игнорировали частников – получите банкротство.

– Деньги – только начало. Месть – приятный бонус. Настоящая цель – изменить историю.

Вдохновляющее единство миллионов розничных игроков захватывало.

– Впервые в истории частные инвесторы побеждают Уолл-стрит! Это… это как когда Сорос уронил Банк Англии! Один фонд против страны – тогда это было шоком!

– Теперь рынок не принадлежит только Уолл-стриту. Частные инвесторы переписывают правила.

Тем временем цена продолжала рваться вверх:

423.29…

431.12…

Пал ещё один.

Теперь рухнул фонд "Апекс" – средний игрок, но с большими ставками. Общий объём шортов вырос до семи миллионов акций.

Покупателей становилось всё больше, продавцов не было вовсе. Цена летела, как искра в пороховом дыму.

489.23…

491.23…

На Уолл-стрите в дорогих кабинетах, среди запаха кофе и лакированного дерева, люди с безупречными галстуками уставились в мониторы, не веря глазам.

– Это… действительно происходит?

– Как эти частники смогли?..

Мир, который десятилетиями был под их контролем, рушился под натиском тех, кто ещё вчера обменивался мемами и шутками о собаках.

– Неужели мы правда проигрываем?

Эффект домино начал действовать – две фигуры уже пали. Цепная реакция становилась неостановимой.

Победа толпы казалась предрешённой.

Но когда триумф уже повис в воздухе, в потоке сообщений на WSB начали мелькать тревожные заметки:

– Мобильное приложение брокера… глючит?

– Кнопка "купить" по Herbalife пропала. Это только у меня?

– …?

Ответ Уолл-стрита начался.

Форум WSB погрузился в невообразимую сумятицу. В одно мгновение торговые площадки словно захлопнули перед участниками тяжёлую железную дверь – покупка акций Herbalife стала невозможной.

– Акции HL сейчас вообще покупаются? Жму на кнопку – ничего.

– Продавать можно, а купить – никак.

– Кто-нибудь, сообщите, что у нас пропала кнопка "купить"!

Даже самые горячие головы, готовые вкладываться в панике, внезапно оказались бессильны. Кнопка не работала. Казалось, что сам рынок выдернул шнур питания.

Но вскоре стало ясно, что дело не в технической ошибке.

"Fidelity" и "Vanguard" функционировали без сбоев.

– Подожди, разве это не брокеры, работающие на крупных клиентов, тех, кто обслуживает хедж-фонды?

– Забавно. У Уолл-стрита всё идёт как по маслу, а у нас будто обрезали провода.

Выяснилось, что ограничения коснулись только тех платформ, где торговали простые люди, – мелкие инвесторы, те самые, кто объединялся в форумах и мечтал "показать системе".

– Не верится… Они реально заблокировали всех частников.

– Эти брокеры перешли на сторону хеджей?

– Удалить кнопку – это уже за гранью.

– Поставлю всё на то, что Акман сунул кому-то взятку.

Гнев и подозрения мгновенно нашли виновного. Пальцы указывали в сторону Билла Акмана – того самого, кто уже давно крутился вокруг Herbalife, как акула вокруг раненой рыбы.

И интуиция участников WSB не подвела.

Акман действительно приложил руку к происходящему. Хотя не совсем так, как это себе представляли рассерженные инвесторы.

***

За день до отключения кнопок в просторном, тихом офисе с видом на Манхэттен, Акман спокойно произнёс:

– Начинайте закупать вне денег пут-опционы. Всё разделить на мелкие ордера. Сумма – пятьсот миллионов.

Холодным, расчётливым движением он вбросил на рынок лавину страховочных контрактов.

Акции Herbalife и без того шатались, словно пламя свечи на сквозняке: шорт-сжатие свело рынок с ума. И тут внезапно обрушился поток гигантских ордеров. Ключевые показатели вспорхнули на тридцать процентов вверх за считаные секунды.

– Этого должно хватить, чтобы сработал "автоматический тормоз", – произнёс Акман, отпивая из бокала ледяную воду.

И оказался прав.

Из серверных средних брокеров один за другим посыпались тревожные сигналы, словно в диспетчерской горели красные лампы.

– Клиринговый центр требует ещё два миллиарда залога! – раздался сдавленный голос.

– Что? Два миллиарда?!

Оцепенение охватило офисы брокеров.

На экране торговля выглядела мгновенной, но в действительности расчёты занимали до двух суток. И всё это время риск непоставки бумаг или денег ложился на клиринговый центр – главного гаранта сделки.

Однако и у гаранта имелись границы терпения. Чтобы не рухнуть самому, он требовал от брокеров дополнительные суммы – своеобразные страховки.

Акман ударил именно туда.

Пятьсот миллионов пут-опционов, выплеснутых им на рынок, увеличили требуемые залоги до абсурда. Клиринговый центр поднял планку, и брокеры средней руки закричали, как под ударами кувалды.

Ни ресурсов, ни времени – ничего, чтобы покрыть такие суммы.

– Найдите два миллиарда. Срочно. – Голоса в трубках звучали отчаянно, будто говорили приговор.

Если не выполнить требование – клиринговый центр снимет гарантию. А это означало бы полную остановку торгов.

Выбор остался один.

– Ограничить сделки по высоковолатильным бумагам.

И уже через несколько часов ленты новостей засверкали уведомлениями:

"E-Trade: немедленное ограничение на торговлю Herbalife"

"AmeriTrade: временные трудности из-за повышенной волатильности…"

Четыре брокерские платформы, где торговали в основном мелкие инвесторы, одна за другой опустили шлагбаумы.

Когда отчёты легли на стол, Акман позволил себе лёгкую улыбку.

– Прекрасно. Всё идёт по плану.

На самом деле никакого сговора не было. Он просто понимал устройство финансового мира куда глубже, чем те, кто верил, будто может победить его одной кнопкой "купить".

– Остановить этот обезумевший поезд любой ценой. – Голос Акмана прозвучал тихо, но в нём звенела сталь.

На экранах, залитых мертвенным светом мониторов, акции Herbalife продолжали неукротимый взлёт – словно паровоз, сорвавшийся с тормозов и мчащийся по горящей железной дороге. Цифры мелькали, сливаясь в рой искрящихся линий. Но Акман знал: любой паровоз рано или поздно выдыхается, если лишить его топлива.

Он видел три двигателя, что питали эту безумную гонку.

Первый – игроки, охваченные лихорадкой роста, готовые ставить всё на скачущий график.

Второй – толпы мелких инвесторов, цеплявшихся за акции, словно за спасательный круг.

И третий – те, кто закрывал короткие позиции, отчаянно откупая, чтобы не утонуть в маржинальных требованиях.

Покупательскую способность толпы он уже обрезал, как воздух, вытянутый из комнаты. Оставалось выбить вторую подпору – фонды, попавшие под удары маржин-коллов.

Вечером, в тишине кабинета, пахнущего свежей бумагой и кофе с едва ощутимой горечью, Акман связался с ними. Его голос звучал ровно, почти мягко:

– Если удержитесь, предоставлю ликвидность. Разумеется, при условии, что поделимся будущими прибылями.

Предложение пахло спасением. Малые и средние фонды, зажатые в углу и задыхающиеся от нехватки средств, не могли отказаться. Они ждали кого угодно, кто подаст руку. И Акман подал – не бесплатно, но вовремя.

Капитал потёк в их карманы через свопы и прямые вливания, а один мелкий фонд он и вовсе поглотил целиком, словно волна, накрывшая лодку.

Теперь панических закрытий позиций не осталось. Второй двигатель остановлен.

– С импульсными игроками возиться не стоит, – бросил он своему портфельному управляющему. – Сами сбегут, как только запахнет падением.

Тот нахмурился, лицо натянуто, глаза беспокойно метались по цифрам.

– Пока угроза миновала, но Herbalife занимает сорок процентов наших активов. Если эта схема провалится…

В воздухе стоял запах перегретого пластика от серверов – тяжёлый, напряжённый. Акман медленно поднял взгляд.

– Думаешь, это мне не известно?

Даже для него эта игра стала битвой за выживание. В залог ушло всё, что принадлежало его фонду. Одно неверное движение – и всё рухнет, как цепочка домино.

Но в глазах горел холодный свет уверенности.

– Безумие не длится вечно. Пузырь, оторвавшийся от реальности, обязательно лопнет.

Текущая цена Herbalife не имела ничего общего с её настоящей стоимостью. Вместо здравой логики – фанатичная вера. В основе компании по-прежнему зияла трещина: подозрения в финансовой пирамиде, шаткие отчёты, липкий налёт фальши.

– Топливо кончилось. Теперь остаётся только ждать, когда поезд замрёт. – Голос его стал почти шепотом.

***

Рынок начал крениться, словно корабль, у которого пробило борт.

402.30…

374.23…

350.38…

Акции Herbalife рушились стремительно, будто с обрыва.

Толпа инвесторов, потерявших возможность покупать, и фонды, чьи позиции больше не закрывались, – оба источника спроса исчезли. Ветер перемен превратился в ураган.

– График похож на пропасть, ха-ха.

– Кто нажал кнопку лифта?

– Это не падение, это прыжок с моста без верёвки.

Комментариями пестрели форумы, где нервные шутки звучали как крики на тонущем корабле.

Импульсные трейдеры уловили запах крови первыми. Тонкие носы рынка улавливают движение раньше всех.

"Пора смываться", – мелькнуло в их головах.

"И так уже заработано достаточно."

Приказы на продажу хлынули, как проливной дождь. Цифры на экранах мигали красным, будто пульс в лихорадке.

Даже розничные игроки почувствовали неладное.

– Институционалы скидывают акции, да?

– Ха, понятно, кто теперь за Акмана…

Так бешеный поезд Herbalife, рвавшийся вверх, вдруг сорвался вниз – с визгом, скрежетом и ослепительной россыпью искр.

Подозрения, что брокеры взяли взятки от Акмана, уже витали в воздухе, и теперь казалось, будто крупные фонды действуют слаженно, словно заранее отрепетировали каждое движение.

Рынок зашипел, как перегретый котёл, и гул недоверия быстро перерос в ярость.

– Алло? Брат Акман? Конечно, поможем – язвили одни.

– Им что, рассылку сделали?

– Вот она, настоящая рожа Уолл-стритского картеля.

– Такая синхронность! Они репетировали, что ли?

– Если это не манипуляция, тогда что?

Но как бы ни кипели чаты, лавина продаж не останавливалась.

154,34…

112,29…

105,23…

Цифры мерцали на экранах, как отблески пожара, ползущего к границе ста долларов.

На форумах вспыхнула паника.

– Срочно! Защита сотни в боевом режиме!

– Шорты всё ещё 40%! Шанс на шорт-сквиз не умер!

– Вот список брокеров, где ещё можно купить!

– Первая волна была разминкой. Настоящая битва начинается сейчас!

– У них оружие – деньги и власть. У нас – стальные руки и терпение. Посмотрим, кто кого.

Но результат оказался мрачнее ноябрьского неба.

204,13…

205,94…

Как ни старались, цена не поднималась выше двухсот.

Все поняли, в чём дело: взлёт "Гербалайфа" подпитывался не только покупками простых игроков – к ним подключились охотники за моментом, трейдеры, что прыгают на волну и сходят с неё, как только ветер меняет направление. Когда импульс угас, частные усилия стали бесполезны.

А шорт-позиции тем временем изменились. Не осталось тех, кто вынужден был закрываться в панике – маржин-коллы больше не щёлкали, как капканы. Прошёл день, другой, а график застыл, будто в лёд закован.

Постепенно до людей дошло: игра проиграна. И виновник был очевиден – остановка покупок.

– Что это за рынок, если одно слово Акмана может перекрыть воздух всему потоку?

– Запретить покупать – это как получить роял-флеш в покере и услышать: "Положи карты, выход один – сдаться".

Форумы кипели.

– Где совесть у брокеров? Мы платим комиссии, а торговать могут только фонды?

– Готовим коллективный иск!

Многие действительно начали готовить судебное наступление.

Но у брокеров, как оказалось, тоже были свои оправдания:

– Приносим искренние извинения за неудобства… Ограничения стали вынужденной мерой из-за экстремальной волатильности и нехватки ликвидности.

Средние и мелкие площадки попросту не выдержали такой нагрузки. Это походило на сработавший предохранитель: слишком сильный ток – и всё гаснет. Гигантские ордера Акмана перегрузили систему, словно удар молнии по трансформатору.

Однако объяснение лишь подбросило масла в огонь.

– Ах да, ликвидность исчезает только у розницы, лол.

– Сработал предохранитель, выбивающий только мелких.

– Система слабая, зато VIP-ам всё по-прежнему можно, ага.

Причина, впрочем, лежала на поверхности: крупные брокеры изначально строились с запасом прочности – системы, способные выдержать шторм на рынке, были у них с рождения. Но у простых игроков редко хватало духу работать с этими монстрами: интерфейсы сложные, графики запутанные, всё как будто нарочно создано не для людей, а для тех, кто разговаривает с цифрами, как с живыми существами.

И над всем этим – запах накалённой электроники, тяжёлый, металлический, смешанный с потом и кофе из холодных кружек. Экраны пульсировали, мышки щёлкали, словно зубы зверя в клетке, а воздух был густ, будто перед грозой. Рынок затаил дыхание, ожидая следующего удара.

Небольшие брокерские конторы когда-то пытались сделать торговые площадки дружелюбнее – убрать лишние кнопки, добавить ясные подсказки, сделать интерфейс понятным даже тем, кто впервые видит графики и свечи. Но об этом почти никто не знал. И потому никакие объяснения не могли охладить кипящую ярость розничных инвесторов.

Воздух в чате дрожал от гнева.

– А зачем вообще нужны регуляторы, если не для того, чтобы пресекать такие махинации?

– @SEC, вы всерьёз собираетесь закрыть глаза на это?

– Мы знаем, что вы сейчас читаете это.

– Сколько законов нужно нарушить, чтобы вы хотя бы пошевелились?

Но и чиновники оказались в ловушке. Акман умело использовал слабость малых брокеров – так называемый "разрыв возможностей", и прямой юридической зацепки для наказания просто не было. Его стратегия с путами не выглядела откровенной манипуляцией: любой опытный шортист стал бы хеджироваться подобным образом, предчувствуя бурю.

Так, балансируя на лезвии между законностью и цинизмом, Акман оставался недосягаем. Регуляторы лишь выпустили сухое заявление, пахнущее канцелярией и равнодушием:

– Мы внимательно следим за ситуацией и рассматриваем необходимые меры.

Эти слова, пустые и холодные, как пластик на утреннем солнце, стали последней каплей.

– Заплатил и им, да?

– Рабочий день SEC: войти, закрыть глаза, проверить сообщения от Акмана, закрыть глаза, выйти.

– Свободный рынок – свобода для верхушки, не для нас.

– Закон существует только для розницы, чтобы слушалась.

Почему Уолл-стрит всегда побеждает? Да потому что она умеет менять правила прямо во время игры. И теперь, в злости людей проросло нечто новое – тяжёлая, вязкая беспомощность. Перед глазами был живой пример: обман, видимый всеми, но неприкасаемый законом.

– Ну вот и всё. В итоге богатеют только они.

– Проект "обескровь розницу, откорми Уолл-стрит" – успешно завершён.

– Акман прокачал своё вампирское древо умений до максимума.

Победитель стал очевиден. Акман. И вся Уолл-стрит за его спиной.

Во время стремительного роста акций "Гербалайфа" фонды, играющие на импульсах, сорвали баснословные прибыли. Покупали по сорок пять, выходили по четыреста, самые неторопливые – по двести. А розничные инвесторы? Ослеплённые идеей "сломать систему", они вливали деньги по триста и выше, веря, что курс взлетит до тысячи. И всё ещё держали бумаги в руках. Да, просто держали.

От этого держания тревога лишь росла.

– Так что, продолжаем держать?

– Сдашься страху – проиграешь. Алмазные руки, парни!

– Ха, алмазные… Это всё больше похоже на краш всех брокерских серверов на отметке девятьсот.

– SEC нас защитит, ага – просто отключит рынок заранее.

– Игра с краплёными картами. Мы тут просто статисты, обязанные проиграть.

Вопросов становилось всё больше, вера таяла. Бунт, что должен был стать символом непокорности, казался уже мёртвым. Люди хотели хотя бы нанести удар – показать, что не зря верили в силу множества. Но реальность была холодна, как монитор в темноте: противник слишком силён, слишком изобретателен в своём бесстыдстве. Ни закон, ни власть не спешили на помощь.

– Стоит ли всё ещё держать?

Для многих эти две сотни долларов были целым состоянием, последней надеждой. Деньги вкладывались не ради прибыли, а ради мечты увидеть, как Уолл-стрит хоть раз опустит голову. Теперь же эта мечта дрожала, ускользая, будто дым над остывающим кофе.

График "Гербалайфа" сужался, теряя дыхание. Волатильность угасала – пульс битвы почти затих.

– Неужели всё зря? Проиграли?

– Пора сдаться?

Толпе нужен был кто-то, кто снова поднимет знамя. Герой, способный идти наперекор буре, даже если против него сам закон и весь Уолл-стрит.

И в этот момент, наблюдая со стороны, Сергей Платонов тихо усмехнулся, уголки губ чуть дрогнули.

– Похоже, пришло время вмешаться.

Глава 7

С самого начала существовала лишь одна цель – низвергнуть Акмана и выстроить на его обломках собственную славу. Не обычную, не ту, что измеряется аплодисментами или статьями в деловых журналах. Нужна была слава, впитанная в сердца простых людей, такая, что даже если власть и регуляторы возненавидят, толпа встанет горой, защищая своего героя.

Такой капитал дороже золота. Когда-нибудь и разработанные им лекарства вызовут споры, обвинения, подлые расследования. Но если имя уже будет ассоциироваться с тем, кто бросил вызов Уолл-стрит, общественная поддержка станет щитом, который не пробьёт ни одна пуля.

Поэтому сражение за "Гербалайф" было не просто игрой на бирже, а войной, необходимой как воздух. Если в этой буре удастся стать спасителем розничных инвесторов, тысячи людей увидят в нём своего – того, кто осмелился пойти против титанов. И это доверие станет его крепостью.

Подготовка была завершена. Всё шло по плану. Оставалось дождаться идеального момента, чтобы ударить.

Акман вбросил в битву все ресурсы, будто в последний бой. Казалось, победа у него уже в кармане. Но в этом и скрывалась слабость – капитал распух, напряжение достигло предела, словно струна, готовая лопнуть.

Что случится, если в этом идеально натянутом полотне вдруг появится зияющая дыра? Скажем, если в компании вроде "Валиант", ведущей кровавую схватку через короткие позиции, внезапно разверзнется пропасть – и акции рухнут на девяносто процентов?

Такое падение разнесло бы его портфель, как порыв ветра карточный домик. Один за другим рухнули бы фонды, кредиты, хеджевые позиции, пока не настал бы момент, когда Акману пришлось бы в отчаянии ликвидировать и "Гербалайф".

" Вот это было бы зрелище", – мелькнула мысль, и тихий смешок сорвался с губ, почти неслышный, как потрескивание угля в камине.

Но это – позже. Сейчас требовалось лишь одно: поджечь фитиль.

Важно было сделать всё естественно, чтобы взрыв выглядел как случайность судьбы, а не подстроенная диверсия. Сейчас весь рынок смотрел только на "Гербалайф". Каждая лента новостей, каждое обсуждение, каждый аналитик – всё вращалось вокруг этой компании, словно мир сузился до одного тикера.

Если вдруг, посреди этого оглушительного гула, кто-то заговорит о "Валианте", это может показаться неуместным, будто неосторожный выпад, попытка сбить внимание. Нужно было найти иной путь, заставить тему всплыть сама собой, будто кто-то случайно заметил трещину в стене, пока все смотрели на окно.

И мысль, подобно искре под слоем золы, начала разгораться.

Первым выстрелил Акман. Его голос, разнесшийся по эфиру, звучал не как обвинение, а как тщательно отточенный клинок – вкрадчиво, хладнокровно, с лёгкой усмешкой. Он говорил о Сергее Платонове так, будто тот и был источником всех бед. Слова Акмана сочились ядом, упакованным в вежливую аналитику.

– Я уже предупреждал, – тянул он, – о том, чем обернётся безрассудство Платонова, который втягивает мирных инвесторов в поле боя. История с Herbalife лишь подтвердила: капитал и опыт хедж-фондов всегда побеждают.

Залегшая под этими словами интонация казалась почти насмешливой. Акман, словно дирижёр скандала, ловко направлял общественный гнев в нужное русло – туда, где стояло имя Сергея.

Но это было лишь начало.

– Подход Платонова оторван от реальной ценности компаний, – продолжал он. – Как и в случае с Herbalife, он строит инвестиции на этических лозунгах и регуляторных догадках. Это не стратегия, а чистый азарт, подверженный риску и хаосу.

Заявления Акмана звучали громко, как громовые удары на фоне гулких новостных заголовков. Он предупреждал инвесторов, чтобы те держались подальше, – и этим невольно подал сигнал к ответному удару.

В воздухе стояла напряжённость, густая, будто перед грозой. Мониторы горели, перегретый пластик источал едкий запах. На столе лежали распечатки, цифры, графики – всё готово. Сергей вышел на экран с презентацией, и каждая его фраза звенела, как натянутая струна.

– Говорить, будто фонд Pareto Innovation не связан с реальной ценностью, – ложь, – прозвучало уверенно. – Все решения принимаются на основе строгого анализа данных. Так же и с Valeant.

С каждым словом в голосе появлялся холод стали.

– Рост Valeant изначально не вписывался в нашу модель, – продолжил он, – требовалось лишь время, чтобы проверить. И теперь всё стало ясно.

Тишина перед последним ударом.

– Valeant – мошенническая компания.

***

Разоблачение Сергея Платонова началось не как буря, а как лёгкое волнение – тихое, настороженное. Но с каждым новым фактом волны становились выше.

– До сих пор, – звучало из динамиков, – успех Valeant объясняли покупками компаний и повышением цен на лекарства. Но правда совсем иная.

Запах горячего кофе смешивался с озоном от работающих ламп. Публика, затаив дыхание, следила за каждым слайдом.

– Наше расследование показало: Valeant тайно владеет рядом аптек и через них незаконно раздувает отчёты о продажах.

Одно название выделялось особенно – почтовая аптека "Паладон". С виду – обычное предприятие, ничем не примечательное. Но когда аналитики вскрыли финансовые документы, в воздухе будто щёлкнула сухая ветка.

– Доход фиксируется в момент поставки лекарства, а не его продажи, – звучал голос. – Это невозможно объяснить ничем, кроме манипуляции учётом.

На экране мелькали схемы.

– Так компания создавала иллюзию взрывного роста. Наш алгоритм не мог уловить такую неестественную динамику, потому что это была ложь, выстроенная вручную.

В зале стало тихо, словно воздух уплотнился. Но Сергей не остановился.

– Считать, что Паладон просто подделывал отчётность, – ошибка, – сказал он, делая короткую паузу, чтобы все подняли головы.

Следующие слова упали, как камни:

– Эта аптека целенаправленно навязывала пациентам дорогие препараты Valeant, отговаривая от дешёвых аналогов. Свидетели подтверждают: сотрудников обучали обману.

Шорох страниц, напряжённое дыхание, редкие щелчки камер.

– А когда страховые компании отказывались оплачивать рецепты, Паладон менял коды и подавал заявки снова и снова, пока система не принимала их.

На экране вспыхнули внутренние документы – сухие таблицы, строки мелкого шрифта. Но за ними чувствовалось нечто большее: грязь, алчность, сладковатый запах коррупции.

Так в тишине родился скандал, который уже невозможно было остановить.

В инструкциях для сотрудников "Паладона" черным по белому было прописано: как именно нужно подталкивать пациентов к дорогим препаратам Valeant, как обходить систему, словно законы и совесть были всего лишь досадными препятствиями.

– Пока правительство пытается снизить медицинские расходы, – звучало в документах, – Valeant сознательно ведет людей к более дорогим лекарствам. Прикрываясь вывеской аптеки, компания вмешивается в рецепты, меняя их по собственному усмотрению.

Когда эти строки всплыли на экранах новостных порталов, мир взорвался.

– Фармацевтический мегамошенник: как Valeant обманул Уолл-стрит

– Теневая аптека, теневые прибыли: темная сторона Valeant

– Сергей Платонов наносит новый удар: судный день для фарм-гиганта

Заголовки мерцали один за другим, как вспышки фотокамер на месте катастрофы. Обычно публика встречала подобные разоблачения с недоверием, но на этот раз воздух был пропитан иным – тяжёлым, густым ожиданием.

Имя Сергея Платонова уже несло особый вес. Это был тот самый человек, что когда-то обнажил ложь "Теранос", и теперь миллионы знали: если Платонов говорит – значит, есть за что тревожиться.

По всему миру гремели голоса, как прибой, разбивающийся о гранит:

– Подделка рецептов? Тайные аптеки? Это вообще возможно?

– Покупают аптеки и заставляют продавать своё? Играют чужими жизнями – нелюди.

– Пьют кровь больных ради прибыли… Это компания или чудовище?

– Вот почему лекарства стоят таких денег!

Гнев множился, превращаясь в лавину. Запах кофе в редакциях смешивался с горячим озоном серверов, где журналисты набирали тексты, а у трейдеров, глядящих на экраны, потели ладони.

Valeant попыталась отбиться.

– Все эти заявления безосновательны, – говорилось в их пресс-релизе. – Паладон – независимая организация, с которой у нас лишь партнёрские отношения. Это спланированная атака со стороны продавцов в шорт, желающих нажиться на падении наших акций.

Они старались выставить Сергея Платонова алчным спекулянтом, утверждая, будто тот обрушивает рынок ради собственной выгоды – ведь на кону стоял миллиард долларов коротких позиций.

Но публика не поверила.

Люди помнили: во время скандала с "Теранос" Платонов не имел никакой личной выгоды – вложил свои собственные деньги, чтобы донести правду.

– С таким риском идти против акул? Это не просто смелость – это уровень касатки, – писали в сети.

– А раз Valeant так рьяно защищается, значит, он попал точно в цель.

Платонова не воспринимали как очередного продавца страха. В нём видели борца, того, кто вырывает истину из-под груды лжи и блестящих отчётов.

Когда общественное мнение почти единодушно встало на его сторону, Valeant изменила тон.

–Паладон – независимая компания, – заявили представители, – и нам неизвестно, что происходит в её внутренней структуре. Однако, учитывая серьёзность обвинений, мы начнём собственное расследование…

Они попытались отгородиться, будто строили стену из холодных пресс-релизов. Но рынок почувствовал запах крови.

Акции Valeant рухнули, словно лед под солнцем. В первый же день после разоблачения цена обвалилась со ста пятидесяти до ста двадцати трёх долларов, а затем продолжила падение, несмотря на все попытки компании спасти репутацию.

В новостных лентах цифры сменялись быстрее сердечных ударов, а на Уолл-стрит стоял едва уловимый запах горелого пластика – запах паники, когда рушатся империи.

Для Акмана этот удар оказался поражением катастрофического масштаба. Владение 13% в Valeant висело над ним, как тяжёлая гиря, и телефон вцепился в руку – звонок генеральному директору компании прозвучал, как приказ. В кабинете пахло перегретой электроникой, на экранах плясали графики, пальцы стучали по клавишам – ритм паники набирал обороты.

Но ответ от Valeant был тихим и уверенным, словно попытка унять бурю:

– Рынок перегибает палку. Мошенничество? Пустяки – вы лучше всех знаете наши внутренние процессы.

Maverick Investment под управлением Акмана всегда славился чётким фокусом – всего десять позиций, каждая под микроскопом аналитики. Поэтому реакция руководства Valeant казалась логичной: проблемы с Paladon – это проблема партнёра, не нашей группы.

– Со временем всё уляжется, – прозвучало в трубке.

Казалось, вариант выждать – самый разумный. Но факты уже не были главным врагом. В комнату ворвался тревожный голос портфельного менеджера:

– Необходимо срочно внести дополнительные 2,2 миллиарда залога!

Когда Акман увеличил шорт по Herbalife, механизм кредитного плеча включился во всю мощь. Все позиции оказались взаимосвязаны и служили взаимным залогом. Падение Valeant запустило маржин-колл – звонок, от которого нельзя было отмахнуться.

Но быстрых денег в кассе не нашлось. Значило одно: придётся распродавать активы.

– Снизить позицию в ALTM, – прозвучало предложение.

– Этого не хватит! Если Valeant будет падать дальше…, – обеспокоенность становилась осязаемой, как холодный пот на висках.

Угроза была проста и жестока: дефицит залога мог привести к цепной принудительной ликвидации. В худшем сценарии пришлось бы отказаться и от Herbalife – самой крупной ставки в портфеле.

Но распродажа по частям имела собственную ловушку. Рынок следил неумолимо – даже крошечный шевеление в позициях Акмана мгновенно подхватывался толпой. Акции Herbalife находились в руках розницы на 90% от свободного обращения. Если слухи о необходимости выкупа акций Акманом всплывут, происходящее превратится в ад: те, у кого "алмазные руки", попросту не продадут.

Представление было ужасающее: цена станет тем, что диктует толпа. Рыночная власть переходила к тем, кто держал бумаги – не к тем, кто должен был возвращать заёмные акции.

Голос Акмана прозвучал ровно, но сталь в нём слышалась отчётливо:

– Допустить этого ни в коем случае нельзя.

В комнате запахло озоном – словно камеры серверов выдыхали напряжение. План предстояло вывернуть до мельчайших деталей: где резать, что сохранять, какие карты выкладывать на стол, чтобы не оказаться в ловушке собственного плеча. Времени было мало, и каждый тик на графике ощущался как удар молотка по наковальне судьбы.

***

Прошла неделя, а для Акмана она растянулась в бесконечный ад.

Газеты гремели заголовками, будто раскалённые плиты в типографском аду. На первой полосе "Уолл-стрит таймс" кричал: "Шокирующая правда о Палладе!" Каждый день новые разоблачения. Статьи сыпались, как град по стеклу, больно и часто, а имя компании Valeant теперь соседствовало со словами "мошенничество", "обман", "коррупция".

Особенно громко звучало признание бывших сотрудников, добытое журналистом, прославившимся после дела Theranos.

– Нас заставляли писать "назначено по предписанию", даже если врача никто не видел.

– В сценарии колл-центра были фразы вроде "препарат Valeant абсолютно необходим".

– Нам приказывали подделывать согласие пациентов. Всё – ради бумаг для регуляторов.

Каждое свидетельство било по нервам, как молоток по стеклу. А где-то в телевизоре снова и снова появлялся Сергей Платонов, подбрасывая дрова в костёр общественного гнева.

