Надежда Дёмкина

Право на творчество

Судьбы художниц Российской империи

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Научный редактор: Ярослав Соколов

Редактор: Евгений Яблоков

Главный редактор: Сергей Турко

Руководители проекта: Лидия Мондонен, Кристина Ятковская

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Елена Аксёнова, Зоя Колеченко

Компьютерная верстка: Максим Поташкин

© ООО «Альпина Паблишер», 2026

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2026

* * *

Вступление

Что произойдет с той частью истории, о которой мы не будем ни говорить, ни писать, не станем отмечать места памятными табличками, ставить памятники? Она перестанет существовать, растворится, будто ее и не было никогда. Именно так происходит с историями женщин в искусстве. В книгах по искусству художницы упоминаются мало, в музеях их картины и скульптуры редко входят в основные экспозиции, выставок женских бывает куда меньше, чем мужских, — все вместе создает впечатление, словно художниц и не было вовсе.

Я всегда интересовалась историей искусства, но и сама не могла раньше с ходу перечислить больше пяти — семи женских имен. Побывав на громкой выставке Фриды Кало, я задумалась: а что сделали русские женщины в живописи, скульптуре, графике? Зинаида Серебрякова, Наталия Гончарова, Вера Мухина — неужели за 300 лет никого больше не было? Как журналистка, решила провести эксперимент. Пошла в одну из крупных библиотек в центре Петербурга, взяла с полки справочники и энциклопедии по истории искусства. У меня на столе оказалось около десятка толстых и авторитетных книг. В каждой на 50 мужчин упомянуто всего от одной до трех женщин, причем из издания в издание их имена повторяются, будто под копирку.

Тогда я взяла самый большой на сегодняшний день биографический словарь русских художников и выписала всех женщин. Получилась такая статистика: из 2800 занимавшихся искусством в 1700–1900-х годах — 148 женщин. Это 5 %. Из них знакомых мне имен едва ли десяток. Это было грустно осознавать. Пусть эти художницы не считаются великими, их работы не включают в собрания шедевров и хранят в музейных запасниках, но я уверена, что каждая из 148 женщин (упомянутых в сборнике, а сколько их туда не попало?) достойна быть в нашей памяти. Они сделали все для того, чтобы сегодня я и еще миллионы других женщин, девушек и девочек могли заниматься искусством.

Когда я стала рисовать, передо мной встал вопрос о том, как сочетать творчество с семейной жизнью, роль художницы — с ролями мамы и жены. Недоставало примеров поведения в ситуациях, с которыми сталкивается каждая женщина, имеющая маленького ребенка. В книгах о художниках-мужчинах таких ситуаций не было совсем: либо речь шла исключительно о романтических отношениях, либо семья, жена, дети находились где-то далеко и появлялись лишь в удобный для главного героя момент. Он был лишен бытовых проблем и практически никогда не сталкивался со своими детьми (если они у него вообще были). Илья Репин — многодетный отец, но в автобиографии пишет исключительно о своей учебе и творчестве. Его жена Вера была художницей и родила ему четверых детей. Угадайте, много ли ей пришлось заниматься живописью после замужества.

В течение многих веков (за исключением разве что последних ста лет, да и то не во всех странах) женщины приобщались к живописи скорее вопреки окружающим обстоятельствам. Чаще всего это удавалось тем, чьи отцы или другие родственники были причастны к искусству. Тогда обучение происходило напрямую, и те, у кого потом хватало желания, упорства и кому сопутствовала удача, продолжали работать. Многие женщины приостанавливали или прекращали карьеру после замужества. С одним или несколькими детьми на руках (даже при наличии кормилицы, няни и помощниц) становится уже не до других занятий, по крайней мере на несколько лет. Ведение дома, хозяйства, управление штатом прислуги и наблюдение за обучением детей лежали на женских плечах и отнимали много сил и времени.

К тому же, конечно, все это касается лишь очень узкой прослойки аристократии, где в принципе задумывались о том, чтобы девочки учились и чем-то занимались. Где было достаточно свободных средств на то, чтобы нанять учителей, купить книги, материалы, а тем более отправить дочь учиться в признанные художественные центры — Рим, Дрезден, Париж. Поэтому девочке, чтобы в будущем, возможно, стать художницей и чего-то добиться, нужно было буквально с разбегу попасть в игольное ушко!

В Российской империи ситуация имела свою специфику: светского искусства как такового не существовало практически до Петровской эпохи. Безымянные художницы трудились в монастырях, вышивая иконы и платы, украшая миниатюрами церковные рукописи, — их мастерство не предполагало притязаний на личный успех. В деревнях существовали народные промыслы, умельцы делали игрушки, расписывали посуду, ткали одежду, занимались вышивкой и нанизывали украшения — во всем этом женщины тоже принимали участие, но и тут авторство не признавалось ценностью, а вещи ручной работы не считались произведениями искусства.

Почти сто лет потребовалось стране после реформ Петра, чтобы прижились идеи европейского светского искусства и выросло первое поколение русских авторов, для которых создание картин, скульптур, гравюр, рисунков по новым канонам не было чуждым. Сто лет формировались новые институты, переводились и печатались западные книги, создавались первые музеи и картинные галереи, приглашались заграничные мастера, получавшие императорские заказы, а талантливые юноши отправлялись учиться за границу — все это для того, чтобы к концу XVIII века продемонстрировать всему миру произведения, созданные в России.

И лишь тогда понемногу, робко, сперва единицами, потом десятками, а к концу XIX века, когда в Императорскую Академию художеств официально стали принимать женщин, уже тысячами хлынули они в сферу искусства. Тут и случился взрыв амазонок авангарда, потрясший весь мир силой женского творчества. Эти имена на слуху не только у нас, но и во всем мире: Наталия Гончарова, Ольга Розанова, Варвара Степанова и другие мастерицы перевернули представление о том, что женщины не способны творить. Именно из-за особенностей социальной системы и устройства образования я рассказываю о тех, кто родился и успел поучиться до революции, — потому что затем сама страна и ситуация как с образованием, так и с женским вопросом изменились кардинально.

Если читать не книги, написанные сегодня, а переписку, дневники, воспоминания тех, кто жил в XIX — начале XX столетия, встречаешь множество женщин, занимавшихся живописью и рисованием. Это матери, сестры, возлюбленные, жены, дочери, соученицы и знакомые известных нам художников (и не только). Они жили рядом с ними, учились чему и как могли, работали, принимали участие в выставках. Но затем их имена и картины, их дела и влияние оказались словно вырезаны из этой ткани совместной действительности как неважные, не имеющие значения. Частично это было сделано в советскую эпоху, когда ценность художника определялась происхождением, политическими взглядами и соответствием эстетическим канонам соцреализма. Многие имена исчезли автоматически вместе с эмиграцией — из-за неактуальности поднимаемых тем или, например, из-за работы на императорскую семью. Не упоминались в исследованиях и художницы, которые были репрессированы. Таким образом, пропали почти все…

Все это говорит о степени разорванности, разрозненности информации. Мы видим не непрерывную ткань истории, а ее обрывки, причудливо сложенные в узор стараниями каких-то рассказчиков из прошлого. Причем один интерпретатор демонстрирует нам одно лоскутное одеяло, другой — совершенно иное.

Сегодня многие художницы начали возвращаться. В основном те, что связаны с авангардом, как наиболее ярким и значительным явлением. Но не только. С каждым годом мы узнаем все больше новых и интересных авторов, однако все еще идем по верхам. А главное, для того чтобы женские имена полноценно встроились в культурное поле, недостаточно одной книжки или одной выставки. Вырванные из родной почвы фигуры не могут так быстро прижиться обратно, нужно позволить им вновь врасти в контекст истории культуры — а это масштабная работа.

Больше всего вреда наносит, мне кажется, концепция величия. Все эти списки из 100, 50, 10 самых-самых великих художников или картин — абсолютный мираж, глянцевая картинка из модного журнала, идеал, до которого никогда не достать просто потому, что ты человек из плоти и крови, а не подправленная фотошопом двумерная модель. Не каждый художник должен быть великим и может им быть. Мы же не требуем от каждого водителя, садовника или повара величия и кардинальных преобразований? Он может просто хорошо и честно работать, получать удовольствие от жизни. Но искусство — это нечто большее. И от художника мы требуем чего-то наивысшего. Однако, если присмотреться, фигуры титанов вроде Леонардо да Винчи, Ван Гога, Ильи Репина или Павла Филонова были окружены десятками, сотнями, тысячами других художников. Они не существовали в одиночестве. Более того, их свершения и стали возможны благодаря культурному слою опыта, ошибок, поступков, находок, накопленных поколениями этих «невеликих» мастеров.

И для меня в историях художниц важен не факт величия, а факт присутствия. После того как их имена много лет даже не упоминались, важно просто вернуть их, увидеть лица, узнать судьбы, поинтересоваться наследием. Я хочу рассказать о многих женщинах. Некоторые были по-настоящему великими. Кто-то создал значительные вещи. Кто-то просто хорошо делал свою работу. Кто-то попробовал получить образование, выразить себя — и сошел с дистанции, такое тоже бывает.

Мне скажут: раз забыты — значит неинтересны. Однако история не раз доказывала нам, что это не так. Многие известные сегодня личности были открыты заново, например Ян Вермеер или Эль Греко. И мне очень хочется узнать этот населенный художницами огромный материк, скрытый за туманом неизвестности и малозначительности. Показать их во всем многообразии. Это не просто тени. Эти женщины были точно такими же, как мы с вами, жили ровно ту же жизнь — за исключением доставки продуктов, гаджетов и интернета (спасибо прогрессу!). Понять и увидеть их — значит в том числе понять и увидеть себя. Я не хочу забвения ни для кого. Память — это культура, уважение, принятие. И если мы не помним о женщинах, что были в прошлом, так же забудут и нас. Хочется изменить это. Женщины в искусстве были и есть. И этот факт имеет значение. Поэтому я занимаюсь исследованием историй художниц, родившихся до революции на территории Российской империи. Из этого материала родились и выросли мои лекции, выставки, экскурсии, потом — карта Петербурга с адресами, где они жили и учились, а теперь и книга, где вы можете прочитать истории некоторых из них. Это не искусствоведческое исследование, а сборник рассказов-биографий, которые очень помогли бы мне самой лет десять назад. Я хотела бы тогда знать об этих художницах, но в широком доступе информации не было. Я собирала ее по кусочкам — по старым и новым книгам, статьям, диссертациям и исследованиям, соединяла вместе, чтобы получить целостную картинку. Конечно, 15 глав книги представляют лишь малую часть женских имен в русском искусстве. Сегодня в моем списке уже более 700 художниц, учившихся до революции, и я уверена, что он далеко не полон. Хочу надеяться, что когда-то смогу рассказать обо всех.

Выбор героинь для книги продиктован тем, что мне хотелось показать судьбы из разных эпох. Имена одних более известны широкому кругу читателей, другие почти забыты. Художницы занимались разными видами искусства, происходили из разных семей и выбирали разные стратегии в жизни и творчестве. Но все они вдохновляют меня на то, чтобы продолжать идти по своему пути. Надеюсь, вдохновят и вас.

Золотая медалистка:

Софья Сухово-Кобылина (1825–1867)

Софья Сухово-Кобылина. «Автопортрет». 1847

Картон, масло. Государственная Третьяковская галерея

Сказать, что Софья Васильевна волновалась, — значит ничего не сказать. Она чувствовала, что близка к обмороку, хотя никогда не считала себя кисейной барышней и обычно стойко встречала все трудности на своем пути. Да и велика ли трудность — пройти по залу и получить золотую медаль! Но при одной мысли об этом Софью опять начала бить крупная дрожь.

— Милая, да что с тобой? Тебе дурно? — ласково спросила ее сестра.

— Ах, Душенька, я, право, не знаю, что со мной делается… Никогда я так не волновалась.

Евдокия обняла сестру.

— Не слишком ли нарядный у меня туалет? — Софья нерешительно расправила кружева на белом платье.

— Ну что ты! Ты выглядишь прелестно. И потом, если бы ты пришла в простом туалете, то выказала бы непочтительность к присутствующим. Представь, сколько важных людей сегодня соберутся, чтобы посмотреть на тебя!

Софья вновь ощутила приступ дурноты.

— Я присяду ненадолго. Попроси воды, пожалуйста.

— Дорогая, отдохни, и я прикажу подавать экипаж.

Евдокия — Душенька, как все звали ее в семье, — хлопотала вокруг сестры, принесла ей холодное питье и натерла виски уксусом. Вместе с горничной поправила прическу и проследила, чтобы сестра не забыла шаль. Она гордилась Софьей — ведь сегодня был торжественный день, которого та так долго ждала. Сперва Софья в 1849 году получила от Академии серебряную медаль второго достоинства; в 1851-м — серебряную же медаль первого достоинства; в 1853 году — золотую медаль второй степени. Но тогда она даже не присутствовала на церемониях, поскольку была в Москве. Зато теперь — как не участвовать лично!

Пока карета ехала к зданию Императорской Академии художеств, Софья успокоилась. У нее была цель. Пусть нескромная и честолюбивая, но, в конце концов, не сама же Софья выбирала, кому дать золотую медаль? Раз судьба определила ей стать первой женщиной, получившей такие почести на поприще отечественного искусства, Софье необходимо — нет, она просто обязана! — запечатлеть этот миг для потомков. Значит, волноваться сейчас нельзя. Времени будет очень мало, а она должна запомнить все происходящее, сохранить в памяти отпечаток этого мгновения, словно на стеклянной пластинке дагеротипа.

Экипаж подъехал к главному подъезду Академии. Девушка вышла и оглянулась на серую гладь Невы под низким осенним небом, кивнула древним сфинксам — они наверняка и не такое видели за свою тысячелетнюю жизнь — и твердым шагом вошла в двери. Взбежала по главной лестнице к конференц-залу. Он был полон народу, на хорах также толпилась публика. Софья, запрокинув голову, успела разглядеть на плафоне мчащуюся по облакам колесницу Аполлона, а под ним муз, Гермеса и Славу с трубой в руках. В этот момент и впрямь грянули трубы, заиграли «Боже, царя храни!». Седовласый вице-президент Академии Федор Петрович Толстой объявил программу заседания, встал конференц-секретарь, и церемония началась.

10 (22) октября 1854 года состоялось торжественное награждение тех, кто окончил учебное заведение. Золотые медали первого достоинства были выданы пятерым художникам, в их числе — одной девице. Софья Сухово-Кобылина не являлась студенткой Академии, но получила большую золотую медаль за пейзажную живопись. И стала первой женщиной, удостоенной этой высокой награды. Позже художница написала картину, изобразив, как вице-президент вручает ей медаль, а зал полон публики, — своего рода «фото для соцсетей», какое мы бы сделали сегодня, чтобы зафиксировать важное событие. А Софья, несомненно, понимала его значимость. Ведь прошло едва ли не сто лет со дня официального основания Академии (в 1757 году она была создана Елизаветой Петровной, а в 1764-м получила официальный устав от Екатерины II), и вот — первая золотая медаль у женщины! Кстати, за вручением этой награды наблюдала другая будущая художница, Екатерина Толстая, дочь вице-президента Академии[1]. Получение золотой медали означало право участия в дальнейших конкурсах по программе и при успехе — возможность продолжить учебу за границей на государственные деньги (пенсионерство), а также претендовать на профессорскую должность. В дальнейшем Софье предлагали отправиться в пенсионерскую поездку, но она отказалась от казенных средств и поехала в Рим учиться за свой счет. Ну а место профессора в Академии ей вряд ли предложили бы в любом случае: в середине XIX столетия академики так широко еще не мыслили.

Почему же путь к формальному признанию того, что женщина способна создавать достойные живописные работы, занял целый век? Не стоит забывать, что начиная с петровских времен российское общество только привыкало к тому, что женщины в принципе хотят и могут получить образование. Лишь на рубеже XVIII–XIX веков стала складываться система женского среднего образования; начало ей положил основанный императрицей Екатериной II Смольный институт благородных девиц. В программу государственных заведений и домашнего обучения, а затем частных женских гимназий непременно входили рисование и различные виды рукоделия, но это не было чем-то серьезным и не предполагало дальнейшей профессиональной деятельности. Должны были измениться общество и требования времени, чтобы в массовом сознании укоренилась мысль: женщина может становиться профессионалом и работать по своему желанию или по необходимости.

По сути, окончивший Академию художник являлся чиновником и состоял на службе у государства, только служба была более свободной, чем у других. И для многих это был отличный способ сделать карьеру — даже человек из низов, став художником, мог достигнуть изрядных высот. Система появилась еще в середине XVIII века, когда возникла идея организовать «Академию трех знатнейших художеств». В учащиеся набирали детей восьми — девяти лет — сперва они попадали в Воспитательное училище при Академии, позже переходили в высшее учебное заведение и получали полное образование в alma mater. Причем это были не выходцы из дворянского сословия, а дети солдат, мещан, купцов, иногда даже крепостные. Для дворян карьера художника не была престижной, они стремились стать военными или государственными служащими, дипломатами, но уж никак не художниками, чей статус тогда был ближе к мастеровым (и восприятие менялось медленно).

Окончивший Академию студент, получив звание классного художника (к примеру, первого класса), официально становился коллежским секретарем (по Табели о рангах — девятый класс, соответствующий военному званию штабс-капитана). Тем, кто получал большую серебряную медаль, присуждали низший чин — 14-го класса (система варьировалась с изменениями академического устава). Звание художника предполагало также освобождение от уплаты налогов. По сравнению со многими подданными Российской империи художники были вольными птицами. Они могли работать самостоятельно, искать заказы. А можно было получать новые звания, продвигаясь по службе. Профессора получали не только звание и оклад, но также казенную квартиру с дровами и освещением, а после окончания службы — пожизненную пенсию.

В первые полвека существования Академии художеств ни о каких студентках и речи не было. Хотя женщины, работавшие как художницы, изредка появлялись. Еще при Петре художница Доротея Мария Гзелль, приехавшая с мужем Георгом Гзеллем, состояла на службе при Академии наук и официально получала жалованье. Потом заказы от императрицы Екатерины II и двора принимала скульпторша Мари-Анна Колло — за свое искусство она была избрана академиком еще до того, как в 1767 году изваяла голову для статуи Петра I (автор памятника Этьен Фальконе так и не смог добиться портретного сходства). Сразу две дочери французского скульптора Николя-Франсуа Жилле, 20 лет служившего в Академии, в 1774 году были приняты в назначенные[2]: Елизавета — по портретной живописи, София — по живописи «фруктов и цветов». В 1800 году художницу Элизабет Виже-Лебрен приняли в почетные вольные общники[3] Академии. Однако все это были скорее исключения из правил.

В начале XIX века Академию реорганизовали — Воспитательное училище упразднили, поменяли программу. С этого же времени в списках получивших звания и серебряные медали начинают мелькать женские имена. Часто это жены или дочери художников либо те, кто мог себе позволить несколько лет брать частные уроки живописи у профессоров самой Академии или у мастеров за границей. Кстати, были и те, кто брал уроки, но не подавал свои работы на академические выставки, не претендуя на официальное признание.

Художницы были, и медали (серебряные и малые золотые) им присуждали, но все они, как и сама Софья, не учились в прекрасном здании на Университетской набережной, а занимались индивидуально у профессоров из Академии или получали образование в других местах и странах. Затем подавали свои картины на участие в академических выставках. И в итоге могли получить поощрение в виде медалей и даже (если сдавали экзамены) звание неклассного художника. «Неклассный» — не оценка творчества, а показатель того, что художник не имеет класса или чина и не может продвигаться по службе. Женщины на службу не принимались и, следовательно, иметь чин не могли (кроме номинального использования чина мужа — отсюда в литературе того периода встречаются генеральши, титулярные советницы и пр.). Единственным исключением были чины придворных дам, состоявших на официальной службе при императорском дворе (фрейлин и т. д.), однако они не включались в Табель о рангах и не сопоставлялись с мужскими чинами.

Вплоть до середины XIX века в официальных отчетах Академии художеств женские имена встречаются раз в несколько лет, то чаще, то реже. Например, в 1807 году дочь медальера Карла Леберехта Екатерина Лембке получила звание назначенной по миниатюрной портретной живописи.

В 1842 году в открытой Обществом поощрения художников Рисовальной школе при Академии появился специальный женский класс. Он стал вспомогательной ступенью, благодаря которой многие женщины смогли готовиться к академическим экзаменам — занятия там были доступнее частных уроков, а преподавали те же профессора, что вели классы в самой Академии.

В 1850-х художниц стало ощутимо больше: например, в отчете за 1854–1855 годы названо сразу девять получивших различного достоинства медали и звания. Поэтому вручение большой золотой академической медали, безусловно, было ярким событием. «Это крупный успех, подлинный и, без сомнения, огромный шаг, сделанный ею в настоящей карьере, — отмечал брат Софьи Александр Сухово-Кобылин (старший сын в семье и известный драматург), — в ее жизни это эпоха, которая сто́ит всякой другой и которая придает ее существованию прекрасную значительность; — вы видите, я смотрю на дело не с точки зрения честолюбия или тщеславия, а с точки зрения, рассматривающей по существу и нравственной. Я счастлив этим событием… Зная наслаждения всякого рода, я прихожу к убеждению, что лучшими из них являются те, которые доставляют нам наука и искусство, — они дают нам возможность говорить: „Omnia mea mecum porto“[4]. Это имеет огромное значение в жизни»[5].

Как тогда было принято, Софья обучалась дома, причем в их семье дочерей учили так же, как и сына. Сухово-Кобылины, богатые московские помещики (отец — полковник артиллерии, участник Отечественной войны 1812 года), могли себе позволить и домашний театр содержать, и дать детям прекрасное образование в объеме гимназии. Науки им преподавали лучшие профессора Московского университета — Н. И. Надеждин, М. П. Погодин и др. Дети писали стихи, разыгрывали пьесы собственного сочинения. В гостиной дома на Страстном бульваре мать принимала известных гостей, от историков до литераторов. На лето выезжали в Выксу Нижегородской губернии — там находилось имение матери Марии Ивановны, урожденной Шепелевой. Потом Александр поступил в университет и окончил его, поехал продолжать образование в Германию. Девушек же ждали иные судьбы. «Я всегда боялся, признаюсь тебе в этом откровенно, чтобы вы, выйдя замуж, не стали слишком светскими или просто светскими женщинами и чтобы вы не увеличили собою, к моему огорчению, число всех этих болтушек, в которых в сущности нет ничего дурного, но и ничего хорошего», — писал Александр своей самой близкой по духу сестре Евдокии[6].

Все три сестры оправдали надежды брата — хотя и по-разному. Елизавета Салиас де Турнемир, несмотря на неудачный брак, реализовала себя в писательстве (под псевдонимом Евгения Тур), занималась общественной деятельностью, держала салон. Евдокия, Душенька, в замужестве Петрово-Соловово, — благотворительница, счастливая жена и мать, а в юности — любовь поэта и революционера Николая Огарёва (именно Евдокии посвящена его «Книга любви», о чем она не подозревала). Софья же рано проявила склонность к изобразительному искусству и уже в 17 лет, будучи с матерью в Париже, стала обучаться живописи.

Всех трех сестер вместе можно увидеть на портрете, написанном Пименом Орловым в 1847 году в Италии. На портрете Елизавета сидит слева, Евдокия стоит справа, а Софья изображена в центре, причем с атрибутами художницы — в руках у нее папка с рисунками и карандаш. Несомненно, пребывание семьи в Италии Софья использовала для обучения, ведь именно здесь была Мекка русских художников: памятники античного искусства, прекрасные пейзажи, модели, готовые позировать, мягкий климат — все благоприятствовало занятиям живописью и скульптурой. В то время в Италии работал художник Егор Мейер, пенсионер Академии художеств. Скорее всего, тогда молодой человек и познакомился с семьей Сухово-Кобылиных, сделавшись наставником Софьи. Следующие несколько лет он проводил с ними много времени — как тогда было принято, учителя жили в семье, получая, кроме жалованья, комнату и стол.

Пимен Орлов. «Портрет сестер графини Елизаветы Васильевны Салиас де Турнемир, Софьи Васильевны Сухово-Кобылиной и Евдокии Васильевны Сухово-Кобылиной». 1847

Холст, масло. Третьяковская галерея

Лето в Выксе всегда проходило для Софьи в зарисовках. Дом понемногу ветшал, заводы и земли не приносили особого дохода, но былое великолепие ощущалось. Сегодня в Государственном литературном музее в Москве хранится альбом Евдокии, где остались рисунки, сделанные Софьей в разные годы, — сестра заботливо сберегла их. Вперемешку идут виды Крыма, Италии, Мурома. Рисунки сделаны карандашом, иногда подкрашены белилами, есть и акварельные этюды, и работы маслом на холсте, вложенные в альбом. Миниатюрные по размеру, эти работы совсем не формальные и не выдуманные — художница много внимания уделяет деталям и пишет не фантастические пейзажи, а конкретные виды, часто превращая их в жанровые сценки. Водопады, горы, бухты, деревья, долины — как южные, так и северные ландшафты, перенесенные на бумагу, полны поэзии. По дороге идут путники, в домике на склоне холма горит свет, а в римском парке качается на качелях и веселится народ. Пейзажи средней полосы вдохновляли ее не менее, чем южные красоты. Картина «Сосновый бор в окрестностях Мурома» была в числе тех, за которые Софье присудили большую золотую медаль.

23 августа 1851 года Е. Е. Мейер пишет секретарю Академии художеств В. И. Григоровичу о Софье: «Я от души жалею, что она не имеет чести быть лично с Вами знакома; тогда и Вы бы сами убедились, что подобную девицу следует поощрить. Она богата, знатна и бросила все для живописи… Любовь ее к искусству неимоверна, и ей я единственно обязан, что как художник имею еще будущность, которая раскрылась передо мною со всеми надеждами на успехи и удачу… Нельзя не помочь моему благому намерению и не поощрить девушку, которая трудится не ради славы, а из любви к прекрасному и деньги которой уходят все на помощь художникам и на собственные успехи»[7]. Будущность, о которой говорит Мейер, — это содержание, которое он получает от семьи Сухово-Кобылиных. Целый год (1852–1853) Мейер с Софьей и семьей ее сестры Елизаветы де Турнемир провел в Крыму. Елизавета писала там роман «Три поры жизни», который посвятила сестре, отметив, что именно ее трудолюбие и упорство в достижении целей вдохновляли ее. Софья совершенствовалась в пейзажной живописи, а Мейер создал на юге работы, за которые потом получил звание академика (а значит, новый чин, возможность заработка и т. д.).

Софья Сухово-Кобылина «Софья Васильевна Сухово-Кобылина, получающая на акте в Академии художеств первую золотую медаль за Пейзаж с натуры». 1854

Холст, масло. Третьяковская галерея

Кстати, именно Софья помогла окончанию уголовного дела против брата Александра (знаменитое и скандальное убийство его любовницы француженки Луизы Симон-Деманш, оставшееся нераскрытым и до сих пор будоражащее исследователей[8]). В 1856 году Софья при встрече рассказала великой княгине Марии Николаевне о брате, та возмутилась происходящим и взялась передать письмо императрице; в итоге уголовное дело было закрыто спустя несколько лет за недостатком улик. Мария Николаевна была тогда президентом Академии художеств и сделала много полезного для реорганизации учебного процесса.

С осени 1856 года Софья Сухово-Кобылина фактически перебралась на жительство в Италию — не столько ради искусства, сколько из-за здоровья: у нее была чахотка, бич XIX столетия. В Риме всегда находилось большое русское общество, внутри которого поддерживались тесные связи. Софья посещала русскую церковь при посольстве. Художница продолжала много писать: Тибр, виды с римским акведуком, остров Капри, Сабинские горы и т. д. А ее студия в Риме на улице Маргутта стала в том числе салоном для образованной публики. Художник Михаил Скотти в письмах упоминает, что Сухово-Кобылина много работает и что по вечерам у нее собираются художники, чтобы порисовать натуру в костюме[9]. Сохранилась фотография 1862 года, запечатлевшая Софью Васильевну в ее комнате в Риме: письменный стол, множество комнатных растений, стены завешаны картинами, несколько кресел вокруг небольшого столика, сквозь большие окна падает яркий свет. Однако на небольшом снимке не видно лица художницы, словно оно засвечено, — только темное платье и светлое пятно в обрамлении темной прически.

Софья Сухово-Кобылина. 1850–1854

Ателье М. Абади. Государственный литературный музей

К сожалению, климат не помог спасти больную. В 1867 году, приехав в Россию из-за внезапной болезни отца, она скоропостижно умерла. Писательница Екатерина Новосильцева, близкая подруга семьи, написала о Софье в некрологе: «В свободные от труда часы она принимала всех наших художников; ее гостиная сделалась центром соединения их обширной русской семьи, и горько отзовется между ними весть о ее кончине. На них лежит обязанность ознакомить публику с жизнью артистки за границей. Но не одну артистку любили они в ней. Они в ней любили женщину, одаренную самым тонким, самым блестящим умом, горячим сердцем и благородною душой. Они знают, как было искренно пожатие ее руки, как неизменно ее слово»[10]. В 1868 году в Академии художеств родные устроили посмертную выставку ее работ — 170 картин и этюдов, большинство было продано.

Софья Сухово-Кобылина. «Итальянский пейзаж». 1849

Картон, масло. Третьяковская галерея

Медаль Софьи — знак символический, однако очень важный и увиденный многими. После триумфа Сухово-Кобылиной женщины не сделались сразу полноправными студентками Академии. Процесс изменения отношения общества к женскому образованию шел постепенно. В 1860-х женщины уже смогли получить право, сдав экзамены, преподавать в средних учебных заведениях. Платили за это немного, но именно возможность учить других рисованию оказалась для многих художниц делом жизни. Полноправными же студентками Академии женщины смогли стать лишь в конце XIX века.

Литература

Академия художеств: История повседневности в воспоминаниях и изображениях современников. XIX — начало XX в. — СПб.: Историческая иллюстрация, 2013.

Александр Сухово-Кобылин: Материалы из собрания Государственного литературного музея. — М., 2021.

Кондаков С. Н. Юбилейный справочник Императорской Академии художеств (1764–1914). — СПб., 1914–1915.

Торжественные публичные собрания и отчеты Императорской Академии художеств (1817–1859). — СПб.: БАН, 2015.

Сказочная царевна:

Елена Поленова (1850–1898)

Е. Д. Поленова

Фото 1866 года. Государственная Третьяковская галерея

— Лиля, ждем тебя на чай!

Елизавета Григорьевна собирала домочадцев на веранде. Наконец теплые летние дни позволили сколько угодно сидеть на воздухе. В Абрамцеве наступила самая привольная пора. Впрочем, его владельцы и многочисленные гости любили усадьбу в любую погоду, проводя здесь время с Пасхи до осенней распутицы.

— Сейчас, отнесу только вещи в музей и приду!

Елена (семья и друзья называли ее Лилей) несла в кабинет Саввы Ивановича Мамонтова юбку-панёву, плетеный пояс и расписной бурачок[11], приобретения с последней прогулки в соседний монастырь.

С недавних пор коллекция предметов народного искусства, которую они собирали вместе с Елизаветой Григорьевной, женой Мамонтова, разрослась так, что ей уже не хватало места. И Савва Иванович уступил для экспозиции собственный кабинет. На стене красовались прялки, вальки, дуги и резные наличники, пряничные доски и игрушки, вышитые полотенца и кушаки, солонки и короба с тиснеными узорами. Богатство орнаментов, таких вроде бы простых и даже примитивных, благородство красок, сделанных из натуральных компонентов, разнообразие древних мотивов — солнце, растения, птицы, животные — захватило весь их художественный кружок. Семья Мамонтовых и друзья-художники увлеклись охотой на подобные вещи и радостно привозили в усадьбу предметы с еще не виданными вариантами украшений. Но главными собирательницами стали Елизавета Григорьевна и Елена. Художница зарисовывала мотивы акварелью в рабочий альбом, который превратился в ее лабораторию. Перелистывая страницы, сравнивая и соединяя между собой отдельные элементы резьбы и росписи, Елена чувствовала невероятный прилив вдохновения и сил для будущей работы. Сколько же можно тут сделать!

Семеныч (Илья Семенович Остроухов), соратник Елены по этюдам, даже обижался на нее за то, что она столько времени уделяет этой, по его мнению, ерунде и не занимается живописью. Но как же все успеть? Кроме работы в музее, Лиля вместе с Елизаветой Григорьевной помогала Виктору Васнецову с костюмами к опере «Снегурочка» для постановки в мамонтовской частной опере. Нужно было одеть целую толпу берендеев для хора и массовки, ну а для главных ролей шились особые костюмы, богато украшенные вышивками. Аполлинарий Васнецов, Константин Коровин и Исаак Левитан, сменяя друг друга, писали декорации. Премьера назначена на осень, надо торопиться.

Именно Васнецов подхватил начинание Елены, предложившей расписывать мебель. Первый купленный обычный кухонный стол-шкафчик они расписали вместе — букетами цветов и стилизованными птицами. После этого окрыленные Елена и Елизавета Григорьевна пришли к Савве Ивановичу уже с идеей продавать мебель, созданную в мастерской по дизайну Лили, — чтобы крестьяне, особенно молодые, получали профессию столяров-кустарей, а произведенные ими вещи приносили доход. Предприниматель идею одобрил, и теперь подруги претворяли план в жизнь.

За столом вокруг самовара уже собрались дети — Дрюша, Вера, Александра. Старшие мальчики с утра уехали с Саввой в Москву по делам. Тут же сидит Тоша, Валентин Серов, почти родной уже — сколько лет он прожил в семье Мамонтовых. Серов с Андреем планировали после чая отправиться на пристань, организованную Владимиром Поленовым, главным капитаном абрамцевской флотилии, — покататься по реке Воре на одной из лодок — и уговаривали сестер идти с ними. Но девочек больше привлекали ягодные заросли. Семеныч собирался на этюды и искал себе спутников — не мог рисовать один, ну что тут поделаешь! Однако Лиля и Елизавета Григорьевна направились в мастерскую приглядывать за изготовлением первой партии шкафчиков.

— Шкапчик получается — чудо! Нижнюю часть я взяла как у полочки из деревни Комякино, ручку — с раскрашенного донца из Подольского уезда, верхнюю загородку сделали как у передка телеги, а колонку такую я увидела в Ярославской губернии, — рассказывала, волнуясь, Лиля. — Ну а дверки можно совершенно по-разному украсить. Можно вазу с розанами нарисовать или звезды с месяцем, можно землянику и цветы изобразить… Расписывать будут под руководством мастера, эскизы уже готовы.

Этот шкап с колонкой действительно повторялся потом в самых разных вариантах и стал первым изделием, которое имело большой успех у публики. И дело не только в моде на русский стиль, захватившей Москву и Петербург, но и в том, что это соединение коллекционирования, поддержки крестьянских ремесел, авторского вкуса, вложенного Еленой как художницей, и купеческой жилки, позволившей наладить сбыт изделий через магазины, дало пример другим активным художникам и собирателям. Вскоре в разных местах Российской империи стало появляться множество других частных коллекций, кустарных мастерских и магазинов с народными вещами.

Елена Поленова (автор проекта). «Шкафчик с колонкой (средний)». Вторая половина 1880-х — начало 1890-х

Липа, столярная работа, токарная работа, резьба (трехгранно-выемчатая, контурная, ногтевидная), морение, раскраска, лак. Фото: Imago / Legion-Media

Хотя Елена всю себя вложила в работу в абрамцевских мастерских, она продолжала реализовываться и как художница. Тут же, гуляя по полям и лесам вокруг усадьбы, находила натуру для картин. Россыпь мелких желтых цветов на залитой солнцем опушке ярко выделяется на фоне глубокой тени. Виртуозно выписанные кувшинки на синей глади пруда, у старых бревен мостков. Качающиеся на фоне бледного северного неба лиловые головки чертополоха. Заросли подсолнухов у подпертой жердями стены крытого соломой сарая. Все эти сюжеты казались бы случайными, если бы не были наполнены любовью. Художница искренне любовалась своими героями — самыми простыми цветами и травами, забытыми и никому вроде бы не нужными уголками природы и жизни. Многие из этих пейзажей написаны акварелью — это трудоемкая техника, которой нужно владеть виртуозно, чтобы изобразить сложные, полные подробностей и переходов цвета картины. Все это работы Елены Поленовой. Ими любовались и ценили Илья Репин и Иван Шишкин, их покупал Павел Третьяков. И хотя у Поленовой есть также работы маслом на исторические или бытовые сюжеты, пейзажи составляют большую часть ее наследия и являются уникальными. Вместе с ней и благодаря ей мы видим красоту и тонкость в простом и повседневном.

Кажется, что испокон веков в учебниках по литературе и истории печатаются репродукции картин Василия Поленова — каждый помнит его «Московский дворик» или «Бабушкин сад» (оба — 1878 года). А вот имя его младшей сестры только входит в историю искусства и занимает там подобающее место.

Есть такие фигуры, чье влияние незаметно и разнообразно. Тут она организует встречу единомышленников, там поддержит чье-то начинание, ободрит добрым словом или поможет столь деликатно, что человек этого даже не поймет. Лишь после станет ясно, кто выступал в роли незримого гения. Таким человеком в сообществе художников в 1870–1890-х годах была Елена Поленова. Случайная гибель оборвала ее жизнь и творчество в самом расцвете.

Елена Поленова. «Кувшинки». 1890-е

Холст на картоне, масло. Государственный мемориальный историко-художественный и природный музей-заповедник B. Д. Поленова

Связанная родственными и дружескими связями с коллегами брата по Московскому училищу живописи, ваяния и зодчества и с кружком Мамонтовых в Абрамцеве, она посеяла в искусстве многие семена, которые проросли и принесли плоды уже в работах других — Ивана Билибина, Николая Рериха, Сергея Малютина, Владимира Конашевича, Дмитрия Митрохина. «Мне бы хотелось не потерять двух способностей — способности помогать, воодушевлять, служить опорой и толчком к работе другим художникам. Это свойство во мне есть положительно. <…> Другая способность — это любить, и верить, и увлекаться своей работой. Больше мне ничего не нужно. Конечно, оценка, поддержка, интерес других людей, особенно тех, мнением которых дорожишь, очень драгоценны, но неизмеримо важнее те силы, которые внутри живут и которые дают питание огню, горящему в душе. Лишь бы он не потухал…»[12]

Многие считают Поленову чуть ли не коренной москвичкой, поскольку вторую половину жизни она провела в Москве, уехав туда вслед за братом. Но годы учебы и становления художницы проходили в Петербурге, а корни Поленовых и вовсе тянутся вглубь России, где в имениях бабушек семья жила летом. Неразрывная связь с искусством и историей, которую все дети Поленовых ощущали с самого детства, шла от родителей. Дед по отцу — писатель, составитель словаря русского языка, управлял Главными архивами в Москве и Петербурге. Отец Дмитрий Васильевич служил, а в свободное время занимался историей и библиографией — к примеру, составил «Библиографическое описание русских летописей».

Мать Мария Алексеевна — из рода Воейковых, внучка известного архитектора Николая Львова. Она училась живописи у академика Константина Молдавского и оставила много семейных портретов. Среди ее работ также встречаются изображения различных народных типов: лавочник, кучер, черкес, казак, няня, сибирячка. Любовно запечатлены детали костюмов, узоры, украшения. Но, как было принято в ту эпоху, художницей себя Мария Алексеевна не считала, оставляя свои работы в кругу семьи, — тем не менее именно она занималась художественным воспитанием детей, нанимала им учителей, и из пяти двое стали профессиональными художниками. Была она и писательницей — ее книга «Лето в Царском Селе. Рассказ для детей» вышла в 1852 году и несколько раз переиздавалась (в том числе с рисунками Василия и Елены). В советской биографии Василия Поленова из серии «ЖЗЛ» эта книга названа примитивной — ведь она о том, как нужно себя вести благонравным детям! Но если вспомнить, что в середине XIX столетия книг специально для детей на русском языке практически не существовало (только переводные или написанные не для самостоятельного чтения), то роль и значение книги Марии Поленовой сразу меняется. Как вспоминал потом Василий, Савва Мамонтов на панихиде по их матери сказал: «Мария Алексеевна высоко держала знамя искусства и передала его своим детям, а через них и мы получили этот луч света, эту чистую струю, возвышающую и облагораживающую жизнь нашу»[13].

Огромное влияние на Елену оказало то, что в детстве семья Поленовых несколько лет прожила в Карелии (отец получил должность в Петрозаводске) — там, в имении Имоченцы Олонецкой губернии девочка и читала, и наблюдала за природой, и училась. Кажется, именно эта удаленность от больших городов помогла Елене сосредоточиться не на внешнем, а на том, что внутри, — в будущем это станет для нее источником силы. Бабушка Вера Николаевна Воейкова рассказывала детям русские сказки, учила истории, рисуя целые таблицы с портретами князей, а иногда увозила в свое имение, уже в тамбовских лесах, в центре России. Любовь к народным сказкам и преданиями у Лили от нее. Знаменитую книгу «Война грибов» со своими иллюстрациями художница создаст, воспроизведя бабушкин рассказ.

