Ринат Валиуллин

Путешествие на ночь глядя

Доктор сказал: «У вас недостаток железа в крови. Я пропишу вам пули».

Мефисто

— Господа, вам надо успокоиться. Взять себя в руки, — скрестил свои на груди Мефисто. — Так кого вы ищете? — вопросительно посмотрел он на двух мужчин. Один длинный, другой короткий, оба в шляпах. Оба гладковыбритые и пахли огуречным лосьоном.

— Мы знаем, что эта девушка останавливалась у вас.

— Ну, допустим. Так что она такого натворила?

— Она подозревается в убийстве.

— И кого же эта прекрасная леди могла убить?

— Поэта. Вы, наверное, слышали об этом?

— Я слышал, но как-то неуверенно в новостях об этом говорили. Ох уж эти поэты. Неужели он настолько плохо писал?

Сыщики переглянулись между собой.

— Вижу, вы его еще не читали. Может быть, надо было почитать для начала, чтобы понять мотив.

— Без вас как-нибудь разберемся.

— С удовольствием. Разбирайтесь. Я вас не держу, но это же вы ко мне пришли.

— Кажется, вы не понимаете, с кем имеете дело.

— Понимаю. Но и вы меня поймите. — Мефисто завелся, и его было не остановить, словно он представлял на суде защиту бедной незнакомки. В нем красноречиво развернулся адвокат.

— Сами подумайте, чем поэт мог так насолить? У него же, кроме рифмы, — ничего. Кому он перешел дорогу? Вот именно. Разве что сам себе. Вы знаете, я тоже был когда-то поэтом. И что из этого вышло? Как видите, ничего хорошего. Я стою на ресепшене с двумя милыми сыщиками, которые пытаются меня арестовать. Разве об этом я мечтал?!

Один из ищеек вздохнул и снял шляпу, под ней ничего, несколько травинок исчезающего вида растений. Другой посмотрел с высоты своего роста на эту поляну с сочувствием и зевнул. Он бы с удовольствием растянулся сейчас на диване, чтобы подремать пару-тройку часов.

— А вы уверены, что он убит?

— Ну конечно, — провел по своей лысине короткий — «ничего не выросло».

— А кем приходилась ему эта девушка?

— Этого вам знать не положено.

— Так приходите, когда я узнаю. Я как раз почитаю что-нибудь к тому времени из его лирики и точно скажу вам, где она.

— Если вы отказываетесь сотрудничать, мы вас сейчас арестуем и весь ваш бизнес тоже.

— На каких правах?

— Не нравитесь вы нам.

— Господа, сегодня это взаимно.

— Мы же все о вас знаем. Дела идут неплохо, да? У вас целая сеть отелей?

— Да, и что?

— Вы наверняка тут дробите бизнес, чтобы избежать налогов.

— Барабанная дробь, браво! — рассмеялся Мефисто и поправил бабочку. Та удивленно замерла. — Я не понимаю, о чем вы? Что касается налогов, то у меня все чисто. И весь мой бизнес построен на том, что я исполняю желания, другими словами — я помогаю людям найти себя.

— Сегодня развелось вас, помогаторов. Мы в курсе, что ваш отель исполняет желания, мы также знаем, что в этом здании у вас находится головной офис. Хотелось бы на него взглянуть, — посмотрел в пустоту своей шляпы короткий.

— Да, здесь у меня офис и горячая линия здесь, хотите послушать?

— Извольте.

— Идите за мной, это на пятом этаже.

— Надеюсь, обойдется без ваших штучек, — предусмотрительно надел на свою голову котелок короткий.

— Надеюсь, но линия действительно горячая — улыбнулся и пожал плечами Мефисто, он провел двух господ к лифту.

Они поднимались молча. Длинный жевал зубочистку, а лысый все приглаживал свою плешь. Это выдавало в них волнение.

Скоро они попали в офис, где было множество кабинок, отделенных друг от друга только стеклянной перегородкой. Никто из служащих не обратил на троицу внимания, все были в наушниках, заняты переговорами с клиентами.

— А почему одни женщины?

— Не волнуйтесь, они не одни. Вы, наверное, знаете, что женскому голосу больше доверяют. Я про клиентов.

— Кофе? — неожиданно перед Мефисто возникла симпатичная секретарша. От нее несло легкомыслием, морем и Gio.

— Мария, вы, как всегда, проницательны. В понедельник хочется только одного: кофе, денег и путешествий.

Мария так белоснежно улыбнулась Мефисто, что захотелось ее поцеловать, но это был бы вторник, когда хочется шампанского, непринужденной беседы, а дальше — как пойдет. Однако это было не в его правилах. Мефисто никогда не мешал службу с дружбой.

— Какая смелая у тебя сегодня мини-юбка, — заметил Мефисто.

— Привлекаю финансовые потоки, — рассмеялась Мария.

— Это правильно, Маша, будь так любезна. Три кофе. Или вы при исполнении не пьете? — обратился он к сыщикам, взгляды которых заблудились в двух соснах. Ноги у секретарши были что надо, бесконечны.

— Да, поздно уже, — наконец перевел взгляд на часы Длинный.

— Я понял, коньяк, так коньяк. Мария, организуйте, пожалуйста.

Большой посмотрел на мелкого, они молча согласились.

— Вот и хорошо, — увидел их благословение Мефисто.

Скоро Мария принесла кофе, коньяк и конфеты. Кабинет погрузился в аромат кофе.

— А можно послушать, о чем говорят ваши сотрудницы? — смягчил копов кофе.

— Не волнуйтесь, это не то, что вы подумали, это не телефонные мошенники.

— Мошенницы, — рассмеялся Длинный, после коньяка ему стало явно лучше. Он закусил шоколадной конфетой, зубы его почернели от удовольствия. Жизнь была в шоколаде.

— Сейчас включу громкую связь, — нажал кнопку на своем пульте Мефисто. — Это Вероника в первой кабинке.

— Девушка, надеюсь ваш отель подскажет мне, как обрести спокойствие?

— Дошли до ручки? Дернули, а там холодильник.

— Да, да, и лишние килограммы. Откуда вы все знаете?

— Сама через это прошла.

— Как же мне быть?

— Заполняйте анкету, бронируйте номер, мы вас примем. А пока мой тебе совет, милая девушка: дошла до ручки, дернула за нее, и вуаля, вот он выход — стать самодостаточной, полюбить себя и принять себя такой, какая есть.

— Если бы все было так просто, — вздохнул Длинный. — Я бы свою сюда тоже отправил.

— У тебя денег не хватит, — усмехнулся мелкий.

— Отправляйте, нет проблем.

— Похоже на взятку.

— Можно назвать это сотрудничеством.

— Вы так просто решаете проблемы?

— Всего одна ночь, и она сама решит, что проблемы нет.

Сделал глоток Мефисто и переключил связь на другую кабинку.

— Это Тома. Она лучшая.

И действительно, ее голос был томным, вкрадчивым, он проникал в подсознание и делал там все что хотел.

— Расскажите подробнее, почему вы хотите остановиться именно в нашем отеле?

— Постараюсь изложить кратенько. Сначала я пыталась полюбить себя, потом поднять самооценку, потом йога, потом психология, потом развитие личного бренда, но теперь я хочу просто похудеть.

— Зачем? Судя по фотографии, вы прекрасно выглядите.

— Видели бы вы меня десять килограмм назад.

— Одно из двух: либо это мужчины вас недолюбили, либо — весы спешат?

— Видимо, я выбрала не того. А сейчас и выбора нет.

— Даже если нет никакого выбора, выбирайте себя. Вы в ответственности за свое счастье.

Здесь два копа синхронно усмехнулись.

— Я бы очень этого хотела, но это вряд ли.

— Тогда ждем вас в любое время, заполняйте анкету, и вес вас перестанет беспокоить.

— А это Верочка. Она во всех поселяет веру, — нажал на другой канал Мефисто. Эфир пришелся на середину монолога. Тридцатипятилетний голос клиентки был полон искренней грусти, тембр — после жизненного перелома. Было слышно, как он скрипит, что кто-то ее обидел:

— Сижу, пью кофе, анализирую. Полная чашка осени. Осенью без депрессии никуда. Сидишь рядом с чашкой кофе, смотришь в точку, ностальгируешь, пока она не превратится в запятую. Нет, нет, нет, никаких запятых, с ними невозможно начать новой строки, — вздохнула женщина и продолжила: — Потом набираешь, как дела? Может, запятую надо было поставить.

— Можно поменять пластинку? — спросил Длинный.

— Опять супругу вспомнили? — усмехнулся Мефисто.

— Погоди, — поднял руку лысый. Глаза его повлажнели.

— Гарри, ты чего? — появилось имя одного из копов, а вместе с ним и личность. Не все было потеряно, по крайней мере, имя нашлось. Ведь имя — это самое дорогое, что есть у человека. За именем пряталась душа. Она любопытно высунула голову, чтобы открыться. Но Гарри был начеку.

— Ничего, так, накатило что-то.

— Так ты накати, — поднял руку с коньяком его коллега.

— У вас низкая самооценка, — продолжала по громкой связи Верочка объяснять клиентке простые истины.

— Слышал, Гарри? У тебя низкая самооценка, — улыбнулся Длинный и выпил.

— А что это значит?

— Ты все еще в школе, и любой мудак может поставить тебе два, — поморщился Длинный и занюхал глоток конфетой.

— Вы не можете с этим совладать, вы привыкли, более того, вам это доставляет какое-никакое удовольствие, — продолжала Вера.

— Никакое, — качнул головой лысый.

— Этой девочке явно не хватило теплых родительских слов в детстве.

— Откуда вы знаете? — спросила женщина Верочку.

— Она до сих пор их ищет, а кругом осень.

— Да, это про меня, — ответила женщина.

— Это про всех, — добавил Гарри. — Идешь по улице. У всех в глазах на разных языках написано: мне нужна любовь. Да что там на улице. Возьми любого преступника, то же самое набито по всему телу.

— Ты сначала попробуй возьми его. Приходится в самую душу ему залезть. Человечность ищешь, которой давно там нет, — посмотрел с упреком на своего коллегу Длинный.

— Вы очень сильно зависите от чужого мнения, — вступила Верочка.

— Слышал, Гарри? Ты — подкаблучник. Я тебе говорил, с этим лучше не шутить, — рассмеялся громче прежнего Длинный.

Мефисто достал платок из кармана своего костюма и подал Гарри. Тот громко высморкался и взял себя в руки:

— Заткнись. У меня просто аллергия на кошек.

— Здесь нет кошек.

— Здесь нет кошек, Гарри, — повторил Длинный.

— Есть одна, точнее сказать, была. Я мать свою вспомнил, мягкая теплая женщина, тоже все не могла точку с отцом поставить, все убийственные запятые. Я все время боялся, что они разведутся, а теперь думаю, что лучше бы развелись, глядишь, она бы еще была жива, — снова повлажнели глаза Гарри.

— А ты не стал бы копом, — рассмеялся Мефисто. — Ладно. Не раскисай, Гарри. В какое только дерьмо не вляпаешься. Вот, к примеру, перед моей школой был парк, через который я должен был пройти дважды в день. Там у первоклашек вроде меня всегда трясли мелочь старшеклассники. Я так привык, что принял это за часть школьной программы.

Копы снова повеселели после этой шутки, а Мефисто почувствовал себя на сцене артистом, королем стендапа.

— Я поначалу оторопел, как только вас увидел, а когда видишь вас, сразу понимаешь, что у тебя, парень, проблемы, любой коп — это синоним к слову «проблема», — рассмеялся Мефисто. — Только без обид, в тот момент я подумал: какого черта, зачем я тогда только пустил эту женщину? Тем самым нарушил все правила отеля, а теперь понимаю, что такое мышление было моментом малодушия, я должен, я просто обязан был разобраться в этом вопросе. Иначе не смог бы спать спокойно. Теперь вы понимаете, что мы здесь не ерундой занимаемся, а людям помогаем решать проблемы, — начал Мефисто жать на другие кнопки, и на громкую связь вышло сразу еще несколько телефонисток с клиентами.

— Говорят, ваш отель делает всех счастливыми?

— Да, чего же вам не хватает для счастья?

— Вам все пункты перечислить?

— Хотя бы первый.

— Хочу выспаться.

— А в чем проблема? Бессонница?

— Не с кем, — вставил свои пять копеек Длинный. После коньяка он стал особенно разговорчив.

— То есть все та же нехватка внимания?

— В каком смысле?

— В прямом. Дайте женщине выспаться, и вы узнаете, как она умеет любить.

— Ты даешь своей женщине выспаться, Гарри? — продолжил доставать коллегу Длинный.

— Что за допросы?

— Ладно, ладно. Извини, — улыбнулся Длинный.

— Да пошел ты, — резко отрезал Гарри.

— Сам катись, сначала сопли мажешь, потом мужика из себя строишь. Ты уже определись.

— Я не понял! Ты на кого батон крошишь? — вдруг вскочил Гарик, занял стойку и посмотрел на Длинного как на злейшего врага.

— Друзья, давайте без мордобоя, — постарался успокоить копов Мефисто. — Все-таки дамы вокруг, — развел он руками, словно рефери — по углам боксеров.

— Давайте. Мне кажется, что давно пора перейти к делу, — успокоился и посмотрел на свои часы лысый.

— Я думал, что мы здесь закончим, — улыбнулся Мефисто.

— Нет, что вы, мы должны знать правду, мы должны найти эту девушку, мы должны закрыть это дело.

— Коньяк был напрасным, — вздохнул Мефисто.

— За коньяк спасибо, учтется как смягчающее обстоятельство.

— О! У вас появилось чувство юмора, — заметил лысому Мефисто.

— Есть и еще один вопрос, личный, можете не отвечать: вы же человек не бедный, почему сами стоите на ресепшене?

— Мне нравится быть в курсе.

— Это как раз то, что нам сейчас нужно.

— Может быть, все-таки провести эксгумацию? Я про поэта.

— Вы с ума сошли. Кто нам ее даст?! Нам проще признать виновной девушку из прислуги, и делу конец. А то не закрывается, как в том анекдоте про горбуна, помните: «Квазимодо, заберите фотографию, у нас альбом не закрывается».

— Сердца у вас нет.

— Зато горб уже от работы вырос. А все благодаря таким, как вы.

— Ну да. Девушка ни в чем не виновата, а вы ее в тюрьму хотите упечь.

— Может, и не виновата. Но если мы не разберемся, Марго нас убьет.

— С вами от страха можно любую вину испить до дна.

— Разве мы такие страшные? — печально заметил Длинный.

— Нет, видимо, есть над вами кто-то еще ужаснее. Кто эта Марго, которую вы так боитесь?

— Лучше не спрашивайте.

Мефисто заметил эту печаль и использовал свой шанс:

— Ладно, не буду. Давайте вернемся к мечте. Мне кажется, для того, чтобы взять след, надо начать с мечты. Разве вы мечтали когда-нибудь о том, чтобы кого-то арестовать, например меня. О чем вы мечтали?

— Это не относится к делу.

— Откуда вам знать, что относится, что нет. Если хотите узнать, то вам надо остановиться в этом отеле на ночь. Во сне вы все узнаете.

— У нас слишком много дел, чтобы ночевать в вашем вонючем отеле.

Мефисто улыбнулся, но ничего не ответил на грубость. У него в голове вдруг созрел план, как сделать, чтобы эти двое остались, хотя бы на время. Он всегда пользовался этим приемом переключения цели. Они же ищут девушку, вот она, приманка.

— Можно еще разок взглянуть на фото?

— Извольте, — обрадовался сыщик.

— Кажется, припоминаю, она была у нас в тот снегопад, помните, когда все завалило снегом. Просто здесь у нее другая прическа.

— В каком номере она останавливалась?

— В пятом.

— Можно ключ?

— Извольте, — подал ключ Длинному Мефисто. — Вас проводит моя ассистентка.

Бабочка вспорхнула с шеи Мефисто и полетела по коридору.

— Догоняйте, — крикнул Мефисто сыщикам. — Спокойной ночи, — вздохнул Мефисто и вернулся к своим бумагам.

Он любил складывать бумажки, это его успокаивало, словно хотел снова собрать из них лес, сбивая листы в кипы. В лесу на свежем воздухе он чувствовал себя свободным и легким. Иногда он забирался слишком далеко, где уже начинали попадаться грибы. Красной чертой была мысль — интересно, здесь есть медведи?

Но, ощутив рукой бабочку на шее, он успокоился, медведи в берлоге, перезимуют как минимум ночь. Он знал, что при встрече с ними надо было поднять что-то над головой, чтобы они поняли, кто в этом лесу главный. Что же поднять? Да. Ее. Ее честь и достоинство. Он снова вспомнил девушку, ту самую, которая застряла в пробке из-за снегопада и напросилась на ночлег, о которой он ничего не знал. Нарушил инструкцию. Нарушение правил всегда влечет за собой приключения на свою задницу. Кто-то получает от этого удовольствие, кто-то геморрой, и дело даже не в возрасте. Все решает оптимизм. А оптимизм — это не то, что ты все время смотришь в будущее, точнее сказать, ты можешь в него смотреть, но жить-то приходится здесь. Насколько ты готов жить сейчас и не загоняться тем, что будет в будущем, это и есть оптимизм. Потому что именно переживание за будущее и создает тревогу, ненужный мандраж, бессонницу и красит в седой виски. Зачем переживать за то, чего еще нет? Вот что надо прописывать в аптеках вместо антидепрессантов. И он живо представил картину:

— Можно мне ностальгин?

— У вас что-то болит?

— Да.

— Может быть, тогда анальгин?

— Нет. Ностальгин.

Принял — и ничего личного в будущем. Будущее прекрасно только в одном случае, если оно в прошедшем. По крайней мере, ты знаешь, чего ждать. Мефисто не знал, чего ждать от этих двоих. Мефисто сложил еще одну кипу бумаг и вышел из леса. Он поставил на стойку лукошко, полное грибов.

— Белые, — ждала его уже у стойки незнакомка. Блондинка выглядела моложе своих лет, включая короткое каре, стройную фигуру и грудь нараспашку.

— Вы разбираетесь в грибах?

— Естественно, я обожаю собирать грибы. Даже мужчин я всегда делила на съедобных, ложных и поганок.

— Неужели отравились?

— Не то слово.

— Как это случилось?

— Принимала его таким, какой он есть, а он все не менялся.

— Да, поганая ситуация. Удивляй, меняйся, действуй, иначе в один прекрасный день она тебе скажет: прием окончен, следующий.

— Именно так я и хотела сделать. Крикнуть следующего.

— Что же мешало?

— Чувство вины, оно появилось раньше следующего.

— Знаете, у меня был приятель, у него было потрясающее чувство вина: стоило только открыть бутылку, он тут как тут.

— Наверное, его звали Джин.

— У вас удивительное чувство юмора, такое встречал только у тех, кто уже развелся, — улыбнулся Мефисто.

— Но я еще не развелась.

— Как вы уже сказали, чувства всегда идут на шаг впереди действий.

— И где же теперь этот ваш приятель? Спился? — поправила волосы девушка.

— Не думаю. Он исчез, как только я бросил пить.

— Как вам это удалось?

— О, бросить пить легко, я делал это по несколько раз в день.

— Знакомо, я так же бросала любить. Так как мне быть с чувством вины? Вы не сказали.

— Разве? Я же говорю, бросайте.

— Чувства или мужа?

— Начните с чувства вины. Вы же не виноваты, что он такой.

— Если бы все было так легко, я бы давно его бросила, но чувства, они же лезут через служебный вход, через сердце.

— Зря вы оставляете его открытым. Не пускайте туда кого попало. Ваше сердце не отель, там нет номеров на ночь. А у нас есть. Короче, вот вам ключ. Завтра будете как новенькая.

Девушка улыбнулась загадочно, взяла ключ и исчезла, будто ее и не было вовсе. Только тонкий шлейф «jojoba» напоминал, что это реальность. Мефисто почесал нос, который опьянили духи, а бабочка на шее метрдотеля восхищенно взмахнула крыльями.

Он успокоил ее рукой и посмотрел на часы. Несмотря на поздний час, у него было еще полно дел. Он вспомнил девушку, над которой висело дело и которую надо было найти, очаровать и спасти. Он поправил цветы в вазочке, которая стояла на стойке. Лаванда всем своим видом демонстрировала, насколько ей все фиолетово. Мефисто глубоко вдохнул аромат южных полей и закрыл глаза. Запах как машина времени, которая уносит в прошлое. Мэтр увидел себя мальчиком, который бежит за мамой через поле лаванды, мать подхватывает его и поднимает к небу. Улыбка матери сливается с лучами солнца, Мефисто слышит свой детский смех и вкрадчивый голос мамы: «Зоран, обещай мне, что твоего детского смеха хватит и на взрослую жизнь».

Мефисто отправляется в прошлое.