– Проблема в том, что подобная аморальная деятельность осталась незамеченной контролирующими органами, – говорил он холодным, точным голосом, и экран словно покрывался инеем.

За его словами следовали новые удары.

"SEC начинает расследование против Valeant по делу о ценных бумагах."

Генпрокурор Нью-Йорка:

– Мы проведём независимое расследование Палладона.

Каждый день одно и то же. Фраза Платонова – и обвал. Фраза Платонова – и новое расследование.

Для Акмана имя "Сергей Платонов" стало дурным предзнаменованием. Стоило ему лишь открыть рот – акции Valeant рушились, как осенние листья в шторм.

53,23…

52,11…

Только чудом курс держался выше пятидесяти. Причина была одна – заявление генерального директора:

– Мы тоже глубоко потрясены этим инцидентом и намерены провести тщательную проверку всех наших партнёров…

Но надежда таяла, как снег под дождём.

– Мы не можем просто полагаться на это! Сокращай долю! – голос Акмана звенел от усталости и гнева.

– Но ликвидности нет, – ответил помощник, будто оправдываясь.

Никто не хотел покупать акции, пропахшие запахом скандала.

Удалось сбросить долю с 13 до 11 процентов – и то с боем. Дальше пути не было.

Звонки от брокеров приходили теперь чаще, чем утренние новости.

– Ещё одно требование по марже. Откуда на этот раз?

– Мы уже урезали всё, что можно. Остаётся ликвидировать позицию по Herbalife…

– Думаешь, об этом не было мысли?! – рявкнул он.

Чтобы закрыть шорт по Herbalife, нужно было выкупить и вернуть двадцать шесть миллионов акций. Но рынок уже чуял кровь. Акции Herbalife рванули вверх, словно кто-то влил в них чистый адреналин: со $135 до $250.

Убыток, недавно составлявший два с половиной миллиарда, вырос до четырёх и шести.

– Если оставить всё как есть, потери будут только расти.

– Потому и веду переговоры с крупными акционерами!

Но рынок не прощал поспешности. Стоило ему начать скупать акции на виду у всех – цена снова полетела бы вверх. Акман договаривался тайно, медленно, уговаривал, торговался, собирал по крупицам. Удалось наскрести всего три миллиона акций. Двадцать три оставались как стена впереди.

– Может, попробовать связаться с Платоновым или Айканом?.. – осторожно произнёс помощник.

Акман поморщился, словно от кислого вина. Само имя Платонова вызывало тошноту. Но логика была железная. Оба – крупные держатели пакетов Herbalife: у Платонова пять процентов, у Айкана девятнадцать. Если удастся договориться – можно спасти положение.

Решил начать с Айкана. Старый враг, но, по крайней мере, понятный.

Трубка ожила смехом.

– Ха-ха-ха! Всё-таки приполз, как пёс, – раздался знакомый голос.

Акман слушал молча, позволяя злорадству выгореть. Через несколько минут Айкан, к удивлению, согласился говорить. Правда, не без условий.

– Учреди в своём фонде стипендию моего имени. Девять миллионов долларов, – произнёс он тоном, не терпящим возражений.

Акман замолчал. Повесить имя Айкана на собственный благотворительный фонд – это было хуже, чем проглотить осколок стекла.

Но выбор исчезал, как воздух в тесной комнате.

Девять миллионов долларов – та самая сумма, что когда-то Акман вырвал у Айкана в суде, теперь возвращалась к прежнему хозяину, словно насмешка судьбы. Деньги пахли холодным металлом и старым потом победы, но теперь от них веяло унижением.

– Отдам пять процентов акций, – сказал Айкан с ленивым удовольствием. – Но по шестьсот пятьдесят за штуку.

– Акции стоят двести пятьдесят… Ты вор, – процедил Акман, чувствуя, как скулы сводит от злости.

– Заплатишь и больше, если выйдешь на рынок, – усмехнулся тот. – Считай, это жест примирения.

Слова Айкана звенели, как звон монет, падающих на кафель. Сглотнув горечь, Акман согласился. Выбора не было.

– Спасибо не скажешь? – с ленивым издёвкой спросил тот.

– Спасибо, – выдохнул Акман, словно через стеклянный осколок.

Гордость валялась в пыли, растоптанная, но девять миллионов акций, выкупленных у Айкана, подарили передышку. Осталось четырнадцать миллионов – узкий мост через пропасть.

– Платонов тоже… – тихо напомнил помощник.

– Знаю! – сорвалось с губ.

Имя Сергея Платонова звучало, как горечь старого лекарства. Но телефон всё же был набран.

Платонов ответил без тени удивления, его голос был ровен, холоден, словно лезвие ножа.

– Даже не знаю, как понимать такой звонок. Сколько людей доверилось мне, вложив средства? И после этого предать их ради сделки за спиной? Нет, господин Акман, нет.

Слова звенели тихо, но ударяли точно. Отказ был окончательным.

Но на этом всё не закончилось. Платонов вышел в эфир, на всю страну, со спокойной улыбкой, похожей на тонкий шрам.

– Недавно господин Акман пытался связаться со мной. Разумеется, продавать акции Herbalife до его ликвидации я не собираюсь.

И это стало началом катастрофы.

Слухи, как ядовитый дым, поползли по рынку: "Акман отчаянно ищет способ выйти из Herbalife!"

Акции взвились вверх, как фейерверк, и не остановились.

401,23…

412,69…

– Сукин сын! – выдохнул Акман, сжимая стакан так, что треснуло стекло.

Каждый раз, когда на экране появлялось лицо Платонова, воздух вокруг становился тяжелым, как перед грозой. Но разум всё ещё держался, цеплялся, скрипел.

– Есть ещё пути…, – шептал он, словно уговаривая самого себя.

Можно было попробовать договориться с фондами, доказать невиновность Valeant, вытащить хоть какую-то нить из этого узла. Пока руки не опустились окончательно, бой продолжался. Акман не сдавался никогда.

Но экран вновь ожил, ослепив белым светом, и голос Платонова прозвучал, как удар молота.

– На этот раз появились новые данные о компании Valeant.

– Что ещё ты выдумал, ублюдок…, – сквозь зубы прошептал Акман, чувствуя, как сердце бьётся в висках.

– Нам удалось получить контракт, доказывающий, что компания Палладон фактически является дочерней структурой Valeant. Согласно документу, Valeant приобрела право выкупа Палладона за ноль долларов в течение десяти лет – за сто миллионов.

– Что?.. За ноль?.. – слова едва прорвались сквозь оцепенение. – Что это вообще значит?..

– Это значит, что они владеют компанией без юридических обязательств сообщать об этом. Деньги не переходили – отчётность чиста. Так они обманули и акционеров, и SEC.

Лицо Акмана исказилось, потом застыло.

– Так не бывает… это бред…, – прошептал он, но воздух будто исчез.

Всё рухнуло. Valeant оказалась не просто грязной – она была насквозь фальшивой, и его расчёты, гордость, логика – всё стало прахом. Опционный контракт на ноль долларов – издевательство над здравым смыслом.

Разве можно было предугадать такое, не зная, что искать? Платонов… откуда он это вытащил? Как вообще возможно было докопаться до подобного?

Тело стало тяжёлым, словно налитым свинцом. Мысли вязли, дыхание ломалось на выдохах.

Последняя надежда держалась на тонкой нити – официальном отрицании связи Valeant с Палладоном. Теперь и она оборвалась.

– Что с котировками? – хрипло спросил кто-то из угла.

Ответ прозвучал, как приговор:

"Valeant обрушилась. К закрытию торгов – восемнадцать долларов."

В кабинете запахло железом, перегоревшим кофе и поражением. Тишина гудела, как в ушах после взрыва. Экран мерцал холодным светом, будто издеваясь над тишиной, окутавшей кабинет. На лице Акмана застыло безжизненное выражение – взгляд стекленел, дыхание стало редким и поверхностным. В воздухе стоял запах озона от работающих мониторов и старого кофе, застывшего в чашке. Время будто сжалось в узкий комок, а слова помощника прорезали это оцепенение хриплым, глухим голосом:

– Сэр, так больше продолжаться не может…

Веки сомкнулись, лоб дрогнул. Решение, от которого зависело всё, созрело в вязкой тишине.

– Делай, – выдохнул он.

Так наступил момент, которого боялся больше всего. Пора было ликвидировать Herbalife.

***

Тем временем в бескрайних просторах интернета царил настоящий карнавал. Сообщество WSB, словно разъярённая стая, праздновало падение великого инвестора. Ленты заполнились насмешками, глумлением, мемами и криками восторга.

– Акман всё ещё держит 13% этой гнили из Valeant? Ахах, держись, король убытков!

– 13% × обвал = минус 5,2 миллиарда. Скушай это, гений фондов!

– И ведь по Herbalife он всё ещё в шорте. Двойной удар! RIP, Акман.

– Предлагаю скинуться и отправить ему ящик протеиновых коктейлей Herbalife. Кто за?

Интернет гудел, как пчелиный улей, пахнущий озлобленным весельем. В чатах, форумах, ветках – везде царило чувство приближающегося шоу.

– Пора разогнать цену! Все по местам, запускаем ракету!

– Сегодня или завтра. Будет мясо!

После слов Сергея Платонова: "Акман звонил мне лично", – акции Herbalife рванули вверх, пробив отметку в 500 долларов.

Теперь все ждали одного – короткое замыкание по шортам, то самое, ради которого неделями затаивали дыхание. Рынок натянулся, как тетива, готовая сорваться.

График дрожал, зелёные линии дергались, словно живые.

10:15 утра.

500,13…

520,76…

530,80…

И вдруг – вспышка. Объём торгов выстрелил выше трёх миллионов акций. Менее чем за минуту цена перевалила за 550.

– Пошло! Пошло, мать его!

– Ракета взлетела! Кто нажал кнопку запуска?!

Это было не просто оживление – настоящая паника. Кто-то, загнанный в угол, скупал всё подряд, не глядя на цену. Началось вынужденное закрытие коротких позиций.

Котировки прыгали по двадцать долларов за раз, словно лихорадка на экране.

И наконец – глухой звуковой сигнал.

– Торги приостановлены: HL. Сработал уровень Circuit Breaker 2.

Взрыв восторга прокатился по форумам.

– Это он! Это Акман! Смотри – огромные блоки выкупа, покупки без лимитов!

– Парень моей жены в обмороке от счастья!

– Не продавать! Держим линию! Только вперёд!

Толпа мелких инвесторов, владеющих девяноста процентами акций, почувствовала власть. Как только они решили не продавать, цена обрела собственную жизнь.

Пятнадцать минут ожидания. Напряжение висело в воздухе, будто гул электричества перед бурей. Люди следили за графиками, не дыша.

Затем – возобновление торгов.

630,12…

631,34…

Акции взорвались вверх, словно прорвав плотину. К полудню график пересёк отметку в 700. Торги останавливали несколько раз, но это только подливало масла в огонь.

WSB праздновала с бешенством:

Пособие для новичков: Что значит, если Circuit Breaker Level 2 срабатывает снова и снова:

1. Крупные игроки скупают в отчаянии.

2. Простым смертным ничего не достанется.

3. Цена пойдёт только вверх.

Мониторы гудели, комментарии мелькали, будто вспышки фейерверков. На Уолл-стрит пахло жаром, страхом и триумфом. А где-то в тёмном кабинете один человек смотрел на всё это без выражения, слушая, как падает его мир – тихо, как снег.

Толпа на форуме гудела, словно улей перед грозой. Каждое новое сообщение сверкало, как искра, поджигая ещё больший огонь азарта. На мониторах, где мигали зелёные и красные цифры, отражались лица с горящими глазами и дрожащими руками. Клавиши щёлкали, как пулемётные очереди: "Не продавать, без пощады! Держать строй!" – неслось из каждого уголка сети.

– Акман в ловушке, хаха! Бесконечный сквиз начинается! – смеялись, словно мальчишки, подшучивающие над врагом.

Но рынок, коварный и живой, никогда не идёт одной дорогой.

Котировки дрогнули.

700.12…

692.34…

690.19…

Цена пошла вниз, будто вдохнула и задержала дыхание перед прыжком. Крупные игроки начали снимать сливки, и над графиком поползла лёгкая дрожь – падение.

Но толпа не сдавалась.

– Фейковая просадка, не ведитесь! – писали, будто крича сквозь шум дождя.

– Эти шакалы с Уолл-стрит снова мутят воду, хотят вытряхнуть нас!

– Держим алмазные руки! – пальцы сжимали телефоны так крепко, что костяшки белели.

– Помните, как они нас тогда ободрали до нитки? Сегодня – расплата!

– Фольксваген падал на сорок процентов, а потом рванул в небеса!

Ощущение мести витало в воздухе, густое, как запах перегретого пластика и кофе. Мониторы пульсировали цифрами, и где-то глубоко, под всей этой электрической дрожью, рождалась уверенность: сейчас не время уступать.

И вдруг график снова взорвался.

750.29…

792.45…

Словно кто-то подбросил искру в бочку бензина – котировки вспыхнули, и рынок завыл от напряжения. Цена пробила 750, потом 800. Дыхание стало коротким, сердца грохотали в груди.

К двум часам дня курс Herbalife прорезал отметку 900 – накал страстей достиг безумия.

***

На форуме появился новый пост, украшенный заголовком, пульсирующим неоновыми буквами:

"Акмановский сквиз: $900+ – Бог-режим активирован!"

– Тысяча – это не шутка! Следующая остановка – Уран!

– Слёзы Акмана – наше ракетное топливо!

– Повторяем хором: тысяча – это пол! Ниже – только бумажные руки!

Появилось даже руководство для слабонервных:

1. Думаешь, продать после X% прибыли? А что если довести убытки Акмана до бесконечности?

2. Боишься падения? А если пойдёт на две тысячи?

3. Хочешь зафиксировать прибыль? Запомни: деньги приходят и уходят, слава вечна.

На мониторах плясали цифры, как пламя. В 15:30 котировка Herbalife коснулась $980. Ещё миг – и рынок замер. Сработал стоп – $1,020. А потом, словно сорвавшийся с цепи зверь, график выстрелил вверх – $1,053. Всё произошло в одно дыхание.

Толпа взревела. Это было чудо – тысяча долларов за день! Их лозунг стал пророчеством, воплощённым в жизни.

В чате бушевала эйфория.

– Величайший сквиз в истории! Мы стали свидетелями легенды!

– Это учебник по мести миллиардерам!

– Музей WSB откроется с сегодняшним графиком, скринами позиций Акмана и мемами!

– Бедный стажёр в Maverick – ему теперь объяснять Акману, что значит мем с Добби!

Посты с подтверждением прибыли посыпались, как фейерверк.

– Закрыл позицию – $28 тысяч. Деньги – кайф, но смотреть, как рушится миллиардер, – бесценно.

– Оставил одну акцию на память – как трофей!

– Давление покупателей безумное, рост не кончился!

– Те, кто продал – красавцы! Благодаря вам Уолл-стрит потеряла ещё одного гада!

– Все в выигрыше! Народ победил!

– Слава Святому Шону! – писали с восторгом.

Постепенно весь форум наполнился гимнами в честь Сергея Платонова.

– Надо собрать все его разоблачения и сделать обязательным чтением!

– Свитки Пророка – в Зал Славы!

– Один пост Сергея создал больше миллионеров, чем Гарвардская школа бизнеса!

– Святой Шон взглянул на короткую позицию Акмана и увидел ложь: Книга Ценностей, 4:20.

И вдруг кто-то задал вопрос, от которого форум будто притих:

– А сколько сам Святой Шон заработал?

Мгновенно начались подсчёты.

– Так, Valeant шортил по 135, сейчас 18… Herbalife брал по 45, продал по тысяче…

– Что? VX – миллиард, HL – четыре с половиной? Калькулятор задымился!

– Как и ожидалось от Святого Шона! Эти сделки – священные реликвии, пора подавать прошение о признании!

Цифры крутились в головах, словно воронка. Пахло озоном и горячим металлом – воздух дрожал от напряжения. Сергей Платонов, один-единственный человек, сумел повернуть рынок против его хозяев.

Но даже в этой суматохе никто не знал правды. Подсчёты розничных игроков были неверны. Они считали скромно, не зная одного – Платонов держал не только акции. У него были опционы. И эти цифры могли обрушить разум.

Глава 8

Следующее утро встретило мир запахом раскалённого кофе и лихорадочным звоном биржевых колоколов. На экранах, сиявших голубыми и зелёными отблесками, словно в отражении городских витрин после дождя, красовалась цифра: 1500. Акции Herbalife рванули вверх, оставляя за собой шлейф восторга и паники. Люди сжали чашки с остывающим кофе, кто-то не дышал, кто-то выругался, кто-то закрыл лицо ладонями. Но уже к вечеру жара схлынула – стрелка ползла вниз, медленно, как падающий лист, пока не остановилась на 1350.

Через день биржа охладилась окончательно. Взлёт, взорвавший мир, закончился столь же стремительно, как начался. В течение двух суток легендарный "шорт-сквиз" растворился, оставив после себя пепел комментариев и всплеск эмоций. Но затишье было обманчивым – волна только набирала силу.

По всем телеканалам, в газетах, в интернет-лентах гремели восторженные заголовки:

"Исторический день: простые инвесторы свергли титана Уолл-стрит!"

"Давид снова победил Голиафа! Это событие войдёт в учебники по экономике!"

Речь шла не просто о деньгах. Это был бунт против самой системы – яростный крик мелких инвесторов, уставших от жадности гигантов. И в центре этого бури стояло одно имя – Сергей Платонов.

– Без него ничего бы не произошло, – говорили аналитики в холодных студиях, где свет прожекторов дрожал на белых столах.

– Можно считать это его официальным дебютом, – произносил ведущий с восторженной улыбкой. – До этого были сомнения в его таланте, но теперь – тишина. Одним ходом он заставил замолчать всех критиков. Такой взлёт не видели никогда!

Репутации обычно строятся годами, иногда десятилетиями. Сергей Платонов прошёл этот путь за полгода, с того самого дня, как основал свой фонд. Гений, не иначе.

Газеты пестрели словами:

– Фонд-менеджер должен обладать холодным разумом, терпением и прозорливостью… Но Платонов – не просто аналитик. Он словно играет в четвёртом измерении.

– Контршорт против шорта – немыслимый ход! Увидел мошенничество там, где никто не заметил. И при этом защищал лекарства для пациентов с редкими болезнями. Уникальное сочетание – ум, храбрость и совесть.

Толпа обожествляла нового героя. Его имя произносили с оттенком святости – "Святой Сергей". В эпоху, когда протесты "Occupy Wall Street" кипели по всему миру, общественная любовь к управляющему хедж-фондом казалась невозможной. Но Платонов нарушил и это правило.

Он стал не символом алчности, а лицом справедливости – человеком, который боролся за больных, за честность, за простых инвесторов.

На форумах и в социальных сетях текли нескончаемые потоки восторгов. Скриншоты прибыли, победные комментарии, мемы, цитаты. Люди хвастались своими выигрышами на Herbalife и теми, кто успел заработать на опционах Valeant.

– Святой велел YOLO на 50 тысяч, и вера принесла четыре миллиона!

– Семь миллионов! Ухожу на пенсию. Вера уровня богов оправдалась!

Истории успеха множились, и вскоре из этой пены восторга родилось новое движение.

– Можно стать миллионером, просто повторяя за Сергеем Платоновым? – этот вопрос эхом прокатился по форумам.

Психологи называли это эффектом ореола – когда блеск чьего-то успеха ослепляет рассудок. Так толпы шли за Баффетом, Соросом, а теперь – за Платоновым.

– Есть новости о следующем пророчестве Святого Сергея?

– Доступ к его инвестициям – только у участников фонда?

Форумы гудели, словно рынок на рассвете. Люди, опьянённые свежими прибылями, хотели знать, куда направлен его взгляд.

Но фонд Платонова, Pareto Innovation, был слишком молод и невелик, чтобы раскрывать все карты. Документы о его позициях должны были появиться лишь в феврале. До тех пор оставалась только одна нить.

– Allergan, – писали на форумах.

– Он ведь всё это затеял ради защиты Allergan!

– Говорят, он даже в совете директоров!

Allergan – фармацевтическая компания, чьё имя теперь звучало как пароль. Люди верили, что за этим стоит что-то великое, и начали скупать её акции с жадностью, какой пахнет только в дни биржевых чудес.

За считанные недели цена взлетела с 156 до 200. На экранах всё снова горело зелёным. Мир привык к чудесам Сергея Платонова – и, кажется, был готов поверить в ещё одно.

Сергей Платонов не упустил этот шанс.

***

Работа ещё не была закончена. Нужно было избавиться от акций "Аллергана".

В прошлой жизни компания слилась с "Актавис" за двести двадцать долларов за акцию, но теперь всё пошло по-другому.

"Теперь-то можно продать подороже…" – мелькнула мысль, пока утренний свет ложился на длинный стол заседаний, где пахло свежим деревом, кофе и лёгким оттенком антисептика.

На заседании совета директоров "Аллергана", впервые за долгое время собравшем всех вместе, Платонов поднялся и спокойно произнёс:

– Предлагаю рассмотреть новый вариант слияния.

В комнате сразу воцарилась тишина. Шорох бумаг прекратился, щёлкнула ручка – кто-то нервно постучал ею по столу. Директора переглянулись, а генеральный директор Беккет, нахмурив лоб, осторожно спросил:

– Раз уж угроза со стороны "Валианта" миновала… действительно ли слияние всё ещё необходимо?

С самого начала идея объединения не вызывала восторга. Её приняли скорее как вынужденную меру – чтобы не дать ненавистному "Валианту" проглотить компанию. Теперь, когда опасность исчезла, прежний скепсис вернулся вместе с облегчением.

Но Платонов говорил твёрдо, без колебаний:

– Если просто сидеть сложа руки, скоро появится новая компания, которая попробует то же самое. Сейчас фармацевтика держится на масштабе.

Мир лекарств менялся. Сроки патентов истекали, и компании стремились к слияниям, как моряки к берегу во время шторма – чтобы расширить линейки препаратов, сохранить влияние. Теперь размер определял силу.

Если оставить всё как есть, "Аллерган" снова станет лёгкой мишенью.

– Лучше объединиться сейчас, на наших условиях, пока цена высока, чем потом снова воевать.

Слова звучали спокойно, но за ними чувствовалась сталь. Тем не менее, выражения лиц оставались пасмурными – кто-то опустил глаза, кто-то делал пометки, лишь бы не встречаться взглядом с Платоновым.

Он пожал плечами, слегка постучав пальцами по полированной столешнице.

– Вы против? Тогда давайте запустим официальный процесс.

В воздухе, словно от электрического разряда, пробежало напряжение. Кто-то кашлянул. Кто-то шумно вдохнул, будто вспомнил, с кем имеет дело.

Пусть Платонов числился директором и публичным лицом, тем, кто выстоял против Акмана, – на деле он представлял активистский фонд. Фонд, который покупал доли, чтобы диктовать решения.

Улыбнувшись почти дружелюбно, он добавил:

– Если совет не согласен, можно спросить у акционеров напрямую.

После истории с Акманом его репутация взлетела до небес. Чьи слова окажутся убедительнее на общем собрании – скромных директоров или человека, который спас компанию от захвата? Ответ был очевиден.

И это тонкое напоминание сработало.

– Разумеется, мнение Сергея мы уважаем, – поспешил сказать один из членов совета. – Просто нынешние кандидаты, как нам кажется, не слишком удачны…

В этом он был прав. Те варианты, что обсуждались раньше, выглядели блекло. "Актавис" был лишь наименее плохим из всех.

Платонов кивнул.

– Значит, начнём с нуля. Ситуация ведь изменилась, не так ли?

– Изменилась? – переспросил Беккет.

– Конечно. Благодаря этой истории "Аллерган" теперь воспринимается как символ честности и стойкости. Компания, которая не продалась хищникам. Такой имидж стоит сотен миллионов долларов рекламного бюджета. Разве не думаете, что теперь крупнейшие фармпроизводители захотят нас заполучить?

– Крупнейшие…? – медленно повторил кто-то из директоров, и в воздухе повисла едва уловимая смесь недоверия и надежды.

Кто-то щёлкнул крышкой авторучки. Кто-то тихо втянул запах свежесваренного кофе. И в этой гулкой тишине было ясно: лед тронулся.

Совет директоров "Аллергана" сидел в растерянности, будто в комнате внезапно потух свет. Это было понятно: основная продукция компании – косметические препараты вроде ботокса – плохо сочеталась с деятельностью фармацевтических гигантов, производящих серьёзные лекарства. Для таких, как "Аллерган", идея поглощения всегда казалась чем-то чужим, почти враждебным.

Однако Сергей Платонов говорил спокойно, уверенно, словно ветер, который знает, куда дует:

– Бросим сеть в рынок. Уверен, улов будет достойным.

Выбора у совета не оставалось – пришлось согласиться. И, как и следовало ожидать, недолго пришлось ждать. Рынок отозвался быстро, словно тёплая вода, в которой вспыхнули тени крупных рыб. Одна за другой на горизонте появились компании-гиганты, но внимание Платонова привлёк именно "Лоусон" – мировая корпорация с весомым именем и мощными ресурсами.

– Разрешите вести переговоры лично? – спросил он, глядя на директоров.

– Ты, Шон? – переспросил кто-то с оттенком сомнения.

– Если доверия нет…

– Нет-нет, конечно, доверяем, – поспешно ответил Беккет.

Репутация человека, с которым не стоит связываться, порой оказывалась лучшим щитом. Так исчезала необходимость в долгих уговорах – дорогу расчищала одна лишь репутация.

Когда начались переговоры с "Лоусоном", атмосфера в зале напоминала плотный воздух перед грозой – гулкий, настороженный. Сергей изложил предложение предельно прямо, без обходных фраз:

– Триста пятьдесят долларов за акцию. При этом "Аллерган" сохраняет независимость как дочерняя компания.

Представитель "Лоусона" нахмурился, тонкие пальцы постукивали по стеклу планшета, где мерцали цифры.

– Триста пятьдесят… Это выше ожидаемого, – произнёс он наконец.

– Считаю, что компания стоит не меньше, – ответил Платонов, чуть склонив голову.

– Есть опасения, – осторожно добавил собеседник, – что текущая стоимость акций завышена. Возможно, это временный пузырь.

Платонов тихо улыбнулся. В комнате пахло кофе, бумагой и лёгкой тревогой.

– Возможно, – кивнул он. – Поэтому есть особое предложение. После слияния – место в совете директоров "Лоусона".

Собеседник даже перестал дышать на миг. В подобных сделках старые члены совета обычно уходят. А тут – человек предлагает не просто остаться, а присоединиться, будто делает одолжение.

Но Платонов знал, что делает.

– Пока я в совете, пузырь не лопнет. Не так ли?

Слова упали на стол тяжело, но звучали как обещание. Репутация Платонова, сиявшая после истории с Акманом, теперь должна была перелиться и на "Лоусон". И это было только начало.

– Кроме того, если в будущем возникнут вопросы этики… моё присутствие окажется весьма полезным.

Наступила тишина, густая, как мёд. За окном шумел кондиционер, где-то звякнула чашка. Собеседники переглянулись. Все прекрасно знали, как теперь называли Платонова в сети – "святым инвестором". Человеком, который спас компании, поддерживал разработки для редких болезней, оберегал слабых. Его участие само по себе стоило больше, чем любая рекламная кампания.

– Это… верно, – наконец произнёс представитель "Лоусона".

Так и началось слияние "Аллергана" с "Лоусоном" – не как поглощение, а как встреча двух течений, где одно усилило другое, а имя Сергея Платонова стало тихим, но неоспоримым знаком силы и доверия.

В тишине просторного офиса, где воздух дрожал от слабого гула серверов и запаха свежесваренного кофе, в воздухе повисла мысль: "Продажа вышла на удивление удачной". Пять процентов акций "Аллергана" принесли солидную прибыль, но дело, конечно, было не в деньгах. Не только в них.

Компания "Лоусон" оказалась бесценным партнёром – именно та, что занималась редчайшими лекарствами, спасавшими жизни. Если теперь в совете директоров появится человек с таким именем, сотрудничество с крупнейшими фармацевтами откроет новые пути, словно закрытая до этого дверь, за которой слышались едва уловимые звуки больших возможностей.

Пришло время двигаться дальше. На этом этапе всё, что можно было получить напрямую, уже лежало на столе. Пора было подвести итоги.

– Все позиции по "Вэлианту" и "Гербалайфу" закрыты, – голос Лорана звучал спокойно, но внутри него звенело напряжение. – Восемьсот восемьдесят девять миллионов с "Вэлианта" и три миллиарда триста сорок два миллиона с "Гербалайфа". Итого четыре миллиарда двести тридцать один миллион долларов.

– Чего?! – выдохнул Добби, прижимая ладони к лицу. Глаза его блестели, будто в них вспыхнули крошечные молнии.

Лоран бросил на него короткий взгляд, затем снова уткнулся в экран, и пальцы его застучали по клавиатуре.

– Если сделка с "Аллерганом" пройдёт гладко и удастся ликвидировать пакет акций… добавится ещё три миллиарда пятьсот девяносто миллионов. Общая сумма составит семь миллиардов восемьсот двадцать один миллион.

По комнате прокатился глухой звук – кто-то шумно сглотнул. Люди переглядывались с округлившимися глазами, но никто не смел нарушить напряжённую атмосферу. Отчёт ещё не закончен.

– Осталась прибыль по опционам… – Лоран говорил медленнее, словно подбирал слова. – Но из-за возможных претензий регулятора точную сумму назвать пока нельзя. Сделка слишком крупная, мы зашли почти на предельный уровень. Вероятность, что Комиссия по ценным бумагам заинтересуется, крайне высока.

В комнате запахло озоном – то ли от разогретой техники, то ли от самой тревоги. Сделка и впрямь балансировала на грани – объёмы покупок достигли тех самых лимитов, после которых рынок начинает шептаться о манипуляциях. Если Комиссия решит провести расследование и увидит в происходящем признаки сговора, часть прибыли могут забрать штрафами… или даже хуже.

Но в голосе Сергея Платонова не дрогнула ни одна нота:

– Даже если начнут расследование, проблем не будет.

– Уверен? – уточнил Лоран, сжимая в руках лист с цифрами так, что тот чуть не порвался.

– Это не инсайдерская торговля, – прозвучал ответ. – Максимум – обвинят в манипулировании рынком. Но тут всё иначе: никто из хедж-фондов не тянул за ниточки. Это был стихийный взрыв, уникальное короткое сжатие, вызванное самой публикой. При таком пересечении "Вэлианта" и "Гербалайфа" невозможно говорить о заранее спланированной игре.

Несколько секунд Лоран сидел молча, затем кивнул и продолжил отчёт.