Мама сначала сама учила детей рисованию (даже устраивала вместе с бабушкой конкурсы с медалями, как в Академии художеств), а затем пригласила для их обучения студента Павла Чистякова, будущего великого учителя всех русских художников (я не преувеличиваю: список его учеников — содержание энциклопедии по истории русского искусства)[14]. Чистяков учил всех пятерых детей: близнецов Василия и Веру, Константина, Алексея и младшую Елену. Позже, когда Василий станет студентом, ему придется учиться на юриста и на художника одновременно (поступить только в Академию художеств родители ему не разрешали, считая профессию несерьезной). Лиля же начинает посещать уроки в Рисовальной школе Общества поощрения художников. Ее учитель Иван Крамской также приходит к ним домой, чтобы заниматься с Лилей дополнительно.

Несмотря на годы учебы, она потом всю жизнь будет сожалеть о недостатке образования, твердой школы. Или это неуверенность в себе? Ведь занималась Елена много и у лучших педагогов. В 1869–1870 годах она находится в Париже, в школе художника Шарля Шаплена. Потом в Петербурге снова работает в мастерской Чистякова.

Василий упорным трудом добился того, чтобы родители все-таки признали серьезным его намерение стать художником: он окончил и юридический факультет, и Академию и в качестве лучшего студента отправился в пенсионерскую поездку по Европе. Елена же, по сути, не знала, как и куда приложить свои силы. Ей хотелось какой-то реальной деятельности. Параллельно с обучением искусству она в 1875 году получила диплом домашней учительницы — тогда это было одним из немногих возможных профессиональных амплуа для девушки из приличной семьи. Вместе с сестрой Верой они мечтали о преподавательской карьере, хотели устроить школу — идея, распространенная среди представителей тогдашней интеллигенции, которые после отмены крепостного права мечтали пойти «в народ» и изменить его положение к лучшему.

В 1877 году произошла история, кардинально преобразившая жизнь Лили. Она отправилась в Киев, к сестре, которая работала в госпитале (шла Русско-турецкая война), чтобы помогать ей. У сестер возникла новая идея: открыть свою амбулаторию. Для этого они снова принялись учиться — на сей раз медицине. И тут Елена впервые влюбилась: предметом ее чувств стал хирург Алексей Шкляревский. Влюбленные хотели пожениться. Однако сестра вмешалась в их планы. Сохранилась большая часть переписки Поленовых, и по письмам видно, как Вера плетет интриги, настраивая семью против жениха: ведь он не пара Лиле. Поленовы — аристократы, отец получил титул тайного советника, а тут какой-то простой врач! Наверняка у него все это ради приданого и для того, чтобы проникнуть в их семью, считает Вера и убеждает в этом родителей. Семья и друзья семьи уговаривают Елену, что та не сможет жить вдали от привычного круга, что Шкляревский выбрал ее из корыстных соображений и она пожалеет о своем выборе. Возможно, молодой врач был слишком горд и не пожелал доказывать, что достоин дочери тайного советника, а возможно, Елена оказалась слишком зависимой, чтобы поступать наперекор мнению семьи; но, как бы то ни было, свадьба расстроилась. Девушка погрузилась в глубокую депрессию. Никогда больше Поленова не пыталась устроить личную жизнь и выйти замуж. Даже много лет спустя она с затаенной болью писала Елизавете Григорьевне о том, как история со свадьбой разочаровала ее во всех людях, так что теперь она боится доверять даже самым близким…

Художница вернулась в Петербург и вновь принялась учиться в Рисовальной школе, теперь уже в классе керамики и в классе акварели. С керамикой дело пошло так хорошо, что талантливую студентку послали учиться за границу. В Париже Поленова занималась и у французских, и у русских мастеров, изучала разные техники, посещала заводы. По возвращении ее вновь пригласили в родную Рисовальную школу — теперь уже обучать студентов. Для нее это был огромный шаг. В 1881–1882 годах Елена работала преподавателем в созданном ею классе майолики.

Но… вновь вмешалась семья. За несколько лет до этого умер отец. Теперь скоропостижно скончалась Вера, сестра-близнец Василия. Мать осталась одна. Василий Поленов жил в Москве, служил профессором в Училище живописи, ваяния и зодчества. После нескольких неудачных любовных историй он наконец был готов жениться на молодой художнице Наталье Якунчиковой, племяннице друзей и меценатов Мамонтовых. И Елена в 1882 году переезжает в Москву, чтобы быть рядом с ними и помогать пожилой матери. Она боится этого шага, не хочет терять независимость и попасть под влияние брата. Но в итоге оказывается, что это шаг в будущее.

Именно в Москве Поленова становится самостоятельным автором. Ее этюды и картины участвуют в выставках, работы начинают покупать коллекционеры. Она находит подругу и соратницу в лице Елизаветы Мамонтовой. Вместе они ездят в экспедиции по русской глубинке, собирают коллекцию предметов народного искусства и занимаются столярной и ремесленной школами в Абрамцеве. Крестьянские мастера бесплатно обучаются в школе три года — после чего возвращаются домой с новой профессией и набором инструментов, обеспеченные заказами из Абрамцева. Поленова и Мамонтова подхватили в России европейское движение «Движение искусств и ремесел» (Arts and Crafts), вдохновленное творчеством Джона Рёскина и Уильяма Морриса. Елена по мотивам собранных в поездках предметов делает эскизы для резного орнамента мебели, для вышивок, для росписей фарфора и т. д. Фактически она создает русский дизайн, смешивая его с зарождающимся модерном и добавляя авторский стиль. А продолжают их начинания Мария Тенишева в Талашкине, сестры Шнейдер в Народной школе искусств и ремесел, Софья Давыдова и ее школа кружевниц, Мария Якунчикова и Наталья Давыдова с вышивкой и тканями…

Черные контуры, растительные мотивы и стилизованные изображения животных, элементы исторических орнаментов, немного приглушенная и в то же время насыщенная цветовая гамма, прихотливая линия, которая кажется совершенно свободной, но при этом строго подчинена композиции, — все эти детали будут развиты многими художниками в самых разных материалах и жанрах. Резные предметы мебели и другие созданные в мастерской вещи пользуются огромным успехом, экспонируются на выставках, продаются и тиражируются. Работы Елены публикуют за рубежом в английском журнале Artist. Василий Стасов писал ей: «Какой талант!! Какой необыкновенный, какой оригинальный талант, какая необычайная способность к русскому стилю, никем у нас не поощряемому и даже, скорее всего, презираемому и затаптываемому в грязь!! И это все делает кто — женщина, у которой нашлось вдруг и необычайное знание, и необычайная творческая фантазия, и необычайная любовь, даже страсть к нашему национальному складу, формам, краскам… <…> Все это делает женщина!!!!!!»[15]

Дома у Поленовых Елена подхватывает традицию устраивать рисовальные вечера, рисовать моделей в костюмах; она то собирает компанию в поездки по старым русским городам для изучения архитектуры, то организует «керамические встречи». У Поленовых наряду с молодыми студентами представлен весь цвет тогдашнего искусства: Репин, Левитан, Нестеров, Васнецов, Коровин, Серов. В Абрамцеве появляется керамическая мастерская, выросшая затем в целый гончарный завод, и художники увлекаются керамикой. Керамику в обиход также ввела Лиля (помните ее обучение в Париже и Петербурге?), и некоторые, как Врубель, находят в ней совершенно новые возможности для воплощения своего таланта.

Поленову захватывает тема русских народных сказок. Собирать фольклорные тексты она начала еще во время первых поездок с Елизаветой Мамонтовой. Пригодились и слышанные в детстве истории. Елена создает не только тексты и иллюстрации, но и весь облик книги: шрифт, расположение текста на страницах, буквицы, оформление обложки — фактически это книга художника, первый такой целостный опыт создания книги в России. (Тут можно вспомнить «Азбуку» Елизаветы Бём, наполненную как раз историческими мотивами, но она создана позже книг Поленовой.) В 1889 году Елена издает сказку «Война грибов».

Елена Поленова. Иллюстрация к народной сказке «Война грибов». 1889

Бумага, картон, фототипия, акварель. Государственный историко-художественный и литературный музей-заповедник «Абрамцево»

«Я вспомнила „Войну грибов“ в той редакции, как я слышала ее от своей бабушки в очень раннем детстве, редакцию с вариантом об волнушечьем монастыре, которого я потом нигде не встречала. Так как издание предназначалось для детей, то я постаралась перенестись в то далекое время, когда, слушая этот рассказ, я представляла себе в лесу миниатюрные поселки, монастыри и города, выстроенные, так сказать, в грибном масштабе, в которых живут и действуют эти удивительные существа, так как в детском разумении гриб — это существо совсем живое и очень привлекательное…»[16]

К сожалению, качество печати тогда не позволило передать тонкие цветовые оттенки иллюстраций. При жизни художницы была издана всего одна ее книга из созданных 20, да и то так, что Поленова была очень недовольна результатом. Сегодня сказки с ее картинками издаются, но часто воспринимаются как подражание Билибину, в то время как именно он шел вслед за ней…

В 1896 году произошла трагедия: пролетка, в которой ехала Елена, перевернулась на рельсах конки, и она получила травму головы. А спустя год с небольшим она скончалась. В последние годы Поленова отдала много сил большим проектам. Планировала сделать выставку картин на темы русской истории, сама рисовала и многих художников уговорила создать работы для этого. Работала над оформлением столовой в русском стиле в особняке Марии Якунчиковой в Наре, где мебель, росписи, текстиль должны были составлять единое целое (проект доделал потом художник Александр Головин, особняк не сохранился). Уже после смерти Поленовой, в 1900 году, ее работы получили признание на Всемирной выставке в Париже. Великий критик Стасов выпустил ее биографию. Братья финансировали премию в ее честь для обучения молодых художников за границей. В 1902 году Московское товарищество художников устроило посмертную выставку произведений Поленовой.

Елена Поленова. «Сказка. (Зверь)». 1880-е

Холст, масло. Государственный историко-художественный и литературный музей-заповедник «Абрамцево»

Следующая персональная выставка работ Елены Поленовой «Она жила в волшебном мире сказки» состоялась более чем век спустя, в 2011 году, в Третьяковской галерее[17]. В советское же время художница удивительным образом оставалась на обочине. Почему? Непонятно. Она не эмигрировала, как Наталия Гончарова, не была непонятной широким массам авангардисткой, как Ольга Розанова. Напротив, творчество Поленовой (что пейзажное, что иллюстраторское) вписалось бы даже в каноны соцреализма (если не обращать внимания на признаки модерна), а уж ее общественная деятельность по помощи крестьянским мастерам и спасению народного искусства и вовсе образец альтруизма. Но даже усилий потомков Поленова, возглавивших его дом-музей и занимавшихся сохранением наследия семьи, не хватило на то, чтобы имя Елены зазвучало достаточно громко. Оно становится известным только сейчас.

Литература

Борок Н. Елена Поленова // Мир искусства. 1899. № 18–19. — С. 97–120.

Елена Дмитриевна Поленова: 1859–1898. — М., 1902.

Кошелева В. М. Елена Поленова. — М.: Белый город, 2009.

Сахарова Е. В. Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова. Хроника семьи художников. — М.: Искусство, 1964.

Стасов В. В. Елена Дмитриевна Поленова: Биографический очерк // Искусство и художественная промышленность. 1899. № 13. — С. 1–49.

Силуэт:

Елизавета Бём (1843–1914)

Елизавета Бём. 1890

Wikipedia

В Императорском Обществе поощрения художеств на Большой Морской с утра суматоха: целая стайка дам в праздничных платьях порхает, словно рой разноцветных бабочек, приготовляя все к предстоящему празднику. Командуют председательницы Первого дамского художественного кружка: бывшая, Пелагея Куриар, и нынешняя, Александра Сабанеева. В главном зале, где располагается очередная выставка Ивана Айвазовского, на мольбертах поставили работы юбилярши, в глубине — ее портрет. Рядом решили установить столик с креслом. Нужно не забыть про вазы, наверняка будет подарено много букетов. Несмотря на зимний рассеянный свет, сочившийся сквозь стеклянную крышу, решили сразу включить электрическое освещение: стемнеет незаметно, а резкая перемена света будет тяжела для глаз, тем более что сама Елизавета Меркурьевна жаловалась на упавшее зрение. Легкое угощение и напитки. Кажется, все готово.

Зал уже полон публики. Сегодня здесь собрался весь художественный Петербург. Архип Куинджи о чем-то горячо беседует с Ильей Репиным — обсуждают студенческие дела, как обычно. Ректор Академии художеств Владимир Маковский раскланивается с Айвазовским. Граф Иван Толстой, вице-президент Академии, говорит с критиком Владимиром Стасовым и профессором Арсением Мещерским. В свой кружок сбились литераторы: Петр Боборыкин, братья Аполлон и Леонид Майковы, бессменный секретарь Общества поощрения художеств Дмитрий Григорович, писательница Надежда Лухманова. Почти в полном составе явились чествовать героиню члены ее родного кружка акварелистов, собирающегося каждую пятницу: тут и всегда элегантный Александр Бенуа, и Лев Лагорио со своей испанской бородкой, и мастер русского пейзажа Алексей Писемский, и Адольф Шарлемань, автор исторических полотен, а заодно фигур на игральных картах, и многие другие известные художники.

С парадной лестницы доносится шум. Оставив внизу шубу, сияя мягкой улыбкой, в зал входит виновница торжества Елизавета Бём под руку с мужем. Соратницы из Первого дамского художественного кружка встречают ее роскошными цветами и провожают на место, за приготовленный столик. Елизавета Меркурьевна празднует сегодня целых три юбилея: 30 лет окончания художественного образования, 25 лет получения большой поощрительной медали Академии художеств, 20 лет выхода первой ее книги с силуэтами. Но дело даже не в количестве круглых дат. Никакая другая персона в мире искусства не могла бы объединить в одном зале столько разных и при этом искренне восхищающихся ею мастеров кисти. В «чернышей» Елизаветы Бём, а также в ее акварели влюблена вся Россия — от представителей императорской фамилии до крестьян, получающих за пару копеек толстовские книжечки издательства «Посредник», с которым художница уже много лет сотрудничает.

Юбилей начали с того, что зачитали телеграмму от великого князя Владимира Алексеевича, президента Академии художеств. Потом были и другие поздравления — от почитателей таланта художницы, от Первого дамского художественного кружка, от женского взаимно-благотворительного общества, от детского журнала «Игрушечка», от разных рукодельных школ, от детей и т. д. и т. п. Изготовители поздравительных адресов состязались в оригинальности оформления: одни вложили свой адрес в огромную мужицкую рукавицу, другие подали в гигантской деревянной кружке на подносе, третьи положили текст в бювар, вышитый шелком. Подарков, конечно, оказалось множество — в основном картины и графика (Репина, Айвазовского и др.), но были и хлеб-соль на серебряном блюде, и полотенце, вышитое в старом русском стиле. Публику развлекали живыми картинами, поставленными детьми в народных костюмах по работам Елизаветы Бём. Завершился праздник концертом — пением под фортепианную музыку.

Развернутая картина юбилея, от утреннего домашнего поздравления до детального описания разнообразных подарков, преподнесенных и частными лицами, и организациями, была опубликована в нескольких газетах, например в «Новом времени» от 12 января 1896 года. Судя по списку гостей и размаху торжеств, Елизавету Бём не только ценили в профессиональной среде, но и любили, раз она смогла объединить вокруг себя столько людей. Сегодня же ее имя широко известно разве что среди филокартистов — тех, кто увлекается коллекционированием старинных открыток. Вы тоже наверняка видели ее работы, на которых миловидные малыши в русских костюмах изображают сценки из деревенской жизни, иллюстрируя пословицы, — просто, возможно, не знали, кто их автор. Однако на самом деле открытки были лишь одной из сфер деятельности многогранной по дарованиям художницы.

Сохранилась фотография, на которой Елизавета с альбомом и карандашом стоит у двери сарая; у бревенчатой стены напротив сидит группа детей, позируя, а другие ребятишки заглядывают под руку художницы: что же там нарисовано? Многочисленных девочек и мальчиков на своих открытках, иллюстрациях, силуэтах Бём рисовала не придумывая, а по наброскам с натуры. Поэтому они получались такими живыми и эмоциональными. Единственную биографию Бём, выпущенную еще при ее жизни, в 1911 году, ее подруга писательница и художница Софья Лаврентьева так и назвала — «Друг детей». Детство Елизавета провела в деревне в Ярославской губернии и всю жизнь считала лучшим отдыхом поездку за город, хотя бы на дачу.

Елизавета Бём (в девичестве Эндаурова, представительница старинного татарского дворянского рода) — пример какой-то удивительно спокойной судьбы творческой женщины. И если во многих историях я рассказываю о сложных жизненных перипетиях, трудностях, даже трагедиях художниц, то судьба Елизаветы (которой, конечно, тоже пришлось преодолевать трудности, не без этого) в целом предстает гармоничной и спокойной. Любящая семья, детство на природе, в деревне, талант вовремя был замечен и поддержан родными: «Любовь к рисованию у меня была с самых малых лет; я иначе себя не помню, как рисующей на всех кусочках бумаги, которые попадались мне в руки. В письмах к своим подругам петербургским я постоянно вкладывала свои рисуночки куколок и животных; и вот это-то и обратило внимание людей несколько понимающих, что мне следовало серьезно заняться рисованием»[18].

И вот в 14 лет Лиза Эндаурова едет в Петербург, живет у родных (двоюродный дядя по матери Алексей Ильин развивает в это время первое в России специализированное предприятие по печатанию карт — и еще сыграет роль в ее судьбе) и посещает Рисовальную школу при Обществе поощрения художников. Школа арендовала часть здания, принадлежавшего Бирже на Васильевском острове, — сегодня там находится Зоологический музей, а тогда были складские и конторские помещения в Южном пакгаузе (Университетская набережная, д. 1). Класс сразу стал пользоваться популярностью: осенью 1842 года записалось 14 учениц, но за несколько месяцев количество девушек выросло до 40 человек, и пришлось привлечь еще одного преподавателя. Уже спустя четыре года желающих заниматься было 169 (из них только 28 из купеческого сословия, остальные дворянки). Вот как Софья Лаврентьева, младшая соученица Эндауровой, описывает обучение в Рисовальной школе «на Бирже», как ее тогда называли:

«В первом классе после различных геометрических фигур из папье-маше рисовали гипсовые арки, ворота, лестницы и прочее, а также части человеческого тела. По уничтожении оригинального класса вторым стал класс рисовки с гипсовых масок (орнаментов тогда еще не рисовали в женских классах), где преподавала бывшая ученица школы — Хилкова. В третьем классе рисовали с целых бюстов и даже статуй, иногда при вечернем освещении, — там тогда учил Чистяков. Последним, или четвертым, классом был класс натурный, где практиковалась уже масляная живопись. Натура допускалась только „одетая“, и целых фигур не писали, а или поясные, или поколенные. Там учил тогда Бейдеман. Кроме этих „обязательных“ классов был еще по пятницам класс акварельный, где было два преподавателя: для старшего класса — Премацци, а для остальных (младший до акварели не допускался) — Дьяконов…»[19]

Елизавета была в числе лучших учениц: «К выдающимся художницам того времени можно присоединить и Эндаурову, хотя она и мало занималась масляною живописью, больше рисуя с натуры растушкой и акварелью»[20]. Педагоги — Иван Крамской, Павел Чистяков, Луиджи Премацци — отмечали талант девушки. В 1864 году она закончила обучение с серебряной медалью, а позже на академической выставке получила за рисунки животных и большую золотую медаль. Блистала она, кстати, не только работами, но и красотой — в Академии художеств тогда начали давать первые костюмированные балы, и Эндаурова в костюме богини Дианы была так хороша, что ее в числе некоторых других дам изобразил на рисунке в память об этом событии художник А. И. Шарлемань.

Вскоре Елизавета вышла замуж — ее мужем стал тоже творческий человек, Людвиг Бём, скрипач, в будущем преподаватель и профессор Петербургской консерватории, из обрусевших венгров. Он всегда будет поддерживать Елизавету в ее стремлении к работе (между прочим, на дворе еще только 1870-е годы, когда эмансипированные работающие барышни были скорее диковинкой).

По воспоминаниям Лаврентьевой, Бём так говорила о своем предназначении: «Установилось мнение, что с замужеством женщина всегда или большей частью кончает свои занятия искусством, все равно, музыка это, или живопись, или что другое, не находя для этого достаточно времени. Вспоминаю при этом слова нашего великого писателя Л. Н. Толстого, который говорил, что у кого есть призвание действительное, то для этого найдется время, как находишь его для того, чтобы пить и есть. И это совершенная истина; чувствую это по опыту. Любя всей душой свое занятие, я и по выходе замуж и после того, как родила ребенка, все так же, если еще не более, занимаюсь любимым делом»[21]. Тут мне кажется, что Бём немного лукавит: у нее была одна дочь (нетипичная ситуация для XIX века, когда многодетность являлась нормой) и к тому же был поддерживающий творческие искания муж. Немногие могли похвастаться тем же, и большинству действительно приходилось или приостанавливать свою работу, пока дети маленькие, или заканчивать карьеру, или искать постоянную поддержку (какую оказывала, к примеру, мать Зинаиды Серебряковой, после смерти зятя взявшая на себя роль няньки при четверых внуках).

Карьера Елизаветы Бём началась не с акварелей, хотя она и получала за них медали во время обучения, а с элегантных и ныне редко используемых силуэтов. Эта древняя техника существовала и в Китае, и в Древней Греции, а в XVIII веке стала заново популярной во Франции и там же получила сегодняшнее название. «Силуэт» на самом деле фамилия Этьена де Силуэта, политического деятеля середины XVII века. Он был настолько скуп, что карикатуру на него сделали в виде силуэта (дешевого и простого по сравнению с обычным портретом, заказанным у живописца), — с тех пор такие картины и стали называть силуэтами. Из Франции они пришли в Россию и на протяжении всего XIX века оставались очень популярными; ими увлекались и любители, и профессионалы. Техника была разной: силуэты вырезали или рисовали, обязательно используя контрастный фон.

Бём же сделала нечто новое: она свои силуэты стала литографировать! Художница рисовала на каменной плите, затем незакрашенная область вытравливалась кислотой, плита натиралась типографской краской, и иллюстрация отпечатывалась. Получался тираж. Именно в технике литографии работала типография ее дяди Алексея Ильина. И как раз то, что Елизавета придумала превращать свои силуэты в книги, объединяя их по темам, сделало ее искусство популярным и доступным. Художницу вдохновляли детство и деревня — и деревенские дети стали главными героями сперва силуэтов, а потом и открыток. «Из деревенский воспоминаний», «Силуэты из жизни детей», «Пословицы в силуэтах» — каждый год Бём выпускала новый сборник. Техника литографии позволяла прорисовывать и отпечатывать тончайшие детали: кружево трав на лугу, усы кота, растрепавшиеся волоски в косичке девочки, которая нетерпеливо ждет, когда бабушка уже заплетет ей ленту, — это никак не удалось бы сделать с помощью традиционного вырезания силуэтов. Все летние зарисовки, выполненные Елизаветой в деревне с натуры, шли в дело.

Елизавета Бём. [ «Ребятишки хвастаются собранным урожаем».] Лист 3 из альбома «Из деревенских воспоминаний: силуэты Елиз. Бем». Гравюра. 1882

Бумага плотная, литография. Государственный мемориальный и природный заповедник «Музей-усадьба Л. Н. Толстого „Ясная Поляна“»

Параллельно Бём иллюстрировала классиков — большой популярностью пользовались издания «Записок охотника» Ивана Тургенева, «Басен» Ивана Крылова, поэмы Николая Некрасова «Мороз, Красный нос», русских народных сказок с ее силуэтами. Лев Толстой попросил художницу работать с его издательством «Посредник»: оно выпускало дешевые книжечки, доступные даже для самых бедных и распространявшиеся по деревням. Бём с радостью согласилась и делала им оформление. Детские журналы «Игрушечка» и «Малютка», знаменитые «Нива» и «Всемирная иллюстрация» — все хотели заполучить бёмовских «чернышей» для своих публикаций. Репин и Крамской признавались в любви к выразительным силуэтам художницы.

Среди множества книг выделяется одна, созданная Елизаветой в 1880 году и опередившая свое время. Книга силуэтов «Пирог» без слов рассказывает забавную историю о том, как девочка печет пирог, а кот и собака пытаются ей помешать. Перед нами прообраз комикса — истории в картинках, последовательно развивающейся и понятной без слов. Эту книжку с удовольствием рассматривали и дети, и взрослые.

За 20 лет Бём оформила десятки книг, обложек, журнальных статей и столько же выпустила собственных оригинальных изданий. От напряженной работы зрение художницы стало слабеть. В 1890-х годах она окончательно отошла от силуэтов и вернулась к любимой со времен учебы технике акварели. И акварельные работы принесли ей еще большее признание. Дело в том, что именно в то время в Российской империи наконец разрешили использовать «открытые письма» — открытки. Новомодное изобретение, которое еще в 1870-х годах стало популярным в Европе, быстро захватило и Россию. Писали много и часто, не только в другие города, но и по городу. Почтовые отправления служили главным и единственным (телефон был еще новинкой) способом удаленного общения.

Две девочки с серьезными лицами ведут разговор: «Всякая невеста для своего жениха растет» — гласит надпись. Мальчик с растрепанными вихрами в синей косоворотке сидит с ложкой и миской: «И я на том пиру был, мед-брагу пил». Парочка на завалинке — мальчик в крестьянском зипуне, девочка в платке: «Кому до того дело, что я с кумом сидела!» Девочка в нарядно расшитом головном уборе, переднике и сарафане облокотилась на притолоку: «Хлеба-соли откушать, нашу речь послушать». Один раз увидев открытки работы Бём, вы их точно узнаете. Дети в национальных костюмах иллюстрируют народные пословицы и поговорки или исторические события. Художница соединила вместе свои любимые темы — и оказалось, что все это очень востребовано. Она нарисовала более 300 вариантов иллюстраций для открытых писем, выпуская их сериями, ее стиль повторяли сто лет назад, копируют и сегодня, а сами открытки продолжают выпускать и у нас, и за границей. Кстати, издатель в Париже предлагал Бём выкупить все права на ее работы, но она отказалась, ведь иначе открытки перестали бы печататься в России.

Сейчас исследователи филокартии разделяют открытки на репродукции (когда повторяется более раннее изображение) и оригинальные (изображение создано художником специально для воспроизведения на открытых письмах). Бём стала одним из тех авторов, что разрабатывали, как мы бы сказали сейчас, дизайн специально для открыток. Несмотря на уникальность работ и их успех, отношение к открыткам вообще и к ее работам часто скорее снисходительное. Утилитарность почтовых карточек как будто бы выводит их из области высокого искусства. А массовая популярность ставит клеймо «потакания массовому вкусу».

Елизавета Бём. «Кому до того дело, что я с кумом сидела!» Лист из альбома «Всего понемножку». 1909

Бумага, хромолитография. Государственный исторический музей

Если разобраться, упрекнуть в этом художницу невозможно. Ее интерес к народной тематике и фольклору начался с детства, намного раньше, чем пошла массовая мода на русский стиль. Работала Бём очень тщательно; друзья пишут, что в ее квартире были и костюмы, и украшения, и предметы крестьянского быта, которые она изучала[22], детей рисовала по собственным наброскам, дружила и сотрудничала с историками и собирателями народной культуры. Исследователи отмечают, что даже надписи, которые Бём делала на открытках или в книгах, по стилю и времени соответствуют изображаемой эпохе: выбирая более старый полуустав XVI века или более новый шрифт, стилизованный под XVIII век, она делала это сознательно. Общий интерес к русской истории, сказкам, быту возник в 1880-х годах и был связан с поиском своих корней, новых тем и художественного языка (причем во всех странах — например, в Англии тогда же началось движение «Искусства и ремесла»). В это время начали собирать свои этнографические коллекции Мария Тенишева, Елизавета Мамонтова, сестры Александра и Варвара Шнейдер, стали делать иллюстрации Елена Поленова, Иван Билибин, Виктор Васнецов, Николай Рерих, Мария Якунчикова-Вебер и т. д. Современники — как профессионалы (Павел Третьяков покупал для своего собрания оригиналы ее акварелей и силуэтов), так и публика всех сословий — любили и ценили произведения Елизаветы Бём. Однако включать художницу в ранг мастеров искусства, повлиявших на культуру, сегодня почему-то не спешат.

Кстати, подобная, только еще более маргинальная судьба ждала младшую сестру Елизаветы Любовь Эндаурову. Она тоже стала художницей, но писала только цветы и насекомых, причем достигла в этом жанре большого мастерства, что также отмечали современники[23]. И ее работы печатались на открытках. Но сегодня имя Любови практически нигде не упоминается, кроме нескольких статей в специализированных журналах по филокартии. Цветочки, жучки, открытки — да разве это можно назвать искусством?

В последние годы жизни Елизавета объединила свои рисунки в самое амбициозное издание — «Азбуку», над которой начала работать, когда ей было уже 70 лет, и которую адресовала внукам. Каждая буква здесь проиллюстрирована пословицей и различными предметами русской жизни и быта. Бём хотела создать не просто пособие по чтению, а всеобъемлющую русскую народную энциклопедию истории и культуры, где мы видим самые разные вещи, а также стили начертания букв, виды орнаментов, способы украшения буквиц. Издание увидело свет уже после ее смерти, в Париже. В наши дни «Азбуку» несколько раз переиздавали.

Елизавета Бём. Лист из «Азбуки» с буквами «П» и «Р». 1913–1914

Бумага, печать цветная. Полный лист с двумя картинками. Государственный музей-заповедник «Петергоф»

Но это еще не все. Новый этап творчества художницы был связан со стеклом. Ее брат Александр работал инженером-технологом на Мальцовском стекольном заводе[24]. Бывая у него в гостях, Елизавета увлеклась стеклом и создала эскизы для изделий из стекла и хрусталя. Формы для них художница взяла в русской истории — повторяя старинные ковши, братины, кубки и штофы. Росписи же красками и эмалью с фирменными надписями выполнялись по рисункам Бём. Впервые завод стал сотрудничать с художником. Эти работы не выпускались тиражами, оставшись штучными изделиями, но сразу завоевали мировую известность, получив медали на международных выставках в США, Франции, Бельгии. Набор «Зима», словно покрытый инеем и снежинками, или набор для водки «Здорово, стаканчики» зеленого стекла с пляшущими красными чертиками и русскими пословицами выглядят оригинально и сразу запоминаются. Солонку, сделанную по эскизу Бём, подарили президенту Франции на Всемирной Парижской выставке 1900 года.

Елизавета Бём (автор эскиза). Штоф четырехгранный зеленый с изображением чертиков и надписью, из набора для водки. 1897

Стекло зеленое прозрачное, роспись эмалями, позолота, рельеф. Фото: Людмила Пахомова / ТАСС

Кроме того, Елизавета Бём всегда много работала на заказ, расписывая праздничные адреса, меню, веера, программки и т. д. Нередко в таких случаях она брала в соавторы сестру Любовь и подруг сестер Варвару и Александру Шнейдер: одна создавала орнамент, другая рисовала цветы, третья — надписи. Бём, кажется, была настоящим трудоголиком и никогда не сидела без дела — недаром у нее огромное наследие.

«Я все еще не оставляю своих занятий, несмотря на слабость зрения и боль в изработанных руках, тружусь не в силу необходимости, а очень любя свое дело. Благодарю Бога за наслаждение, дарованное мне через призвание. А сколько замечательных людей оно мне доставило, сколько подарило дорогих, дружеских отношений!»[25] — говорила она на склоне лет. Бём умерла в самом начале Первой мировой войны, не увидев крушения той эпохи, к которой она принадлежала и которую всячески старалась улучшить. Кажется, это можно назвать в полной мере счастливой судьбой.

Литература

Аксёнова Г. В. Русская книжная культура на рубеже XIX–XX веков. — М.: Прометей, 2011.

Лаврентьева С. Друг детей — Е. М. Бём: Биографический эскиз. — СПб., 1911.

Мозохина Н. А. Елизавета Бём. Иллюстрированный каталог почтовых открыток. — Киров: Крепостновъ, 2012.

Чапкина-Руга С. А. Русский стиль Елизаветы Бём. — М.: Захаров, 2007.

Чапкина-Руга С. А. Волшебный мир Елизаветы Бём. — М.: СканРус, 2017.

Из грязи к звездам:

Анна Голубкина (1864–1927)

Портрет А. С. Голубкиной в возрасте 18 лет. Начало 1880-х

Фотобумага, картон, фотопечать. Государственный музей-заповедник «Зарайский кремль»

Вы думаете, что глина — это грязь? Бедные люди! Глина — основа всего. Она мягкая, шелковистая, пластичная. Она может стать всем. Она свободна. И для работы с нею нужны только руки. Ты можешь быть бедняком, но накопать глины ничего не стоит — и ты уже творец. Мы так же созданы Творцом из глины. И превратимся потом в нее же…

Когда в детстве мне удавалось поиграть с глиной на огороде, это были мои самые счастливые моменты. Матушка сердилась, ведь работы всегда было много. А я леплю фигурки! Что тут сделаешь. Покричит иногда, порой вздохнет. Я отложу лепку и опять за работу. Нужно сажать или убирать, пропалывать или поливать, а потом ехать на рынок — у огородников дел всегда невпроворот. Только зимой можно было отдохнуть немного, а с весны по осень не разгибались.

Но я не переставала лепить, и рисовать, и читать. Брату вот очень завидовала, ведь его в школу отдали. Он мужчина, ему профессию получать. А я — что́ я… я ему просто помогала немного задания делать, для реального училища. Это было так интересно! Жаль, что тогда, девочкой, поучиться мне так и не удалось. Какие-то обрывки хватала, что успевалось. Зато потом, когда дорвалась, было жалко каждой минуточки, каждой копеечки, чтобы не потратить ее зря. Некогда. Времени у меня мало. Я ж переростком пришла в ваши там академии поступать. Нужно было сразу самую суть ухватить и дальше идти, вперед, туда, куда хочется. Не было возможности рассусоливать, ждать или разные политесы разводить, как другие барышни.

Барышня! Слово-то какое смешное. Точно не про меня. Я — скульптор. У меня глина под ногтями и пальцы в заусенцах. Я ношу мешки по три пуда и ворочаю каменные глыбы. Работаю долотом и резцом. Мне некогда размышлять о нарядах и прическах, а также о том, что́ обо мне подумают другие. Я не знаю, хватит ли у меня денег на то, чтобы завтра поесть, поэтому каждый кусок хлеба для меня и каждая полушка — подарок и возможность сделать следующий шаг. Моей мамаше очень трудно помогать мне, она осталась там, работать на огороде, выращивать капусту, и я не имею права тут, в столицах, впустую по улице гулять.

Да и не люблю я все это. Болтовню, нужные знакомства, фальшивые улыбки, обещания, которые уже через пять минут никто не вспомнит. Неужто самим не противно так жить? Я лучше вернусь в родной Зарайск и буду снова землю вскапывать, чем позволю себе врать ради красного словца или тем более ради денег. Земля всегда прокормит. Земле не соврешь. Жить в избе, топить печь, выращивать овощи, ухаживать за животными, вставать вместе с солнцем, подчиняясь его ритму, — куда более похоже на жизнь художника, чем вы думаете. Ведь ты окружен природой, и тебе не нужно придумывать искусственные источники вдохновения. Оно окружает тебя и питает жизнь. Изгибы ветвей, сочная влажность вспаханной земли, обросший мхом пень в лесу, отблески света в луже и форма облаков — все может стать твоей моделью, если ты это любишь и видишь.

Я не должна была заниматься искусством, все было против этого. И я не могла им не заниматься, ведь оно было моим языком. Мои пальцы любят чувствовать глину, я вижу образ в том, что пока является бесформенной грудой материала. Я точно знаю, чем это станет. И чтобы добиться этого, я прошла через многих учителей, которые пытались сделать меня не тем, кто я есть. Они не смогли изменить меня. Только я сама знаю, кто я и кем я стану. Я, Анна Голубкина.

Анне Голубкиной во многом не повезло. Она родилась женщиной с несгибаемым характером и не признавала компромиссов. Очень долго искала себя, потом искала подходящего учителя, меняя академии как перчатки. Чуть не сошла с ума от какой-то темной любовной истории (просто несчастная любовь или что-то более страшное — вряд ли мы узнаем). Так и не нашла своего человека после этого. Не умела копить деньги, все раздавала другим — родным, нуждающимся, фактически так и проведя жизнь в бедности. Или на самом деле это все — везение? Вряд ли она добилась бы своего, будь она менее непреклонной, вряд ли смогла бы учиться дальше, ездить в командировки за границу, если бы счастливо вышла замуж и появились дети… Вряд ли стала бы тем человеком, каким стала, если бы деньги ее интересовали больше, чем творческие поиски. Это как будто женский русский вариант Винсента Ван Гога — некоторые моменты судеб очень похожи.

Давайте пойдем с самого начала. Представьте себе провинциальный городок Зарайск в Рязанской губернии. Семья староверов занимается фермерским бизнесом, как мы бы сейчас сказали, а тогда говорили — огородничеством: выращивает овощи на продажу. Дед Анны сам выкупил себя из крепостных, и теперь Голубкины считаются мещанами. Анну вырастили дед с матерью, поскольку отец умер очень рано, оставив пятерых детей. Шансы девочки стать художницей и в принципе выехать из провинциального города были равны нулю. Женщины в таких условиях в то время почти никогда не получали образование. Семье приходилось выживать — из всех детей учился в школе только один из братьев Анны. Она росла в атмосфере дома, где все, независимо от возраста, работали, чтобы прокормиться. При этом семья была с твердыми принципами (староверы!): говорить правду, держать слово, жить честно. Став скульптором, Анна этим принципам не изменяла. Ее родные, ее дом всегда были для нее главными. И они, в свою очередь, поддерживали Анну, иначе мечта девушки не смогла бы осуществиться.

Анне всегда хотелось чего-то большего. Она тянулась дальше, за горизонт. Познакомившись с семьей учителя математики Александра Глаголева, приехавшего работать в Зарайск, стала просить у него книги, обсуждать их, задавать вопросы, спорить. Ее интересовало все: от астрономии до толстовской теории непротивления злу насилием. Девочка с детства лепила и рисовала, но вовсе не собиралась заниматься творчеством профессионально. Сначала думала стать учительницей — тогда это был один из немногих возможных путей самореализации для женщин (учительницей сперва пыталась стать и Елена Поленова). Но слишком большие пробелы были у Анны в образовании — самостоятельно подготовиться и сдать экзамены на учительницу у нее не получалось.

Анна Голубкина. «Дед (Поликарп Сидорович Голубкин)». 1887

Гипс тонированный. Государственное бюджетное учреждение культуры Рязанской области «Рязанский государственный областной художественный музей им. И. П. Пожалостина». Фото: Абрам Штеренберг / РИА Новости / Россия сегодня

Одна из ранних больших скульптурных работ Голубкиной, которая к тому же сохранилась, — сделанный в 1887 году бюст деда Поликарпа Сидоровича. Она лепила его по памяти: длинная борода, высокий лоб, породистый нос с горбинкой. Деда она очень любила и уважала. Знавшие его говорили, что он вышел как живой. Между тем тогда Анна не то что еще нигде не училась — она даже не видела настоящих скульптур, только фотографии в иллюстрированных журналах.

Наконец, решившись, девушка в 1889 году отправилась в Москву поступать в училище архитектора Анатолия Гунста с самым скромным желанием научиться расписывать посуду (нужно же зарабатывать деньги!). Сначала брать ее не хотели — готовых этюдов у Анны не было, а сделанное на месте задание не впечатлило профессоров. Однако она увидела в одном из классов глину, попросила кусок и за пару дней вылепила фигурку «Молящаяся старуха», после чего ее приняли учиться на скульптора и даже освободили от платы за учебу. Через два года художница перешла в Училище живописи, ваяния и зодчества. Среди ее соучеников был Сергей Конёнков, с которым они подружились. Тот заметил, что Голубкина время от времени отходит от своего станка и, забравшись по стоявшей у стены лестнице к самому потолку, подолгу молча стоит там.

— Что вы там делаете, Анна Семёновна? — однажды спросил Конёнков.

— Набираюсь высоких мыслей! — ответила Голубкина.

Рассказы современников о художнице полны подобных эпизодов — она выражалась оригинально, ярко, заменяя отсутствие систематического образования постоянным саморазвитием.