Марго и Гарри. Отдел нераскрытых преступлений

— Как тебе наш стажер? — пряталась за ворохом бумаг стройная женщина лет сорока. Голос ее был спокойный и ровный, как гул пролетающего самолета, он летел к другому столу у окна, так же заваленному папками и бумагами. Казалось, контора только и делала, что сшивала бумагу в пухлые книжки, но дело было в другом. Как бы они их ни заставляли, дела шли медленно и чаще всего не туда, там они просто ложились на полку, так и валялись нераскрытые. Отдел нераскрытых дел. Контора занималась нераскрытыми делами, от которых пахло бюрократией, старым лаком и макулатурой.

— Слишком смазливый для нашей грязной работы, — ответил нервным голосом маленький человек в круглых очках у окна, кроме его лысины, из-за дел ничего не было видно. Он был занят бумажной волокитой, морщинил лоб, что-то выводя на круги своя с умным видом круглого дурака. Стрижка полубокс говорила, что он не хотел расставаться с остатками волос в надежде: вдруг появится чудо-бальзам и шевелюра его вновь зацветет. Вопрос волос был самым болезненным из всех, что его мучали. Задержин стеснялся своей лысины и постоянно приглаживал ее рукой, будто хотел прикрыть, он боялся, что лысого его никто не будет любить — ни жена, ни подчиненные, а тем более коллеги.

— И мне понравился.

— Давно это с тобой?

— Где-то после тридцати пяти… потянуло на молодых. Думаешь, гормональное?

— Не знаю, вас, женщин, не поймешь.

— Ревнуешь, что ли?

— На службе не положено, — улыбнулся детектив.

— Может, возьмешь его в штат?

— Тогда придется кого-то уволить, — усмехнулся Задержин.

— Неужели Длинного?

— Нет, он же мой друг, хотя звезд с неба не хватает.

— При таком росте мог бы и схватить.

— А вот это дано не всем, — погладил свою лысину Задержин и с любовью посмотрел на Маргариту. Это был небольшого роста начальник отдела по нераскрытым преступлениям. Игорю Задержину нравилась его коллега, но он был безответственно женат (в двадцать лет), поэтому ни в коем случае не ждал ответной любви от подчиненной, лишь наслаждался ее присутствием. Надо же было так рано опростоволоситься. Игорь считал, что отсутствие обратной связи от Маргариты именно в этом. Лысых не любят, потому что не за что зацепиться.

— Что ты на меня так смотришь? Мне работа нравится, — сдвинула женщина стопку бумаги в сторону, с этим покончено. Стол был мощный, дубовый, немецкий, таких давно уже не делали в Петербурге. Она погладила сильное теплое дерево, и это прикосновение вдруг разбудило в ней желание, ей на секунду захотелось скинуть все бумаги с этого стола и заняться на нем любовью с кем угодно, только не с этим плешивым. Задержин ей не нравился, даже как коллега. Есть люди, при взгляде на которых умрет любое желание, Задержин был из таких. Он, словно видавшая виды пепельница, тушил в ней неуемную внутреннюю страсть, о которой, кроме нее, никто не знал. «Что это было?» — поправила она свою прическу и снова отдалась работе.

— Похоже, он тебе нравится больше.

Женщина мило улыбнулась шутке. Ее звали Маргарита, но в отделе все звали Рита. Блондинка выглядела на свои сорок, включая короткое каре, стройную фигуру, грудь третьего размера, легкий аромат «jojoba», правильные черты, голубые глаза и длинные ресницы, ямочки на щеках и небольшой шрам на подбородке, он единственный указывал на то, что профессия Риты была и опасна, и трудна, хотя получен был в далеком детстве. След от обычных качелей. С тех пор она не позволяла себе никаких качелей, головокружений и сомнений. Она не любила раскачиваться и всегда заставляла себя действовать решительно и смело.

— Дай ты этому… как его там зовут?

— Что вы себе позволяете? — грозно посмотрела на Игоря блондинка.

— Дело того поэта.

— С какого перепугу? Зоран Мудрич его зовут.

— Что за имя такое? Сербское?

— Не знаю.

— Как он тебе? Серб и молод?

— Откуда мне знать.

— Я хотел сказать, дай ему для начала дело № 25. Посмотрим, какой он Мудрич.

— Нераскрытое убийство в отеле «Гранд Нуар»? Тяжелый случай. Только недавно перестал мне сниться…

— Тебе снятся убийства?

— Нет. Я так далеко не захожу, — улыбнулась Марго.

— Ты сейчас про кого?

— Я про поэта. Мне снилось, что я его муза, а он меня воспевал тут и там.

— Видимо, особенно там, — облизнулся лысый.

— Какой же ты болван. Тебе не понять. Иногда так хочется побыть музой, а не вот это все.

— Извини, я не пишу стихов.

— И слава богу.

Игорь провел по лысине рукой, он всегда так делал, когда хотел скрыть обиду.

— Я вижу, тебе его стало жалко?

— Кого? Стажера? Не мой случай.

— От случая до случайности один шаг.

— Пусть попотеет, раз он такой талантливый, — добавила Марго и поправила челку, она всегда так делала, когда хотела переключиться на другую тему.

— Раз он такой красавчик, ты хотела сказать?

— Не в моем вкусе.

— А в твоем какие?

— Такие, как ты, — усмехнулась Марго. — В меру упитанные, с усами и выслугой лет.

— Ты обо мне? — с надеждой посмотрел Игорь.

— Шучу я. Скромнее надо быть, Гарик.

— Скромность — путь к забвению.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Скоро дело уйдет в архив, а у нас и так висяков хватает.

— Не уверена, что из этого будет какой-то прок, вот сегодня было ограбление старушки. Неизвестные обманом вытянули из нее двадцать миллионов рублей.

— Какие богатые пошли нынче старушки.

— Не то слово. Не иначе процентщицы.

— Такого симпатичного и старушке? — снова пошутил детектив.

— Да, жалко, я бы сама ему с удовольствием допрос с пристрастием устроила.

— Как непрофессионально, Рита.

— Ну раз ты настаиваешь, пусть голову поломает.

— Должны же мы знать, за что погиб поэт?

— Кому должны?

— Обществу.

— Сколько живу, сплошные долги. Слава богу, что с мужем развелась, одним долгом меньше стало.

— Без мужа жить легче? — снова пригладил свою проплешину Задержин, предлагая свой аэродром для посадки. Именно для посадки, а Рите хотелось полетов и желательно без пересадок.

— Меньше забот.

— Ты с ним хотела поговорить, может, сама его введешь в курс дела. Дела № 25.

— Почему бы и нет.

Зоран и Настя

Зоран сел в баре отеля, он заказал себе чай и развернул газету, в которой не было ничего интересного. Как всегда, новостей много, но ничего нового. Десна саднила и отдавала железом, на душе скребли кошки, каждая уже порядком попортила обои, и нужно было клеить новые, но ничего не клеилось в этом деле, он понимал, что зашел в тупик, и не знал, где выход: то ли возвращаться обратно, то ли продолжать искать черную кошку в черной комнате, которая точно там была, ведь обои кто-то разодрал. Прежде надо было найти выход или дверь, через которую она сбежала. Ему самому позарез нужна была эта девушка, только она могла пролить свет на это темное дело. Что он завтра скажет Марго?

— Я изучил дело.

— Ну и какая версия вам кажется наиболее правдоподобной?

— Все.

— Это как?

Пытался разыграть диалог сам с собой Зоран. Он устал от версий, его мозг был постоянно в работе и не мог расслабиться. Именно это было необходимо сейчас.

К нему подошла официантка и принесла чай, варенье и пирожное с лавандой. Зоран снял маленькую веточку с пирожного и поднес к носу. Знакомый запах дал немного отдышаться и уносил в сон.

— Вам плохо? — спросила его официантка.

— Да, ужасно. Завтра экзамен, а я ни черта не знаю.

— Выпейте чаю, он поможет вам сосредоточиться.

— Это вряд ли, но все равно спасибо. Кстати, что вы делаете завтра? — неожиданно для самого себя спросил Зоран.

— Завтра я работаю.

— Можно я вам подарю другое завтра.

— Красиво, ничего не скажешь.

— Ну так что? Я вам позвоню?

— Если только вы скажете, почему вымерли мамонты.

— Ноль три не отвечало.

— А вы говорили, ничего не знаете, — рассмеялась девушка. — Позвоните, — написала она на салфетке свой номер, — там коммуналка, три гудка — это ко мне.

— Эта девушка всегда знает, чего хочет.

— Да, я в 6 утра встаю на работу.

— И поклонников видимо-невидимо.

— У меня нет поклонников. Я сама тут всем кланяюсь.

— И долго так собираетесь?

— Нет, вы же мне уже пообещали другое завтра. А я такая доверчивая.

— Точно. Я уже начал забывать.

— Неужели вы такой же, как и все? Не может быть, вы же знаете так много про мамонтов, — рассмеялась девушка.

— Нет, Анастасия, я другой.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Не знаю, то есть не знал, а теперь знаю. Оно вам к лицу.

— Ничего не поняла, но мне уже интересно.

— Вы написали его рядом с номером телефона.

— Да, точно. Заработалась.

— Вы сегодня до скольких работаете?

— До восьми.

— Так уже семь, я тогда здесь посижу и подожду.

Улица

Питер, как всегда, был спокоен и прохладен. Город надел серое пальто и смотрел в будущее, ухмыляясь встречному ветру. Он видел, как сейчас Зоран и Настя шли не спеша, о чем-то болтая, еще не любовники, но уже не друзья. Эта парочка выделялась, он весь в малиновом, она в белом, эти ножницы разрезали пальто города.

— А кто же вы?

— Я купец, я всегда торгуюсь с самим собой.

— Я тоже люблю ходить на этот рынок.

— Неужели? Вы же и так неотразимы.

— Неотразима, пока не посмотрю в зеркало. Поторгую лицом перед зеркалом, а потом тащу его на улицу и все время думаю: «Сколько дадут?»

— Коммерция — наше все. Себестоимость не дает покоя?

— Это вы в точку попали — себестоимость. Откуда вы знаете?

— Знаю, сам таким был. Это называется — самонедостаточность. Это из детства. Недохвалили, недолюбили, недооценили.

— Может, хотя у меня с родителями проблем никогда не было, они все время работали и строили светлое будущее, поэтому мне часто непонятно, почему у людей так много проблем с родителями, наверное, они проводят с ними очень много времени. Когда ты проводишь много времени с одним человеком, невольно начинаешь искать эту проблему, потому что банально становится скучно.

А может быть, дело в том, что мои родители не были отравлены прогрессом, они родились в деревне, пили парное молоко и делали все работы по дому, помогая своим родителям. Психика у них была здоровая.

— В деревне? Не может быть! Вы не похожи на крестьянку. У вас сознание не крепостное.

— А какое?

— Раскрепощенное.

— Насмешили, — рассмеялась девушка. — Так что торгуюсь в основном с зеркалом. Никто не узнает во мне звезду, кроме зеркала.

— Главное, чтобы этого было достаточно. Есть результаты?

— Да, чаевые стали больше. А вы из тех, кто ищет смысл жизни?

— Нет, уже не ищу, надоело.

— Уже нашли?

— Уже потерял интерес искать. Теперь я занимаюсь только тем, что пытаюсь себя развлечь. Поддерживаю огонь своего любопытства.

— Значит, теперь вы точно знаете, в чем смысл жизни?

— Смысл жизни в том, чтобы интересно умереть.

— Действительно, интересный вывод. Сколько страсти.

— Вы смеетесь?

— Я все время смеюсь, даже когда не смешно.

— Мне было бы лениво. Я все время удивляюсь, как люди могут улыбаться, когда совсем этого не хотят. И отлично улыбаются, прямо натурально улыбаются. Вы тоже так улыбнулись, когда принесли меню. Вы вообще потом можете различить настоящую улыбку от профессиональной?

— Конечно, в настоящей есть страсть.

— Что такое страсть?

— Это когда не ищешь стула, чтобы скинуть одежду. Это не я сказала, это Нежинский.

— Видимо, он говорил о близости.

— Невидимо.

— Почему невидимо?

— Потому что уже выключили свет. Ведь стула не видно.

— Откуда вообще взялся стул? Если это страсть, откуда знать, что в комнате был стул?

— Если есть комната, то должен быть и стул.

— У стула такая судьба, он всегда должен.

— Ну, тогда дайте свой вариант страсти.

— Хорошо. Это когда двое мчатся на полной скорости навстречу друг другу, а страсть — это просто столкновение на перекрестке.

— Допустим, столкновение. А стол откуда взялся? — рассмеялась девушка.

— А вы непростая.

— А зачем вам простая, она же на ночь, не больше.

— На ночь?

— Я знаю, вы хотите просто со мной переспать, но просто не выйдет. Такая простота меня убивает как женщину. Каждая новая бесперспективная связь убивает.

мужчине уяснить очень сложно,

однако вы должны это понять:

я не умею просто.

Сложно — пожалуйста,

а просто никак.

— Красивые стихи. Это опять Нежинский?

— Нет, это я.

— Я не знал, что вы пишете.

— Разве это стихи, это проза жизни.

— Понимаю, поклонники не дают проходу?

— Если бы поклонники, проходимцы.

— А настоящие какие?

— Как у Нежинского.

— Вам нравится Нежинский?

— Не то слово.

— Я уже начинаю ревновать.

— Рано, вы еще не подарили мне другое завтра, хотя завтра уже давно наступило.

— Тогда вы, наверное, знаете, что с ним случилось?

— Его убили.

— Почему вы так уверены?

— Потому что это и есть другое завтра. Это и есть другое завтра, — снова задумчиво повторила Настя.

— Возможно. Опять стихи на ум пришли? Вы записывайте. Вот у меня есть один друг — поэт, он все время записывает на ходу, с ним невозможно.

— Значит, вы его вдохновляете. Вы муза, то есть муз! — снова повеселела девушка на мгновение.

— Музык.

— Нет, на мужика вы не похожи, — снова зависла Настя на несколько секунд. — Я не верю. Такие не умирают просто так, — вернулась к Нежинскому она.

— Вы же говорили, что доверчивая.

— Но не настолько.

— А насколько?

— У вас все равно нет таких денег.

— Откуда вы знаете?

— От себя, я знаю, что не продаюсь.

Зорану понравилась Настя так сильно, что он даже забыл о Нежинском. Ему вдруг захотелось, чтобы их связывало что-то другое, нежели его смерть. Как странно, что их познакомила чужая смерть. Кто-то умер, а они из-за этого сошлись. Все равно что познакомиться на кладбище. Как романтично.

— Что же вы замолчали?

— Дурацкие мысли.

— Какие? Обожаю дурацкие мысли.

— Такое впечатление, что мы познакомились у могилы поэта.

— Ну да, вы искали пулю, а я принесла цветы. Как много общего.

Зоран вдруг понял, что девушка его раскусила.

— Если вам нужен Нежинский, то я расскажу, и про любовь всей его жизни — Эллу, тоже могу рассказать кое-что.

— После. Хотите угадаю, о чем вы подумали сейчас?

— О чем?

— Опять проходимец, подумали вы, — сказал Зоран, улыбнувшись.

— И что же вы ответили?

— Вы мне понравились с первой минуты.

— А со второй?

— А со второй я понял, что это не случайно.

— Да, вы не похожи на проходимца, вы так много знаете про мамонтов, — рассмеялась Настя.

— Вы считаете, что они тоже выжили?

— Не знаю, по крайней мере, записки они не оставили.

— Ох уж эта таинственная записка, которую все ищут. Значит, она все-таки была?

— Да, она у меня, — неожиданно для себя призналась Настя. Это была та самая правда, которой давно хотелось поделиться. Нет надежнее человека для тайны, чем случайный попутчик.

— Не может быть!

— Может. Очень даже может. Ведь Нежинский так и не оставил мне автографа. Я взяла его сама.

— Вот как?

— Ну и кто вам теперь интереснее, я или записка?

— Конечно, вы, — заулыбался Зоран.

— Чему вы так обрадовались?

— Что бы там ни было написано, вы невиновны.

— А вы сомневались?

— Нет, сомневались другие из другого завтра. Завтра я им устрою.

— Вы верите, что завтра можно начать с чистого листа? Завтра даже не понедельник.

— Понедельник хорош только тем, что можно начать с чистого листа, но знаете, сколько уже таких смятых у меня в корзине!

Кафе

— А вы скала.

— Я просто знаю себе цену, — поправила волосы Настя. В зале кафе, где было много народу, начали выскакивать таблички, которые поднимали мужчины, называя свои цены на лот. Шел аукцион. Стильная женщина руководила торгами, в ней читалась Элла, она указала рукой на Зорана: «Скала продана Зорану из Суботицы», — ударила она по столу молотком. От грохота он очнулся, это был пустой поднос, который уронил официант. Мужчина за соседним столом, который стоял с бокалом, поднимая тост, радостно улыбнулся, и эта улыбка вернула Зорана в себя. Он начал понимать, где именно Элла его нагрела.

— Ээй! — пыталась вывести из задумчивости Зорана Настя. — О чем вы думаете?

— Зачем же вы оставили мне телефон?

— Мне давно никто не звонил.

— Как легко вы меня обесценили!

— Инфляция.

— С вами сложно и интересно одновременно.

— На это я точно не клюну, — усмехнулась Настя.

— Жаль.

— Чего жаль? — посмотрела на Зорана Настя, тот действительно был хорош. Хоть прямо выходи замуж не раздумывая, но Настя была не из таких, ей нравилось пожить с мыслью до самого ее конца. А потом найти другую, такую же интересную. Ей важен был процесс.

— Жаль, что я не могу вас поцеловать.

— Почему не можете?

— Это не в моих правилах!

— А что за правила?

— Тронул — женись.

— Вы меня прямо растрогали — улыбнулась Настя. — Знали бы вы, как давно меня никто не трогал.

— У нас очень мало времени, и на второе меня не хватит.

«Знали бы вы. Мне еще стольких придется поцеловать», — подумал про себя Зоран.

— Вам пора?

— Да.

— Вы даже не хотите узнать, что было в записке?

— Нет, — прижал к себе Настю Зоран и поцеловал ее в жаркие губы, которые так давно никого не целовали. Их желания готовы были пойти по влажным коридорам внутренних миров к россыпям удовольствий, но это было бы против его правил. Он представил, что потом подумает о нем Марго.

«В первом же деле он сошелся с горничной, да так крепко, что влюбился. И все это только ради того, чтобы узнать, что она была фанаткой Нежинского. Она так хотела его автограф, что оставила записку себе.

— Вы нам не подходите, и еще один совет, лично от меня: смените этот малиновый пиджак, он вас делает слишком заметным, — скажет мне Марго. И что я ей отвечу?

— Хорошо, а ты пообещай, что влюбишься в себя. Мне кажется, это то, чего тебе не хватает.

— Легко сказать. Для этого надо сначала себе понравиться. Здесь начинаются все сложности.

— Знаешь, что я подумал, когда тебя увидел?

— Что?

— Эта девочка очень искренняя. Вчера она готова была на все. Но все никто так и не предложил.

— Вы учитесь на мне составлять психологические портреты?

— Может, во мне умер художник.

— Да, от вас слишком сильно пахнет красками. В нашей профессии нельзя быть слишком сентиментальным.

Глаза ее были так красноречивы, что могли зажечься и зацеловать, а могли и послать дальше, чем куда глаза глядят.

Она шла по жизни уверенно и легко, но иногда совершала ошибки, падала, снова поднималась и продолжала идти к себе, к своему успеху. Она еще не знала, что подиум из сахара может растаять при первой грозе.

— Так вы счастливы?

— Вполне. А вы как думали?

— Кому-то не хватает денег, кому-то внимания, не хватает становится устойчивой формой нашего существования. Между тем счастливы те, кто довольствуется тем, что есть, а всё остальное принимает как возможность, чтобы быть счастливым. А ведь для счастья не так много нужно: просто поменять слово «необходимость» на слово «возможность». Получится — хорошо, не получится — ничего страшного: ведь у вас и так все есть.

— Это все?

— Все. Ну, я пошел?

— Идите и работайте, Зоран.

* * *

— Что это было? — поправил бабочку метрдотель, сидя на ресепшене. — Никак задремал. — В приглушенной темноте холла все та же женщина за столиком и пронзительная тишина. — Какая суета вокруг, и все ждут чуда. Да, после тридцати без чуда никуда. — Мефисто поправил свой малиновый пиджак, взял веточку лаванды из вазы на стойке и глубоко вдохнул. — Нарушил инструкцию, — снова вернулся он в свой сон, но в другое место.

Элла на допросе у Зорана

— Опять по этому делу? Так ведь допрашивали уже, дело закрыто, — удивилась приятная ухоженная женщина, которая была уже немолода, но все еще привлекательна. Одетая в брючный костюм цвета бургунди, она держалась уверенно и безупречно. Губы ее — словно яркая роза, которую она хотела мне подарить, а я отказывался.