– Если исключить риск регулятора… прибыль по "Вэлианту" – один миллиард семьсот восемьдесят один миллион, по "Гербалайфу" – два миллиарда четыреста восемьдесят четыре миллиона. В сумме…

– Чёрт… – выдохнул кто-то.

– Вот это да… – добавил другой, едва слышно.

Добби в это время судорожно набирал цифры на калькуляторе, а потом закричал:

– Святой небосвод! Двенадцать миллиардов восемьдесят шесть миллионов!

Цифра отозвалась эхом под потолком. Это была прибыль за один-единственный квартал. Некоторые просто сидели, глядя в экран, как на мираж. Даже воздух казался гуще, чем обычно.

За окном солнце пробивалось сквозь жалюзи, полосами ложась на столы, на листы с цифрами, на растерянные лица. Исторический момент – результат трёх акций, двух легендарных "шортов", сыгранных так, как не сыграет больше никто.

Под конец шум в комнате постепенно стих. Возбуждение оседало, превращаясь в спокойное осознание: такой день случается раз в жизни. И в этом спокойствии слышалось не только удовлетворение, но и отдалённый привкус грозы – предчувствие следующего шага, ещё более опасного, но манящего, как запах грядущего дождя.

***

Январь 2015 года.

В финансовом мире этот месяц всегда стоял особняком – гулкий, напряжённый, будто воздух в нём дрожал от ожидания. Именно тогда, под хруст бокалов и шелест дорогих костюмов, управляющие фондами, распоряжающиеся сотнями миллиардов долларов, сходились лицом к лицу с инвесторами, каждый стремясь заманить деньги в свою гавань.

Но в тот год Уолл-стрит гудел как перегретый трансформатор – неспокойно, тревожно, с едва уловимым запахом озона в воздухе.

В залах дорогих отелей, где кондиционеры гудели басом, раздавались уверенные голоса:

– Текущие рыночные тренды благоволят технологическим компаниям. Наш фонд уже вложился в лидеров облачных вычислений и финтеха, за год показав 12-процентную доходность. В этом году ожидаем ещё больше…

Каждый управляющий расправлял плечи, словно актёр на сцене, демонстрируя безупречную улыбку и безупречные графики. Цифры летали в воздухе, как искры: "рост", "ликвидность", "капитализация".

Инвесторы сидели напротив, опершись подбородками на руки. На лицах – скука, в глазах – холодный блеск.

– Хм, понятно, – лениво кивали они, хотя в глубине сознания уже щёлкали калькуляторы.

Позже, в своих кабинетах с мягким светом ламп, они вновь оживали – цифры забегали по экранам, формулы шептали свои секреты, а отчёты превращались в карту сокровищ, по которой решалось, куда потекут миллиарды в новом году.

Обычно это было занудное занятие – игра в арифметику с шестью нулями. Но не в этот раз.

На этот раз всё внимание приковал один-единственный фонд, стоящий особняком, как сверкающий небоскрёб среди серого каменного моря. Его имя звучало в каждом разговоре – "Парето Инновейшн".

Во главе стоял восходящая звезда Уолл-стрит – Сергей Платонов, тот самый, кто обошёл Акмана и с грохотом вошёл в элиту финансового мира.

Деловые каналы не умолкали ни на день:

– Сможет ли Акман вернуться на вершину?

– По слухам, частная компания KP готова влить 10 миллиардов долларов в его "Мэверик Инвестментс".

Акман, некогда король Уолл-стрит, теперь едва держался на плаву. Волна заявок на вывод средств грозила утопить его фонд, и лишь срочная помощь спасла его от гибели.

– Эксперты считают, что это может стать концом карьеры Акмана. Хотя, похоже, он готов попробовать ещё раз.

– Почему же KP рискнула вложить столько?

– Видимо, всё ещё верят в его талант. Убытки ведь вызваны редким случаем – "восстанием розничных инвесторов". Остальные активы у него по-прежнему привлекательны. Хотя, без сомнения, условия сделки были жёсткими.

Акман словно вынырнул из-под воды, хватая воздух, но вокруг уже кружили акулы сомнений.

– Размер убытков поражает – около 13 миллиардов долларов, – писали аналитики.

А на Уолл-стрит, как водится, чья-то потеря всегда означает чью-то победу. И все взгляды устремились в одном направлении.

– Кто же нажился на падении Акмана?

– Судя по данным, отдельные инвесторы, вложившиеся в Herbalife и Valeant, заработали неплохо. Но…

Все уже знали, кто действительно снял сливки.

– Похоже, именно "Парето Инновейшн" собрал львиную долю прибыли.

Следом, словно цепная реакция, встал новый вопрос:

– А сколько же они сделали на этом?

На Уолл-стрит этот вопрос звучал не раз, но ответа не было. Прибыль хедж-фондов раскрывали только своим.

Однако слухи имели странное свойство просачиваться сквозь любую завесу секретности. И вот появилась первая зацепка – разговоры о премиях.

– Слышал, сколько бонусов выплатили в "Парето"? – шептал кто-то в лифте, пахнущем металлом и дорогим парфюмом.

В мире хедж-фондов бонусы – не просто награда, а отражение успеха. Чем выше прибыль, тем толще кошелёк сотрудников. Именно по этим цифрам можно было вычислить, насколько хороши дела у Платонова.

Но то, что доносилось до публики, казалось неправдоподобным.

– Что? Аналитик получил семь миллионов? – ахали в кулуарах.

– Да, но…

– Не смеши! Наверняка это сумма портфельного менеджера.

В воздухе витала смесь кофе, дорогих духов и азарта. На мониторах переливались графики, а где-то в небоскрёбе с зеркальными окнами кто-то тихо улыбался, глядя на бегущие цифры.

Сергей Платонов уже не просто играл на бирже – он дирижировал оркестром, и весь Уолл-стрит слушал его музыку.

На Уолл-стрит в тот вечер гул стоял такой, будто под потолками баров гремел морской прибой. Кто-то сказал, что премьер получил тридцать миллионов долларов, и эти слова, перекатываясь из уст в уста, разрастались, как снежный ком.

– Что? Тридцать миллионов бонусом? Да это же бред! – изумлённые голоса сливались с грохотом льда в стаканах и звоном бокалов.

Чем дальше расходились слухи, тем сильнее росло недоверие. Сумма казалась просто немыслимой. Кто-то шепнул, будто Сергей Платонов заработал больше, чем Сорос во время кризиса фунта. Если верить этой болтовне, прибыль Платонова могла перевалить за два миллиарда долларов.

– Да ну, ерунда, – говорили одни. – Наверняка преувеличивают.

– Или его сотрудники хвастаются, – добавляли другие.

Однако вскоре пышные траты работников фонда "Парето" заставили всех усомниться в собственном скепсисе.

– За Парето хоть в гроб! Однажды в стае Касатки – навсегда в стае Касатки! – кричал кто-то, размахивая бокалом.

– Дом купил на десять лет раньше, чем планировал. Теперь жить неинтересно – что дальше?

– Текилы всем по пять шотов!

Бары Уолл-стрит гудели от вечеринок, будто там праздновали не успех, а конец света. Смех, тосты, пьяные песни, звон монет, летящие в воздух – всё это делало слухи слишком убедительными, чтобы не поверить.

Весть о баснословных прибылях разлетелась по всему финансовому району со скоростью вспышки. Реакции были разные.

– Не может быть! – твердили те, кто всё ещё не верил.

– Эх, вложился бы тогда…, – сокрушались опоздавшие.

– Когда следующая подписка? – спрашивали самые нетерпеливые.

Фонд Сергея Платонова мгновенно стал самым желанным местом для инвестиций на Уолл-стрит. Но попасть туда теперь было почти невозможно. Популярные фонды не пускают всех подряд – даже если перед ними машут пачками денег.

"Парето Инновейшн" уже управлял одиннадцатью целыми и тремя десятыми миллиарда долларов. Платонов закрыл приём средств, как только достиг этого предела. Теперь все гадали: расширит ли он фонд? Если да, то насколько? И по каким критериям будет отбирать новых инвесторов?

– Он что-нибудь объявлял о новом раунде?

– Нет. Даже с институциональными инвесторами не контактирует.

– И на февральском саммите не появится, говорят…

Пока рынок затаил дыхание, вышла короткая новость:

"Pareto Innovation приглашает на новогодний вечер 2015 года".

Официально – чтобы восполнить упущенное: без Рождества, без праздников, без фейерверков. Но опытные игроки сразу поняли подтекст.

– Почему именно сейчас? – задавались вопросом в кулуарах.

И стало ясно: среди приглашённых были не только старые партнёры, но и те, кто ещё не вложил ни цента, – представители крупных институтов, состоятельные клиенты, охотники за удачей.

Это был сигнал. Платонов снова собирался открыть двери для новых денег. Только не для всех – лишь для тех, кому позволят войти.

Что же там происходило на самом деле – знали только те, кто оказался среди гостей. И вот, когда напряжённое ожидание достигло пика, настал день вечеринки.

***

Празднование Нового года фонд "Парето" решил устроить в отеле "Сент-Риджис" – месте, где воздух сам пахнет богатством и старинной роскошью. Лакированные двери, словно отполированные до зеркального блеска, отражали мягкий свет люстр, а в мраморном холле разливался аромат свежих цветов и тонких духов.

Сергей Платонов прибыл, когда вечер уже набрал обороты. У входа его окутала волна звуков – звенели бокалы, играли скрипки, слышался густой гул разговоров, в котором пробивался звонкий смех. Сердце, казалось, на мгновение сжалось от нахлынувшего чувства: всё это когда-то было мечтой, давней, почти забытой.

Когда-то он мечтал провести приём именно здесь, в главном зале "Сент-Риджиса" – того самого, куда обычных людей не пускали даже взглянуть лишний раз. Для этой гостиницы важно было не просто богатство – статус, история, репутация. И то, что двери зала теперь открылись ради "Парето", значило одно: победа достигнута.

У входа в банкетный зал гостей встречала ледяная скульптура – творение, заказанное по личному распоряжению Платонова. На прозрачных, искрящихся под прожекторами глыбах застыла сцена: Давид занёс пращу над поверженным Голиафом. Аллегория была прозрачной – слишком даже. Победа над "Голиафом" Уолл-стрит, Биллом Акманом, стала символом всего этого торжества.

В центре зала переливалась башня из бокалов Baccarat. Тонкие, как дыхание, стены хрусталя улавливали каждую искру света. Внутри струился Dom Pérignon, в котором на поверхности играли золотые хлопья – настоящие, двадцатичетырёхкаратные. Говорили, что персонал отеля, привыкший к сдержанной роскоши, морщился, расставляя бокалы под такую мишурную затею, но роскошь была не случайна. Каждый блеск, каждый пузырёк шампанского, каждый кусочек золота – символ добычи, завоёванной ценой рискованных решений и безупречного расчёта.

"Тратить – так тратить с размахом", – словно бы шептали стены, глядя на золотистый каскад. Ведь в этом блеске отражалась суть победы, её цена и её вкус – терпкий, обжигающий, но пьянящий.

Зал был переполнен. Воздух стоял плотный, тёплый, пах духами, шампанским, лёгким потом и дорогими сигарами. Люди теснились плечом к плечу, и даже мраморные колонны казались живыми – будто впитывали шум голосов. Список подтверждений участия превысил девяносто пять процентов – фантастический результат даже для самых элитных мероприятий.

Стоило Платонову показаться, как людская волна рванулась к нему.

– Сергей! Наконец-то удалось встретиться!

– Читал статью в Forbes! Поздравляю – звезда 2015 года! Никто не заслужил этого больше, чем ты!

– Мы ведь пересекались на саммите, помнишь?

Институциональные инвесторы, обычно надменные и холодные, теперь буквально тянулись к нему – кто-то хотел пожать руку, кто-то просто произнести хоть слово.

Всего полгода назад эти же люди отворачивались на встречах, словно он был пустым местом. Теперь же теснились, стараясь попасть в его поле зрения, в его мир.

И вдруг, среди блеска улыбок и шороха шелка, толпа стала расступаться. Наступила короткая, настороженная пауза. В глазах гостей мелькнуло любопытство.

Через образовавшийся коридор шёл высокий мужчина с уверенной походкой. Суровое лицо, холодная улыбка, и в его присутствии чувствовалось что-то хищное, ледяное.

Декс Слейтер из "Шарк Кэпитал". Тот самый, кто некогда сражался против Платонова в истории с "Эпикурой" и потерпел сокрушительное поражение.

Он остановился прямо напротив, чуть склонив голову.

– Давненько не виделись, – произнёс Слейтер, и в его голосе звенел металл, тонкий, как лезвие ножа.

Вокруг запахло грозой.

Великий белый кивнул коротко и отвернулся, но оказался не одинок.

– Позвольте представить. Это Дан Лоеб, а это Саул Спрингер, – произнес кто-то рядом, и имена отозвались в ушах, как шорох дорогих костюмов.

Сразу же бросились в глаза двое, стоявшие по обе стороны – фигуры узнаваемые, тяжеловесы в игре активистских инвестиций, те, кого на Уолл-стрит причисляли к топ-десятке. Их приветственные улыбки были тонкими, почти театральными; под ними скрывались расчётливые взгляды, холодные и внимательные, как лезвие, изучающее добычу.

– Следили за последними событиями, – прозвучало ровно.

– Очень нестандартный ход. Смело и креативно, – добавили с лёгким торжеством в голосе.

Сквозь вежливость слышалась аналитика: причина интереса понятна – поверженный был Акман, игрок того же высшего эшелона. Разрушение устоявшегося порядка всегда вызывает тревогу у тех, кто держит власть железной хваткой с момента финансового кризиса. А теперь появилась трещина в их крепости.

– Как тут душно – не выйти ли на свежий воздух? – предложили с почти ненавязчивой вежливостью, ведущей к укромному месту у колонны, подальше от ушей и глаз.

В укромной тени последовало предложение, от которого кровь в жилах замерла от предчувствия:

– У нас есть закрытое собрание, где каждые месяц–два обмениваются инвестиционными идеями. Говорили о приглашении тебя. Как насчёт участия?

Имя группы прозвучало тихо и величественно: "Треугольник".

Это имя – легенда. Даже в прежней жизни о нём шептались, словно о мифическом совете, где вершилась настоящая власть. Неформальное, но невероятно влиятельное объединение, куда собирались старшие пояса Уолл-стрит, чтобы перед крупными ходами протестировать воду и отладить стратегию. В современной экономике это было нечто вроде тайного саммита мировых лидеров.

– Пока это не полноценное членство. В группе ценится баланс, нужен консенсус. Но пригласить на встречу хотели бы, – пояснили сдержанно, будто вручая билет на полоса испытаний.

Официально – ещё не член. Но шанс присутствовать на первом заседании и показать уровень – звучало как прямой вызов. Отказываться? Ни малейшего смысла. Попасть в круг обсуждений высшей лиги – редкая привилегия; отказаться – равносильно отвергнуть ключ к дверям, которые прежде казались запертыми навсегда.

Признание приходило упакованное в тонкие, почти невесомые удовольствия: репутация, влияние, положение. Деньги, конечно, тоже – огромные, но в этот момент нематериальные дивиденды мерцали ярче. Двенадцать миллиардов прибыли звучали как гром, но теперь важнее стали возможности, которые открывались вместе с этим.

Сверху скорлупа победы треснула и показала ещё большие горизонты. Соглашение последовало без колебаний – вход в новый круг был принят, словно сделка, заключённая рукопожатием и взглядом.

В груди вырвался тихий звук, почти неуловимый – смесь облегчения и предвкушения. Список приобретённых благ при падении Акмана рос, как башня шампанских бокалов: звон монет, шорох банкнот, шепоты в коридорах власти. Но это было только начало. Настоящий урожай, та, что изменит судьбу, ещё впереди.

Глава 9

Стоило только вернуться в зал, как воздух передёрнулся от громкого, почти радостного оклика:

– Ну наконец-то! Где же ты пропадал?

Среди мельтешащих лиц и блеска бокалов показался Киссинджер – бодрый, сияющий, будто возраст давно перестал к нему иметь отношение. Ладонь его тяжело и по-дружески опустилась на плечо, пахнущая сигарами и древесным лосьоном. От прикосновения по коже пробежал еле ощутимый жар.

Рядом с ним стоял другой пожилой господин – аккуратный, седой, с вкрадчиво-осторожным выражением лица.

– Позволь представить! Это Грант, президент Метрополитен-клуба! – с гордостью заявил Киссинджер и улыбнулся так, будто вручал орден.

Имя прозвучало громко, с оттенком той значимости, которая сопровождает старые деньги и старые традиции. Метрополитен-клуб – место, где воздух густ от табачного дыма и столетних историй, где стул стоит только для тех, кто может пожать руку президенту, не глядя вверх. Туда входили люди уровня отца Рейчел – Реймонда. И теперь процесс вступления в этот круг уже шёл полным ходом.

Конечно, не без усердия старого Киссинджера. Сам он бегал, хлопотал, уговаривал, как человек, видящий в своём подопечном отражение давней надежды.

– Метрополитен-клуб был создан, чтобы объединять сильнейших умов мира! – говорил он теперь, размахивая бокалом. – И впервые за всё время туда может попасть такой молодой член! Верно ведь, Грант?

Под этим взглядом, колким и требовательным, президент клуба выдавил натянутую улыбку.

– Безусловно. Пора открыться новому поколению.

В его голосе чувствовалось лёгкое напряжение, будто он произносил эти слова, не веря им.

Метрополитен-клуб, принимающий юнца из бывшего СССР, да ещё и русского, такого, пожалуй, не видела ни одна из старинных картин, висящих на его стенах. Ещё недавно, во время первого визита, взгляды седовласых завсегдатаев прожигали насквозь – в них было недоумение, смешанное с чем-то вроде презрения.

Теперь же президент вынужден был улыбаться. Поддержка Киссинджера и свежая слава Платонова не оставляли пространства для отказа.

По залу текли разговоры, звенели бокалы, в воздухе стоял запах шампанского и пряных духов. Среди всех этих голосов мелькнула мысль – где же Реймонд? Интересно, как бы он посмотрел на эту сцену: старик Киссинджер, обнимающий Платонова за плечо, и президент клуба, вежливо склоняющий голову перед новичком.

Пока взгляд скользил по залу, старик вдруг схватил Платонова за локоть и с живостью зазывалы повлёк дальше:

– Идём! Идём скорее! Столько людей хотят познакомиться – замучили вопросами о тебе!

Он шёл, как ураган, размахивая руками, рассыпая в воздухе восторженные эпитеты:

– Таких молодых людей сейчас не сыщешь! Гений, ум, честь и совесть нового поколения!

И кто бы стал его останавливать? Пусть говорит – в конце концов, в мире денег слова старого Киссинджера значили больше, чем реклама на Таймс-Сквере.

– Гений с умом, стратегией и прозорливостью, что потрясли весь мир! И при этом – бескорыстный и справедливый! Где ещё найдёшь такого? – гремел старик, и вокруг собрался небольшой кружок любопытных.

Впрочем, один из слушателей – сереброволосый, с тяжёлым, насмешливым взглядом – скривился. Это был Айкан. Тот самый, кто встал на одну сторону с Платоновым в борьбе против Акмана.

Он усмехнулся сухо, коротко, будто режа воздух:

– Справедливый юноша, говоришь?

Пауза повисла, и Айкан продолжил, перекатывая слова с ленцой:

– Гений – пожалуй. Тут спорить не стану.

Всё остальное, кажется, он выкинул из фразы, как шелуху. Но за грубоватостью слышалось не презрение, а скорее… узнавание. Между деловыми хищниками так и бывает: уважение выражается сквозь язвительность.

– На самом деле, – добавил Айкан, медленно, будто не для всех, – чувство справедливости в нём впечатляет. И точность в расчётах… редкое сочетание.

Что уж говорить – ведь именно благодаря Платонову он свёл старые счёты с Акманом, добившись того, чего годами не мог.

Киссинджер на мгновение отвлёкся, отворачиваясь к другому гостю, и тогда Айкан, не теряя ни секунды, шагнул ближе. Его рука легла на плечо, тяжёлая, почти братская.

Сигарный дым потянулся в сторону, и он тихо произнёс, едва слышно:

– Послушай…

И в этом коротком слове сквозил не приказ и не угроза – скорее приглашение в иной, закрытый разговор, где решаются судьбы не людей, а империй.

В зале стоял звон бокалов, лёгкий запах дорогого вина смешивался с ароматом свежего лака и пряностей из кухни. Под потолком дрожали люстры, отражая сотни бликов от смокингов и бриллиантов. Старик Айкан, с прищуром хищника, глядел прямо, не мигая. В его взгляде играла насмешка, чуть приправленная испытанием.

– Какую бомбу собираешься взорвать сегодня? – произнёс он вполголоса, словно между делом, но в тоне звенела сталь.

Собеседник ответил с лёгкой усмешкой, спокойно, будто разговор касался погоды:

– Бомбу, сэр?

– Да не похож ты на человека, который просто сидит и молчит, когда вокруг столько народа, – проворчал Айкан и, чуть склонив голову, усмехнулся уголком губ.

Воздух вокруг будто сгустился, а где-то вдалеке зазвенели ложечки о фарфор.

– Звучит так, будто беды за мной ходят по пятам, – прозвучало в ответ, но старик не дрогнул.

– Один раз ты уже провёл меня, – усмехнулся он, вспоминая. – Подал блюдо как главное, а оказалось – лёгкая закуска перед бурей.

Он говорил о той самой первой встрече, когда Сергей Платонов убедил Айкана объединить силы ради громкого разоблачения компании "Вэлиант". Тогда всё выглядело как простая охота за коррупцией, но вместо этого Америка всколыхнулась: бойкоты, акции протеста, студенческие кампусы, продающие доли, журналисты, задыхавшиеся от новостей. Само разоблачение оказалось лишь искрой, из которой вырос пожар.

– Не думаю, что этот вечер закончится на "открытии фонда", – произнёс Айкан, словно пробуя слова на вкус. – Так ведь, Сергей?

Он смотрел прямо, глаза сверкали от лукавой догадки.

– И что же на этот раз прячется под красивыми фразами?

Ответа не последовало – только лёгкий поворот головы в сторону сцены, где звучал голос ведущего:

– Прошу внимания! Сейчас к микрофону приглашается господин Сергей Платонов, представитель Pareto Innovation.

Айкан приподнял бровь, но Платонов уже улыбнулся коротко, почти незаметно:

– После речи поговорим, – бросил он, и мягкий шелест дорогой ткани отозвался в тишине, когда шаги направились к подиуму.

Зал стих, будто кто-то выключил звук. Только лёгкий гул кондиционеров и щёлканье фотокамер нарушали безмолвие.

Толпа следила за каждым его движением. Кто-то с нетерпением, кто-то — с опасением.

"Началось," – пронеслось в воздухе.

Сергей обвёл взглядом зал, и свет прожекторов заскользил по его лицу.

– Pareto Innovation открывает сбор капитала сроком на две недели, – произнёс он спокойно, отчётливо.

Пауза. Как удар метронома.

Десятки пар глаз округлились.

Две недели. Ничтожно малый срок, почти вызов. В воздухе запахло азартом — словно перед стартом скачек.

– Общий объём — пятнадцать миллиардов долларов, – прозвучало следом.

Зал ожил мгновенно: шорох шелка, глухие возгласы, перешёптывания. Цифра ударила, как гром. Даже ветераны Уолл-стрит подняли головы.

Но настоящий гром гремел впереди.

– Половина этой суммы, семь с половиной миллиардов, будет направлена на создание нового направления – частного инвестиционного фонда в структуре Pareto.

Кто-то тихо присвистнул.

– Частный капитал? – переспросил кто-то, не веря ушам.

– С чего вдруг… – донеслось с другого конца зала.

Словно камень брошен в гладь воды – волны удивления и расчёта разошлись по кругу. В воздухе витал запах перегретого любопытства и амбиций, смешанный с едва ощутимым ароматом шампанского.

А наверху, под светом прожекторов, стоял человек, в голосе которого звучала сталь и предчувствие новой бури.

Воздух в зале стоял плотный, насыщенный шёпотом, запахом дорогого парфюма и терпкого вина. Хрустальные люстры отражали холодный свет прожекторов, который оседал на лицах собравшихся – финансистов, инвесторов, людей, привыкших чувствовать движение денег по воздуху, словно ток. Внимание всех притянуло одно слово – "частные инвестиции".

Речь шла о двух разных мирах. Хедж-фонды жили скоростью – быстрой прибылью, мгновенными сделками, азартом ежедневных колебаний рынка. Их стихия – ликвидные активы: акции, облигации, деривативы, всё, что можно обернуть в наличность, пока не остыло. Деньги в них текли, как ртуть, не зная покоя.

А вот частный капитал – другое дело. Это долгий вдох перед прыжком. Там, где хедж-фонд играет секундами, private equity дышит десятилетиями. Не биржевые стартапы, закрытые компании, сделки за плотно закрытыми дверями. Инвестиции, словно дуб в земле, пускают корни глубоко и требуют терпения – семь, а то и десять лет, прежде чем ветви принесут плоды.

Потому когда стало известно, что фонд Сергея Платонова – символ скорости, резких манёвров и громких побед – открывает частное направление, зал ощутимо зашевелился.

– Не слишком ли поспешно? – пробормотал кто-то из седых аналитиков, задумчиво вращая бокал.

– Слишком рано…, – вторил другой, едва слышно.

Обычно такие шаги делались спустя годы наблюдений, выверенных стратегий, осторожных проб. А Pareto Innovation существовал меньше полугода. Слишком быстро, слишком рискованно – будто шаг по тонкому льду при первом морозе.

На сцене снова зазвучал спокойный голос.

– Частное направление начнёт работу уже в этом году. Плановый горизонт – десять лет.

Десять лет. Для мира, где всё решают секунды, это звучало почти как вызов вечности.

Многие переглянулись. Сомнение блеснуло в взглядах.

"Сможет ли Платонов сохранить свою хватку через десять лет?"

"Он ведь не занимался управлением компаниями, только стратегией на бирже…"

Одни чувствовали тревогу, другие – запах большой охоты.

Платонов уже доказал свою силу в активистском инвестировании – редкой стратегии, стоящей на грани двух миров. Там, где инвестор вмешивается в дела компании, меняет курс её движения, перестраивает целые структуры, чтобы вернуть ценность бренду и сделать его вновь живым.

Первая его кампания закончилась легендарно. Подняв стоимость "Аллергана" почти вдвое, он продал компанию гиганту фармацевтики, и с тех пор его имя стало меткой успеха.

– Если Платонов берётся – невозможное становится вероятным, – шептали между собой наблюдатели.

Имя Сергея Платонова уже само стало активом, знаком доверия. Одно упоминание о его вложении могло взорвать рынок, как спичка бензиновые пары. Компании, куда он входил, мгновенно обретали ауру избранности.

Пока публика спорила, обсуждая риски и шансы, с подиума прозвучало новое объявление:

– Частное направление Pareto сосредоточится на инвестициях в стартапы, совмещающие медицину и искусственный интеллект.

"ИИ?" – эхом отозвалось по залу.

Тишина на миг стала плотной, как бархат. Год был 2015-й – искусственный интеллект ещё казался игрой футуристов, а не движущей силой мира. Да, уже слышались слова о глубоких нейросетях, машинном зрении, распознавании речи, но всё это напоминало черновики к будущему, а не завершённые произведения.

Тогдашний рынок не спешил верить. Гиганты вроде Google скупали перспективные компании, но большинство проектов оставались в стадии "исследований", "проб", "экспериментов".

– Пузырь, – шепнул кто-то сзади.

– Всё это уже было – интернет, 3D-принтеры, и чем кончилось? – заметил другой, устало пожимая плечами.

Но где-то в воздухе, под этим скепсисом, уже витало предчувствие. Как запах озона перед грозой.

Если искусственный интеллект действительно станет новой эпохой, то те, кто войдут первыми, соберут урожай, о котором будут писать учебники.

А на сцене свет мягко обрамлял фигуру Платонова. Голос звучал спокойно, уверенно, будто речь шла не о риске, а о чем-то предрешённом. И в этот момент зал ощутил, что речь идёт не просто о фонде. Речь шла о будущем, которое уже медленно входило в комнату, оставляя за собой лёгкий запах перемен.

Воздух в конференц-зале был сух, пах дорогим кофе и свежей бумагой. Тонкий гул кондиционера перекликался с шорохом одежды, скрипом кресел и тихими перешёптываниями инвесторов, сидевших рядами под ровным светом ламп. Каждый из них – человек, привыкший считать деньги быстрее, чем пульс, – пришёл сюда не ради красивых слов. Время здесь измерялось не минутами, а процентами прибыли.

Но Сергей Платонов говорил о вещах, которые не поддавались подсчёту. Его голос звучал ровно, как натянутая струна, отдаваясь в стеклянных стенах холодным эхом.

– Мы будем стоять на передовой инноваций, – произнёс он, глядя в зал поверх очков. – На пересечении медицины и искусственного интеллекта. Это направление станет ключом к созданию персонализированной терапии. И действовать нужно сейчас.

Слова звучали уверенно, обволакивая присутствующих, будто мягкий дым. Кто-то кивнул, кто-то скрестил руки на груди. Пока всё шло по привычному сценарию: амбиции, технологии, большие обещания.

Но потом Сергей сказал то, от чего воздух будто сгустился.

– Искусственный интеллект – не просто технология. Это вопрос того, каким мир мы хотим видеть. Прибыль важна, но не может быть самоцелью. Мы обязаны думать об этике, предотвращать бездумную гонку и безответственное использование. Наш фонд станет примером – как совместить этику и доходность.

Слова о морали разрезали воздух, как нож по стеклу. В первых рядах кто-то хмыкнул, кто-то перестал записывать. Для большинства, собравшихся под этими лампами, всё сводилось к одному: цифры, отчёты, дивиденды. Этические принципы в их глазах стоили не дороже бумаги, на которой печатались контракты.

"Почему он так упирается на этику?" – проскользнуло в зале.

"Слишком наивно…" – едва слышно бросил кто-то из угла.

Но Сергей знал, зачем говорил именно так. В грядущую эпоху искусственного интеллекта этическое лидерство станет оружием посильнее любого капитала.

Через десять месяцев на горизонте появится организация, способная перевернуть рынок. Не корпорация – нечто большее. Некоммерческое объединение, созданное ради исследования "AI for humanity". Так родится "Next AI" – проект, который изменит всё. Их новая модель GPT обрушит старые устои, заставив инвесторов пересматривать сами законы рынка.

Цель Сергея была проста и дерзка – войти в число основателей "Next AI".

Но туда не принимали просто с деньгами в руках. Нужны были репутация и принципы. "Next AI" допускал к себе лишь тех, кто разделял их идею – безопасный, этичный искусственный интеллект. Хедж-фонды, гонящиеся за быстрой прибылью, даже не рассматривались.