Анна быстро бросала учебное заведение, если не видела для себя смысла заниматься дальше. Всего она поучилась в пяти местах: в Классах изящных искусств А. О. Гунста, в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, в петербургской Императорской Академии художеств, потом дважды — в Париже: в Академии Филиппо Коларосси и частным образом. Все это Голубкина делала, имея очень мало денег, — семья выделяла ей все, что могла, но этого, конечно, не хватало. Учеба, плюс материалы, плюс съемное жилье, еда, проезд — дорого! Кругом дворянки или дочери купцов, а она из мещан, фактически чуть более зажиточных крестьян, доходы которых зависят от урожая, погоды и прочих непредвиденных обстоятельств. Учение давалось ей неимоверным трудом и упорством.

Голубкина — высокая, держится очень прямо, ходит в черной присборенной юбке до пола и простой холщовой блузе, не придерживаясь моды. На фотографии, где она снята с одногруппницами по Академии Коларосси в большой шляпе с лентами и перьями, возможно, купленной в Париже, заметно, насколько эта шляпа ей не подходит. Вероятно, дело и не в шляпе вовсе, а в отсутствии какого-то выражения кокетства, позы. Одни считают Голубкину красавицей, другие — наоборот. Смотрит в глаза, много молчит и вообще не ведет светских разговоров. Выделяется из толпы, не предпринимая для этого специальных усилий. Она другая.

Кстати, из статьи в статью кочует утверждение, что Голубкина была первой женщиной-скульптором. Это далеко не так. Женщин, занимавшихся скульптурой, конечно, гораздо меньше, чем женщин-живописцев, но они были и до Голубкиной. Например, первой женщиной, которая официально получила образование по классу скульптуры в Академии художеств, была Мария Диллон. В 1888 году она уже выпустилась из Академии. До нее были девушки, которые учились там вольнослушательницами (посещали классы, но не числились студентками) или же затем были признаны почетными вольными общниками: Мария Анненкова, Елизавета Майкова, Адель Вернер, Жозефина Полонская, Ольга Мечникова, Елена Беклемишева и др. — все они жили и работали раньше Голубкиной или одновременно с ней. Но так сложилось, что лишь наследие Голубкиной (да еще Веры Мухиной) ценилось в советское время, поскольку она была связана с революционной деятельностью, слепила бюст Карла Маркса и происходила «из своих», тогда как творчество аристократок, тем более живших за границей, не сохранилось, не выставлялось и не принималось в расчет при описании истории искусства второй половины XIX века.

Голубкина без особого сожаления расставалась с учебными заведениями, поскольку ее художественное видение было иным по сравнению с общепринятым. Она искренне хотела учиться, но при этом не была готова подстраиваться под других и становиться копией своих профессоров. В Академии художеств она училась у Владимира Беклемишева, прославленного скульптора того времени, — он красив, знаменит, успешен. Анна же пишет домой, в письме к матери: «Он очень крупный художник, только я с ним не согласна. Знаете, он по своим работам мистик, а я ни одной нотки такой не найду в себе… Наконец, пришла к тому убеждению, что надо все-таки, худо ли, хорошо, а надо работать по-своему… У меня же во всех работах какая-то необузданность. Обещают, что она обратится во что-то порядочное, но это еще вопрос. Во всяком случае теперешние мои работы считаются переходными. Ну а я что-то не надеюсь, что могу дать иное, да и не хочу. Я хочу остаться самостоятельной. Мне тошны всякие подражания. Потому я и боюсь ихних надежд»[26].

Анна долго и упорно искала преподавателя, который поймет ее манеру и научит выражать то, что хочет она, и так, как видит она. Работы молодой художницы с самого начала отличались экспрессией, поверхность ее скульптур не была заглажена, как было принято в то время, — наоборот, глина хранила следы пальцев. Голубкину не интересовала нарочитая красивость, она была сосредоточена на психологизме и мечтала передавать прежде всего внутренний мир, свой и своих моделей, ее интересовало движение — как тела, так и взгляда, мыслей. Это скульптура уже не XIX, а нового, XX века. Именно поэтому Голубкиной-ученице, тем более с ее прямолинейным характером, было так трудно найти своего учителя.

Решительно (как и все, что она предпринимает в жизни) Голубкина едет в Париж, Мекку искусства. Где же еще учиться, если в Петербурге и Москве она уже все попробовала? Ей 30 лет, а такой возраст для женщины в конце XIX века больше чем зрелость… Но ее не останавливают ни годы, ни то, что она не знает языка и средств у нее, как обычно, очень мало. Кроме семьи, ей материально помогает Общество любителей художеств (потом Анна будет много лет выплачивать долги). В Париже она селится в мансарде с двумя художницами, тоже приехавшими учиться. Но если те имеют средства на магазины, театры, развлечения и свободно владеют французским (как все представители высшего сословия), то Анна фактически изолирована: она только и делает, что работает в мастерской Коларосси над лепкой и рисунком, иногда выбираясь в музеи. Девушки зовут ее с собой, но застенчивость и гордость не позволяют принимать помощь. Она исступленно работает по 12 часов в сутки, ни с кем не общается, живет впроголодь, на хлебе и чае. Ссорится с соседками. Все это заканчивается нервным срывом…

Возможно, одной из его причин стала несчастная любовная история — толком неизвестно, как, с кем и почему; современники обходят эту тему стороной. Была даже попытка суицида (об этом пишет художник Николай Ульянов, хотя тоже довольно невнятно[27]). Несомненно, сыграла роль и общая взвинченность Голубкиной от того, что она хотела как можно быстрее добиться результатов. В отличие от барышень-соседок, у нее не было времени жить в Париже годами; даже один год — для нее непозволительная роскошь. Даже эти месяцы — каждый день она чувствовала, как забирает деньги из семьи, а что в ответ? Очередной профессор пытается ее исправить? При таком давлении психологический надлом — вопрос практически решенный.

Вся русская община в Париже собирала деньги на то, чтобы помочь Голубкиной вернуться из Франции домой. В Москве ее поместили в психиатрическую клинику. Голубкину спасли любимая старшая сестра — и работа. Профессора, подлечив девушку, отдали ее на поруки в семью. И Анна с сестрой Александрой, ставшей фельдшером, отправилась в Сибирь — помогать переселенцам. Но, восстановив душевное равновесие, вновь вернулась во Францию: ведь в прошлый раз она не получила того, за чем ездила. Анна снова работает в Академии Коларосси, но очевидно, что никто там не может ей ничего дать. Тогда ей пытаются помочь устроиться к какому-то мастеру.

«До вас все профессора, за исключением одного из старейших — московского скульптора Иванова, говорили мне, что я на ложном пути, что нельзя работать так, как я. Их „проклятия“ мучили меня, но не могли меня переделать, потому что я им не верила… Вы не можете себе представить, какова была моя радость, когда Вы, лучший из художников, сказали мне то, что я сама уже чувствовала, и дали мне возможность быть свободной. Если бы Вы знали, как меня преследовали и как Вы меня мгновенно освободили! Я ничего не говорила только потому, что у меня не было слов, которыми я могла бы высказать свою благодарность. Вы дали мне силы жить…»[28] — так писала Анна Голубкина французскому скульптору Огюсту Родену, учителю, которого наконец-то, спустя столько лет, нашла. Она и мечтать не смела попасть к такой звезде, как Роден. Но ей повезло. Общие знакомые показали ему фотографии работ русской девушки, и он пригласил ее приходить к нему. А в ученики брал далеко не всех. Она стала ездить на виллу Родена «Бриллиант» в Медоне, под Парижем.

Это нельзя было назвать учебой, скорее наставничеством. Роден давал Голубкиной задания, она работала и привозила результаты. По его просьбе начала лепить руки; это трудная задача — через часть тела показать и характер, и историю, и анатомию. Иногда Голубкина не приезжала на встречу, если была недовольна собой и сделанным. Переделывала снова и снова. В письмах в Зарайск — череда сообщений о Родене: хвалит — не хвалит. Но даже когда мэтр ее хвалит, то отмечает, что она сделала так, как все, а нужно идти дальше. Он видит в ней потенциал. И Анна идет. Она снимает собственное ателье[29] (до этого ютилась в пустующей мастерской знакомого). Работает много, но все-таки старается отдыхать, в отличие от первого, неудачного пребывания в Париже. Наконец начинает общаться, ходит в театры, бывает на городских праздниках, ездит по окрестностям.

Весной 1899 года Голубкина выставляет несколько работ на весеннем Салоне. И за одну из них получает от Французской академии литературы и искусства медаль третьей степени. Это мировое признание: Салон в Париже тогда — все равно что сегодня Венецианская биеннале! Скульптура, за которую Голубкиной вручили медаль, была шокирующей. Если все лепили идеальных красоток, то она представила… «Старость». Женщина в возрасте сидит, поджав ноги и опершись головой на руку, причем полностью обнажена. Даже сегодня такой ход ошеломляет. А представьте, что было больше века назад! И оцените смелость французов, которые признали мастерство и среди бесконечных похожих друг на друга наяд, сирен и Афродит выделили именно такую работу… Согнутая спина беззащитно выставляет ряд выступающих позвонков — однако смотришь на лицо с запавшими глазницами и глубокими морщинами. Не обнаженность будоражит, а тот груз лет и мыслей, который чувствуется в этой согбенной фигуре. Анна не смеется над старухой, она любит ее, сочувствует ей, погружена в ее внутренний мир.

На всю жизнь Голубкина осталась благодарна Родену — не столько за то, чему он ее учил, сколько за то, что разрешил быть собой. Спустя несколько лет художница еще раз вернется в Париж, чтобы научиться тонкостям обработки мрамора. В отличие от многих скульпторов, Анна хочет сама переводить свои работы в мрамор, а не отдавать гипсовую модель мастерам. И, в своем духе, идет в ученицы к простому рабочему-мраморщику, чтобы узнать все секреты материала. В дальнейшем Голубкина будет по-прежнему работать и с глиной, и с деревом, но то, что она может свободно обращаться с мрамором, придаст ей больше уверенности.

После получения медали во Франции Анна возвращается домой, как могло показаться со стороны, победительницей. Она живет наездами в Москве, работает на заказ, но так никогда и не станет успокоенной, богатой, знаменитой. Легко может отказаться от выгодного предложения, если не нравится, как себя держит заказчик, если не согласна с ним. Кроме того, она возвращает деньги, потраченные на учебу в Париже. Поэтому часто уезжает к родным в Зарайск, где жизнь и дешевле, и спокойнее. Они построили для нее в саду в сарае мастерскую — с окнами на крыше от старого парника.

Голубкина много работает для себя, создавая образы природные, символические, но при этом глубоко связанные с реальностью. По письмам можно судить, что для нее, как для человека, выросшего на земле, природный цикл очень важен. Поэтому такие работы, как «Земля», «Болото», «Кустики», «Кочка» и т. п., хоть и изображают людей, вместе с тем воплощают природные явления, связаны с народными поверьями и сказками, которые Анна знала с детства. Характерна созданная в 1899 году знаменитая ваза «Туман», где, словно из вихря, возникают женские образы — бронза как бы продолжает двигаться, колыхаться, мерцать. Такова и последняя, незавершенная скульптура — «Березка», начатая в 1927 году, незадолго до смерти: юная гибкая девушка, вытянувшаяся вверх в порыве. В народных песнях березки часто сравниваются с молодыми женщинами.

Одна из самых известных работ скульптора, которую до сих пор можно видеть в центре Москвы, — горельеф «Волна» на здании знаменитого МХАТа. Огромная масса воды нависает над входом в театр, и в ней балансируют пловцы. Сама Голубкина назвала работу «Море житейское», и по названию понимаешь, что пловец, расправивший руки, — это человек, справляющийся со своей жизнью, то есть каждый из нас. Горельеф стал заметным акцентом театрального фасада, но при этом гармонично вписался в общую архитектуру.

После событий 1905 года Голубкина, и раньше политически активная, еще больше вовлекается в революционную деятельность, распространяет листовки, прячет нелегалов. В итоге художницу арестовывают, в тюрьме она объявляет голодовку и скоро опять заболевает нервным расстройством. По итогам суда ее должны были посадить в крепость, но благодаря хлопотам адвоката, указывавшего на болезнь обвиняемой, отпустили. Однако она на долгие годы осталась под надзором полиции и считалась неблагонадежной, что также осложняло жизнь.

Очень поздно появилось у Голубкиной свое место в Москве — мастерская, которую она сняла в Большом Лёвшинском переулке, д. 12 — ныне там ее музей (то открывавшийся, то закрывавшийся, но скоро должен вновь открыться после масштабной реконструкции). В маленькой комнатке рядом с мастерской жила сама Анна. Второй зал снимал у нее скульптор Иван Ефимов — с ним и с его женой художницей Ниной Симонович-Ефимовой Анна дружила (хотя и своеобразно, по-голубкински, не без конфликтов).

Анна Голубкина. «Кочка». 1904

Гипс, тонировка. Государственное бюджетное учреждение культуры Ростовской области «Ростовский областной музей изобразительных искусств»

Голубкина лепит целый ряд портретов знаменитых современников: писателей Андрея Белого, Алексея Толстого, Алексея Ремизова и др. Но продолжает много работать и на свои темы — от библейских, когда изображает апостолов и Христа, до земных, когда разрабатывает тему человека. «Сидящий», «Железный», «Идущий» — снова и снова она обращается к человеческой пластике, изучает и исследует, казалось бы, самые простые и оттого вдвойне сложные вопросы. Сохранилось много эскизов и вариантов таких скульптур в разном материале — видно, как художница снова и снова их разрабатывает, словно кистью в живописи, мазками создавая живые, движущиеся объемы человеческого тела.

В 1914 году Анна Семеновна решилась на первую персональную выставку. Цель не только подвести некий итог для самой себя, показать, что сделано, но и оказать благотворительную помощь. Все собранные от билетов деньги Голубкина отправила в пользу раненных на полях Первой мировой войны. Выставка в Музее изящных искусств императора Александра III (ныне ГМИИ имени А. С. Пушкина) пользовалась огромным успехом как у публики, так и у критиков. Экспозиция, состоящая из одних скульптур, была чем-то невероятным для того времени. Позже лишь друг Голубкиной Конёнков повторил ее успех. Но Анна снова не получила никакого материального подтверждения своего триумфа — на вернисаж она не пришла, оставшись в мастерской. Директор Третьяковской галереи Игорь Грабарь жаловался в письме, что Голубкина установила чересчур высокие цены на свои работы[30]. Хотя 2500–3000 рублей за скульптуру — цены вполне рыночные для произведений искусства того времени; музеи готовы были платить такие деньги, не говоря уже о частных коллекционерах. Почему же Грабарю эти цены не понравились? Возможно, не устроила именно бескомпромиссность Голубкиной. В итоге ни одной ее работы после выставки не было продано, не получила художница и новых больших заказов; это ввергло ее в депрессию и спровоцировало новый виток болезни.

Анна Голубкина. «Л. Н. Толстой». 1927

Бронза. Государственная Третьяковская галерея. Фото: Сергей Пятаков / РИА Новости / Россия сегодня

Послереволюционное время оказалось трудным и голодным. Чтобы заработать, Голубкина перешла на малые формы: вытачивала украшения из старых бильярдных шаров — камеи, броши. Участвовала в конкурсах, которые объявляла советская власть, но, не заняв первого места, еще больше расстраивалась. Обострились хронические болезни. Но именно в тяжелые 1920-е годы Голубкина, помимо художественного творчества, успела обобщить накопленный опыт в работе «Несколько слов о ремесле скульптора». Она кратко и емко описывает принципы своей работы: каждую фразу можно развернуть на целую главу. Это невероятно ценная речь человека, который понимает, насколько важно передать свои знания другим.

Когда Голубкина умерла, семье удалось сохранить ее произведения, документы, мастерскую. Благодаря усилиям старшей сестры уже в 1934 году в Большом Лёвшинском переулке открылся мемориальный музей художницы. Это вообще первый музей скульптора в России, первый музей женщины-художницы и всего четвертый музей скульптора в мире (три других — Родена, Микеланджело, Торвальдсена). К сожалению, в 1952 году его закрыли — работы Голубкиной сочли недостаточно реалистическими — и только спустя 20 лет открыли вновь. В родном Зарайске, где Голубкина родилась и умерла, работает ее дом-музей. Немногим художницам в России так повезло в мемориальном плане, разве что Вере Мухиной.

Голубкина не любила позировать, и многочисленные друзья скульпторы и художники так и не уговорили ее на портрет. Растиражированный портрет работы Н. П. Ульянова написан им по памяти через 10 лет после ее смерти. Уже много позже в бумагах был найден ранний карандашный автопортрет Голубкиной. А еще ее облик остался на картине Владимира Маковского «Вечеринка» — художник нарисовал собрание революционеров, и женщина в черном платье у стены, слушающая речь Софьи Перовской (именно она, как считается, изображена в центре), — это Анна Семеновна Голубкина.

Литература

Анна Семеновна Голубкина. Юбилейная выставка к столетию со дня рождения. 1864–1964. — М., 1964.

Голубкина А. С. Письма. Несколько слов о ремесле скульптора: Воспоминания современников. — М.: Советский художник, 1983.

Добровольский О. М. Голубкина. — М.: Молодая гвардия, 1990.

Зайгер Н. Я. Музей-мастерская скульптора А. С. Голубкиной. — М.: Советский художник, 1983.

Каменский А. А. Анна Голубкина. Личность. Эпоха. Скульптура. — М.: Изобразительное искусство, 1990.

Лукьянов С. И. Жизнь А. С. Голубкиной. — М.: Детская литература, 1965.

Разноцветье красок:

Мария Тенишева (1858–1928)

Мария Тенишева. Конец XIX века

Фотобумага, фотобумага глянцевая, картон, фотопечать, сепия. Смоленский государственный музей-заповедник

— Температура 800 градусов. Всё, пора ставить!

Мария взяла поднос с заготовкой и, открыв дверцу печи, аккуратно поставила внутрь. Теперь — засечь время. Несколько минут, чтобы восстановилась температура, и потом начнется волшебство. Она наблюдала сквозь стекло, как основа будущего подсвечника нагревается и постепенно из черной становится ярко-алой.

Сколько ни работала княгиня с эмалью, это таинство не переставало ее волновать. В эмали, кроме красоты, были и история, и вопросы, и напряженные эмоции — получится или не получится? — и множество нюансов технологии, которые необходимо соблюсти. А ведь техник работы с эмалью еще и очень много! Выемчатая, перегородчатая, финифть, прорезная, витраж, а можно несколько способов применить к одной вещи…

Еще в ранней молодости, впервые оказавшись в Париже, она не могла отойти от витрин со старинными эмалевыми вещами:

«Не знаю, что делалось со мной, когда я глядела на них. Они положительно приковывали меня к себе. Каждый предмет мне что-то говорил. Пытливо заглядывая в прошлое, я видела его в той обстановке, для которой он создался, людей, для которых он строился. Мне мерещился то суровый тиран, то нежный загадочный образ средневековой женщины. Предметы эти казались мне живыми, одухотворенными. Я преклонялась перед ними, чувствуя к ним глубокое уважение.

А мастера? Кто были эти люди? Что создало их? Что побуждало их дойти до такого совершенства в понимании искусства? До таких идеалов? Что будило их фантазию, вдохновляло их, что чувствовали они, так вдохновенно творя?

Часто я уходила грустная, с болью в сердце, стыдно признаться — завидуя… Зачем они, эти мастера, уже успели сказать то, что, кажется, жило во мне? Словами я не могла бы выразить, что именно я хотела делать, к чему принадлежать, но терзалась желанием вылиться во что-нибудь подобное»[31] — так Тенишева в воспоминаниях описывала свои чувства.

Потом были годы изучения искусства, рисование в различных школах, знакомства и общение с художниками. При этом княгиня коллекционировала произведения искусства, в том числе старинные предметы с эмалями. Держать в руках вещи, созданные теми самыми мастерами, стараться разгадать их секреты, экспериментировать над химическими составами, искать старинные книги с рецептами красок — о, это не могло наскучить!

Художница замечталась, вспоминая свою уникальную коллекцию — она осталась в России, в созданном ею музее и у друзей; вывозить предметы Тенишева не решилась, хотя теперь в непонятной ей советской стране судьба их была неясна. В отличие от многих уехавших из империи, княгиня не жила надеждами на возвращение прежней, дореволюционной жизни — слишком смутно и зыбко было все в новой реальности. Но она была человеком, который, несмотря на аристократическое происхождение, всегда твердо стоит на земле.

Можно бесконечно сожалеть о прошлом. Вспоминать, как в ее доме в Талашкине за одним столом сходились художники Василий Поленов и Александр Бенуа, Сергей Малютин и Виктор Васнецов, композитор Игорь Стравинский и скульптор Паоло Трубецкой. Сокрушаться, что они с Николаем Рерихом так и не успели достроить во Флёнове храм Святого Духа. Перебирать, кто из мастеров писал ее портреты в роскошном особняке на Английской набережной в Петербурге. Сожалеть о пятничных посиделках со студентами, учившимися в ее рисовальной школе, где преподавал Илья Репин. Или исходить ядом оттого, что родня мужа после его смерти сделала всё, чтобы лишить ее наследства, и отомстила за их отношения, которые родные князя так и не признали, несмотря на 11 лет законного брака. Бог им судья! Богатство еще никому не принесло счастья.

Главное, она успела многое сделать до того, как все начало рушиться. В 1905 году, когда уже гремела первая русская революция, достроила и открыла музей «Русская старина» в Смоленске. Богатейшая коллекция народного искусства, которой восхищалась вся Европа, нашла себе дом в родных краях. Вещи из мастерских в Талашкине, где почти 2000 человек из 50 деревень вырезали, ткали, вышивали, делали керамику, успели не только завоевать Москву, но и получить медали на международных выставках. Оркестр балалаечников выступал в талашкинском театре, который расширили до 200 мест, а балалайки для музыкантов расписали Малютин, Билибин и другие художники — уникальные инструменты показали на Всемирной выставке в Париже. Да всего и не перечислишь. Радости для Марии затмевали обиды.

Сегодня она живет здесь, недалеко от французской столицы, в городке Вокрессоне. Слава Богу, у нее есть дом, есть преданные друзья, есть возможность заниматься любимым делом — это ли не счастье?

Ей повезло: Париж был для нее не чужим городом и в эмиграцию она приехала хоть и с тяжелым сердцем, как все остальные, но не на пустое место, как многие. Сколько она провела здесь выставок, с каким триумфом показывала тут любимое ею русское народное искусство, а потом и свои эмали, как много сил вложила вместе с мужем в устройство кустарного павильона для Всемирной выставки — и даже получила награду от Французского государства. Конечно, она была здесь не чужой, но все же…

«Как там моя эмаль? По часам вроде бы рановато вынимать, но голос внутри говорит: „Пора“. Обжиг — такой процесс, где без интуиции не обойтись, многое основано на чувствах, хотя и на опыте, конечно. Если передержать изделие в печи, оно может потрескаться, и вся работа пойдет прахом — начинай сначала. Немало таких неудач пришлось пережить, прежде чем накопился свой багаж». Тенишева открыла дверцу, быстро и ловко вынула поднос и выложила заготовку на подставку для остывания. Работать с эмалями она начала, еще когда жила в Смоленске. Постепенно, год за годом, ей удалось выработать несколько сотен оттенков красок эмалей — старые мастера хранили секреты, и рецептур от них почти не осталось. Теперь, обладая такой палитрой, художница могла творить свободно.

В 1916 году, уже уехав из Смоленска, где она отдала свой дом под лазарет для раненых и оборудовала его даже рентгеновским кабинетом, художница решила окончить диссертацию «Эмаль и инкрустация» и защитила ее в Археологическом институте с золотой медалью. К сожалению, тогда ее не удалось напечатать — началась уже полная неразбериха.

В мастерскую к Тенишевой заглядывает Киту: беспокоится, что княгиня заработалась, зовет выпить чаю. И в счастливые, и в самые тяжелые времена — когда Мария уходила от первого мужа и жила без паспорта и без денег, и сейчас, когда она осталась вдовой и лишилась былого богатства, — Киту всегда была рядом и всегда поддерживала. Родное Талашкино было имением Киту, Екатерины Святополк-Четвертинской, и, приобретенное потом у нее Тенишевым, было записано на имя Марии. По сути, они вдвоем были там хозяйками и всё устраивали вместе.

— Да-да, Киту, иду, иду — вот только гляну, как эмаль остынет, получился ли цвет.

«Мне не хватало дня, я проводила за работой по 8–10 часов, не сходя с места, увлекаясь делом и не чувствуя утомления. Все меня радовало, все доставляло удовольствие — и моя мастерская, и уютная домашняя обстановка. И только где-то глубоко в душе какая-то тупая боль напоминала о далекой родине, переживающей тяжелую болезнь»[32].

Мария прошла в свою комнату, где они с Киту попытались воссоздать атмосферу любимого Талашкина. Там стояла резная мебель работы талашкинских мастеров, по стенам висели крестьянские вышивки вперемешку с фотографиями родных, акварелями и эскизами (Малютин, Поленов, Якунчикова, Врубель, Коровин), эмали в шкафчиках, домотканые кружева… Друзья, бывая здесь, называли ее новый дом малым Талашкиным, но, конечно, это были просто слова. Тенишева знала: прошлое не воскресить и смотреть можно только вперед. Сколько выпало на ее жизнь испытаний — никто не мог понять, кроме разве что Киту…

Страницы воспоминаний Марии Пятковской (девичья фамилия Тенишевой) о детстве нельзя читать без слез: девочка была рождена вне брака, мать стыдилась и не любила ее, детство прошло одиноко. Она была внебрачной дочерью, а кто отец — исследователи не знают до сих пор. Чтобы быстрее вырваться из семьи, девушка выскочила замуж в 16 лет — другого способа в те времена не было. Но муж оказался ей совершенно чужим.

После рождения дочери Мария начала искать себя — и обнаружила большие способности к пению. У будущей княгини хватило силы воли, чтобы разойтись с мужем — в те времена это было нелегкой задачей. Не оглядываясь ни на отсутствие денег, ни на общественное мнение, она уехала в Париж учиться. «Трудно описать, что я пережила, почувствовав себя наконец свободной… Задыхаясь от наплыва неудержимых чувств, я влюбилась во вселенную, влюбилась в жизнь, ухватилась за нее»[33], — вспоминала позже художница об этом повороте своей жизни. Она стала серьезно заниматься вокалом. Параллельно заинтересовалась изобразительным искусством, училась рисовать. Но карьеру певицы не сделала, не приняла нравы артистической среды. Хотя пение и музыка навсегда остались в жизни. Мария дружила со многими музыкантами и композиторами, а П. И. Чайковский однажды, заслушавшись ее исполнением романсов, опоздал на репетицию собственной оперы!

Второй раз вышла замуж по любви. Муж, успешный прогрессивный предприниматель и меценат князь Вячеслав Тенишев, поддерживал ее. Благодаря его состоянию Мария получила возможность развернуть свои таланты. Она вполне могла бы тратить деньги только на наряды, украшения, балы и интерьеры. Но Мария начала с того, что в тех местах, где муж строил заводы, открывала школы для детей, клубы для рабочих, театры и училища. Потом собрала коллекцию предметов русского искусства, которую подарила Смоленску, — теперь это музей «Русская старина». Коллекция акварелей и графики Тенишевой, которую ей помогал формировать Александр Бенуа, позже была подарена Русскому музею и стала основой отдела графики (до этого работ на бумаге там не было).

В имении Талашкино Тенишева основала художественно-промышленные мастерские, где крестьян обучали ремеслам и давали возможность зарабатывать. Талашкино стало «идейным имением», в котором возрождались традиции народного русского искусства. Там подолгу жили и гостили художники, певцы, музыканты. Это село в Смоленской области прозвали «русские Афины»[34], настолько бурная художественная жизнь кипела там. Княгиня основала в Петербурге и Смоленске рисовальные школы, где преподавали лучшие художники. Спонсировала журнал «Мир искусства» и первые выставки одноименного сообщества, подвергаясь за это гонениям и получая карикатуры в журналах, — ведь многие не понимали этого «современного искусства».

Всю жизнь княгиня и сама работала как художница, занималась графикой, но главным делом считала возрождение забытого в то время эмальерного искусства. Причем если о меценатке, покровительнице искусств и коллекционерше Тенишевой пишут много, то в качестве самостоятельной художницы ей уделяется куда меньше внимания.

Впервые увидев во французских музеях вещи из эмали, она стала страстным коллекционером. Египет, Византия, европейское Средневековье, Древняя Русь — собирала буквально по крупицам. Техника создания эмалей и их составы были давно утрачены. Тогда Мария наняла помощника, французского художника-эмальера Артура Жакена, и вместе с ним разработала около 300 оттенков покрытия, воссоздала технику перегородчатой эмали, а потом создала работы, завоевавшие международное признание. В книге немецкого исследователя Джеско Озера[35] приводится список из 87 изделий Тенишевой, но каталога-резоне ее произведений пока не существует, вещи раскиданы по частным коллекциям и музеям, находясь при этом преимущественно за границей.

Эмаль — тонкий стеклянный сплав на поверхности металла. Она может быть просвечивающей, может быть прозрачной или непрозрачной (глухой) — именно такими непрозрачными эмалями раскрашивала свои работы Тенишева. Для получения разных цветов нужно было разработать химические составы порошков и экспериментально подтвердить результаты. А чтобы этими цветами создать рисунок на поверхности шкатулки, блюда, подсвечника, панно или любого другого предмета, нужно нанести его контуры. Это можно сделать разными способами — в виде углублений (выемчатая эмаль), перегородок (перегородчатая эмаль) или сплошного рисунка (сплошная эмаль), причем каждый из этих способов имеет множество вариантов технических решений.

Мария Тенишева. Блюдо. 1911

Медь, гравировка, эмаль, золочение. Смоленский государственный музей-заповедник

Размах творчества Тенишевой поражает. Мастерица работала не только с металлом, но сочетала эмаль с деревом, костью, даже кожей. Она украшала эмалями деревянные стулья и костяные ножи для разрезания бумаг, напольное зеркало или переплет для книги. Источниками вдохновения для художницы служили народное искусство и история. В ее сюжетах и мотивах — медведи и фантастические птицы, ладьи и стилизованные цветы, ангелы и бояре. От плоских поверхностей Тенишева перешла к сложным, изогнутым объемам и стала украшать эмалью солонки, подсвечники и скульптуры. Ей был под силу любой предмет. Бронзовые миниатюрные шкатулки в виде животных и птиц раскрашены десятками оттенков эмалей, а петух еще дополнительно инкрустирован жемчугом. По контрасту — огромная эмальерная картина с Георгием Победоносцем, которая украшает деревянную дверь-портал в Талашкине.

«Среди родов искусства М. К. избирает для себя наиболее трудный и наиболее монументальный. Эмали ее, основанные на заветах старинного долговечного производства, разошлись широко по миру. Эти символические птицы Сирины, эти белые грады, эта цветочная мурава, эти лики подвижников показывают, куда устремлялись ее мысли и творчество, — пишет ее друг художник Николай Рерих — тот, с кем они задумали, но, к сожалению, не довели до конца проект церкви Святого Духа во Флёнове. — Жар-птица заповедной страны будущего увлекала ее поверх жизненных будней. Отсюда та несокрушимая бодрость духа и преданность познанию. Во французских музеях и у частных собирателей — эмали М. К. напомнят об этой памятной жизни и о стремлениях к жар-цвету — Творчеству»[36].

Коллекция старинных предметов с эмалями и инкрустациями (около 600 вещей) еще до революции была продемонстрирована в Лувре; французы предлагали на выбор любой музей, только бы оставить собрание во Франции, — но художница не согласилась. Тенишева вернула собрание в Россию, а уезжая в эмиграцию, оставила ценности подругам. Те хранили их всю жизнь и в конце концов в 1970-х годах передали в ею же созданный смоленский музей[37]. Теперь их можно увидеть там.

Именно благодаря этой коллекции и изучению подлинных вещей Тенишева написала диссертацию по истории древнего искусства. А напечатана она была уже после ее смерти, благодаря усилиям подруги и соратницы княгини Е. К. Святополк-Четвертинской, хранительнице ее наследия.

Мария Клавдиевна помогала очень многим, но никто не спешил помочь ей самой. Первый муж настраивал дочь против нее, распуская порочащие слухи. Семья Тенишева после смерти князя постаралась лишить ее наследства. Пресса не упускала случая посмеяться над богатой женой, которая тратит деньги на ерунду вроде модного искусства, — мол, простушку обманывают хитрые художники (широко расходились карикатуры на Тенишеву, которая покупает «одеяло в рубель» — так ее обсмеяли за покупку полотна тогда еще не понятого художника Михаила Врубеля). Да и многие из тех, кому она год за годом помогала, потом не упустили возможности ее поругать: вот, мол, помогала, но недостаточно — так пишет в воспоминаниях Александр Бенуа, досадует на нее Илья Репин, недоволен Сергей Дягилев и т. д.

Мария Тенишева, книга «Эмаль и инкрустация». Прага, 1930

Первое издание. В иллюстрированной издательской обложке работы И. Я. Билибина. Российская национальная библиотека, Санкт-Петербург

Вот какие строки о женщинах в искусстве оставила Тенишева во «Впечатлениях о моей жизни», написанных уже на склоне лет в эмиграции: «Чтобы женщине пробить себе дорогу, нужны или совершенно исключительные счастливые условия, или же ряд унижений, компромиссов со своей совестью, своим женским достоинством. Через что только не приходится проходить женщине, избравшей артистическую карьеру, хотя бы одаренной и крупным, выдающимся талантом? Как бы талантлива она ни была, всегда она будет позади посредственного художника, и всегда предпочтут дать заказ третьестепенному художнику, чем женщине с явным и ярким талантом: как-то неловко… Ее, может быть, даже будут хвалить в газетах, будут говорить о ней и признавать в художественном мире, но поручить ей ответственную работу никто не решится, ее постараются дружными, сплоченными усилиями никуда не пропустить. Сколько таких примеров я видела в жизни!»[38]

В 1919 году она уехала из России. В эмиграции, несмотря на уже довольно преклонный возраст, продолжала работать как художница, делала эмали на продажу. И, прощаясь со сделанным в России, в родном Талашкине, подводила итог жизни:

«Долго я урезонивала самое себя, долго болела душою, но наконец, после многих бессонных ночей и сильной внутренней борьбы, я сказала себе, что храмы, музеи, памятники строятся не для современников, которые большей частью их не понимают. Они строятся для будущих поколений, для их развития и пользы. Нужно отбросить личную вражду, обиды, вообще всякую личную точку зрения, все это сметется со смертью моих врагов и моей. Останется созданное на пользу и служению юношеству, следующим поколениям и родине. Я ведь всегда любила ее, любила детей и работала, как умела»[39].

Историко-архитектурный комплекс «Теремок», поселок Флёново Смоленского района

Фото: Borisb17 / Shutterstock

Так и вышло. Стоит музей в Смоленске. Стоят храм во Флёнове и усадьба в Талашкине. В Смоленске, в самом центре, — улица Тенишевой. Княгиня скончалась в 1928 году. Подруга Святополк-Четвертинская писала в память о ней: «Потеряв состояние, здоровье, удаленная от всего того, что она оставила в своей стране, она с великим мужеством сносила все лишения и работала сверх сил. Могу сказать, что, проживши на этом свете много лет, я видела много богатств, употребленных на всякие прихоти, которым я не сочувствовала, но лучшего употребления своего состояния, как княгиней М. К., так и князем В. Н. Тенишевым, я не встречала…[40]»

Литература

Гуренович М. А. Школа-студия княгини М. К. Тенишевой. К вопросу организации художественного образования в Петербурге в конце XIX–XX в. // Институт им. И. Е. Репина: Научные труды. Вопросы художественного образования. — СПб., 2020. Вып. 54. — С. 32–51.

Княгиня Мария Тенишева в зеркале Серебряного века. Каталог выставки Государственного исторического музея. — М., 2008.

Озер Дж. Мир эмалей княгини Тенишевой. — М., 2004.

Прибульская Г. И. Репин в Петербурге. — Л.: Лениздат, 1970.

Репин И. Е. Письма. Письма к художникам и художественным деятелям. — М.: Искусство, 1952.

Тенишева М. К. Впечатления о моей жизни. — Л.: Искусство, 1991.

Тенишева М. Эмали и инкрустация. — Прага, 1930.

Твердой рукой:

Анна Остроумова-Лебедева (1871–1955)

Анна Остроумова-Лебедева за работой. 1930-е

Фотобумага матовая, фотопечать. Государственный музей истории Санкт-Петербурга

«Ильи Ефимовича нет-с! Извините, барышня».

Дверь захлопнулась прямо перед ее носом. Стоя на узенькой служебной лестнице Императорской Академии художеств с папкой рисунков наперевес, Аня продолжала слышать из-за закрытой двери голоса сокурсников и рокочущий бас Репина. Его нет. Понятно. Для нее — его нет дома… Так что же — всё зря? Поступление в Академию, всего во втором наборе студенток, годы учебы в мастерской у Репина, месяцы обучения во Франции — все пропало? И теперь из-за какого-то нелепого недопонимания она не сможет защитить диплом и выпуститься?

Почувствовав, что ноги в коленях слабеют, Аня присела на подоконник. Вот, значит, как бывает. Перед ней пронеслись события прошлой осени, как будто это было вчера. Вот Репин провожает ее на учебу в Париж: «Вы разберетесь там во всем, уверен. Главное, не оставляйте живопись. Знаю я женщин — выйдут замуж и забывают об искусстве. Прошу вас серьезно: не забывайте живопись!»

Вот родители прощаются с ней на Варшавском вокзале. Роскошный поезд «Норд-экспресс» домчал до Берлина, пересадка — и перед ней, как красавица на холсте, раскинулся Париж. О Париж! Серебристо-серый камень, изысканные витрины магазинов, огни театров и кафе, но главное — музеи, галереи, бесконечные лавки с эстампами и гравюрами, выставки и академии, куда может прийти каждый — и каждая.

Никогда еще она не чувствовала себя такой свободной! Снимая дешевенькую квартирку напополам с подругой, занимаясь с утра до вечера рисунком и живописью, бегая из одной студии в другую, из одного музея в другой по зимнему, звонкому от мороза городу, Анна была невероятно счастлива. Наконец-то она вновь ощутила вкус к жизни и вкус к живописи.

Предыдущий год в петербургской Академии художеств дался ей очень трудно, она чувствовала себя словно в ловушке. Когда-то девушка бредила поступлением в Академию, а теперь ее преследовало ощущение разочарования. То, что мечталось выразить на холсте, никак не давалось, чего-то не хватало — чего-то, что не смог ей дать Репин, а тем более не могли другие профессора, гораздо более консервативные.

Репин — прекрасный живописец. Все они, студенты и студентки, затаив дыхание, следили, как Илья Ефимович брал в руки кисти и творил волшебство. Он виртуозно работал сам, но, увы, преподавателем был неровным. Хвалил сегодня то, за что вчера ругал, а главное — не мог объяснить основы технического мастерства для тех, кто не был так же, как он, подкован в живописи. Анна возносилась в небеса, когда Репин был благосклонен, но стоило ей попробовать начать собственную работу, как она тонула в мелочах, так и не добираясь до сути, и бросала начатые холсты. Дошло до того, что стала даже задумываться — не покончить ли с рисованием навсегда.

Навсегда. Глухое, как могильный камень, слово. Казалось, то, о чем она мечтала с самого детства, забравшись с ногами на старинный кожаный диван в папином кабинете, так и останется недосягаемым. Творить, созидать, дать людям что-то новое, оставить свой след в этой жизни — эти масштабные мечты, заставлявшие десятилетнюю девочку воспарить над диваном и забыть о времени, заставлявшие ее же постарше биться над этюдами вместо того, чтобы ехать танцевать на балу, днями и ночами готовиться к поступлению в Академию, когда в Анну никто не верил, — неужто она их предаст?

Джеймс Уистлер — вот кто вернул ее к жизни. Забавно, что этот американский живописец, уже давно осевший в Париже и добившийся здесь международной известности, в детстве несколько лет прожил в России, в ее родном Петербурге, и даже учился в Академии художеств. В России в железнодорожной компании работал его отец. А теперь вот она проделала обратный путь, из Петербурга до Парижа, чтобы именно в студии Уистлера получить наконец ответы на свои вопросы.

Как он разгромил ее первый этюд! Сейчас Ане смешно, но тогда она была обескуражена. Как это — она ничего не знает? А как же годы обучения в Центральном училище технического рисования барона А. Л. Штиглица, а потом у самого Репина? Но ведь она и приехала сюда за знаниями! Терпеливо и постепенно девушка начала все сначала. Выбрать краски для будущего этюда, положить их на палитру в строго определенном порядке, подготовить все оттенки — и лишь затем приступать к холсту… Скоро, очень скоро строгий Уистлер стал хвалить ее работы, и она в письмах домой к родителям радостно рассказывала о своих успехах.