— Дело, оно как шкаф, можно закрыть, можно открыть, ведь скелеты бессмертны, — ответил ей Зоран.

— Надеюсь, это ненадолго? — молвила она пурпурно.

— Вы думаете, я не хочу выпить бокальчик вина с чувством исполненного долга? Очень хочу.

— Ничто так не вытягивает из будней, как штопор, — согласилась Элла. — Представляете, какой новаторский подход к профессии. Допросы под шабли урожая 35 года. Да, черт возьми, и тогда спрашивайте, что хотите, я вам все расскажу, даже то, чего не было.

Глядя в глубокое синее море Эллы, Зоран понимал, что лукавства там не занимать, но он принял игру, чтобы узнать, что стоит за этим взглядом и как он смотрит на это дело.

Зоран пытается узнать Нежинского по его стихам

Чем больше Зоран читал Нежинского, тем сильнее строчки стихов заставляли детектива вживаться в образ поэта. Рядом все время кружила муза. Элла будто следила за каждым его шагом и постоянно требовала признаний в любви, предложений, подарков. Ей было мало подвигов, нужны были преступления. Она держалась на дистанции и обращалась с ним на «вы». Она не просто научилась говорить на языке Нежинского, она диктовала ему: «Так вы замуж меня зовете или прогуляться в бриллиантах ажурной городской сорочки? Рука вместе с сердцем объявляют капитуляцию. И того и другого так хочется. Будьте галантны с моим мандариновым сознанием, я вам доверюсь, как собачонка, сбежавшая от одиночества и от Якова. По факту смерти чувства к нему влюбленность проведет опознание. Похороните его, цветы на могилу и почести. Как только наступит ночь, в чехол все звезды, звуки, словечки. Возьмите меня замуж, с собой, в конце концов, просто возьмите. Стонать буду тихо, прошу вас, украдите меня из моей же жизни, она уже осточертела, насаженная на обстоятельства. Куда там амуру со своими стрелами. Он переводит стрелки с одного типа на другого, с образом сердца, как грелки, упорхнет, чтобы стрельнуть в спину из логова. Бросайте меня на кровать или прижмите к темноте этой ночи. Накормите меня поцелуями досыта, я растаю, как снежная баба, не нашедшая лучше способа разморозить всё то, что замерло».

Откровенность этих отношений не давала покоя Зорану, он не мог понять, как в таком холодном городе могла закипеть такая страсть?

«Ослеплю, легче управлять слепым. Как только увижу, так сразу взором голубоглазые цветы плесну вам из черепа вазы. Извилины повиснут лапшой на ушах, всё это и будет флиртом. Не надо, не стоит меня возвышать, я не настолько смирная. Предлагаете руку? Я возьму, если в ней есть деньги, вместе с сердцем, вы обещали большое, станцую с ним сальсу или меренги. А вы думали, я встану на кухне выколачивать из отбивной последнюю душу, как сознание из фантазии, если под мухой, выбирая, под кем ему лучше? Вам ли, художнику, интеллектуалу всего женского, обозначать мое место? Облицуйте свое лицо моим овалом, не спешите пока невестить».

Зоран пытался понять, на чем держатся эти отношения, с первого взгляда похожие на договорняк, а со второго становилось уже стыдно, потому что и Элла, и Нежинский занимались такой любовью, что мама не горюй.

Наконец, Бог услышал Зорана, и он, стоя на мосту и глядя в омут, в который давно уже бросился с головой, увидел, как по воде застучал дождь, холодный и мокрый, способный остудить любую страсть. Он смотрел, как капли прыгали в воду и растворялись в толпе своих. Дождь языком вылизывал тротуары, лишь бы у города стало на душе чище. Вспотела кровля, включились ударные, шел дождь, Зоран шел по городу, как по бездонному днищу. Кругом он ощущал железобетонную рифму Нежинского. Он шел, оставляя глаза на каждом здании, выдохом согревая осень, будто кто-то ему дал задание выветриться и куда-нибудь деться. Все размокло. На набережной дома вывалились ступенями, мокнут в речке, как выгнанные в речь слова. Он бежал по городу от дождя, от себя, от Нежинского, но тот не отставал и спрашивал на ходу: «Ответь мне, мил человек, что я говорю не так, делаю, почему меня выворачивает, паршивее этого неба, я иду, пиная впереди себя себя, как часть от целого до полного саморазрушения».

Зоран и Настя

— Я видела, как дама его сердца, Элла, постоянно общалась с постояльцем отеля из соседнего номера по фамилии Львов, она звала его Кеша.

— Интересно, о чем они могли договариваться?

— Не знаю, вообще, там интересная компания собралась, именно на этом этаже. Напротив номера Нежинского жил фокусник. Он снимал сразу два номера — один для себя, другой для реквизита. В следующем номере Молохов — у него тоже творилось черт-те что, там всю ночь играли в карты, проигрывая все до нитки: деньги и драгоценности, честь и совесть, настоящее и будущее. А как вы меня нашли?

— Среди реквизита. Шутка. Я включил внутренний навигатор. Я просто отдался настроению, которого у меня на тот момент не было. Как говорила моя тетушка, если у тебя что-то не получается, просто сядь и спокойно выпей кофе. Я так и сделал. Иногда один аромат все решает. Моя тетка помешана на ароматах.

— Она еще жива?

— Возможно.

— В смысле?

— Все зависит от того, в каком году она родилась. Кстати, который год?

— Тридцать пятый.

— Эко меня занесло.

— А вы не местный?

— Ну, как вам сказать.

— Как есть.

— Ну, тогда считайте, что меня нет.

— Вы все еще рассуждаете: быть или не быть? — рассмеялась Настя.

Отель «Гранд Нуар»

В этот осенний пасмурный день в отель «Гранд Нуар» влетели мужчина и женщина, они были влюблены и взволнованы, их чувства выпирали наружу, казалось, они готовы были заняться любовью прямо на ресепшене. Бесстыдное желание читалось в каждом слове:

— Можно нам один номер на двоих?

— На втором этаже, пятый номер.

— Не имеет значения.

— Вениамин Нежинский, это вы? — посмотрел с уважением на мужчину метрдотель и поправил свою бабочку.

— Это тоже не так важно, — понял мужчина, что его узнали. Он улыбнулся своей спутнице, та еще сильнее прижалась к его славе. Девушке не терпелось как можно скорее пробраться за стену широкого черного пальто, за которой было тепло и надежно.

Быстро покончив с отельными формальностями, мужчина заплатил за номер, сунул в карман пиджака ключ, подобрал с пола саквояж, подхватил за талию девушку и двинулся к лифту. Девушка улыбнулась на прощание портье, прежде чем ее каблучки застучали по паркету холла. Лифт съел парочку и плавно двинулся вверх.

По пути они встретили горничную.

— Добрый вечер, месье.

— Добрый, — нехотя отозвался Веня. Видно было, что горничная его узнала. — Я так больше не могу, нигде теперь не спрятаться, — вставил Веня ключ в скважину двери и резко провернул. Дверь послушно открылась. Несмотря на всю свою злость, Вениамин не забыл пропустить вперед даму.

— Ты же сам этого хотел, Веня. Не этого ли так усердно ты добивался несколько лет? — ответила ему вопросом Элла и проскользнула в номер.

— Теперь каждая собака меня знает.

— А что, милая собачка, ты не заметил? — прошла она сразу в зал и бросила с видом «занято» на диван свою шляпку.

— Что именно?

— Как в глазах горничной зажегся дьявольский огонек радости, из которого мог вспыхнуть пожар, готовый спалить мою душу, лишь бы оказаться на моем месте.

— Не преувеличивай, Элла. Самая обычная горничная, которая меня узнала.

— Обычная горничная стихов не читает. Вот увидишь, теперь она будет встречаться тебе чаще, чем я. Лезть под ноги, как всякая преданная собачка.

— Как твоя? — посмотрел Веня на собачку, которая всегда валялась у них в ногах.

У дамы была маленькая собачка, с которой она любила поговорить.

— Видишь, малышка, какой красивый отель, не то что в прошлый раз. Венечка постарался, написал хорошие стихи, дорогие, на пять звезд. Тебе здесь должно быть уютно, только не надо ссать на ковер, как в прошлый раз. Я понимаю твое отношение к красным ковровым дорожкам, но все же держи себя в руках.

Горничная в душе ненавидела постояльцев с собаками, особенно с такими мелкими, те всегда норовили нашкодить в самых непредсказуемых местах, а все шишки доставались горничной, именно ей приходилось подбирать их за собакой. Потому что именно горничная была ответственна за порядок. Она же слуга, а слугам вот так вот легко может нагадить какая-нибудь шавка прямо в душу. И не тявкай после этого.

Но будучи ослепленной кумиром, за Нежинским я ничего не видела, даже даму с собачкой. Кроме того, что дамочка мне показалась чересчур расфуфыренной, возможно, я просто ей завидовала.

В номер Нежинского, как в автобус, постоянно входили и выходили гости, одни задерживались надолго, другие — чтобы проехать пару остановок.

Я долго ждала, пока все выйдут из автобуса, но, не дождавшись, собралась с духом и постучала.

— Уборка номеров.

Нежинский открыл мне сам. Я не ожидала, только открыла рот в ответ.

— Можно?

— Проходите, — не посмотрел он на меня. — После уборки дверь можете не закрывать, я жду гостей.

— Хорошо.

— Вы чувствуете?

— Что? — перехватило дыхание у служанки.

— Этот запах. Эта псинка где-то отложила, я чувствую этот запах. Уберите, пожалуйста.

В этот момент я поняла, что как бы ни отвергали эту собачку, именно она стала для нас связующим звеном. Ничто так не объединяет, как враг.

Нежинский тоже не любил эту шавку, это единственное, что объединяло его и служанку. Особенно его раздражало, когда в постели у них вместо четырех ног было восемь. И самым неприятным было, когда Элла целовала своего питомца, а потом его. Как безумно надо было любить женщину, чтобы на это пойти. Теперь можно было представить эту дикую силу его любви.

В номере было сумрачно, занавес опущен, как в театре после спектакля. Сам Нежинский, уставший и серый, нервно жевал сигарету. Видно было, что в Вене поселился испуг. Теперь он бродил по венам, как путешественник, открывающий для себя столицу Австрии — Вену. Из всякой открытой вены хлестала бы кровь, но в этой кровь застыла от страха. Нежинскому тоже хотелось вскрыть свои вены, такую оторопь вызывало в нем незнакомое чувство. Раньше ему неведом был страх, он ничего не боялся. Неужели теперь есть что терять? Ведь страх появляется, когда есть что терять.

Я ощущала в поэте страх, он крупным планом, у его подруги дождь, она в слезах. Как сейчас помню ее большие серые глаза, как серый Петербург. Они бегали туда-сюда, пока не нашли выхода и она не вышла в другую комнату. Взгляд Нежинского холодным током пробежал по мне. Он повернулся, чуть ссутулился и выдал свой усталый профиль. Стал гораздо старше своих лет. А в этой позе спрятался вопрос.

В том, как нервно он курит и молчит, сквозит тревога, нервный беспокойный тонзиллит. Он кашляет. Где-то в спальне всхлипывает дама. И это похоже на музыку. Очень грустный джаз. Лампочка в светильнике моргает. Атмосфера наэлектризована, и вот-вот ударит гром. «Как бы я хотела, чтобы он, Нежинский, пронзил меня своим электричеством. Глаза его блеснули. Молния прошила меня взглядом.

— Уберите только здесь, в спальню заходить не надо.

Нежинский накинул пальто и вышел.

* * *

Когда я закончила уборку, женщина успокоилась и наступила полная тишина. Я ушла и где-то через час вернулась и принесла чистые полотенца. Дверь по-прежнему была открыта.

На столе лежала записка:

«Я буду ждать твоего звонка.

Элла».

Я прочла записку, потом вскрикнула, увидев, как из темноты вышел Нежинский. Он был в халате и с бутылкой.

— Нехорошо читать чужие письма.

— Я думала, это стихи, — все, что я смогла тогда выдавить из себя.

— Хотите искупить вину?

Я посмотрела на Нежинского с радостью и страхом одновременно. По спине пробежал холодок. Я знала, куда он побежал, в магазин нижнего белья. Ах, зачем я тогда не купила его, пусть дорогое, но в нем я бы увереннее сейчас стояла на своих стройных интересах. Ноги у меня красивые, это мне еще мама говорила.

— Вину вином? Хотите вина?

— Нет, — вернулась я уже из магазина с пакетиком, в котором лежало белье.

— Коньяку?

— Я не пью, — зря только бегала.

— Что, не нравлюсь?

— Да.

— Вот как. А мне показалось, что вы без ума от меня. Согласен, что дурацкий вопрос, потому как и да, и нет в данном случае будут означать нет. Все равно что умножать на ноль в алгебре, все равно будет ноль. Если вопрос начинается на «не», то любой короткий ответ будет означать нет.

Нежинский налил себе бокал вина и тут же выпил. Горничная не знала, что добавить, только влюбленно кивала головой.

— Извините, если был груб. Это все гордыня. Она страшная дура. Просто очень хочется выпить, но не с кем. А один я пить не могу.

Я понимала, что слово «дура» относилось ко мне. И это действительно выглядело так. Мне не хотелось быть дурой, но время было упущено, в это же время, как назло, затрещал телефон. Нежинский взял трубку.

— Извини. Ну, я прилег и уснул, дорогая. Я видел твою записку. Я звонил тебе во сне, но звонок, видимо, не прошел. Да, я спущусь за тобой, давай встретимся прямо в холле через час.

Я тут же пожалела, что не пью, я действительно никогда в жизни не пробовала алкоголь. Предложение было столь неожиданно, что я забыла забрать грязное белье и поторопилась убраться подальше, Нежинский так и остался разговаривать по телефону.

Вечером я вспомнила, что так и не забрала в номере грязное белье, и решила вернуться. На этот раз дверь была заперта. Я постучала.

— Уборка номеров.

— Да сколько можно, уже убрали, — ответила женщина. Ее собачка тявкнула то же самое.

— Я забыла забрать у вас грязное белье.

Я слышала мужские голоса за дверью. Несколько человек что-то обсуждали на повышенных тонах.

— Проходи, не стесняйся. Чувствуй себя как в номере.

Потом Элла закричала пьяным голосом:

— Веня, кажется, это к тебе. Девушка забыла свое грязное белье.

— Какое белье?

— Грязное. Веня, с кем ты тут развлекался? Признавайся.

— Друзья, — рассмеялся Нежинский и пустил шутку дальше, — признавайтесь, у кого белье грязное? Снимайте. За ним пришли.

Хрипло рассмеялся чей-то пьяный голос.

Я так и не зашла и убежала, чтобы не слышать этот поток грязных шуток.

— Возможно, это Кеша, — протянула бокал вина Нежинскому Элла.

— Какой Кеша?

— Львов.

— Да ну тебя, голос-то женский.

— Для этого козла это не проблема.

— Откуда ему здесь взяться?

— Откуда я знаю. Львов, Львов, кто заказывал львов? — выкрутилась Элла.

— Ты его видела? — вдруг побледнел Веня.

— Да, в холле.

— Он тебя заметил?

— Думаю, что нет.

— Вот подонок… Как он мог не заметить такую красивую женщину, — нервно рассмеялся Веня.

— Он меня не видел.

— Ему и видеть не надо. Интересно, кто его навел? Откуда он пронюхал, что я здесь? Вот мразь. Опять какую-нибудь хрень напишет, что захочется его убить или застрелиться самому.

— Что ты такое говоришь, Веня?

— Черт, чувствую неспроста все это. Он явно что-то замышляет.

— Если бы! Просто грабят. Они же Эрмитаж вывозят потихоньку. Жалко на это смотреть, все уходит за границу за бесценок.

— Этот своего не упустит. А он был один?

— Нет, еще пара мужчин, видимо, друзья. Они сидели в холле, что-то пили и громко смеялись. Что ты побледнел так, Веня?

— Старые счеты. Они точно за мной.

— Неужели боишься этих крыс? Хотя я бы тоже боялась. Может, это обычное совпадение.

— Вряд ли.

— Представь, что… Просто номера оказались в одном отеле рядом.

— Не нравится мне эта близость. В крайнем случае у меня есть кольт. И надо держать его поближе.

— Веня, только давай без глупостей.

— Да, ты права, он сейчас заряжен глупостями, и пора бы зарядить его настоящими патронами. С этим другом мне ничего не страшно.

— Друзья, ну сколько можно публику заставлять вас ждать, — вдруг прогремел голос мужчины, который появился из гостиной. — Мы же скучаем.

— Действительно, сколько можно, — увел в зал Эллу Нежинский.

— Веня, ты должен написать эту книгу.

— Какую?

— «Сколько можно?». «Что делать?» и «Кто виноват?» уже есть, не хватает третьей части — «Сколько можно?», — отвлекла Нежинского от тревожных мыслей Элла.

Элла и Зоран

— Я знала, что Веня не способен на самоубийство. Слишком сильно он любил меня, чтобы вот так вот просто взять и уйти одному.

— Вы ждали, что он позовет вас с собой?

— Я боялась, что так и будет. Но мне ли умирать в такую рань? — сделала большой глоток вина Элла. — Боже, это лучшее вино, что я пробовала в жизни. Где вы его достали?

— Чтобы что-то достать, надо просто потянуться. Вам ли такое объяснять, Элла?

— Да, только любимая женщина может достать по-настоящему, она знает, где что лежит.

— Значит, вы все знали?

— Конечно, я знала Веню до самых кончиков своих ушей.

Львов — заклятый враг Нежинского

Тем же вечером Нежинский столкнулся со Львовым в коридоре отеля, словно встретил на узкой тропинке льва. Между мужчинами произошла стычка. Соседи слышали громкие голоса, ругань, но все так же быстро стихло, как и вспыхнуло. Обошлось без огнестрельного. Никто не пострадал.

Как выяснилось, днем ранее в отель «Гранд Нуар» заселился Иннокентий Львов, он выбрал комнату номер шесть, но следующим вечером уже пожалел об этом. Постоялец проснулся среди ночи от чьих-то стонов, слышно было, как за стеной хрипит и задыхается женщина. Львову показалось, что кто-то ее душит, отчего у самого перехватило дыхание, в волнении он встал, стал искать халат, чтобы вломиться в соседний номер и спасти жертву, но, пока искал халат, он все больше склонялся к тому, что это были стоны любви. Немного успокоившись и пожурив себя легкой немой ухмылкой, он снова лег в постель. На протяжении долгого времени ему не давали заснуть. Он лежал и смотрел в темноту потолка, в какой-то момент он хотел снова встать и заглянуть в эту богадельню с обновленным желанием прекратить это безобразие, но внутренняя гордыня не позволяла. Вместо этого он зажег свет и стянул с прикроватной тумбочки журнал, теперь он тупо лежал в кровати, пытаясь читать свежий номер «Красной конницы» под звуки мужчины и женщины. Топот этой конницы то приближался, то затихал. Гулкий стук копыт отдавался в висках. Львову категорически не нравилось, что его мозг стал живо представлять, кто на ком скачет в данную минуту. Он бросил журнал на пол, выключил свет и, накрыв голову подушкой, попытался уснуть.

Зоран разбирает дело № 25 на свидетелей и подозреваемых

Служащие на ресепшене в отеле «Гранд Нуар» замечали необычную активность вокруг номера пять, особенно по вечерам. В тот вечер в номер постоянно приходили какие-то гости. Накануне там была шумная вечеринка, на ресепшен стали звонить постояльцы с жалобами, что по этажам то и дело бегают голые люди. Обнаженную женщину встретили в лифте, другого голого мужчину в коридоре. Метрдотель смог описать только одну женщину, которая частенько появлялась в отеле и встречалась с разными мужчинами, и в ту ночь тоже, он осторожно намекнул, что, скорее всего, она была из девушек по вызову. Однако она довольно быстро ушла с мужчиной и с хорошим настроением, на которое намекали щедрые чаевые для привратника. Все эти гости, как выяснилось позже, записывались на ресепшене под чужими именами, и найти их было крайне сложно.

Зоран листал толстое дело, и в голове молодого детектива стоял вопрос: кто все эти люди? Какое отношение они имеют к поэту, если имеют его вообще? Если отсечь эту безумную вечеринку, то вся эта история с убийством поэта сама по себе была проста, однако ход ее расследования осложнял тот факт, что многие из участников пропали или эмигрировали и жили уже в других странах, жили абсолютно другой жизнью, и допросить их повторно на скорую руку не представлялось возможным. В городе Зорану удалось найти только Эллу и таксиста, который в тот вечер обслуживал отель. Ему казалось, что таксист может помнить какие-то детали. Таксиста звали Иван Бездорожный. В такси ему можно было работать только благодаря имени. Такой мог приехать в любое время, в любое место, даже дорога ему была не нужна.