И потому Платонов так тщательно строил свой имидж – защитника справедливости, борца с корпоративными махинациями, человека, которому можно доверять. За ним уже тянулся след громких поступков: разоблачение мошенников в "Теранос", защита пациентов с редкими заболеваниями, выступления за равенство. Всё это было нужно.

Но за внешней моралью скрывалась холодная стратегия.

Он знал: большинство инвесторов не увидят дальше собственной выгоды. И именно поэтому он не собирался давать им выбор.

– В предстоящие две недели, – произнёс он, глядя прямо в камеры, – новые партнёры смогут войти только при условии инвестиций и в хедж-фонд, и в наш частный фонд.

В зале стало тише, будто кто-то убавил громкость мира.

Все поняли: это не предложение. Это приказ, завуалированный под возможность.

И в тот момент в воздухе запахло не только кофе, но и азартом. Сергей Платонов делал ставку – и, кажется, снова собирался выиграть.

***

Аэропорт Тетерборо, штат Нью-Джерси. Над бетонной полосой тянуло прохладой, пахло керосином и свежим ветром, который шуршал в лацканах пиджака и трепал края бумаг у дежурных механиков. Из-за белоснежного корпуса самолёта вышел мужчина в безупречном костюме – шаги чёткие, как отмеренные метрономом.

– Господин Платонов? Добро пожаловать. Меня зовут Эндрю, директор по продажам компании "Галфстрим", – произнёс он с лёгким поклоном и указал рукой на серебристый лайнер позади себя. – Сегодня покажу вам суть "G650ER"!

Самолёт, стоящий на солнце, блестел как отполированный металл старинного храма. В изгибах фюзеляжа отражалось небо – холодное, осеннее, с просвечивающими нитями облаков. Эта машина не просто летала – она будто жила. Именно её предстояло испытать сегодня.

Мысленно Сергей отметил: пора обзавестись собственным бортом. Хватит аренды и бесконечных споров с совладельцами о том, "не слишком ли это роскошно". Их тревоги можно было понять – ведь корпоративные деньги всегда под пристальным взглядом инвесторов. Но личный самолёт решал вопрос изящно и раз и навсегда.

К тому же возвращаться к первому классу теперь казалось пыткой. После приватных перелётов обычные полёты воспринималась клеткой, где воздух будто гуще и тяжелее.

G650ER должен был стать не просто наградой за пережитые годы борьбы, но и инструментом – домом среди облаков, где работа не останавливается даже на высоте сорока тысяч футов.

– Этот самолёт создан с одной целью, – с гордостью произнёс Эндрю. – Дарить абсолютный комфорт и продуктивность там, где земля уже исчезла под крылом.

Когда люк тихо закрылся за спиной, воздух внутри оказался другим – с лёгким ароматом дуба и новой кожи. Свет падал мягко, будто струился через облака. По стенам – панели из редкого дерева коа, полированные до зеркального блеска. Кресла из молочного кремового оттенка, сшитые вручную. Ни одной остроугольной линии, ни одного ненужного отблеска.

Сергей провёл пальцем по подлокотнику – кожа теплая, мягкая, как свежевыделанная замша.

– А освещение? Оно только такое? Кажется, немного тускловато, – произнёс он, вглядываясь в свет, падающий из овальных окон.

Эндрю оживился, хлопнул ладонями.

– Конечно нет! Здесь установлена циркадная система освещения, которая подстраивается под часовой пояс, снижая утомляемость. Хотите продемонстрирую?

После короткого нажатия на панель свет в салоне перелился – сперва стал розовато-золотым, как утренний рассвет, затем сменился мягким янтарным сиянием, уютным, словно огонь в камине, и наконец вспыхнул холодной дневной чистотой – идеально для работы.

– Как вам?

– Очень продумано. Подойдёт и для тех минут, когда время хочется забыть, и для тех, когда забывать нельзя.

– Именно об этом и думали наши инженеры! Кстати, всё можно подстроить под ваши предпочтения. Пойдёмте, покажу деловую зону.

За мягкой перегородкой открылся кабинет: стол из красного дерева на шесть мест, огромный экран, готовый к видеоконференциям хоть в полёте над Атлантикой.

– Этот вариант адаптирован для бизнес-задач, но, если пожелаете, можно добавить бар, систему развлечений…

– Не нужно. Лучше спальню покажите.

– Разумеется!

В задней части лайнера – спальня и душевая. На кровати постель белоснежная, чуть шелестящая при касании, с лёгким запахом свежего хлопка.

– Постельное бельё выполнено из египетского хлопка с добавлением кашемира. Соотношение семьдесят к тридцати – идеальный баланс мягкости и прочности, – сообщил Эндрю с гордостью.

– Не восемьдесят к двадцати? – уточнил Сергей.

– Хороший вопрос! Да, восемьдесят к двадцати даёт чуть большую нежность, но теряет способность удерживать тепло. Мы учли климат внутри кабины и выбрали оптимум.

– А на лето?

– Можно заменить на чистый египетский хлопок с плотностью более двух тысяч нитей, – с энтузиазмом ответил тот.

Продуманность деталей впечатляла. Даже уровень влажности контролировался ультразвуковыми увлажнителями – постоянные сорок–пятьдесят процентов вместо удушающих десяти на обычных рейсах.

– Шумоизоляция?

– Минимальный уровень шума. Только мягкое гудение моторов, будто далёкий прибой.

Каждый ответ звучал точно и уверенно. В его речи чувствовалась не просто выучка – страсть к совершенству. В какой-то момент Сергей поймал себя на мысли, что хотел бы видеть этого человека в команде – кто ещё может так говорить о воздухе, ткани и звуке, как о живых существах?

– Всё можно изменить под заказ, – добавил Эндрю с искренним блеском в глазах. – Осталось только уточнить сроки поставки.

Воздух в салоне стоял тихо и вкусно – пах деревом, чистотой и будущими полётами. А за окном вечернее солнце медленно опускалось, заливая серебристый корпус самолёта жидким золотом.

– Из-за высокого спроса срок поставки сейчас около двенадцати месяцев, – сообщил Эндрю, слегка виновато улыбаясь.

Эта фраза повисла в воздухе, как гулкий удар по металлу. Улыбка, тёплая и лёгкая, медленно сползла с губ. Год ожидания. Даже если оформить заказ немедленно – самолёт прибудет только к следующей осени.

– Прошу прощения, – тихо добавил Эндрю, мельком взглянув на часы. – Похоже, пора к испытательному полёту. Когда прибудет ваша группа?

Смысл тестового полёта был очевиден – ни одна покупка, будь то машина или самолёт, не обходилась без проверки. Но проводить целый час в небе ради формальности казалось пустой тратой времени. Время – теперь вещь куда более дорогая, чем топливо.

Да и планы стояли плотной стеной: переговоры, звонки, отчёты. Но раз уж всё равно предстоял перелёт, можно совместить приятное с полезным – проверить и сам борт, и систему видеоконференций.

Механические стрелки на запястье показывали без пяти час.

– Прибудут через пять минут, – прозвучал сухой ответ.

***

Ровно через пять минут трап качнулся под шагами двух сотрудников.

Первым поднялся Гонсалес – улыбка наглая, как у кота, утащившего сливки.

"Вот уж кого не ждали", – скользнула мысль.

На этом месте должен был лететь Добби.

– У Лентона срочное дело, – произнёс Гонсалес тоном, в котором извинения не было ни на грамм.

Конечно, врёт. Опять подмазал кого-то, чтобы попасть туда, где пахнет властью и возможностями. Ну да ладно – от него требовалось лишь передать несколько аналитических материалов.

Рядом стояла женщина в строгом костюме, с собранными в пучок волосами. Это была Крейн, новый операционный директор фонда. Холодная, уверенная, с внимательным взглядом, словно оценивающим весь салон за секунду.

– Поговорим позже. Готовьтесь к взлёту, – коротко произнёс Сергей.

Шум моторов перешёл в низкое урчание. Самолёт мягко тронулся, словно крупная кошка, затаившая силу под шелковой шкурой. Никакого рывка, никакого давления в грудь – лишь едва ощутимое ускорение, будто кресло само подталкивает к небу.

Шум двигателей едва доносился – только лёгкая дрожь пола под ногами и тихий шелест воздуха за стенами фюзеляжа.

Когда лайнер набрал высоту, Сергей повернулся к спутникам:

– Начнём совещание.

Первое заседание в небе. Воздух суховат, пахнет свежей кожей, деревом и едва уловимыми нотами кофе из встроенного автомата.

Крейн первой взяла слово:

– Привлечение капитала в частный фонд проходит относительно гладко, – отчеканила она, перелистывая бумаги.

Она работала сосредоточенно, почти с военной выправкой. Её голос был чётким, без ненужных эмоций.

Крейн досталась фонду недавно. Ещё вчера – всего лишь исполнительный директор в "Insight Capital", сегодня – операционный директор в "Pareto Innovation", фонде, о котором говорили на Уолл-стрит с благоговением. Для неё это был шанс всей жизни.

Не зря Платонов выбрал именно её. В будущем, в том самом 2023 году, её имя уже ассоциировалось с успехом. Под её управлением "Insight" вырос с жалких девятисот миллионов до ста миллиардов активов, делая ставку на искусственный интеллект задолго до того, как это стало мейнстримом.

– Есть нюанс, – продолжила она. – Мы получаем всё больше запросов о продлении срока внесения платежей.

То есть многие инвесторы формально согласились войти, но деньги ещё не перевели. Хотят застолбить место, а платить – потом.

– Нет, – прозвучал ответ Сергея. – Как и было сказано: две недели. Кто не уложится, уступает место следующему.

Крейн коротко кивнула, даже не моргнув.

– Ещё поступают просьбы пересмотреть условия выкупа. Некоторые предлагают гибридную модель – пять или семь лет вместо десяти.

– Исключено. Только десять.

Лёгкое движение бровей – едва заметное, но выдавшее сомнение.

– Понимаю, но некоторые институты ограничены внутренними правилами. Гибридные варианты помогли бы привлечь больше капитала.

Она, конечно, права. Более мягкие условия успокоили бы нервы инвесторов и ускорили приток средств.

Но решение уже принято. Ни гибкости, ни компромиссов. Только твёрдая линия – как полёт на автопилоте через турбулентность.

– Десять лет. Никаких исключений. Никаких компромиссов. Нужно исключить малейший риск паники посреди пути из-за проблем с ликвидностью.

– Позволите узнать, почему именно десять?

– Потому что именно тогда начинается настоящее золото.

Причина такой настойчивости была проста и выверена, как линия на графике. Рост искусственного интеллекта напоминал не реку, а спящий вулкан – пока тихо, медленно, почти незаметно, но когда подземное давление прорвёт, лавина цифр и алгоритмов сметёт всё. После ковидного обвала, начиная с двадцать третьего года, график взлетит вверх не по прямой, а по кривой, взмывающей ввысь, как раскалённый металл из доменной печи.

Пяти или семи лет было бы мало – самое сладкое, самое сочное из этого роста ушло бы из рук. Нельзя допустить, чтобы нервные инвесторы сбежали преждевременно, не дождавшись, пока чудовище из кремния и кода покажет настоящие зубы.

– Рост ИИ не будет линейным, – произнёс Сергей Платонов, – это экспонента. Через десять лет одна только эта инвестиция принесёт свыше ста миллиардов прибыли.

– С-сто миллиардов? – Голос Крейн дрогнул, глаза округлились, в них впервые мелькнуло неподдельное удивление.

В помещении запахло лёгким озоном от работающих экранов. За окном, где синело небо на высоте десяти тысяч метров, ровно гудели турбины. Воздух дрожал от тонкого вибрирующего гула, похожего на дыхание гиганта.

– Сделать это – и есть цель, – продолжил Платонов спокойно, не повышая голоса.

– Но сто миллиардов… – Крейн всё ещё не могла поверить.

– Это только начало, – произнёс он, и в тишине раздался короткий свист Гонсалеса. Тот, поймав тяжёлый взгляд Крейн, поспешно опустил глаза и уткнулся в бумаги.

– Конечная цель – двести пятьдесят миллиардов за десять лет.

Крейн будто потеряла дар речи. Только пальцы её дрогнули, коснувшись планшета.

Для Платонова это была не мечта, а необходимость. Лечение потребует пятьдесят миллиардов – для инвесторов эта сумма станет чёрной дырой, "убытком" на бумаге. Никто не смирится с таким.

Решение было найдено. Стратегия 80:20. Восемьдесят процентов прибыли – на блеск и славу фонда, двадцать – в тень, туда, где на кону стояла жизнь.

И потому реальная цель "Парето Инновейшн" не пятьдесят миллиардов. А двести пятьдесят.

Можно ли достичь такого? Обычными средствами – нет. Даже не приблизиться.

После сделки с Allergan удалось заработать двенадцать миллиардов, и то лишь благодаря тому, что звёзды сошлись – GameStop, Herbalife, Valeant, три редчайших удачи подряд. И всё равно – всего двенадцать.

Даже если бы каждый год выпадали такие события, итого получилось бы не больше сотни миллиардов. Полпути. Недостаточно.

Но стоило сделать шаг в другую сторону – к инвестициям ранней стадии – и возможности раскрывались, как шахта, полная алмазов.

– Если получится войти на начальном этапе, – сказал он, проведя пальцем по экрану, где мерцали названия компаний, – даже двести миллиардов не предел.

Фонды вроде нашего вкладываются, когда компании уже на взлёте. Там надёжно, но прибыль скромна. А стартапы – другой разговор. Девять из десяти погибнут, зато один… один взорвёт рынок. Сто крат. Триста крат.

Крейн нахмурилась.

– Но риск чудовищный. Девять из десяти – в ноль.

– Потому и преимущество наше. Алгоритм точнее любых аналитиков. Он отсеет мусор, оставив тех, кто взлетит.

Конечно, это была ложь. Не алгоритм, а память. Знание будущего. В каждом имени, в каждом тикере Платонов уже видел исход.

– Посмотрим список, – произнёс он.

Гонсалес, словно ждал этого сигнала, распахнул папку. На стол легли документы, пахнущие свежей типографской краской. Шорох страниц разрезал тишину.

– Три миллиарда – на инфраструктуру, – сказал Платонов, обводя пальцем цифры. – Это основа.

На январь пятнадцатого акции Nvidia стоили меньше пяти долларов. Мелкая компания на периферии рынка, никому не нужная. Но именно она станет сердцем будущего – тем самым двигателем, который заставит искусственный разум вращаться быстрее света.

И это было только начало.

Среди строк инвестплана мерцали названия, которые пока мало кому что говорили: Databox и Snowplace. Маленькие компании, прячущиеся в тени гигантов, словно молодые деревца под кроной старого леса. Через десять лет каждая из них превратится в колосс стоимостью свыше сорока миллиардов долларов. А сейчас их можно было забрать целиком – за какие-то двести пятьдесят и триста миллионов. Почти даром.

Пахло бумагой и тонером, когда страницы с цифрами перелистывались в руках Гонсалеса. Металлический привкус от стального зажима на папке отдавался холодом в пальцы.

– Ещё три миллиарда – в компании на стыке ИИ и медицины, – произнёс Сергей Платонов, глядя на таблицу, где ровными рядами стояли строчки: Deepgenome, Relay Pharma.

Deepgenome – будущий властелин геномной аналитики, пока стоил всего полмиллиарда. Relay Pharma, корпорация, что когда-то создаст лекарства, подстраивающиеся под строение белков, тоже оценивалась лишь в пятьсот миллионов. Самое время собрать эти жемчужины с песка, пока они не превратились в алмазы.

Если бы всё ограничивалось жаждой прибыли, жизнь была бы проще. Но за цифрами и схемами пряталась иная цель – не деньги, а лечение. Ради неё предстояло взбираться выше, туда, где воздух редкий, а путь к спасению напоминает горный перевал.

– Последние полтора миллиарда – самые важные, но…

Фраза оборвалась: стюардесса подошла к креслу, склонилась вперёд, её голос утонул в мягком шуме турбин.

– Господин Платонов, скоро посадка в Филадельфии.

Взгляд скользнул к часам – стрелки уверенно подползали к отметке сорок минут полёта.

– Остаться с вами? – спросила Крейн, поднимая голову.

– Нет. Возвращайтесь в офис, займитесь всем, о чём говорили сегодня. Остальное обсудим через два дня.

– Через два…, – Она на мгновение задумалась, прищурилась. – Это что-то важное?

– Можно сказать и так.

– Филадельфия… Речь идёт об RP Solutions? – в голосе зазвучало профессиональное чутьё.

Память у неё была цепкая – одно слово, и она уже выстраивала связи.

– Если это касается инвестиций, то, возможно, я могла бы…

– Нет, – перебил Платонов мягко, но жёстко. – Это личное дело.

***

У выхода из аэропорта ожидал чёрный седан. Кожа салона была тёплой, воздух пах дорогим деревом и слабым ароматом бензина. Двигатель мурлыкал, словно довольный кот. Машина понеслась по зимним улицам, где в воздухе витал аромат мокрого асфальта и снега.

Больница Пенсильванского университета выросла впереди – белый корпус, стеклянный фасад, холодный блеск стали. От приглушённого гула города тут осталось только гудение вентиляции и приглушённые шаги медсестёр за стеклом.

У входа стоял человек, терпеливо ждавший. Дэвид.

– Давненько не встречались здесь, в госпитале, – сказал он, протягивая руку.

За последние месяцы встречи происходили в Нью-Йорке, но сюда путь не лежал. Не из-за лени – просто не было нужды. Пациенты клинических испытаний шли по протоколу, Рейчел присылала отчёты, видео, таблицы. Всё шло как по нотам.

До сегодня.

– С Новым годом… хотя как-то не к месту, – усмехнулся Дэвид. Улыбка вышла усталой, глаза тонули в красных прожилках.

– Третьи сутки не уходишь?

– Приходится. Ситуация тяжёлая.

Запах дезинфекции ударил в нос – стерильный, пронзительный, с металлической ноткой. За стеклом мелькали фигуры в белых халатах.

Один из пациентов, участвующих в испытаниях, оказался в критическом состоянии. Дэвид и Джесси уже трое суток жили здесь, следя за ним без перерыва.

– Реакции на рапамицин нет, – произнёс Дэвид, опуская глаза.

Лекарство, на которое возлагались надежды, не сработало. Судороги усиливались, показатели падали. Это означало одно – тот случай оказался того же типа, что и сам Платонов. Ни первая, ни вторая терапия не помогали. Оставался третий вариант – последний, рискованный, не до конца проверенный.

Воздух стал плотным, почти вязким, будто пропитался тревогой. Где-то глухо запищал монитор, на секунду ударив по нервам.

– Всё будет хорошо, – тихо сказал Платонов, глядя Дэвиду прямо в глаза. – Спасём. Любой ценой.

Потому что, спасая этого пациента, он спасал не только чужую жизнь – но и свою собственную.

Глава 10

По коридору больницы тянуло прохладой, пахло хлоркой, горячим пластиком аппаратов и чем-то едва уловимо металлическим. Стоило пройти несколько шагов – и из-за дверей, из-за стоек регистрации, из-за приоткрытых палат начинали шептаться голоса, осторожные, приглушённые, будто опасались потревожить воздух.

– Это… тот самый, что ли…

– Косатка? Чего он здесь делает…

После последней громкой истории слухи расползлись по всей больнице, и теперь каждый взгляд будто обжигал затылок, словно острые иглы. Но никто не рискнул приблизиться. И правильно сделал бы – рядом с Дэвидом приходилось почти бежать, шаги гулко отдавались по линолеуму, темп не позволял ни остановиться, ни выдохнуть спокойно.

– Ещё сутки назад всё было очень плохо, – повторял Дэвид, не замедляя шага. Голос хрипел от бессонницы. – Температура сорвалась до тридцати девяти с половиной, давление рухнуло, шок развился буквально за минуты. Почки почти остановились, сатурация упала ниже восьмидесяти. Протащили его через это только за счёт ЭКМО и диализа. Еле-еле удержали.

В словах звучала тяжесть – та, что остаётся после ночей, проведённых у мониторов.

– Значит, цитокиновый шторм, – раздалось в ответ.

– Да, самый настоящий.

Иммунитет пациента сложился, как карточный домик, – внутри тела бушевала буря.

– Выходит, путь MTOR тут ни при чём. Касательно Дилана…

Это имя висело над всей ситуацией, словно тень.

Дилан.

Парень, с которым уже доводилось пересекаться раньше. Тогда показатели его анализов – скачки креатинина, причудливые волны IL-10 – показались подозрительно знакомыми, отражая собственную историю, написанную болячкой. И тогда закралось предположение: может, он такой же?

Но подтверждение, вместо удовлетворения, принесло горький привкус. Для исследований – шаг вперёд. Для Дилана – приговор. Тот самый тип заболевания, при котором известных методов лечения нет.

Дэвид остановился перед нужной дверью и распахнул её.

В палате пахло усталостью, кофе из автомата, резиной перчаток и томлением, которое бывает там, где ждут слишком долго. Джесси, с запавшими глазами, тяжело поднял голову.

И неожиданно – Рейчел. Глаза у неё были красные, причёска растрепалась, будто она снова и снова хваталась за волосы в отчаянии.

Возле стены стояли родные Дилана. Однажды они уже встречались – в тот раз лица светились надеждой. Теперь же на них застыло странное выражение, какое бывает у людей, когда улыбка больше не получается, а плакать сил нет.

Они попытались приветствовать, но губы дрогнули лишь на половину движения. В ответ им достался лишь короткий, спокойный кивок.

Кровать возвышалась в центре палаты, окружённая стойками с прозрачными пакетами, проводами, шлангами.

– Дилан? – прозвучало тихим, ровным тоном.

Под кислородной маской лицо лежащего казалось почти прозрачным. Глаза приоткрылись медленно, будто веки налились свинцом. На секунду уголки губ поднялись – слабая, призрачная тень улыбки.

– Самое тяжёлое, возможно, позади… – произнёс Дэвид глухо.

Но состояние говорилo совсем другое. Ритм сердца пробивался на монитор неровными, беспокойными всплесками. Давление держалось на опасно низкой грани. На коже выступали тёмные кровоизлияния, словно пурпурные следы от удара. Вся фигура пациента распухла, будто вода внутри тела не находила выхода.

Дверь распахнулась вновь. В палату вошли врачи – запах медицинских халатов, прохладный воздух коридора, шуршание бумаги. Позади заведующего маячили испуганные, изумлённые лица интернов и ординаторов.

– Сергей Платонов?

– Он? Здесь?..

Удивлённые возгласы прокатились по палате, как лёгкая волна.

Никто не ожидал увидеть в больничной комнате того, о ком шепчутся в холлах, словно о мифическом звере.

Под тусклым светом лампы шум в палате будто споткнулся и затих, словно кто-то накрыл его плотным пледом. Едва слышный писк аппаратуры отдавал в висках, навевая ощущение густого, вязкого воздуха, наполненного запахом антисептиков и стерильного холода. Лечащий врач одарил присутствующих резким, отрезвляющим взглядом – такой, от которого сразу смолкают даже самые громкие.

В этом тяжёлым комком повисшем молчании врач наконец заговорил, медленно, словно выбирая слова на ощупь:

– Сейчас у нас, по сути, два пути. Первый – попытаться подавить воспалительную реакцию мощными иммунодепрессантами, но…

Эта мера могла приглушить лишь видимые проявления болезни, не дотянувшись до того, что скрыто глубже. Всё это напоминало попытку накрыть восстание иммунной системы тонким пластырем – бесполезную и наивную.

– Второй вариант… это экспериментальный метод, предложенный вашим фондом.

Врач прекрасно знал, о каком подходе идёт речь.

То самое лечение, сродни игре "русская рулетка": выбор одного из десяти предполагаемых иммунных путей, участвующих в развитии болезни Каслмана.

Но в его взгляде мелькала тревога, густая, как тень позднего вечера.

– Методы, представленные здесь, – чистая теория. Рапамицин у некоторых пациентов давал положительные результаты, но остальные способы…, – он покачал головой, и ткань халата тихо шуршнула, подчёркивая паузу. – Их никто никогда не пробовал.

Перед всеми раскидывалась территория неизведанная, как белое пятно на старой карте. Ни случаев, ни статистики, ни чьего-то опыта – только догадки и холодный риск.

– Это ничем не отличается от русской рулетки. И если мы решимся, первым, кто нажмёт на курок, станет Дилан.

Он сказал это сухо, но в голосе просквозил едва уловимый надлом. Врач понимал необходимость поиска новых решений, но это вовсе не значило, что он готов их поддержать.

– Разумеется, кто-то должен сделать первый шаг. Но должен ли это быть именно Дилан?.. Пока предлагаю заняться контролем симптомов и понаблюдать.

Его слова утонули в тихих рыданиях семьи Дилана. Воздух наполнился дрожью – словно от тонких стеклянных колокольчиков, звенящих в груди у каждого присутствующего.

– Недостаток доказательств ещё не значит, что мы идём вслепую, – прозвучало твёрдо, почти негромко, но в тоне звенела уверенность, как металлическая струна. – Будут задействованы все доступные ресурсы, чтобы выбрать лучший из возможных вариантов.

– Но откуда уверенность, что это действительно лучший вариант? – резко вмешался кто-то из врачей, голосом, в котором слышалась усталость от постоянной борьбы с неопределённостью.

Ответ последовал жёстче, почти с холодным блеском:

– Диагностика больниц ограничена. Биотехнологические компании, в которые вложены средства, располагают технологиями куда более высокого уровня. Они будут подключены полностью.

– Но это всё равно лишь предположения.

– Любое медицинское решение – предположение. Всегда. Но разве лучше ждать, заведомо не леча, чем рискнуть, пусть и опасным, но с реальным шансом?

Лечащий врач поморщился, будто от слабой боли. Он знал: нынешние назначения – всего лишь временная заплата, тонкая и непрочная.

– Решение за семьёй пациента.

Тишина снова накрыла комнату, тяжёлая, как мокрый войлок, но её прорезал ясный, чистый голос:

– Нет. Это решение не должно принимать ни врачам, ни семье.

Говорила Рейчел.

Пока обсуждение превращалось в словесную схватку, она сидела рядом с Диланом, тихо и тщательно объясняя ему каждый нюанс, каждую опасность и каждую надежду.

– Решение принадлежит самому Дилану.

Медики замолчали. И не только они – даже воздух будто задержал дыхание.

Рейчел наклонилась к Дилану, её голос стал мягче, теплее, но чёткий как стекло. Она повторила всё ещё раз, медленно, без суеты. Пятнадцать долгих минут, заполненных шуршанием кислородной маски и мерным гудением аппаратов.

– Дилан, какой путь ты выбираешь?

Он не мог произнести ни слова – маска прижималась к лицу плотнее, чем хотелось бы. Но ответ был кристально ясен.

Лёгкая улыбка коснулась его губ. Его рука поднялась, чуть дрогнула, но сохранила уверенность. Большой и указательный палец вытянулись, складываясь в жест, который все узнали мгновенно.

Он медленно потянул невидимый курок.

– Бах.

Беззвучный выстрел разорвал комнату, громче реального.

– Похоже, решение принято.

Дилан выбрал риск. Выбрал нажать на курок.

***

Под потолком лабораторного блока дрожал тусклый свет, отражаясь от металлических стоек и оставляя на белых стенах холодные отблески. В воздухе ощущался терпкий запах спирта, смешанный с лёгкой горечью нагретой пластмассы от работающей аппаратуры. На столах мерцали экраны анализаторов, похожие на крошечные окна в переплетение иммунных механизмов.

Исследование упрямо сводило сложную сеть иммунных реакций всего к десяти подозрительным путям. Десять возможных сбойных цепей, среди которых скрывался источник болезни. Но какой именно механизм дрогнул первым – оставалось загадкой, тихой и коварной, будто затаившийся зверь.

Начальные госпитальные анализы позволили отсечь некоторые варианты. Лёгкое постукивание электронных клавиш, шелест бумажных распечаток, запах свежей краски на графиках – всё это сопровождало обсуждение врачей.

– По ELISA и маркёрам ангиогенеза, а также по результатам сосудистой визуализации, отклонений по VEGF-A не видно.

– Учитывая уровни рецептора IL-2 и CRP, синдром активации макрофагов тоже маловероятен. Показатели активации комплемента в норме.

Словно слои тумана, одни из путей рассеивались и исчезали. Но оставшаяся пятёрка механизмов – упрямая, сложная – продолжала тускло тлеть, как огоньки под золой.

Среди них оставались:

– истощение Т-клеток и нарушения в регуляторных механизмах,

– чрезмерная активность пути NF-kB,

– сбой в PI3K/AKT-сигнальной системе,

– проблемы в работе JAK–STAT,

– либо нарушения в TLR-сигналинге…

Больничных тестов стало недостаточно – они разбивались о предел возможностей, как волны о бетонный пирс.

Возникла необходимость идти дальше.

В этот момент в дело вступили деньги, связи, частные лаборатории. Их возможности были тоньше, точнее, почти ювелирны.

Обычная клиника могла лишь поверхностно изучить состояние Т-клеток, тогда как высокотехнологичные компании умели различать важнейшие маркёры истощения – PD-1, TIM-3, и другие, что обычно скрыты от стандартной диагностики. Аппараты, ещё не допущенные в массовую медицину, могли напрямую определять активность связывания NF-kB с ДНК, словно подглядывали за самой сутью иммунного сигнала.

Год 2015-й кипел биотехнологическим расцветом, и эксперименты, до которых больницы могли добраться лишь через годы, уже вовсю использовались в корпорациях: тонкая протеомика по сигнальным путям, фосфорилированные STAT-белки, анализы, нацеленные на специфические сегменты TLR-системы.

В адрес таких компаний отправлялись просьбы, усиленные внушительными суммами и именем Сергея Платонова. В условиях рынка, жадно ищущего крупные инвестиции, лаборатории открывали для него любые двери. В предложениях сквозил прямой намёк:

– Наш фонд видит высокий потенциал в вашей разработке. Рассматривается вложение не менее 200 миллионов долларов.

Имя Платонова, одного из самых заметных инвесторов в сфере медицины, действовало как пароль. Компании, мечтающие о капитале, мгновенно перестраивали расписание, сдвигали приоритеты, создавали исключения. Машины запускались раньше положенного, образцы шли в анализ без очередей, исследователи ночевали в лабораториях.

Так удавалось вырвать у времени драгоценные дни.

Но даже при таких усилиях срок ожидания неумолимо оставался прежним: от двух до четырёх недель. И за это время каждый день для Дилана был борьбой. Сильнейшие иммунодепрессанты удерживали болезнь на краю, как тяжёлый люк удерживает нарастающий жар подземного кратера. Внутри него продолжала тикающая мина, и вся надежда держалась на его воле.