А потом — случилось то, от чего у нее до сих пор болело сердце. Когда настал срок ехать домой, Уистлер предложил ей сопровождать его в Америку и продолжить обучение там! Сказал, что она очень талантлива и он обещает ей еще больший прогресс, потому что пока она мало работала под его руководством. Но… Америка так далеко! И Анна знала, что средств на такую дорогую поездку в семье нет. Отец трудился всю жизнь, но шестеро детей и задача дать каждому и каждой образование была тяжелым бременем. Честно говоря, чудо уже то, что она смогла приехать сюда, во Францию. Анна экономила на всем, считала каждый франк, чтобы на сохраненные деньги еще поездить по Европе, посмотреть Италию, побывать в музеях, увидеть классику в подлинниках. Уистлеру она отказала, не объяснив настоящей причины. Нью-Йорк так и остался недосягаемой мечтой.

Но было в Париже еще и многое, кроме учебы, — точнее, того, что учебой не являлось, но словно раскрыло ей глаза, позволило взглянуть на искусство и даже на жизнь по-новому. Все это благодаря Шуре, Аде, Жене, Льву, Косте и всей их компании. Они приняли Анну как родную. Несмотря на то что по уровню знаний она чувствовала себя среди них на правах первоклассницы, никто не упрекал ее. Незаметно, день за днем, бывая с Шурой Бенуа то в лавке с эстампами, то в музее, то в загородной поездке, слушая его комментарии, задавая вопросы, Остроумова словно проходила курс истории искусства, от Древней Японии до нашего времени.

Кружок «Мира искусства» собирался у Бенуа ежедневно, и я влилась в эту жизнь, полную споров, разговоров и дружеских шуток. Вместе мы ходили в Национальную библиотеку, рылись в ящиках старьевщиков на набережной Сены или ездили в Версаль. И все они — и Бакст, и Бенуа, и Сомов, и Нувель, и другие, — все поддерживали мои опыты в гравюре.

Гравюра. Какое сладкое чувство под ложечкой испытываешь, глядя на гладкую, чистую поверхность доски. Я вырезала по дереву с детства. Просто повторяла какие-то картинки из журналов. Почему-то это занятие меня успокаивало, и мама не запрещала мне мою забаву. Может, поэтому у меня такая твердая рука. Матэ, бессменный преподаватель по гравюре, от которого я так долго бегала, сразу сказал, что не видел еще никого с такой постановкой руки. Резать мне нетрудно, но вот вопрос — что?

Повторять чужие картины, подробно, мелкими штрихами создавая тени и полутени, всегда было скучно. Именно поэтому я и сбегала несколько раз от бедного Василия Васильевича Матэ — сначала в училище Штиглица, потом уже в Академию. Позже увидела гравюры, которые меня по-настоящему вдохновили. Уго да Карпи и другие итальянцы, великий Дюрер. А тут, в Париже, меня захватили в плен японцы: Хокусай, Хиросиге и другие мастера. Уистлер тоже был от них без ума. Бенуа, Сомов и остальные соревновались — кому удастся купить у антикваров японскую гравюру понеобычнее. Я мало работала сама по гравюре тогда в Париже, но очень многое узнала.

И уже летом, когда вернулась домой и начала работать сама, меня ждал подарок. 13 июня 1899 года я записала в дневнике, что нашла себя. Наверное, сумасшедшие полгода в Париже и подарили мне это озарение. Я ясно увидела свой путь — он был вырезан на деревянной доске, строго и чисто. Я мечтала о том, как заново открою гравюру и сделаю ее свежей и неожиданной, как у японцев. Все, что вижу вокруг, я мысленно вырезала ножом, перенося на гравюру. Птицу на небе, сосенки, дорогу, уходящую вдаль. Внутри меня пели линии, они просились наружу, ясные и простые, избавленные от наносных штрихов и прочей шелухи. Они хотели сами рассказать свою историю, выразить невыразимое, подарить радость.

Первая же моя гравюра, сделанная после этого, понравилась Бенуа и Дягилеву, и они предложили мне работать для их журнала «Мир искусства». Я делаю гравюру по рисунку Лансере, но делаю так, как хочу. И вот итог: стою здесь на лестнице перед закрытой дверью своего профессора и не знаю, что делать. Откуда же мне было знать, что Репин и Дягилев со всем кружком мирискусников стали врагами? Как могла я представить, что Илья Ефимович и меня сразу запишет во враги?! Вдруг я ощутила, что сижу, не двигаясь, на подоконнике неизвестно сколько времени. Затекли руки, плечи, шея.

Что мне делать? Говорить с Репиным бессмысленно. Идти к другому профессору — никто не захочет меня взять против его воли, да и я не хотела бы ни к кому идти. Можно было бы вообще оставить всю эту затею и не защищать диплома, но ведь мне остался всего год, это очень обидно — положить столько сил и не получить звание! Я и не думала бросать живопись, хотя гравюра меня захватила полностью. Что же делать, как поступить?

В глубине души я уже знала. Но было трудно решиться и сказать себе это. Ведь пути обратно не будет. Не только из-за Репина, нет. Я знала себя: я сама не захочу вернуться назад.

Встряхнув головой, словно соглашаясь с кем-то, Анна Петровна Остроумова встала с подоконника, подхватила сверток со своими рисунками и этюдами и направилась в мастерскую к профессору Академии художеств Василию Матэ. Она рассказала ему обо всем и попросила взять ее на диплом. Матэ согласился.

Через год Аня защитила диплом по гравюре. Ее сокурсники так и не узнали, почему она вышла из мастерской, и не понимали как ее решения, так и в целом увлечения гравюрой.

Репин не здоровался и не общался с Остроумовой 12 лет…

Кто знает, не будь этой ссоры, решилась бы Анна так бесповоротно посвятить себя гравюре или долго бы еще выбирала между резцом и кистью. На стороне гравюры была и физиология: ведь однажды, надышавшись испарениями масляных красок и растворителей, художница обнаружила у себя аллергию. И в дальнейшем ей пришлось в основном заниматься графикой, оставив масло в прошлом. Когда хотелось писать, а не вырезать, Остроумова бралась за акварель и в этой технике тоже достигла больших высот. Но гравюра стала ее настоящей любовью и делом всей жизни.

Конфликт с Репиным оказался не последним препятствием на пути. Остроумовой пришлось много лет доказывать окружающим, что гравюра — полноценный отдельный жанр искусства, что художница имеет право получать за свою работу достойные деньги, что она вообще может работать (даже в начале XX века это казалось чем-то неприличным для девушки из хорошей семьи). К счастью, Анне повезло с соратниками из объединения «Мир искусства», которые сразу разглядели ее талант, поверили, поддержали заказами.

Такое же понимание и поддержку она всегда получала от своего мужа химика Сергея Лебедева. Да, Репин был прав, и голоса многих художниц, которые долго и трудно получали образование в XIX веке (да и сейчас, что уж говорить!), затихают после того, как у них появляется семья, и объективных причин тому очень много. Немногим удается сочетать полноценную профессиональную самореализацию с семейной жизнью. Это всегда итог компромиссов и уловок, опыта и уступок, которые невозможно перенести в другую семью, с другими условиями. Но Анне повезло.

История их любви драматична: на тот момент, когда они поняли, что любят друг друга, Лебедев был женат. Им пришлось ждать его развода два года, скрывая свои чувства. К тому же художница сомневалась — не помешает ли работе семейная жизнь. Вот душераздирающая цитата на эту тему (свои записки Анна составила на основе дневников, которые вела всю жизнь):

«Меня мучает мысль о моем будущем — смогу ли я работать? Мои гравюры! Мое искусство! Здесь собственного желания мало. Энергии и настойчивости мало. Главное — как сложатся обстоятельства моей замужней жизни. Если придется бросить искусство, тогда мне погибель. Ничто меня не утешит — ни муж, ни дети, ничто. Для того чтобы я была спокойна и довольна, не работая в искусстве, во мне должно умереть три четверти моей души. И тогда, может быть, я спокойно буду проходить мой жизненный круг в моей семье. Но я буду калекой. Этого я не смогу скрыть от моего будущего мужа, и это будет достаточной для него причиной чувствовать себя несчастным»[41].

К счастью, отношения Анны и Сергея стали по-настоящему партнерскими. Остроумова с юмором повествует, что не умела готовить и вообще заботиться о хозяйственных вопросах, когда они поженились. Но никогда речь не шла о том, чтобы художница не занималась своим искусством. Она очень трогательно рассказывает, как муж-ученый летом помогал ей носить доски, мольберт и прочие приспособления для пленэра, когда у нее был горячий сезон. А она, в свою очередь, поддерживала его зимой, принося обеды, когда он задерживался допоздна в лаборатории, работая над опытами по созданию синтетического каучука. Более того, в речи на юбилее научной деятельности Лебедев отметил, что именно на гравюрах жены научился красоте и лаконичности выражений для своей научной работы.

Позже Анна переживет смерть любимого мужа, переживет войну и блокаду в любимом Петербурге — Ленинграде, переживет голод и обстрелы — все так же ежедневно работая…

«С ранних лет у меня бывали припадки уныния, меланхолии и депрессии… Меня мучили неразрешимые вопросы. Мне не хотелось жить. Казалось, что я ни к чему не способна! Что у меня ничего не выйдет из моего рисования, что у меня нет способностей, нет дарования… Моя мечта была, чтобы после моей смерти что-нибудь от меня осталось людям. Какой-нибудь след. И для этого я была способна принести любые жертвы… Когда я рассказывала об этом маме, она говорила:

— Выйдешь замуж, будут дети, вот тебе и след. Они вместо тебя будут жить.

— Это не то! Я сама хочу жить после смерти. Я, сама я! Как вы все этого не понимаете!»[42]

Этот крик «Я, сама я!» стоит у меня в ушах. Как будто бы это крик всех женщин во все времена. На самом деле, наверное, не всех мучит такое острое желание, как терзало Остроумову, но само это стремление за пределы своего собственного бытия делает ее очень современной и близкой. Как будто она моя сестра, моя подруга и между нами нет целого века. Не стремясь к эмансипации, в своих жизненных целях она опередила свое время.

Хрупкая, небольшого роста девушка сидит на стульчике для пленэра. В руках у нее не альбом и не кисти; она держит доску и резец и острым лезвием вынимает древесину, оставляя на доске понятную пока только ей самой паутину линий. Изображение будет затем напечатано на бумаге, и, значит, сейчас художница вырезает его зеркально. Резцы для гравюры остро наточены, а дерево, хотя и мягкое, липовое, требует усилий, чтобы снять слой. Работа эта не из простых, нужны и сила, и ловкость, чтобы не порезаться, и точность, потому что исправить ошибку невозможно, придется начинать все заново. А если речь идет о цветной гравюре, то все, что одного цвета, должно быть вырезано на одной доске, — сколько цветов предполагается на финальном изображении, столько и досок нужно изготовить (не считая цвета самой бумаги). А при печати все эти цветные оттиски должны идеально совпасть на одном листе, не сдвинувшись ни на миллиметр. Словом, помимо того, чтобы быть художником, гравер должен быть еще и мастером, филигранно владеющим сложной техникой.

«Я никогда не любила лишних слов и жестов. Меня особенно интересовала линия как таковая. Линия, в которую слиты многие линии. Линия как синтез, но полная силы и движения. Линия, проведенная по линейке… — мертвая линия, но линия, проведенная рукой, должна в каждой своей точке жить, и петь, и являть собой наиболее лаконичный и выразительный способ воплощения художественного образа, — пишет Остроумова уже на склоне лет. — И я задумала линию подчинить гравюре, ее технике и ее материалу. Графики как искусства в России в то время не существовало… Упрощение и стиль, вот о чем я думала больше всего»[43].

Анна Остроумова-Лебедева. «Аллея в Царском». 1905

Ксилография цветная. Государственный Русский музей

Виды Петербурга, запечатленные Остроумовой, выглядят такими классическими, словно существовали всегда. Кажется, они въелись в ДНК каждого петербуржца. Вот колонны биржи, а за ними зелень на стрелке Васильевского острова и, как укол в сердце, взметнувшийся в небо шпиль Петропавловки. Вот взгляд художницы сместился, и в центре гравюры ростральная колонна, а за ней — роскошный профиль Эрмитажа. Вот грифоны Банковского моста, Медный всадник, арка Новой Голландии или крупно взятый фасад Адмиралтейства — черные стволы деревьев и кудрявый снег, как праздничные новогодние гирлянды, украшающие зимний город. На воде качаются лодки, как и сто, и двести лет назад.

Анна Остроумова-Лебедева. «Ленинград. Летний сад зимой». 1925

Бумага, литография цветная. Государственный Русский музей

Анна Остроумова-Лебедева. «Крюков канал». 1910

Бумага, ксилография. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

Всё на своих местах: колонны, скульптуры, здания, мосты. Это вечный Петербург, надмирный, горний, поэтому практически пустой, разве что иногда видны вдали чьи-то силуэты — не люди даже, но знаки людей. При минимуме средств — максимум выразительности, вот рецепт работ Анны Остроумовой. Но таким — строгим, лаконичным, величественным — видели Санкт-Петербург не всегда. Таким увидела его она, эта девушка в пенсне, в смешной шляпке, девушка с несгибаемым характером, которая смогла доказать, что имеет право изображать его так и только так. И мы верим ей.

Анна Остроумова-Лебедева. «Перспектива Невы». 1910

Бумага, ксилография. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

В конце жизни Анна Остроумова-Лебедева достигла признания — стала народным художником РСФСР, действительным членом Академии художеств, провела персональную выставку в Русском музее. Но в родном городе память о ней никак не отмечена. Судьба ее сложилась гораздо более благополучно, чем у многих других художниц — тех, кто занимался более авангардным искусством, на которое был наложен негласный запрет, тех, кто был репрессирован из-за своего происхождения или круга общения и потом на весь советский период исчез из поля зрения искусствоведов. Она активно работала, преподавала, участвовала в выставках, издала воспоминания — возможно, отчасти благодаря мужу, чье изобретение оказалось полезным советской власти. И все-таки на мемориальной доске по их последнему с мужем адресу значится только имя выдающегося ученого Сергея Лебедева. В честь него названа и улица, на которой находится дом…

Немного найдется художников, которые в одиночку перевернули целый жанр в искусстве. Среди женщин таких еще меньше. Анна Остроумова-Лебедева — уникальный пример. После нее в России появилась деревянная гравюра как жанр графического искусства, а не просто средство тиражирования своих и чужих работ. Она разработала технику многоцветной деревянной гравюры, неизвестную до нее в России. Я надеюсь, что в Петербурге однажды откроют ее музей, в котором мы сможем наслаждаться элегантными линиями ее гравюр.

Литература

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. — М., 1980.

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки: В 3 т. — М.: Центрполиграф, 2003.

Остроумова-Лебедева — художник и коллекционер. Каталог выставки Русского музея. — СПб., 2016.

Пиотровский К. Б. Лебедев в Петербурге — Петрограде — Ленинграде. — Л., 1986.

Сестры по искусству:

Варвара (1860–1941) и Александра Шнейдер (1863–1941?)

Сестры Александра и Варвара Шнейдер. 1880-е

Фото из архива Ирины Гуськовой

Засыпая, Варвара подумала, что все это долгое лето она по секундам сохранит в своей памяти. До мельчайших подробностей. Как насекомое попадает в янтарную смолу и остается там навечно, со всеми своими тончайшими волосками и чешуйками, так и эти летние месяцы она уже сейчас может взять в руку и рассмотреть. И они останутся такими же яркими и солнечными, когда ей стукнет лет шестьдесят! Варя улыбнулась. Жаль, что Сашенька уже спит и она не может с ней посмеяться над этим. Двадцатилетней девушке эта цифра казалась сказочной, нереальной. Она закрыла глаза, и прохладная подушка унесла ее по волнам памяти вглубь сна.

Июньский день 1885 года. Подъезжая от реки Рановы через огромный парк по липовой аллее к Гремячке, усадьбе Семёновых, они с сестрой переглянулись. Выросшие вместе и рано потерявшие сначала мать, потом отца, а за ним и мачеху, сестры Шнейдер сблизились настолько, что иногда, казалось, могли общаться вовсе без слов. Старшая Варвара и шедшая по ее стопам Александра, познакомившись в Рисовальной школе Общества поощрения художеств с Ольгой Семёновой, вскоре подружились со всем огромным кланом Семёновых-Тян-Шанских. Петр Петрович, глава семейства, великий географ и путешественник, назвав их своими «высоконареченными племянницами», предложил провести лето в их усадьбе в Данковском уезде.

Скромный одноэтажный деревянный дом в 13 комнат с нарядными белыми ставнями, окруженный цветниками и огородами, был прост и удобен. Тут не было ничего великосветского или модного — только то, чем пользовались. Новый кирпичный флигель выстроили для коллекций и для работы. К тому же большая семья просто не помещалась в старом доме. Здесь все были заняты делом. Самый старший сын от первого брака, Дмитрий, был статистиком. Андрей занимался энтомологией. Вениамин — географией. Валерий пошел по юридической части. Измаил увлекался наблюдениями за погодой. Ольга рисовала и интересовалась этнографией. Самый младший, Ростислав, Слава, был очень музыкален, но слабое здоровье не позволяло ему полноценно развивать свои таланты. Глава семейства Петр Петрович с утра сидел за письменным столом, занимаясь либо статьями, либо обширной перепиской, которой у него, как у вице-президента Русского географического общества и общественного деятеля, было очень много. Девушек поселили в одной из комнат, и они, словно и впрямь были родственницами, влились в усадебную жизнь.

Утро — для работы. После завтрака Варвара и Саша вместе с Олей уходили в сад или дальше, в лес, писали пейзажи и букеты. Рисование акварелью только кажется легкой девичьей техникой. Для мастерства в акварели важны не только качество бумаги и красок, но и решительность, точность руки, владение материалом, чтобы добиться той самой кажущейся легкости, воздушности. Недаром потом про работы Александры Шнейдер будут говорить, что она рисует «портреты цветов»[44] — именно такое внимание уделяла она каждому отдельному цветку, не розе вообще, а вот этой конкретной розе. Иногда по просьбе Олиных братьев или отца художницы рисовали растения, животных, птиц, насекомых — тут каждый интересовался наукой и вел какие-то исследования.

После обеда большой гурьбой отправлялись в экспедиции по окрестностям. Петр Петрович и Андрей собирали коллекции растений и насекомых. Андрей ходил на охоту на перепелов, вальдшнепов, зайцев. Вениамин с Петром Петровичем изучали окружающие ландшафты и составляли карты геологических пород или древних стоянок. Семёнов-старший никогда не стремился получать максимальный доход от имения — земли в центре России, уникальные по своему природному составу, были его лабораторией, и он мечтал сохранить это пространство в неприкосновенности. Часто они компанией отправлялись к роднику на окраине или в знаменитый овраг Зерка́ла в трех верстах от Гремячки, где всегда можно было найти что-то интересное. Или шли по окрестным деревням слушать песни, искать предметы старины, изучать детали сохранившихся народных костюмов.

Когда случались дожди, спасала большая библиотека, где среди научных трудов была и художественная литература. Из города по расписанию приходили газеты и журналы. Почти каждый в семье вел дневник, и сестры Шнейдер тоже. Вечером собирались гости из соседних имений. Все лето приезжали пожить друзья — кто на несколько дней, кто на несколько недель. Играли в вист, в шарады. Заполняли друг другу анкеты, писали стихи на случай. Ели землянику, позже — малину, крыжовник, потом приходил сезон яблок. Размеренная усадебная жизнь, полная работы, хлопот, но и радостей.

Лето 1895 года заложило основу дружб, которые продолжались потом на протяжении жизни всех, кто был тогда в Гремячке, и даже тех, кто появился после: дети, племянники, внуки многочисленного семейства, другие их родственники и друзья сплелись в огромную сеть взаимоотношений, помощи, любви и поддержки. Невероятный дар дружбы сестры Шнейдер пронесли сквозь всю долгую жизнь.

Сейчас имена Варвары и Александры Шнейдер мало знакомы кому-то, кроме специалистов. Хотя памятник Варваре стоит в самом центре Петербурга, около Спаса на Крови, на углу Мойки и канала Грибоедова. Это здание, стилизованное под петровское барокко, сперва незаметно за деревьями. Но если подойти поближе, видна табличка: «Школа народного искусства». Школа тут располагалась до революции, а спустя годы была восстановлена как высшее учебное заведение. Занятия в новом здании начались в 1915 году, а школа работала уже с 1911-го. На закладке здания присутствовали император Николай II и Александра Федоровна с великими княжнами, ведь школа носила ее имя. Императрица являлась покровительницей множества учебных заведений, но в этой школе была лично заинтересована и поддержала инициативу хорошо ей знакомой художницы Варвары Петровны Шнейдер. Целью школы было воспитание мастериц, которые продолжали бы традиции русских кустарных ремесел, к тому времени тихо умиравших.

Варвара Шнейдер много лет путешествовала по разным российским губерниям, собирала старинные предметы быта, образцы рукоделий, тканей, вышивок для Этнографического и Русского музеев. Часть ее собрания легла в основу музея при школе — исторические вещи стали пособиями для учениц, бравших техники и идеи для росписей, узоров, надписей из реальных предметов. Коллекцию дополняли и сама Александра Федоровна, и другие меценаты. К сожалению, в 1920-х, когда школа была окончательно расформирована, ее собрание разошлось по разным музеям, как тогда было принято; однако с 1992 года, когда школа заработала вновь, устроители стали опять собирать вещи в учебный музей.

О сохранении народных традиций думали и Мария Тенишева, собиравшая свою коллекцию и организовавшая мастерские в Талашкине, и Елена Поленова, основавшая вместе с Елизаветой Мамонтовой художественные мастерские в Абрамцеве, и Елизавета Бём, изображавшая народные костюмы и пословицы на своих открытках в русском стиле… С 1900-х годов, когда предметы русского народного искусства стали показывать на всемирных выставках (отдел кустарных промыслов), они постоянно завоевывали золотые и серебряные медали и имели огромный успех у зрителей и покупателей. Между тем в реальности, в настоящих деревнях эти промыслы, к сожалению, исчезали под натиском промышленных товаров. Гибли и исторические образцы — их просто выбрасывали за ненадобностью. Именно благодаря таким энтузиасткам, как Варвара Шнейдер, удавалось спасти уникальные хрупкие предметы: платки и одежду, скатерти и покрывала, расписную посуду и мебель. Вот что она писала в 1904 году своему другу Андрею Достоевскому: «Все наше великорусское исчезает, что прямо было бы грех не скупать, — еще несколько лет тому назад было, а теперь или погорело, или ребятам на куклы порезали и порвали и т. д. и т. д.»[45].

Школа народного искусства. Один из барельефов на фасаде здания

Фото Надежды Дёмкиной

В школе, которую Варвара Александровна величала «Царицына светлица» (именно так в Москве XVII века назывались комнаты, предназначенные для занятий родственниц царя рукоделием), обучались девушки из разных губерний, из крестьянского сословия или из монастырских послушниц. Они должны были стать не только мастерицами, знающими свое ремесло, но и художницами — то есть решать художественные задачи, а не просто воспроизводить известные образцы. Кроме изучавших вышивание, ткачество, плетение кружев, работу с деревом, кожей, окрашивание тканей, были и те, кто писал иконы, фрески. Ученицы ездили в командировки в разные деревни, а по окончании школы должны были вернуться в свои регионы и уже там стать основательницами новых школ ремесел, продолжая обучать других.

Создание школы стало вершиной карьеры Варвары Шнейдер. В 1912 году она признавалась в письме: «К стыду своему, несмотря на старые годы, я чувствую себя неприлично молодой и не только не потеряла вкуса к жизни, но для меня жизнь теперь полнее, интереснее, прекраснее, чем 20 лет назад»[46] — на тот момент ей было 52 года.

Александра же Шнейдер зимой 1917 года выдвигалась вместе с Анной Остроумовой-Лебедевой, Зинаидой Серебряковой и Ольгой Делла-Вос-Кардовской в действительные члены Академии художеств. К сожалению, вопрос был отложен и избрание не состоялось. Но сам факт показывает, что для современников художественная деятельность Александры Шнейдер, занимавшейся ботанической живописью, имела немаловажное значение.

Судьба сестер Шнейдер не была простой. Они родились в дворянской семье; отец, военный из Петербурга, жил в Тамбовской губернии. Девочки рано потеряли родных. В то время они уже переехали в столицу и окончили гимназию, старшая сестра училась на Педагогических курсах, чтобы в будущем было чем зарабатывать на жизнь, — вновь профессия учительницы! Заботы о сестрах взял на себя Иван Минаев, дядя по материнской линии и профессор Санкт-Петербургского университета, крупнейший ученый-индолог. Благодаря ему они наконец оказались в большой и любящей семье. У Минаева много родных и друзей, все связаны с наукой, литературой, искусством. Когда дядя ездит в командировки на Восток, он поручает девушек своему другу Леониду Майкову, историку литературы, этнографу, профессору Археологического института. Теперь Варвара и Александра могут выбрать, чем хотят заниматься на самом деле, и старшая, а потом и младшая поступают в Рисовальную школу Общества поощрения художеств.

Александра Шнейдер. «Белые астры». Конец XIX — начало XX в.

Бумага, карандаш графитный, гуашь. Государственный художественно-архитектурный дворцово-парковый музей-заповедник «Царское Село»

В 1890 году, когда умирает Минаев, сестры Шнейдер начинают карьеру профессиональных художниц и с тех пор кормятся только своим трудом. Обе занимаются оформлением обложек, театральных программ, адресов, выполняют росписи на заказ, даже создают иконостасы. Кроме того, дают уроки рисования. Александра специализируется на изображении цветов и других растений.

Более чем на 30 лет их домом становится квартира на Малой Мастерской улице, 3, в центре Коломны. Благодаря гостеприимству сестер у них собирается настоящий салон — в гостях как университетская элита, так и люди искусства: художник Николай Рерих, критик Владимир Стасов, литераторы братья Аполлон и Валериан Майковы, филолог Федор Батюшков, искусствовед Николай Собко и др.

Ближайшими соседками Александры и Варвары были Елизавета Бём с сестрой Любовью Эндауровой (их соученицей по Рисовальной школе). Все вместе они выполняли заказы. Например, Бём рисовала основную композицию, Варвара — орнамент, Александра — надпись, а Любовь добавляла цветы в разных комбинациях. Так были выполнены обложка для юбилейного адреса критику Стасову, подносной лист «Москва», свадебное меню для Шереметьевых. Часто при этом стояла только подпись Елизаветы Бём, но в переписке сохранились свидетельства, что «четверное» сотрудничество длилось много лет. К сожалению, многие прикладные вещи, такие как меню, поздравления, афиши и пр., не дошли до наших дней.

В 1892 году обе сестры едут в первое путешествие по Европе, в том числе живут несколько месяцев в Париже, учатся искусству. Интересно, что эту поездку поддержала не кто иная, как Мария Тенишева: она поселила художниц в своем парижском особняке, где была и прекрасно оборудованная мастерская. Неоднократно они вспоминали потом, как это погружение поддержало их в работе.

Александра Шнейдер. «Розы в Ливадии». 1908

Бумага, гуашь. Симферопольский художественный музей

Деятельность сестер постепенно продвигалась к большим заказам. Так, Варвара Шнейдер несколько лет возглавляла художественный отдел Общины Святой Евгении, который занимался выпуском открытых писем; к работе по изготовлению открыток она привлекла и Елизавету Бём. Уже тогда Варвара стала членом-корреспондентом Этнографического отдела Русского музея и начала привозить уникальные экспонаты из далеких деревень, куда ездила в отпуск. Известность приобретают и акварели Александры Шнейдер с изображением цветов, работы покупают для коллекции графики Русского музея. Александру специально приглашают в имения, чтобы запечатлеть уникальную местную флору, сделать монументальные ботанические панно или росписи.

В 1903 году Варвара Шнейдер оформляет на границе Тамбовской и Нижегородской губерний триумфальную арку для встречи императора на торжествах в честь святого преподобного Серафима Саровского. Арку они сделали вместе: Александра написала образа святых, Варвара выполнила остальное оформление. Варвара, как всегда, воспользовалась поездкой, чтобы осмотреть окружающие деревни и купить у крестьян предметы быта и костюмы. В воспоминаниях об этих торжествах она подробно описывает, как мордовские крестьянки, даже дав предварительно согласие продать личные вещи, потом пугались и отказывались от продажи: мол, это используют потом для колдовства!

В 1909 году в залах Общества поощрения художеств прошла персональная выставка работ Александры Шнейдер; отзывы о ней были отличные. В 1912 году в Крыму, рисуя, как всегда, цветы с натуры, Александра познакомилась с императорской семьей. Художницу несколько раз приглашали дать уроки великим княжнам. Императрица приобрела ее акварели в свою коллекцию. В это же время под покровительством Александры Федоровны состоялось открытие Школы народного искусства Варвары Шнейдер.

После революции судьба сестер была трудной (как многих из их круга, причем и тех, кто уехал, и тех, кто остался). С начала Первой мировой войны они оказались в Луге. Там в деревянном загородном доме было устроено дачное отделение Школы народного искусства, так называемая Светёлка, где ученицы должны были постигать азы ведения хозяйства, огорода, ухода за домашними животными и т. д. С началом войны дача превратилась в лазарет, где и учительницы, и ученицы ухаживали за ранеными.

Вид арки для проезда царственных особ, построенной Варварой Шнейдер, со стороны Нижегородской губернии

Фотография 1903 года. Российский государственный исторический архив

Шнейдер прожили в Луге до 1929 года, лишь изредка бывая в Петрограде — Ленинграде. Их школу расформировали. Варвара заведовала детским садом, параллельно организовала курсы для учительниц дошкольных заведений; Александра вела рисовальную студию. И курсы, и студия все время были под угрозой закрытия, все эти годы сестры жили впроголодь, постоянно добиваясь денег, пайков, дров. Единственной радостью оставалась переписка с друзьями — омрачаемая известиями о том, кто еще умер от голода и болезней, кто арестован, кто убит. Гремячка была разорена, как и многие другие имения. Семья Семёновых-Тян-Шанских понесла множество потерь. В 1929 году сестры вернулись в Ленинград (с трудом нашли комнату, поскольку своей квартиры уже лишились) и благодаря помощи и хлопотам друзей получили маленькую пенсию. В это время они занимались разбором архивов и написанием воспоминаний — множество важных писем и документов было передано художницами в Пушкинский Дом и сохранилось до наших дней.

В 1935 году сестер как бывших дворянок выслали из родного города и лишили последнего имущества. Они оказались совершенно одни в деревянном домике в Саратове. Старались писать письма, но иногда не хватало денег даже на марки и конверты. Пол промерзал, поскольку дом был без фундамента. «Это время особенно мы совершенно как на дрейфующей льдине»[47], — писала Александра старинному другу Андрею Петровичу Семёнову-Тян-Шанскому. Но и тут они продолжали работать: по заказу ленинградцев, оказавшихся в ссылке или в эвакуации в Саратове, писали виды любимого Петербурга. Болея, перебиваясь случайными заработками, они в письмах говорят о стихах, книгах, друзьях, не забывая поздравить с именинами живых или упомянуть о днях памяти тех, кого уже давно нет. Зимой 1941 года умирает Варвара. Дату смерти Александры мы даже не знаем — возможно, 1942-й. Последнее сохранившееся письмо Александры — ему же, Андрею, тому, кто был платонически влюблен в нее в золотые годы молодости, но так и не решился быть с нею вместе.

На черно-белой фотографии середины 1880-х — две юные девушки, прислонившиеся друг к другу. Гладко зачесанные волосы, тонкие профили, темные закрытые платья с высокими воротничками. Границы снимка тают, словно и само изображение вот-вот рассеется, как дым, от сильных порывов наступающей бури XX века. В семье Семёновых-Тян-Шанских сестер называли девами рая. «Девы рая» не устроили переворота в искусстве, не оставили после себя монументальных полотен, их коллекции развеяны по разным музеям, а многие работы исчезли. Их имена не гремели при жизни, а после смерти и вовсе оказались забыты на сотню лет. Но тонкий акварельный цвет их судеб, кажется, говорит нам очень многое о людях той эпохи. Хрупкие девушки оказались крепки, как сталь, и им хватило мужества продолжать делать свое дело в любые времена и в любых обстоятельствах.

Литература

Мозохина Н. А. Александра Шнейдер: судьба забытой петербургской художницы // История Петербурга. 2008. № 6. — С. 70–75.

«Письма — больше, чем воспоминания…». Из переписки семьи Семёновых-Тян-Шанских и сестер А. П. и В. П. Шнейдер. — М.: Новый Хронограф, 2012.

Мозохина Н. А. «Могилевская пo Малой Мастерской соскучилась!». Художницы Елизавета Бём, Варвара и Александра Шнейдер в Коломне // Коломенские чтения. 2009–2010.— СПб.: Лики России, 2010. — С. 271–284.

Мозохина Н. А. Петербургские художницы немецкого происхождения сестры Варвара и Александра Шнейдер — штрихи к биографии // Немцы в Санкт-Петербурге (XVIII–XX века): Биографический аспект. — СПб., 2011. Вып. 6. — С. 436–445.

Дневник гения:

Марианна Верёвкина (1860–1938)

Марианна Веревкина. «Автопортрет». 1893

Холст, масло. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария

Я знаю, что такое боль. А вы?

Много лет назад на охоте я случайно прострелила себе руку. Теперь на правой руке нет мизинца и безымянного пальца, но главное — нервы были так повреждены, что рука почти постоянно болит: то тупо ноет, то проскакивает острый импульс от неудачного движения. Но я научилась с этим жить. Научилась писать левой рукой, придумала, как держать кисти в правой. Я прямо смотрю на людей, которые таращатся на мою деформированную кисть. Мне это все равно. Физическая боль не подчинила меня себе.

Совсем другое дело — боль душевная. То, что произошло между мной и Лулу много лет назад в моем любимом имении Благодать, то, что он, дав моему отцу обещание заботиться обо мне, потом предал меня и продолжает предавать, держа эту женщину рядом, имея от нее ребенка, — вот что такое боль. Он забыл о том, что у нас тоже есть общий ребенок: искусство. Ему я отдала всю себя, ради него не спала ночами, жертвовала всем, чем могла, забыла про свою гордость, унижалась, падала и снова вставала. Мне ничего не жалко для искусства. И если раньше это было только искусство, созданное Лулу, то теперь — теперь я готова иметь нечто свое, отдельное, личное; то, что могу предъявить миру и Богу. Свои творения.

Баронесса перестала писать, встала и начала ходить по комнате. Шаги становились все быстрее и лихорадочнее; она металась, как тигрица в тесной клетке. Нет, слова тут не помогут — это только соль на саднящую рану. Она поставила на мольберт новый холст и набросилась на него. Закричал красный цвет. Красные стулья, красные отблески, красные крыши, алые губы. Его успокоили синие тона. Темно-синие скатерти на одинаковых столиках, синяя дорога, насыщенный кобальт неба. Глухо, безнадежно завыл черный. Стволы деревьев, платья пансионерок, котелки и сюртуки мужчин.

Цвет и движение — вот что ей помогает. Цвет пульсирует и вбирает в себя все ее чувства, всю боль, обиду, страх, ярость. Цвета вступают в диалог друг с другом. Она слышит их голоса. Цвета мерцают и движутся. Сильные мазки краски, будто лекарство, ложатся на ее раны. Успокаивают. Марианна отошла на пару шагов от работы и издалека посмотрела на начатый холст.

А сюжеты — что сюжеты? За тем, что изображено на картине, скрыто гораздо больше, чем видно на первый взгляд. Пары кружатся в танце. Мужчины сидят за столиками кафе. Учительница ведет девочек на прогулку. Или даже просто пейзаж: деревья, небо, трава. Что в этом такого? Чего еще не рисовали художники до нее? В том-то и дело, что все это — я, я сама и то, что происходит внутри меня. Это мне кричат, изогнувшись в муке, деревья, мне танцуют облака, мне пульсируют синевой горы. Я вздрагиваю от ритма черных платьев на желтой аллее парка. И я не могу не фиксировать этого.

Хотя, правда, пыталась. Десять лет стояла в стороне, читала книги, ходила по галереям, вела беседы, направляла и помогала, сдерживаясь изо всех сил. Мое творчество ограничивалось дневником и скромными карандашными зарисовками в блокнотах. Но боль победила. Она перевесила терпение, превысила страх и обиду. Теперь ясно вижу, что мою боль никому не под силу выразить, кроме меня самой. Жалею ли я об этих годах молчания? Нет, право, совсем нет. Они сделали меня мной. Теперь я точно знаю, чего хочу. Не того, что модно, не того, чего требует публика, не того, что нужно, а того, чего хочу я.

«Я слишком художник, чтобы быть в состоянии передать свои ощущения в тот самый момент, когда их испытываю. Мне необходимо время. Надо время, чтобы пережитое чувство превратилось в зримый образ. Стало быть, я вижу его снова и снова, всякий раз с совершенно новой силой, и только тогда нахожу ему форму и выражение»[48], — писала художница в своем дневнике.

Я все еще верю в Лулу и в наше будущее. Даже после всего, что произошло, — когда смотрю на его картины, я верю в него и в нас, потому что в этих картинах есть правда искусства. Иначе бы ни секунды не оставалась рядом. Но мне все труднее игнорировать правду жизни ради искусства. Пока искусство побеждает. Надолго ли? Не знаю, не знаю…

В центре Мюнхена, у музея искусства «Новая пинакотека», проезд назван именем Марианны (Мариамны) Верёвкиной (точнее, фон Верёвкиной, так как в Германии ее по отцу считали баронессой). В других городах Германии есть еще четыре улицы, названные в честь русской художницы. В швейцарской Асконе работает ее фонд, регулярно проводит выставки и изучает наследие. Имя, которое на родине мало кому известно, звучит в других странах гордо и весомо. Почему так?

Вопрос риторический. Все, кто даже задолго до революции уехал и работал в других странах, в советское время были вычеркнуты из учебников. Вернуть их обратно, объединить историю культуры, расколотую за 70 лет существования СССР, быстро не получается, для этого тоже нужны десятилетия. В 2010 году в Третьяковской галерее прошла первая (и единственная на сегодня) персональная выставка Верёвкиной[49] — 50 картин привезли из Швейцарии. В 2011-м вышли на русском ее философские записки «Письма к неизвестному» (книга стала раритетом). На русском вышла еще пара книг — и это всё. Для значимой фигуры в истории живописи маловато.

Если поставить рядом два автопортрета Верёвкиной — «Автопортрет в матросской блузе» 1893 года и «Автопортрет» 1910 года в красной шляпе с цветком, вы не поверите, что эти работы написаны одной и той же рукой. Молодая девушка в матроске со свободным воротником, держащая кисточки наперевес, словно оружие, — и дама с трагическим лицом, во взгляде которой строгость, ярость, боль и вместе с тем сила и уверенность. Оба автопортрета написаны очень свободно, но это работы разных эпох. Между ними не только 17 лет жизни — между ними новая жизнь, новое мышление, новое искусство. И за то, чтобы пройти этот путь, Марианна Верёвкина заплатила очень высокую цену.

Марианна Веревкина. «Автопортрет». Около 1910

Темпера на картоне. Городская галерея в доме Ленбаха, Мюнхен

Как часто бывает, историю собственно художницы и писательницы, а также созидательницы смыслов (именно такого рода теоретические поиски основ нового искусства шли в ее мюнхенском салоне, где собиралась и русские, и европейские деятели) затмевает трагическая история Верёвкиной-женщины. Слишком уж она яркая, необычная, даже вопиющая, словно сошедшая со страниц современной желтой прессы.

— Баронесса взяла художника на содержание!

— Роман несовершеннолетней горничной и художника!

— Любовный треугольник по-русски: баронесса проживает с художником, его любовницей и их сыном!

Ну и так далее, не буду множить, — почти про каждый поворот этой истории можно сочинить нечто подобное. Но особенно меня поражает в рассказах о личной истории Верёвкиной и Явленского, двух крупных художников, что происходящее часто ставится в вину Марианне, а Алексей — ну что поделать, как ему было жить в таких условиях… Жертва оборачивается преследователем, а преследователь — жертвой. Принцип «сама виновата» в действии…

Но давайте начнем сначала. Марианна родилась в семье высокопоставленного военного, ее братья тоже сделали военную карьеру. Из-за работы семья часто переезжала и жила в разных местах Российской империи.

Чтобы художник состоялся, ему нужна поддержка; мало кому удается утвердить себя в полностью чуждой среде. И если поискать, у большинства такая опора находится. У многих художниц в роду оказываются не только мужчины, но и женщины, связанные с искусством, ремеслами. Так, мать Марианны Елизавета Дараган была художницей-любительницей, занималась иконописью и писала портреты. Исследователи пишут, что иконы ее работы сохранились в литовских церквах. В Литве, где отец Марианны был военным губернатором, семья прожила много лет и приобрела имение Благодать, которое девушка очень любила и куда постоянно возвращалась. А мать Елизаветы, бабушка Анна Дараган, была известной детской писательницей и педагогом — ее азбуки со слоговым методом обучения чтению были передовыми для середины XIX века и использовались вплоть до начала века XX. Императрица Александра Федоровна обратила внимание на эти методики, и потом Анна возглавляла детские учебные заведения. Как видите, у Марианны прямо под боком были ролевые модели женщин, реализовавшихся не только в семье.