Тем вечером таксист приехал к «Гранд Нуару» по вызову клиента. Он был очень удивлен, когда к нему в машину сел абсолютно голый мужчина и спокойно назвал адрес пути следования. Первое, что пришло таксисту на ум, что бедняга нарвался на мужа своей возлюбленной в самый разгар измены. С кем не бывает, в таком случае, можно сказать, что он еще легко отделался. Таксист по имени Иван Бездорожный не нашел ничего лучше, чем спросить:

— Что-то случилось?

— Еще нет, но, похоже, скоро случится.

По дороге он рассказал историю, которая косвенно намекала на то, что вечеринка была напрямую связана с тем роковым убийством.

Как любой таксист, Иван был окружен множеством историй, сейчас не было никакого желания слушать еще одну. Больше всего его пугало, что пассажир начнет просить у него рубашку или штаны. У мужчины была рана на лице, с которой он общался всю дорогу посредством своей руки. То и дело прикасался к ссадине пальцами, будто успокаивая девушку, до конца не веря, что это произошло. Скоро такси остановилось в Дегтярном переулке, у дома номер семь мужчину ждала женщина с плащом в руках. Она открыла дверь, сунула мужчине плащ, рассчиталась за такси, после этого парочка исчезла в тумане утра, будто ее и не было вовсе. Водитель постоял еще немного в недоумении, снова проверил деньги, полученные за рейс, деньги были на месте, усмехнулся, представив себя на месте этого бедолаги, как бы его, Ивана, встретила жена, явись он в ночи в таком виде. Нет, он, конечно, не стал бы беспокоить жену, ему бы элементарно не хватило мужества, он бы позвонил Люсечке. Только Люся могла бы понять, простить, обогреть… до тех пор, пока ты на ней не женился. Потом понимание переходит на новую ступень развития. Именно поэтому мужчины тянут с разводом, чтобы жениться вновь. В философии Ивана каждый мужчина — это автомобиль. В жизни каждого авто должна быть запаска. У запаски был муж, поэтому Бездорожному была по душе идея нового времени — «общие жены как народная собственность». Надо будет ей что-нибудь купить, тем более что эта мадам в фиолетовой шляпке так щедро платит. С этой сладкой мыслью он снова припарковался у «Гранд Нуара» в ожидании новых заданий и стал размышлять, что бы такого купить своей Люсечке.

Зоран пока не смог понять, нужен ему был этот нудист из «Гранд Нуара» или нет и какую роль играл он в этом спектакле. Единственное, что пока его связывало с «высокой поэзией», то, что голый мужчина тоже был левшой. Версия самоубийства поэта не была доказана, поскольку экспертиза показала, что в случае самоубийства, скорее всего, он стрелял бы правой рукой, но при этом было известно, что он левша. Значит, это была правая рука кого-то другого.

Лев в клетке

Наконец Львов не выдержал и позвонил на ресепшн, чтобы они утихомирили соседей.

Служащий на ресепшене так и не смог дозвониться до номера, в итоге ему пришлось самому пойти туда. Он обнаружил абсолютно пустой номер, трубка телефона была снята. Слуга положил трубку на телефон и покинул номер.

После этого последовал еще один звонок от недовольного Львова. Тогда метрдотель отправил туда коридорного, тот скоро вернулся, подойдя к комнате, обнаружил табличку «Не беспокоить». Дернул ручку двери, последняя была закрыта. За дверью он услышал шум и смех, тогда он постучал.

— Войдите! — рассмеялся кто-то за дверью. Коридорный снова схватился за ручку, словно это была рука спасения, но дверь молча ответила «нет». Тогда он постучал громче, тот же голос ему ответил:

— Поставьте шампанское на стол.

Затем раздался дружный смех.

Коридорный не знал, как ответить на хамство, ведь все инструкции указывали на то, что клиент всегда прав.

Тогда он просто крикнул:

— Можете вести себя тише? Вы беспокоите соседей. И положите трубку на телефон. — Через мгновение раздался голос, велящий ему войти. Портье попробовал открыть дверь, но обнаружил, что она всё еще заперта. Он снова постучал, на что голос сказал ему «включить свет». Портье стучал еще пару минут, так и не дождавшись, он достал ключ от этого номера и попробовал открыть. Ему мешал ключ, воткнутый с внутренней стороны. Наконец, он закричал так, словно это был крик о помощи;

— Повесьте трубку, скоты! — Но его услышал только Львов из соседнего номера. С чувством выполненного долга портье ушел по долгому коридору, подальше от этого безумия.

«Не отель, а какой-то содом», — думал про себя Львов, вздрагивая всякий раз от нового взрыва хохота или резкого крика за стенкой. Наконец, он собрал все свое мужество, надо признать, набралось не так чтобы много, но его хватило выйти из номера и дойти до соседней двери, за которой творилось черт знает что. На двери так же спокойно висела табличка «Не беспокоить», Львову очень хотелось повесить такую же на себя, чтобы она могла защитить его от хамства. «За что мне все это?» — задавался он вопросом, стоя перед дверью и не решаясь постучать. Львов был принципиален, но забывал о принципе бумеранга, то и дело набрасываясь в своих критических статейках на того или иного поэта, по заданию партии и товарищей. Он искренне верил, что творит пользу и борется с врагами революции, но чем больше он боролся, тем сильнее ощущал революцию внутри себя, которая выражалась животным беспокойством, в котором он жил в последнее время. Кругом ему мерещились враги, идущие за ним по пятам. Он был уверен, что в этой оргии замешан Нежинский и он ему хочет отомстить за последнюю статью в «Красной коннице».

Он снова вернулся в номер и позвонил по телефону с жалобой на соседей. Их вечеринка давно уже вышла за пределы его терпения. Метрдотель принес свои извинения, пообещав тотчас же исправить ситуацию.

В этот же момент в отель пришли Элла со своим мужем.

— Мы к Нежинскому.

Через час Львов понял, что никто ему не поможет, кроме него самого. Он снова оказался у двери злополучного соседнего номера. Он завел руку, чтобы постучать, и завис. Наконец он стер со лба выступивший пот, собрался и ударил костяшкой среднего пальца по двери. Его робкий стук никто не услышал, тогда он собрал пальцы в кулак и ударил своим маленьким кулачком, еще и еще.

— Кто там еще?

— Я, — ответил сам себе Львов. «Кто я на самом деле?»

— Что надо? — два вопроса, «кто я и что мне надо?», которые мучили Львова всю сознательную жизнь еще сильнее, чем классические — «Кто виноват?» и «Что делать?».

— Входите, милейший, — завопили за дверью. Он дернул ручку, дверь отрицательно покачала головой. В этот момент за ней раздался выстрел, потом еще один. Львов не выдержал и дал деру обратно к себе в номер. Он заперся и позвонил своему другу чекисту, чтобы тот срочно приехал в «Гранд Нуар» с оружием.

Через полчаса Львову позвонил метрдотель и сказал, что к нему два гостя. Иннокентий сказал, что ждет их, и попросил пропустить.

Зоран в «Бане»

Зоран сидел в библиотеке, листал старую газету и читал статью критика Львова, пытаясь выстроить хронологию происшествия.

* * *

Месяцем ранее событий в отеле «Гранд Нуар» в одном из журналов вышла разгромная статья, посвященная пьесе Нежинского «Баня». Львов набросился на нее, будто хищник на жертву. Сатирическая постановка на революцию, которая рисовала в ярких картинках Нежинского все прелести и недостатки общества. Причем общество было раздето догола и намылено так талантливо, что трудно было себя не узнать.

Больше всего Львова возмутило то, что какой бы революционной пьеса ни была, посвящена она возлюбленной Нежинского — Элле.

Сюжет пьесы был до гениального прост: Элла и Веня идут в баню, но вдруг вспоминают, что у них нет веника. Имя Веня решено было не менять, потому что Веня олицетворял тот самый веник, который заготовил народ. Веником надо было выбить из людей все старые привычки и вымести их тем же веником вон. Где же взять веник? Пришлось идти в народ. Видя, в каких ужасных условиях живет народ, они желают отмыть его и привести в божеский вид и зовут с собой в баню всякого встречного.

«Как он только мог сравнить революцию с этой женщиной легкого поведения, с низкими желаниями, которая готова дать каждому встречному по первому желанию» — выделил строчку в газете Зоран.

Пьеса прошла с большим успехом, но после разгромной статьи Львова тут же была закрыта, нельзя было критиковать революцию ни в каком виде. С некоторых пор по заданию партии он брал на карандаш любого за вольности в искусстве.

Львов открыто ненавидел Нежинского, и, как оказалось, было за что. Элла — его однокурсница, в которую он был влюблен еще в институте. Уже тогда говорили о ее страсти, сплетничали, что она дает всем, но ему так и не дала. Вот где была зарыта обида Львова. И всякий раз, когда она вырывалась наружу, превращалась в злую, лающую шавку. Кроме того что Нежинский был автором и художником пьесы, он также сыграл одну из главных ролей, тем самым обнажил все гештальты Львова, которого в свое время не взяли ни в театральное училище, ни в художественное. Вердикт приемной комиссии был единогласен: бездарность.

«Надо будет на неделе сходить в баню», — вдруг понял, к чему вся эта постановка, Зоран.

— У Львова было достаточно оснований убить Нежинского, кроме того, что кишка тонка, — рассуждал вслух Зоран.

— Что вы сказали? — спросила его официантка, забирая пустую креманку.

— Нежинский. Знаете такого поэта?

— Конечно, он мой кумир.

— Не может быть.

— Очень даже может.

— Вы с ним были знакомы?

— Можно и так сказать. Я его знала, а он меня нет.

— Может, тогда нам стоит познакомиться, во избежание таких же поворотов.

— Может, только мне уже пора, надо работать.

— Подождите еще минутку. А что вы делаете сегодня вечером?

— Это приглашение на свидание?

— Да, выпьем кофе.

— Нет, времени нет, давайте сразу шампанское.

— А-ха, вы из тех, кто торопится жить?

— Да, жизнь коротка, а юбки короче, как сказал однажды поэт.

— Вы знаете, что он был найден мертвым в соседнем отеле? — все еще думал о своем проваленном деле Мудрич. — Я про Нежинского.

— Конечно, кто не знает.

— Я не знаю, расскажете?

— Сейчас, только губы помадой намажу, — холодно усмехнулась она. — А вам зачем?

Эта Настя как две капли была похожа на Настю из прошлого сна, но не так мила. Обиделась. Вот что делает с девушками отказ. Если девушка просит, значит, надо ей дать.

— Я тоже его поклонник в некотором смысле.

— В каком смысле?

— Я его названый брат, — вдруг вырвалось у Зорана. Ему необходимо было придать скорость событиям. И они не заставили себя долго ждать.

— Серьезно? — загорелись глаза у девушки. — А я была горничной в ту злополучную ночь, я убиралась в «Гранд Нуаре», — не удержалась девушка, ей вдруг захотелось как-то породниться с братьями. Она влюбленно посмотрела на Зорана.

— Не может быть.

— Может, — улыбнулась она. — Вы мне очень понравились, помните, как в одном из стихов Нежинского:

Я, выросший на миндале и инжире, среди фруктовых национальностей прочих, вымажу вас во взгляде жирном, в душных объятиях Сочи. Море забудете, оно везде солено до банального. Я тот вулкан, который вы будите, разбивая зрачков хрустальное. Успокойте меня, вам по силам. Высушим червоточину шампанским. Милым, готов быть милым, только дайте напиться знакомства шансом.

Зоран не мог поверить в такую удачу, но еще меньше, что так быстро влюбит в себя эту девушку.

— Да вы его фанатка.

— Еще какая!

— Я тоже. Ну так придете?

— Я же уже сказала. С удовольствием.

— С удовольствием это другое дело… другое дело, скорее бы уже дали другое дело, — опять ухмыльнулся про себя Зоран. Он подставил свое красивое лицо под большие глаза официантки. «Я ведь даже не знаю, как ее зовут».

— Вы ведь даже не знаете, как меня зовут!

— Знаю, — вдруг вспомнил Зоран, что девушку зовут Настя, но не мог понять, откуда он это знает. Он просто отшутился: — Я всегда верил в ментальную связь.

— Так вы мент?

— Нет, что вы, я сыщик. Это разные вещи.

— Ну да, такой красавчик, как же я сразу не догадалась.

— Я тоже так подумал, едва вас увидел. Как такие красавицы могут быть официантками?

— Значит, копаетесь в чужих вещичках? — не обратила она внимания на комплимент.

— Копаемся, а что делать, где-то должна быть правда. Без этого не закрыть дела, особенно если кажется, что мы уже встречались.

— Это вопрос?

— Он риторический. Можно не отвечать.

— Настя, — протянула руку девушка.

— Зоран, — поцеловал ее изящно детектив.

— Что вы делаете? Я ею тут столы протираю, а вы целовать.

— Она у вас такая изящная. Ей бы на рояле Шопена играть, а не крошки убирать.

— Шопен — мой любимый композитор. Откуда вы знаете?

— Ментальная связь.

В этот момент Зоран почувстовал что-то приятное и теплое на душе, вроде удачи, которая незаметно прижалась к нему. Конечно, он не собирался ни на какое свидание, хотя девушка ему действительно понравилась, просто хотелось как-то освободить душу, принять душ, если выразиться словами Нежинского. «Черт, я уже думать начал как Нежинский». Можно было, конечно, принять душ с Марго, но меньше всего ему хотелось служебных романов, слишком много улик. «Нет, не в душ, надо срочно сходить в баню, жаль, что пьесу уже сняли с постановки».

Элла и Веня

— Веня, сегодня нам надо еще зайти к Феклистову, он просил, ему необходимо доделать твою скульптуру.

— Как ты себе это представляешь? Я весь на иголках, как я смогу замереть и смотреть в одну точку, когда меня так колотит?

— Ты будешь смотреть на меня.

— Два часа подряд.

— Ты не хочешь на меня смотреть?

— Два часа? За два часа можно и разлюбить, — пошутил поэт. — Ну, хорошо, только ради тебя.

— Ему осталось совсем немного, и твоя голова будет готова. Это же все для истории.

— Не нравится мне вся эта история. Мне надоело замирать, я прямо чувствую, как сам превращаюсь в гипс, в памятник.

— Вот и хорошо, тренируйся, пригодится на будущее.

— На что ты намекаешь, Элла?

— На памятники, тебе придется стоять по всей стране, на каждой площади твоего имени.

— Боже упаси, я столько не выстою.

— Я сидя тебя не представляю. Остальные памятники могут и присесть, а ты должен стоять, как глыба. Да и вредно это — все время сидеть на холодном, — рассмеялась собственной шутке Элла. — Придется потом идти к врачу.

— Я даже знаю, что он скажет.

— Что?

— Врач скажет: у вас недостаток железа в крови. И пропишет мне пулю.

Как Львов забанил Нежинского

У Львова была жена, дети, связи в органах и камни в почках. Полный набор инструментов, чтобы жизнь не была ни раем, ни адом, зависнув где-то посередине. Посредник — было написано на его круглом лице. Посредник должен быть шустрым, это отразилось на его походке, суетливой и резкой, он ходил так быстро, что его трость еле поспевала за ним.

Львов был небольшого роста, особенно рядом с Нежинским выглядел как Давид и Голиаф, как лилипут рядом с Гулливером. Поэтому на пощечину Нежинского не смог ответить достойно, дотянувшись лишь до плеча поэта, от этого удара поэт даже не вздрогнул. Львову стало вдруг очень обидно, на глазах всей культурной среды Петербурга ему захотелось плакать. Но это стало бы последней каплей той чаши нелюбви ко всему творческому, что он испытывал. Вместо этого он ткнул Нежинского тростью в живот. Это было довольно болезненно, но поэт выдержал удар и выдавил из себя кривую улыбку. Отвечать не стал, перчатки забыл в номере, поэтому просто откинул ногой трость, дабы не нажить потом проблем. Этот гад обладал большими культурными связями.

Поэты и художники, мягко говоря, Львова недолюбливали, а после такого и вовсе стали презирать. И они погнали его отсюда, словно бездомную собаку веником: «Вон!», «Вонь! Какая вонь». «Пошел вон». «Львам здесь не зоо».

Кеша, переполненный злобой, досадой и обидой, вынужден был удалиться. Несмотря на свою фамилию, ему было далеко до царя зверей, он был злопамятен. И месть его не заставила долго ждать. Именно пьеса «Баня» попала под каток критики, где главным банщиком стал Львов. Он устроил Нежинскому такую баню, что впору было завязывать со стихами и уходить в прозу жизни.

Нежинский и Элла нежно

Отель был пятизвездочный, но пах на четыре: ковролином, паркетом и декорациями. На столе ваза со свежей розой. Она грациозно смотрела на парочку, которая ворвалась в эту казенную пустоту. Светло-зеленые обои, большая люстра с подсвечниками, стол, кресло, шкаф и огромная кровать, застеленная покрывалом цвета бордо.

— Я только туфли сниму, — сказал Нежинский нежно.

— Хорошо, товарищ Стул, — согласилась Элла.

— Ждите меня, госпожа Койка.

Между Нежинским и Эллой сквозила такая игра, они называли друг друга теми вещами, которые только приходили им в голову, что отражало их настроение, их недовольства и их любовь. Вообще, у них было много игр, все их общение было одной большой игрой, которую мало кто понимал, разве что Яков, и то, когда выпьет.

Поэт так долго садился на стул, что тот в ожидании скрипнул раньше времени. Веня снял ботинки, вытянул ноги и посмотрел на Эллу.

Элла уже сняла шляпку и уже бросила ее на кровать, застолбив место под солнцем, то есть под люстрой. Потом она скинула быстро шубку и платье и нырнула в постель.

— Ты долго еще?

— Не знаю. У меня в сердце газированный автомат.

— Стреляй, Веня, стреляй, туши мой огонь.

Веня быстро скинул с себя все и оказался рядом с Эллой.

— Я бы не отказалась от шампанского.

Неожиданно в номер постучали.

— Какой сервис. Они быстрее тебя читают мои мысли.

— Да, хороший отель. Был, пока сюда не заехал Львов.

— Ты что-то заказывал?

— Нет.

— Кто бы это мог быть? Надеюсь, не Львов со своими бультерьерами. Я очень переживаю за тебя, Веня.

— Не боись, Эллочка, дверь открыта для всяких страхов, — приобнял он свою любовь и крикнул двери прямо из спальни: — Кто там? Войдите!

— Свежие полотенца, как вы заказывали, — услышали они голос из-за двери.

— Ах, да, спасибо! А шампанского у вас нет?

— Нет. Позвоните в бар, вам принесут.

— И на том спасибо.

Слышно было, как дверь открылась и на пороге возникла горничная.

— Хорошо, — чуть замешкалась горничная. — Вениамин Александрович, можно у вас попросить автограф? — раздалось за стеной.

— Сейчас не совсем удобно, давайте как-нибудь потом, — лежал он голый в обнимку с Эллой в постели.

— Хорошо, спасибо, — хлопнула за горничной дверь.

— Правда, хорошенькая?

— Это ты по голосу определила?

— По манерам, — злилась Элла.

— Да, редкое чувство такта.

— Мне кажется, она и французский знает.

— Чувствую, как теряю полет.

— В смысле?

— Раньше ты мне все актрис сватала, теперь перешла на горничных.

— Это чистая корысть. Что-то уж больно часто она здесь меняет белье.

— Я уж подумал, что она тоже твоих рук дело.

— Жаль, что я не настолько прозорлива. Она, по крайней мере, скромна. Просто у актрис столько капризов, я прямо чувствую, как часть моих подарков утекает на другие пальцы, шеи и запястья.

— Брось. Ты же сама говоришь, что я делаю для тебя слишком много.

— Мне много не надо, мне нужно всё.

— Меня пугает твоя скромность, — улыбнулся Веня.

— Так напугала, что ты умчался аж за океан, — рассмеялась Элла. В ее глазах вспыхнул огонек ревности, будто она хотела от него прикурить вредную привычку, которую никак не могла бросить. Ревность сделала ее глаза еще прекраснее. — Ты мне так и не рассказал про Америку.

Веня понимал, что под Америкой подразумевалась девушка, с которой его познакомили в Нью-Йорке.

— Неужели и здесь ты?

— А как же ты хотел. Я всегда буду рядом, Веня, пусть даже в образе других женщин, знай, что это я. Когда я поняла, что не смогу тебя отговорить от поездки, я решила найти тебе достойную компанию.

— Пару.

— Ты как хочешь это называй. Тебе не понравилось?

— Америка как Америка, мне понравился Бруклинский мост, все время хотелось спрыгнуть. Идешь по нему — и прямо тянет в пучину.

— Красивая метафора. Влип, как мальчишка, чем же тебя так пленила новая пассия?

— Она смотрела на меня как на Бога.

— Что же ты? Так и не решился?

— Девушка отговорила.

— Вот, теперь ты понимаешь, для чего я тебе ее сосватала. Она была твоим ангелом-хранителем во время путешествия.