Десять долгих дней. Десять ночей, пахнущих лекарствами, металлическим холодом кислородной маски и усталостью близких.

Но Дилан выстоял. Упрямо, будто цепляясь пальцами за край пропасти.

И наконец пришли результаты.

Однако даже долгожданные данные встретили врачей новой преградой – высокой, почти неприступной.

– Удалось исключить TLR-путь… но остальные четыре остаются возможными.

Почти месяц ожиданий, десятки анализов, сотни страниц данных – и лишь один вычеркнутый механизм из пяти.

Такова природа иммунной сети: одно нарушение дергает другие, запускает цепные реакции, и в итоге каждое звено начинает кричать одинаково громко. Разобрать, кто начал первым, оказывалось почти невозможным.

– Значит, виновник скрывается среди этих четырёх…

Научный арсенал исчерпал свои возможности. Дальнейший путь переставал быть тропой знаний и постепенно превращался в тропу решений.

В палате, пропитанной запахом антисептика и лёгкой горечью стерильных перчаток, снова пришлось вступать на землю, где нет ни карт, ни указателей, ни хоть какой-то уверенности. Воздух в коридоре перед комнатой Дилана был плотным, тревожным, словно натянутый канат, по которому приходилось идти босиком – осторожно, чувствуя каждую шероховатость и колебание.

Нужно было сделать выбор, когда сама почва под ногами едва держала.

– Если ударить по путям JAK–STAT и NF-kB в первую очередь, можно получить ответ быстрее всего. Руксолитиниб, бортезомиб и дексаметазон… первые признаки улучшения могут появиться через две–четыре недели…

Так был спущен первый курок.

Два наиболее вероятных виновника воспалительной бури подверглись удару. Если источник бедствия скрывался там – шторм угас бы, послушно сложив крылья. Но время показало другое.

– Состояние ухудшается! Крах! Срочный вызов! Код синий!

Хриплые крики персонала, топот нескольких пар ног, стук тележки с оборудованием – всё это ворвалось в коридор, словно косой порыв зимнего ветра. Выяснилось: причина пряталась не там. Временное облегчение, на которое так надеялись, растаяло, будто иней под дыханием.

Дилан выжил. Едва. Но тело его, измученное, натянутое как перетёртая нить радионити, достигло границы.

– Следующего приступа он не переживёт.

Слова врача прозвучали почти глухо, будто были произнесены через слой воды. Ощущение тяжести навалилось на всех, будто потолок стал ниже на метр. Эксперименты, похоже, тоже подходили к концу. Оставалось два направления. Два пути – и бесчисленное количество сломанных рычагов внутри каждого. И шанс, что ни один из них не верен.

Впереди зиял длинный, почти бесконечный путь. Но попытка осталась одна.

И здесь возник разлад. Дэвид и Сергей Платонов – оба уверенные, оба блестящие специалисты, но мысли их разошлись, как два луча, пробившиеся из одной точки.

– Надо попробовать пембролизумаб. У Дилана аномально высока экспрессия PD-1 и PD-L1. Если вернуть Т-клеткам силу, подавив тормоз… возможно, это выход…

– Это слишком опасно. У больных синдромом Каслмана он может вызвать смертельные судороги. Лучше выбрать идеалисиб – риск меньше…

Их голоса летели над столом, над графиками и распечатками, над тихим писком мониторов. В каждом доводе звучала логика, но не было истины. Только догадки – хрупкие, как стеклянные нити.

К спору подключился лечащий врач, его голос был сух, напряжён, словно струна.

– Сперва нужно погасить цитокины руксолитинибом и дать пациенту восстановиться.

– Но он уже не реагировал на схожие препараты. Какая гарантия, что этот сработает? – парировал Сергей Платонов, настаивая на персонализированном ударе, пока ещё оставалась возможность.

Дэвид требовал осторожности, пошаговой проверки. Врач настаивал на паузе. Слишком много голосов – и ни одного ответа. В воздухе витала растерянность, гуще даже, чем запах дезинфекции.

И тогда Рейчел вновь стала точкой опоры.

– Решение принадлежит Дилану.

Её слова прозвучали удивительно спокойно. Она развела перед Диланом все возможные варианты – сложные, пугающие, обрывочные. Каждую мысль объяснила тихо, мягко, словно распутывала узел на старой верёвке.

И Дилан сделал выбор.

– Ты… правда уверен? – выдохнул кто-то, пытаясь уловить хоть тень сомнений.

Но ответ оказался несгибаемым.

Он выбрал самое рискованное. Тот путь, что предложил Сергей Платонов. Тот, который обещал самый яркий шанс – и самую глубокую пропасть. Он понимал: другие меры уже не вернут силы. Промедление только приближало конец. Значит, оставалось идти на пределе.

Дилан поднял руку и, чуть согнув пальцы, словно по воздуху скользнул мягкий, почти неслышимый жест.

– Бах.

Снова воображаемый выстрел разорвал воздух тишиной.

Так было принято решение.

Через три дня, под едва слышный писк монитора и ровный холод ламп дневного света, прозвучали слова врача, пахнущие печалью и стерильностью:

– Время смерти – 10:49 утра.

Дилан ушёл.

В тот самый миг, когда врачебным тоном было произнесено слово "смерть", будто из человека вытянули все жилы. Колени предательски смягчились, и мир вокруг покачнулся, словно коридоры больницы наполнила тягучая, удушливая тишина. Воздух пах антисептиком, холодным металлом и чем-то обречённо тяжёлым – запахом, который обычно появляется в местах, где надежда сдаётся.

В голове крутилась мучительная мысль: "Неужели всё было ошибкой?"

Сергей Платонов предложил Дилану лечение на основе блокаторов PD/PD-1 – тех самых, что действуют как своеобразный тормоз иммунной системы. В организме есть такие иммунные "контролёры", не позволяющие защите тела зайти слишком далеко, словно педаль тормоза в машине. В анализах Дилана был найден сбой именно в этом механизме, и потому применение блокаторов PD-1/PD-L1 выглядело логичным решением. Даже теперь, оглядываясь назад, трудно было назвать тот шаг необоснованным.

Тем более, что сначала лечение действительно подействовало: дыхание мальчика стало ровнее, лицо посветлело, словно в нём теплился осторожный огонёк жизни. Но этот огонёк оказался недолговечным – болезнь снова рванула вперёд, не оставляя пространства для иллюзий.

Выяснилось, что проблема крылась глубже; блокатор был лишь вспомогательным средством, а не ключом к спасению. Возможно, для победы требовалась сложная комбинация разных терапий. И если текущее вмешательство помогло хотя бы найти один из недостающих элементов, значит, оно имело смысл. Ошибкой оно не было. Скорее – недостатком знаний. Неизбежным для первого шага в темноту.

Но привыкнуть к провалу трудно. Удар вышел оглушающим, как удар хлыста по голой коже.

В этот момент раздался отчаянный, дрожащий вскрик:

– Шон!

Мать Дилана вцепилась в рукав Шона, её пальцы дрожали, а лицо было мокрым от слёз.

– За что… зачем была предложена такая опасная возможность…?

Её плечи тряслись мелкой судорогой, и муж обнял её, стараясь хоть чуть-чуть удержать от распада.

– Только не вини Шона… Ты же знаешь, – вспыхнул в его голосе уставший надрыв, – это был выбор самого Дилана.

– Но… когда ребёнку показывают такую надежду… что ему ещё оставалось выбрать? – прошептала она сквозь рыдания.

В её словах звучала истина. Варианты, которые предложили Дэвид и лечащий врач, были расплывчатыми: ждать, тянуть время, отсчитывать дни. А путь, который предложил Сергей Платонов, был прямым, словно лезвие ножа. Выздоровление или смерть. Быстрая развязка, в которой можно было выиграть всё. Или потерять.

Такая перспектива нередко манит сильнее всего.

– Нет. Это был выбор Дилана, – голос Рейчел отозвался твёрдо, как стук каблуков по кафелю.

Она шагнула ближе, в её глазах блестела смесь скорби и силы.

– Все же знают… Дилан всегда был самым смелым. Тем, кто идёт первым.

Могут ли такие слова залатать дыру в сердце матери, потерявшей сына? Конечно нет. Но Рейчел всё равно обняла её – осторожно, но крепко. И мать Дилана, не выдержав, рухнула в её объятия, дав волю рыданиям.

Похоже, Рейчел часто бывала в палате, проводила рядом много времени. Между ней и семьёй Дилана явно была связь, о которой никто не упоминал. И уж точно не такая, как у тех, кто врывается в больницу лишь в минуты кризиса и принимает решения, от которых зависит чья-то жизнь.

Пока Рейчел и Дэвид утешали родителей, Джесси бросила взгляд в сторону Шона – молчаливый знак: лучше сейчас уйти. Шон едва заметно кивнул и шагнул за дверь.

Пустой коридор встретил приглушённым гулом вентиляции и горьковатым запахом хлорки. Где-то вдалеке щёлкнул автомат лампы, и холодный свет пролился на стены.

– Шон?

Знакомый голос окликнул его сзади.

Это был двоюродный брат Дилана. Имя вспоминалось смутно, но лицо запомнилось: парень стоял возле мальчика почти каждый раз, когда в палате что-то происходило. Казалось даже странным, что родственник не первой линии так неизменно находился рядом.

Хотя о том, как ведут себя семьи, знали далеко не все. Не всем дано иметь такую роскошь, как родственные связи.

Двоюродный брат Дилана стоял, переминаясь с ноги на ногу, с тем самым растерянным выражением, которое появляется на лице человека, пытающегося подобрать слова среди запаха хлорки и стылой больничной тишины.

– Тётя… просто не выдерживает. Если бы не ты, Дилан вообще бы не получил нормального лечения.

В этих словах звучала тяжёлая правдивость.

Семья Дилана не имела страховки. Формально больницы в таких случаях обязаны лечить всех одинаково, но всем известно, как в действительности исчезают определённые варианты терапии, будто их никогда и не существовало.

– Тётя всегда говорила, что благодарна тебе. Просто… такая болезнь, такие расходы… нам это было не по силам…

Сумма, требовавшаяся на лечение, тянула на шесть миллионов долларов – деньги, неподъёмные для семьи, где каждый доллар добывался тяжёлым трудом и надеждами.

– Но всё равно… даже зная это… так трудно не думать: вдруг можно было выбрать иначе? Вдруг был шанс, пусть малый, но шанс…

На его лице проступила вина, смешанная с отчаянной попыткой найти хоть какое-то объяснение.

– Так бывает. Всегда так бывает.

Подобные разговоры не редкость в больничных стенах: стоит исходу оказаться трагичным, как любой выбор начинает казаться неправильным. Семьи ищут альтернативу, которой не было, пытаются представить, что другой путь мог привести к чуду.

Но правда оставалась простой: даже если бы семья пошла по предложенной Дэвидом дорожке или прислушалась к лечащему врачу, конец был бы тем же. Те методы лишь растягивали последние дни, не меняя сути. Просто медленное ожидание.

Трудно, однако, произнести подобное вслух родным, которые держат в руках пустое место там, где раньше было сердце ребёнка.

Поэтому прозвучало лишь короткое и единственное возможное:

– Понимаю.

После этих слов шаги удалились по коридору, где лампы тихо жужжали под потолком, отбрасывая холодные пятна света на линолеум.

***

В отеле Four Seasons воздух был тяжёлым и неподвижным, пахнущим дорогими тканями, кондиционированным холодом и чем-то едва уловимым, напоминающим о роскоши, которую чувствуешь только краем сознания. Кровать приняла тело мягко, почти ласково, словно стараясь убаюкать, но сон так и не пришёл.

Усталость впиталась в мышцы, в кожу, в каждый сустав, однако рассудок оставался острым, как ледяной осколок. Несколько часов бесплодных попыток уснуть заставили подняться, почувствовав под ладонями гладкую прохладную поверхность постельного белья.

При мысли о выпивке внутри поднималась слабая надежда – может быть, алкоголь хотя бы немного притупит внутреннюю дрожь. Путь привёл к бару, где пахло лакированным деревом, дорогими сигарами и терпкими ароматами элитных напитков.

– Сергей Платонов?

– Касатка!

Стоило прозвучать имени, как взгляды нескольких посетителей одновременно обернулись. В обычный день такое внимание могло бы вызвать лёгкое удовлетворение, но сегодня от него разрасталось раздражение, словно слишком яркий свет бил в глаза.

Развернувшись, путь взял обратно, прочь из бара, в тишину собственного этажа.

Пентхаус, к счастью, был укомплектован внушительной коллекцией алкоголя. Пальцы обхватили тяжёлую бутылку виски, янтарная жидкость перелилась в бокал, распространив запах дубовых бочек и лёгкой дымки.

Один стакан. Второй.

Горло разогревалось, тело постепенно расслаблялось, но мысли только спутывались, становясь тяжелее и вязче. Внутри крутился один-единственный вопрос, как заевшая игла:

– А если бы всё это случилось со мной?

Если бы на месте Дилана лежало собственное тело, какую бы дорогу выбрал разум?

Ответ был слишком очевиден.

Выбор пал бы на тот же метод. На ту же попытку. На ту же возможность.

Лечение было предложено не ради статистики, не ради эксперимента. На больничной койке был бы сделан точно такой же шаг – шаг в сторону рациональности.

Вот только эта логика не приносила ни облегчения, ни оправдания. Напротив – оставляла тяжесть, похожую на свинец. Ведь расплачивался за выбор не тот, кто думал, а тот, кто лечился.

Дилан был чужим – полностью, от начала до конца. Лишь набор медицинских показателей, цифры, результаты анализов.

Но одна мысль кольнула сильнее, чем хотелось бы:

"Нет… это уже не так."

В памяти вспыхнул образ Дилана – того самого мальчишки, который умудрился в последний момент собственной жизни сделать жест, будто нажимает на курок. Мужество, странное и пугающее, будто оголённый провод под кожей. Стоило вспомнить этот жест, как по телу поползло липкое, мерзкое чувство, неотмываемое ни водой, ни оправданиями.

Ожидать подобное, конечно, приходилось. Использование чужой жизни как шага вперёд всегда вызывает внутренний скрежет, как ржавчина на зубах. Но одно дело – понимать это в теории, и совсем другое – столкнуться лицом к лицу. Там, где раньше чувствулась абстракция, теперь проступало удушливое ощущение грязи.

Мысль о долге висела прямо перед глазами. Долг, который невозможно вернуть, каким бы количеством знаний ни пытались компенсировать его тяжесть. Если бы на месте Дилана оказался сам инициатор метода, душа осталась бы спокойнее. Но болезнь ещё не коснулась тела, и стать подопытным кроликом было попросту невозможно. Бессмысленно проверять химиотерапию на здоровом человеке – ровно так же бессмысленно было взять удар на себя в подобной ситуации.

Но выходить из этой русской рулетки не приходилось. И логика подсказывала: шаг сделан правильный. Полученные данные теперь спасут многих – всех больных синдромом Каслмана, включая автора метода. Получается, винить себя вроде бы не за что: мир стал немного лучше, наука продвинулась вперёд…

Только вот липкая мерзость никуда не исчезала.

Чтобы прогнать её хоть на миг, в бокал отправлялась новая порция виски, терпкая, пахнущая дубом и дымом. Глотки жгли горло, растекались теплом по груди, но мысли не растворялись, а лишь туже скручивались внутри.

И когда алкоголь уже начал рассеивать углы сознания, дверь открылась.

На пороге стояла Рейчел.

– Волновалась…, – её голос прозвучал мягко, но в нём пряталась тревога, словно тонкая трещина в стекле.

Похоже, смерть Дилана, наступившая после предложенного варианта лечения, давила на неё ничуть не слабее.

– То, что сказала мать Дилана… это было от отчаяния. Ты ведь знаешь – решение принимал сам Дилан. Не впервые это подтверждаем.

Стараясь облегчить тяжесть, она произносила слова осторожно, почти на цыпочках. Но лёгкая, едва заметная усмешка и качнувшийся жест головы означали несогласие.

– Она хотела сказать, что выбор был подсказан мной, так? – прозвучало с едкой усталостью.

– Нет, – ответ Рейчел был быстрым, уверенным, как выстрел.

– Предложенный тобой путь не выглядел заманчивым. Наоборот – слишком рискованным, настолько, что нормальный человек отшатнулся бы инстинктивно. Дилан выбрал его, потому что он всегда выбирал трудные дороги. Поэтому это было его решение.

Слова звучали логично, почти безупречно. Но логика странным образом не умела согревать.

– Знаний у меня мало, – продолжила она, – но Дилана знаю лучше, чем ты или Дэвид. Если бы твои слова как-то сломали его характер и заставили принять решение, которое ему не свойственно… тогда пришлось бы остановить тебя. Во что бы то ни стало. Это моя роль.

Роль… странное слово, но в её устах оно звучало крепко, уверенно. Всплывали воспоминания о том, как она едва ли не ежедневно появлялась в больнице, выслушивала, разговаривала, вглядывалась в лица пациентов, будто пыталась понять не только их болезни, но и внутренний стержень каждого.

Алкоголь струился по венам, опутывал голову ватой. И среди этой мутной ваты её голос прозвучал снова – чётко, отчётливо:

– Если Шон когда-нибудь переступит грань – постараюсь остановить. Сделай своё дело до конца. Ты и Дэвид умеете разгоняться. А тормозом стану я.

– Тормоз? – отозвалось с удивлением.

– Так проще. Одному человеку сложно быть и газом, и тормозом, и рулём. Поэтому ответственность за остановку беру на себя. Это и есть моя часть пути.

Слова осели глубоко. Перед глазами стояла она – уставшая после ночи в больнице, но всё равно светящаяся каким-то внутренним огнём. Изумрудные глаза, сквозь усталость всё ещё яркие, смотрели почти прямо в душу.

Наивная? Возможно.

Но внутри этого хрупкого силуэта ощущалось что-то удивительно прочное – словно несгибаемая стальная струна, натянутая под мягкой оболочкой.

Пока взгляд скользил по её лицу, ладонь нашла бокал, и на язык вновь попала капля обжигающей янтарной жидкости.

– Так что не бери на себя всю вину. Эту ношу возьму…

Ответственность…

Трижды перекатилось это слово внутри, тяжёлыми камнями.

Но была ли эта тяжесть действительно ответственностью?

– Но… разве можно вот так просто идти дальше, будто ничего не произошло? – слова сорвались тихо, почти шёпотом.

Может быть, это и есть то самое чувство, называемое совестью.

Совесть не резала по-живому, формально ничего дурного не произошло, однако лёгкое, почти кожей ощутимое чувство неловкости не позволяло просто так отмахнуться и шагнуть дальше, будто бы ничего не случилось. Такое ощущение липкой тени на плечах, от которой не удаётся избавиться одним резким движением.

Рейчел тихо улыбнулась, мягко, словно кладёт кому-то ладонь на сердце.

– Не думай, что ничего не было. Просто неси это внутри. Если сможешь – этого достаточно.

Слова легли куда-то глубже, чем ожидалось. Нести это в сердце… почему бы и нет.

***

На следующее утро в холле отеля появился несколько странный запрос – просьба найти тату-салон. Консьерж даже приподнял брови.

– Тату-салон? Вы уверены?

Татуировки никогда не вызывали особого интереса, но в этот момент захотелось оставить на коже тонкую чернильную линию – словно отметку, чтобы память не стиралась временем. На запястье вскоре легла узкая надпись:

"Dylan (2015.2.5. 10:49)"

В какой-то момент возникла мысль вписать рядом имя Светланы Романовой, но точное время её смерти так и не всплыло в голове, поэтому решение пришлось отложить.

Чернила чуть покалывали под плёнкой, запах антисептика едва уловимо стоял в воздухе, и, несмотря на всё, внутри стало будто бы легче. Конечно, одним штрихом не воскресить мёртвых. Это всего лишь маленькая попытка умиротворить внутренний голос, который шепчет: "Ведёшь себя так, будто ничего не произошло". Но попытка сработала – и мыслей стало яснее, будто кто-то смахнул пыль со стола.

В голове постепенно выстраивались дела, которые нужно завершить. Не время киснуть. Не время увязать в горечи.

***

Дэвид встретил с осторожностью, взгляды у него были беспокойные, словно он подбирал слова, боясь ранить.

– Шон… насчёт Дилана…, – начал он, медленно, будто ступает по хрупкому льду.

Но дальше говорить ему не дали.

– Со мной всё в порядке. Сейчас важнее другое.

– Другое?..

– Похороны Дилана оплачу полностью.

– Что? Шон, необязательно…

– Для меня это не проблема, и ты это знаешь.

Дэвид вздохнул, понимая, что спорить бессмысленно. Денег у семьи почти не было – лишь на простейшую кремацию, скромную до боли. Такой прощальный обряд трудно назвать достойным. Это известно слишком хорошо – такие похороны оставляют только пустоту.

– Передай мне все данные по Дилану, как только их соберут. И... что там с покупкой EHS?

Компания EHS занималась обработкой данных пациентов из разных больниц. Раньше Дэвиду уже было поручено организовать её приобретение для RP Solutions. Дополнительное финансирование тоже выделено.

– Покупка…, – Дэвид замялся, будто стеснялся обсуждать бизнес прямо сейчас, когда воздух вокруг ещё пропитан горечью.

Но это действительно было важно.

– Этим нужно заняться в первую очередь.

Дэвид – человек эмоциональный, и такие события могут выбить из колеи настолько, что рабочие процессы начнут разрушаться. Нельзя было позволить ему бросить дело.

– Если сделаем это… такие трагедии удастся предотвращать.

– Предотвращать?..

Да. Не копаться в провале, а думать о завтрашнем дне.

– Хочу создать платформу, которая будет использовать ИИ и данные пациентов, чтобы моделировать исходы клинических испытаний ещё до их начала.

– Симуляция?..

– Представь, что перед сложным решением будет возможность заранее увидеть результат. Если появится подобная технология – разве не уменьшится число тех, кто становится жертвой такой вот рулетки?

– Разве такое вообще возможно?

Когда-то подобные разработки уже зарождались. В далёком 2023-м исследования по прогнозированию клинических исходов при помощи ИИ только начинались. Технология ещё едва стояла на ногах…

Но если ускорить развитие на несколько лет? Вложиться в правильный момент, объединить силы с медицинскими корпорациями, стать одним из тех, кто создаст новую инфраструктуру для медицины будущего?

Пусть не все болезни сразу поддадутся такой модели, но хотя бы болезнь Каслмана можно будет просчитать заранее – и чья-то жизнь однажды не оборвётся из-за ошибки, сделанной в тумане неизвестности.

Если такое станет реальностью, долг, тяготивший сердце, наконец перестанет жечь изнутри.

Вот почему нужно было войти в команду, стоявшую у истоков Next AI. Чтобы будущее однажды стало чуть более справедливым.

Глава 11

Дилан был католиком, и потому прощание с ним устроили величественное, почти торжественно-гулкое, в одном из самых роскошных кафедральных соборов Филадельфии. Высокие своды поднимались как небесный шатёр, а от витражей на мраморный пол ложились пятна разноцветного света. В воздухе стоял терпкий запах ладана, будто сам дым молитв тянулся к куполу.

Но в глубине зала то и дело рождались негромкие, колкие шёпоты:

– Эй… это же Сергей Платонов?

– Где? Покажи…

Шорохи перетекали между скамьями, будто чужие взгляды скользили по затылку. Каждый такой поворот головы словно оставлял на коже холодное прикосновение. Вместо погружённой в тишину скорби – лёгкое напряжение, непрошеный шум, нарушающий святость момента.

Присутствие в соборе казалось не поддержкой, а помехой, чужеродной нотой в траурной мессе. Даже орган, глухо перекатывающийся под сводами, будто дрожал от смущения.

Поклонившись родственникам Дилана, чуть дольше задержав голову в знак уважения, пришлось уйти, пока сумрак собора не начал давить.

***

Аэропорт встретил прохладой кондиционеров и едким запахом кофе из соседней стойки. До Нью-Йорка хотелось добраться как можно быстрее, но у трапа частного борта уже ждали служащие, заметно нервничающие.

– Очень извиняемся, но подготовить самолёт раньше запланированного времени не получится. Нужно дозаправить, провести проверку безопасности…

Неожиданное изменение планов, и ничего тут не поделать. Пришлось брать билет в первый класс. Однако ожидание в лаундже оказалось почти мучительной формой безделья: часы едва текли, не минуты, а песчинки сухого раздражения.

Аромат дешёвого печенья, гул кондиционера, ленивый шорох чужих чемоданов – всё давило на нервы. Странным образом начали закрадываться мысли о том, что оставайся лучше в частном самолёте – время бы пролетело тише и спокойнее. Но трёхчасового ожидания позволить себе было нельзя.

Слишком много дел накопилось. Шесть недель, целых шесть недель ушли на лечение Дилана. Каждой клеточкой – туда, в борьбу, в надежду. И всё это время работа в сфере инвестиций постепенно отодвигалась на задний план.

Конечно, дела не были полностью брошены. Между Нью-Йорком и Филадельфией велось управление крупными проектами, а операционный директор, госпожа Крейн, уверенно держала весь процесс в руках, проявляя завидную выдержку. Но любая передача полномочий имеет предел: в конце концов, есть вещи, которые никто другой не сделает.

И вот теперь настала пора вернуться к тому, что требовало личного участия. Настоящей целью было добиться места среди основателей Next AI — и это задачей деньгами не решалось.

***

Обычная компания продала бы акции за крупные вложения. Но Next AI выросла из некоммерческой инициативы, и любые инвестиции в неё выглядели как пожертвования без права голоса. Главным полем битвы становился не капитал, а влияние – шанс получить место в совете директоров, в самом сердце будущей организации.

Вопрос же был в другом: сработает ли хоть какое-то влияние на тех, кто стоял у истоков? Люди из закрытого круга ИИ-экспертов Силиконовой долины мало кого подпускали к себе. Для них внешние знаменитости, даже с огромным медийным весом, оставались чужаками.

Но впереди оставалось десять месяцев: официальный запуск Next AI намечен на декабрь. Время ещё было. Предстояло стать фигурой, которую признают, уважают и пригласят за стол, где решаются судьбы технологий.

***

Когда наконец удалось вернуться в нью-йоркский офис, госпожа Крейн встретила у входа. По её выражению лица сразу можно было понять – новости неприятные.

– Три компании из списка отказались принимать наши инвестиции.

Она передала это практически устало, но с оттенком иронии, поджав губы:

– Как ни странно, иметь много денег вовсе не означает легко вложить их куда нужно.

И это была чистая правда. Проблема заключалась не в деньгах. Проблема заключалась в людях – и в стенах, которые они выстраивали вокруг себя.

Успех частного инвестиционного фонда оказался куда более оглушительным, чем предполагалось в самом начале. Сначала витала тревога: вдруг участников окажется мало, вдруг придётся тянуть за рукав хедж-фонды, уговаривая их войти в проект? Но затем словно плотину прорвало – заявки полетели одна за другой, и ожидаемые 7,5 миллиарда превратились в восемь, будто деньги сами нашли дорогу в руки.

Однако вместе с этим наплывом возникла неожиданная стена.

Пытаясь разместить столь огромный капитал, фонд столкнулся с упорным сопротивлением тех, кому эти деньги предназначались. Перспективные стартапы, словно спелые, но дикие плоды, отказывались даваться в руки.

Причина отказов звучала почти унизительно простым тоном:

– Они крайне не готовы терпеть вмешательство в управление. Говорят, готовы вернуться к разговору, если всё сведётся к участию в прибыли.

Речь шла о компаниях, находящихся на стадии раунда B. Каждая стремилась поднять порядка 200 миллионов. А фонд предлагал восполнить всю сумму целиком – предложение, от которого в обычных условиях не отказываются. Деньги лежали на столе, как роскошная приманка, блестящая на любой вкус.

Но технодельцы ощущали угрозу. Слишком уж странно и опасно смотреть на одного-единственного инвестора, выкупающего весь раунд. А когда выяснилось, что взамен требуется не только доля, но и место в совете директоров, в воздухе возник холодок.

Словно кто-то распахнул окно в разгар зимы, и ледяной ветер прошёлся по шее.

Госпожа Крейн, передавая сводку, замялась, будто проглатывала неприятную горечь:

– Говорят, права голоса ещё можно обсудить… Но место в совете – ни за что.

Запах кофе из её кружки смешивался с запахом бумаги и сухого воздуха офиса, а слова повисли между столами как туман: отказ от любого влияния на управление.

Однако для фонда вопрос стоял иначе. Без участия в управлении вложение такого масштаба превращалось в жест благотворительности, а не стратегическое действие. Технологии, за которыми велась охота, были нужны для борьбы с болезнью Каслемана, и без доступа к рычагам управления эти разработки так и остались бы мечтой в лабораторных стенах.

Проблема же лежала глубже простого несогласия. Silicon Valley и Уолл-стрит существовали в разных мирах – между ними зиял культурный разлом. В одном царили идеалисты: люди, которые дышат мечтой, спят с идеей, живут в будущем и верят, что пару гениальных строк кода способны изменить мир. В другом правят реалисты со стороны Лоуэр-Манхэттена: всё оценивается цифрами, графиками, прогнозами. Для одних – вдохновение, для других – доходность.

И вот теперь сферические мечтатели из Калифорнии видели угрозу: стоит допустить в совет директоров человека из мира финансов – и над их лабораториями нависнет тень калькулятора. В их слове "культурная разница" звучало не описание, а предупреждение.

Крейн говорила мягко, но с горечью:

– Даже учитывая репутацию Pareto Innovation… всё равно считают нас хедж-фондом в маске. Больше всего их пугает то, какой шлейф за ними потянется, если они примут наши деньги.

Среди идеалистов Силиконовой долины ходят свои легенды, свои страхи, свои правила чести. Стоит им связаться с фондом слишком рано – и на них клеймо: "испорчены жадностью". А репутация в их среде весит больше контрактов.

Проблема зрела по всем фронтам.

Этим стартапам была отведена роль ключевых ступеней – именно они должны помочь открыть путь в число основателей Next AI. Пропустить их – значит потерять шанс на место в совете директоров будущего гиганта.

Крейн осторожно спросила:

– Может, стоит поискать другие компании?

Ответ прозвучал так же твёрдо, как шаг по мраморному полу:

– Нет.

Выбор не был случайностью.

За каждым из этих стартапов стояли причины, технологии, люди – те самые кусочки мозаики, что должны были сложиться в дорогу к цели.

Среди бесконечного моря похожих компаний эти три считались самыми удачливыми лошадьми – теми, что вырывались вперёд и показывали лучшие результаты.

– Нужно лишь добиться, чтобы они согласились принять инвестицию. Посещение будет личным.