Поэтому когда девочка начала рисовать, мать ее поддержала, сама дала первые уроки, а затем приглашала педагогов. В 1885 году, когда Елизаветы не стало, Марианна, которой сравнялось 25 лет, переехала с отцом в Петербург; позже он был назначен комендантом Петропавловской крепости. Прямо там, в Комендантском доме, где они живут, Марианна устраивает мастерскую. Учителем становится Илья Репин — он в восторге от ее успехов, называет русским Рембрандтом и прочит большое будущее. Картины, которые тогда создавала Верёвкина, вполне в духе академических традиций, хоть и выполнены с большим драматизмом: светящиеся цветом фигуры выступают из темного фона, и контрасты уже намекают на то, что художница не боится смелых решений. Ее работы принимают участие в выставках передвижников. Но тут случилась первая трагедия. На охоте Марианна тяжело травмировала кисть правой руки — кости раздроблены, девушка восстанавливается через боль, учится писать левой рукой или держать кисточки между уцелевшими пальцами правой. Однако продолжает рисовать. В это же время Репин знакомит ее с другим своим учеником — Алексеем Явленским, офицером, на четыре года моложе Марианны (иногда пишут, что он годился ей в сыновья, но это неправда).

Игорь Грабарь вспоминает о встречах в мастерской Марианны: «У нее в крепости собирались художники, среди которых бывал и Репин. Блестяще владея иностранными языками и не стесняясь в средствах, она выписывала все новейшие издания по искусству и просвещала нас, мало по этой части искушенных, читая нам вслух выдержки из последних новинок по литературе об искусстве. Здесь я впервые услыхал имена Эдуарда Мане, Клода Моне, Ренуара, Дега, Уистлера»[50]. Как видно, Верёвкиной быстро стало тесно в рамках академизма и она начала изучать новейшие течения современного искусства. В результате собралась уехать из России вместе с Явленским, с которым решила связать жизнь.

Это происходило в 1896 году. Впоследствии Верёвкина напишет, что перед отъездом между ее отцом и Явленским состоялся разговор, в котором выяснилось, что Марианна сможет получать пенсию отца лишь до тех пор, пока не выйдет замуж, — на практике это означало, что им нельзя официально оформлять брак, ведь собственных средств Алексея не хватило бы на совместную жизнь. И Явленский пообещал генералу, что не оставит Марианну. Отец вскоре умер. Пенсия составила 7000 рублей — сумма была весьма значительная, и благодаря этим деньгам они спокойно и широко жили до начала Первой мировой войны (когда выплаты сильно сократили) и даже позже, вплоть до революции.

Пара отправилась в Мюнхен, который в конце XIX — начале XX века был одним из центров художественной жизни Европы. Явленский начал заниматься в школе Антона Ашбе, художника, продвигавшего новаторские методы обучения, основанного на мышлении формой, а Марианна — неожиданно и сознательно — ушла в тень, остановив собственную художественную практику, но создавая условия для работы Алексея и оставаясь теоретиком. Что это было — творческий кризис, сомнение в своих силах или же неверие в то, что женщине дано пройти путь творца?

Так или иначе, Верёвкина перестала рисовать на целых 10 лет. При этом в Мюнхене на Гизелштрассе вокруг «фон Верёвкиной» образовался салон, а точнее, настоящая арт-лаборатория, где встречались художники, философы, писатели, музыканты, где бывали все значимые деятели, приезжавшие в Германию из России. Многочисленные исследователи пишут, что центром этой творческой тусовки была именно Марианна. Они путешествовали, Явленский много работал, увлекаясь то одним, то другим модным течением, а Верёвкина верила в него и ждала его величия.

Между ними существовал договор о том, что физические отношения им не нужны — только искусство, только поиски духа. Но в итоге этих «поисков» экономка Верёвкиной молодая девушка Елена Незнамова забеременела от Явленского. На время беременности и родов Марианна увезла всех подальше, в Литву; потом, уже вчетвером, они вернулись в Мюнхен и жили все вместе, представляя сына Явленского и Незнамовой Андрея племянником Верёвкиной. Но все вокруг были в курсе истинного положения дел.

В это время художница начинает вести записи в блокнотах, которые позже превратятся в философский трактат «Письма к неизвестному». На этих страницах она сплетает воедино свои претензии к Явленскому-мужчине, к Явленскому-художнику и к мироустройству вообще с мыслями о предназначении творца, о цели жизни, об искусстве и о собственном пути.

У меня есть объяснение того, почему Верёвкина испытывала отвращение к физической стороне отношений между мужчиной и женщиной (именно это слово — «отвращение» — она и употребляет). Она сама открыто пишет об этом в «Письмах»: еще в юности в деревне она ухаживала за роженицами, видела тяжелые последствия болезней и родов, видела много насилия и боли, женской беспомощности и бесправия. Свою тираду о том, как ей ненавистно все это, она заканчивает так: «О, неизвестный мой, это не любовь. Это даже не соитие, которого требует природа. Каким именем это ни назови, мне внушает ужас само занятие. Никакая религия, никакой поэтический обман не способны заставить меня поверить, будто это и есть любовь»[51]. Все ее «Письма» — гимн любви духовной, чистой, любви к искусству.

Так или иначе, Марианна смирилась со сложившейся ситуацией, и они продолжили жить вчетвером. Художница вернулась к рисованию и начала создавать совершенно новые картины. Яркие, насыщенные цветом и контрастами, вобравшие в себя все, что они с Алексеем изучали в течение предыдущего периода, но вместе с тем ни на кого не похожие. Все, что пишет Верёвкина, будь то пейзаж, жанровая сцена или портрет, кажется, вибрирует важнейшими вопросами бытия, которые она сформулировала в своем трактате. И в то же время они всегда больше, чем любые слова, они стоят над словами.

Марианна Веревкина. «Фигуристы». 1911

Темпера на картоне. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария

«Искусство вовсе не означает видеть или думать, оно означает чувствовать. Художник должен обладать видением внутренним и не принимать во внимание логику видения физического, привычного. Наблюдать, помнить — еще не значит творить. Творчество начинается с упраздненного впечатления, пусть даже полученного самим чувством художника»[52].

С тех пор Марианна Верёвкина не переставала творить. С нею всегда блокнот для зарисовок, из небольших набросков появляются сюжеты для картин. Вместо масла она рисует темперой, использует пастель, смешивает материалы, экспериментирует. Снова активно участвует в выставках. Верёвкина, Явленский, Кандинский и Габриэла Мюнтер вместе основали «Новое объединение художников», которое позже переродилось в легендарное общество «Синий всадник». Вместе отдыхая в Мурнау, они провели много времени, рисуя окружающие пейзажи юга Германии и друг друга. Именно Марианна подтолкнула Кандинского к тому, чтобы перейти к абстракции, окончательно ознаменовавшей начало искусства XX века. Исследователи даже присвоили ей звание «повивальная бабка абстракции» — звучит не очень, но несомненно, что влияние Верёвкиной на теории Кандинского было сильным. Трактат Кандинского «О цвете» наследует идеи художницы, изложенные ею в книге «Письма к неизвестному», которые они обсуждали в своем художественном кружке.

Но скоро грянула Первая мировая война, заставившая друзей разъехаться в разные стороны. Явленский и Верёвкина уехали в нейтральную Швейцарию. Пенсию урезали. Они живут в Цюрихе, потом в Асконе. Старые связи рвутся. Кто-то погиб на фронте, кто-то уезжает в другие страны, кто-то возвращается в Советскую Россию. Марианна хватается за любую работу, так как Явленский не готов ничего делать, кроме как рисовать картины, которые не всегда продаются, а счета по-прежнему нужно оплачивать. После революции царские пенсии отменены. Наступают совсем тяжелые времена. В 1921 году Явленский едет в Висбаден по приглашению на выставку. Потом вызывает к себе Елену с сыном Андреем. А потом и вовсе порывает с Марианной. Даже не лично, а написав письмо, что больше они не могут быть вместе.

Марианна Веревкина. «Трагическая атмосфера». 1910

Темпера на картоне. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария

Марианна очень тяжело переживала расставание. Но оно не заставило ее перестать творить. Остаток жизни, до самой смерти в 1938 году, Верёвкина проведет в Асконе и, по своему обыкновению, щедро отплатит этому городу за гостеприимство. Она занимается организацией музея современного искусства, дарит городу свои работы и просит друзей (среди которых мировые звезды искусства) пожертвовать картины для собрания.

«Художник — это тот, кто видит жизнь прекрасным многоцветным ковром песен без слов или мистерией; художник тот, кто постоянно воплощает в жизнь некий личный стиль или силу нераздельного чувства. Во всех этих случаях художник противопоставляет реальности видимых вещей нереальность души художника, свой вкус, свою страсть, свою меланхолию, свою печаль, свою радость, свое вдохновение, свою силу. Произведение, копирующее жизнь, не является произведением искусства. Произведение, вымышленное вне жизни, есть произведение больное. Произведение искусства — это жизнь и это художник. Чтобы изучать искусство, надо изучать жизнь и надо понимать художника. Существует лишь одно измерение, чтобы оценить произведение искусства, то есть — насколько художнику удалось овладеть жизнью. Чем сильнее преобразована действительность, тем величественнее произведение искусства»[53].

Марианна Веревкина. «Танцовщик Александр Сахаров». 1909

Темпера на картоне. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария

Сама Верёвкина живет очень скромно, рисует открытки для продажи, снова организует сообщество художников и участвует в выставках. И пишет, пишет, пишет. Сочетания красок в ее работах словно вибрируют, живут своей жизнью, они всегда больше, чем любой сюжет, который выбирает художница. Она рисует монахов, крестьян, рыбаков, торговцев, одиноких путников, идущих среди огромных гор и бескрайних долин. Но кажется, что все это один пейзаж, один портрет — ее самой, ищущей свой путь и безмерно одинокой:

«Все наводит на меня скуку в мире фактов, я вижу конец, предел всему, а душа жаждет бесконечного, вечного»[54].

Литература

Верёвкина М. Письма к неизвестному. — М.: Искусство — XXI век, 2011.

Марианна Верёвкина. — М.: Комсомольская правда, 2016.

Олейник М. Марианна Верёвкина: Эволюция стиля от символизма к экспрессионизму. — СПб.: Алетейя, 2019.

Шубин В. Ф. Летопись русского Мюнхена. 1785–1995: Люди. Факты. Цитаты. — Мюнхен, 2022.

Путь воина:

Ольга Розанова (1886–1918)

Ольга Розанова. «Этюд к автопортрету». 1912

Холст, масло. Ивановский областной художественный музей

Жарко. Липкие простыни.

— Сестра, можно открыть окно?.. Сестра!

Никто не приходит… Трудно дышать. Почему так душно?

Молодая женщина с черными волосами мечется на больничной койке.

А где моя сестра? Она бы смогла мне помочь. Аня, где ты? Помнишь свой портрет? Как ты полулежишь в розовом платье на синем диване, черная шляпа с бантом, черные туфли, а позади я нарисовала букет с алыми каллами, такими же дерзкими и яркими, как и ты. Когда портрет повесили на выставке, все словно сошли с ума. Спандиков даже залезал на лестницу, чтобы получше тебя рассмотреть, а Школьник повторял, как ты красива. Званцева, в школе которой я поучилась недолго, помнишь, тоже меня хвалила, а ее ученицы мне завидовали. Портрет даже напечатали в журнале «Огонек» рядом с работами Малевича. Тогда начался мой успех. Розовое на синем и зеленом, розовое с черным, красное и желтое. Цвет говорит сам за себя. Но публике подавай сюжеты. Тогда я еще давала их. Но розовый на синем кричал о будущем. Ро-зо-вый — взор — ор — роз — воз и ныне там. Ро-за-но-ва. Ольроз — назвал меня Митурич. Имя как из детской сказки.

Ольга Розанова. «Портрет сестры, Анны Владимировны Розановой». 1912

Холст, масло. Екатеринбургский музей изобразительных искусств

Кем же была эта уникальная художница, за свою короткую, словно полет кометы, жизнь, перевернувшая искусство? Родись она на поколение раньше, у нее не было бы шансов состояться. Но Ольга появилась на переломе веков и сама стала символом этого перелома. Девочка была родом из семьи мелкого служащего, который в глуши Владимирской губернии пробивал себе дорогу к дворянству работой на непрестижных должностях. Мать, по образованию домашняя учительница, подготовила детей к поступлению в гимназию во Владимире. В 1903 году отец умер, и семья оказалась на пороге бедности. Через год Ольга окончила учебу и, уехав в Москву, начала самостоятельную жизнь.

Я знаю будущее, всегда знала, у меня не было сомнений, я просто шла вперед. Даже тогда, когда мы с тобой, Нютик, были всего лишь ученицами в провинциальной владимирской гимназии. Желтые тетрадки, красная доска, черные платья, коричневые парты. На два шага — три книксена. Строгие взоры классных дам. Никаких украшений, одинаковые шляпки и прически, устранить моду. Смешно даже! Тогда в моем альбоме были карандашные зарисовки с заборами и свиньями вперемешку с томными дамами в стиле модерн и, конечно, стихи. Стихи — стихия. Тих стих. Стих. Их. Звук и цвет сливаются вместе в аккорд такой силы, что человеку трудно его охватить, вот и приходится делить на части. Абстракция — необходимость, а не выдумка, очищенная от шелухи реальность пространства.

Когда я выходила за порог гимназии и за пределы своего альбома, я видела все как есть: вопль алого дома на фоне синих наивных небес, разноголосицу цветных домов на улице под стук копыт, звонкие линии кузницы и перекличку деревьев на бульваре. Я все это нарисую, когда смогу, совсем скоро. Мой милый Владимир. Я всегда сюда возвращалась. Здесь легче услышать и увидеть вечное, чем в столицах, где звук включен на полную громкость и слишком много чужих голосов. Владимир — моя колыбель, люлька над пропастью, откуда я выпаду прямо в вечность.

Я не тратила много времени на учебу. У меня не было лишнего времени — и лишних денег. Я даже рада, что меня не взяли в Строгановское. Сидела бы там, кисла. Раньше девушки рвались в учебные заведения, а их туда не пускали, чтобы они не догадывались о тайнах мужской анатомии. Смешно даже! Какие там тайны? Меня куда больше интересует анатомия пространства и анатомия света… «Искусство живописи есть разложение готовых образов природы на заключенные в них отличительные свойства мировой материи и созидание образов иных путем взаимоотношения этих свойств, установленного личным отношением творящего»[55]. Хоть бы бумаги дали. Так скучно тут, в больнице, и спать не могу, есть не хочу, ничего не хочу. Нютик, ты мне всегда присылала бумагу, я бы попробовала поработать. Жалко просто так лежать. Хотя сил мало. Ну да ничего, как-нибудь. Надо скорее поправиться.

На фотографиях мы видим юную тонкую девушку — одета всегда очень скромно, в темное, простая прическа, никаких украшений (Ольга всю жизнь будет перебиваться случайными заработками, часто ей не хватало денег даже на краски). Но на известном автопортрете 1911 года она предстает перед нами суровой воительницей: губы сжаты, подбородок выделен, глаза твердо смотрят вперед, прическа как шлем, голова украшена то ли короной, то ли венцом. Плотные темные цвета подчеркивают жесткий характер портрета. В искусстве Розанова и впрямь амазонка, она не признает над собой никаких авторитетов, ничего не боится и идет вперед — куда считает нужным и куда ее ведет логика собственного развития.

Давка, свист городовых, драки, скандалы, в том числе между самими выступающими, дамы, падающие в обморок, просьбы вызвать психиатров, полностью распроданные билеты и битком набитые залы — это диспуты «Союза молодежи», серия которых прошла в 1913 году в зале Троицкого театра (сейчас там Малый драматический театр). По накалу страстей их можно сравнить разве что с рок-концертом времен «Битлз». На одном из диспутов распространяется листовка, написанная Ольгой (она вскоре входит в пятерку правления этого объединения художников):

«Вот вызов всем тем, кто нас обвиняет в теоретичности, в декадентстве, в отсутствии непосредственности!

В чем полагают непосредственность эти господа?! В низменной тирании душевных переживаний! — всегда одних и тех же!

Тем хуже для них!

Мы объявляем, что ограничение творчества есть отрава Искусства!

Что свобода творчества — есть первое условие Самобытности! Отсюда следует, что у Искусства путей много!

Мы объявляем, что все пути хороши, кроме избитых и загрязненных чужими несчетными шагами, и мы ценим только те произведения, которые новизной своей рождают в зрителе нового человека!..

Солнце Искусства светит слишком ярко, чтобы мы могли преступно спать…

От беспрестанных поворотов в сторону прошлого немало людей вывернуло себе шеи.

Нет чести для нас обратиться в подобный нелепый призрак прошедшего, в бесплодный вымысел того, чего уже нет!

Мы не добиваемся того, чтобы нас помнили даже после смерти.

Достаточно культа кладбищ и мертвецов.

Но мы не дадим забыть себя, пока мы живы, ибо, бодрствующие, мы будем без конца тревожить сон ленивых, увлекая все новые и новые силы к вечно новой и вечно прекрасной борьбе»[56].

Это пишет скромная тихая девушка из Владимира. Едва появившись в Петербурге, она сразу оказалась в эпицентре событий, главнейших в мире искусства.

Нечем дышать. Воздух как будто сгустился. Кашель спускается вниз. Изнутри печет. Я полна алым цветом. Кровь, жар, огонь — все алое. Алёша, дорогой, где ты, опять далеко от меня? Ты помнишь мое стихотворение:

И каждый атом

Хрустально малый

Пронзает светом

Больным и алым,

И каждый малый

Певуч, как жало,

Как жало тонок,

Как жало ранит

И раним

Жалом,

Опечалит

Начало

Жизни

Цветочно

Алой[57].

Я чувствую сейчас эти атомы внутри себя. Они лопаются один за другим, наполняя пространство болью. Может, я смогла бы нарисовать это. Красный и черный. Как мои любимые карты. Дамы и короли, тузы и валеты. Тройка — семерка — туз. Мой червонный король появился тогда же, в 1912-м. Уже летом следующего года появился на свет наш первый ребенок, наша совместная с Кручёных книга «Возропщемъ», с посвящением мне — «первой художнице Петрограда». Лестно, ничего не скажешь. Но за этим стояла не лесть. Мы дополняли друг друга, как инь и ян. Мужчина-поэт и женщина-художница, мы стали женщиной-поэтессой и мужчиной-художником. Нет, тоже не так, сложнее. Мы и были ими, но проявились сильнее и ярче. Я стала его внешним художником, а он моим внутренним поэтом.

опять влюблен нечаянно некстати произнес он

я только собирался упасть сосредоточиться занятье

своими чрезвычайными открытиями о воздушных

соединенных озером как появляется инте —

ресненькая и заинтересовывается

меня все считают северо-западным когда я молчу и

не хочу называть почему созданы мужчины и женщины

когда могли быть созданы одни мужчины

(зачем же лишнее) и как сразу кому захочу

стать бессмертием…[58]

Алёша, мне никто так не писал. Жизнь завертелась вокруг с неистовой силой, разбрасывая по месяцам выставки, книги, диспуты, заседания и встречи. Перемещаясь между Петербургом, Москвой и Владимиром, мы общались письмами и рисунками, стихами и картинами, превращая рукописные буквы в знаки вышнего бытия. Водоворот событий захватил и разметал нас. Война. В-о-й-н-а. Ой-вон. Новь-йо. Вновь новь.

Одни уезжают, другие идут на фронт. Художники и поэты оказываются в окопах. Маяковский — чертежник, Ларионов — артиллерист. Бурлюк остается и продолжает организовывать лекции и издавать сборники. Кручёных предпочел уехать, спасаясь от призыва, и их с Розановой работа — как и отношения — продолжались в переписке. Письма летали туда-сюда, чувства летали вместе с ними по синусоиде. Век трещал по швам, сквозь него с кровью и болью прорастало нечто новое, невиданное, никем еще не понятое, но уже носящееся в воздухе. Прежнего уже не вернуть. Кручёных и Розанова создают книгу «Вселенская война» — ясно же, что дело не в конфликте конкретных стран, космос воюет сам с собой, чтобы найти свою новую форму, для которой пока нет ни нужных звуков, ни нужных цветов, ни форм.

Оранжевый треугольник, желтый куб, красный прямоугольник, алая полоса, выглядывает голубой шар. Голубой врезается в белое. Розовый фон. Новая реальность, предметная беспредметность. Розанова вырезает и клеит «наклейки» (демиург в детском саду!), создавая, как игру, невиданный художественный язык. Кручёных торопит ее, мечтает захватить своими книгами мир: «Писать стихи, писать на продажу картины, писать серьезные теоретические статьи, писать картины для выставки, делать бесчисленное количество рисунков для книг и не для, шить кофты, вязать чулки и прочее, все это как будто несколько много для одного человека и не хватает времени для миллиона наклеек»[59], — сообщает Розанова в письме к Кручёных летом 1915 года, пытаясь объяснить, почему не готова и дальше вручную делать беспредметные наклейки для иллюстрации книг.

Ольга Розанова. «Письменный стол». 1915

Холст, масло. Государственный Русский музей

Эти наклейки еще сыграют свою роль — полгода спустя Ольга отправит Алексею Кручёных злое письмо: «Весь супрематизм это — целиком мои наклейки… Показывал ли ты Малевичу мои наклейки и когда именно?»[60] В то лето Кручёных жил на даче у Малевича. Показывал ли он ему письма Розановой с ее идеями, мы вряд ли узнаем. Возможно, Малевич шел параллельным путем. Но именно он на «Последней футуристической выставке картин „0,10“» зимой 1915 года заявил о переходе от футуризма к супрематизму и повесил в красном углу свой «Черный квадрат». Наклейки же Розановой остались в письмах, которых никто не видел вплоть до последнего времени, и в книгах с тиражом по 100 экземпляров. Малевич же широко рекламировал свои идеи и вошел в историю как идеолог и главный супрематист.

Впрочем, Розанову это нисколько не остановило. Ей некогда было воевать и отстаивать первенство, она примкнула к сообществу Малевича, а на деле, как и всегда, продолжала заниматься собственным искусством, которому были малы любые рамки и названия. Она уже перешагнула импрессионизм, примитивизм, экспрессионизм, кубизм, теперь вот супрематизм, ей по плечу любые «-измы», каждый из них — всего лишь этап. Эволюция Розановой идет вертикально вверх, она, словно играючи, шутя, взбирается по лестнице новых и новейших направлений в искусстве, даже не замечая того, на что другим требуются годы опытов и напряжения. Кажется, что ей и не нужно было ничему учиться, она просто дышала воздухом эпохи и порождала новые идеи. Позже Абрам Эфрос напишет о ней: «Как о поэте, о футуристе можно сказать, что им не делаются, а родятся. Розанова родилась футуристкой»[61].

Ольга Розанова. «Беспредметная композиция». 1916

Холст, масло. Екатеринбургский музей изобразительных искусств

Всего за несколько лет Розанова и Кручёных в совместном творчестве и иногда при участии других художников и поэтов создают 18 изданий, от «Утиного гнездышка… дурных слов» до «Вселенской войны», — золотой фонд авангарда. Розанова взламывает книжный код, как Кручёных деконструирует языковой. Она рисует тексты, раскрашивает книжные страницы, вводит абстрактные изображения, режет линогравюры и клеит наклейки. Впервые широко применяет коллажи для создания книги (нельзя даже сказать — для иллюстрирования, поскольку изобразительный ряд тут равноправен тексту и неотрывен от него). Параллельно продолжает создавать и предметные, и беспредметные работы. Для нее это разные языки искусства, и она владеет обоими.

«Никогда рабское повторение образцов природы не передаст [ее] во всей ее полноте. Пора наконец сознаться в этом и открыто и раз навсегда заявить, что нужны иные пути, иные приемы для передачи Мира. Фотограф и художник — раб, изображая образы природы, их повторит. Художник с художественной индивидуальностью, изображая их, отразит себя»[62], — писала Ольга Розанова еще в 1913 году в статье «Основы нового творчества и причины его непонимания». За супрематизмом она шагнула в цветопись — туда, куда другие художники дошли только после Второй мировой войны.

Ольга Розанова. «Ведьма». Иллюстрация в тексте книги «Игра в аду». 1914

Литография. Государственный Русский музей

Художница Варвара Степанова пишет о знаменитом портрете сестры Розановой, с которого началась ее карьера: «Цветом краски постигает Розанова не только видимую, но и духовную сторону жизни, вспомните этот „Портрет дамы в розовом платье“, этот необычайный, почти единственный портрет по своей силе во всей новой русской живописи, где через призму цвета проходит и глубокая психология портрета и понимание портретной живописи… Живопись Ольги Розановой вся сплошь игра и движение цвета. Цвет у нее живет, отсюда отсутствие фактуры, которая всегда мешает полному выявлению цвета»[63].

В последующие несколько лет (1917–1918 годы) Розанова именно в цвете ищет ответы на вопрос, какой должна быть живопись теперь, в новое время. Свои поиски она называет цветописью. Одних только цветных полос было создано несколько вариантов (мы сейчас знаем лишь «Зеленую полосу»). К сожалению, поскольку многие работы художницы не сохранились, мы можем лишь догадываться о том, чего достигла Розанова в своих экспериментах. Искусствоведы говорят, что ее картины с цветописью предвосхитили послевоенные работы абстрактных экспрессионистов Марка Ротко и Барнета Ньюмана.

Ольга Розанова. «Зеленая полоса». 1917

Холст, масло. Государственный Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник. Фото: Azoor Photo Collection / Alamy / Legion-Media

После революции Розанова активно включилась в работу в новом государстве — не только потому, что, как многие представители интеллигенции, вначале поддерживала идеи социализма, но и потому, что ей нужна была работа, а служба в учреждениях означала возможность получать паек. Всю жизнь художница не просто искала заработка — она жила буквально на грани бедности: не на что купить материалы, она выгадывает деньги на то, чтобы напечатать свои гравюры. Розанова участвует в организации Союза живописцев, работает в отделе изобразительных искусств Наркомпроса. В это время она создает декоративные работы, рисунки для сумок, наволочек, ваз и т. д. — ее увлекает прикладная сторона искусства, его возможность войти в быт обычных людей (и возможность заработать, конечно). В 1918-м проводит в жизнь идею объединения народных промыслов, чтобы на их базе сделать «Свободные мастерские», где народные техники и история соединялись бы с современным искусством и создавались прикладные, бытовые предметы на высоком художественном уровне. К тому же Розанова занималась реформой системы художественных школ — все это было ее вкладом в будущее искусства.

Воздух сжимается. Кольцо сжимается. Мне так горячо и душно! Помогите… Одна, опять одна, и рядом никого нет. Я превращаюсь в точку, чтобы разорваться и стать целой вселенной. Вселенной цвета. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый сходятся в ослепительно белой вспышке. Светящийся белый заливает холст, он девственно чист. Я беру кисть и разрезаю его по вертикали. Это вход в иную вселенную, прохладную и тихую. Там никто еще не был. Там хорошо. Зеленая светящаяся полоса вибрирует и зовет меня за собой, я не могу противиться этому зову. Зеленый — зелье — лезу — зело — зала — залезу по лезвию кинжала… Я иду к тебе…

В ноябре 1918-го Ольга Розанова скончалась в больнице от дифтерита. Ей было 32 года. Она успела принять участие во всех ключевых выставках авангардистов 1910-х годов. На посмертной выставке Розановой, организованной той же зимой, было показано 250 ее работ, но вследствие смены художественных предпочтений при советской власти и в ходе борьбы с формализмом большая часть произведений художницы была уничтожена или пропала. Сохранившиеся же картины и рисунки оказались рассеяны по провинциальным музеям, а само имя Розановой долгое время не упоминалось и не занимало должного места в исследованиях о русском авангарде.

Интересно: к чему бы привела ее столь стремительная эволюция? Оказалась бы Розанова в эмиграции или в ссылке, как многие ее друзья по авангарду, стала бы крупной деятельницей советского искусства или, забытая, тихо доживала свой век в комнате коммунальной квартиры, как некоторые ее соратницы? Последней работой Ольги было украшение центра Москвы к годовщине революции: декорированные разноцветными тканями здания должны были в темноте гореть под светом цветных прожекторов, установленных на движущихся автомобилях. «Даже материальные краски для беспредметной живописи нахожу единственно разумным заменить экраном! Никакой связи!!!»[64]. Здесь она опередила свое время уже на столетие вперед…

На фотографии, сделанной Александром Родченко на похоронах Розановой, Ольга лежит на высокой подушке с распущенными темными волосами, в белом платье с высоким кружевным воротником и бантом. Речи говорили Владимир Маяковский и Анатолий Луначарский. Соратники по искусству обсуждали идею похоронить Розанову прямо на Красной площади, с супрематическим памятником. Это стало очередным неосуществленным проектом авангардистов. Могила Ольги утрачена, ее место не в земле, а в небе — там, где светит зеленая полоса вечности.

Литература

Амазонки авангарда. — СПб.: Наука, 2001.

Ольга Розанова. Каталог выставки. — Хельсинки, 1992.

Розанова О. «Лефанта чиол…». — М.: Гилея, 2002.

Несбывшаяся мечта:

Елена Гуро (1877–1913)

Фотоателье «А. Рентц и Ф. Шрадер». Елена Генриховна Гуро и Екатерина Генриховна Низен. 1910–1911

Бумага глянцевая, картон бристольский, матовый коллодион. Государственный музей В. В. Маяковского

Это счастье. Лежать на роскошной перине из мха, видеть, как ветер колышет над тобой гигантские стволы сосен. Сосны уходят в бесконечность неба, так высоко, что даже кружится голова. Они наклоняются и разговаривают друг с другом. О чем? Ах, если бы услышать их слова… Наверное, мы бы даже не смогли понять язык этих древних и мудрых великанов, это под силу только облакам, которые поднялись так же высоко. Красные шершавые линии сосен соединяют небо с землей, прошлое с будущим.

Я бы тоже хотела иметь такие сильные цепкие корни, такие надежные ветви, которые выдерживают и бури, и зимы. Как жаль, что у меня есть всего лишь слабое человеческое тело. Кажется, я бы согласилась быть кем угодно, только не человеком. Этой бабочкой-капустницей, которую заботит лишь отражение солнца в ее прозрачных крыльях. Кустиком черники, чьи ягоды впитали в себя всю темную сладость земли. Кружевным папоротником, который помнит тайны доисторических эпох. Травой полынью с острым запахом, у которой листья с бархатистой изнанкой, покрытой серебром. Желтоклювым скворцом, полным забот о птенцах.

Девушка в длинном белом платье лежит, раскинув руки, на лесной опушке. Ее глаза закрыты. Темно-русые волосы растрепались. Ее душа и мысли — не здесь, а там, в небесах. Даже пара часов в лесу, лежа щекой на родных северных мхах, помогает ей выжить.

Это просто необходимость, когда ты существуешь с оголенными нервами. Там, в столице, всё слишком, всего чересчур. Толпа, взгляды, разговоры, мнения, новости, моды, торопись, скорее, беги, а то не успеешь ухватить свой успех. За утром уже бежит вечер, за весной — осень. Зажигаются и гаснут фонари, после бесконечной белой ночи наступает бесконечно черный день. Люди с одинаковыми лицами, будто в карнавальных масках, танцуют непонятный танец, и я почему-то должна в нем участвовать, как в дурном сне.

Я глажу мох. Он живой. Тут все живое. Ну как можно этого не знать, как можно постоянно жить в корсетном плену, когда хочется дышать полной грудью, распустить волосы, бежать босиком по травам и смеяться вместе с друзьями-птицами. Каждый раз, оказываясь тут, в родных лесах, я словно проваливаюсь в детство; нет, даже не так — обнаруживаю, что детство никуда не девалось, что вся эта взрослая жизнь, в которой нужно снимать квартиру, заботиться об обедах, отвечать на письма, делать визиты и прочее, — просто сон, дурной сон. Мое детство живет здесь, в лесу, притаилось во мхах, как красные горошины клюквы — ими усеяны бессчетные поляны, стоит только сойти с протоптанной тропы и углубиться туда, где никого нет, кроме паутинок и лягушек. Собрать бы все это в корзину и унести с собой, да не выходит, не выходит, сколько ни пытайся. Сквозь пальцы утекает все это: небо, и ветер, и тишина, и звон хвои на солнце. Только надышишься, насмотришься, и опять горло перехватило.

— Елена, где ты? Нам пора.

Нехотя потянуться за шляпой. Обнять на прощание сосну и уйти. Пора ехать в Петербург.

Детство Елены (Элеоноры, как ее назвали в семье) Гуро прошло в псковских лесах, где было имение родителей Починок. С раннего возраста она начала вести дневники, записывая и зарисовывая свои впечатления. Слова и рисунки продолжали органично сочетаться в ее жизни, дополняя друг друга. Стихотворения перетекали в картины, прозу продолжали изображения, а все вместе составляло огромный мир миниатюрной девушки, сердце которой болело за каждую травинку и за каждую, даже нерожденную еще, душу.

«Я немало повидал на свете… но нигде и никогда не встречал так тесно сплетавшегося рисунка и стиха, как у Елены Гуро. Когда она работала над словом, она тут же рисовала. Когда она делала рисунок или акварель, она на краю записывала стихи или прозу. И так с раннего детства… Это было какое-то „солнечное сплетение“ видения и слышания. Гуляя с ней, я всегда поражался ее контакту с природой, до какой степени она соединялась с окружающей жизнью»[65], — вспоминал потом ее муж Михаил Матюшин.

В самом сердце Петроградской стороны среди громадных доходных домов вдруг возникает видение — двухэтажный деревянный особняк с верандой, глядящей в сад. Наверное, тут гуляют под деревьями, пьют чай, любуясь цветами, никуда не торопятся… Мираж? Такой была Петроградка 100 лет назад. Тихой, заросшей, едва начавшей застраиваться многоэтажными махинами. Этот домик был перестроен только в 1894 году, а до этого, в середине XIX века, был и вовсе одноэтажным — первому владельцу, купцу, места хватало.

Музыкант и художник Матюшин переехал сюда с женой Еленой из другого похожего деревянного домика в том же районе. Они кочуют по дешевым квартирам — денег нет, ведь в прежней семье Матюшин оставил четверых детей… Этот домик на Песочной улице (старое название улицы Профессора Попова) был тогда общежитием для литераторов, жилье сдавали за условные деньги или вовсе бесплатно. И для творческой пары это просто подарок. Они переезжают в квартиру № 12 на втором этаже. Там всего три комнатки, одна из них становится мастерской.

Елена проживет здесь совсем недолго, а Михаил — всю оставшуюся жизнь. В наше время все здание занимает Музей петербургского авангарда, он именуется также Домом-музеем Михаила Матюшина (в названии не упомянуты ни Елена Гуро, ни следующая его жена, Ольга Громозова-Матюшина, тоже писательница и художница).

С черно-белых фотографий на нас глядит девушка со вздернутым носиком и распахнутыми глазами; блузка с широкими рукавами застегнута на все пуговицы, простая длинная юбка, смешной вязаный берет, блуза украшена бантом — так может быть одета и наша современница. Милая, смешная, на дне глаз немного грусти. Матюшин часто фотографирует Лену: вот она сидит за столом, вот на мостках в лесу, с альбомом, запрокинула голову к верхушкам деревьев, вот с любимым котом, вот Елена с Михаилом сидят, обнявшись, на диване. Вот она за своим письменным столом: обои в мелкий цветочек, что-то пишет или рисует — какие миры рождаются в этот момент в ее голове?

Художница Елена Гуро — один из ярких примеров невидимости женщин. Она хорошо известна специалистам в литературе и в живописи, но мало знакома широкой публике. Ее дед по отцовской линии, маркиз, в 1793 году бежал в Россию от Французской революции, отец сделал военную карьеру и дослужился до генерала, а родившаяся почти век спустя, в 1877-м, Элеонора чувствовала родство именно с северной природой и землей — она ее питала и вдохновляла.

На рисунках, акварелях, картинах Гуро почти всегда присутствуют деревья. Отдельный листок, стебель, бутон, ягода — уже сюжет, рассказ, а не подготовительный этюд к чему-то другому. «Возможно, что в деревья вселяются духи гораздо более высокие, чем души людей. Чтобы создать эту громадную молитву гигантов к небу»[66], — напишет Елена.

Уже в 13 лет Елена Гуро поступила в Рисовальную школу Общества поощрения художеств, которая находилась тогда на Большой Морской улице. Позже занималась еще в нескольких частных студиях — у Яна Ционглинского, потом в школе Елизаветы Званцевой. В студии Ционглинского на Литейном проспекте преподаватель, чтобы погрузить своих студентов в стихию живописи, играл на рояле, утверждая, что звук и цвет едины. Елена и сама чувствовала это всем существом, ей не нужны были доказательства. А Матюшин пойдет дальше и в 1920-х годах в группе «Зорвед» (название образовано от слов «взор» и «ведать») станет исследовать влияние цвета на восприятие формы. «Быть в мастерской Ционглинского значило быть на грани всех современных знаний и понятий в искусстве, как за границей, так и у нас»[67], — писал он.

Елена Гуро «Пейзаж». Коллекция И. С. Зильберштейна, этюд. 1905

Холст, масло. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

Вот как вспоминает Матюшин встречу в мастерской, когда он впервые обратил внимание на Елену: «В тот день работающих было мало, и я вдруг увидел маленькое существо самой скромной внешности. Лицо ее было незабываемо, Елена Гуро рисовала „гения“ (с гипса). Я еще никогда не видел такого полного соединения творящего с наблюдаемым. В ее лице был вихрь напряжения, оно сияло чистотой отданности искусству»[68]. Но больше всего, кажется, она училась у самой природы.

В конце 1904 года Гуро и Матюшин начали жить вместе, чуть позже поженились. В их квартире стали собираться те, чьи имена теперь первыми выскакивают в поиске по запросу «русский авангард»: Казимир Малевич, Велимир Хлебников, Павел Филонов, Алексей Кручёных, Владимир Маяковский, Давид Бурлюк… Здесь заработало издательство «Журавль», которое выпустило первую книжку футуристов — скандальный «Садок судей». Деньги на издание дала Елена Гуро. Книг самой художницы при жизни вышло только две и одна — уже после ее смерти. Они прошли незамеченными широкой публикой; тираж «Шарманки», большей частью нераспроданный, автор потом разослала по больницам и приютам. Во втором сборнике — «Осенний сонн» — были напечатаны ноты скрипичной сюиты Матюшина к одноименной пьесе Гуро, то есть к словесному и изобразительному измерению добавилось еще и музыкальное видение. Сегодня литературоведы все пристальнее изучают творчество Гуро, отмечают ее новаторство, а также влияние, например, на молодого Маяковского, который использовал ее городские мотивы и настроение в своей ранней лирике. В начале же века лишь тонкие ценители — Блок, Хлебников, Ремизов, Каменский — отметили нового поэта.

«Мы решили поздравить Елену Гуро с вышедшей большой книгой „Шарманка“, где ее исключительное дарование было густо, ветвисто и стройно, как сосновая роща. И сосновым теплом веяло от всей книги. Легко дышалось, читая книгу Елены Гуро, и хотелось любить каждую каплю жизни. И мы бесконечно умели любить жизнь, мир и этот деревянный домик на Песочной, где обитала Елена Гуро в гнезде своих слов»[69], — написал потом поэт Василий Каменский в воспоминаниях.

С Блоком Гуро общалась и как художница, когда ее пригласили проиллюстрировать его стихотворение в журнале. Кручёных тоже хотел видеть ее иллюстратором своих стихов — они вели переписку, но издание не состоялось из-за смерти Елены.

Гуро сильно переживала, что публика не понимает ее поэзию. В 1910 году, получив отказ из очередного журнала, она больше не пыталась широко распространять свои произведения и решила печататься только совместно с единомышленниками. Так, ее тексты и иллюстрации вошли в оба сборника «Садок судей». Кстати, среди авторов была и сестра Гуро Екатерина Низен, тоже поэтесса и писательница.

«Ее излучавшаяся на все окружающее умиротворенная прозрачность человека, уже сведшего счеты с жизнью, было безмолвным вызовом мне, усматривавшему личную обиду в существовании запредельного мира»[70], — говорил Бенедикт Лившиц, впервые встретившийся с ней накануне издания «Садка судей». Карманного формата книжица, напечатанная на оборотной стороне обоев с нарушением всех правил орфографии и книгоиздания, тогда произвела взрыв, а сегодня хранится в музеях и является библиографической редкостью. Давид Бурлюк писал, что и обои были неслучайны: «Всю жизнь вашу пройдем огнем и мечом литературы: под обоями у вас клопы да тараканы водились, пусть живут теперь на них молодые, юные, бодрые стихи наши»[71].