— Пожалуй. Это было похоже на любовь.

— А вот этого в сценарии не было. Что же тебя остановило от падения? Твоя дочь?

— И это ты знаешь?

— Я же тебе говорю, что все твои женщины на стороне — это я. Я тебе не могу родить, поэтому родила она, не помню, как ее зовут.

— Джессика.

— Она, может, не такая хорошенькая, но зато умненькая. Тебе без английского было бы там трудно.

— Да, она даже взялась стихи мои переводить.

— Говорят, вы там были неразлучны.

— Слухи.

— Да, женщины любят ушами.

— Перестань. Обычные сережки, бриллианты маленькие.

— Алмазная пыль, — усмехнулась Элла и закурила.

— Именно. Так что не переживай.

— Теперь точно не переживу.

— Я не знал, что ты такая жадная.

— А что я, по-твоему, не женщина?

— Нет, ты муза. А муза не может быть ревнивой.

— Поэтому вы и не расставались.

— Расстались, как видишь. Или это снова ты?

Элла промолчала, дав понять, что она уже ответила на этот вопрос раньше. Она остановилась. Представила Джессику, которая лежит в кровати и говорит ей: «Да, я тоже люблю покурить после секса. Шутка, не курила я никогда, да и секса не было давно». Эта реплика согрела Эллу, она прижалась к Вене, доказав себе, что ближе рифмы, чем она, у поэта нет.

Было похоже на то, что разговор их шел, шел и вдруг остановился. Пока Нежинский не толкнул эту невидимую дверь, перед которой они встали.

— Как тебе мои хоромы?

— А здесь уютненько, — стряхнула пепел прямо на ковер под кроватью Элла, осматривая незнакомое жилище Вени.

— Да, вполне, и готовят неплохо, — потянулся и достал пепельницу поэт.

— Ты ешь прямо в номере или в ресторане?

— Я заказываю прямо в постель. Наконец-то мы сможем побыть вдвоем. Мне надоело жить в условиях матриархата, я так больше не могу. Я хочу жить свободно и встречаться с тобой без свидетелей.

— Если ты о Яшке, то свидетель он никакой.

— Ты всегда его защищаешь.

— А ты при каждом удобном случае его оскорбляешь.

— Я?

— Да, ты.

— Если ты про тот вечер, это действительно было неудобно. Я в одним трусах, ты тоже, он пришел и лыбится.

— Нет, я о другом. Ему очень не нравится, что ты, здороваясь, всегда протягиваешь два пальца, можно подумать тебя от него тошнит.

— Так и есть. Тошнит. Во мне бурлит ревность. Стоит мне только представить, как он хозяйничает в тебе.

— Просто он мой муж. И не забывай, что именно он помог тебе с первыми публикациями, — выпустила она в Веню клуб дыма.

— Не забуду. Вы нашли себе прекрасного спонсора.

— Тем более тебе не о чем беспокоиться, Венечка. Муж, у которого нет денег, — это просто подружка. А подружки не должны тебя волновать, потому что люблю я только тебя, а с ним всего-навсего люблю заниматься любовью. Ты же с Джессикой тоже не в шахматы играл.

— Нет, я так больше не могу, я умываю руки.

— Венечка, ты уходишь от нас? — затушила сигарету в пепельнице Элла.

— Я уже ушел, а сейчас мне просто надо помыть руки. Всякий раз, когда ты напоминаешь мне о своем муже, мне хочется помыть руки.

Веня надел брюки, зашел в уборную, достал из кармана собственное мыло и начал нетерпеливо намыливать руки, будто соскучился по этому куску мыла и хотел с ним поговорить по душам.

— О, знакомый запах. Ты опять со своим мылом?

— Эта привычка оказалась такой же вредной, как и ты, и ее тоже не бросить, — ответил он под шум воды из-под крана.

— Да. Божественный запах. Будь у меня такое мыло, я бы тоже мылась постоянно.

— Марсельское. Я тебе подарю.

— Не надо, я чиста перед тобой. Знаешь, как это называется? — крикнула ему Элла.

Уверенная в себе, она не была так хороша, как ей казалось, но ее способность вовлечь, то есть заставить поверить окружающих, в свою правоту, именно это качество создавало впечатление ее неотразимости.

— Что именно?

— Твое чистоплюйство.

— Как?

— Гермофобия, — посмотрела на Нежинского, когда он вернулся из туалета, полусладким игривым взглядом Элла.

— Хорошо, хоть не графомания, — взглянул довольно на свои чистые руки Вениамин. — Что же ты мне раньше не сказала.

— Теперь я понимаю, почему ты двумя пальцами здороваешься.

— Я вообще не люблю здороваться за руки. За руки надо держаться, а не здороваться. Для меня руки — это поддержка, это инструмент, это связь. Давать их кому попало не хотелось бы.

— Коварный, — понимая, что Веня был настроен решительно, включила все свое кокетство Элла.

— Кто-то уже привык к моей манере, а Шола вообще так обиделся, что показал мне в ответ только один палец. Пришлось провести с ним разъяснительную работу.

— Не называй его Шолой, ему это не нравится, я тебя умоляю, — сделала гримасу Элла.

— Какой нежный у тебя муж. Не хочет он взять мою фамилию?

— Так что? Неужели подрались?

— Ну что за варварские методы.

— Ты даже подраться за меня не можешь.

— Нет, это не то, что ты подумала. Палец был указательный. И тогда я рассказал ему свою историю про то, как мой отец умер от случайного укола иглы. Просто заражение, и все, нет человека. Мне было десять, меня это так шокировало, что с тех пор я помешан на чистых руках.

— Какое варварство судьбы. Я помню эту печаль, — отмахнулась от Вениных воспоминаний Элла. Она слышала эту историю много раз. Ей было до лампочки, ее больше интересовало настоящее, чем прошлое. Она всегда жила сегодня. А Веня все время заглядывал в кладовку под названием «вчера», пытаясь отыскать там что-то нужное, важное. Он любил строить планы на прошлое. Не находя поддержку в настоящем, он держался за него. — О чем ты все время думаешь?

— Мои мысли — это поезда, которые постоянно везут тебя.

— Красиво, но неочевидно.

— Не веришь?

— Так ты действительно назвал последний сборник стихов «Варварство»? — сделала свой ход Элла. Теперь их общение было похоже на шахматы, где постоянно шел размен фигурами речи.

— Да, а что?

— Ничего, — добавила немного обиды в свой голос Элла. — Неужели у тебя с ней все так серьезно?

— С кем? С Варварой? Нет, не все.

— Она здесь уже была, — начала перебирать глазами предметы в комнате Элла в поисках улик. — Я прямо чувствую ее сладкий запах.

— Откуда ты знаешь ее запах?

— Эти малолетки все как одна пахнут Rue de la Paix — от Guerlain. Я тоже душилась ими в семнадцать. Слишком цветочно.

— Надо же. «Улица Мира». Я и не знал. Схожу на нашу улицу Мира, сравню.

— Только не надо делать из нее уличную девку. Тебе не кажется, простовато для такого нежного букета?

— Ты пытаешься сделать ей комплимент?

— Да. Я знаю, что ты обожаешь срывать цветы.

— По крайней мере, у нее нет мужа, с которым надо жить и которого надо обеспечивать. Можно подумать, что я беру тебя у твоего в аренду.

— В аренду, насмешил. Я всегда любила твое чувство юмора, но это перебор.

— Лучше бы позаботилась о моих чувствах к тебе.

— А я что делаю, Венечка, разве я этого не делаю, — вдруг слетела Элла с дивана и повисла на шее поэта. Она заглянула в его глаза. — Зачем тебе на ней жениться? Она же не разрешает тебе курить в постели.

— Откуда ты знаешь? — с удивлением посмотрел в томные глаза Эллы Веня. «Ведьма», — подумал он про себя.

— Я знаю женщин. Знаешь, почему ты до сих пор со мной? Только я умею тебя вдохновлять. А эти красавицы слишком корыстны, им щедрости не хватает. Они не знают: чтобы подготовить мужчину к великим делам, надо его постоянно хвалить и не трогать его вредные привычки. Все остальное дело вкуса. Вместо того чтобы покупать себе новое белье, они продолжают выполаскивать грязное. Дуры.

— Вдруг мы будем счастливы?

— За каждой счастливой парой всегда стоит бывшая с биноклем.

— Хорошо хоть не с пистолетом.

— Как знать. Малолетние дуры, они еще не знают, что значит жить с поэтом.

— А я, значит, дурак, по-твоему? — стянул он руки Эллы со своих плеч.

— Ну если женишься, то да!

— Ладно, сегодня читаю в ДК Энтузиастов. Придешь?

— Само собой. А во сколько?

— В 20.00 начало.

— Конечно, я приду, Венечка, мой ласковый щенок, как я могу не прийти, — врубила на полную покорность Элла. Она очень хотела, чтобы он ее сейчас украл своими крепкими объятиями. Так и случилось. Веня обнял Эллу сзади и начал целовать шею. Элла закрыла глаза. Она не жалела денег на новое нижнее белье. Ее влажное желание заразило и Веню, платье упало с плеч Эллы, пушка пробила полдень насквозь, словно репетиция рокового выстрела, и два тела срослись, как кожа с раной.

* * *

— Кстати, как прошел вечер вчера?

— Да никак.

— Извини, я не смогла прийти.

— А я, дурак, искал тебя в толпе.

— Не скули, мой щеночек. Ну, я никак не могла. А Варвара пришла?

— Нет.

— Что так?

— Я всегда говорил, что у женщин интуиция лучше развита. Представляешь, вчера читал в этом Богом забытом ДК, и вдруг загудело все, зашаталось, — курил Веня прямо в постели, все еще обнимая Эллу. Он пускал белые кольца дыма, а Элла ловила их на свой палец, словно обручальное кольцо. Всякий раз, когда ей это удавалось, она тихо произносила: «Согласна».

— А что читал?

— «Я не люблю дома». Ну, знаешь, вот это.

Утро и вечер — серость,

но согревает тепло,

та, что имела смелость

лето любить одно.

Губ розовый куст,

небритой щеки горизонт,

вряд ли когда вернусь

в объятий уютный дом.

Вряд ли еще смогу

встретить чище слова

иду… Под ногами рагу

зимней простуды, слюна

смешана с серым дождем,

с тем, что рыдал вчера.

Я не вернусь в твой дом.

Я не люблю дома.

— А, ну тогда понятно, дом обиделся. Говорила я тебе, нечего по всяким ночлежкам читать свои стихи. Они способны вызывать землетрясение. Обожаю твой голос. Он как будто из недр. А-а, вспоминаю, как ты читал мне поэму прямо туда, хотел всю прочесть, это было так смешно и весело.

— Все было гораздо прозаичнее.

— И что это было?

— Дом разбирали по соседству, а впечатление такое, что земля уходит из-под ног.

— Зачем?

— На дрова, говорят, таков приказ.

— На дрова?

— Да, говорят, администрация замерзает, топить нечем.

— Этих ничем не потопить, потому что дерьмо не тонет, — улыбнулась Элла. Нежинский тоже рассмеялся этой игре слов. — Сейчас всем не хватает тепла, а особенно тем, кто забрался на самый верх. Звезды не греют. Ну и что, дочитал свою поэму?

— Еле ноги унесли. Только мы выбежали из дома, как тот рухнул.

— ДК держался на одном энтузиазме, — снова засмеялась Элла и тоже затянулась предложенной сигаретой. Веня был счастлив и добр.

— Знаешь, что я подумал? Что счастье физически невозможно при коммунизме.

— Ты только на сцене так не кричи. Тебя только за это могли бы уже расстрелять.

— Они все хотят сделать за меня.

— Ты о чем?

— Мечты сбываются, но боюсь, я их опережу.

— Чур тебя, чур, — рассмеялась над шуткой Элла. — Ну давай, доказывай.

— Вот ты знаешь, что такое счастье? Оказывается, это когда тебя не беспокоит будущее. А при коммунизме ты постоянно вынужден о нем думать, особенно, когда его строишь.

— Не все же так любят прошлое, как ты. Все строят будущее, правда, у всех разные стройматериалы.

— Думаешь, поэтому дом рухнул? — усмехнулся Веня.

— Да, счастье разобрали на дрова.

— Ну, просто они посчитали, что счастье в тепле. Чужое счастье не свое, можно и сжечь.

— А ты что думаешь о счастье? Вот Серый сказал, что счастье — это когда нигде не болит и во всем прет. Правда, гениально?

— Не уверен. Он тебе хоть одно стихотворение написал? Хотя что он может тебе написать? У него даже стих серый.

— Я бы сказала — теневой.

— Теневая поэзия? Это что-то новенькое.

— Зря ты на него так! Всегда безошибочно вычисляю таланты и всегда помогаю им. Он же пишет между строк. Не просто черным по белому. Вот послушай.

Бесконечно одинока,

словно ранняя заря,

сверху падали жестоко,

больно сыпались слова.

Бледнолица, беззащитна,

но от этого изящней,

ты, далекая от флирта,

полюбила, не иначе.

Бесконечно одинока,

и заря тебе не пара,

незнакомая с пороком,

отвратительным и старым.

— Выучила наизусть? Вот это любовь. Ты даже моего стиха ни одного наизусть не знаешь.

— А зачем? Когда я знаю наизусть всего тебя.

— Определенно у тебя к нему чувства, категорически.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. Просто у него стихи короткие, как раз для моей короткой памяти. Понимаешь?

— Преувеличь, ты же мастер, — показал руками Веня. — Я по поводу таланта, — вдруг завелся он. — И знаешь, почему Серый? Просто и Черный, и Белый уже заняты. Знаешь его настоящее имя? Беккерштейн.

— Он вынужден маскировать слова, иначе ему не жить. Не у всех же такая крыша, как у тебя.

— А какая у меня крыша?

— Яша.

— Я молюсь об одном: скорее бы она съехала. Вот бы мы зажили. Я понимаю, что этому не бывать.

— Ты же понимаешь, что сегодня без крыши нельзя. Серый целый год провел в Бутырке за свои стихи.

— За стихи про осень?

— Нет, конечно. За природу в тюрьмы не сажают.

— Нечего серить где попало, — зло рассмеялся Веня.

— Не люблю тебя злого. Ну что ты как маленький? Ты же такой большой. Глыба.

— Эко как его Бутырка переобула. Сразу стал про осень строчить! — не унимался Нежинский.

— Перестань, у тебя же тоже есть лирика.

— Лирика лирике рознь. Ты же знаешь, я не люблю природу ни в каком виде.

— А меня, разве я не природа?

— Ты нет, ты химия и чуть-чуть зоология, я про животную страсть. И нет такой клетки, способной ее удержать. Только пленник здесь я.

— Думаешь, по мне тоже тюрьма плачет?

— Тюрьма — это не плен, это путь к освобождению. Говорю это как узник с опытом работы. Я тоже там сидел, если ты не помнишь. Ты знаешь, я вышел оттуда действительно свободным, даже тетрадку со стихами у меня отобрали на выходе.

— Жаль, я бы почитала.

— Читай Серого.

— Да не обижайся ты. Я же всех люблю, но живу с тобой, если ты не заметил.

— Жизнь втроем — вот где настоящий плен.

— Ты все еще обижаешься за тот случай. Ну закрыли, ну подумаешь, искусству во благо, вон ты какую пьесу за это время выстрадал.

— Ты про «Баню»?

— Да.

— Да кому она нужна, эта пьеса. Я из-за нее еще и пострадал. Я давно уже чувствую себя в плену своих.

— Настоящий поэт всегда чужой среди своих. У тебя всегда будет много врагов. Поэту без врагов нельзя. Без врагов не бывает стоящих стихов, если хочешь знать, ну если только про природу. Можно называть этих людей как угодно, все они тебе завидуют. Одна вчерашняя статья в «Жизнь искусства» чего стоит.

— Убил бы гада.

— Ты про Львова? Смешно, неужели ты обращаешь внимание на эту мышь?

— Вот уж кто действительно серый. Но она ведь пищит.

— Мыши любят вкусные книги.

Элла поцеловала Веню.

— А где твоя рука?

— Под одеялом.

— Ищет своих? — рассмеялась Элла.

— Откуда ты все знаешь?

Когда он был неуверен в себе, у него была привычка держаться за свой атрибут, он искал там поддержки невербально, проверяя стоит он еще на шухере или нет, можно ли ему доверять. Если его там не было, он пытался его разбудить, лежащего, пьяного от любви. Ему нужна была эта опора, особенно, когда он не чувствовал почвы под ногами.

— Я же муза. Она достала его руку из-под одеяла и положила себе на шею.

— Я думал, рабство у нас отменили в XIX веке… Нет, оказывается, нет.

Варвара — любовница Нежинского

— Я думал рабство отменили в 19 веке…

Нет, оказывается нет.

Я до сих пор твой раб.

Ты дама —

Я валет.

Ты сцена —

Я балет.

Я драма —

Ты билет.

Я страдаю

Ты где? Ты продана, тебя сегодня рядом нет,

— вздохнула Варвара. — Это же ты про нее писал? Чувствую себя твоей рабой, а ты раб своей Эллочки.

— Хватит иронизировать, Варвара. Признаю, я был рабом, но теперь с этим покончено. Лучше послушай это:

Жестикулируя,

всё в этом космосе крутится вокруг вас,

принимая очертания быта.

На поле любовных ран и язв

дирижером намашу сюиту,

посвященную красоте пережитков.

Часть от прошлого всегда с нами,

без нее проза жидкая,

даже если стихами.

Не вдумываясь, жалоба это или слоган,

обращенный задницей или лицом.

Я хочу мораль вашу потрогать,

на аморальное оперевшись локтем.

Я хочу ощутить вашу прелесть,

не посягая на личное без надругательства,

по словам в душу залезть,

напечататься в вашем издательстве,

забыв, как относитесь к репортерам,

искателям связей временных,

в агонии познакомиться буду кричать хором:

сегодня вы офигенны.

— Мне кажется, что рабскую сущность не так легко вытравить.

— Это тебе, дура!

— Не верю.

— Зря. Впрочем, ты всегда была недоверчива. Вытравить, какое правильное вещество. Яд, какое короткое емкое слово, а главное эффективное. Никогда не думал об этом, — погрузился на минуту в свои мысли Нежинский.

— Ты им меня уже травишь, если ты не заметил. Всякий раз я чувствую себя у них неудобно. Раньше мне там было весело. Зачем ты меня так упорно зовешь в этот содом? Твои отношения с Красновыми для меня настолько токсичны, они отравляют наши поцелуи.

— Успокойся, теперь буду звать только сюда.

— Ага, в отель?

— Да, чувствуй себя как дома.

— В отеле?

— А что такого?

— Но отель — это не дом.

— Что ты предлагаешь?

— Выгони их из своей квартиры. Мне нужен дом.

Она посмотрела на Веню своими бездонными глазами, словно дама с картин Модильяни:

— Неужели ты этого не замечаешь, Нежинский, — вдруг назвала она его по фамилии, чего раньше никогда не делала.

— Все с ума посходили. Что вы все заладили: дом, квартира, деньги, а как же я? Как же человек? Ты же не за дом выходишь, за меня. Или без квартиры я тебе не нужен? Откуда столько корысти, детка?

— А как же ты хотел? Я не собираюсь жить всю жизнь в отеле.

Раздался звонок, Веня не ответил ей, но ответил в трубку:

— Да? Вдвоем? Жду. Они сейчас придут, — глупо улыбнулся он Варваре.

— Только этого не хватало, — начала она искать на полу одежду и быстро одеваться. — С тобой не расслабишься.

Яков и Элла. Сладкие духи

— Элла, — подошел Яков сзади к жене и прижал ее к себе. — Откуда у тебя эти сладкие детские духи?

— От Вени.

— Ты же раньше не любила такие.

— Я и сейчас не люблю, просто Веня обнимает девку, которая любит такие.

— Будто оказался в цветочной лавке.

— Вот-вот, закрой в нее дверь, пусть Веня работает.

— Снова будет плакать, царапаться и рыдать.

— А что бы ты сделал на его месте?

— Я бы на его месте сломал эту чертову дверь.

— Он только со стороны большой, я же знаю его изнутри, там настоящий кутенок, который тычется носом, ищет ласки.

— Да. Обидится.

— Пусть, — скинула с себя платье Элла. — Знаешь, иногда же щенков запирают в комнате, чтобы они не мешались под ногами.

— Он может сбежать от нас, и нам некого будет гладить, — скинул штаны Яков.

— Я вижу, ты прикипел к нему больше, чем я.

— Во мне всегда прорастает чувство жалости, когда я вижу брошенных щенков.

— Дашь рассаду? У меня никогда не было этого чувства. Мне кажется, оно самое жалкое и есть.

— Дам.

— У тебя больше ничего нет для меня?

— Есть. Есть и другие чувства. В одном я согласен с Нежинским, как же ты прекрасна, — начал ласкать грудь жены Яков.