– Организовать встречи со всеми тремя?

Крейн, похоже, решила, будто намерение состояло в том, чтобы обойти каждую из фирм, отвергших предложение, и уговаривать их по очереди.

Ошиблась.

– Нет. Сейчас главное – имя. Запланируй всё на мероприятии, где будет как можно больше народу.

– Простите?

– Для начала нужно укрепить репутацию.

Пора было заявить о себе в Кремниевой долине.

***

Секретарю Николь было поручено разыскать событие, где наверняка соберутся ключевые люди из местной элиты.

Спустя несколько часов она принесла идеальный вариант.

Consciousness Hack Summit.

Под руководством известного нейробиолога это мероприятие представляло собой нечто вроде интеллектуального карнавала, где на стыке технологий и человеческого сознания рождались странные и смелые идеи.

– Говорят, туда в прошлом и позапрошлом году приходили очень известные основатели.

Настоящая мекка для идеалистов Кремниевой долины.

И лучше сцены не придумать.

Трое суток спустя Крейн и сопровождающий её спутник уже летели в Калифорнию.

После заселения в гостиницу и беглого обхода площадки ощущение отличия возникло сразу – будто воздух там пропитан другим электричеством.

Словно шаг в иной мир.

Хотя событие тоже называлось "саммитом", оно казалось иной вселенной по сравнению с привычными хедж-фондам встречами.

Участники разгуливали в расслабленных, мягких костюмах: хлопок, лен, натуральная шерсть. На лицах – мирные, будто медитативные выражения вместо хищных улыбок, которыми торгуют на Уолл-стрит. Вся атмосфера была такая же неторопливая, как их одежда: казалось, воздух пах смесью свежей мяты, древесной смолы и лёгкого сладковатого аромата комбучи, которую там тянули почти все.

Стенды поражали не меньше.

– Компания Synchro. Электростимуляция для управления эмоциями: снимает тревогу, дает ощущение собранности и внутреннего тепла.

Дальше – браслеты, считывающие мозговую активность; приложения, подбирающие музыку "для раскрытия человеческого потенциала"; аксессуары, обещающие просветление.

С первого взгляда место не напоминало центр передовой науки.

Но именно в этом и проявлялась подлинная сущность Кремниевой долины: сочетание высоких технологий и навязчивого стремления к духовному пробуждению. Здесь одинаково почитали и стартапы, и глубокие медитации, и поездки "за поиском души".

Осмотрев площадку, спутник направился в главный зал, где должна была начаться ключевая лекция.

В ту же секунду ощутилось, как взгляды обращаются в его сторону.

– Эй… это случайно не Сергей Платонов?

– Да ну. Как Сергей Платонов мог оказаться на таком мероприятии? Тем более в таком виде…

Брови у нескольких зрителей чуть приподнялись при словах "в таком виде".

Ведь наряд был выбран специально: видавшая виды футболка, простые джинсы, старые кеды – попытка раствориться в толпе. Видимо, тщетная.

– Слушай, это реально он… Касатка.

– Что он здесь забыл? Он вообще не вписывается…

В голосах слышалась лёгкая нота неприязни.

Конечно, дело было не только в одежде. Люди откровенно не понимали, зачем известному управляющему хедж-фондом появляться в самой сердцевине кремниевой субкультуры.

Если бы речь шла о типичном финансисте – вопросы были бы справедливы.

Но этот человек был иным.

Сцена саммита рассказывала о будущем, построенном на этике, на поиске новых горизонтов сознания, на заботе о человечестве. И для такого замысла место подходило идеально.

Умом стоящие вокруг это, возможно, понимали.

Но в их глазах всё равно жил образ Сергея Платонова, сформированный публикациями и новостями: холодный аналитик, акула рынка.

Чтобы разрушить недоверие, нужно было показать им другой код – их собственный.

Ничего сложного.

Метод был прост: выглядеть как они, пить то, что они пьют, двигаться в их ритме, говорить их языком.

Эта площадка давала редкое преимущество – здесь сам воздух работал на того, кто умел пользоваться символами. Впрочем, и внешность могла стать оружием: в такие минуты она превращалась в настоящий туз в рукаве.

Кроме того, идеалисты Кремниевой долины питали почти детскую веру в некую восточную мудрость, в скрытую духовность, будто укутанную в туман над горами. Достаточно было взглянуть на программу саммита: череда медитаций, тайцзицюань, звуковые ванны, дыхательные практики… Казалось, организаторы пытались собрать в одном месте все мифы о просветлении.

Подобное упускать было нельзя.

Во время медитационного часа зал наполнился мягким полумраком, пахнущим древесным маслом и тёплой мятой из диффузоров. Народ рассаживался на подушки, хлопок одежды тихо шуршал, словно ветер по сухой траве. Рядом устроилась Крейн, подогнув ноги с осторожностью человека, который делает это впервые. Тут же последовали наставления, произнесённые тоном старого монаха, веками практикующего тишину:

– Позиция лотоса и сидячая медитация – не одно и то же. Важно не тело, а состояние: когда дыхание и мысли сливаются.

– Дышать нужно низом живота. Чуть ниже пупка… там собирается энергия.

Короче, пантовался как мог.

Слова будто впитывались в полумрак, и многие вокруг слушали с удивлением, будто перед ними раскрывали секреты далёких храмов. На самом деле эти позы пришлось учить наскоро, прямо в кресле самолёта, но кому какая разница, если легенда звучит убедительно?

Разумеется, не всё шло гладко. На следующей сессии движения тайцзицюань получились такими угловатыми, что любой мастер покрылся бы холодным потом. Но достаточно было правильно брошенного слова – и неловкость мгновенно испарялась:

– Отец показывал другую версию, когда был ещё ребёнком. Похоже, здесь используют местную адаптацию…?

Стоило произнести такое – и всё встало на свои места. В один миг окружающие превратились в робких подражателей, неверно пересказывающих традицию, а вот фигура с чёрными волосами напротив становилась наследником древней школы.

А сам думал: "Какой к чёрту тайцзицюань в СССР…"

После этого некоторые подходили уже с настоящим интересом – просили поделиться знаниями, задавали вопросы, смотрели с лёгким трепетом. На такие запросы достаточным ответом служила едва уловимая, туманная, почти мудрая улыбка.

И всё шло идеально… пока к коврикам не приблизились чёткие, уверенные шаги.

– Не ожидал увидеть вас здесь.

Звук голоса принадлежал мужчине лет тридцати: светловолосому, подтянутому, с выражением человека, который предпочитает говорить по существу. Он коротко кивнул Крейн, а затем повернулся к спутнику:

– Впервые встречаемся лично. Шмидт, генеральный директор Tempest.

Tempest – одна из тех компаний, что привлекла особое внимание: персонализированная медицина, машинное обучение, амбициозные решения. Именно ей предлагалась крупная инвестиция в обмен на участие в управлении. И это же предложение было отвергнуто. Один из тех самых стартапов.

Шмидт, чуть прищурившись, осторожно произнёс:

– Мы уже сообщали свою позицию. Относительно инвестиций ничего не изменилось.

Тон будто намекал, что визит на саммит был чуть ли не попыткой добиться повторной встречи. Хотя по факту он сам подошёл.

– Сергей Платонов, вы, конечно, не похожи на обычного инвестора. Но хедж-фонд, по своей природе, работает ради прибыли клиентов. Это противоречит нашим целям.

Послание лежало на поверхности.

Темпест стремился казаться компанией, движимой высокой миссией индивидуального медицинского подхода. А любой фонд ассоциировался с холодным расчётом и желанием извлечь выгоду. Значит, сотрудничество якобы портило бы их образ.

Сложно представить более неудачный момент.

В груди поднялась волна раздражения – ситуация выглядела так, будто он пришёл сюда специально разрушить созданный образ. Ведь весь день уходил на то, чтобы утвердиться не как алчный финансист, а как носитель древней мудрости, далекий от цинизма рынка.

А теперь?

Легкое насмешливое ощущение: "Решил плеснуть холодной воды?"

Зрители уже начали собираться вокруг, перешёптываясь. Взгляды скользили от одного к другому, ловили напряжение.

Оставлять всё так было нельзя.

Голова слегка наклонилась, ладонь поднялась с мягким жестом, будто развеивая пыль.

– Извините, но разговоры о делах хотелось бы отложить. В это место пришли именно затем, чтобы ненадолго отдохнуть от работы.

Лицо Шмидта мгновенно напряглось. Теперь именно он выглядел тем самым "циничным бизнесменом", который не упускает случая обсуждать сделки даже посреди ритуала внутреннего равновесия.

Но он быстро перевёл дыхание и добавил:

– Просто хотел подчеркнуть, что даже в другой день ответ не изменится.

Каждое слово звучало как попытка подчеркнуть собственную непорочность, противопоставить себя миру денег: мол, "нас ведёт высшая цель, а вы – лишь прибыль".

Но… противник был выбран неудачно.

В играх с образами этот человек был на порядок выше.

Мысль о том, чтобы прямо сейчас наступить на горло Шмитту, проскользнула внезапно – как искра, вспыхнувшая на сухом воздухе. Его самодовольная осанка, выверенные жесты, короткие фразы, будто заточенные под лекции начинающим предпринимателям, располагали к тому, чтобы давать отпор. Аргументов хватало, и в споре этот тип уж точно не выиграл бы.

Но момент был неподходящим. Слишком простым казалось дать ему ответку – словно хлебнуть холодной овсянки. Зачем же тогда был весь этот перелёт, маскировка под восточного мудреца, терпеливое погружение в ритм саммита?

Цель была предельно ясна: выращивание репутации.

А в этом смысле обстановка складывалась даже удачнее, чем можно было ожидать.

Ведь что в мире вызывает больше всего интереса? Огонь да зрелище драки. И прямо тут, на мягком ковре среди запаха цитрусового масла и приглушённого гула голосов, зрелище начинало незаметно разгораться.

Однако проблема заключалась в двух вещах.

Во-первых, это всё ещё не тянуло на настоящий конфликт – лишь стерильный спор инвестора и генерального директора. Во-вторых, вокруг толпилось от силы человек десять. Слишком мало для того, чтобы имя Сергея Платонова разошлось по долине подобно эху.

Следовало расширить сцену.

С этой мыслью взгляд стал серьёзнее, голос – чуть глубже, будто события принимали иной оборот.

– Жаль, что вы отвергаете предложение…

За этой фразой последовала неуловимая тень сожаления – искусственно скроенная, но оттого не менее убедительная.

– Хотелось бы продолжить разговор, но смысла в этом, видимо, немного. В целом… возможно, ваша позиция действительно оправданна.

Голос оставил лёгкое послевкусие, словно под этими словами скрывалась куда более серьёзная трещина, чем простой деловой разлад.

– Ну что ж, желаю вам хорошо провести время.

Рука чуть двинулась в сторону выхода, тело сделало вид, будто собиралось удалиться, но это было лишь началом спектакля.

Дальше началась тихая игра, тонкая, будто вытканная из тени. На протяжении всего саммита Шмитт неизменно находил у себя за спиной спокойную фигуру Сергея Платонова. Стоило ему повернуться – тот уже неподалёку, будто случайно оказался в нужной точке пространства. Лёгкая улыбка, безмятежная, почти невинная, говорила: "Какая неожиданная встреча".

Если рычаг не ломается одним нажатием – можно давить долго, методично, пока металл не даст трещину.

Сначала Шмитт делал вид, что не замечает настойчивого сопровождения. Но после десятой такой "случайной" встречи его взгляд потяжелел, губы сжались, в голосе появился нажим:

– Вы… преследуете меня?

Возмущённый вопрос прозвучал почти на весь коридор. В ответ лишь удивлённо распахнутые глаза и легкое движение ладоней:

– Что вы! Просто так получается, что куда бы ни пошёл – вы уже там. Удивительное совпадение, не правда ли?"

– Повторяю ещё раз: вопрос инвестиций закрыт.

– Безусловно. И как уже говорилось ранее… это прекрасно понятно.

Шмитт впился взглядом, но возможности вывернуться у него не было – правила приличия давили на плечи сильнее, чем собственная раздражительность. В конце концов он резко выдохнул, как человек, который пытается не сорваться, и шагнул прочь.

Разумеется, следом за ним неспешно двинулась знакомая тень.

Так и перетекла эта необычная погоня в новую фазу – в зал, где как раз начиналась весьма занятная сессия.

Шум зала дрожал в воздухе, словно лёгкая вибрация от невидимого двигателя. Над головами участников медленно плыли тёплые лучи ламп, рассеивая слабый аромат полированного дерева и свежего кофе. На сцене сияла надпись "The Human Element: Redefining Value in Innovation", и под этим заголовком развернулся спор, обёрнутый в громкие слова о "сообществе, ценности и доверии".

Сергей Платонов вошёл в секцию чуть позже, и стоило лишь переступить через порог, как тяжёлый взгляд Шмитта прожёг пространство между ними. В голосе Шмитта звенела показная убеждённость, когда он заявил:

– Инновации строятся на ценности и доверии внутри сообщества. Но стоит начать превращать эту ценность в прибыль и цифры – и сама основа сообщества рушится.

В зале прокатилась волна приглушённых выдохов. Фраза была адресована явно не в воздух – её острие целилось в конкретного человека, того, кого здесь окрестили чем-то вроде ходячего калькулятора, разрушителя милых сердцу идеалистов. Символом капитализма, который шагами в цифрах вытаптывает хрупкие связи между людьми.

Но ответ прозвучал спокойно, мягко, со вкусом и вежливостью. и лёгкой улыбкой, будто бы рождённой в тишине чайной церемонии.

– Занятная мысль. На Западе подобные явления действительно встречаются. Но позвольте поделиться опытом другой культуры. Особая связь между соседями, друзьями… глубокое эмоциональное родство, не вполне совпадающее с привычным дружеским чувством.

В зале стало чуть тише, будто воздух сам прислушался.

– Прелесть этого в том, что в ней естественным образом живёт экономическая составляющая. На свадьбах или похоронах люди обмениваются деньгами – и этот обмен укрепляет доверие, а не разрушает его. Цифры, как ни странно, не ломают общность, а делают её крепче.

Взгляд Шмитта дёрнулся, будто кто-то незаметно ткнул его в самое больное. Снова и снова пытался он отодвинуть этого навязчивого оппонента, но тот упорно держался рядом. И теперь, посреди открытой дискуссии, получил аргумент, который невозможно разрезать без риска показаться недалёким белым идеалистом, не понимающим чужих культур.

Неудивительно, что на лице Шмитта проступило раздражение.

Впрочем, упрямое сопровождение дало плоды. Слухи, тихие, как шелест бокалов на коктейльном приёме, начали протягивать свои нити.

– Что там у тебя со Шмиттом? – спрашивали участники вечером, лениво покачивая в руках напитки.

– Да так… разошлись во мнениях по поводу инвестиций, – звучал ответ, подчеркнуто скромный.

– Да уж, похоже, дело не только в этом.

– Простите, не могу рассказывать подробности… будет некрасиво по отношению к нему.

Каждый намёк оставался висеть в воздухе, как лёгкий аромат цитрусов, и только усиливал любопытство.

На следующий день настал момент, который, казалось, ждали все – сессия "Intention Setting Circle". Комната наполнилась мягким звоном поющей чаши, вибрация которой растекалась по пространству, как тёплая вода. Люди сидели кругом, вглядываясь друг в друга поверх внутренней тишины.

– Здесь можно говорить о самых смелых мечтах, – произнёс фасилитатор ровным, медитативным голосом. – Не думайте о реалистичности. Делитесь тем, что зажигает душу. Расскажите о своём проекте-лунной ракете.

Один за другим участники поднимали головы и делились. О нейроинтерфейсах для тех, чья речь угасает от болезней. О глобальной платформе медитации для объединения сознаний. О машинах, умеющих расшифровывать сны и превращать бессознательное в топливо личного роста.

Вскоре очередь дошла до Шмитта. Он расправил плечи, а в голосе зазвенела уверенность, будто натянутая струна.

– Мы живём в век разрозненных медицинских данных. Человеческое тело, окружающая среда, генетические сведения – всё это собирается, но остаётся бессмысленным набором фрагментов. Цель Tempest – соединить их в единую систему и создать операционную платформу для здравоохранения.

В воздухе пахнуло масштабом.

– Это не просто предсказательная модель ИИ. Это сочетание машинного обучения и человеческого врачебного опыта, позволяющее каждому человеку выбирать лучшее. И мы создаём уникальные решения для каждого пациента.

С этими словами Шмитт перевёл взгляд в сторону, и этот взгляд полыхнул прямым вызовом – тяжёлым, как глухой удар в стену, от которого вибрация разлетается по комнате.

Взгляд Шмитта говорил куда больше слов – острый, как холодное лезвие, будто спрашивал: "Понимает ли такой человек, утопающий в цифрах, что вообще значит настоящая мечта?"

Воздух вокруг дрожал от накопленного напряжения, словно перед грозой. Наступал момент, когда долгий разгон наконец должен был перейти в удар.

На губах появилась тихая, почти незаметная улыбка. Затем прозвучал голос – спокойный, тягучий, будто в помещении растёкся аромат тёплого мёда.

– Есть близкий человек, тяжело болеющий редким заболеванием, известным как болезнь Каслмана. Всего около двух с половиной тысяч случаев в год. Из-за низкой прибыльности никто не торопится искать лекарство…

Слова про редкую болезнь врезались в тишину, словно кто-то открыл настежь окно и впустил резкий порыв ветра. Взгляды участников обернулись, наполнились растерянностью – ожидали рассказов о покорении финансовых вершин, о миллиардных фондовых дерзостях, но услышали совсем иное.

– Задуман проект, способный лечить даже такие забытые недугами судьбы. И лекарство от болезни Каслмана будет найдено.

Это и был тот самый замысел-мечта.

Не красивая сказка – истинная цель, прорезающая вторую жизнь, как нить через тёмную ткань.

– С нынешними темпами развития ИИ всё возможно. Технически – да. Но проблема не в технологиях. Настоящая проблема в том, что за это никто не берётся. Не приносит прибыли.

Плечи поникли в печальной искренности, голова склонилась – жест, отточенный словно тень в дуэли взглядов со Шмиттом. Потом взгляд медленно скользнул на него…

На лице Шмитта появились трещины, будто по свежему льду прошла тяжёлая нога.

Кажется, дошло.

Люди вокруг тоже всё поняли. На лицах проступило осознание, медленно, как чернила на промокашке.

– Так вот почему он добивался инвестиций… редкие болезни…

В той истории, что незаметно выросла из тумана недомолвок, всё выглядело предельно ясно.

Сергей Платонов – разоблачитель жуликов из мнимых медицинских стартапов, защитник средств простых людей, Касатка, стоящая на страже честной медицины. Он предлагал Шмитту вложиться в проект редких заболеваний, но тот отказался – дескать, прибыли нет.

А Платонов, хоть и разочаровался, лишь сдержанно признал: "Понимаю. Это трудное решение…"

Теперь становилось очевидно, кто в этой истории смотрел только на деньги.

Если Шмитт продолжит упрямствовать, вся его "Tempest" превратится в красивую витрину, игнорирующую пациентов, которым никто не хочет помогать.

Но всё это было только началом.

Пришло время поднять собственное имя над этим залом.

– Разумеется, инвесторы хедж-фонда тоже не станут поддерживать такой проект. Как уже сказано, прибыли нет. Поэтому…

Пауза упала тяжёлой каплей на гладкую поверхность внимания. Все головы едва заметно наклонились, ловя каждое слово.

– Поэтому планируется выделить из личных средств один миллиард долларов на разработку лекарства от болезни Каслмана. Есть большие надежды на потенциал искусственного интеллекта. И если у кого-то найдутся технологии или идеи, способные помочь – двери открыты. В любое время.

***

После этого слухи поднялись, как пожар в сухом лесу.

– Нашёл причину спора Платонова со Шмиттом! Всё из-за инвестиций в редкие болезни!

– Редкие болезни?!

Обсуждение их конфликта стало главной темой саммита. Репутация Сергея Платонова раздувала историю, как ветер раздувает угли.

Гений стратегий. Человек, который поднял на щит этичность инвестиций. И вот – стычка с перспективным основателем стартапа.

Такие истории распространяются без усилий.

– Говорят, он готов вложить миллиард в лекарства от редких болезней с помощью ИИ?!

Сначала – шок. Потом, по мере того как мысль оседала в умах, в глазах людей загустел блеск – смесь жадности, вдохновения и расчёта.

Силиконовая Долина любит говорить о "человечности" и "инновациях". Но под всеми речами всегда живёт настоящий двигатель прогресса.

Деньги.

Особенно если речь идёт об искусственном интеллекте.

Создание сложной модели искусственного интеллекта стоило как целый маленький космос. В воздухе чувствовалась смесь запаха электроники и холодного кондиционированного воздуха серверных залов, где гудели массивные кластеры, испуская едкий запах нагретого металла. Каждый вычислительный узел работал, будто маленькая печка, издавая глухое гудение, а цифры и данные, проходя через него, создавали невидимый ритм, почти ощутимый на коже, как вибрация от сердца машины. Миллиарды помеченных и классифицированных данных ждали своей очереди, а эксперты, словно алхимики, сутками исследовали их, перебирая, уточняя, превращая хаос в структуру. Даже стартовый капитал, чтобы окунуться в этот мир, был астрономическим, словно гора золота лежала перед дверями лаборатории.

Но вопросы венчурных капиталистов звучали одно и то же, острые и предсказуемые, как холодный ветер через щель: "Технология реально работает?" "Когда она начнёт приносить прибыль?" "Потенциал рынка подтверждён?"

Разработчики, измученные долгими ночами и бессонными вечерами, не могли дать ответа. Как можно гарантировать результат, если сама технология ещё не рождена? Это была парадоксальная ловушка: без денег нельзя создать продукт, а без продукта денег не получить.

И вдруг. Для тех, кто застрял в этом замкнутом круге, появление Сергея Платонова стало словно вспышка света в темной комнате. Его условия были необычайно просты: "Может ли эта технология помочь лечить болезнь Каслмана?" Ни слов о рынке, ни о прибыли – только цель. Деньги текли почти свободно, но с глубоким смыслом.

Слухи быстро распространились среди разработчиков. В лабораториях, в кафе возле кампуса, среди серверных залов и шумных конференц-залов слышались шёпоты: "Попробуем подойти к нему?" "Пожалуй, стоит. Терять нечего."

И каждый, кто осмелился, шел к нему. Сергей Платонов встречал каждого с вниманием, словно ощущал пульс их усталости и амбиций. Вопросы задавались точно, иногда остро, а решения принимались на месте, без промедлений. "Мы поддержим начальное финансирование в пять миллионов долларов для разработки вашего проекта модели," – слышалось, и сердца разработчиков подпрыгивали.

"Но есть одно условие," – добавлял Платонов, и голос его звучал мягко, но твердо, напоминая о силе ветра, который гнет деревья, но не ломает их. "Если модель окажется успешной, исследуйте возможность применения её для болезни Каслмана. Это проект-мечта для лечения этой болезни."

Простое условие: если результат будет – применить для настоящей миссии.

Для разработчиков, измученных бесконечными требованиями венчурных фондов и строгими условиями инвесторов, это стало настоящей отдушиной. "Нужно ли нам ещё и технологии визуализации?" – спрашивали они, глядя на свои мониторы с усталыми глазами, полными надежды. "Просто попробуйте. Есть команда, что получила семь миллионов на модели распознавания паттернов," – советовали коллеги.

В глазах этих людей загорелся огонь – свет надежды. Появление Сергея Платонова стало лучом в темноте. Он объявлял вызов не через хедж-фонд Pareto Innovation и не через его аффилированные структуры, а как индивидуальный игрок. Настоящий проект-мечту.

Финансирование, которое он предложил, составляло целый миллиард долларов – сумма, равная вложениям учредителей Next AI. Среди них были руководители известных компаний, но каждый участвовал как частное лицо, без корпоративной маски. И это было ключевым условием.

Интуиция Сергея Платонова не подводила. На следующий день к нему подошёл новый человек, чьё лицо казалось знакомым, хотя встреча происходила впервые.

– Сергей Платонов? – прозвучало ровно, с лёгкой ноткой уважения и любопытства. – Много о вас слышал. Я Алекс Сандер, CEO Hatchwork.

Алекс Сандер. Мужчина, который позже станет руководителем Next AI. И в тот момент каждый звук, каждый шаг и каждое слово казались предвестником будущей революции в мире ИИ и медицины.

Глава 12

Рука Алекса Сандера протянулась уверенно и спокойно, будто жест давно отрепетирован. В воздухе чуть дрогнул запах морской соли, перемешанный с ароматом свежей древесины, которую приносил ветер с побережья.

– Для меня большая честь встретиться с человеком, о котором столько слышал, – сказал он, и голос прозвучал мягко, почти рассеянно, но под этой мягкостью чувствовалась металлическая пружина.

С первого взгляда Алекс производил странное впечатление. Лицо вытянутое, худощавое, кожа бледная, будто редко видела солнце. На скулах – тонкие тени недосыпа. Улыбка спокойная, вежливая, почти слишком правильная. Серый худи, помятые чиносы и кроссовки со стертыми носами выглядели так, словно были куплены ещё в студенческие годы и пережили с хозяином десятки перелётов и бессонных ночей.

Но стоило взгляду упасть на его глаза – голубые, ясные, холодноватые, – как образ бесхарактерного студента рассыпался в пыль. В глубине зрачков поблёскивало что-то острое, внимательное, режущее. В этих глазах сидела мысль, которая никогда не отдыхает.

Порыв тёплого воздуха принес с собой слабый шум прибоя. Где-то за деревьями кричала морская птица. Алекс держал паузу, всматриваясь внимательно, как будто искал скрытый смысл прямо под кожей собеседника.

– Честно говоря, не ожидал, что кто-то с Уолл-стрит вообще знает моё имя, – сказал он с лёгкой тенью недоумения.

Сейчас Алекс Сандер руководил акселератором "Hatchwork" – местом, где из хрупких идей вырастали стартапы-единороги. В Силиконовой долине имя его звучало почти как пароль: произнеси его в нужной комнате – и перед тобой откроются двери. А вот в финансовых кварталах Нью-Йорка человек с таким внешним видом и странной манерой говорить оставался фигурой почти мифической.

Алекс слушал, не меняя выражения лица, когда услышал, как его деятельность упоминается среди тех, кто отслеживает самые ранние инвестиции. Никакого самодовольства, никакой показной радости – будто эта похвала лишь скользнула по поверхности и исчезла, не оставив следа.

Лишние комплименты на такого человека действовали бы как песок на зубах. Он точно не относился к тем, кого можно взять напором или лестью.

– А поговорить можно и на ходу, – предложил он спустя секунду. – Тут неподалёку отличный маршрут. Тихо, никто не услышит.

В голосе прозвучал тонкий намёк, почти шелест: разговор не для чужих ушей. А значит – тема куда глубже обычных обменов визитками.

***

Сознательный Саммит проходил в институте Исален – месте, где свежий воздух с океана пах смесью нагретых камней, хвои и старой соли. Под обрывом перекатывались волны, и издалека они казались ленивыми, почти медитативными.

Тропа, по которой повёл Алекс, уходила в красный кедровый лес. Высокие стволы поднимались отвесно, как колонны древнего храма, и между корнями чувствовалась тёплая земля, отдающая запах прелой листвы и смолы.

Шли молча, и эту тишину наполняли лишь ритмичные шаги, шорох ветвей и далёкие раскаты океана. Молчание не было неловким – скорее напряжённым, тугим, готовым прорваться словами, когда собеседник решит, что пришло время.

В голове Алекса, судя по взгляду, неслись мысли, словно быстрые тёмные тени. На лице возникало и пропадало выражение, которое трудно было разгадать: то задумчивость, то осторожность, то расчёт.

Планы грандиозного масштаба уже жили внутри него. Схема будущей Next AI – огромной, мощной структуры, призванной изменить мир, – давно сложилась у него в сознании, словно архитектурный чертёж, который только ждёт начала строительства.

Но для воплощения такого проекта нужны две стихии: талант и деньги.

Две опоры, без которых даже самая блестящая идея рассыплется в прах.

И сейчас Алекс внимательно приглядывался, оценивая, соизмеряя, будто решал, достаточно ли прочен тот, кто идёт рядом, чтобы стать частью задуманного замысла.

Тропа уходила вперёд, чуть петляя между деревьями, и казалось, что именно там, в глубине леса, лежит ответ, который Алекс намеревался получить.

По кедровой аллее тянуло терпким запахом смолы, смешанным с солёной свежестью океана, и между стволами шелестел ветер, будто тихо перебирал листья, стараясь не мешать чужому разговору. Алекс Сандерс шёл вперёд уверенным шагом, но внутри его словно пряталось беспокойство, от которого не спасала привычная силиконовая невозмутимость.

С людьми проблем никогда не возникало: достаточно было назвать имя Алекса, и талантливые разработчики буквально вырастали из воздуха. В Долине его узнавали даже те, кто никогда лично не пересекался с "Hatchwork". Но вот с деньгами… всё обстояло иначе.

Большинство инвесторов смотрели на искусственный интеллект как на фабрику прибыли, а не как на инструмент перемен. Но задуманная Next AI была проектом без намёка на коммерцию – машиной, созданной не ради выгоды, а ради прорывов. От такой идеи жадные кошельки отскакивали, как от раскалённой плиты.

Сандерс уже успел обойти десятки влиятельных благотворителей – тех, кто любит делать вид, что ими движет сострадание. Но за мягкими улыбками скрывалась холодная расчётливость, и ни один не решился вложиться в модель, которая не обещала дивидендов.

И вот, прямо посреди саммита, среди запаха кофе, светлой фанеры и шелеста чужих докладов, до него дошёл слух:

– Касатка выделяет миллиард долларов на борьбу с редкими заболеваниями… Если где-то замешан ИИ – смело предлагайте…

Миллиард. Даже для мира высоких технологий эта сумма звучала как удар колокола.

Имя благотворителя прозвучало знакомо: Сергей Платонов.

Фигура, уже однажды потрясшая всю Кремниевую долину. Именно он вытащил наружу гниль, скрытую под блестящей оболочкой "проекта-мечты". Потом громко говорил о ценах на лекарства и скандальном поведении фарм-гигантов. А ещё раньше поднимал шум в связи с делом Epicura, заставляя компании пересматривать отношение к людям, а не только к рынкам.

Казалось бы, человек с такими поступками должен внушать доверие. Но внутри Алекса всё равно что-то скреблось, словно заноза под кожей.

Взгляд сам собой скользнул вниз – на идеально белые кроссовки Платонова, будто только что снятые с витрины.

– Новые, да? – спросил Алекс, чуть усмехнувшись.