Книга «Небесные верблюжата», выпущенная Матюшиным и сестрой Гуро Екатериной в 1914 году, после ухода художницы, скомпонована из стихов, рисунков и прозаических отрывков. В текстах Гуро развивает сюжет о своем нерожденном сыне Вильгельме фон Нотенберге. Из импрессионистических зарисовок встает перед нами его фигура — образ одинокого и непонятого поэта, всеми гонимого, умирающего и воскресшего в новом обличье. Сама Елена видит себя матерью всего живого, которой жалко всех, кто страдает. А вокруг этой трагедии, как всегда у Гуро, трепещет и живет природа: пушатся цветы иван-чая, сияет лес в солнечном свете, развеваются на ветру кудри берез. Образы, которые она создает в своих текстах и в своей живописи, объемны, они выстраиваются не из одного конкретного текста или изображения, а из всего корпуса текстов, стихотворений, рисунков — а также из мерцающего дрожания между строками, за пределами рам, из того, что не сказано, потому что сказать это прямо невозможно. Вильгельм — тоже она сама, только в мужской ипостаси: одинокая, ненужная, непонятая. Но это не важно, потому что есть нечто куда большее, чем людское признание.

После смерти Гуро вышла и ее совместная с Хлебниковым и Кручёных книга «Трое» — обложку нарисовал Малевич. В сборник вошло два десятка стихотворений Гуро, среди них ставшее сейчас культовым стихотворение «Финляндия». В предисловии Матюшин написал: «Вся она, как личность, как художник, как писатель, со своими особыми потусторонними путями и в жизни и в искусстве — необычайное, почти непонятное в условиях современности, явление. Вся она, может быть, знак. Знак, что приблизилось время»[72].

Это-ли? Нет-ли?

Хвои шуят, — шуят

Это-ли? — Озеро-ли?[73]

В «Финляндии» Гуро звукописью передает картину любимой северной природы: лес, озеро, ветер, белая ночь, в танце кружатся то ли девушки, то ли сосны с девичьими именами, они перекликаются, и эхо голосов разносится далеко вокруг…

Картины Гуро тоже выставлялись мало — при жизни состоялись всего три выставки. Хотя в 1909–1910 годах она вместе с Матюшиным была в числе основателей объединения «Союз молодежи», ее картины, судя по воспоминаниям мужа, показали, видимо, только в 1912-м. На следующей, Пятой выставке осенью 1913 года были уже посмертно выставлены почти вся живопись и графика художницы. К сожалению, неизвестны ни список, ни даже точное количество ее работ, участвовавших в том показе. В 1919 году Матюшин устроил персональную выставку Гуро в Доме литераторов на Карповке.

Елена Гуро. «Скандинавская царевна». 1910

Холст, масло. Государственный Русский музей

Одна комнатка в доме на Песочной — мемориальная экспозиция художницы и поэтессы, где можно увидеть ее работы и личные вещи. В Петербурге это единственный музей, где есть отдельная экспозиция, посвященная женщине, занимавшейся искусством.

«Многие предметы не так ничтожны, но прекрасны и одушевлены жизнью, в них скрытой. Отсюда — вовсе не случайно обращаюсь все время к неодушевленным предметам… В каждой вещи есть ее душа, или вложенная в нее ее творцом, автором, или полученная ею из наслоений на нее окружающей жизни. Что-то на вещах остается от взглядов глаз, прикосновения пальцев, от наслоений эпох и времен»[74], — утверждает Елена в одном из писем.

В витрине — самые простые, обыденные вещи: булавка для прикалывания шляпы, украшенная жемчужиной, расческа, фигурка слоника на счастье, коробочка с каштанами и морскими камешками, розовая атласная лента, щеточка для полировки ногтей… Как будто мы заглянули в шкатулку барышни, жившей сто лет назад, однако барышня эта за лентами и шляпками скрывала огромное сокровище, и мы в ее стихах и рисунках видим лишь малую часть богатства, ушедшего навсегда.

На многих ее картинах — тоже ничем не примечательные предметы: ковш, бочонок-копилка, деревянные игрушки, фарфоровая чашка, бочка для сбора воды — или же природные элементы: камень в воде, корни дерева, ветка клена, причудливо закрученные ростки папоротника, а также, снова и снова, любимые сосны. Художница видит переливы цвета и изысканность формы в повседневности, которая ее окружает, не пытаясь придумать какие-то другие декорации.

Продолжить свое дело Елена не смогла: в 1913 году она умерла от лейкемии, или белокровия, как тогда говорили. Похоронили Гуро в местечке Уусикиркко, где они с Матюшиным летом отдыхали на своей даче (сегодня это поселок Поляны Выборгского района Ленинградской области). На могиле Матюшин поставил скамейку и ящик с книгами жены, чтобы любой желающий мог почитать их. На одной из картин, выставленных в музее, он изобразил вид от могилы: часть ограды, сосны, песчаный косогор, дорожка и деревья вдали. К сожалению, в войну захоронение уничтожили.

Елена Гуро. «Утро великана». 1910

Холст, масло. Государственный Русский музей

«Елена Генриховна, обращаясь к миру, всегда остается существом-ребенком, в ней звучит всегда прекрасная струна вечно женственного, его нежности, грациозной улыбчатости. Эта задушевность сквозит в каждом штрихе, оставленном нам ее узкой тонкой рукой: Гуро так была ответна нежности, разлитой повсюду вокруг в природе, ею созданной, что с нежной улыбкой примирения, не иначе, принимает она жизнь»[75], — писал Давид Бурлюк в «Кратких воспоминаниях о Елене Гуро».

Лулла, лолла, лалла-лу,

Лиза, лолла, лулла-ли.

Хвои шуят, шуят,

ти-и-и, ти-и-у-у[76].

Как описать одним словом трепещущую на ветру молодую сосенку на опушке леса, ее нежные, мягкие зеленые иголки, аромат, который она издает, напоенная полуденным солнцем, глубину оттенков смолистой коры, переливающейся, словно драгоценный камень, от холодного серого через теплый розовый к огненной охре? Это невозможно сделать. Ее можно почувствовать, если быть там, рядом с ней, лежать в тени, следить, как муравьи снуют в корнях, наливаются соком шишки, играет с ветками ветер. Это деревце — художница Елена Гуро.

Обещайте

Поклянитесь, далекие и близкие, пишущие на бумаге чернилами, взором на облаках, краской на холсте, поклянитесь никогда не изменять, не клеветать на раз созданное — прекрасное — лицо вашей мечты, будь то дружба, будь то вера в людей или в песни ваши.

Мечта! — вы ей дали жить, — мечта живет, — созданное уже не принадлежит вам, как мы сами уже не принадлежим себе!

Поклянитесь, особенно пишущие на облаках взором, — облака изменяют форму — так легко опорочить их вчерашний лик неверием.

Обещайте, пожалуйста! Обещайте это жизни, обещайте мне это!

Обещайте![77]

Литература

Гуро Е. Небесные верблюжата. — Ростов н/Д, 1993.

Елена Гуро — поэт и художник. 1877–1913. — СПб., 1994.

Каменский В. Путь энтузиаста. — М., 1931.

Ласкин А. Жены Матюшина. — М.: Новое литературное обозрение, 2025.

Матюшин М. Творческий путь художника. — Коломна: Музей Органической Культуры, 2011.

Органика. Беспредметный мир Природы в русском авангарде ХХ века. — М.: RA, 2000.

Вопреки всему:

Вера Ермолаева (1893–1937)

Вера Ермолаева сидит в первом ряду. УНОВИС. Июль 1922. Витебск

Музей современного искусства

Коллекция Костакиса, Тессалоники, Греция

— Нет, что же это!

Женский крик разнесся над водой. Вера Михайловна быстро пересела к другому борту, наклонилась и попыталась схватить уключину, но было поздно. Мы смотрели, как она уходит на дно.

— Вемишек, но как же быть, мы же не сможем грести.

Я услышала, что Тася готова вот-вот расплакаться. Хотя дочке уже исполнилось 13 и она была девочкой, привыкшей к путешествиям, ситуация ее напугала. Оказаться двум женщинам с ребенком посредине Днепра в лодке с одним веслом — малоприятное приключение.

— Так, ничего страшного, главное, что мы все целы, догребем и так! — голос Веры был бодрым, и то, что это бодрость не деланная, а настоящая, вселяло в меня уверенность, что так и будет на самом деле. — Давайте дотянем до следующей деревни и там попросим уключину.

Я дружила с Верой уже больше 10 лет и была уверена в ней как ни в ком другом. Несмотря на то что она передвигалась только с помощью костылей или трости, художница была сильнее и храбрее многих, кого я знала за всю свою жизнь. Мы бодро принялись грести дальше, приспосабливая как-то и второе весло, но нас, конечно, немного заносило в одну сторону, и приходилось все время править курс. К тому же мы плыли по Днепру вверх, против течения и против ветра, что делало задачу вдвойне сложнее. С шутками и песнями дотянули до одной деревни, потом до другой, но нигде нам не смогли помочь — никто не поделился запасной уключиной, а может, пожалели, кто их знает! Приходилось идти дальше. Я гребла, сжав зубы, а Вемишек (как мы ее прозвали в семье) успевала еще и развлекать Тасю — они вспоминали все костюмированные праздники, которые мы устраивали дома. У Веры не было своей семьи и детей, и она с особой теплотой участвовала в наших затеях с малышами, а часто и сама предлагала что-то устроить. Какой-то неиссякаемый источник творческой энергии внутри нее работал не переставая. Костюмы, украшения, афиши, плакаты — она легко и быстро придумывала идеи на любую тему: от Нового года до сказочных сюжетов. Самое интересное было видеть, как зерна этих идей прорастали потом в ее работах — например, придуманные ею маски для домашнего маскарада превратились позднее в полноценную детскую книгу, разошедшуюся немаленьким тиражом! Так, весело болтая, мы прошли уже половину пути обратно.

Тася заснула, а я, замучившись сражаться с веслом, взяла лодку на бечеву и потащила их волоком, идя по топкому берегу. Вышла луна, но я уже не замечала торжественной красоты природы, настолько устала идти, проваливаясь по колено в грязь. Честно говоря, только сила воли Вемишека поддерживала меня. Уж если она не сдается, как могу сдаться я? До дома мы добрались только к утру. Но едва отмылись и отдохнули, как все случившееся предстало уже не провалом, а фантастическим приключением — и ночевка на берегу, и запеченная в костре картошка, и тот водоворот, из которого еле выбрались, и эта злосчастная уключина — Вера Михайловна уже подстрекала Тасю посвятить ей если не пьесу, то хотя бы карикатуру. И таких историй у нас было много. Если бы судьба не свела нас с Верой, боюсь, моя жизнь была бы куда более прозаичной…

Так вспоминала свою подругу и одно из их совместных путешествий Августа Егорьева. И так же тепло и радостно звучат другие воспоминания о Вере Ермолаевой.

Кому-то при рождении всего достается с лихвой — красоты, таланта, творчества, радости, но заодно — столько же испытаний, горя и боли. Так было у Ермолаевой, невероятной художницы, которая и при жизни, и после смерти продолжает преодолевать трудности — теперь уже на пути к зрителям. Художники, с которыми она работала рука об руку, — мировые звезды авангарда: Казимир Малевич и Михаил Ларионов, Юрий Анненков и Михаил Ле-Дантю, Марк Шагал и Натан Альтман; все они знали Веру Ермолаеву и восхищались ее творчеством.

Еще в детстве девочка получила травму, упав с лошади. Несмотря на старания лучших европейских врачей и огромные усилия родителей, вылечить спину не удалось; девушке пришлось использовать трость или костыли, носить ортопедический корсет. Это не помешало Вере учиться в лучших гимназиях за границей, а потом в Петербурге — сперва в гимназии Оболенской, потом в рисовальной школе Михаила Бернштейна.

Семья Ермолаевой — с материнской стороны известный с XIII века род баронов Унгернов, с отцовской — дворяне Ермолаевы, масоны, близкие к декабристским кругам, — придерживалась революционных взглядов. Отец Веры издавал марксистский журнал «Жизнь», старший брат Константин, профессиональный революционер-меньшевик, испытал на себе ссылку. Она была знакома с марксистской литературой, дружила с сестрами Фигнер и была в целом «левой», так что склонность к авангарду в искусстве и участие в различных художественных комиссиях после революции 1917 года не стали данью моде или минутным порывом, а вполне соответствовали ее убеждениям.

С самого начала учебы у Бернштейна и дальше, в течение всей жизни, Вера постоянно была участницей разнообразных объединений, кружков, движений — в соединении творческих людей она видела настоящую силу, которая способна изменить мир.

Сначала возник футуристический кружок литераторов и художников «Бескровное убийство» (в дореволюционной орфографии — «Безкровное»), где вместе с художниками Ле-Дантю, Туровой, Лапшиным, Якиным и другими они выпускали одноименный журнал. Он был самодельным, тексты печатались на машинке, а иллюстрации копировались на гектографе. Внутри — абсурдистские пьесы и статьи с иллюстрациями. Редактировала журнал писательница Ольга Лешкова, подруга художника Михаила Ле-Дантю. Журнал не имел четкой периодичности и не придерживался строгой тематики; наоборот — «всякий сюжет и всякая тема становятся достойными, как только „Безкровное убийство“ коснется их»[78]. В «Ассиро-вавилонском выпуске» журнала (март 1916 года) Ермолаева представлена как «чистая ассиро-вавилонская девушка» на «древнем» изображении и одновременно — как археолог из Багдада Ермолай Ермолаевич Ермолаев, который отправил изображение в редакцию. Другой выпуск журнала, албанский, превратился даже в театральную постановку: Илья Зданевич, вдохновившись номером, написал трагедию про албанского короля Янко I, которую затем поставили в студии Бернштейна при стечении большого количества народа. В «плоских» картонных костюмах и масках герои ходили, пели, танцевали, повернувшись только одним боком к публике и разговаривая на выдуманном «албанском» языке, автор же разъяснял происходящее, ловко отражая вопросы зрителей. Ольга Лешкова в письме к Ле-Дантю рассказывает, что на этом действе присутствовали 110 человек публики в фантастических и роскошных маскарадных костюмах, «начиная от кровной титулованной аристократии и оканчивая самой отчаянной богемой»[79], а завершилась вечеринка только к утру.

Многие из членов объединения, окончившегося со смертью Ле-Дантю, потом перешли в созданную Ермолаевой артель «Сегодня». Она выпускали в основном детские книги. Способ их создания был тоже вполне рукотворным: иллюстрации (а часто и сам текст) вырезали как линогравюры и печатали вручную, часть тиража раскрашивали акварелью, как старинные лубки, остальные экземпляры продавали нераскрашенными, дешевле. Всего за два года существования артель, в которую входили художники Николай Лапшин, Натан Альтман, Екатерина Турова, Надежда Любавина, литераторы Моисей Венгров, Михаил Кузмин, Алексей Ремизов, Сергей Есенин, Евгений Замятин и другие, выпустила 13 книг. Карманного формата, напечатанные на плохой серой бумаге, сейчас они — предмет охоты коллекционеров и музеев всего мира, лучшие образцы футуристических книг, где форма и содержание сливаются в единое целое. Энергия и сила от них исходит такая, что легко можно увеличить любую страницу и сделать из нее роспись размером со стену многоэтажного дома — и они не потеряются. На каждой книжечке стоит адрес редакции: Басков переулок, 4. Это домашний адрес Веры Ермолаевой, создавшей для артели несколько работ (иллюстрации к стихотворению Венгрова «Мышата», Уолта Уитмена «Пионеры», а также лубок для детей «Петух»). Артель также проводила театрализованные представления для детей «Утра маленьким», когда поэты читали стихи с музыкальным сопровождением, а художники показывали огромные рамы с иллюстрациями, словно перелистывая страницы большой книжки, или украшали зал для показов огромными скульптурами зверей из папье-маше. И все это — в голодном и холодном Петрограде 1918 года…

До этого Вера еще успела поучиться в Археологическом институте (там же, где Варвара Бубнова) — интерес к истории искусства, в том числе русского, был тогда очень высок, и в изучении древнерусских памятников многие художники видели возможность отыскать корни собственного творчества.

После революции художница вместе с подругами Надеждой Любавиной и Ниной Коган начала работать в отделе Музея истории города, посвященном искусству, который возглавил Владимир Курбатов. Они совершили очень важное дело — собрали коллекцию уличных вывесок: как раз в то время старинные, нарисованные вручную художниками вывески стали исчезать с городских фасадов, заменяясь типовой рекламой. Ермолаева даже сделала доклад в музее, рассказывая, что вывески своей примитивистской живописью вдохновляли художников на поиски новых путей в искусстве. И сегодня в Музее истории Санкт-Петербурга выставлены старинные вывески, сохраненные благодаря Ермолаевой и ее соратницам.

Вера Ермолаева. Лубок «Петух». 1914–1917

Цинкография, раскрашенная от руки. Государственный Русский музей

В 1919 году Ермолаева уехала в Витебск преподавать в Народном художественном училище. Созданная Марком Шагалом школа стала одним из центров развития авангарда. Ермолаева дружила с Шагалом с 1900-х годов. В училище Ермолаева служила товарищем (заместителем) директора и заменяла художника, если тот был в командировке. Был у Веры Михайловны и свой интерес приехать в Витебск: именно там оказался после амнистии ее брат. Вне столицы художница действовала столь же активно: собирала вывески, зарисовывала старинные памятники, оформляла театральные постановки и городские праздники, вела занятия с учениками, принимала участие в дискуссиях. Когда в училище появился Казимир Малевич, Вера вместе с ним выступила основательницей сообщества УНОВИС.

Увы, между Шагалом и Малевичем росло напряжение, и в конце концов Шагал уехал из города, а Ермолаевой пришлось взять на себя руководство училищем, занявшись не только делопроизводством, но также поисками дров, мебели и, конечно, денег. Тем не менее Вера Михайловна продолжила преподавать, студенты ее ценили и любили. Ермолаева создала эскизы костюмов и декораций к легендарной футуристической опере «Победа над Солнцем» — для этого она использовала любимую технику линогравюры, раскрашенной вручную. В «Альманах УНОВИС № 1» она написала статью «Об изучении кубизма», по которой потом учили студентов Малевича.

Но вскоре училище перестали финансировать, и в конце концов вслед за Малевичем и другими сотрудниками художница в 1923 году вернулась в Петроград. Тут она работала в Государственном институте художественной культуры (ГИНХУК) — изучала теорию цвета вместе с Малевичем, Татлиным, Матюшиным, Пуниным, Филоновым. Вслед за преподавателями потянулись из Витебска и студенты, причем многие из них нашли временный приют в квартире Ермолаевой. Она помогала и с жильем, и с поступлением в Академию художеств, и с работой. В ГИНХУКе Ермолаева выступала как художница (создавая аналитические копии работ Дерена, Сезанна, Леже и многих других) и как ученый, анализируя классические произведения и сочетания цветов и объемов у старых мастеров. Результаты сравнивались, объединялись в графики и таблицы — история мирового искусства представала как последовательная эволюция художественных стилей. По итогам этой работы Ермолаева писала статьи. Однако советская власть сочла работу института ненужной, и в 1926-м его разогнали…

Ермолаева начинает снова оформлять детские книги — сотрудничает с «Детгизом», делает иллюстрации для журналов «Чиж» и «Ёж», рисунки для первых книг Даниила Хармса, Александра Введенского, Николая Заболоцкого, выпускает собственные книжки-картинки и книжки-игрушки. Пожалуй, в 1920–1930-х годах, да и позже мир детской книжной иллюстрации оставался для художников-экспериментаторов, выросших в среде авангарда, единственной областью свободы и радости (как и для литераторов!). Книги, созданные Верой Ермолаевой, — целостные живые организмы от корешка до последней буквы, а каждый персонаж готов поделиться своей историей. Самовар на рисунках к одноименной книжке Хармса худеет по мере того, как семья выливает из него кипяток. Пространство листа оборачивается то широкой дорогой, по которой снуют автомобили («Топ-топ-топ» Николая Асеева), то картой зоосада, где можно самостоятельно рассадить зверей («Зоосад на столе» Веры Ермолаевой и Льва Юдина), то бескрайними степями и долинами, по которым мчит, пыхая синим дымом, поезд («Поезд» Евгения Шварца). И все это нарисовано так легко, играючи, вроде бы по-детски наивно, но на самом деле — с огромным художественным чувством и пониманием детской психологии. Эти книги отлично читаются и воспринимаются сегодняшними детьми — некоторые произведения самой художницы и книги с ее рисунками переиздаются и пользуются популярностью.

Вера Ермолаева. «Квартет». Композиция на тему одноименной басни И. А. Крылова. 1930

Бумага, гуашь, белила. Из собрания Романа Бабичева

В 1930-х годах Вера Михайловна ездила на Баренцево море, на Белое море, в Пудость близ Гатчины, привозя из каждой поездки серии пейзажей. Ермолаева — художник-мыслитель, она думает при помощи цвета и формы, раскладывая действительность на плоскости бумаги. Она мыслит сериями, и, разглядывая тематические группы ее картин, можно воочию увидеть эту работу художественной мысли. Жаль, что наследие Веры Михайловны не дошло до нас в полном объеме…

Художница продолжала вести активную и открытую жизнь. Она не просто работала с обэриутами и другой творческой молодежью, но дружила с ними, они собирались у нее дома — привычка объединять людей никуда не исчезла. И это, видимо, сыграло роковую роль. В 1931 году возникло сфабрикованное дело детской редакции Гослитиздата. Хармса, Введенского и других арестовали. Яркие и солнечные книги Ермолаевой также попали под удар и были названы вредными, антисоветскими, даже контрреволюционными (в том числе невинные детские «Маски»!).

Вера Ермолаева. Обложка. А. Введенский. «Много зверей. Стихи для детей». — М.: ГИЗ, 1928

Бумага, гуашь, белила. Государственный Русский музей

Художница продолжает работать и проводить собрания у себя в квартире (теперь она живет на 10-й линии Васильевского острова). К ней приходят художники, которые пытаются в своем творчестве соединить достижения авангарда и советского реализма, создавая так называемый пластический реализм. Среди них — Владимир Стерлигов, Нина Коган, Мария Казанская, Лев Гальперин и др. Они разговаривают об искусстве и даже проводят квартирные выставки. Но времена изменились, и зимой 1934 года по доносу приходят за всей группой, включая Ермолаеву. В обвинениях ей припомнили все прегрешения: и нелегальные собрания на квартире, и дворянское происхождение, и меньшевистские убеждения брата, и якобы антисоветские иллюстрации. В квартире нашли рисунки к поэме И.-В. Гёте «Рейнеке-лис», которые она создавала как личный художественный проект. Их и сочли карикатурой на советскую власть. Ермолаева получила по статье 58–11 три года лагерей, вместе со Стерлиговым и некоторыми другими участниками этих встреч. Уже немолодую и далеко не здоровую женщину отправили в страшный «Карлаг».

Долгое время о ее судьбе ничего не было известно, ходили разные слухи. Теперь мы знаем, что после двух с лишним лет заключения, в 1937 году ее вторично осудили по тем же статьям и приговорили к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 26 сентября 1938 года. Большая часть работ Ермолаевой исчезла, погибла, растворилась. В те времена хранить картины, письма, фотографии арестованных значило ставить под удар себя и своих близких. Так что каждая выжившая работа — чудо.

Вера Ермолаева. «Мальчик на темном фоне». Из серии «Мальчик». 1933–1934

Бумага, гуашь, белила. Государственный Русский музей

В 1972 году прошла первая посмертная выставка художницы. В 1986-м она была реабилитирована. В 2009-м Русский музей показал ее наследие и выпустил каталог экспозиции. Сегодня фигура Веры Ермолаевой возникает из небытия, выходят книги, проводятся выставки… Бесконечно жаль, что с самой Ермолаевой чуда не произошло и машина репрессий жестоко оборвала ее жизнь.

Литература

Вострецова Л., Горячева Т., Заинчковская А. Вера Ермолаева // Государственный Русский музей. Альманах. — СПб., 2008. № 202.

Заинчковская А. Вера Ермолаева: Биография, документы, книжная графика. — М.: Ad Marginem, 2024.

Марочкина (Заинчковская) А. Вера Ермолаева, «Рейнеке-лис» и НКВД // От'тиск: Ежегодный альманах печатной графики. — СПб., 2001. — С. 46–52.

Ласкин С. Б. Роман со странностями. — СПб.: Блиц, 1998.

Фарфоровая красота:

Александра Щекатихина-Потоцкая (1892–1967)

А. В. Щекатихина-Потоцкая. 1920-е

Фотобумага, печать черно-белая. Ивангородский филиал Государственного бюджетного учреждения культуры Ленинградской области «Музейное агентство» — Ивангородский музей

За что людям выпадает такое счастье? До сих пор я часто просыпаюсь по утрам в холодном поту и несколько мучительно долгих секунд не понимаю, где нахожусь: там, в голодном Петрограде, где нужно будет ломать очередной стул для растопки печи и чудом добывать крупу, чтобы сварить сыну жиденький суп, или уже тут? Ровное слепящее солнце за ставнями и гортанное пение, доносящееся с ближайшей мечети, убеждает, что я по-прежнему в моем личном египетском раю.

Сейчас я распахну ставни навстречу новому дню и увижу наш сад с розами, платанами и финиковыми пальмами. Иван Яковлевич, встав в шесть утра, уже работает в мастерской, а сын возится в тени с Муфтой и ее щенками Хеопсом и Клеопатрой. Я наскоро выпью кофе и перейду в мастерскую, где стоят большие столы и стены украшены старинными персидскими набойками с изображениями всадников. Уже совсем скоро приедет из Парижа моя печь для обжига, и я приступлю к любимому делу, а пока буду готовить эскизы и заниматься зарисовками, ведь здесь такое богатство для глаз художника!

Сразу за стеной мастерской — старинный базар, как из сказок «Тысячи и одной ночи». Там полные ярких невиданных фруктов лавочки с полотняными навесами, мастеровые работают прямо на улице, там проходят, качая бедрами, закутанные в черное бедуинские женщины, и толстые торговцы в цветных халатах и тюрбанах, подкручивая усы, глядят им вслед, идут тяжело нагруженные верблюды, а нищие тощие дервиши сидят, вросши в пыль, на дороге, и обливаются по́том в полуденном зное. Если пойти в другую сторону — попадешь в музей, полный иных сокровищ: старинная керамика, пленяющая простотой линий, статуэтки древних богов и богинь с головами животных, загадочные папирусы и каменные барельефы, — срисовывая эту графику, можно пальцами почувствовать прошедшие тысячелетия.

После работы, когда спадет дневная жара, мы пойдем гулять. Может, в европейскую часть Каира, где есть кинотеатр прямо под открытым небом, модные кафе с мороженым и десертами и дансинги, как в Париже. А может, в мусульманскую, где можно зайти в старинную мечеть или потеряться в лабиринте узеньких улочек. Или от последней остановки трамвая отправимся на осликах в пустыню наблюдать, как садится солнце на фоне громадных пирамид, тени из сиреневых становятся бархатно-черными и звезды гроздьями повисают в небе.

Каждый вечер, засыпая, я надеюсь, что не проснусь, горя от лихорадки, в моей круглой комнате в Доме искусств, выходящей окнами на угол Мойки и Невского проспекта…

Яркий, звенящий, нарядный, певучий — фарфор художницы Александры Щекатихиной-Потоцкой. На блюдах и вазах, чашках и чайниках танцуют крестьяне, матрос ведет на прогулку работницу в модных сапожках, солдат наяривает на гармони, мать в богатом кокошнике качает на коленях сверток с младенцем. И на них же — плачущее лицо крестьянки, на ладонях которой — маленькие люди, протянувшие к ней руки (блюдо «Страдание России»). Грозный красный лик, словно со старой иконы, превращает обычную чашку в скульптурную голову какого-то древнего божества (чайная пара «Красный лик»). Художница черпает вдохновение в народных сказках, лубках, потемневших образа́х и старинных летописях, но пропускает их через модерн, добавляет угловатой пластики авангарда — и получается уникальный сплав традиций и современности.

Александра Щекатихина-Потоцкая (автор рисунка). Блюдо декоративное «Прогулка матроса 1 мая в Петрограде». 1921

Фарфор, роспись надглазурная, позолота. Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства». Фото: Wikipedia / Shakko (Sofia Bagdasarova)

Увидеть отдельно собрание работ Щекатихиной-Потоцкой сложно. Много ее вещей есть в Эрмитаже, но в постоянной экспозиции вы их не найдете, поскольку экспонируются они только во время специальных выставок. Кое-что стоит в витринах Русского музея — если обратите внимание на несколько коридоров с фарфором и стеклом на втором этаже корпуса Бенуа. Отдельно история фарфора собрана в музее Императорского фарфорового завода (в советское время — Ленинградский, знаменитый ЛФЗ), чьи сервизы и чайные пары были и есть, наверное, в каждом втором доме по всей стране. Однако туда добираются далеко не все, а лишь большие любители этого тонкого и хрупкого искусства.

Удивительно, но благодаря счастливому стечению обстоятельств (точнее, неравнодушию некоторых женщин) Щекатихина-Потоцкая — буквально единственная художница, которой установлена мемориальная доска в Петербурге. В 2015 году на Петроградской стороне, на доме, где они с мужем художником Иваном Билибиным прожили вместе несколько лет (он умер в блокадном 1942-м), а затем Александра жила до смерти в 1967 году, установлена доска, где названы имена их обоих. Эту идею предложила знаменитая современная художница по фарфору Инна Олевская, считающая Щекатихину-Потоцкую своей учительницей в искусстве, а поддержала председатель совета директоров ОАО «Императорский фарфоровый завод» Г. В. Цветкова, своими глазами видевшая ажиотаж вокруг работ Александры в Лондоне. В итоге старую доску, где был указан только Билибин, сменили на новую.

Мне повезло попасть на небольшую выставку работ художницы в музее-институте Рериха — у Николая Рериха она училась в Рисовальной школе ОПХ и после не раз встречалась с ним уже в Европе. Небольшая комната музея была наполнена уникальными экспонатами и документами: письма, открытки, фотографии, эскизы, картины и, конечно, фарфор из музеев и частных коллекций. На площади 20 кв. м передо мной в этих вещах развернулась невероятная история жизни, полная по-голливудски неожиданных поворотов.

Эпизод первый — плодотворный. Учеба в Петербурге — именно тогда Александра встретилась с Билибиным; он был ее преподавателем в Рисовальной школе (и был женат на другой художнице), отмечал талант Щекатихиной и даже настоял, чтобы она отправилась в поездку по городам Русского Севера. Знакомство со старинным русским искусством (от прялок и вышивок до белокаменных храмов) оставило в ее душе глубокий след. Позже Щекатихина участвовала вместе с Рерихом в росписи храма во Флёнове, рядом с имением княгини Марии Тенишевой Талашкино. Исторические впечатления и мотивы, подпитанные еще и тем, что она сама происходила из семьи староверов (дед — иконописец, бабушка по другой линии — известная вышивальщица), легли потом в основу ее работ над костюмами, иллюстрациями, декорациями для театра. Сильное влияние на становление художницы оказала стажировка в Европе: в 1913–1914 годах она побывала во Франции, Италии, Греции, обучалась в Академии Поля Рансона у Мориса Дени, который особенно выделял ее фантазию и свободу рисунка: «Я наслаждаюсь этими рисунками и картинами, как и тонким орнаментом ваших золоченых чашек и блюдец. Я нахожу в них спонтанность, поэзию, славянский шарм и женственность, которые очаровали нас в Академии Рансона, но с вновь приобретенными оттенками», — написал он позже в связи с открытием ее выставки в Париже[80].

Эпизод второй — бурный. Время после революции, героиня уже замужем, растет сын, а в 1918 году Александра Щекатихина-Потоцкая начинает работать на Фарфоровом заводе. Тогда художник Сергей Чехонин возглавил художественный отдел завода и собрал блистательную команду, чьи работы стали хитами на зарубежных выставках и ярмарках, объектами охоты собирателей и музеев. Эскизы молодой мастерицы, свободные и самобытные, выделялись даже среди работ зрелых художников. На ее фарфоровых изделиях кружилась в танце плясунья, летел черт, оживали Снегурочка, Садко, Конек-горбунок и другие герои сказок. Работа с фарфором была для художницы способом выжить и прокормить ребенка, а стала судьбой.

Эпизод третий — ледяной. Молодая художница овдовела, в Петрограде голод, она с маленьким ребенком живет в Доме искусств (ДИСК) на Невском, в коммуне литераторов и художников. В одном здании собрали гениев литературы и искусства, чтобы они были под надзором и опекой советского государства. Творцы по разнарядке получали пайки — крупу, мороженую селедку и даже папиросы, воровали старинные кресла для растопки буржуек, выменивали книги или остатки одежды на предметы роскоши вроде сахарина, крутили романы, учили молодежь, писали, работали, жили. Почти каждый вечер в ДИСКе проходили чтения стихов и научные диспуты, а любая встреча в коридоре рисковала перерасти в интеллектуальную битву.

Владислав Ходасевич в воспоминаниях «Белый коридор» пишет: «Та часть „Дома искусств“, где я жил, была когда-то занята меблированными комнатами, вероятно, низкосортными. К счастью, владельцы успели вывезти из них всю свою рухлядь, и помещение было обставлено за счет бесчисленных елисеевских гостиных: банально, но импозантно и уж во всяком случае чисто. Зато самые комнаты, за немногими исключениями, отличались странностью формы. Моя, например, представляла собою правильный полукруг. Соседняя комната, в которой жила художница Щекатихина… была совершенно круглая, без единого угла, — окна ее выходили как раз на угол Невского и Мойки. Комната М. Л. Лозинского, истинного волшебника по части стихотворных переводов, имела форму глаголя, а соседнее с ней обиталище Осипа Мандельштама представляло собою нечто столь же фантастическое и причудливое, как и он сам… Достоинством нашего коридора было то, что в нем не было центрального отопления: в комнатах стояли круглые железные печи доброго старого времени, державшие тепло по-настоящему, а не так, как буржуйки. Правда, растапливать их сырыми дровами было нелегко, но тут выручал нас банк. Время от времени в его промерзшие залы устраивались экспедиции за картонными папками от регистраторов, которых там было какое-то неслыханное количество. Регистраторы эти служили чудесной растопкой, как и переплеты столь же бесчисленных копировальных книг. Папиросная же бумага, из которой эти книги состояли, шла на кручение папирос. Этой бумагой „Диск“ снабжал весь интеллигентский Петербург. На нее же порой можно было выменять пакетик махорки у мальчишек и девчонок, торговавших на Невском. Один листок этой бумаги сохранился у меня по сей день»[81].

Жизнь в ДИСКе описана Ольгой Форш в романе «Сумасшедший корабль». Она тоже была художницей, которая, однако, выбрала карьеру писательницы. Тем не менее рисование осталось для Форш увлечением на всю жизнь, а герои многих ее романов связаны с искусством. В дилогии «Сумасшедший корабль» и «Ворон» она откровенно описала невероятный быт интеллигенции 1920-х годов (впоследствии эти романы были на долгие годы запрещены и вплоть до перестройки издавались только за границей):

«Все жили в том доме, как на краю гибели. Надвигались со всех фронтов генералы, и голод стал доходить до предела. Изобретали силки для ворон, благо в книжке „Брестские переговоры“ вычитали, что прецедент был и немецкие военные чины ворон уже ели. От чувства непрочности и напряжения обычных будней уж не было, и сама жизнь стала вовсе не тем или иным накоплением фактов, а только искусством эти факты прожить. Ни обычных норм во взаимоотношениях труда и досуга, ни необходимости носить те или другие маски, вызываемые положением или доселе привычной иерархией интеллигентских оценок. И вместе с тем именно в эти годы, как на краю вулкана богатейшие виноградники, цвели люди своим лучшим цветом. Все были герои. Все были творцы. Кто создавал новые формы общественности, кто — книги, кто — целую школу, кто — из ломберного сукна сапоги»[82].

Сын Щекатихиной впоследствии вспоминал, как мама сажала его, укутанного во все имеющиеся тряпки, на санки и везла с собой на работу в училище А. Л. Штиглица, где художники работали над эскизами для завода, — там он грелся у печки, пока она рисовала. Билибин в это время уже в эмиграции, еще раньше он расстался со своей второй женой. Художник пил, и это было причиной его проблем в семейной жизни. С 1920 года он жил в Египте, эвакуировавшись туда из Новороссийска. С ним отправилась его ученица, молодая художница Людмила Чирикова (вместе с ее сестрой они бежали из советского Крыма на пароходе и оказались в Каире из-за тифозного карантина). Билибин безнадежно влюблен в Людмилицу, как он ее называет, она работает с ним над заказами, но на его чувства не отвечает. Затем девушка уезжает в Европу, к родным, а влюбленный продолжает бомбардировать ее письмами. Но в конце 1922 года ему внезапно приходит письмо из России, от Шурочки, и Билибин, уставший от одиночества, решается на невозможное: по переписке предлагает художнице приехать к нему в Каир и стать его женой. Под предлогом стажировки по росписи фарфора Щекатихина-Потоцкая выезжает из СССР с ребенком в Берлин, а оттуда едет в Африку, к Ивану Яковлевичу. Эта авантюра принесла счастливый результат: они прожили вместе 20 лет — до самой смерти художника.

Эпизод четвертый — невероятный. Когда рассматриваешь фотографии Александры в белых модных платьях и шляпках на фоне египетских пирамид, тысячелетних храмов, среди пальм и восточных базаров, зная, что она только что чудом вырвалась из промерзшей и оголодавшей Северной столицы, это кажется сказкой. Сказкой было и то, что с Билибиным они поладили. Щекатихиной удавалось сдерживать его страсть к алкоголю, они оба много работали, Билибин хорошо относился к ее сыну Славику. Впоследствии Мстислав Потоцкий описывал их жилье в Каире: «Узкое окно фасада выходило в сад, окна противоположной стороны смотрели на одну из улочек, ведущую к арабскому рынку Муски. Иван Яковлевич занимал огромную мастерскую и две комнаты. На одной из стен мастерской висела персидская декоративная ткань с изображением битвы. В правом углу на столе стояли керосиновая лампа, банки с водой, чашечки с разбавленной краской, из стаканов торчали кисточки и карандаши. Здесь же лежали тюбики с акварельными красками, кальки, бумага. За этим столом работал Иван Яковлевич. В другом углу разместилась со своим фарфором Александра Васильевна»[83]. Они путешествуют по Палестине и Сирии, посещают Иерусалим, потом живут в более благоприятной по климату Александрии. А в 1925 году перебираются в Париж.

Эпизод пятый — роскошный. В Париже оба завалены заказами. Снимают прекрасное ателье на бульваре Пастер, где собирается местный бомонд — и русские, оказавшиеся во Франции, и французы, интересующиеся искусством. Художница работает не только с Ленинградским фарфоровым заводом (она не прекращает сотрудничество с СССР), но также с Севрской и Лиможской мануфактурами. Билибин создает декорации для опер и балетов, в том числе для дягилевских балетных Русских сезонов. Щекатихина-Потоцкая тоже делает эскизы костюмов для театра, разрабатывает модели одежды, рисунки для тканей, иллюстрации. Она принята в Общество независимых художников, участвует в осенних салонах, в салонах Тюильри.

Александра Щекатихина-Потоцкая. «Сватовство». 1934

Холст, масло. Государственное бюджетное учреждение культуры Ленинградской области «Музейное агентство»

В 1926 году проходит персональная выставка в галерее Дрюэ. При этом ее фарфор участвует и в заграничных выставках ЛФЗ. На гонорар от сервиза, выполненного для самого Ротшильда, Щекатихина покупает вскладчину с друзьями участок земли на юге Франции. Там они строят небольшую дачу. Но постепенно заказы становятся редкими, содержание и отопление огромной мастерской стоят больших денег, а за работу не всегда вовремя и полностью платят. Грянул мировой финансовый кризис. Билибин, тоскующий по родине, снова начинает пить.

Эпизод пятый — трагический. В 1935 году Билибин получил советское гражданство и с женой и сыном возвратился в Советский Союз. Тогда многие эмигранты делали подобный выбор, но не всем так повезло, как ему. Билибин получил место профессора в Академии художеств, Александра же вернулась на родной фарфоровый завод. Они работают по-прежнему: заказы для театра, иллюстрации к книгам. Но — начинается война. Супруги переезжают в общежитие прямо в Академии, которое называют «профессорский дот». Там Билибин самой трудной зимой 1942 года умирает от истощения. Шурочка и сама в это время больна воспалением легких, но ей все же удается выкарабкаться. Спустя некоторое время после войны ее стилистика становится неугодной — художницу выгоняют из Союза художников, она тяжело переносит это, болеет. В 1953 году пришлось выйти на пенсию и закончить работу на заводе. В 1955-м состоялась ее первая персональная выставка в Ленинграде. В 1967-м Щекатихиной не стало.