— Да, я читала, у Вени все обо мне. И лучше всего получается, когда он горит и страдает, — разгорелось тело Эллы.

— Опять про революцию что-нибудь выдаст, — обнял Эллу Яков. Элла повиновалась, положив руки на подоконник. За окном бушевала весна, кругом текло: снег таял, ручьи рвались к морю, птицы кричали, выбирая, с кем вить гнездо.

— Даже когда он пишет про революцию, он пишет про меня, — захлебывалась от наводнения чувств Элла.

— Ты просто вождь сексуальной революции.

— Вошь, — рассмеялась, приближаясь к оргазму, Элла. Она то и дело завывала, как волчица в темную ночь, чтобы скорее с этим покончить. Вошь сексуальной революции, как тебе? Звучит?

— Как же ты себя любишь, Элла.

— Кстати, ты не ревнуешь?

— Я научился получать от этой ревности удовольствие.

* * *

— Я всегда говорила, что стихи рождаются в муках. Только не обижайся на нас с Яшей! — вошла в кухню запыхавшаяся Элла, поправляя сбившуюся прическу. Там за столом сидел Веня и что-то строчил. Он встал, будто хотел сказать что-то во весь голос, но промолчал, только сунул руку в карман брюк, словно хотел поймать ухнувшее вниз сердце. Поймал и молвил:

— Поздравляю. Вы уже научились контролировать мои страдания!

— Вот как ты это называешь? Что на этот раз настрадал наш Нострадамус? — пыталась быть игривой Элла.

Нежинский протянул ей несколько листков бумаги.

Разглядывал себя в зеркало, как утварь.

Я — кактус, с иголками вовнутрь.

Не находил ни места, ни покоя

под солнцем, что приветствовало стоя.

Хотелось выйти — озоном застрелиться,

закинув голову на неба белоснежный бицепс,

где зелеными глазами зыркала весна,

генетически распоясанная,

провокаторша маленьких душ,

больших желаний и чести крошечной,

разливала солнечный пунш

по извилинам, по окошечкам.

— Неплохо. Только давай без стрельбы. Я так не люблю оружие.

Зоран и Элла

«Если бы меня спросили, в чем она пришла?

Я бы ответил — в одиночестве. Это платье, которое уже не снять, сколько бы любовники ни пытались. У нее под ногами не земля, а кровать. Пусть скрипит себе, в этом есть что-то прощальное, никому не было до этого дела», — черт, уже стихами думать начал. Вот так свяжешься с поэтами — и пиши пропало, только успевай записывать.

Любовники у нее не кончались, именно они и тащили в ее дом это самое одиночество, каждый сколько мог. Она наверняка об этом знала. Она научилась получать от него удовольствие. Зоран был уверен, у нее до сих пор были поклонники. Ее глаза флиртовали профессионально. Он смотрел на Эллу, пытаясь ее прочесть, как легкую книгу, за одну ночь, а там их тысяча и одна.

— Элла. Расскажите, с чего все началось?

— С чего? Разве вы не знаете, с чего начинается большое чувство? С пустяка.

— Это правда.

— Вам с какого начала начать? С детства?

— С пустяка.

— Моим родителям всегда со мной было непросто. Влюбчивость моя не знала границ. Они так устали от моих сердечных катаклизмов, что однажды отослали меня подальше из столицы в провинцию к родне. Но не тут-то было, в меня влюбился мой родной дядя, более того, он просил у родителей моей руки, слава богу, все обошлось. Был аборт, и я не смогу никогда родить. Зато сама эта мысль развязала мне руки. Лет семь я встречалась с Яковом, расталкивая всех его невест, пока мы не поженились. У моих родителей гора с плеч упала… прямо на родителей Якова. Они рисовали совсем другую невестку, но это были только цветочки. Однажды сестра пришла к нам с большим молодым человеком и представила его как своего жениха. Вначале было слово, данное сестре, что я не буду никак мешать их роману, но слово за слово, встреча за встречей, и она мне Веню уступила. Сказала: зачем мне поэт? Обуза, прицеп. Все равно он свою рифму будет любить больше, чем меня. Горевала она недолго. Потом умотала в Париж, там вышла замуж и осталась, а Веня стал нашим постоянным гостем, нашим постоянным третьим, пока не переехал совсем. Мы стали жить втроем. Началась тригонометрия. Я чувствовала себя рифмой, которая жила между строчек, меж двух постелей, между двух огней. Вот как он по этому поводу шутил постоянно:

— Я часто встречал ее в кафе по утрам.

— Не женщина, а красавица.

— Однажды мне всё это надоело.

— Уже года три встречаю по утрам дома.

— Только кофе теперь варю я.

Он мог переделывать его постоянно.

— Я часто встречал ее утром в постели.

— Не женщина, а красавица.

— С мужем, который шутил плосковато.

— Я понял, что надо что-то менять. Уже года три сам валяюсь в этой же койке.

— Только кофе теперь варит Яков.

— Тяжело, наверное, служить на два фронта.

— Я часто встречал ее рядом с домом на улице.

Она, как обычно, красива, бледна.

Однажды мне надоело, не выдержал:

«Выходи за меня, я буду тебе приносить в постель кофе».

Она мне ответила: «Хорошо, но я замужем».

Я спокойно ответил: «Ну что ж. Тогда два».

— Если вы про супружеский долг, то ничего сложного. У одного в долг берешь, а другому долг отдаешь. Веня любил меня, я любила мужа, а муж сразу же влюбился в его стихи, а потом помог Вене выпустить первую книгу.

Зоран посмотрел в большие глаза Эллы, те флиртовали, в них не было ни намека на вранье, потом — на губы, они были накрашены, но честны, в тон ее маникюру. Фиолетовый оттенок лишний раз говорил, что ей все равно, что я подумаю. Нельзя было назвать ее красивой, скорее притягательной, в этих глазах жила какая-то чертовщинка, там ведьма танцевала стриптиз. Зоран почувствовал, как она его притягивает к себе, чтобы поцеловать и пуститься во все тяжкие. Он провел пальцами по своим глазам, будто хотел снять усталость и стряхнуть чары. Было понятно, что эта женщина своего не упустит, Зоран не хотел быть очередным своим, тем более на службе. Он представил, как не закрывается у Красновых в спальне шкаф, полный скелетов. И все они свои люди.

— Веня любил без оглядки, ярко и страстно.

Веня и Элла. Вкуснее, чем шоколадка

— О чем ты все время думаешь, Веня? — пыталась обратить на себя внимание Нежинского Элла.

— Почему сняли пьесу с афиш?

— Это снова метафора? Или ты уже перестал думать обо мне?

— Я серьезно! Почему?

— Потому что она оказалась слишком революционна даже для большевиков.

— Ты хочешь сказать, они ее испугались или не поняли?

— Это одно и то же.

— А мне кажется, они еще ни разу не видели такой любви. Мы показали им настоящую любовь.

— Так всегда, одни показывают, другие — снимают тех, кто показывает.

— Точно, сняли, как поимели, и что самое обидное, я даже удовольствия не успел получить.

— Я тебе восполню, Веня. Получишь ты свое удовольствие.

— Спасибо, Элла.

Ты настоящий друг,

ты вкуснее, чем шоколадка.

За твою любовь я готов таскать в своем сердце

всех твоих ухажеров и даже кроватку.

Лишь бы целоваться с тобой так же долго и сладко.

— Что за глупости, Веня? Ты вернулся из Америки злым.

— Злым?

— Да, раньше ты писал про меня.

— Смотрю со стороны и не могу понять, почему здесь все такие злые?

— Потому что голодное детство, холодная зима и сексуальная неудовлетворенность. Все ищут, на кого бы свалить вину. А тем временем пора повзрослеть и понять, что мы сами в ответственности за собственное счастье.

— А мне кажется, что злость от того, что люди все время думают о деньгах. Вот и я стал это за собою замечать, я все время думаю о деньгах.

— Правильно, думай обо мне. Мне приятна твоя забота.

Зоран и Элла. Допрос с пристрастием

— Мы с вами так долго встречаемся, а до сих пор дело не продвинулось даже до постели, — коварно пошутила Элла.

— Вы считаете, что все знакомства ведут в постель?

— Если бы я их считала.

— Вы ненасытны, вам много не нужно, вам нужны все, — пошутил Зоран.

— Боже упаси. Постель — это святое, это храм, а секс — исповедь.

— Вот и я говорю, что исповедовать больше некого, все разбежались, — ответил Зоран.

— Еще бы. От ваших допросов. Это же скука смертная, даже если предсмертная.

И действительно, многие из свидетелей эмигрировали — кто-то в Новый Свет, кто-то на тот, Львов тоже смылся, он был предан анафеме и вынужденно бежал в Германию, потом в Париж. Красновы жили в квартире, которую Нежинский оставил в наследство Элле, жили на его гонорары.

— А сколько у вас комнат в квартире?

— Три.

— Маловато для вдохновения.

— И большая терраса. Веня ее любил больше, чем меня.

«Так вот о какой четвертой комнате говорил поэт!» — подумал про себя Нежинский.

В моей трехкомнатной квартире

ты была четвертой

комнатой, где даже в настроении противном,

днем перечеркнутом,

уютно теплилась заря в глазах,

благоухала дрожь,

являлись чувства на рогах

прикосновением кож.

Не нужен был стук языка о зубы,

инструментом, совершенней, чем слова,

ты топливо по кровеносным трубам

моим гнала.

Сорвать одним движением ткань,

как раздвигают одежду окон,

чтоб разум в отключку — с интима пьяный,

готовый рассмеяться в глаза порокам,

давился мякотью

и соком.

Четвертая комната любимая,

откуда не хотел уходить… И утро

находило меня здесь ленивым,

вдохновленным, беспутным.

— Значит, вы не скучаете после?

— Скучала, это слово здесь не уместно. Я пыталась занять себя чем-то, а в голове только его голос, но не у одной меня. После смерти поэта его стихи буквально сметали с полок магазинов. Лучший художник — мертвый художник, эта фраза как нельзя лучше подходила к Нежинскому.

— Значит, вам выгодна была его смерть?

— Я его не убивала.

— Тогда кто же?

— Я думала, вы мне скажете.

— Без вас я не справлюсь, — сделал влюбленные глаза Зоран.

— У него была навязчивая идея — посмотреть сколько народу соберется на его похороны. Будет ли его больше, чем у Серого. Вот о чем переживал Веня.

— Да, амбициозненько.

— Не то слово. Я тогда в шутку и сказала, чтобы посмотреть, надо тебе, Веня, умереть. Он зацепился за эту идею. Уверена, народу ты соберешь в разы больше и любить он тебя будет в разы сильнее. Беззаветно. Так и случилось.

Люди слушали его стихи и хотели любить так же жадно, как он любил… меня. Большие красивые глаза революции. Черные, жгучие очи любви смотрели буквально из каждой строчки. Женщина, которая волшебно превращала грусть в радость, будни в праздник, держала на коротком поводке великого придворного поэта. Чем она его купила: муза, расчетливо разбившая множество сердец, на первый взгляд девушка легкого поведения, на второй — поведение ее было настолько же легким, насколько и притягательным, а те, кто бросал третий взгляд, уже оказывались в западне чар и более не могли оторвать глаз, впредь существуя двумя желаниями возносить и совокупляться, добиваясь взаимной любви. Но революция, будучи натурой противоречивой, ставила на паузу, напоминала, что у нее есть муж и ей необходимо было его благословение. Яков благословил. И теперь поэт сладко млел на коврике из песца в ногах любимой, а Яков, проходя мимо, обязательно трепал его за ухом… хвала ласкала уши Нежинского и заставляла работать с удвоенным вдохновением.

— Вам действительно нравились его стихи?

— Само собой. Они же все были посвящены мне. Я знала, что все стихи мне, это купило меня целиком.

— Не верю.

— Вам никогда не посвящали стихов, поэтому вы не верите.

— Не верю, что вас можно так просто купить.

— Вы правы, взять меня проще, чем купить, — разделась мысленно Элла.

— Про вас даже сочинили байку, может, слышали, — сделал вид, что не заметил, Зоран.

— Яша, он любит меня, он мне даже стихотворение подарил.

— Лучше бы он тебе квартиру купил, а то проживешь всю жизнь в стихотворении.

— Что вы хотите этим сказать? Вы про подаренную Нежинским квартиру?

— И не только. Вам нужны были продажи. А продажи книг Нежинского хоть и были, но не то чтобы шиковать. Вам необходима была его смерть. Пока он был жив, все хотели его слушать и видеть, нежели читать. Как вы уже сказали — дорогой художник — мертвый художник.

— Какую меркантильную картину вы нарисовали. Я же не Корбут, у меня фобия на любое оружие.

— Очарование — ваше оружие.

— Мерси за комплимент. Хорошо, как вы себе это представляете?

— Представление — вот ваше кредо. Вы его разыграли отменно.

— Вы так говорите, будто у вас есть программка? — хитро улыбнулась Элла.

— Более того, я достал билет в партер, — указал на внушительный том дела Нежинского Зоран. — Вы теперь как на ладони. Вы боялись, что он женится на другой и денежки тю-тю.

— Как вы это поняли?

— По этому стиху, написанному незадолго до его смерти, где он вас называет бывшей.

Нет ничего хуже маринованных поцелуев.

Они у меня в холодильнике.

Открыл их как-то в ночи, тоскуя,

на вкус такие противненькие.

Может, у них истек срок годности

и они давно паразитируют

в силу своей губастой подлости,

чувственность имитируя?

Может, я уже не достоин

той любви законсервированной?

Хочу крикнуть: если кого обидел — сорри!

Я не прошел тестирование,

а посему возьму в руки грудь

первого размера тише,

придавлю ладонью чуть,

и вы прочтете то, что слышу я.

— Знали бы вы, сколько раз мы расставались, чтобы вечером встретиться вновь! Мы разводились и сводились так же закономерно, как разводные мосты. Вы все его стихи перечитали?

— Да, именно они мне открыли глаза на многие вещи.

— Они все о любви, я вижу, вам нравится читать о том, как мы их снимали? — издевалась над сыщиком Элла.

— Да, обнажились многие детали, которых нет в деле, — поднял он глаза на декольте Эллы и кивнул на толстую подшивку на столе.

Элла и Яков признаются друг другу в любви к деньгам Нежинского

— А ты не боишься, что он женится, и тогда прощай все наши мечты?

— Если только на мне. Ты не боишься?

— Нет, ты же меня любишь.

— А ты? Ты сказал это один раз, когда мы расписывались.

— Я же тебе сказал, что если что-то изменится, я тебе скажу. Ничего не изменилось.

— Ты всегда был скуп на слова.

— Не только на слова. Надо заставить его оставить завещание.

— Не волнуйся, он уже оставил. Все имущество в моих руках, мало того, все права на его книги.

— Ты ведьма, Элла.

— Нет, я твоя жена. И его, кстати, тоже, я не могла ему ответить отказом.

— Да какое это теперь имеет значение.

Зоран, Элла и шантаж

— У нас с Яшей алиби, вы же знаете.

— Было алиби.

— Почему было? Мы в тот вечер были в кино.

— В каком кинотеатре?

— «Аврора».

— Это минут двадцать на такси до отеля.

— Не знаю, не таксовала.

— Надеюсь, и не придется. Дело вот в чем: объявился еще один свидетель, который сидел в вестибюле гостиницы в тот самый вечер, когда убили Нежинского. И он утверждает, что видел мужчину и женщину, по описаниям, совпадающим с вами.

Зоран блефовал, его красивое лицо позволяло делать это настолько правдиво, что трудно было поспорить. За безмятежной стеной красивого лица было четыре карты, которые не представляли никакой ценности. Но Зоран так сильно поверил в них, что они вмиг превратились в тузовый покер, готовый положить на игровой стол любого, кто продолжит игру.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Элла и Яков в творческом поиске убийства

— Женщине много не надо. Ей нужно всё. Разве ты не знал?

— Да. У тебя это написано на лбу. Чего ты хочешь? — дразнил Яша собаку искусственной косточкой. Та повизгивала и пыталась ее отнять.

— Хочу всё и сразу. — Наконец собаке это удалось.

— А что тебе мешает?

— Всё и сразу.

— Все и сразу. Я понимаю, о чем ты говоришь. Но это же так бесчеловечно, — погладил свою зверушку Яков.

— Не более, чем запирать его в другой комнате, чтобы заняться любовью.

— Но тебе же так нравились его стихи.

— При чем здесь стихи? Он стал неуправляем. Неужели ты этого не понимаешь?

— Успокойся, мы что-нибудь придумаем.

— Как я могу успокоиться?

— Погладь собаку, — взял с пола собачку Яков и передал Элле. — Раньше тебе это помогало.

— Раньше я была богаче.

— Погладь собаку.

— Сам погладь.

— Да, раньше ты была добрее. Проклятая инфляция.

— И моложе.

— Скажи еще, что Веня тебя разлюбил.

— Видел бы ты его вчера.

* * *

— Я видел Веню вчера. Он был очень расстроен, он был зол, просто бешеный.

— Я его таким раньше никогда не встречала.

— Но самое гнусное, что он, видимо, и вправду решил жениться. Я боюсь, что он перепишет завещание. Он намекнул мне на это недвусмысленно, — протер свои очки Яков. Он всегда так делал, когда ему нужно было принять решение, будто хотел довести взгляд до верного. — Как же ничтожно это ощущение нищеты, которая толкает на самые скверные поступки.

— Хватит играть из себя Раскольникова, — взяла себя в руки Элла, потом и Якова, который начал было уже раскисать.

Зоран не верит Элле

— Элла, вся эта история очень красива, и, как всякая история, не лишена грусти. Я бы назвал ее ноктюрном, который был великолепно разыгран. Вы главный дирижер и продюсер.

— Спешу вас разочаровать. У меня нет слуха.

— Может, сыграете ее еще раз, в смысле, расскажете подробности.

— Давайте не будем дробить большое чувство. Мне нечего вам больше добавить. Жаль, что вы мне до конца не доверяете.

— Хочется пошутить пошло, но я вижу многих, доверился вам до конца, и все они плохо кончили.

— Солнце пыталось говорить, что она солнце, но его никто не слушал, особенно ветер колючий, холодный, злой. Возможно, просто подменили солнце на луну, — снова заговорил в Зоране Нежинский.

— Выключайте Нежинского, он бы сказал небритый.

— Небритый ветер?

— Да, какой угодно, только не колючий.

— Почему нет?

— Это его детская травма.

— Или ваша фантазия?

— Перестаньте, если я начну фантазировать, вы отправите меня в психушку. Вы, наверно, еще не знаете, что такое женские фантазии, если бы им свойственно было сбываться, мужчины давно бы уже были у нас в рабстве и научились рожать.

— Начните, — вздохнул Зоран.

— Ах, если бы ты знал, какие фантазии терзают женщину весной, ты бы сейчас упал со стула, а она запрыгнула бы на тебя и поскакала до самого горизонта. А там, возможно, поменяла коня.

Гладкая и элегантная снаружи и нержавеющая воля внутри.

Атомный взгляд и устрашающая смелость говорили о ее самостоятельности. Дерзкая, наглая и очень требовательная к окружающему миру, чем ближе к телу, тем требовательнее. И требования эти Элла принимала в виде дорогих подарков. Она смотрела на Зорана своими все еще красивыми глазами, которые уже подернула осенняя пора и решила, что проще будет ему что-то рассказать, чем молчать. Говорить правду легче, чем умалчивать ложь. Пусть завидует. Заодно пережить самой те забавные моменты ее молодости.

Что он мог ей подарить, кроме ее же воспоминаний? Разве что свободу.

— Я все понял, Элла. Вы свободны. Если вы еще что-то вспомните, позвоните мне.

Испытание ревностью

— А этот Серый, что ты в нем нашла?

— Он талантлив, — заводила Нежинского Элла.

— Не думаю, мне кажется, он тебя просто купил. Это он подарил тебе авто?

— Ты смеешься? Откуда у него такие деньги? Я принимаю подарки, они для меня успокоительное, чем дороже, тем благотворнее лечение. Там ничего серьезного. И ревность твоя смешна, даже если она профессиональная.

— К чему там ревновать, он просто бездарность. Я подарю тебе машину получше.

— Ты ревнуешь, что ему платят больше. — Нежинский действительно разгорячился не на шутку. Она любила его заводить по поводу и без. Словно это был автомобиль, припаркованный во дворе, на котором она ездила только ради того, чтобы покрасоваться по разного рода пустякам, вроде стрижки для своей собачки.

— Так они же платят за строчки. Я столько строчить не могу, не хочу и не буду.

— Не хотят платить за слова, сделай больше строчек.

— Как ты можешь духовное переводить в материальное?

— Легко! Вот, к примеру, возьми этот сборник, — взяла она сама небольшую книгу со столика. — Здесь сто двадцать страниц, так, на каждой странице примерно двадцать строчек. Сколько ты за него получил?