– Да. Нью-Йорк не особо располагает к такой обуви, вот решил выгулять здесь.

Простой ответ, но в нём что-то не вязалось.

Неужели Нью-Йорк мешает носить кроссовки? Даже на пробежку, даже в парк? Конечно нет.

Но всё становилось ясным, если смотреть глубже.

Платонов – не из тех, кто ходит в удобном. Не из тех, кто живёт в рваных джинсах и худи. Здесь, под калифорнийским солнцем, он лишь примерял чужой стиль, как костюм для маскарада. В его мире царили костюмы, строгие графики, холодные переговорные и люди, которые считают эмоции ошибкой.

Настоящий представитель Уолл-стрит. И в этом скрывалось что-то тревожное.

Пусть хоть весь мир говорит о его благих намерениях – за плечами у Платонова лежала карьера хедж-фондов. А там прибыль стоит на первом месте, и любые технологии легко превращаются в активы, которые пакуют, оборачивают и продают.

В голове Алекса вспыхнула неприятная мысль: а вдруг весь этот "проект-мечта" – всего лишь тонкая приманка? А вдруг за ширмой доброты скрывается желание заполучить разработки, чтобы использовать их в свойственном Уолл-стриту стиле?

Сомнения жгли изнутри, как холодный свет прожектора.

Но затем память подбросила другой факт, трудноигнорируемый: именно Сергей Платонов был крупнейшим донором Фонда Каслмана.

Цифры, обнародованные совсем недавно, подтвердили это.

Человек, способный без колебаний отдать миллионы на редкое заболевание, мог ли он быть таким же, как остальные хищники с финансовых рынков? А если нет… то кто тогда скрывался за безупречно выглаженной рубашкой и блеском дорогих часов?

Лес вокруг шумел, как будто подсказывал: ответ не так прост, как хотелось бы.

Обещания лечить редкую болезнь у Сергея Платонова не ограничивались громкими словами – крупные суммы исчезали с его счетов задолго до любой публичности. В этой готовности вкладывать деньги чувствовалось нечто большее, чем попытка произвести приятное впечатление.

Смутные рассказы, расползающиеся по соцсетям, создавали вокруг него ореол странной, почти неловкой доброты:

– Касатка приезжала в нашу клинику…

– Говорят, он сам оплачивает все расходы в VIP-палатах…

– На похоронах друга появился Сергей Платонов. Хотя пациент был без страховки, он взял на себя лечение, оплатил самые дорогие анализы…

Если всё это правда, то перед людьми стоял человек, который не играет в благотворительность, а живёт ею.

Но внутри Алекса всё равно ворочалось сомнение, холодное и упорное, как камешек в ботинке. Где грань между настоящей этичностью и искусно выстроенным образом? Где кончается искренность и начинается расчёт?

Пока мысли кружились ворохом, словно сухие листья в океанском ветре, дорожка вывела обоих к уединённой, тихой тропе. Хвойный воздух пах смолой, и отдалённый гул прибоя будто притягивал внимание, не мешая разговору, а подчеркивая его важность.

Оглядевшись, убедившись, что рядом никого, Алекс заговорил – медленно, тщательно подбирая слова:

– Вы заявили, что хотите использовать искусственный интеллект для лечения редких заболеваний.

Голос прозвучал ровно, но в каждом слове чувствовалось напряжение. Осторожный интерес, переплетённый с испытанием. Алекс смотрел прямо в глаза Платонову, пытаясь прочесть в их спокойствии что-то скрытое.

– Это смелый замысел, – продолжил он. – Даже очевидный потенциал не меняет того, что медицина и ИИ – одна из самых сложных комбинаций. Стоимость данных, их обработка, интерпретация – всё это тонет в огромных расходах.

– Но отдача от этого тоже велика, – прозвучал ответ.

Слова "многое можно получить" больно ударили по внутренней тревоге Алекса. Так обычно говорили инвесторы, которые считают только перспективу прибыли. Так говорили те, от кого Сандерс мечтал отгородиться при создании Next AI.

Неужели и Платонов из той же породы?

– Если под рукой миллиард долларов, то да, можно ожидать серьёзного прогресса, – произнёс Алекс с кривой, почти усталой усмешкой.

Но вместо ожидаемого энтузиазма лицо Платонова мгновенно потемнело.

– Серьёзный прогресс… Хм. Не так уж всё очевидно.

– Вы сомневаетесь в возможности?

– Если закрыть глаза на методы – возможно. Но здоровье людей – другое дело.

Ответ прозвучал неожиданно, как тихий шорох, способный сбить с ритма шаг. Алекс чуть напрягся – уже не из недоверия, а из внезапного интереса.

– Работа с данными пациентов неизбежна, – продолжил Платонов. – Есть ограничение: технология должна развиваться, не вторгаясь в частную жизнь. Неясно, можно ли добиться успеха, соблюдая эти рамки.

Сердце Алекса дернулось – быстро и сильно. Эти слова были теми самыми, которых он ждал. Тем, ради чего создавался Next AI.

Этика. Границы. Ответственность.

– И это лишь одна часть, – говорил Платонов дальше, словно рассуждал вслух. – ИИ учится на том, что даёт человек. Если обучение строится на данных, где главное – эффективность или прибыль, а не качество лечения, то ИИ неизбежно начнёт оптимизироваться именно под это.

Он формулировал самую суть страха Алекса. И делал это так спокойно и глубоко, будто много лет носил эти мысли в себе.

– И есть ещё перекосы. Например: если система обучена преимущественно на медицинских данных белого населения, то для других групп могут возникать ошибки. А в медицине ошибка – это не просто ошибка. Это жизнь.

Не поверхностные рассуждения. Не красивые слова для публики. Это звучало как осознаваемое, пережитое понимание.

Конечно, внутри Платонов повторял не собственные мысли, а заранее известные положения. Он прекрасно знал, ради чего создавалась Next AI.

Но если мир считает такую позицию идеальной, глупо ею не пользоваться.

Поэтому его слова звучали ровно и чётко:

– И самая опасная часть – попадание технологии в неправильные руки. Когда начинается гонка, кто-то неизбежно делает неправильный выбор…

Пока он говорил, на лице Алекса распустилась медленная, сияющая улыбка, как расцветший среди тени луч утреннего света.

Нашёлся. Человек, который слышит тему не ушами, а сердцем.

Инвестор, для которого этика – не украшение речи, а фундамент.

Сандер уже хотел раскрыть карты, открыть Платонову часть планов… но…

Сдержанное дыхание постепенно выравнивалось, словно внутри груди медленно утихал взбесившийся мотор. Рядом стояли коллеги, и потому вспыхнувший азарт пришлось придавить, будто горячий уголь, спрятанный в ладонях. Впереди тянулся сухой калифорнийский воздух, пахнущий нагретым бетоном и сосновой смолой. На дорожке тихо шуршали редкие листья.

Неожиданный вопрос застал Сергея врасплох:

– Долго собираетесь оставаться в Калифорнии?

Голос прозвучал ровно, без давления, но в нём чувствовалось что-то испытующее. Сергей едва заметно наклонил голову, будто пытаясь уловить скрытый подтекст. Алекс Сандерс стоял напротив, придерживая воротник от внезапного порыва ветра.

– Скоро встреча со знакомыми… Хотелось бы пригласить вас. Разговор наверняка покажется интересным. Всё-таки такие темы вам близки.

Слова повисли в воздухе, будто маленькая искра, готовая вспыхнуть. Сергей на мгновение задержал взгляд, прислушиваясь не столько к предложению, сколько к интонации собеседника. Затем уголки губ расправились в ясной, открытой улыбке.

– Планирую задержаться здесь на пару недель. Будет приглашение – найдётся и время.

Эта короткая фраза, сказанная без тени колебания, стала финальной нотой их беседы.

***

Разговор с Алексом Сандером завершился со странным ощущением надвигающегося поворота. Формальных предложений не прозвучало, но само приглашение прозвенело как тихий колокольчик – знак, что первый барьер пройден. Что-то похожее на второй этап отбора в тех компаниях, где кандидатам устраивали по четыре раунда собеседований подряд.

Так или иначе, начало положено.

Оставшиеся мероприятия саммита проскочили почти незаметно. Наутро Сергея перехватил Шмитт. На его лице отражалась хмурая обида, будто кто-то испортил тщательно выверенный план.

– Почему ничего не сказали о лечении редких заболеваний?

Раздражённое возмущение проступило в каждом слове. Его можно было понять: ещё вчера он с порога отверг "эгоистичные инвестиции" частных фондов, а теперь вокруг пополз слух, будто он равнодушно отмахнулся от пациентов с тяжёлыми диагнозами.

– Разговор о редких болезнях слишком личный… Было желание обсудить это позже, но вы сразу дали понять, что общения не ищете. Так случая и не представилось.

Можно было бы чуть поддразнить упрямого партнёра, но Шмитт оставался важной фигурой. С ним лучше было говорить не колкостью, а протянутой рукой.

– Впрочем, опасения понятны. Ограничения у фондовых инвестиций суровые. Но что будет, если изменить саму схему?

Шмитт поднял взгляд.

– Изменить… кому?

– Инвестиции в Tempest можно сделать как частное лицо. Полная сумма – все необходимые двести миллионов – доступны.

В его глазах промелькнуло сомнение. Сумма звучала тяжело – для любого другого человека. Но успех кампании вокруг Акмана принёс куда более весомые результаты: почти два миллиарда чистой прибыли даже после премий сотрудникам.

– Но потребуется место в совете директоров. Единственный вопрос, в который придётся вмешиваться, – исследование болезни Каслмана. Выделите небольшую команду, и в остальное управление вмешательства не будет.

Шмитт задумался, но причин для отказа у него не оставалось. Деньги приходили огромные, ответственность снималась почти полностью, плюс исчезал неприятный флёр вокруг темы редких болезней.

– То есть, вложение будет личным, не через фонд?

– Именно.

– В таком случае принимаю.

Сделка состоялась.

Оставались ещё две компании, ранее отвергшие его предложения. Но это было лишь вопросом времени – такие двери легко поддаются, если правильно надавить.

Встречные рукопожатия на саммите становились привычным ритуалом. Каждому мельком сообщалось одно и то же: ближайшие две недели проживание в "Rosewood Sand Hill". Лёгкая, почти случайная фраза, но за ней слышался подтекст. Говорили, будто в Калифорнии остановился человек, готовый вложить миллиард почти без условий.

Спустя пару дней те самые две компании появились сами.

– Это личный проект? Частная инвестиция?

– Да.

С облегчением, почти таким же, как у Шмитта, они подписали документы. Началась суета: презентации, черновики, предложения. Мелькали имена разработчиков, среди которых могли скрываться идеи, исчезнувшие в прошлом мире, так и не получив шанс.

Шли дни, наполненные кипучей беготней и короткими ночами. И вот, среди череды звонков появилось долгожданное имя.

Алекс Сандер.

– Хотел уточнить… сможете ли присутствовать на той встрече, о которой упоминалось?

Это звучало как приглашение на второй раунд. На шаг ближе к цели. На шаг ближе к тому, ради чего всё и затевалось.

Через два дня в штаб-квартире Hatchwork в Сан-Франциско утро начиналось с хлёсткого запаха кофейных зерен и гулкого смешения голосов, словно всё здание дышало нервной, неугомонной энергией. Сегодня назначалось второе собеседование с основателями Next AI, и от самого входа чувствовалась та особенная вибрация, что появляется в местах, где идеи носятся в воздухе, как искры от сварки.

– Прошу сюда.

Сотрудник, почти припрыгивая, провёл по коридору, в котором на стенах теснились белые доски, исписанные толстыми маркерами – где-то схемами, где-то бессвязными стрелками и заметками, похожими на последние мысли перед сном. Между столами на колёсах мелькали люди; кто-то работал стоя, кто-то примостился на высоком табурете, а прямо по центру офиса сиял огромный стол для пинг-понга, как символ того, что серьёзность и игра здесь равны по значимости.

Вскоре рядом с Алексом Сандером открылось пространство, где собрались пять или шесть человек. В воздухе пахло пластиком ноутбуков, разогретым металлом серверных стоек и едким маркером – запахи молодых компаний, ещё не успевших остыть.

– Это Корбин Дросс.

Перед глазами возникло знакомое лицо. Будущий технический директор Next AI, мастер по масштабированию, человек, о котором ходили легенды, будто любой проект в его руках ускорялся в десять раз. "10x инженер" – так его называли.

– А это Илья Вантелл, Айден Кэдвин, Нова Линкрэст и Кайл Томас.

Остальные имён не вызывали воспоминаний. Но по словам Алекса – все были исследователями в области ИИ. Настоящие практики, те, кто разговаривает не идеями, а результатами.

Такой состав собеседников давал чёткий сигнал: разговор будет не о громких концепциях, а о земле под ногами, о конкретных путях, о том, что можно потрогать руками и проверить цифрами.

– Тогда пройдёмте.

Алекс остановился возле двери с табличкой "The Sandbox".

Название звучало легко, почти по-детски: песочница, место, где можно что-то строить, рушить, снова лепить. Мысль была очевидной – свободное пространство для творческой возни.

Но реальность оказалась куда прозаичнее.

Внутри не нашлось ни столов, ни стульев. Только десяток бесформенных пуфов, раскиданных как попало, будто кто-то бросал их с закрытыми глазами.

При виде этого винила странное, неприятное ощущение под ложечкой. Пуфы – мягкие, вязкие, утягивающие вниз, почти к полу. Тело в них проваливалось, теряя опору. Нервное отвращение вспыхнуло мгновенно, будто кто-то предложил сесть в холодное болото.

Но показывать это было нельзя. Чтобы стать частью Next AI, нужно было стать частью их мира. Значит – сидеть здесь же, на этих вечно сминающихся мешках, словно так и надо.

Люди, будто по команде, начали опускаться на пол или на пуфы. Кое-кто делал это нарочито расслабленно, раскинувшись так, будто пришёл на пикник, а не собеседование.

Пришлось выбрать подходящий пуф и устроиться на нём. Ткань под ладонью оказалась чуть шершавой, с запахом пыли и какого-то сладковатого освежителя. Мягкое дно провалилось, и тело нехотя опустилось почти к самому ковру.

Слева кто-то вытянул руку и лениво положил ладонь прямо на ковровое покрытие. Пальцы прошлись по ворсу, который видел слишком многое: сотни подошв, прошедших мимо, пыль из коридоров, следы обуви, только что вышедшей из туалета.

Внутри вспыхнуло ощущение головокружительного брезгливого ужаса. Картина была настолько яркой, что воздух будто стал плотнее.

И тут началось главное.

– Пиццу любите?

Алекс, сияя как солнце на калифорнийской трассе, притащил целую стопку коробок.

– Попробуйте! Гарантирую, лучшая во всей Америке!

Коробки открылись, тёплый пар ударил в воздух, распространяя запах томатов, расплавленного сыра и печёного теста. Люди потянулись за кусками. Теми самыми руками, что мгновением раньше касались ковра, по которому шли ботинки, пришедшие из неизвестно каких мест.

Пришлось взять кусок и самому. Собственные руки тоже не блистали стерильностью – после всех рукопожатий, дверных ручек, маркеров и тактильных приветствий офиса.

Запах пиццы оказался неожиданно приятным, ловко маскируя лёгкое головокружение от происходящего. Собеседование начиналось.

И начиналось оно так, будто кто-то заранее хотел проверить не только знания, но и способность выдерживать чужие привычки, чужие правила, чужую культуру.

Пальцы осторожно коснулись лишь суховатой корочки, той самой, что могла бы и не попасть в рот. Ломоть пиццы оказался слишком широким, тяжёлым, едва сгибающимся под собственным весом, из-за чего вся поза получилась нелепой, будто школьник впервые увидел еду из другого мира.

Сдержанные смешки прорезали комнату, рассыпаясь лёгким эхом о стеклянные стены.

– Ха-ха! Ну ты даёшь, словно пиццу ни разу в жизни не пробовал! На Уолл-стрит что, её не едят?

Шутка без злобы, но пропускать подобное было бы ошибкой. Стоило бы промолчать – и тут же родилась бы пресловутая линия "Силиконовая долина против Уолл-стрит". Лишняя дистанция, ненужный акцент на том, что присутствует здесь чужак.

Губы сложились в виноватую гримасу, дыхание чуть зацепило запах расплавленного сыра, и спокойный голос сорвался с языка:

– На самом деле… есть небольшая навязчивость. Терпеть не могу жир на руках. Обычно приходится есть вилкой и ножом. За это меня часто дразнят.

Смех осёкся. В воздухе повисла короткая пауза, будто кто-то резко выключил звук.

– Ох… ну прости. Не знали.

– Наверное, тяжело с таким жить.

Сбивчивый голос откуда-то сбоку, и тут же перед ладонями оказалось бумажное блюдце, пластиковая вилочка, нож – всё дрожит в чужих руках, старающихся сгладить неловкость.

Вот она, Силиконовая долина. Будь это Уолл-стрит – на смущение вряд ли нашлось бы место. Там бы уже летело что-нибудь вроде: "Да перестань выделываться".

Но здесь всё иначе. Тут даже странности воспринимают как что-то естественное.

После пары неторопливых кусочков теста с тягучим ароматом томатов разговор перетёк в официальное русло.

Первой заговорила женщина по имени Вантелл.

– Слышала, ты планируешь вложить 1 миллиард долларов в искусственный интеллект ради друга. Насколько вы близки?

Неожиданный заход выбил из ритма. Взгляд встретился с её внимательными глазами, и Вантелл добавила:

– Мне просто интересно. Миллиард – это огромная сумма просто для друга.

В словах пряталось сомнение. Слишком велик размер помощи, чтобы списать его на дружеские чувства. Она пыталась понять, не скрывается ли там иной мотив.

Тихая усмешка едва тронула угол губ. Салфетка мягко шуршала между пальцами, стирая следы масла. Голос прозвучал ровно:

– Допустим, кто-то здесь, например, Алекс, оказался бы на грани жизни и смерти. Если бы его можно было спасти деньгами – стал бы кто-нибудь молчать?

– Ну… конечно, помогла бы в пределах разумного. Но… миллиард – это чересчур. Извини, Алекс.

– Жестоко.

– Вот так значит выглядит наша дружба?

Комната ожила смешками, тихими подколками. Вантелл улыбалась, но быстро вновь стала серьёзной:

– Как бы ни был близок человек… миллиард – слишком неподъёмная сумма. Честно говоря, понять это сложно.

Неубедительность оставалась в воздухе, но волнения не возникло ни на секунду. Лёгкая улыбка появилась снова, и последовал новый вопрос:

– Тогда иначе. Что если, чтобы спасти Алекса, пришлось бы отдать половину дохода за этот квартал?

– Ну, это уже было бы возможно. Но миллиард…

– Вот об этом и речь.

Её брови слегка поднялись.

– Прости?

– Один миллиард долларов – это меньше половины дохода за квартал. Точнее, даже не половина. Вот поэтому потерять такую сумму не страшно.

Комната погрузилась в тишину. По лицам прошла волна непонимания, удивления, даже лёгкого неверия.

В воздухе словно висела общая мысль: "Правильно ли услышано? Может он чего-то попутал…"

Половина квартального дохода равна миллиарду. Значит, квартальный заработок – два миллиарда. Сумма, которую большинство не увидит и за десятки жизней.

Но с этой точки зрения всё становилось логичным.

– Сумма, конечно, большая. Но в масштабе доходов – вполне подъёмная. Если смотреть на это через процент выручки, всё становится легче понять.

Когда в комнате сгущается тишина и взгляды медленно поворачиваются в одну сторону, становится ясно – сказанное только что перевернуло привычную картину для всех присутствующих. Ощущение, будто воздух стал плотнее, как перед грозой. Такая реакция возникает не от пафоса, а от простого факта: масштабы денег, к которым довелось привыкнуть, слишком далеки от обыденных представлений.

Никаких тайных замыслов тут не скрывалось – просто единицы измерения другие. Для одних миллиард – вершина возможного, для других сумма, которую можно позволить себе пустить на рискованный рывок, почти как выбросить бумажный самолётик в небо, вдруг полетит.

Внутри коллектива прокатился невесёлый смешок – тот самый, в котором читается не издёвка, а попытка смириться с неожиданной реальностью. Тонкая нотка поражения выдала внутреннюю мысль каждого: "Да уж, у Уолл-стрит свои масштабы…"

Но обсуждать пришлось не это.

Первым тишину разорвал Дросс, техдиректор, человек с тревожной складкой меж бровей.

– Если вложить средства в проект категории "мечты" и тот выстрелит, как делиться результатами? Инвесторы всё заберут себе?

Слова прозвучали с осторожностью, как щуп, которым проверяют лёд. Тревога его была понятна: кто-то с кошельком масштаба маленького государства легко может попытаться прижать технологию к груди.

Ответ на этот вопрос давно был готов.

– Решение, конечно, нужно будет обсуждать всем участникам, но если учитывать мнение… то направление будет не совсем стандартным.

– Нестандартным?

– Технология должна стать open-source.

Дросс даже выпрямился. Зрачки дрогнули, будто подул внезапный ветер. Такого он точно не ожидал больше, чем заявления о миллиарде "на бросок мечты".

– Не прибыль важна, а результат. Открытый доступ позволит учёным всего мира работать вместе. Так нужный эффект будет достигнут быстрее и точнее.

Решение было элементарным – просто верным. "Открытость" – один из ранних столпов Next AI, идея, вокруг которой будущие основатели когда-то строили смысл существования своей компании.

На лице Дросса появилось то самое выражение – осторожное, но уже явно склоняющееся в положительную сторону.

Тишина задержалась ненадолго. Затем из уголка донёсся насмешливый голос одного из исследователей – в позе, в которой чувствовалась едва скрытая самоуверенность.

– Почему вообще искусственный интеллект? Экспертиза ведь в медицине. Логичнее было бы вложиться в иммунологию или смежные исследования.

Ощущение надменности сквозило в каждом звуке. Для таких AI – модное слово, которое настолько часто произносят дилетанты, что у специалистов вырабатывается рефлективное раздражение.

– Люди, далёкие от темы, приписывают ИИ силу магического заклинания… Возьмём, например, проблему со скрепками. Допустим, система получает задание производить их как можно больше. На первый взгляд безобидно, но…

– Знакомо. Произвело впечатление в работе Бострома.

У исследователя дёрнулся глаз – привычная самоуверенность дала сбой. Казалось, ожидал услышать максимум школьный пересказ из блога.

– Идея точно бьёт в цель: искусственный интеллект не улавливает человеческих ценностей, зато цепляется за цель намертво. И в погоне за ней вполне способен снести инфраструктуру, обнулить ресурсы или обратить людей в сырьё – всё во имя производства скрепок. Прекрасная иллюстрация того, как невинный запрос превращается в катастрофу.

Тишина накрыла всех короткой волной.

– Раз знакомо, значит, и решения наверняка приходилось обдумывать, – произнёс исследователь уже без высокомерия.

– Разумеется. Чтобы избежать подобных сценариев, системе придётся обучаться человеческим ценностям.

Нейтральный свет ламп слегка мерцал, отбрасывая мягкие тени на белые стены, а воздух был густым, с лёгким запахом кофе и свежей бумаги. Но его прервали, голос звучал с необычным возбуждением.

– Это не так просто. Человеческие ценности крайне контекстуальны и невероятно сложны. Практически невозможно зафиксировать их в статической системе. Даже принцип "не навреди" требует бесконечных интерпретаций.

– Неужели нельзя разработать достаточные механизмы безопасности?

– Для высокоинтеллектуальной системы даже эти механизмы могут быть нейтрализованы. Как тогда удерживать контроль?

Ни слова лишнего, но каждое звучало, как вызов.

– Метод есть…

Пауза. В комнате повисло напряжение, словно воздух стал плотнее.

– Интегрировать обратную связь от людей в процесс обучения. Не просто данные, а систему, которая усваивает человеческие предпочтения и понимает контекст.

Слова повисли в воздухе, заставив взгляды снова остановиться на говорившем. Лица исследователей изменились: удивление, интерес, лёгкая тревога. Это было Усиленное обучение с человеческой обратной связью – RLHF.

Для 2023 года концепция известная любому инвестору в AI, но здесь, в начале пути, она воспринималась как открытие.

– Нет необходимости явно прописывать все ценности. Система наблюдает за поведением людей и делает выводы о контексте…

– Идея интересная, но на практике сложно реализуемая. Даже с моделями с подкреплением ресурсы и так на пределе. Чтобы интегрировать обратную связь, нужен двух- или многоступенчатый подход, верно?

Прерывание было естественным. Голос мог казаться критичным, но это был обычный экспертный разбор, глубокий и увлекающий.

Каждое новое слово укрепляло ощущение, что теперь не outsider, а коллега.

– Недавно наткнулся на интересную статью о новом механизме, не RNN и не LSTM…

– Ты имеешь в виду механизмы на основе внимания! С использованием весов…

Вскоре комната наполнилась оживлёнными техническими обсуждениями, голоса перекликались, споры, аргументы, рисование схем на белой доске. Тактильное ощущение ручки, скользящей по маркерной поверхности, звук щелкающего маркера и лёгкий запах растворителя создавали атмосферу лабораторного творчества.

Вдруг один из исследователей посмотрел пристально, словно осознал что-то важное, и спросил:

– Ты серьёзно настроен?

Серьёзность была не театром, а осознанием будущего.

С этого момента восприятие стало ясным: богатство, понимание AI, готовность действовать – всё на одном уровне с ними.

После паузы Алекс заговорил, наконец:

– На самом деле, причина приглашения ясна. Хотим создать организацию для безопасного развития AI и обсуждения сопутствующих вопросов.

И затем прозвучало ключевое:

– Станешь ли частью команды?

Приглашение состоялось, но важно было понять – с какой ролью.

– Если организация основана с благими намерениями, могу вложить средства. Но если речь о большем… хотелось бы знать, какую конкретно роль предполагаете.

– Не слишком сложно. Как показали твои слова, можешь вносить идеи.

Улыбка растянулась естественно. Это был сигнал: не просто инвестор, а полноправный участник стратегического процесса, с возможностью влиять на решения и направление. Иными словами, место в совете директоров.

Алекс продолжил:

– Кроме того, нужна финансовая консультация для расширения. Основная проблема сейчас – финансирование. Вычислительные мощности для таких исследований огромны…

– Не беспокойтесь о расходах. Я возьму это на себя.

Выражение лица Алекса просветлело, но затем он замялся:

– Тем не менее, нельзя полагаться только на тебя, Шон. На самом деле, планировал скоро связаться со Старком.

– Старк?

Имя само по себе вызывало паузу. Аарон Старк – магнат, который перевернул индустрию электромобилей и частных космических полётов. (Ну, вы поняли про кого речь https://author.today/work/393504 )

Но вопрос остался: почему именно сейчас?

Глава 13

Имя Аарона Старка само по себе не вызывало особого удивления. В прошлой жизни фигурировал среди основателей Next AI, так что его появление было ожидаемым… но не настолько рано.

Внутри кольнуло странное ощущение – словно время сдвинулось. Ещё слишком рано. По нормальному ходу событий первая встреча Старка с Сандером должна была случиться летом 2015-го, когда воздух в Вашингтоне плотный от влажной жары, а Белый дом гудит от политических интриг. До этого момента оставались месяцы.

Мысли побежали вперёд, выстраивая хронологию его поступков. Этот человек всегда относился к искусственному интеллекту с опаской, почти с суеверным трепетом. Но ключевая перемена произошла в 2013 году, на его собственном дне рождения, где под хруст бокалов и запах дорогого табака он завязал разговор с одним крупным техно-магнатом. Старк, как обычно, высказал тревогу насчёт "возможного вытеснения человечества" и "риска оцифровки сознания". Но услышал в ответ не сарказм и не спокойные заверения, а фразу, от которой по спине пробежал холодок.

– Разве оцифрованное сознание не остаётся частью человечества? Если его можно перенести в машину – что это, если не новая ступень эволюции?

Эти слова впечатали в сознание Старка чувство угрозы. Человек, который видел даже конец человечества как прогресс! После той беседы в душе Старка поселилась тревога, не дававшая покоя.

А уже в 2014 году мир всколыхнула новость: компания того самого опасно мыслящего техногиганта попыталась поглотить BigMind – стартап, владевший непревзойдёнными технологиями глубокого обучения и обучения с подкреплением. Перспектива того, что подобная сила окажется в руках людей с подобной философией, показалась Старку слишком рискованной. Пытался помешать сделке, но силы не хватило.

Чувствуя, как время ускоряется, Старк начал искать союзника – кого-то, кто понимал бы опасность развития ИИ. Сначала попытался поговорить с президентом; тот вежливо выслушал, кивнул, но влезать в дело не захотел. В поисках нового хода судьба свела Старка с Алексеем Сандером. Разговоры между ними постепенно оформились в идею – создать организацию, которая займётся безопасностью ИИ. Итогом стала Next AI, появившаяся на свет в декабре того же года.

Но их союз долго не продержался. В 2018-м Старк покинул компанию. Официальной версией называли "конфликт целей", но настоящая причина крылась в попытке перехватить контроль над организацией. Попытке неудачной. После его ухода и утраты крупного покровителя Next AI начала судорожно выстраивать новую финансовую модель… хотя текущему к делу это отношения не имело.

Важно было другое: в 2015-м Старк только готовился к визиту в Белый дом. Его встреча с Алексеем ещё не должна была состояться.

Но Алекс уже размышлял вслух:

– Старк мог бы стать ценным союзником, верно? Мы пока не выходили на него – план ещё сырой… но вот когда Шон и я его доработаем…

Эффект Бабочки, вызванный присутствием Сергея Платонова, двинул время вперёд. Теперь уже Алекс рисковал сам выйти к Старку. И это нужно было пресечь.

– Честно говоря против этого.

Взгляд Алексея дрогнул.

– Почему? В чём проблема?

Проблема была очевидной.

Старк – слишком крупная переменная.

Этот человек был абсолютно непредсказуем. В прошлой жизни его вспышки импульсивности становились мемами. То объявлял, что его компания принимает биткоин в качестве оплаты, то отменял это через пару месяцев. То хотел купить Twitter, то тихо отказывался. То публиковал ложные заявления о приватизации собственной компании – и выхватывал штраф от SEC.

Можно подумать, что знание будущего даст преимущество?

Ничуть.

С таким человеком ни один сценарий не повторяется. А уж с учётом эффекта собственного присутствия его траектория могла стать ещё более хаотичной.

Но и этим дело не ограничивалось. При одном лишь воображении участия Старка воздух будто сгущался, становился вязким: любое упоминание его имени сразу добавляло хаоса в уравнение. Человек с почти культовой притягательностью, с той странной силой, что заставляет толпу склоняться либо в восхищении, либо в ярости — и никогда предсказать заранее, в какую сторону крен получится. Даже у значительных фигур, уже заработавших себе влияние, нередко дрогнула бы почва под ногами, столкнись они с его резкими манёврами.