Сын Мстислав бережно сохранил документы и коллекцию искусства своей матери и Билибина — уникальные вещи стали основой Ивангородского художественного музея (видимо, столичным музеям опальная художница была не так интересна). А фарфор Александры Щекатихиной-Потоцкой до сих пор блистает на любой выставке в любом музее, становясь центром экспозиции. Звери, цветы, люди, сказочные герои — все в ее работах пронизано сердечным теплом, и оно, как золото, не тускнеет со временем.

Литература

Александра Щекатихина-Потоцкая. — СПб.: Palace Editions, 2009.

Билибин И. Я. Статьи. Письма. Воспоминания о художнике. — Л.: Художник РСФСР, 1970.

И. Я. Билибин в Египте 1920–1925 гг. Письма, документы и материалы. — М.: Русский путь, 2009.

И. Я. Билибин. 1876–1942. А. В. Щекатихина-Потоцкая. 1892–1967. — Л., 1977.

Школа и ее ученицы:

Елизавета Званцева (1864–1921), Юлия Оболенская (1889–1945)

И. Е. Репин. «Портрет Е. Н. Званцевой». 1889

Холст, масло. Финская национальная галерея, Хельсинки, Финляндия

Строгую тишину мастерской нарушил скрип двери — заглянула сама Елизавета Николаевна в нарядной шляпке для выхода:

— Извините, пожалуйста, Лев Самойлович, можно вызвать вас на минуту?

Бакст оторвался от созерцания готовящегося зазеленеть весеннего Таврического сада за окном и порывисто вышел. По классу тут же прокатилась волна шума: закашляли, завозились, зашептались. Даже натурщица, вроде бы сохраняя позу, и та как-то расслабила лицо.

— Магда, ну посмотри на мой этюд, пожалуйста! Я прямо не знаю, что у меня сегодня творится на холсте, карусель какая-то, — Юлия отбросила с лица прядь волос и случайно мазнула по щеке зеленой краской.

Магда подошла и вытерла пятно со щеки подруги. Посмотрела на ее этюд, потом скептически на свой.

— Юля, мне, наоборот, кажется, что тебе удалось уловить и показать эти красные и зеленые рефлексы от тканей на теле. А вот у меня просто каша сегодня и на мольберте, и в голове. Наверное, это весна! — Магда улыбнулась и закружилась.

— А кто пойдет гулять сегодня? Наташа, Варя?

Корпевшие над своими этюдами девушки оживились.

— Гулять, а куда? Пойдемте на Вербный базар!

— Ой, уже открылись?

— Да!

— Чудесно, тогда пойдем гулять до Гостиного Двора.

— Ой, я так обожаю базары, — защебетала Магда, — особенно…

Но тут в мастерскую вернулся Бакст, и все вновь прильнули к своим работам. Учитель, проходя мимо мольбертов, иногда останавливался и давал короткие комментарии:

— Вот здесь замылился совсем цвет. Подберите верный полутон, чтобы цвет заиграл! Следите за отношениями красок…

Занятие окончилось, и все получили задание на выходные — по три кусочка окрашенной бумаги: нужно написать этюд, выдержав три цвета, на сей раз синий, красный и песочный. Группа молодых людей и девушек, шумной гурьбой сбежав с лестницы, оказалась на улице. Четыре подруги — Юлия Оболенская, Магда Нахман, Варвара Климович-Топер, Наталья Грекова — дружно зашагали в сторону Знаменской улицы.

— Квартет, к вам можно присоединиться? — шутливо забежал вперед Александр Зилоти и поклонился.

— Ну разумеется!

И мы отправились дальше, вдоль залитой солнцем улицы, обещавшей измученным долгой зимой петербуржцам золотое, невиданное счастье там, вдали, за поворотом… Счастье и было, но только прямо сейчас. Эти годы учебы в школе Званцевой, наше общение, дружба, прогулки, когда мы часами шатались по опьяневшему от весны городу, покупали пушистые букетики вербы и деревянные расписные игрушки, восхищавшие нас своим колоритом и цельностью форм, непрерывно споря о том, что нам сегодня сказал мэтр. И казалось, что мы так и будем каждый день как одержимые писать этюды, чтобы после летних каникул вернуться в школу с ворохом работ. Что самое страшное — это обещанная Бакстом выставка, которую непременно разгромят в прессе, но это ничего, разве они могут что-нибудь понять!

Никто не знал, что за поворотом нас ждут Первая мировая война, а потом революция. Что Варенька Климович первой уйдет из нашего квартета, погибнув в 1914 году от неудачной операции. Что Бакст начнет сотрудничать с Дягилевым, да так и останется во Франции, покинув школу и всех нас. К нам придет новый учитель, и мы начнем постигать живопись заново. А затем — все перевернется с ног на голову, и наше содружество рассыплется. Магда, поскитавшись по провинции и наголодавшись, уедет в эмиграцию, как и тысячи, сотни тысяч других. Лермонтова, самая талантливая, умрет от туберкулеза. Грекова также окажется на чужбине, даже не по своей воле. А я… я останусь в России и проживу то, что мне было суждено, с моей счастливой несбывшейся любовью. И постараюсь записать то, что помню, и буду хранить эти бумаги как самое ценное, даже в войну, под бомбежками.

«Никогда не быть одиноким, оторванным от целого, быть частью целого, исполняющего свою задачу в общей работе, смотреть на мир такими большими глазами всей школы и вместе с тем оставаться самим собой вопреки решительно всем другим школам, порабощенным преподавателем или образцом, все это создавало незыблемую почву под ногами, такую прочную, какой, верно, уже больше не почувствуешь никогда. В соответствии с самочувствием были и взаимные отношения товарищей. При всем напряжении памяти я не могу вспомнить ни одной ссоры, ни одного недоразумения. Не было никакой зависти к успехам того или другого товарища, достижения одного были праздником для всей школы»[84] — так одна из участниц квартета подруг Юлия Оболенская скажет в записках о школе Елизаветы Званцевой.

Юлия была дочерью известного писателя и журналиста Леонида Оболенского, редактировавшего и издававшего журнал «Русское богатство». Видимо, атмосфера пишущей семьи сказалась в том, что она всю жизнь вела дневники и обширную переписку. Сейчас они стали бесценными документами эпохи. Благодаря ее архиву, который только начал изучаться, мы можем узнать много подробностей о преподавании в школе Званцевой, об однокурсниках Юлии, о Коктебеле, который сыграл в ее жизни очень важную роль, о круге интеллигенции, в котором она вращалась. Осознавая ценность своих записей, художница начинала составлять из них проекты будущих книг: о школе Званцевой, где училась, о своей большой любви — художнике Константине Кандаурове. Но работа, к сожалению, не была доведена до конца из-за наступившей Второй мировой и смерти художницы.

Среди учеников школы Званцевой — имена тех, кто станет новым лицом искусства авангарда: Елена Гуро, Михаил Матюшин, Софья Дымшиц-Толстая, Юлия Оболенская, Маргарита Сабашникова, Марк Шагал, Николай Тырса, Ольга Розанова, Надежда Лермонтова, Наталья Крандиевская-Толстая, Юлия Грекова и т. д. Среди преподавателей не только Лев Бакст и Мстислав Добужинский, но и заменивший их позднее Кузьма Петров-Водкин, именно здесь начавший свою деятельность в качестве учителя.

Неизвестный автор. К. С. Петров-Водкин с учениками (школа Званцевой). Петербург, 1913

Фотобумага матовая, тонкая; фотография черно-белая. Художественно-мемориальный музей К. С. Петрова-Водкина — филиал Федерального государственного бюджетного учреждения культуры «Саратовский государственный художественный музей имени А. Н. Радищева»

Кем была Званцева и почему ее фигура так важна, хотя ее собственных творческих работ практически не осталось? Во многих статьях только и читаешь о ней, как о «жестокой музе» или своенравной девице, которая мучила великого живописца Илью Репина. В отделе рукописей Третьяковской галереи хранится 74 письма Репина к Елизавете — свои ответные письма она уничтожила. Главное же ее детище — школу, которой она посвятила почти 18 лет жизни, — часто и вовсе называют по именам известных преподавателей: «школой Бакста и Добужинского», забывая об устроительнице. Тогда как школа — именно ее рук дело, о нем она заботилась и вела его, несмотря на финансовые трудности…

Елизавета Званцева училась искусству в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, в петербургской Академии художеств и в Париже — в академиях Филиппа Коларосси и Родольфо Жюлиана. Брала уроки у Репина и Чистякова, двух знаменитейших преподавателей и художников. Официально она так и не окончила ни одно из учебных заведений, но образование получила широкое. Тот же Репин высоко ставил ее талант (хотя его можно подозревать в необъективности).

Молодая художница появилась в мастерской у Репина осенью 1888 года по рекомендации его друга и педагога по Академии Василия Матэ. Репину 44 года, он недавно расстался с женой, с которой они прожили 15 лет; официальный развод так и не состоялся. У него четверо детей (старшие живут с ним, младшие остались у жены) и уже всероссийская популярность. Елизавете — 24. Видимо, художник, известный своей горячностью, сразу влюбился в девушку. Той хватало силы воли противостоять его чувствам. Игорь Грабарь пишет, что «ей, видимо, доставляла развлечение эта страсть и она, либо по неопытности, либо из понятного для девочки тщеславия, недостаточно решительно на нее реагировала. Но сделанные ею попытки охладить пламенного влюбленного только сильнее распалили страсть, и Репин потерял голову»[85]. Мне кажется странным перекладывать ответственность за все происходящее на младшего и более зависимого участника отношений. И в любом случае мы можем говорить обо всем лишь приблизительно: мы не знаем, как она отвечала, и слышим в их переписке только один голос — Ильи Ефимовича. Репин просит, умоляет, уговаривает, извиняется и снова признается в любви, подписываясь «ваш раб». При этом художник так и не оформил развод с женой, а значит, мог предложить лишь неофициальные отношения. Почему Званцева не прервала общение? Возможно, надеялась на охлаждение со временем. Слишком уважала как преподавателя. Хотела остаться друзьями. После очередной вспышки художница даже перешла заниматься в мастерскую к Павлу Чистякову, чтобы не видеться с Репиным. Но не разорвала отношения окончательно.

В 1889 году Репин пишет сразу два портрета Званцевой. Один дарит ей, а второй, где девушка в темном платье, останется с ним до конца жизни (теперь находится в музее в Хельсинки). В 1890-м Репин даже едет по приглашению Елизаветы в их семейное имение Тарталеи. Но в конце концов общение угасло окончательно, и в 1891-м Репин вернул Завнцевой ее письма, которые сам не решился уничтожить как знак окончания так и не случившегося, по сути, романа.

В 1897 году Званцева вместе с другом детства художником Константином Сомовым едет в Париж, оставив занятия в Академии. Проведя два года во Франции, открывает частную студию в Москве. Такие небольшие школы были очень популярны в Париже — вступительных сложных экзаменов не было, за скромную плату обучали всех желающих, и учителя были более свободны, чем в государственных академиях, скованных устаревшими программами. В конце века такие школы уже открыты как для мужчин, так и для женщин любого возраста и уровня умений. Во Франции Званцева почувствовала движение в сторону современного обучения. В ее московской школе преподают Валентин Серов, Константин Коровин, Николай Ульянов — яркие художники, которым есть что передать ученикам. К сожалению, вести регулярные занятия преподавателям оказывается скучно, и все сходит на нет.

Тогда Елизавета предпринимает вторую попытку: в 1906 году открывает школу в Петербурге. Преподавателями становятся Бакст и Добужинский. И это не просто учителя, но проводники новых теорий и нового подхода к живописи, который они вместе с Бенуа, Дягилевым, Сомовым и другими транслировали в сообществе «Мир искусства» и одноименном журнале.

Сомов участвует в подготовке к открытию школы, находит учеников, помещение, рекомендует преподавателей: «Не мешкайте! Бакст не изменил своего решения быть у Вас профессором и имеет уже для школы 6–7 человек учеников среди своих знакомых; я тоже имею человека 2, которые жаждут поступить к Вам. Да и у Вас было человек 5? Видите, сразу у Вас будет человек 10–12! Вчера я был в одном доме на Таврической (угол Тверской), два шага от Степановых, где отдаются две квартиры, я их не видел, но, говорят, в одной большой — круглая зала. В этом доме живет Вячеслав Иванов… Как приедете, тотчас пойдите смотреть этот дом. <…> Потребность в хорошей школе, по-видимому, большая в Петербурге, Бакст собирается Вам писать, и я ему сегодня посылаю Ваш адрес. Если Вам нужен помощник, не хотите ли Добужинского? У него есть имя, некоторая популярность, он отличный рисовальщик, прошел солидную школу в Мюнхене, очень милый человек и не избалованный избытком материальных средств; так что, я думаю, не откажется от преподавательства. Главное, не откладывайте…»[86]

В 1927 году, когда самой Званцевой уже не было в живых, а школа была 10 лет как закрыта, художница Юлия Оболенская объясняла возникшую в начале века высокую потребность в образовании: «В это время Академия художеств уже не пользовалась никаким авторитетом, и преподаватели, сами академисты, отговаривали учеников от поступления в Академию. В свое преподавание они вносили ту же бессистемность, какую сами получили из Академии: оно сводилось к указанию отдельных ошибок в рисунке, а в живописи — к отдельным маленьким рецептам, различным у каждого преподавателя. Суть как живописи, так и рисунка заключалась в перенесении на холст важных и неважных деталей; натуру бессознательно копировали… Молодежь бродила впотьмах, приходила в отчаянье, пыталась переменить школу»[87].

Центром притяжения становится фигура Бакста, он строг, но именно в строгости принципов ученики находят свободу для творчества. Сам Бакст в 1910 году подводил итог своей работы: «Мечта моей жизни все более и более воплощается. Четыре года совместной работы с учениками начинают наконец создавать ту атмосферу мастерской-храма, которая всегда волновала мое воображение… флюид подлинного, волнующего искусства… Я старался не столько учить, сколько будить желание искания, старательно оберегая ищущий молодой глаз от фальши и рутины»[88].

Мстислав Добужинский в книге «Встречи с писателями и поэтами» описывает атмосферу школы: «С осени 1906 года я начал преподавать вместе с Бакстом в частной художественной мастерской („Школа Бакста и Добужинского“), которая была основана Е. Н. Званцевой, бывшей ученицей Репина… „Башня“ и стала знаменитым названием собраний у Вячеслава Иванова, его „сред“ — нового литературного центра Петербурга. Приезжая два раза в неделю в школу, я очень скоро через Званцеву познакомился с „верхними жильцами“ и не пропускал случая заходить к ним… Званцева была своим человеком у Ивановых и была близка ко всему их кругу, а Волошин, один из ближайших друзей Вяч. Иванова, даже и поселился в квартире Званцевой и женат был на учившейся в нашей школе Маргарите Сабашниковой. Все это как-то домашним образом сближало школу с „башней“, и школа не могла стоять в стороне от того, что творилось „над ней“. Некоторые ученики, по примеру Бакста и моему, бывали тоже посетителями гостеприимной „башни“. Сама же школа под „башней“ становилась не только школой, а маленьким „очагом“, как бы содружеством, где в исключительной атмосфере зрело немало будущих художников»[89].

Оболенская вспоминает: «Сама Е<лизавета> Н<иколаевна> произвела на нас чрезвычайно привлекательное впечатление: она вся искрилась жизнью, суетилась, спорила, сердилась, улыбалась в одно и то же время. Чудесное лицо и милое имя открывшей нам дверь ее племянницы Маши незаметно прибавили какую-то долю очарования к общему впечатлению»[90].

Работали по следующему расписанию: «Время нашей работы согласно объявлению распределялось так: занятия от 10 до 3 часов, рисунок на два дня, третий день на память; этюд на 2 дня — третий день же на память… Рисовали два дня; в среду приходил Добужинский. В этот же день начинали этюд. В пятницу приходил Бакст, а по субботам бывали наброски. Натурщиков ставили по соглашению и всегда на ярких фонах. Красивых натурщиков не любили, так как они давали мало простора для выявления характерных черт. Натуру выбирали за характерность, за значительность силуэта»[91]. Работать продолжали и дома, и на каникулах: летом Бакст каждый день требовал по этюду, сделанному на пленэре!

К сожалению, мастерская не приносила Званцевой дохода. Она не имела права просить субсидии у Академии художеств (таково было условие для открытия школы). При этом талантливых учеников Елизавета Николаевна брала бесплатно или за умеренную плату. Школа часто переезжала, подыскивая помещения подешевле.

В 1910 году прошла итоговая выставка. Работы были представлены без подписей, анонимно, так как Баксту был важен не индивидуальный прогресс, а общее впечатление. На выставке побывал Репин и написал разгромную рецензию — он не принимал нового искусства и идейно конфликтовал с участниками «Мира искусства», так что даже былая симпатия к Званцевой не помогла ему увидеть в работах нечто ценное. «Редакция „Аполлон“ по ошибке взяла себе имя бога солнца, света и красоты: она всецело служит отвратительному египетскому божеству — Пифону — безобразный раскоряка, в виде лягушки, он олицетворяет все гнусное и вредное в жизни человека… Моим Вергилием в аду „Аполлона“ был Н. Д. Ермаков. Когда со стен лезли в глаза мои отвратительные малевания циклопов — учеников Г. Бакста, я не знал, куда укрыться, и схватился за плечи моего спутника, чтобы не упасть от головокружения»[92], — писал Илья Ефимович в газете «Биржевые ведомости».

В том же году Бакст по приглашению Дягилева уехал в Париж, и на его место Званцева пригласила Кузьму Петрова-Водкина. Для учеников это момент сомнений: Бакст был для них всем, и многие не знали, смогут ли заниматься с другим преподавателем. Но те, кто в итоге остался в школе, признали авторитет нового учителя и были покорены его сферической перспективой и видением цвета.

Сразу после революции Елизавета закрыла дело — в условиях полной неопределенности платить аренду было слишком тяжело. Об остальных годах ее жизни известно мало. Видимо, сперва она жила в своем имении, потом переехала в Москву, где работала с беспризорными детьми. Званцева умерла в 1921 году от наследственной болезни сердца, обостренной голодом тех лет и сложными условиями даже не жизни, а выживания. Имение ее погибло. Почти не сохранилось и ее картин. Зато ученицы и ученики оставили большое и разнообразное наследие, за которое мы можем быть благодарны энтузиазму и настойчивости Елизаветы Званцевой, ведь хорошая школа — это всегда больше, чем просто сумма стен, учителей и уроков, это дух будущего.

С портрета Репина на нас смотрит молодая женщина с античными пропорциями лица. Простое черное платье, из украшений — узкое золотое ожерелье, обхватывающее шею, и такой же браслет. Она смотрит с легкой полуулыбкой, руки сложены на коленях. Кажется, ничего особенного, но оторваться от ее взгляда невозможно. Именно этот портрет Репин забрал с собой в Куоккалу, на дачу, которая в конце жизни оказалась его последним домом на территории Финляндии (ныне — музей И. Е. Репина в поселке Репино). Перед смертью он внезапно переписал фон картины — из серого сделал его мерцающе-розовым. Возможно, просто хотел еще раз вспомнить Елизавету Званцеву.

Судьба Оболенской, прошедшей школу Званцевой, была тоже непростой — по-другому тогда и не могло быть. Определяющим в личной и художественной истории Юлии Оболенской стало лето 1913 года, когда она с матерью, с ее другом и с подругой по школе Магдой Нахман приехали в Коктебель. Волошин и Оболенская подружатся на всю жизнь, да и другие встречи-знакомства-дружбы того лета станут для многих главными в жизни.

У критика, поэта, художника Максимилиана Волошина — Макса, как все его называли, — гостили москвич Константин Кандауров, любитель, коллекционер и знаток живописи, работавший в Малом театре, а по совместительству являвшийся секретарем объединения «Мир искусства» в Москве. Тогда он еще не художник — писать Кандауров начнет именно под влиянием Юлии. Впрочем, влияние было взаимным. Сначала он станет помогать Оболенской, вдохновлять и поддерживать ее в поисках собственного художественного пути. А после и сам, зарядившись ее энтузиазмом, начнет работать.

Юлия Оболенская. «Коктебель». Крым. 1917

Холст, масло. Вологодская областная картинная галерея

Юлия и Магда ходят на этюды, а также сближаются с компанией Эфронов, Мариной Цветаевой и др. Этому помогает в том числе литературное дарование Оболенской, которая пишет шуточные стихи — впрочем, никак не считая себя поэтессой.

Там, где словно в колыбели,

Убаюкивает море

Бесприютные суда, —

В лучезарном Коктебеле

На торжественном соборе

Обормотского гнезда

Все мы провожали зори

После тяжкого труда…[93]

Вообще, шутки, ирония, карнавал постоянно сопутствовали общению в доме Волошина. Например, Оболенская писала заметки в придуманную газету «Коктебельское эхо» от лица некоего вымышленного Юлиана.

Лето заканчивается, все разъезжаются. А Юлия по мотивам поездки работает над своей первой самостоятельной вещью — «Автопортрет» (сохранился только второй его вариант). С Кандауровым завязывается переписка, которая становится все более и более романтической. На автопортрете художница изображает себя полулежащей, опершись на локоть, на фоне коктебельского пейзажа. Ярко-красное, простого фасона платье и греческие сандалии, гладкая прическа — наряд вне времени, словно из любой эпохи. Так может быть одета и современная девушка, и жительница древней Киммерии. За ее спиной дышат тысячелетия: космический горный вид с фиолетово-рыжими горами и синим блюдцем моря.

Лето следующего, 1914 года оборачивается уже оглушительными романами и не менее оглушительными скандалами. А потом приходит война. Юлия в Петрограде, Константин в Москве с женой и разрешать ситуацию не торопится: «Наши души должны быть вместе. Это тоже соединение, которое должно принести прекрасные и чудные плоды»[94]. Роман продолжается в письмах и в творчестве.

Оболенская начинает участвовать в петербургских и московских выставках, устройством которых занимается Кандауров. Он покупает для Юлии старинных игрушечных зверей для натюрмортов, холсты разного цвета, обсуждает эскизы работ, предлагает идеи картин: «По-моему, все прекрасно, и я только прошу, как можно больше удержать намеченные краски. Очень рекомендую дать четкий рисунок пальм… Работай, моя радость. Как все прекрасно!»[95] «Я давно мечтала о том, чтобы живопись стала моим языком, — но на деле выходило иное; она была отдельно, а я с моей жизнью отдельно. Теперь я каждую вещь пишу, как письмо тебе, и знаю, что ты все прочтешь, как буквы. Поэтому живопись слилась с моей жизнью, стала моей душой», — пишет она в ответ[96].

На выставке в Москве в 1915 году — целый зал работ Оболенской, почти полтора десятка картин. Кандауров выступил импресарио Юлии на этом дебюте, и работа не пропала зря — молодую художницу заметили, ее живопись не потерялась даже на фоне громких скандалов с футуристами.

А уже в начале 1916-го Юлия с родными перебралась в Москву. За ней переехала и Магда Нахман. Начался новый, московский период. Близкая дружба с четой Ходасевичей, переписка с Волошиным. После революции жизнь повернулась так, что все были заняты в основном выживанием. Оболенская участвует в общественных работах — чистит от снега железную дорогу, дворы, крыши. Как художница берется за любое дело: рисует плакаты, оформляет улицы к празднику. Времени и сил на собственное творчество почти не остается.

Все больше друзей покидают страну — в эмиграцию уезжают Ходасевичи, Магда с мужем, Марина Цветаева с Сергеем Эфроном. Волошин продолжал жить в Крыму, который переходил от красных к белым и обратно. Кандауров так и не собрался уходить из семьи. О том, как тогда выживали, дают представление строчки писем Юлии: «Еще для праздника пили кофе с черным сухарем и сахарным песком (немного выдали). Сухарь пахнет мылом, сахарный песок — керосином, кофе ничем не пахнет, потому что его там и нет»[97].

Тянутся 1920-е — череда потерь, болезней, расставаний, смертей. Практически все, кто составлял круг общения, — художники, поэты, писатели, театралы — либо эмигрировали, либо умерли, либо вынуждены оставить творческие искания ради ежедневного заработка. Серебряный век окончился безвременьем. А в личной жизни, осложненной состоянием здоровья Константина Васильевича, также накопилась усталость. Пару раз они ездят в командировки в Туркестан; от них остаются легкие, акварельные зарисовки Оболенской — туркменка на верблюде, галдящий рынок Бухары, стоянка в пустыне. Правда, за этими яркими картинками в письмах встает иная реальность: голод и страшные болезни из-за антисанитарии, косившие людей тысячами.

В это время в Москве, сопротивляясь застою в художественной жизни, Кандауров создает объединение художников под бодрым названием «Жар-цвет», идейно наследующее ушедшему «Миру искусства». Общество открыто для всех желающих. Однако устраивать выставки, не обремененные идеологией и не одобренные сверху, становится все сложнее, и эта работа из блага становится проклятием. Тем не менее с 1924 года Кандаурову в течение нескольких лет удается их проводить.

В 1927 году Юлия пишет воспоминания о школе Званцевой и читает их в Академии художеств. Этой работой, значение которой сегодня невозможно переоценить, она как будто отдает дань памяти окончательно ушедшей в прошлое эпохе. После единственного чтения текст не был нигде опубликован и остался в рукописи в архиве Оболенской; он увидел свет лишь в последние годы, когда исследователи заинтересовались историей школы.

В 1929 году Оболенская и Кандауров в последний раз провели лето в любимом Крыму. Помимо заказных зарисовок про сбор винограда, сохранился рисунок «Наша дорога»: черной акварелью намечена уходящая через поле дорога и на ней две фигуры — мужская впереди, вполоборота, за ней торопится женская, вдали видна феодосийская крепость. В 1930 году Константин Васильевич умер; Юлия была с ним в больнице до последней минуты.

Дальше жизнь тянется будто по инерции: художница преподает, иллюстрирует книги, исполняет какие-то заказы, но все это — словно тень предыдущей, настоящей жизни, солнечной и яркой. Когда пришла война, художница передала самые ценные письма и бумаги в Третьяковскую галерею, пытаясь сохранить наследие. После эвакуации она в 1945 году возвратилась в Москву, где, не дожив нескольких месяцев до окончания войны, умерла. Оставшиеся в ее архиве документы поступили в Литературный музей (ни наследников, ни друзей рядом уже не было). Однако архив был слишком большим, и его рассредоточили по нескольким местам. Это сыграло роковую роль: имена Оболенской и Кандаурова долго оставались на обочине внимания тех, кто изучает Серебряный век. Повлияло и то, что живопись Оболенской практически не сохранилась: автопортрет в Астраханской государственной картинной галерее имени П. М. Догадина, пейзаж в Русском музее, монументальная работа «Слепые» в ярославском музее, графика в запасниках Третьяковской галереи — вот практически и все.

Архив Оболенской, хрупкие кусочки бумаги, составившие в итоге несколько мешков, которые она не выбросила даже в самые тяжелые времена, позволяют восстановить образ не только самой художницы, но и школы Званцевой, представить тех, кто был с ней связан. На этих листках море с шумом набегает на галечный пляж, зреет виноград, молодые и загорелые поэты и поэтессы, художники и художницы влюбляются, ревнуют, посвящают друг другу портреты и поэмы, играют в самодеятельном театре и готовятся участвовать в настоящей трагедии, приготовленной для всех неумолимым временем, — вот-вот прозвенит третий звонок и поднимется бархатный занавес… Хранить в тяжелейшие дни то, что сейчас никому не нужно, и неизвестно, будет ли когда-нибудь нужно, хранить и передавать дальше, вопреки всему, самим этим жестом передачи поддерживая надежду, что и потом, и после тебя найдутся те, кто сохранит, прочитает, узнает, — невероятный подвиг веры и любви.

Юлия Оболенская. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Невский проспект». 1926

Бумага, линогравюра. Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля

Литература

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017.

Добужинский М. В. Воспоминания. — М.: Наука, 1987.

Пророкова С. А. Репин. — М.: Терра, 1997.

Эмиграция из эмиграции:

Магда Нахман (1889–1951)

Неизвестный фотограф. Фотография Магды Нахман. 1922

Коллекция Софи Сайфелиен

— Магда скончалась.

Пожилой индиец в центре зала стоял как потерянный ребенок. Друзья окружили его, но он ждал ту, которая больше никогда не появится.

Новость распространилась по Бомбею, и даже те, кто не собирался быть на открытии выставки, пришли, чтобы засвидетельствовать уважение. Художники и художницы, молодые и старые, разных национальностей и разного цвета кожи — все они пришли на вернисаж в Институте иностранных языков, где должны были собирать деньги на лечение Магды Нахман. Теперь собирали на похороны.

Кажется, до этого никто особенно не задумывался, как у нее получалось годами жить на грани бедности, не имея денег на материалы, при этом всегда с улыбкой, доброжелательно, открыто. Никто не замечал, как много у нее учеников, скольких людей она нарисовала, какую работу проделала. Художница прожила в Бомбее 15 лет и, несмотря на то что плохо переносила местный климат, была благодарна Индии, ставшей для нее новым домом. Ей, дважды беженке, привыкшей добиваться всего — документов, прав, места в обществе, заработка, — казалось, было достаточно самой малости. Крыши над головой. Улыбок друзей. Сил держать в руках кисть. Тепла от кошек, которых она приютила.

Она с радостью запечатлевала на своих полотнах окружающий мир — людей, пейзажи, цветы, животных, восхищаясь, как в молодости, певучими сочетаниями красок, красотой форм, богатством вселенной, доступным ей, несмотря на вечное отсутствие денег. Впрочем, и в Индии она иногда чувствовала себя изгоем — когда ее картины не брали на выставки Бомбейского художественного общества, когда могли не заплатить за портрет, когда она, всю жизнь занимавшаяся искусством, снова и снова оказывалась в положении начинающей, ведь ее тут никто не знал… Возможно, именно поэтому Магда не отказывала в помощи таким же одиночкам, как она. Их с мужем дом был полон кошек, которых она подбирала на улице и выхаживала. Она обучала живописи мечтавших об искусстве молодых людей из низших каст. Или рисовала бедняков, мальчишек-разносчиков и старух, которые не могли предложить ей за свой портрет ничего, кроме улыбки.

Внезапная смерть Магды в больнице для бедных накануне открытия персональной выставки, словно вспышка, осветила всю ее жизнь в Индии. Люди приходили на вернисаж, покупали картины, вспоминали «великую маленькую леди художественного мира Бомбея»[98]. Половину номера журнала Aesthetics отвели статьям о ней и ее искусстве. Магду знали и ценили очень многие, не замечая за ее улыбкой, как трудно дается ей жизнь.

Все колеса железного XX века проехались по судьбе Магды Нахман, чтобы она оказалась в итоге на другом краю света, в Индии. И насколько далек красочный, полный ароматных специй, утопающий в цветах Бомбей, омываемый теплыми волнами Аравийского моря, от серого, строгого, застегнутого на все пуговицы имперского Санкт-Петербурга!

Детство Магды прошло в благополучной и зажиточной семье. Ее отец, из рижских евреев, получил юридическое образование, преодолел черту оседлости, переехал в Северную столицу и работал в престижной нефтяной компании Нобелей. Мать Клара происходила родом из обрусевших немцев. Магда была предпоследней из семерых детей. Все детство и юность, до смерти отца, она с семьей прожила на Мойке, 11 — старинный район в самом сердце города был весьма престижным и остается таким сейчас.

Девушка окончила хорошую гимназию с серебряной медалью и потому могла поступать даже в Санкт-Петербургский университет, но выбрала художественную карьеру. Сначала Магда посещала курсы рисования при Обществе поощрения художеств, а в 1906 году, когда ей было 17, пришла на занятия в знаменитую «Башню» около Таврического сада. В то время Академия художеств уже перестала быть оплотом истины для начинающих художников, и молодежь искала более современную систему образования в живописи. Для Нахман и десятков других учеников и учениц такой школой стала студия Елизаветы Званцевой, где преподавали Лев Бакст и Мстислав Добужинский, а с 1910 года, после отъезда Бакста, стал править Кузьма Петров-Водкин.

Сохранилась сделанная Нахман зарисовка итоговой выставки работ учеников школы 1910 года — ценнейшее свидетельство очевидца. И серия карандашных силуэтов соучеников и посетителей, где видно, как молодая художница владеет линией: простым карандашом выразительно переданы характерные особенности каждого. Бакст был очень доволен этой выставкой, а Илья Репин, пронесшись по ней ураганом, написал разгромную рецензию со знаменитыми словами: «Красят организмы, как заборы»[99]. Мэтр так и не смог принять новых течений в искусстве…

В школу Магда пришла с подругами по Обществу поощрения художеств, все вместе они называли себя «квартет». У них получилось пронести дружбу сквозь годы, войны, перевороты, они продолжали переписываться, даже когда революция разбросала их по разным городам и странам.

В воспоминаниях об учебе Юлия Оболенская пишет: «Нахман очень ярко проявляла се6я в школе. Она отличалась чрезвычайной нервностью и остротой цвета и некоторой вычурностью рисунка, которую ее товарищи почему-то называли „гиацинтами“»[100]. Бакст даже приобрел одну из работ Магды со студенческой еще выставки 1910 года. Он требовал от учеников ежедневной работы, без пропусков и каникул.

«Как работали вместе, так вместе и выходили из школы. Отправлялись бродить по городу в поисках интересных вывесок или кустарных игрушек, к которым влекла нас их примитивность… Ездили вместе за город, все время ища живописных впечатлений… Следили за выставками, симфоническими концертами, театральными постановками, докладами, вечерами поэтов» — так описывала Оболенская их совместное времяпрепровождение в те годы[101]. Содружество учеников и учениц Бакста она называет «созвездие Leo».

В Государственном музее изобразительных искусств Республики Татарстан сохранилась картина Магды «Крестьянка», созданная в 1916 году: женщина в холщовой рубахе и длинной юбке сидит на переднем плане, ее поза свободна, глаза прикрыты, она отдыхает. Позади — среднерусский пейзаж с церковью, поля, лиственный лес или сад, полный переливов зеленого цвета, сквозь который мерцает летнее солнце. Видно, как принципы, которым учил молодых художников Петров-Водкин, переплавляются здесь во что-то свое.

Летние месяцы подруги Оболенская и Нахман проводят в Коктебеле, где знакомятся с целым племенем поэтов, художников, писателей, актеров и музыкантов, гостивших в доме Максимилиана Волошина и его матери Елены Оттобальдовны, которую все звали Пра (от слова «праматерь»). Пеструю компанию именовали «обормотами» — это словечко стало как бы паролем в солнечную, яркую, наполненную искусством и шутками жизнь на берегу Черного моря.

Магда Нахман. «Крестьянка». 1916 (?)

Холст, масло. Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан

Встречать восход солнца, ходить в пешие походы по горам, кататься на яхте, играть в теннис, а еще — ставить спектакли и живые картины, искать на галечном пляже полудрагоценные камни, заниматься гимнастикой и писать на спор стихи, купаться в Тихой бухте — таковы были обычные занятия волошинских гостей. Мужчины одеты в хитоны и сандалии, женщины носят шаровары, не надевают шляп и загорают дочерна, эпатируя публику, так называемых нормальных дачников. У племени обормотов даже был свой гимн:

Седовласы, желтороты —

Все равно мы обормоты!

Босоножки, босяки,

Кошкодавы, рифмоплеты,

Живописцы, живоглоты,

Нам хитоны и венки!

От утра до поздней ночи

Мы орем, что хватит мочи,

В честь правительницы Пра:

Эвое! Гип-гип! Ура![102]

Вместе с другими художниками — Константином Кандауровым, Константином Богаевским, Максимилианом Волошиным — Юлия Оболенская и Магда Нахман ходят на этюды, вдохновляясь яркими красками крымской природы. В общем коктебельском альбоме подруги рисуют портреты новых друзей, причем рисунки Магды и Юлии часто без подписей и довольно трудно понять, кто где автор… Впрочем, благодаря литературному дарованию Юлия в компании обормотов пользуется большей популярностью. Магду же среди них прозвали Тишайшей. Она вслед за Маргаритой Волошиной-Сабашниковой начинает интересоваться антропософией и читает книги Рудольфа Штейнера.

Тем летом Магда написала портрет Марины Цветаевой — единственный прижизненный живописный портрет поэтессы, выполненный с натуры. Картину художница подарила Марине и Сергею. На портрете лицо Цветаевой в обрамлении знаменитого вьющегося каре удачно оттеняется темным платьем и оранжевым фоном. Поэтесса не смотрит на зрителя, ее глаза будто устремлены в себя, она погружена в творческий процесс, ведь волшебство создается внутри.

Кроме того, Нахман сделала эскиз к портрету Сергея Эфрона, закончив его уже осенью в Москве. К сожалению, картина сохранилась только на фотографии, где запечатлена комната Анастасии Цветаевой, в московском Доме-музее М. И. Цветаевой висит современная реконструкция. Магда пишет также портреты Пра и Кандаурова.

В следующем году работы Оболенской, Нахман и других учениц званцевской школы участвуют в организованной стараниями Кандаурова художественной выставке «1915 год». Петербурженок не устраивают скандалы с футуристами, которые затмевают саму живопись, но эстетические споры пока еще не приводят к расколу — выставка проходит успешно.

В 1916 году Магда переезжает в Москву. Она снимает квартиру в Сивцевом Вражке и приглашает к себе в соседки сестер Эфрон, Веру и Лилю, подруг по Коктебелю. Дальше их, как и всю страну, ждут трудные годы, когда никто толком не понимает, что происходит и что делать. Лишившись благополучной жизни, Магда пытается заработать на хлеб, берется за любую работу. В квартире между подругами вспыхивают ссоры — причиной скорее общее отчаяние и паника, чем реальные противоречия. От конфликтов и безденежья девушка уезжает из Москвы в надежде на обещанную должность художника. Но работы нет; Магда едет к сестре во Владимирскую область — и на долгие месяцы оказывается в западне. Уехать оттуда она не имеет права, так как у нее нет официальной работы в Москве (или где-либо еще). Чтобы выжить, она устраивается в управление лесохозяйства в Ликине. Материалов для творчества почти нет — как и культурной жизни в деревне; Магда живет с родными, но невероятно тоскует по прошлым возможностям, по друзьям, по искусству.

«Стараюсь не думать о будущем. Рисовать хочется, но нет времени из-за огорода и службы, т. к. каждый день до вечера полем картошку и поливаем огород. Контора и огород — вот мой день, а время идет… Денно и нощно молю о спасении из плена, уж очень заедает тоска, и конца не видно. А зима здесь? Как прожить ее? Как жаль уходящих дней, времени, потраченного на бессмысленную работу»[103], — пишет она оставшейся в Москве Оболенской. Даже в эти трудные годы подруги по мастерской продолжают обмениваться посланиями: Надежда Лермонтова пишет из Петрограда, Юлия — из Москвы, Нахман — из глубинки. Наталья Грекова, чьи братья воюют в белогвардейской Добровольческой армии, скитается по стране с их семьями, а потом через Крым перебирается в Константинополь. Зилоти эмигрирует во Францию…

Вместе с тем нарастает противостояние между футуристами, которые теперь оказались близ новой власти, и художниками, не разделяющими их радикальные взгляды. Магда пишет Юлии: «Отчасти это наказание за прошлую слишком эстетическую и обеспеченную жизнь, нет навыка к заработку, самоутверждения мало, и зубов нет, чтобы кусаться и огрызаться, не отточены они у нас. Вот и без места она, а я в конторе на счетах щелкаю, и обе мы не у дела, а ведь есть у нас и вкус, и умение, и образование, а выходит так, что мы не нужны…»[104]

В 1919 году Магду спасают друзья: Лиля Эфрон вызывает ее работать театральной художницей тоже в глушь, но уже в Витебскую губернию — в народный театр в деревне Усть-Долыссы. Тут она хотя бы не в одиночестве, подруги вместе создают спектакли, хотя не хватает ни красок, ни других материалов, а за представления местные платят яйцами и молоком. Это лучше, чем ничего, — ведь в Москве многие голодают. Эфрон и Нахман ставят А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, А. Н. Островского, А. П. Чехова, Л. Н. Толстого…

В 1921-м Магда снова в Москве, живет в одной квартире с Оболенской. Но если Юлия, не испытавшая тягот жизни в провинции, смотрит на политическую ситуацию вполне позитивно, то Нахман настроена скептически. Одна из сестер Магды уже уехала из Советской России в Швейцарию.

В том же году девушка встречается с молодым индийцем Мандаямом Ачарией, боровшимся за независимость Индии. Ачария прибыл в РСФСР еще в 1919 году с группой соотечественников, ища поддержки большевиков в борьбе против английских колонизаторов. Он из рода браминов, высшей индийской касты священников и учителей. Ачария вел работу в Средней Азии и был возмущен тем, как подавляются бунты против советской власти, — получается, большевики в борьбе за свое господство ничем не лучше англичан? Уже решив выехать из страны, Ачария пытается добиться на это разрешения — как иностранный журналист, он под наблюдением Государственного политического управления. Из письма Оболенской Волошину известно, что летом 1922 года Магда и Ачария заключили брак, после чего покинули Советскую Россию.