— Десять тысяч.

— Мало, ты мог бы выручить куда больше.

— Откуда в тебе эта коммерческая жила?

— Разбей каждую строчку надвое, вот тебе уже сорок строчек на страницу, вместо десяти получишь двадцать тысяч. Разделяй и властвуй.

— А как же ритм, что с ним делать? Другие варианты есть?

— Есть, но боюсь они тебе не понравятся. Если бы ты не оставлял столько денег в казино, в ресторанах, угощая каждого встречного, ты был бы богат.

— Будь ты моей женой, все бы так и происходило. Приносил бы все до копейки. Неужели ты не понимаешь, какую рану я прикрываю этим кутежом?!

— Не могу я развестись, ты же знаешь.

— А вот Варвара может. По крайней мере, она обещала объявить об этом своему мужу на следующей неделе.

— Не завидую я ей. Такой просто так не отпустит. Дикарь.

— Дикарь? Видимо, я его плохо знаю. Он же вроде играет в театре.

— Да, надо сказать замечательно играет, как-то была на его спектакле. Но в жизни это совсем другой человек. Бойся его, Венечка, он такой безбашенный.

— Да пошел он.

— А я?

— А что ты? Как ты сказала, просто ты замужем.

— Знаешь, что самое важное в жизни? Знать, чего ты хочешь. Как только я это узнала, жить стало легче, понятнее. И появилась уйма времени на осуществление. Я узнала, что хочу от жизни и от людей. От себя хочу быть вечно привлекательной, от жизни — чтобы та была безбедной и веселой, от близких, чтобы они были щедры.

— Мне всегда нравилось делать тебе подарки.

— Знаешь, за что я тебя люблю? Ты лучше всех знаешь, что мне нужно. Я не только про шубы, духи и другие заграничные вещицы. Бывает, сидишь и не знаешь, чего хочешь, но тут появляешься ты, и всё сразу встает на свои места. Появляется горизонт, и солнце, которое только что садилось, вдруг начинает вставать. Только ты знаешь, чего я хочу. В жизни женщины так важен человек, который знает, чего она хочет.

— Ты прямо стихами заговорила, — усмехнулся Нежинский. — Раньше ты не была так корыстна, но я-то знаю, кто за этим стоит! Твой муж, вот от кого тянет настоящей корыстью. У меня нет никакого желания таскать на своей шее этого бездельника.

— Считай, что он твой продюсер, который лучше всех умеет продавать твои слова.

— Ты хочешь сказать, что он будет лежать между нами до самого конца.

— Лично я хотела бы лежать рядом с тобой, в макияже, закутавшись в Chanel no 5.

— Этот редкий запах удовольствий, меня так угнетает обыденность. Ты единственная, кто носит неповторимость. Мы будем лежать обнявшись.

— Да, мы будем лежать обнявшись, что бы ни случилось. Пусть Яков варит свой кофе, собака лижет нам пятки, никто не сможет лечь между нами.

— Пока мы играем друг с другом в прятки.

— Хватит рифмовать мои чувства, Веня. Лучше поцелуй.

Элла и Веня

…Шерстяной костюм сидел идеально, видно было, что сшит по выкройкам, на заказ. Так лишенное особой роскоши тело старательно выкраивало симпатии из ничего.

Красная косынка подчеркивала ее причастность к событиям. И здесь она была своя. Эти двое были созданы друг для друга.

— Может, сходим сегодня куда-нибудь?

— Куда?

— Есть пригласительные в Эрмитаж.

— Там же, кроме «Данаи», ничего не осталось. Все образы и прообразы ушли делать мировую революцию, — усмехнулся поэт.

— В смысле?

— Продали искусство. Один только Львов вывез половину Эрмитажа.

— А как же ты хотел?

— Хотел бы иметь выбор, а не только «Данаю», — рассмеялся Нежинский своей шутке.

— Понимаю, поэту нужно разнообразие.

— Мне больно видеть, как деревянные здания разбираются на дрова, а золоченые купола на слитки. Раньше, даже в самую кислую погоду, купола улыбались.

— Позолоченные улыбки. Неужели ты не понимаешь, как они искусственны?!

— Мы опять возвращаемся к искусству, — играл словами Нежинский. — Я же говорю, что все крутится вокруг искусства, а его продают беспощадно. Но самое смешное даже не это, а то, что все эти прохиндеи, которые являются посредниками, оставляют все деньги там, для мировой революции.

— Так давай поедем туда.

— Вместе с Яшей?

— Да, все вместе. Должен же нам кто-то варить кофе.

— Нет, спасибо. Этого я не переживу.

— Переживешь, если ты про Якова, если не будешь дурить, то точно его переживешь.

— Не переживу. Иногда мне кажется, что, кроме рифмы, у меня ближе никого нет.

— У тебя же есть я.

— Нет, ты есть у мужа, и даже ему принадлежишь. Я просто прихожу иногда, как в музей, чтобы посмотреть на тебя. Это все равно что говорить про искусство, которое принадлежит народу.

— Ладно, товарищ художник, скажи лучше, куда пойдем?

— Не знаю.

— Значит, поедем в казино.

— Зачем?

— Мне нравится быть красивой и всех раздражать.

— Про всех не уверен, ведь невозможно нравиться всем.

— Ты прав, не у всех есть вкус.

* * *

В зале витал дух авантюры, легких денег и случайных связей.

Кроме косметики и духов на Элле не было почти ничего, только полупрозрачное платье, сквозь его ткань за игрой наблюдала молодая грудь. Зоркие соски были во всевнимании. Магнитики, которые притягивали взгляды мужчин, ловили их и уже не отпускали. Пленники то и дело возвращались за новой порцией наслаждений, в какой бы супружеской завязке ни состояли.

У Эллы был свой джокер. Ее победно отличало от остальных игроков то, что она не боялась проиграть.

Элла умела подбирать наряды так, что казалось, не Элла следовала моде, а мода равнялась на Эллу. Она сама популярность, сама элегантность, а игральные карты в ее руках становились только азартнее. Элла казалась доступной и легкой, как шампанское в поданном ей бокале, но она никогда не была простой.

За столом сидело шесть человек, остальные стояли вторым рядом, все следили за сценой, где разыгрывали драму фишки. Веня замер за спиной Эллы. Он почти не смотрел на стол, он любовался, ему нравилось наблюдать за ее эмоциями. Ему нравился аромат духов, смешанный с запахом ее пота, потому что сейчас она волновалась за шарик, который искал свое место в рулетке. Эти духи Веня привез из Франции, Mon Boudoir Houbigant, как легкий поворот головы, который мог свести с ума кого угодно. Запах ванили, моря и молодости отдавал сладостью, в этом запахе жила дикая страсть, шелковая прохлада и мягкий мех. Элла любила его носить. Она пахла его мечтами, хотя запах ее пота возбуждал влюбленного поэта не меньше.

— Может, выпустить духи под названием «Элла»?

— И чем они будут пахнуть?

— Тобой.

— Любовью, деньгами и развратом?

— Деньги не пахнут.

— Ты так думаешь? Посмотри на эти лица вокруг, разве ты не видишь, что кроется под их макияжем спокойствия?

— Нет, я вижу только тебя. Я смотрю только на тебя.

— Делайте ваши ставки, господа.

— А почему не товарищи?

— Товарищи должны приходить на помощь друг другу. Эти люди никогда не смогут стать товарищами.

— Элла, ставь все на красное!

— Ты уверен?

— Ну конечно, а ты сомневаешься?

— Знаешь, что становится с красным, когда он остывает?

— Что?

— Он становится фиолетовым. И тогда ему уже до лампочки, кто ты и как тебя зовут.

— Не волнуйся, я же люблю тебя.

— А если мы проиграем?

— Я напишу много новых стихов. Ты их сможешь продать.

— Я до сих пор не понимаю, как можно продавать стихи, кто эти люди, которые платят за них деньги? Это же просто слова!

— Так ведь все продают слова, весь мир только и делает, что продает слова.

— Ну, подожди с философией, к примеру, гончар, он сделал чашку, продал, но из нее можно пить. А купил ты слово, даже стихотворение, и что с ним делать? Только не говори мне, что это для души, духовная пища, я в эту чушь не верю. У стихов нет ни запаха, ни вкуса.

— Не надо так громко, Элла, все услышат и перестанут слушать стихи.

— Разве я не права?

— Конечно, права, если даже не права, я сделаю тебя правой, зачем мне левая женщина.

— Ты же сам писал:

я вам в уши вдую

чем вы сами боитесь отравиться

правду, откусите ее простую

исказите гримасой не личики

а скорее рыльца

надорвавшись смехом предсмертным

осталось всего ничего

откажитесь хоть раз от десерта

оправдав что-то горькое но свое

посмотрев на себя а не в зеркало

почистив не зубы а мысли

разве вы не замечаете как померкли

и жизнь превратили в убийство

как облысели фантазии

на фоне великолепия

замазывая, замазывая

морщинки тональным кремом.

— Неужели ты выучила мое стихотворение, глазам своим не верю.

— Верь ушам. Девушки всегда так делают.

— Ставки сделаны, ставок больше нет, — запустил крупье шарик по кругу рулетки. Все зачарованно следили за его галопом.

За столом сидели разлапистые, словно древние лиственницы, две старухи, в гирляндах камней. Их большие разбитые ревматизмом пальцы перебирали фишки. Рядом прозрачный подросток-саженец поставил на красное, он зеленый до этого ставил все время на черное и проигрывал папины деньги. Папа играл в покер по-крупному в соседнем зале, мама заигрывала с барменом за стойкой. Еще один джентльмен держал рядом с собой бутылку коньяка и дымил, как паровоз, не хватало только гудка, чтобы отправиться в путь. Его седая борода была продолжением дыма, он терпеливо ждал сквозь густые брови и просчитывал возможные комбинации счастливого билета, рядом мужчину караулила жена, она скучно травилась кофе. Ей не нравилось это купе, госпожа не любила поезда еще больше, чем мужа, она мечтала о небе, летчике и дирижаблях.

Казалось, все они убивали время, на самом деле — время убивало их. Время постоянно убивало своих пассажиров. Никто толком не знал, какая станция будет для них конечной.

— Ты что-то сказал? — оторвала взгляд от стола Элла.

— Я про время. Все это время мы могли бы целоваться.

— Да, дорогой, сейчас сорвем куш и уйдем, — развернулась она к Нежинскому и врезалась своими ртом в его губы. Глаза закрылись, губы открылись. Поцелуй был вкусным, но никто не обратил на него внимание, все были заняты одной игрой. Они азартно смотрели на красное сукно, словно быки на красную тряпку. Крупье чувствовал себя тореадором. Он хладнокровно принимал ставки, все игроки тоже были фишками в его руках.

— Я не знал, что ты любишь деньги сильнее меня.

— Теперь ты знаешь, почему я закрываю глаза, когда целуюсь.

— Почему?

— Я вижу тебя богатым.

— Я уже богат.

Элла многозначительно посмотрела на Нежинского.

— Ведь у меня есть ты. Поэтому я тоже закрываю глаза.

— Знаю, Веня, знаю. Ты закрываешь глаза на мои шалости. За это я так люблю тебя, Венечка, — снова повернулась к столу Элла, где шарик рулетки загипнотизировал ее вместе с остальными.

— Я вижу тебя обнаженной, — закончил мысль Нежинский. Но Элла уже была далеко. Зрачки ее скакали вместе с металлическим шариком по цифрам и клеткам.

Нежинский закурил и посмотрел на игровой стол: «Что за люди, что за вкусы, им бы только денег, даже зрелищ не надо. Неужели для таких я тоже пишу стихи?»

В какой-то момент он почувствовал себя шариком, который скакал в рифму и, наконец, запрыгнул в свою ячейку, словно в последний вагон уходящего поезда. Пассажиры наблюдали: успеет — не успеет.

— 23 черное, — произнес крупье. И все пассажиры посмотрела на него с негодованием, пытаясь объяснить ему, что он перепутал вагон.

— Я же говорила, — повернулась Элла к Нежинскому. — Нельзя все ставить на красное.

Крупье двинул кучку фишек к рукам Эллы. Глаза ее радостно заблестели, как кольца на длинных пальцах.

— Мы выиграли, Веня! — хотела она расцеловать крупье, но Веня был ближе, и она поцеловала Веню. — А ты все красное, красное.

— Я всегда верил в женскую интуицию, она тебя не подвела. Странно, что ты так радуешься этим фишкам. Даже когда я прихожу, ты не так рада.

— Ты — не деньги. Они приходят по-другому. Это трудно объяснить.

— Значит, ты ничем не отличаешься от всех этих, — обвел он взглядом вагон.

— Только тем, что я победила.

— Какая глупость. Это же так глупо, быть созданным только для побед, дорогая.

— Хорошо, что в Эрмитаж не пошли, — собирала Элла в стопочки свои драгоценные фишки.

— Неужели тебе свое богатство ближе народного? — усмехнулся Веня.

— Да, на свое можно любоваться вечно. Пойдем, пока не проиграли, — собрала она в коробочку фишки, слезла со стула и двинулась к кассе, чтобы обменять их на деньги. Нежинский затушил сигарету в пепельнице и последовал взглядом за ней. Пассажиры посмотрели вслед и облегченно вдохнули.

Нежинский любил наблюдать за Эллой со стороны. Он видел, как она сначала торопилась, как потом замедлилась, сойдя с эмоциональных качелей, вспомнив о себе, грациозно подошла к кассе.

Там Элла неожиданно столкнулась с мужчиной в идеальном черном костюме, с укладкой и улыбкой за пазухой.

— Кого я вижу! — подняла руки Элла.

— Элла. Какими судьбами? Да ты не с пустыми руками. Сколько подняла?

— Хватит на хорошие духи.

— Я знал тебя еще скромной.

— А тебя сюда еще пускают. Ты же в черном списке во всех казино.

— Ну, а куда они денутся. Кто-то должен приносить кассу.

— Так ты на них работаешь?

— А что делать.

— Поняла. А мне окажешь услугу?

— Любые капризы за вашу красоту, Элла.

— Кто это был, — спросил Веня, помогая надеть шубу на плечи Элле.

— А, фокусник один знакомый.

— Сразу видно, шулер.

— Ты его знаешь?

— Нет, но вид у него жуликоватый.

— Ты за меня испугался?

— Ну, конечно, тебя могли украсть.

— Знал бы ты, как этого иногда не хватает. Вот хотя бы сегодня. Утро было доброе, я — нет. Во сне кто-то хотел украсть меня в Париж одним большим чувством, а я кричала: «Нет, мне надо на работу…»

* * *

Зоран читал материалы дела и не мог остановиться. Он шел по улицам Питера, узнавая в нем совсем другого человека. Вчера его звали Петроград, а сегодня Ленинград. Санкт-Петербургов Ленинград Петроградович. И все эти разговоры о том, что люди не меняются, казались ему полной ерундой. Еще как меняются, потому что меняются города. А люди, являясь их содержимым, становились другими, сами того не замечая. Они стали быстрее ходить и чаще оглядываться. Страх и неопределенность не давали им покоя. Он видел, как идут навстречу ему Элла и Нежинский, они обнимались и целовались, казалось, что их не коснулось время, но это было только внешнее впечатление. Они шли в одном направлении, но не зная куда. Теперь все торопились куда-то, но не понимали зачем.

Элла и Веня

Коричневый с узорами шарфик вторил обстановке в ресторане отеля. И кто у кого сидел на шее, становилось риторикой. Вероятно, она хорошо знала этот ресторан, она никогда не платила здесь за себя. И в этом шарфике она здесь сразу была своя. Свои всегда вызывают доверие.

У этой женщины все было продумано, каждая мелочь… должна была сочетаться с другой мелочью. Голубое платье с голубыми глазами, цвет фильтра сигареты с цветом волос. Так же и Нежинский должен был сочетаться браком с безделушкой, которую она найдет подходящей. Она выбирала, листая меню в ресторане.

— Что ты там такое увидела? Госпожа Меню, на вас нет лица, — попытался отвлечь ее шуткой Веня.

— На мне нет и трусиков, если что. Но тут ничего.

— Ты опять впереди планеты всей. Я уверен, придет время, и мир перестанет стесняться своего тела. Надо иметь смелость сниматься в прозрачном платье, под которым только ты и никакого белья.

— Я тоже всегда думала, что содержание важнее формы, но форма — это реклама содержания, ее задача привлечь. Это ее роль. Так что новое платье способно возбудить чувство, потому что каждый желает знать, что под ним. А только снимешь его, и может даже случиться пожар.

— Я вынесу тебя из этого огня или сгорю вместе с тобой.

— Нет, я хочу сегодня сгореть. Превратиться в золу.

— О чем ты говоришь? — не понимал игры Эллы Нежинский.

— Я хочу сегодня как следует развеяться.

— Как ты меня купила. Я-то уже подумал…

— Думать не твое, Веня.

— А что мое?

— Чувствовать. Остальное придумаю я.

— Вот как?

— Да. Конечно, быть генератором идей значительно сложнее, чем генератором образов, поэтому последних в разы больше. Все их творчество — это создание впечатлений. Ремесленницы в домашних своих мастерских днем и ночью создают впечатление того, что они красивы, успешны и счастливы. Под впечатлением все. Под впечатлением скрывается она настоящая. В итоге большая часть жизни проходит в немом споре тебя красивой, успешной и счастливой с той, что под впечатлением: невзрачной, посредственной, жалкой.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Женщины многослойны, они несгораемы, и им нужны впечатления, — захлопнула она меню. — Давай начнем с белого вина. Ничто так не открывает душу, как штопор.

— Хорошо, значит, навстречу прекрасному.

— Прекрасное далеко.

— Именно. Чем ближе мы к нему подходим, тем оно дальше. Вчера иду по Морской мимо биржи труда, там очередь, как всегда. Смотрю — в очереди знакомое лицо, знаешь, кого встретил?

— Кого?

— Артема Нищего. Помнишь такого поэта?

— Ну конечно, симпатичный такой брюнет?

— У тебя что ни поэт, то симпатичный.

— Это форма выражения. Люблю я рифму, ничего не поделаешь. А что он там делал?

— Работу искал. Ему больше не на что жить.

— Ну, не все же так хорошо пишут, как ты.

— Ты хочешь сказать, не всем так хорошо платит революция. А ведь он действительно талантлив.

— Ты серьезно? В таком случае ему просто надо сменить псевдоним. Артем Богатый.

— Талантище, — поцеловал Эллу Нежинский и посмотрел на нее с гордостью.

— А я тебе что говорю, не у всех же есть такая муза. Ты дал ему денег? — игриво улыбнулась поэту Элла.

— Ну конечно. Раньше любая улица Петербурга была для меня музой. Но как только он стал Петроградом, что-то сломалось в столице.

— Что не так с улицами?

— Они пусты, куда-то исчезли люди, исчезли мелкие лавки со всякой мишурой, витрины пусты, закрыты магазины. Редкие пешеходы пялятся в агитплакаты. Только атланты с винтовками, мне больно смотреть, как они тычут штыками в небо. Они маршируют и поют совсем другие песни. Под них не потанцуешь. Извозчиков вытеснили машины.

— Зато навоза стало в разы меньше. Это ли не научно-технический прогресс, — улыбнулась Элла официанту, который принес вино.

— То-то меня и беспокоит. Не стало в нем никакой романтики.

— Ты пессимист, — Веня. А все потому, что у тебя бокал наполовину пустой. Выпей, и хватит уже скулить. Праздника хочется.

— Из города исчез праздник, а ведь мне казалось, что революция принесет радость и свободу. Нет, город просто заснул. Его аллеи мертвы и, кроме тоски, ничего не оставляют на сердце.

И попрошайки, попрошайки, попрошайки, нищие кругом, будто сам город, пряча глаза, просит у тебя милостыню.

— А я тебе давно говорила, надо перебираться в Москву, там сейчас настоящая жизнь. Впрочем, может, ты не там гуляешь, завтра я тебе покажу свой Питер.

* * *

Детвора бегала вокруг Медного всадника, конь отмахивался от них хвостом, чтобы не путались под ногами и не мешали государственным делам. Но дети не унимались, они пытались схватить коня за хвост, потом им надоедало, и они неслись к реке, чтобы плюхнуться с разбегу в Неву.

— Жарко. Может, искупнемся, Веня?

— Ну не здесь же.

— Не, на Петропавловке.

— А ты плавать умеешь?

— Обижаешь. Я даже купальник взяла.

— А я нет.

— Ничего страшного, будто я тебя в трусах не видела.

— Народ не видел.

— Тогда снимай, пусть видит, — рассмеялась Элла. — Искусство принадлежит народу.

На пляже было людно и грязно. Веня споткнулся о камень и чертыхнулся.

— Неужели ты собираешься здесь купаться? — спросил он Эллу.

— Почему бы и нет, Веня, — сбросила Элла с себя платок.