Непредсказуемая переменная. Желательно – подальше.

Да, пересечение когда-нибудь наверняка неизбежно. Так устроены судьбы: однажды пути смыкаются. Но подобная встреча должна случиться как случайная вспышка – коснуться, скользнуть и раствориться. Без попыток сблизиться. Без попыток сотрудничать. Чем дальше держать такого человека, тем спокойнее идёт работа.

Однако даже если Алекс не двинется к нему сам, Старк всё равно появится – через несколько месяцев, уверенно, как человек, привыкший входить в любую дверь без приглашения. Поэтому важно подготовить Алекса заранее, направить к правильному решению.

– Он слишком резок. Ты же наверняка слышал, что он наговорил в MIT, – напомнил вслух.

Несколько месяцев назад весь новостной поток гудел от его заявления. На симпозиуме MIT Старк ударил по аудитории фразами, что расходились эхом по соцсетям:

– Разработка искусственного интеллекта – это как вызов дьявола. Вы помните, чем кончали те, кто чертил пентаграммы и брызгал святой водой, уверяя, что смогут удержать демона? Конец всегда один – провал.

Смысл его слов понятен, но форма… слишком тяжёлая, почти истеричная. Даже воздух в зале тогда, по словам очевидцев, сжался от напряжения.

Алекс, услышав напоминание, кивнул – неохотно, но честно.

– Согласен, перегнул. Но его влияние… оно могло бы помочь. Осознание людей изменилось бы мгновенно.

– Внимание публики можно привлечь и иначе, – ответил спокойно в ответ.

– Но куда лучше, если это будете делать вдвоём, не так ли?

В разговор вмешался Дросс, будущий технический мозг проекта. В его тоне проскользнул холодок деловой подозрительности – тот самый, что свойствен людям с опытом Уолл-стрит. Ещё минуту назад он обсуждал алгоритмы с увлечением новичка, а сейчас его взгляд стал острым, оценивающим, как будто рассматривал таблицу с движением активов.

– Или… есть причина, по которой присутствие Старка будет проблемой? – уточнил он.

Ответ прозвучал ровно, без дрожи, максимально искренне.

– Нужна атмосфера, где голоса равны. Как в той дискуссии, что была только что. Здесь любят горизонтальные структуры. Но стоит Старку войти – и всё преобразится. У него склад характера такой: не сотрудничать, а вести. Он сразу попытается перехватить управление. В итоге коллектив превратится не в объединение единомышленников, а в пирамиду с лидером и ведомыми… А в роли ведомого работать не хочется.

На секунду наступила тишина. В глазах собравшихся промелькнуло понимание. Трудно представить, что Старк станет спокойно сидеть в кругу и обсуждать что-то на равных, не пытаясь диктовать направление.

Но Алекс осторожно продолжил:

– Проблема в том, что нам сейчас отчаянно нужны средства. А в этом плане он…

Фраза повисла в воздухе, почти оправдательная. Алексу явно не хотелось отказываться от столь мощного покровителя.

Однако ответ последовал жёстко, без возможности торга.

– С финансированием проблем не будет. Докажу делом. И, в отличие от Старка, деньги доступны сразу. У него большая часть богатства в акциях: частных компаний, закрытых структур. Превратить это в живые деньги быстро почти нереально.

Так и было. Старк всегда оперировал обещаниями – тучными, эффектными, но не всегда подкреплёнными ликвидностью. В прошлой версии событий он грозился вложить в Next AI миллиард долларов. По факту к 2018 году перечислил лишь сотню миллионов. Остальное так и осталось туманной перспективой.

Сейчас же прозвучало иначе:

– Один миллиард смогу предоставить в течение месяца.

Свободные средства, доступные к немедленному использованию.

– Разумеется, не без условий. Речь идёт о применимости технологий для Castleman. Но стоит Старку вмешаться – условия придётся менять.

Взгляд обратился прямо к Алексу.

– Добавляю ещё одно обязательное условие. Единственным руководителем организации должен быть ты. Ни мне, ни Старку места в управлении быть не должно.

Алекс моргнул, удивлённо:

– Даже тебя исключить?

– Да. Управление не интересно. Требуется лишь право голоса в совместных исследованиях с Castleman. Остальное – полностью тебе.

Это была чистая правда: лучше позволить компетентному человеку вести корабль, чем тратить силы на организационную рутину.

– Старк, безусловно, фигура выдающаяся. В каком-то смысле даже заслуживающая уважения. Но если входит в проект, обязательно потребует титул сооснователя. По-другому он не умеет.

Его сущность всегда тянулась к центру внимания – неизбежно и без возможности иначе.

Дважды коронованным правителям не удержать один трон – слишком хрупкая конструкция выходит. А вкладывать собственные деньги в подобный хаос… смысла нет.

Слова прозвучали жёстко, почти как удар холодного металла о камень. Настоящий ультиматум – без украшений, без намёков.

Если вдруг Старк попробует примерить на себя роль лидера, вложенные средства будут отозваны сразу, без промедления. Так и было озвучено перед Алексом, глядя прямо в глаза, словно проверяя, выдержит ли собеседник этот взгляд.

Выбор стоял простой и болезненный: или Старк, или тот, кто сейчас перед ним. Двоих у одного штурвала быть не может, выбора без выбора здесь не существовало. Так всё станет однозначным: когда Старк спустя время появится, чтобы надавить или уговаривать, у Алекса уже не останется пространства для торговли.

Некоторое молчание зависло в воздухе, как густой утренний туман, и только потом Алекс выдохнул:

– Нужно немного времени. Всё слишком неожиданно…

Разрешение было дано спокойно, мягко, но с твёрдой границей.

– Конечно. Сколько потребуется.

Небольшая улыбка, едва уловимое движение уголков губ – и разговор был закрыт. Но времени оставалось мало. Неделя в Калифорнии – вот весь запас. За эту неделю Алекс должен был вынести приговор.

***

Дальнейшие дни пролетели в плотном графике, в постоянном шуме кондиционеров, бряканье дверей переговорных и запахе кофе, от которого к вечеру уже тошнило. А учитывая, что сам пил только чай… Крейн, деловая, собранная, вечно щёлкающая ручкой, сопровождала по списку встреч и поездок.

Основной задачей стало изучение перспективных AI-стартапов для частных инвестиций. Дел хватало выше крыши: каждая компания считала себя будущим гигантом, каждый основатель – пророком, а каждая презентация – спасением мира.

– Эффект потрясающий, – Крейн улыбалась так, будто в руках держала выигрышный лотерейный билет. – С тех пор как Шон объявил о пожертвовании, запросы на встречи просто обрушились на нас.

Большинство по-настоящему интересных стартапов ещё находились на стадии pre-seed или Series A. Чтобы добраться до таких, обычного открытого рынка мало – требовались личные знакомства, сеть контактов, которой у новорождённого частного фонда попросту не было. Попытки собрать информацию напоминали ковыряние в сухой земле в поисках родника.

Но после громкого пожертвования ситуация изменилась мгновенно. Стоило имени прозвучать с большой сцены – двери распахнулись, а почта заполнилась приглашениями. Так пахнет успех: смесь горячего пластика от ноутбуков, недопитого латте и амбиций.

– Польза от Шона огромная…, – Крейн всё ещё сияла. – Но уверены ли вы? Десять миллиардов – не мелочь.

– Воспринимай как рекламные расходы, – прозвучало спокойно.

Смысл был простой: вложение работало не только как филантропия, но как мощнейший маркетинговый шаг. От одного этого жеста отрасль запомнила имя навсегда – а такое напечатать на билборде невозможно ни за какие деньги.

И всё же в голосе Крейн слышалась тревога, будто под пальцами ощущался тонкий лёд.

– Если всё это оплачивается из личных средств… разве не станет всё бремя риска полностью на вас? Ранние инвестиции часто заканчиваются провалом.

Если бы вложения делались через фонд, убытки распределились бы между инвесторами. Но когда платит один человек – один же несёт все потери.

– Правда уверены, что это нормально? – осторожно спросила она.

Ответ вышел тёплым и искренним.

Провалы – не страшны. Вкус риска даже опьяняет. Потому что если случится обратное – взрывной успех – весь урожай никто не отберёт.

Вспомнилась Tempest: в период COVID компания выстрелит так, что от прежней оценки не останется и следа. Стоимость подскочит до 8 миллиардов к 2020 году. И вложенные 200 миллионов превратятся в 2,4 миллиарда – чистым золотом. Если бы инвестиция прошла через фонд, на руках осталась бы лишь пятая часть этой суммы.

А так – всё остаётся здесь. Каждый доллар, каждое решение, каждый риск.

То же касается и Next AI: разве кто-то добровольно отдаст своё будущее на сторону?

Но беспокоила другая вещь – обратная сторона триумфа.

– С провалом легко справиться. Гораздо сложнее, если инвестиции выстрелят чересчур мощно, – прозвучало вслух. – Могут начаться проблемы.

И это правда: если управляющий фондом держит лучшие сделки у себя, инвесторы быстро начинают задавать неудобные вопросы. Эхо недовольства звучит одинаково во всех странах:

"Почему такая блестящая возможность оказалась только у вас?"

Крейн кивнула, понимая.

– Обычно на такое закрывают глаза. Но если успех слишком яркий, кто-нибудь обязательно обвинит в нарушении фидуциарных обязанностей. Хотя… на практике редко доходит до реальных последствий.

– Уверена?

– В случае с Tempest они сначала вообще отказались работать с частными фондами. А проекты, в которые сейчас вкладывается Шон, – это чистые авантюры, слишком рискованные. Невозможно доказать, что он заранее знал об их будущем успехе.

Её голос звучал ровно, уверенно. А воздух кабинета густел ароматом бумаги, нагретых серверов и осторожного оптимизма.

Мысли Крейн ещё звенели в ушах, пока взгляд скользил по её лицу. Лёгкий запах чернил тянулся от раскрытого блокнота, а пальцы Крейн нервно крутили ручку, едва слышно постукивая ею по странице.

– То есть, при любом споре победа будет за нами? – прозвучало наконец.

– Да, именно так, – подтвердила Крейн, тон её был уверенным, но под ним пряталась тень беспокойства.

Громкий вздох вырвался сам собой, обдав язык сухостью. Хотелось бы избежать любых споров, любых угроз лишних разбирательств, словно от них тянуло едкой бумагой и прокуренными кабинетами.

– Можно ли сделать так, чтобы никаких конфликтов вообще не возникло?

Крейн на миг задумалась, взгляд её скользнул куда-то в окно, где лениво дрожал раскалённый калифорнийский воздух.

– Если речь о превентивной мере… Тогда лучше вынести всё в квартальный отчёт. Несмотря на то что инвестиции личные, можно пригласить желающих инвесторов присоединиться. Это уберёт большинство вопросов.

Мысль оказалась не такой уж плохой. Раз уж путь выбран, лучше сразу разложить карты на стол: хотите участвовать – участвуйте, не хотите – потом не жалуйтесь.

– Так и сделай.

Крейн кивнула, записывая слова быстрыми чёткими штрихами. Бумага тихо шуршала под её рукой.

И тут раздалось резкое "Бззз" – телефон вздрогнул в ладони. Вибрация будто пробежала по коже холодной змейкой. Один взгляд на экран – и брови непроизвольно сошлись.

На дисплее высветилось имя, которого увидеть совсем не ожидалось:

"Джерард Мосли".

Старший брат Рейчел. Человек, с которым не было ни регулярных разговоров, ни хоть какой-то эмоциональной связи.

Ответ его, едва прозвучал, пахнул чем-то липким, настораживающим:

– Рейчел сказала, что ты в Сан-Франциско? Совпадение – сам тут в командировке…

– Понятно, – вырвалось коротко, почти сухо.

Пусть говорит дальше.

– В каком отеле остановился?

– "Rosewood Sand Hill".

Лёгкий смех в трубке прозвучал искусственно, будто из горла вытягивали вату.

– Хорошее место. Отдыхаешь, да? Не работаешь?

Слова лились пустые, бессмысленные, как тёплая газировка – без вкуса, без смысла. Манера Джерарда всегда выдавала его намерения: что-то нужно, но сказать напрямую мешала гордость.

Такие вещи раздражают сильнее всего. Время – слишком ценная штука, особенно когда срок жизни поджимает так, будто кто-то с каждым днём затягивает петлю на шее всё туже.

Но связь с семьёй Рейчел разрывать нельзя. И польза от Джерарда могла оказаться вполне реальной.

Пальцы чуть сильнее сжали телефон, и слова прозвучали мягко, почти доброжелательно:

– Есть немного свободного времени вечером. Хочешь поужинать?

Пауза на том конце провода оказалась слишком долгой.

– Сегодня? Так внезапно…

– Ну и жаль, – прозвучало спокойно, и палец нажал на сброс.

Короткий "пик" тишины – и снова вибрация.

Телефон дрожал настойчивее прежнего.

– Нет, стой! У меня как раз отменились другие планы… Где встретимся?

Голос в трубке теперь звучал напряжённо, будто человек внезапно осознал, что отступать ему уже некуда.

От него веяло отчаянием, которое даже сквозь динамик чувствовалось, как тёплый влажный воздух перед грозой.

Интерес вспыхнул, как искра на сухой бумаге.

Что же могло так прижать наследника крупнейшей частной компании в мире?

Ответ хотелось узнать как можно скорее.

Со стороны Джерарда посыпались новые сообщения, будто человек стоял под дверью и колотил в неё костяшками пальцев:

– Могу подъехать, если нужно…

Запах поспешности чувствовался даже сквозь динамик телефона. Но допускать его в гостиницу не хотелось – воздух номера и так успел пропитаться затхлой скукой недели, проведённой в замкнутом пространстве.

– Может, встретимся в другом месте? В четырёх стенах уже сердце тянет, будто давит потолок.

В трубке повисла тягучая пауза.

– …Тогда где?

Пальцы машинально провели по прохладному корпусу телефона, пока в голове бродили варианты. Встреча должна была пройти на территории, куда простому смертному ход заказан – в зоне, доступ к которой даётся не по деньгам, а по фамилии. Но первые идеи разваливались одна за другой.

Ещё пару месяцев назад речь бы сразу зашла о закрытом клубе старых династий. Тогда без связи с Джерардом туда не попасть. Теперь же всё изменилось: богатые и влиятельные сами выстраивались в очередь, приглашения сыпались так, что стол в номере был завален конвертами, пахнущими дорогими чернилами.

– Где остановился сейчас?

– У меня особняк в Сан-Франциско…

– Тогда можно встретиться у тебя? – слова скользнули в трубку, будто между делом.

– У меня дома?

В элитное жильё старой аристократии не попасть просто так. Место, где стены впитывали в себя десятилетиями запахи старого дерева и воска, и каждая мелочь говорила о родословной. Именно туда и нужен был доступ.

– Вообще, всё чаще бываю в Калифорнии, подыскиваю здесь второй дом. Сегодня даже агенту показывали объекты.

Предлог оказался достаточно гладким, чтобы лишить Мосли повода отказаться.

После короткого "ладно, приезжай" трубка замолкла, а тишина вокруг словно напиталась тяжёлым интересом.

Мысли завертелись вихрем. Что могло прижать наследника "Маркиза" так сильно?

Последний разговор касался расширения бизнеса по кормам для животных – спокойная тема, без намёка на грядущую бурю. В известном будущем эта отрасль "Маркиза" превратилась в настоящий золотой рудник: и корма, и огромная сеть ветклиник под одной крышей, половина выручки шла именно оттуда.

Но сам путь до вершины мог быть непростым. Что-то, возможно, пошло не так.

Над ухом прозвучал голос Крейн:

– Уезжаешь?

От неё пахнуло лёгким ароматом дорогого парфюма, смешавшимся с холодным воздухом коридора. На сегодня стояла важная встреча с AI-стартапом, в который уже были вложены деньги, но планы пришлось перекраивать.

– Вынужден. Срочный разговор нарисовался. Одна справишься?

– Это не проблема… но последний пункт вызывает тревогу. Речь о регуляторных рисках.

Внутри что-то неприятно сжалось, словно ледяной пальчик провёл по позвоночнику.

Регуляторный риск.

Слухи о нём ползли по Силиконовой долине быстрее утреннего тумана.

– Сегодня говорила с одним фондовым менеджером. Очень похоже, что ограничения на использование данных всё-таки введут.

Для обучения моделей требовались горы информации – километры медицинских карточек, несметные массивы лабораторных отчётов. Через частный equity-фонд и RP Solutions уже были куплены компании, управлявшие такими базами. Всё хранилось под строгой системой обезличивания, и по нынешним законам HIPAA это было абсолютно легально.

Но…

– Похоже, хотят радикально ужесточить правила. Обязать ставить безопасность на уровне оборонных компаний или запретить доступ тем, кто слишком мал и не имеет опыта.

– То есть стартапы просто выбивают из гонки.

– Именно. Логика такая: только проверенные гиганты должны работать с чувствительными медицинскими данными.

Этого в прежней линии времени не было. Но лёгкое колыхание крыльев бабочки в прошлом всегда могло превращаться в ураган в будущем.

– Насколько всё серьёзно? – слова вышли резче, чем хотелось.

– Игнорировать нельзя. Big Tech и Big Pharma сейчас активно лоббируют… Если это правда, значит хотят искусственно построить стену.

Большие технологические и фармкорпорации уже целились в медицинский AI. Стартапы держали оборону скоростью, гибкостью, умением разворачиваться мгновенно, как хищник, почуявший запах крови. Гиганты ненавидели это – и теперь, похоже, решили давить не инновациями, а законами.

Сухой воздух комнаты будто сгустился.

Если всё пойдёт так, как лоббируют корпорации…

Доступ к данным для вложенных стартапов окажется перекрыт напрочь.

Мысль о том, что разработка собственного AI для лечения может треснуть по швам, ударила будто ледяной водой по затылку. В воздухе повисло глухое напряжение, от которого виски слегка заломило.

– Может, нанять лоббистов? – голос оставался спокойным, но внутри что-то сжималось.

Крейн медленно покачала головой, будто делала это уже сотни раз.

– Лоббирование не покупается простым мешком денег. Нужно десятилетиями наращивать сети, знакомиться с нужными людьми, выстраивать доверие. Гораздо реальнее искать союзов и договариваться.

Перед глазами возникли тяжёлые фасады корпораций – огромные здания Big Pharma и Big Tech, словно стальные горы, за которыми тянулись глубокие тени. Для переговоров с такими махинами пришлось бы обивать пороги один за другим, раз за разом, пока каждая сторона не протянула бы руку. На это ушёл бы год… два… может и больше.

А времени как раз и не было.

Холодок пробежал по коже: лечение требовало старта исследований здесь и сейчас. Каждый день промедления отзывался внутри глухим звоном, будто кто-то кидал в грудь пустые камни.

Можно было, конечно, попытаться продавить ситуацию силой. Вступить в открытую битву с фарм-гигантами и тех-титанами. Но в сражении за регуляции решало не мастерство, не техника, а влияние. Политическая мускулатура. А политикой заправляли белые элиты, веками делившие между собой кресла и кабинеты. Какой вес мог бы иметь молодой русский среди их закрытых кругов?

– На сегодняшней встрече наверняка об этом заговорят. Точно отправляешь меня одну? – Крейн смотрела внимательно, будто пытаясь прочесть что-то глубже слов.

Ситуация и правда была неподходящей для того, чтобы раздавать личное время кому бы то ни было. Мысль мелькнула: позвонить Джерарду, отменить встречу, перенести на другой день. Рациональный выбор, безусловно. Палец уже скользнул к экрану, готовый завершить эту суету одним нажатием.

И тут что-то в груди дёрнулось. Холодная дрожь прошла по позвоночнику, будто кто-то невидимый царапнул когтем по нервам. Непонятное сопротивление поднималось внутри, как вода поднимается к плотине перед прорывом.

Знакомое чувство. Очень знакомое. Точно такое же, как в год давности, когда случилась история с "Генезисом". Тогда тоже без причины сердце забилось быстрее, дыхание стало неровным, а мозг будто услышал тихие сирены тревоги. Каждая клетка звенела, требуя сделать шаг в конкретную сторону.

Сейчас – то же самое. Только громче. Сильнее. Жёстче.

Что-то подсказывало: откладывать встречу с Джерардом нельзя. Ни на час. Нельзя пропустить. Нельзя отмахнуться.

Но почему?

Бизнес по кормам для питомцев, vet-сеть – всё это не имело ко мне прямого отношения. Максимум – выслушать очередные жалобы наследника "Маркиза", да и всё. И всё же… тело будто знало больше, чем разум. Сигнал шёл откуда-то из самой глубины, громом раскалывая внутреннюю тишину:

Идти. Сейчас же.

Что могло быть такого в проблемах с животными? Что за абсурдный импульс?

И внезапно, словно вспышка молнии разорвала тёмное небо, мысль прорезала сознание:

– А как насчёт данных животных?

Крейн буквально вскинулась.

– Что?

– Использовать ветеринарные медицинские данные для обучения модели.

В её глазах мелькнуло потрясение, как у человека, которому резко подсунули недостающее звено пазла.

– Если это данные животных… регуляторный риск действительно снижался бы. Чувствительность ведь совсем другая.

В воздухе повис запах свежего решения – почти осязаемый.

Да, для первых шагов не обязательно иметь человеческие данные.

– Но сможет ли такая модель применяться к людям? – спросила Крейн уже осторожнее, но с интересом.

– Клинические испытания всё равно проходят через этап тестирования на животных. Это не будет бесполезным фундаментом.

– Но всё же… – в её голосе оставалась тень сомнения.

– Финальную модель подгоним на данных пациентов. Но нельзя сидеть сложа руки, пока политики возят совещаниями свои кресла туда-сюда. Лучше двигаться вперёд с тем, что доступно.

Слова ложились ровно, уверенно, как камни в основание моста.

– Тогда подниму этот вопрос на встрече.

– Отлично.

Крейн кивнула, но затем задержалась на полуслове.

– Значит… собираешься купить компанию, которая хранит ветеринарные данные? Выходит дорого. И отрасль совсем другая.

Уголки губ сами чуть качнулись, едва заметно, почти неуловимо.

– Покупка может и не понадобиться. Есть другое решение.

***

В мягком кресле седана, который прислал консьерж гостиницы…

Под ладонью тихо завибрировал телефон, будто в нетерпении, и на экране вспыхнули слова поискового запроса: "Marquis" и "pet". Несколько секунд жужжания сети – и вдруг всплыло то, чего меньше всего ожидалось.

"Marquis приобрёл сеть ветеринарных клиник PawCare Group".

От этой строки будто прошёл лёгкий электрический разряд по коже. Воздух в салоне машины показался свежее – настолько новость была кстати. Оказывается, семейство Маркиз ещё с 2007 года владело цепочкой ветеринарных госпиталей. А значит – обладало массивами животной медицинской информации. Настоящее сокровище.

"Так, выходит, достаточно просто попросить?"

От самой мысли в груди ощутимо заняло теплом. Стоит лишь утвердить Джерарда в роли преемника – и потом, почти между делом, попросить доступ к базе данных животных? С отказом он бы не рискнул. Кто же оттолкнёт руку того, кто протягивает ключи от будущего?

И ведь дело было не только в данных.

"Такая семья наверняка обросла лоббистскими связями…"

Маркиз – крупнейшая частная корпорация страны, род с длинной историей. Отец Джерарда, Рэймонд, работал у Киссинджера адвокатом, а Рейчел как-то обмолвилась, что встречалась со старым Клинтоном на одном из закрытых ужинов.

Самое то, чтобы сбросить на них политическую тяжесть грядущей регуляции.

Но тут, словно кто-то тихо щёлкнул пальцами в глубине мысли, возник вопрос – резкий, как запах железа после дождя.

"Но тогда почему же Джерарду мешают? Почему тормозят расширение бизнеса, если у семьи уже есть ветеринарные клиники?"

Вспомнились прошлые беседы – тягучий голос Джерарда, жалующийся на сопротивление старших. Будто над ним висела чёрная тень семейного совета. Но если они уже сидят по уши в индустрии домашних животных, то производство корма сочетается с этим очевидно, почти естественно. Настолько, что непонятно, кому могло бы помешать.

"Так в чём же загвоздка?"

Пальцы снова пробежали по телефону, пока машина мягко покачивалась на виражах. Но сколько ни рылся в открытых источниках – семья оказалась плотнее тумана. Никаких утечек, никакой грязи, никакой подноготной. Будто у Маркиз собственный закон тишины.

"Ладно уж…"

Задача была проста: разобраться в их проблемах, помочь Джерарду подняться – и взамен получить данные и политический щит. Сделка более чем достойная.

В грудной клетке всё улеглось, мысли обрели упругость, и тут раздался мягкий, ровный голос водителя:

– Приехали.

***

Особняк Маркизов в Сан-Франциско оказался чуждым тому уютному величию, что царило в их имении в Гринвиче. Там – старинная классика, древесный запах и мягкий свет ламп. Здесь же – разлита по стенам холодная роскошь.

Матовая чёрная сталь, камень, будто только что сошедший с чертёжной доски архитектора. Каждая линия прямее лезвия, каждая поверхность отражает свет слишком честно. Дом выглядел как идеальная коробка, в которой живут люди будущего.

– Начнём с экскурсии? – Джерард, едва увидев гостя, подался вперёд, будто старался отвлечь себя от собственных тревог.

В гостиной стеклянная стена уходила в потолок. За ней – вечерний Сан-Франциско, живой и переливчатый, как гигантская картина, где огни вибрируют в такт далёкому гулу машин.

– Шесть спален, девять ванных. Пойдём в основную зону?

В голосе Джерарда чувствовалась натянутая вежливость, словно он механически пересказывал текст экскурсовода. Слова про отца и частые поездки Рэймонда в Калифорнию звучали безжизненно. Дом был чистым, строгим, но лишённым души. Только ванная выделялась – соляная комната из розовых гималайских блоков пахла минералами и сухим теплом, а кедровая сауна наполняла воздух мягким древесным ароматом.

– А бассейна нет? – вопрос сорвался сам собой, лёгким движением языка.

– Бассейн? Есть, но…, – взгляд Джерарда метнулся куда-то в сторону. Мысль его явно металась где-то совсем не здесь.

– А ну его. Лучше поедим.

Все эти ходы по комнатам казались пустой тратой времени – цель была другая.

В столовой уже стоял частный шеф, тихо перекладывая приборы; пахло свежим лимоном, маслом и чем-то острым, едва уловимым.

Через несколько минут оставалось только слушать – наконец-то Джерард должен был раскрыть, что же гложет его семью.

Под серебристым звоном приборов на стол тихо опустились тарелки, а следом – тишина, плотная, вязкая, будто в воздухе разлили не разговор, а дым. С каждой секундой чувствовалось, как Джерард пытается подобрать слова, но никак не решается вытянуть их наружу. Напряжение висело над столом, как перед грозой.

Чтобы не дать этой тягучей паузе окончательно задушить вечер, разговор пришлось подтолкнуть вперёд.

– Как там история с кормами для питомцев? Получилось продвинуться?

Джерард чуть дернулся, будто его выдернули из собственных мыслей.

– А… покупка прошла нормально. Сейчас занимаемся интеграцией.

И всё?

Сквозь тонкий аромат базилика и оливкового масла явственно слышалось – парень что-то недоговаривает.

– С чем-то столкнулся? Всё-таки совет давался не просто так.

– Нет… не то чтобы… просто…, – в голосе мелькнуло что-то нервное, и он снова захлопнул тему.

Натянутая пауза вернулась и почти успела завладеть столом, когда шеф, словно спасатель, подкатил со словами:

– Антипасти.

На тарелке – буррата с томатами. Ничего сложного, но стоило разрезать тонкую оболочку сыра, как нежнейший сливочный поток растёкся по вилке. Томаты, упругие, ещё хранящие в себе солнечное тепло, пахли сладко и свежо, будто их только что сорвали.

– Вкусно, да? – Джерард наконец улыбнулся.

– Очень.

Но за этим коротким обменом снова наступила пустота.

Её в очередной раз прервал голос шефа, выкатывающего следующее блюдо:

– Аньолотти.

Паста была тонкой, шелковистой. Внутри – мягкая рикотта и свежий шпинат, пропитанные тёплым, землистым ароматом шалфея. Тепло блюда разливало по телу успокаивающую тяжесть.

А затем, под главного героя ужина – сибаса с хрустящей кожей и ароматом белого вина – наконец прозвучало:

– Помнишь, на День благодарения мама спрашивала… сможет ли твой алгоритм как-то применяться в пищевой промышленности?

Слово "мама" прозвенело почти непринуждённо, будто речь шла о мелочи. Но за этим лёгким тоном скрывался настоящий смысл приглашения.

Ему был нужен алгоритм.

Уголки губ невольно дрогнули – слишком хорошо понимался этот ход.

– В других отраслях кое-что можно сделать… но времени почти нет. Сейчас всё расписано.

– Ладно. Тогда я обеспечу любой бюджет.

Холодком прошёлся неприятный осадок.

Он видел во мне инструмент. Что-то, что можно купить. Набор функций с ценником.

И, скорее всего, вспоминал прежние времена – когда всё действительно покупалось.

– Дело намного сложнее, чем кажется. Сейчас время дороже денег.

– Ну, можно же… как дополнительный гонорар? Я могу заплатить столько, чтобы это выглядело выгодно…

Он упрямился. Лез деньгами, как будто ими можно купить всё на свете. Будто перед ним всё ещё сидит тот, прежний человек, с биржевым пульсом вместо сердца.

Только время было расставить точки.

– Денежной суммой это не закрыть. Помощь стоит дорого.

– Насколько дорого? – Джерард чуть наклонился вперёд. – Назови сумму. Потяну.

– Можно честно?

– Да.

Салфетка мягко скользнула по губам. Лёгкое движение, чтобы дать словам вес. Взгляд встретился с его – открытый, прямой, без намёков.

– За один проект в этом квартале получилось заработать около двенадцати миллиардов. Если считать по десять часов работы в день – выходит примерно тринадцать миллионов долларов за час. Или сто тридцать миллионов за день.

Стол внезапно будто стал шире.

Лицо Джерарда застыло, как мраморный фасад его дома – бледное, неподвижное, пропитанное неверием. Он молчал так долго, что можно было услышать, как где-то в соседней комнате тихо гремят кастрюли.

Суммы были, мягко говоря, не для земных людей.

Улыбка непроизвольно тронула губы.

– Ну что? – голос вышел почти ласковым. – Будешь решать вопрос деньгами?

Конец седьмой книги. Следующая книга: https://author.today/work/513335

Content

Деньги не пахнут 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13