В ноябре они были уже в Берлине, одной из столиц русской эмиграции, — русскоговорящие составляли тогда 20 % населения города. Несмотря на то что жизнь в Берлине была дешевой, устроиться было непросто. Магда выехала с советским загранпаспортом, у Ачарии статус вовсе непонятный — из Индии бежал под угрозой ареста, теперь стал на родине персоной нон грата. За проживание в стране молодоженам приходится платить высокий налог для иностранцев. Ачария пытается доказать, что уже несколько лет жил в Германии, подает документы на британский паспорт. Продолжает работать как журналист, но получает совсем немного.

Магда тоже ищет источники дохода. Известно, что она продавала свои работы. За время жизни в Германии сблизилась с еврейской общиной, иллюстрировала еврейский календарь и азбуку. Участвовала минимум в двух выставках. А в 1928 году прошла ее персональная выставка в галерее Каспер, и рецензию на нее поместил в газете «Руль» Владимир Набоков: «Человек, у которого есть чувство красок, счастлив в счастливом мире, где проливной дождь — не предвестник насморка, а прекрасный перелив на асфальте и где на ничтожнейшем предмете обихода горит обольстительный блик. У г-жи Нахман-Ачария это чувство есть, и она умеет им пользоваться полностью»[105].

С Набоковыми Магда познакомилась через подругу-пианистку, которая приходилась жене писателя двоюродной сестрой. В доме Набоковых они стали своими. Ачария приносил Владимиру книги из библиотеки для работы над романом «Дар», а Магда написала пастельные портреты и Веры, и Владимира, и его матери Елены Ивановны. Исследователь биографии и творчества писателя Эндрю Филд описывает портрет Набокова: «Он смотрит на нас с картины не только как человек, который точно знает, кто он и чего может достигнуть, а также чего уже достиг. Он еще молод, но он обладает особой верой в себя. Снимки этого периода… не схватывают этого качества его личности с той же отчетливостью, что работа Магды Нахман-Ачарии»[106]. К сожалению, оригиналы работ исчезли. После войны Набоковы пытались разыскать картины через объявления в газетах, но ничего не вышло. Косвенно известно, что Юлия и Магда продолжали обмениваться письмами, однако их переписка не сохранилась — скорее всего, Оболенская ее уничтожила, когда общение с уехавшими из страны стало представлять опасность.

В 1930-х годах эмигранты начинают покидать Германию — не столько из-за роста цен, сколько из-за накаляющейся политической обстановки. Супруги же не могут этого сделать. В Индии Ачария будет немедленно арестован, а в СССР то же самое ожидает их обоих. Магда наверняка знает, что несколько членов ее семьи уже репрессированы. Только к 1934 году благодаря хлопотам покровителей Ачария и Магда получают документы для поездок по Европе и немедленно уезжают в Швейцарию, где живет одна из сестер Нахман. Примерно в это время им приходит разрешение на возвращение в Индию. А уже в 1937-м году картины Магды демонстрируют в Германии на печально известной выставке «Дегенеративное искусство» вместе с картинами других авангардных художников, после чего все работы были уничтожены.

Видимо, Ачария приехал в Индию первым, а спустя примерно год, в 1936-м, смогла выехать Магда. Ей снова приходится начинать все заново — здесь, на другом конце света, ее никто не знает. Магда не очень-то вписывалась в культурные рамки: для индийцев ее искусство было слишком европейским, а европейцы, жившие в Бомбее, не принимали ее за свою, поскольку она была замужем за индийцем. Тем не менее Магда вступила в Бомбейское художественное общество и постепенно стала уважаемой художницей. Но этот путь занял годы.

Когда в 1947 году ее картины не приняли для международной выставки индийских художников, она в сердцах писала отборочной комиссии: «Я думаю, что, будучи 25 лет замужем за индийцем и пройдя с ним через все невзгоды, лишения и опасности изгнания и будучи гражданкой Индии, я имею право принять участие в выставке индийских художников. Более того, Индия не состоит из одного этноса. В конце концов, предубеждение против меня — это в основном предубеждение против цвета моей кожи, и трудно понять, как люди, которые пострадали от расизма, могут применять те же критерии к другим»[107].

Несмотря на такие неудачи, Магда много работала. В очерке, написанном о ней в 1948 году, куратор местного музея Герман Гетц отметил: «Искусство Магды Нахман — зрелое, далекое от шума и суеты рынка; искусство молчаливой души, русское по своим традициям, интернациональное по своим качествам, индийское в своей глубокой и нежной чуткости»[108].

Рецензии на ее творчество постоянно публиковались в местной прессе: «В ее картинах присутствуют спокойная объективность и точность выражения… <…> Ее портреты индийцев и индианок, одиноких и в группах, несут в себе эту мечтательную отрешенность»[109].

Магда пишет много портретов — увы, для нас сегодня многие анонимны: молодой человек в чалме, женщина в накидке, мальчик на корточках, крестьяне, как правило, в национальных костюмах, смотрят на зрителя. Лица детально проработаны, художница, любуясь, внимательно передает особенности внешности каждого своего героя или героини — прическу, форму глаз и бровей, оттенок кожи. Видно, что она рисует не национальные типажи, а конкретного человека, личность.

К сожалению, работы Магды Нахман индийского периода не сосредоточены ни в одном музее и лишь время от времени всплывают на аукционах и в галереях. После смерти Магды в 1951 году общественность Бомбея, спохватившись, отдавала ей дань в воспоминаниях, с удивлением обнаружив, сколь многие благодарны художнице за ее доброжелательную позицию. Она давала уроки, писала портреты, выставлялась, писала крестьян, детей, пейзажи — все это дышало человечностью и любовью к окружающим. Магда Нахман оставила глубокий след в искусстве молодых индийских художников, которые через нее соприкоснулись с традициями русской художественной школы начала XX века.

Ачария умер через три года после жены, так и не успев организовать ее выставку в Лондоне. Сейчас мы много знаем об истории художницы благодаря деятельности американской исследовательницы Лины Бернштейн, написавшей о ней книгу. Белые пятна в истории женщин в искусстве раскрывают сами женщины. Но картины Магды продолжают путешествие по белому свету, словно повторяя судьбу вечной изгнанницы.

Литература

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017.

Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020.

Бернштейн Л., Неклюдова Е. Курсивный шрифт эпохи: Почтовая проза из архива Ю. Оболенской // Наше наследие. 2017. № 121, 122.

От Японии до Абхазии:

Варвара Бубнова (1886–1983)

Бубнова Варвара Дмитриевна. 1974

Фото: Александр Сааков / ТАСС

7 мая 1958 года в советском посольстве в Токио художница Варвара Дмитриевна Бубнова получила паспорт. В конце июля она уезжала домой. Домой. Она прокатила это слово на языке, пробуя его на вкус, словно экзотическое угощение. Д-О-М. Где он для нее теперь? 36 лет жизни Бубнова с сестрой Анной и семьей ее мужа Оно Сюнъити прожила в Японии. Сама того не желая, оказалась в эмиграции, работала, преподавала, пережила с сестрой горе — смерть ее сына, выжила в войну, встретила любовь, вышла замуж и недавно похоронила мужа… Целая жизнь прошла тут, на островах. Прошение на возвращение советского гражданства они с мужем Владимиром подавали еще в 1946-м, когда отгремела война. И вот через 12 лет случилось невероятное: она может ехать на родину.

«Родина всегда родина, ее не сменяешь ни на какую райскую страну»[110], — написала Варвара в своих воспоминаниях. Пусть она не знает, что ее ждет в далеком и практически незнакомом ей СССР. Пусть уже нет многих и многих ее друзей, соучеников, родных. Даже родная усадьба Берново теперь не принадлежит их семье, да и что от нее уцелело после прокатившейся по огромной стране войны — она даже не представляла. Но от этого ее не переставало тянуть туда, в Россию. К тому же они обе, Варвара и Анна, беспокоились о здоровье старшей сестры Марии; больше у них не было родных.

Бубнова-сан посмотрела на себя в зеркало. Кажется, даже черты лица изменились не только под воздействием возраста, но и под влиянием восточной культуры. Небольшого роста, сухощавая, с темными волосами — ее можно было бы принять за японку, если бы не европейское лицо. Она привыкла к кимоно и гэта, бегло говорит на японском, спит на тоненьком матрасе-футоне и легко переносит особенности местного климата с затяжными дождями в межсезонье и летней душной жарой. Чужая далекая Япония казалась теперь куда ближе, чем Советский Союз. Здесь она встала на ноги как художница. Обрела свою технику — автолитографию и кое-чего в ней достигла. Тут ее мастерская, оборудованная станками и инструментами. Здесь она провела шесть персональных выставок. У нее появились ученики.

Только приехав, художница поступила в Токийское высшее художественно-промышленное училище. Варвара любила учиться. Она мечтала изучать японское искусство и японские техники печати. В Академии художеств в Петербурге Бубнова успела позаниматься у знаменитого гравера Василия Матэ (учителя Анны Остроумовой-Лебедевой), и у нее был опыт работы с гравюрой. Несмотря на то что она пока совсем не владела японским языком, к иностранке отнеслись доброжелательно и во всем ей помогали. Варвара заинтересовалась техникой литографии — только печатала не с камней, а с металлических пластин, это было дешевле. Техника считалась абсолютно прикладной и использовалась в основном для печатания открыток или денег, никто вокруг особенно не понимал ее увлечения. Но, как и всегда, художница следовала только своим художественным интересам.

При этом Бубнова искренне восхищалась японским искусством: рисунками, гравюрами и каллиграфией — она познакомилась с ним еще в России, но теперь, оказавшись внутри страны, еще больше прониклась его особенностями и тем, как точно мастера передают особенности окружающей действительности. Все экзотическое, казавшееся выдумками и причудами художников, вдруг стало фиксацией повседневной жизни. Формы деревьев и силуэты гор, зонтики под первым снегом и пелена тумана, мягкой дымкой скрывающая пейзаж, причудливо вьющиеся дороги и работающие в полях крестьяне в широкополых шляпах — теперь Варвара наблюдала все это своими глазами и бесконечно рисовала — акварелью, тушью, литографскими красками. В поездках по глубинке, в любых путешествиях она не расставалась с блокнотом, быстрыми движениями зарисовывая для будущих работ схемы пейзажей и подписывая цвета для графических листов.

Когда рассматриваешь автолитографии Варвары Бубновой, удивляешься, насколько гармонично соединились авангардные корни ее дарования и уважение к традициям японской культуры. Лаконизм цветов, выразительность линии и при этом контрастность пятен и невероятный динамизм композиций. Пейзажи словно сошли со старинных свитков, где художники просто и ясно используют само пространство и цвет листа бумаги, заставляя его быть то снегом, то гладью воды, то небесным простором. Черный, зеленый, желтый, красный, а иногда только черный и белый — и вот все уже сказано.

Открытая к общению, Варвара вскоре находит общий язык с местными художниками, ищущими свою дорогу между японскими традициями и европейскими веяниями. Им интересно общаться с европейкой, получившей другое образование, выросшей в иных традициях, знакомой с последними тенденциями в искусстве, но при этом так уважительно относящейся к их культуре. Художница не только много работает, но и участвует в выставках, хотя сначала общаться с новыми знакомыми нередко приходится лишь с помощью рисунков.

Чтобы материально не зависеть от семьи сестры, Варвара принимает предложение о работе и неожиданно для себя становится преподавателем русского языка и литературы в университете Васэда. Благодаря этому находит и личное счастье, выйдя замуж за фотографа Владимира Головщикова. Друзьями их семьи оказались многие филологи, русисты, переводчики — вскоре в Японии переводы русской литературы достигнут высокого уровня. Удивительный факт, но профессиональной художнице удалось привить любовь к русскому языку и русской классической литературе целому поколению японских специалистов. Постоянно обсуждая и переводя произведения классиков: А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, М. Ю. Лермонтова, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, — Варвара стала заниматься иллюстрациями, и японцы увидели издания с ее литографиями и рисунками к «Гробовщику», «Пиковой даме» или «Египетским ночам» Пушкина.

Варвара Бубнова. Иллюстрация к повести А. С. Пушкина «Гробовщик» — «Сон гробовщика». 1934

Бумага, цветная автолитография. Государственный музей А. С. Пушкина

В 1930-х годах отношения между СССР и Японией стали ухудшаться. Прошение Бубновой о возвращении в Россию отклонили, она лишилась гражданства. А в семье произошло страшное несчастье: умер 14-летний сын Анны и Оно, молодой и талантливый скрипач, которого сестра учила музыке с раннего детства. Супружеская пара распалась, поскольку по японским традициям Оно должен был взять себе новую жену, чтобы произвести на свет наследника.

Война была трудным периодом для всех. Русская культура оказалась под запретом. К художнице и ее мужу были приставлены шпионы (как и к другим русским, считавшимся потенциальной угрозой). В середине войны всех отправили в эвакуацию. Когда они вернулись в Токио, оказалось, что их дом сгорел, а вместе с ним — работы Варвары, ее друзей, станок, доски и т. д. В 1946 году внезапно скончался от инсульта муж, с которым они прожили больше 20 лет. Варвара провела пальцами по его фотокарточке. Снова, как в юности, она потеряла любимого человека. Но в этот раз за плечами у них была длинная совместная жизнь.

Когда в молодости умер Вольдемар Матвейс, ее соученик по Академии художеств и возлюбленный, они даже не успели пожениться: казалось, все впереди — и любовь, и работа, и путешествия, и искусство! Все оборвала внезапная болезнь и смерть. Оглушенная, не помня себя, Варвара тогда механически дописала дипломную картину и получила документ об окончании Академии. То, что вокруг рушилась империя, гремела революция, свирепствовал голод, было не так страшно и словно подтверждало происходившее у нее внутри. Мрак и одиночество. Ее спасла только работа. И всегда спасала. Нужно было зарабатывать деньги, помогать матери, выживать — тогда почти сразу умер и отец. Она собирала труды Матвейса, оканчивала его книги по искусству, компоновала статьи, закончила и обучение в Археологическом институте, куда он ее направил. Как Варвара была ему благодарна…

Варвара Бубнова. «Автопортрет». Гравюра. 1958

Бумага, литография. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

И в 1946-м, после войны и смерти мужа, Бубновой снова пришлось восстанавливать жизнь из осколков. Они стали жить вместе с сестрой, а приютил их ее бывший муж Оно. Они много общались и с его сыном, и с его племянницей, занимались с детьми. Теперь художница опять преподает, работает переводчицей, участвует в жизни Советского клуба и, конечно, рисует.

Варвара Дмитриевна осмотрела свою мастерскую. Вот чего ей будет не хватать больше всего. Во время войны она уже лишалась мастерской… Впрочем, в такие моменты глубже понимаешь, что жизнь и здоровье ценнее любых вещей. Благодаря поддержке Оно художница заново выстроила свой рабочий процесс, наладила мастерскую. Опять заработал печатный станок — его тяжелое колесо многие мужчины не могли провернуть с первого раза, а она, делавшая это день за днем, крутила играючи. Цинковые пластины, химикаты, краски, бумага разных сортов, кисти всех размеров — больше всего ее успокаивал порядок в мастерской. У японцев она научилась вниманию к материалам, которого не было в европейской культуре. Фактура и плотность бумаги, гибкость кисти, богатство цветов — в простоте была скрыта настоящая роскошь, и Варвара каждое утро благодарила мир, что может ею пользоваться и постоянно находить новое. В свои 70 лет она была по-прежнему готова учиться.

Автолитография — процесс небыстрый, тут много химии, технологических процессов, но в них и скрыто творчество. Отшлифовать цинковую пластину, обработать составом с азотной кислотой, высушить — и уже можно делать рисунок литографским карандашом или тушью, можно покрыть пластину специальным грунтом и выскребать рисунок, а можно забрызгивать краской, создавая сложный фон. Когда рисунок готов, пластина протравляется специальным составом с кислотой, смывается тушь или карандаш, накатывается краска — и пора наконец печатать. Первый оттиск — самый важный: сразу видны все неточности и огрехи, но их можно поправить, доделать пластину и снова печатать. Когда все свободные поверхности в небольшой мастерской заняты свежими сохнущими оттисками — это самый счастливый момент. Как жаль, что невозможно взять всю эту мастерскую с верандой, упаковать и переправить туда, в СССР!

Возвращалась она не в родной Петербург, теперь Ленинград, и даже не в Москву, откуда уехала в 1922-м, а в незнакомый Сухуми, южный город, где оказалась старшая сестра Мария. Может, это и к лучшему? Климат, близкий к Японии, жаркое лето, теплые зимы, горы и море рядом, влажный терпкий воздух и буйная растительность. Увы, о литографии пока пришлось забыть: на владение множительной техникой в Советском Союзе требовалось специальное разрешение. Но это не остановило Варвару Дмитриевну: она пишет акварелью, пастелью, рисует тушью, делает линогравюры. Принимает участие в выставках в разных городах и вступает в Союз художников Грузии. На улицу Орджоникидзе в Сухуми приходит множество писем из Японии: ей пишут художники, переводчики, десятки людей, успевших поучиться у нее и подружиться с ней; множество японцев, приезжая в СССР, едут в далекий от столиц абхазский город, чтобы выразить ей свое почтение или передать гостинцы.

Больше всего в ее работах удивляет легкость. Вот что она писала в письме своему другу художнику Борису Отарову: «Работала и я немного. Но всегда несерьезно — „спустя рукава“ или скорее — с легким сердцем. М. б. оттого, что писала и написала статью о японском искусстве. А японцы — не „потеют“ над своими вещами (если художник настоящий). Возможно, что они к 70 годам „отпотели“ и перед уходом в лучший мир не желают утруждать себя, а играют кисточкой»[111]. Глядя на поздние работы Бубновой: портреты, цветы, пейзажи, — никогда не скажешь, что художнице уже за 70: столько в ее листах свежести, цвета, эмоций. Каждый день она будто начинала жизнь заново. Скоро у нее появились знакомые из местных художников, искусствоведов, просто интересующихся искусством интеллигентов. Варвара Дмитриевна снова много путешествует — и по окрестностям Сухуми, и по стране, вместе со своими выставками. После каждой выставки она щедро дарит работы музеям.

Летом 1966 года они с сестрой впервые с дореволюционных времен посетили Тверь и, главное, родовую усадьбу Вульфов Берново, где огнем и мечом прошлась война. Двухсотлетний парк был частично вырублен, дом подожжен, мельница и вовсе исчезла. В усадьбе теперь была школа, но там собирались вскоре создать музей Пушкина.

Берново — имение в Тверской области — с середины XVIII века принадлежало семье Вульф, у них воспитывалась в детстве их родственница Аня Полторацкая, будущая Керн, та самая, которой посвящено пушкинское «Я помню чудное мгновенье». Дедушка Варвары, отец ее матери Анны Николаевны Вульф, в детстве видел Александра Сергеевича, который не раз гостил в их доме. С самых ранних лет сестры постоянно слушали истории о поэте и его стихи, напитываясь ими. Так что поэт находился, можно сказать, на расстоянии одного рукопожатия, и пристальный интерес Варвары Дмитриевны к пушкинскому слову, который она передавала японским переводчикам, был еще и кровным. Погружаясь в его творчество, она словно переносилась в дом и парк своего детства.

Варвара Бубнова. «Сухумская набережная». 1960

Фонд Национальной картинной галереи Республики Абхазия

Сестры Бубновы с матерью проводили летние месяцы в усадьбе, которая постепенно приходила в запустение, потому что у семьи не было средств содержать большой дом. Муж Анны Дмитрий Бубнов был обычным банковским служащим, и семья была среднего достатка. Но, по словам Варвары, парк в Бернове, «сад дедов», был самым прекрасным из того, что ей встретилось за всю жизнь: гора Парнас, аллея с липами, лабиринт, вдохновленный Версалем, заросший пруд…

Даже увидев послевоенную разруху, Варвара привнесла созидание вместо уныния: она подарила музею мемориальные фамильные вещи, в том числе свой альбом с зарисовками усадьбы времен учебы в Академии, рассказала, как все было устроено в усадьбе, нарисовала план дома и парка. Годами она поддерживала связи с сотрудниками музея, которые консультировались с ней по поводу устройства экспозиции.

А в 2007 году в усадьбу семьи Вульф прибыл кортеж, в котором инкогнито приехала авангардная художница Йоко Оно. Вдова Джона Леннона хотела осмотреть дом и парк Берново не столько из-за любви к Пушкину, сколько из интереса к семейной истории. Дело в том, что Анна Бубнова-Оно, русская скрипачка и преподавательница музыки, была ее тетей. И, как говорит сама Йоко, благодаря Анне она с детства впитала любовь к русской культуре, музыке, литературе. Йоко Оно — дочь младшего брата Сюнъити Оно, чьей первой женой была Анна Бубнова, талантливая скрипачка и преподавательница музыки. Для становления европейской скрипичной музыки в Японии она сделала не меньше, чем Варвара в области литографии, а также русского языка и литературы. Анна воспитала сотни учеников и привнесла в страну идею обучения музыке с раннего возраста. До сих пор в Японии существует общество учеников Анны Бубновой. Тогда, после войны, Анна и Варвара снова жили в семье Оно. Анна-сан занималась с талантливой девочкой Йоко музыкой, а Варвара-сан — рисованием. Эти уроки так запомнились Йоко Оно, что спустя десятки лет, приехав в Россию, она специально отправилась в Берново и провела в усадьбе целый день, знакомясь с музеем, рассматривая семейные реликвии и гуляя по парку. «Мне кажется, — сказала Йоко, — что я вернулась в свой дом из долгого-долгого путешествия. Здесь, в этих стенах, меня не покидало странное чувство, что я наполовину русская»[112].

А Варвара Бубнова в 1970-х годах в Сухуми писала статьи о живописи, о самой сути того, что постигла в течение своей жизни. К сожалению, тогда почти ничего из ее статей не напечатали — слишком далеки были ее мысли от официального искусствоведения. Отказы от редакций Бубнова складывала в конвертик и шутила над этим, но, несомненно, это был горький юмор. Она мечтала передать накопленные за десятки лет работы знания молодым — а наталкивалась на идеологическую стену, обнаруживая, что ее мысли расходятся с партийно-бюрократической линией. Тем не менее статьи, раскачав маховик памяти, потянули за собой воспоминания — и постепенно Бубнова стала их записывать.

В СССР ее тоже ждали потери. Потерян архив Матвейса, пропала рукопись его книги, которую готовила Варвара, нет следа от ее работ, которые она посылала в Москву из Токио, у нее теперь не было своего отдельного помещения для мастерской… Старшая сестра, к которой она приехала, вскоре скончалась. В 1979 году умерла и вторая сестра, Анна, приехавшая чуть позже из Японии. Художница переезжает в Ленинград — в Сухуми теперь ее ничто не держит. В 1981 году Варваре исполнилось 95 лет, и в Ленинградском союзе художников проходит ее персональная выставка. В 1982 году приходит радостное известие: Бубнову наградили японским орденом Драгоценной короны 4-й степени за заслуги в распространении русского языка и культуры. Но в это время художница болела и не могла присутствовать в посольстве на церемонии вручения. В 1983 году ее не стало. Соединив собой невозможное — два столетия, две страны, два языка, две эпохи культуры, русский авангард и японскую графику, — Варвара Бубнова ушла.

После стольких лет жизни и работы в Японии она воспринималась японскими художниками как учитель, мастер, старшая сестра. Во всех работах о развитии современного японского искусства обязательно упоминается Бубнова-сан. Уже в XXI веке в Японии обнаружили икону «Всех скорбящих Радость», написанную Бубновой для православного храма, пострадавшего после землетрясения. Наверное, создавая ее, Варвара вспоминала свои поездки по древним русским городам в молодости, во времена учебы в Археологическом институте. Икона, написанная художницей-авангардисткой, — парадокс, как и вся история жизни Варвары Дмитриевны Бубновой…

Литература

Варвара Бубнова. Русская художница в Японии. — М., 1989.

Кожевникова И. П. Варвара Бубнова. Русский художник в Японии. — М.: Наука, 1984.

Кожевникова И. П. Варвара Бубнова: Русский художник в Японии и Абхазии. — М.: Три квадрата, 2009.

~ ~ ~

В Вашингтоне существует Национальный музей женского искусства. Не знаю, будет ли когда-нибудь организован такой музей в России, но количество выставок художниц в музеях и галереях год от года растет — и у нас, и во всем мире. Хотелось бы помечтать о том, что когда-нибудь, хотя бы виртуально, российские музеи объединятся, чтобы показать размах искусства, созданного женщинами за прошлые столетия. Последнюю на данный момент большую обзорную выставку «Искусство женского рода» проводила Третьяковская галерея в 2002 году, представив работы с XV до XXI века. Довольно давно, честно говоря.

Я постаралась собрать для вас разнообразные примеры судеб, чтобы показать масштаб общей большой истории. Эти мастерицы жили в разное время, происходили из разных семей, по-разному решали личные вопросы, но все максимально стремились реализовать себя в творчестве, как бы ни были тяжелы внешние условия. Перед вами лишь малая часть историй о художницах. Женщин в истории русского искусства было намного больше, чем вы можете себе представить. И нам еще только предстоит исследовать эту Атлантиду, узнать множество интересных имен, чтобы восстановить разорванную ткань культуры.

Сознательно или бессознательно игнорируя тот факт, что женщины присутствовали в истории различных видов искусства и внесли в нее свой важный вклад, мы обедняем себя и свое будущее. Есть известный эксперимент, когда ученицы, интересующиеся естественными науками, пользовались учебником по химии, где говорилось о женщинах-ученых, и показали лучшие результаты тестов, чем студентки, в пособиях которых примеров успешных в науке женщин не было. Так прошлое влияет на будущее. Важно знать, что художницы, родившиеся в Российской империи, получали медали Академии художеств, ездили обучаться к лучшим преподавателям в Европе, выигрывали конкурсы, обновляли жанры в искусстве, открывали свои школы, чтобы дать возможность учиться другим, помогали реализоваться в творчестве своим детям и т. д.

Память — хрупкая вещь. Стоит появиться трещине — разлом неизбежен. И вот уже следующее поколение не помнит и не знает элементарного. Память об искусстве кажется еще тоньше, ранимее и слабее. Но в ней есть внутренняя сила, действие которой не предугадать и не просчитать, — когда из одной работы, из одного листа, холста, наброска заново вырастают целые пласты, казалось бы, навеки утраченного. Кто-то что-то сохранил. Кто-то что-то знал — и записал, передал, вопреки логике. Так выжил русский авангард. Так во времена идеологической борьбы с религией и церковью сохранились древние иконы и фрески. Так могут сплестись воедино и истории о художницах.

Примечания

1

В тот же день Ф. П. Толстой праздновал юбилей своей деятельности.

2

Звание назначенных получали художники, которым от Академии назначалось выполнить определенное задание. В случае успеха художник становился академиком. Не выполнившие задание или не приступившие к нему оставались в статусе назначенных.

3

Звание почетного вольного общника присуждалось тем, кто не обучался в Академии художеств, но ее руководство желало бы почтить его/ее заслуги в искусстве. Это могло касаться в том числе высокочтимых художников-иностранцев, привлекавшихся к работе в России или могущих способствовать деятельности пенсионеров Академии за рубежом.

4

«Все мое ношу с собой» (лат.).

5

Письма А. В. Сухово-Кобылина к родным // Труды Публичной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. — М., 1934. Вып. 3. — С. 196.

6

Старосельская Н. Д. Сухово-Кобылин. — М.: Молодая гвардия, 2003. — С. 34.

7

Балдина В. В. О чем рассказало старинное письмо // Приокская глубинка. — Выкса, 2007. — С. 51.

8

Подробнее см.: Гроссман В. А. Дело Сухово-Кобылина. — М., 1936; Дело Сухово-Кобылина. — М.: Новое литературное обозрение, 2002.

9

Очерки по русскому и советскому искусству. — Л.: Художник РСФСР, 1962. — С. 69.

10

Современная летопись. 1867. 7 октября.

11

Бурак — короб из бересты для хранения продуктов.

12

Елена Дмитриевна Поленова: 1859–1898. — М., 1902. — С. 51.

13

В. Д. Поленов — С. Д. Свербеевой. 31 января 1896 // Сахарова Е. В. Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова: Хроника семьи художников. — М.: Искусство, 1964. — С. 541.

14

Молева Н. М., Белютин Э. М. П. П. Чистяков — теоретик и педагог. — М., 1953.

15

В. В. Стасов — Е. Д. Поленовой. Санкт-Петербург, 24 октября 1894 // Сахарова Е. В. Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова: Хроника семьи художников. — М.: Искусство, 1964. — С. 507.

16

Е. Д. Поленова — В. В. Стасову. Москва, 2 апреля 1894 // Сахарова Е. В. Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова: Хроника семьи художников. — М.: Искусство, 1964. — С. 497.

17

Елена Поленова: К 160-летию со дня рождения. — М.: ПАБЛИС, 2011.

18

Лаврентьева С. Друг детей — Е. М. Бём: Биографический эскиз. — СПб., 1911. — С. 4.

19

Лаврентьева С. И. С.-Петербургская рисовальная школа в воспоминаниях одной из ее учениц. 1862–1876 // Русская старина. 1889. Т. 64. — С. 449–454.

20

Лаврентьева С. И. С.-Петербургская рисовальная школа в воспоминаниях одной из ее учениц. 1862–1876 // Русская старина. 1889. Т. 64. — С. 460.

21

Лаврентьева С. Друг детей — Е. М. Бём: Биографический эскиз. — СПб., 1911. — С. 6.

22

Лаврентьева С. Друг детей — Е. М. Бём: Биографический эскиз. — СПб., 1911. — С. 14.

23

См. цитату В. Стасова: Мозохина Н. А. Елизавета Бём: Иллюстрированный каталог почтовых открыток. — Киров: Крепостновъ, 2012. — С. 45.

24

Основан в 1780 году, сегодня это Дятьковский хрустальный завод.

25

Лаврентьева С. Друг детей — Е. М. Бём: Биографический эскиз. — СПб., 1911. — С. 17.

26

А. С. Голубкина — Е. Я. Голубкиной [1894, Петербург] // А. С. Голубкина. Письма. Несколько слов о ремесле скульптора. Воспоминания современников. — М., 1983. — С. 23, 24.

27

Ульянов Н. Мои встречи. — М., 1952. — С. 50.

28

А. С. Голубкина — О. Родену. [Апрель — май 1907, Москва] // А. С. Голубкина. Письма. Несколько слов о ремесле скульптора. Воспоминания современников. — М., 1983. — С. 65.

29

Здесь: мастерская художника. — Прим. ред.

30

«Я купил бы вещей 6–7, но она вроде Коненкова: есть нечего, но меньше 2500–3000 рублей не подступайся. Просто несчастье эта босяцкая гордость и „презрение к буржуям“, которыми она считает всякого, носящего не грязный и не мятый крахмальный воротник» (Письмо Б. М. Кустодиеву 19 дек. 1914 г.) // И. Грабарь. Письма 1891–1917. — М., 1974. — С. 304.

31

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. — Л., 1991. — С. 60.

32

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. — Л.: Искусство, 1991. — С. 239.

33

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. — Л.: Искусство, 1991. — С. 43.

34

Журавлёва Л. С. Княгиня Мария Тенишева. — Мн.: Полиграмма, 1994. — С. 7.

35

Озер Дж. Талашкино. Деревянные изделия мастерских княгини М. К. Тенишевой. — М.: Издательский дом Руденцовых, 2016. См. также: Озер Дж. Мир эмалей княгини Марии Тенишевой. — М., 2004.

36

Н. К. Рерих. Памяти М. К. Тенишевой (Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи. Ф. 44/1503).

37

Речь идет о малом музее Смоленского государственного музея-заповедника «Русская старина» (Смоленск, ул. Тенишевой, д. 7).

38

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. — Л.: Искусство, 1991. — С. 124.

39

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. — Л.: Искусство, 1991. — С. 257.

40

Святополк-Четвертинская Е. К. Княгиня М. К. Тенишева (некролог) / М. К. Тенишева. Эмаль и инкрустация. — Прага, 1930. — С. 6.

41

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки: В 3 т. — М.: Центрполиграф, 2003. Т. 1–2. — С. 306.

42

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки: В 3 т. — М.: Центрполиграф, 2003. Т. 1–2. — С. 45.

43

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки: В 3 т. — М.: Центрполиграф, 2003. Т. 1–2. — С. 173.

44

Ф. Д. Батюшков писал в отзыве на выставку А. П. Шнейдер в 1916 году: «Есть большая правда рисунка в различных очертаниях цветов, художница, видимо, сроднилась с ними, как бы с живыми существами, и индивидуализирует их облик, словно портреты с живых лиц. Ее рисунки надо видеть — их рассказать нельзя» (Мозохина Н. А. Петербургские художницы немецкого происхождения сестры Варвара и Александра Шнейдер — штрихи к биографии // Немцы в Санкт-Петербурге (XVIII–XX века): Биографический аспект. — СПб., 2011. Вып. 6. — С. 443).

45

«Письма — больше, чем воспоминания…». Из переписки семьи Семеновых-Тян-Шанских и сестер А. П. и В. П. Шнейдер. — М.: Новый Хронограф, 2012. — С. 143.

46

Мозохина Н. А. «Могилевская по Малой Мастерской соскучилась!». Художницы Елизавета Бём, Варвара и Александра Шнейдер в Коломне // Коломенские чтения. 2009–2010. — СПб.: Лики России, 2010. — С. 282.

47

«Письма — больше, чем воспоминания…». Из переписки семьи Семеновых-Тян-Шанских и сестер А. П. и В. П. Шнейдер. — М.: Новый Хронограф, 2012. — С. 629.

48

Верёвкина М. Письма к неизвестному. — М.: Искусство — XXI век, 2011. — С. 127.

49

Марианна Верёвкина. 1860–1938. Художники русского зарубежья: Каталог выставки. — М., 2011.

50

Грабарь И. Э. Моя жизнь. Этюды о художниках. — М.: Республика, 2001. — С. 96.

51

Верёвкина М. Письма к неизвестному. — М.: Искусство — XXI век, 2011. — С. 27.

52

Верёвкина М. Письма к неизвестному. — М.: Искусство — XXI век, 2011. — С. 131–132.

53

Верёвкина М. Письма к неизвестному. — М.: Искусство — XXI век, 2011. — С. 122.

54

Там же. — С. 30.

55

Розанова О. В. Основы Нового Творчества и причины его непонимания // Союз молодежи. 1913. № 3. — С. 14.

56

Листовка «Союза молодежи». Санкт-Петербург, 1913 г. (Гурьянова Н. А. Ольга Розанова и ранний русский авангард. — М.: Гилея, 2002. — С. 187–188.)

57

Искусство. 1919. № 4. 22 февраля.

58

Кручёных А. Е. Возропщемъ. — СПб., 1913. — С. 5.

59

Розанова О. «Лефанта чиол…». — М.: RA, 2002. — С. 261.

60

Там же. — С. 263.

61

Эфрос А. Вослед уходящим // Москва. 1919. № 3. — С. 5.

62

Розанова О. Основы нового творчества и причины его непонимания // Гурьянова Н. А. Ольга Розанова и ранний русский авангард. — М.: Гилея, 2002. — С. 190.

63

Варст (Степанова В. Ф.) Выставка Ольги Розановой // Искусство. 1919. № 4. — С. 2.

64

О. В. Розанова — А. Е. Кручёных. 1916 г. // Розанова О. «Лефанта чиол…». — М.: Гилея, 2002. — С. 33.

65

Матюшин М. Воспоминания футуриста // Волга. 1994. № 9–10. — С. 84–85.

66

Гуро Е. Небесные верблюжата. — Ростов н/Д, 1993. — С. 236.

67

Елена Гуро — поэт и художник. 1877–1913. — СПб., 1994. — С. 65.

68

Матюшин М. Творческий путь художника. — Коломна: Смик Пресс, 2011. — С. 63.

69

Каменский В. Путь энтузиаста. — М., 1931. — С. 121–122.

70

Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. — Л.: Сов. писатель, 1989. — С. 405.

71

Бурлюк Д. Фрагменты воспоминаний футуриста. — СПб.: Пушкинский фонд, 1994. — С. 25.

72

Трое. В. Хлебников, А. Кручёных, Е. Гуро. — СПб., 1913. — С. 4.

73

Гуро Е. Небесные верблюжата. — Ростов н/Д, 1993. — С. 196.

74

Гуро Е. Небесные верблюжата. — Ростов н/Д, 1993. — С. 260.

75

Органика. Беспредметный мир Природы в русском авангарде ХХ века. — М.: RA, 2000. — С. 42.

76

Гуро Е. Небесные верблюжата. — Ростов н/Д, 1993. — С. 196.

77

Гуро Е. Небесные верблюжата. — Ростов н/Д, 1993. — С. 168.

78

Русский литературный авангард: Материалы и исследования. — Тренто, 1990. — С. 26.

79

Заинчковская А. Вера Ермолаева. Биография, документы, книжная графика. — М.: Ad Marginem, 2024. — С. 124.

80

Александра Щекатихина-Потоцкая: 1892–1967. — СПб.: Palace Editions, 2009. — С. 7.

81

Ходасевич В. Избранная проза: В 2 т. — Нью-Йорк, 1982. Т. 1. — С. 128–130.

82

Форш О. Сумасшедший корабль. — М.: АСТ, 2023. — С. 59–60.

83

Потоцкий М. Н. Дядя Ваня // И. Я. Билибин в Египте 1920–1925. Письма, документы и материалы. — М.: Русский путь, 2009. — С. 280.

84

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 351.

85

Грабарь И. Э. Репин: В 2 т. — М., 1964. Т. 2. — С. 52.

86

К. А. Сомов — Е. Н. Званцевой. 14 августа 1906 // Сомов К. А. Письма. Дневники. Суждения современников. — М., 1979. — С. 96.

87

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 331.

88

Бакст Л. Выставка в редакции «Аполлона» // Аполлон. 1910. № 8. — С. 45.

89

Добужинский М. В. Воспоминания. — М.: Наука, 1987. — С. 272–273.

90

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 332.

91

Там же. — С. 336.

92

Репин И. В аду Пифона // Биржевые ведомости. 1910. 15 мая.

93

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 39.

94

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 96.

95

К. В. Кандауров — Ю. Л. Оболенской. Москва, 15 января 1915 // Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 119.

96

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 124.

97

Ю. Л. Оболенская — М. Н. Нахман. Москва, 1919 // Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 227.

98

Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — СПб.: БиблиоРоссика, 2020. — С. 308.

99

Репин И. В аду Пифона // Биржевые ведомости. 1910. 15 мая.

100

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 343.

101

Алексеева Л. Цвет винограда: Юлия Оболенская и Константин Кандауров. — М.: АСТ, 2017. — С. 351.

102

Волошин М. А. Стихотворения и поэмы. — СПб.: Наука, 1995. — С. 422.

103

М. Н. Нахман — Ю. Л. Оболенской (без даты, ответ на письмо от 16 июня 1919 г.) // Наше наследие. 2017. № 122. https://www.nn.media/magazine/122/99/.

104

Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020. — С. 123.

105

Набоков В. В. Выставка М. Нахман — Ачария. Галерея Каспер // Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020. — С. 248.

106

Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020. — С. 251.

107

Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020. — С. 281.

108

Там же. — С. 291.

109

Бернштейн Л. Магда Нахман: Художник в изгнании. — Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020. — С. 286.

110

Кожевникова И. П. Варвара Бубнова. Русский художник в Японии. — М.: Наука, 1984. — С. 198.

111

В. Д. Бубнова — Б. С. Отарову. 22 апреля 1965 // Отаровские чтения — 2010. — М., 2012. Вып. 3. — С. 11.

112

Кочнева Т. Йоко Оно в Бернове // Старицкий вестник. 2012. 2 июня.

Content

Надежда Дёмкина
Право на творчество
Судьбы художниц Российской империи

Вступление

Золотая медалистка: Софья Сухово-Кобылина (1825–1867)

Сказочная царевна: Елена Поленова (1850–1898)

Силуэт: Елизавета Бём (1843–1914)

Из грязи к звездам: Анна Голубкина (1864–1927)

Разноцветье красок: Мария Тенишева (1858–1928)

Твердой рукой: Анна Остроумова-Лебедева (1871–1955)

Сестры по искусству: Варвара (1860–1941) и Александра Шнейдер (1863–1941?)

Дневник гения: Марианна Верёвкина (1860–1938)

Путь воина: Ольга Розанова (1886–1918)

Несбывшаяся мечта: Елена Гуро (1877–1913)

Вопреки всему: Вера Ермолаева (1893–1937)

Фарфоровая красота: Александра Щекатихина-Потоцкая (1892–1967)

Школа и ее ученицы: Елизавета Званцева (1864–1921), Юлия Оболенская (1889–1945)

Эмиграция из эмиграции: Магда Нахман (1889–1951)

От Японии до Абхазии: Варвара Бубнова (1886–1983)

~ ~ ~

Примечания