— Потому что здесь грязно и полно оборванцев. Ты же не хочешь после купания стать одной из них.

— В каком смысле?

— Одежду, я переживаю за одежду, здесь нельзя ничего оставлять на песке.

— Хорошо, пойдем хоть воду потрогаем, скинула Элла с ног свои босоножки и понеслась к реке. — Догоняй.

Веня бросился догонять мечту. Вслед за ним бросилась какая-то худая сука. Она походила на волчицу с чередой отвисших сосков. Похожую на ту, что вырастила основателей Рима. Почему-то ей показалось, что Нежинскому можно доверять и он обязательно обеспечит.

— И здесь тебя одолевают поклонницы, — потрепала за холку бездомную псину Элла.

— Она же грязная, — поморщился Веня.

— Мы в ответственности за тех, кого приласкали.

Собака вопрошающе смотрела на Нежинского.

— Эта тоже уверена, что ты сможешь взять ее на содержание.

— Неужели Яков? — посмотрел на собаку Веня. Та, услышав имя, ответила веселым лаем.

— Перестань, — рассмеялась Элла. — Лучше почитай ей стихи.

— Ты же знаешь, я не люблю ни собак, ни кошек.

Собака поняла, что подачек не будет, и побежала прочь.

— Какой же ты никотяй, Веня.

— Никотяй, это точно. — Веня рассмеялся шутке. Неожиданно кислое его настроение стало приходить в норму. Он скинул штиблеты и смело пошел по песку, обходя тела отдыхающих, через пустые бутылки, банки из-под консервов и куски старых газет с пустыми обещаниями, прямо в воду. Казалось, сейчас он легко дойдет до другого берега и в одиночку возьмет Зимний дворец.

— Ты далеко собрался, Веня? — прокричала ему вслед Элла. — Ты же сам говорил, что в Эрмитаже смотреть не на что.

— Я быстро.

— «Даная» вряд ли полезет за тобой в эту воду, чтобы тебя спасти.

— Меня уже ничто не спасет.

Нежинский окунулся в холодную воду и вышел другим человеком. Мокрым. Потом они еще немного полежали под солнцем, а после пляжа двинулись в Летний сад. Среди зелени и белых статуй бродила пестрая публика, влюбленные парочки и эгоисты. Дворяне ходят сюда поплакаться о былых временах. Их дети совсем другие, они не крутят хвосты статуям, спокойные, покладистые, воспитанные. Видно, кровь у них голубая, оттого и поведение холодное взрослое. Одни мирно играют в крокет, совсем мелкие роются в песке, под Крыловым, будто тот сыпался из него. А он все не устает читать басни о былых временах, напоминать, что дышат они здесь историческим кислородом, который вдохновлял не только его, но и Пушкина, и цесаревича, и Кшесинскую.

— А где она, это хваленая индустриализация?

— Вот, как же ты не видишь, — пыталась убедить в пользе революции Элла.

Прямо перед ними трамвай обогнал тройку лошадей.

— Вот он, прогресс.

— Это не прогресс, это обгон. Появились новые лозунги, но в голове-то людей ничего не поменялось. Карманы по-прежнему пусты. И что сделала революция? Она разрешила отбирать. Если нет денег у тебя, иди и отбирай у того, у кого есть.

— Веня, хватит строить из себя целку-мазурку, ведь многие из лозунгов твои.

— Я уже построил. А ты знаешь, что недавно взяли Когановича? Я думаю, куда он пропал? А его просто взяли на улице без суда и следствия, засунули в камеру и под пытками и страхом смертной казни всех родственников заставили отдать на нужды индустриализации артель, деньги, драгоценности, всё.

— Революция, как женщина, ей нужно все, — рассмеялась Элла.

— Грустно все это, кровью смывается позолота с куполов соборов, делая лицо города недружелюбным.

— Когда ты верующим стал, Веня?

— Я всегда верил революции.

— Никому нельзя верить, Веня.

— Даже тебе?

— Мне можно, но я замужем. Это тоже надо учитывать.

— Придется сделать переучет, — усмехнулся Веня. — Ведь мне так хочется иметь не отель, а дом, где меня будет ждать любимая с детьми.

— Ты все-таки влюбился в эту Варвару? — видела насквозь своего любовника Элла.

— Мне надоели случайные связи.

— Со мной?

— И кажется, я готов создать семью.

— Семью? Не смеши меня. С этой французской моделью для сборки?

— Откуда ты знаешь?

— Забудь ее. Я тебя познакомлю с такой безопасной красоткой.

— Что значит безопасной?

— Она замужем, и тебе не будет смысла с ней расписываться.

— Я тебе про семью говорю, а ты мне про развод. Да, ты меня разводишь, — рассмеялся Нежинский.

— Ну конечно. Я всегда боялась оставлять тебя в одиночестве, поэтому находила тебе подруг, которые могли бы следить за тобой в мое отсутствие. А эта твоя следит плохо, — поправила воротник рубашки Нежинскому Элла. — Чем ты ее купил?

— Цветами.

— Цветами? Ты же никогда не дарил цветов?

— Просто ты их не любила.

— Просто ты ее не любил. Надо будет нам продолжение поставить «Веник-2». Про мужчин, которые дарят женщинам цветы.

— А чем тебе не внимание?

— Просто я предпочитала более существенные подарки, а не лирические веники, чтобы замести следы.

— В тебе никогда не было ничего романтичного. Кто сделал тебя такой бесчувственной?

— Ты.

— Я?

— Ну а кто же еще? Ты выжал из меня все, до последнего слова.

— Ха, ха, — громко рассмеялся Нежинский. — Извини, но такова миссия музы.

— Неужели остальные согласны любить тебя за цветы?

— Представь себе.

— Никогда не поверю.

— Ладно. Сдаюсь. Я ей подарил цветочный магазин.

— Врун, ты врешь мне назло. Букет, больше не дам. Сорок девять роз. Все, это максимум.

— Двадцать пять. Стихам свойственно привирать, ты сама это знаешь.

Элла довольно улыбнулась. Она знала, что Нежинский не умеет врать, шутить — да, врать — не его.

Татьяна — любовница Нежинского

В дверь неожиданно позвонили.

— Татьяна?

— Да.

— Это вам, — протянул корзину цветов курьер. — С днем рождения.

— Спасибо.

— От господина Нежинского.

— Это с его могилы?

— Не знаю, это передал его барельеф.

Татьяна приняла букет и достала из цветов аккуратно сложенный конверт, открыла:

Чистосердечно к тебе обращаюсь

в стужу метели пыльной,

я не вернусь и не обещаю,

как не хотелось сильно.

Ты в голове,

платок русых прядей

и утонченность движений,

яркий пожар фонарей автострады,

нас облака не поженят.

Смех так беспечно сквозь белые зубы

прыгал по воздуху счастьем,

рифма скупа, метафоры скупы,

преданные отчасти.

Чистосердечно, с любовью, прощально

я бы хотел в глаза,

с инеем звезды твои хрустальные,

много еще сказать.

Она перечитала еще раз, сунула конверт обратно в цветы, оставила цветы в коридоре и поспешила на кухню, там у нее остывал кофе.

Семь грехов Эллы и Вени

— Мне кажется, в этом отеле собрались все семь грехов.

— Кто еще?

— Сегодня столкнулся здесь в холле еще с одним прохиндеем, который корчит из себя иностранца. Я знал его еще в детстве, когда жил с родителями в Одессе. Он уже тогда барыжил ворованным.

— О ком ты? — не понимала Элла. Этот был явно не из ее труппы.

— О Молохове. Ты знаешь, что этот Молохов живет через номер от меня?

— Молохов? Припоминаю. И он здесь. Они прямо как стервятники набросились на халяву, — не понравилась эта новость Элле.

— Надеюсь, обошлось без жертв?

— Надеюсь.

— Откуда ты его знаешь?

— Его знают все, кто связан с искусством. Помнишь мою выставку в Манеже?

— Ну конечно.

— Так вот, он предложил мне тогда продать ему все картины.

— Я не знала, что же ты мне раньше не сказал? И сколько давал?

— Разве это важно?

— Ну раз ты отказался, то уже не очень.

— Не сразу. Я взял на раздумье, но когда узнал, какая он сволочь, я был взбешен.

— А что он?

— У него вагон уходил во Францию, пустой, так как коллекция фарфора из Эрмитажа задерживалась, нужно было хоть чем-то его заполнить. И он готов был рискнуть.

— И ты отказался?

— А ты думала!

* * *

Зоран отложил очередной том дела, словно затягивающий его роман. Он не мог остановиться, ему необходимо было испить чашу этих знаний до дна, чтобы знать правду. Вино было терпкое, страстное, со своим немного вяжущим послевкусием. Рядом с делом — легкий салатик из «Варварства». Стихами он закусывал. Они помогали понять мысли и чувства героев. Некий допрос с пристрастием. Элла так ничего интересного и не рассказала, хотя знала наверняка. Возможно, она выгораживала себя или своего мужа. Зоран надеялся, что следующий том дела прольет свет на его мысли. По крайней мере, он сможет доказать невиновность бедной Насти.

Зоран купился

В некотором смысле Зоран понимал, почему Нежинский не всем нравился. Он был слишком правдив и выражался без компромиссов: «Что-то не клеится? Меняйте мировоззрение, как обычную деталь, и слушайте, слушайте сердце, если не сердце стучится, а бессердечие, за границей ищите любовь к своему отечеству. И хватит красть, а если уж крадете, корыстью не лапайте чувства, останутся отпечатки, стяните с лица искусственную кожу — оно в перчатке».

Зоран был уверен, что, несмотря на свои многочисленные романы, Нежинский любил только Эллу, любил бескорыстно, в отличие от нее, в этом не было никакого сомнения. Она создавала себе раба, Зоран прикладывал к стихам показания Эллы: «Мне надоело жить с самодостаточным, — говорила она про Якова, — мне нужен работоспособный». Нежинский это чувствовал и пытался повлиять на Эллу, даже с помощью стихов, но муза отвечала ему в его же манере. Зоран нашел в деле даже письменное подтверждение — записку:

«Ты вылепишь из меня статую по образу и подобию, которой я никогда не стану, из гипса фигуру матовую, идеальную и безропотную. Веня, ты талантливый скульптор, блёкнут зрачки от счастья, как же ты не видишь, в них белизна кромешная, только я холодна, как зимою Дания. Ты меня лизнул, как качели в мороз, и залип от очарования леденящего? Руки твои свободны, пиши Веня, пиши, я еще принесу страдания в обертке из настоящего».

Веня страдал, что Элла отвергла все его предложения, она не собиралась разводиться с Яковом. Конечно, Веня пробовал уйти от Эллы и не раз. Для этого он даже переехал зимой в Москву.

Когда Нежинский уезжал, Элла для вида впадала в обиду, хотя была уверена, что Нежинский никуда от нее не денется, знала все его болевые точки и ловко манипулировала. По всем законам манипуляции — пропадала сама. В такие моменты Нежинский был особенно плодотворным. Все свои стихи он посылал Элле, чтобы получить в ответ хотя бы слово. Но слов не было, не говоря уже о поцелуях. Однажды в таких мучениях Нежинский написал целую поэму. И там речь заходила об убийстве:

Из слов выделывается стихотворение,

из гордости — гимн.

Убей меня за убийство времени,

если расточительным стану таким.

Не тот ли, кто истекает жалости кровью,

страданием человечным раним,

убей меня остротой тупою, убей меня,

если я стану таким.

Брошу окорок неподвижной души,

где плоть на него стала похожа,

убей меня, если я стану таким,

убей меня, даже если это безбожно.

Свет моих глаз тебе пьяный в дым

и пахнет морским прибоем, безумный.

Убей меня, если я стану другим,

если я стану тебе ненужным.

Этот факт заинтересовал Зорана, и он начал кропотливо изучать его сочинения. Тысяча страниц дела не могли дать столько ключей к открытию этого дела, сколько давал небольшой сборник стихов. Чем дальше, тем больше Зорану открывалась душа поэта, ранимая, щедрая, больная и одинокая.

Никогда раньше он не читал стихов так проникновенно. Они проникли в его сознание и начали там строить свою версию преступления. Что у него было на этот момент? Только общеизвестные факты. В самом загадочном отеле Северной столицы собирается творческий бомонд: поэты, художники, актрисы, фокусники, кутилы, картежники, модели и аферисты. Они пытаются принять новое время, но не изменяют своим привычкам: любовь, деньги, вино, карты, страсть. Апофеозом этого конфликта в одном из номеров отеля раздается выстрел. Кто стрелял? убит ли поэт? и куда делась записка?

Зоран узнал, что в городе существует клуб, где собирались фанаты Нежинского. Ему захотелось зайти туда, чтобы попытаться узнать от них что-то новое и просто посмотреть в их глаза. Перед входом он увидел афишу. Спектакль-перформанс: «Кто убил поэта?». Зоран открыл тяжелую дверь и сразу же оказался в шумном прокуренном балагане, полном молодых девушек и парней. Все они с вожделением смотрели на сцену, где стояла девушка в черном платье с русой косой и читала, брызгая на всех вдохновенной слюной. Глаза ее горели так, что можно было прикуривать:

Замена совести,

души изношенных механизмов,

обращайтесь, если тоскуете, как я тоскую,

откройте глаза и ими слизывайте страницы —

я открыл мастерскую.

Усыпление любых видов чувств,

ликвидация пожаров сердца,

по необходимости в ваше низменное облачусь,

торчите на слове, как на инъекции.

Всем водки сегодня, я буду читать.

Закусывайте! Не стесняйтесь,

пусть слова разорвут, как Самсон львиную пасть,

за творческое разгильдяйство.

Я верю примерно во что верите все вы,

и это катастрофически отдаляет.

Пока моего голоса не угас сквозняк,

духоту выветривайте,

умейте валять дурака,

я и сам частенько валяю.

А впрочем, не слушайте дурака,

не читайте — всё ерунда…

лучше слушайте и читайте себя!

Где лучше — значит внимательнее.

Доверьтесь организму столицы, своему сердцу,

оно стучит, как подъезд — дверьми,

входите… а за столом — интуиция.

Так, мол, и так,

вот вам на изучение моего внутреннего голоса ор,

помогите наладить общение,

мы заплатим, товарищ ЛОР.

Интуиция — это ваше всё,

всё, что еще только может случиться,

в личку сбросьте ей письмецо,

если сердцем не достучитесь.

Зал захлопал, а Зорану захотелось выпить. Он не понимал, как можно было такому большому сердцу влюбиться в такое маленькое. Ему снова захотелось допросить Эллу. Наверное, она особенная, что Нежинский так залип, сгорел, пропал. «Почему я этого не заметил?» Он подошел к бару, за стойкой ему улыбнулась девушка.

— Можно виски?

— Можно, — налила она ему в большой стакан. — Лед нужен?

— Нет.

Зоран махнул не глядя.

— Что это? — понюхал он стакан, от которого исходил запах хорошего односолодового виски.

— Виски.

— Странный.

— Безалкогольный.

— А обычный есть?

— Нет.

— А водка? Тоже безалкогольная?

— У нас все безалкогольное.

— А почему все пьяные? — посмотрел он на хмельную толпу.

— Сила искусства.

Зоран глянул на дно пустого стакана, потом — снова на сцену, где уже стоял парень и громко обращался к зрителям:

Убейте во мне мужчину и всё живое,

раз я вам настолько дорог.

Засушите в гербарий ежовый

раздробленное недоверием тело,

сделав из души полог

или то, что хотелось.

Я вырежу слова на пьедестале ночи,

вырву луну, как холодное сердце,

прочтете, препинаясь, все эти строчки,

абсурд так хорош,

когда кого-нибудь хочешь.

Смейтесь надо мной. Смейтесь

парусами розовощекими,

как я над вами когда-то вздыхал,

что вырывались легкие.

Лишь утро способно переубедить,

что еще не вечер,

обнаружив меня в царстве вашей груди,

лицемерной и безупречной.

— Вам не кажется, что поэт слишком много говорит о смерти? — снова обратился к девушке-бармену Зоран.

— Видимо, он чувствовал, что к этому все идет.

— То есть вы уверены, что это было самоубийство?

— Так и в газетах писали.

— Вы верите газетам?

— Чему-то надо верить.

— Ну, не газетам же.

— Вот и вы уже пьяный. А ведь тоже сначала не верили в силу искусства.

Зоран усмехнулся и промолчал:

Страдаешь ли ты мужеством

в скорлупках своей яйцеклетки?

Как гордо звучит замужество,

пахнуло с кухни котлеткой.

Язвительное — женитьба,

белоснежный алкоголизм свадьбы.

Жаль… смелости еще жить бы, страхам

еще гулять бы.

«Еще, еще», — требовали зрители стихов. Оратор сделал паузу, улыбнулся и продолжил:

В осенней парикмахерской полно деревьев,

все золотистому горят отдаться,

оправой оставляя черный стебель,

природа объявила инкрустацию.

Дома, коробки спичек бытовых скандалов,

подсолнухами окон ищут солнце.

Угроза вспыхнуть так сильна в ненастье,

самозабвенно ум, накапливая мирный стронций,

полураспад души передавал овалам.

Красотки, те, что с красотой смешались,

прекрасно отвергали, что прекрасны,

на лицах высохла былая шалость.

Они теперь серьезны… Лето облетело и угасло.

— А вам нравится Нежинский?

— Нет.

— Почему?

— Слишком много слов.

— А почему здесь?

— Так получилось.

— А вы что предпочитаете?

— Деньги.

— Ну хоть кто-то из поэтов вам нравится?

— Нет.

— Почему?

— Они мне еще в школе надоели.

— Ну, это же не повод.

— Они все бедные.

— Вот как?

— Да. В жизни каждой девушки наступает момент, когда вместо своего человека начинаешь искать работу, где платят больше.

— Скажите еще, что вам это нравится.

— У меня, как у вас, тоже детская травма, — усмехнулся Зоран и услышал слово «застрелюсь», которое просвистело рядом, он вслушался:

Не надо в кружку, сегодня напьюсь из бочки.

Я, выросший

на литературных бакенбардах Пушкина,

вашего гнева извозчик.

Пишу письмо бревном

вам, королеве шахмат,

сегодня влюблен, как слон,

не надо так охать и ахать.

Дайте мне только шанс

в будни забот слово втиснуть

чрезвычайным послом из уст,

раскатанных в хобот,

с пометкой: влюбленный слон.

Мои уши выросли от непослушания,

прислушиваясь к ласке гипотетической,

я, холодность отшелушивая,

вас из списка нелюбимых вычеркнул.

Люблю и, как всякий влюбленный слон,

не зная меры, в одушевлении плотского

буду метаться розовыми вольерами,

пока не застрелюсь какой-нибудь пешкой е2 е4,

маленький, чувственный, скотный.

— Скажите, а чем должен закончиться спектакль? — снова посмотрел на девушку-бармена Зоран.

— Ничем, — натирала бокалы до блеска девушка.

— Открытый конец?

— Вроде того.

— Значит, вы тоже не знаете, «Кто стрелял в поэта?».

— Ответ риторический. Здесь не только про Нежинского, здесь про всех, в каждом живет поэт и каждого кто-то убил, как поэта, как творца, если хотите. Кого любовь, кого деньги, кого лень, кого власть.

Понимая, что стихи все-таки влияют, Зоран вышел вон. Он с детства не любил стихов, но думал, что это прошло. «Люди не меняются», — подумал он про себя. Теперь он понимал, почему они ему не нравились. Стихи меняли его сознание. Он побрел по темной улице Питера подальше от Нежинского, который продолжал его преследовать и шептал на ухо:

Холодно вам,

завернитесь в мой поцелуй,

накиньте веки, как одеяла.

Я безумством своим обязуюсь

разлюбить себя мало-помалу.

Хоть любовь — животное теплокровное,

будет выселено цинизмом.

Выстрел… ангел взорванный,

перистые облака над карнизом.

Не смотрите на меня как на небо,

я большего заслуживаю.

Не прошу, а, скорее, требую:

вы когда-нибудь жили с мужем?

Вы когда-нибудь с нелюбимым спали,

заедая шоколадом скуку,

в перекатах костей и сала

сомневающиеся в поступке.

Вот и я не желаю,

домысливая пропастью губ,

та, что падает туда еле живая,

любовь на парашюте из мук.

Зоран перешел на бег. Он бежал все быстрее и быстрее по гулкой брусчатке, но голос не отставал:

— Стой! Я расскажу тебе о том, что случилось, о своей любви, ты же хотел это знать! Куда ты?

Время не успевало за такими, как я,

потому что бежал от себя.

Я в прошлое, оно за мной, я в будущее — оно следом,

даже если в бар забегал напиться.

Чем быстрее бежишь, тем сильнее кажется,

что все в этом мире зря,

его отставание — как убийство.

И все чаще приходил к тому,

что утром выпущенный патрон благороднее грязи

из-под ногтя.

Одетый в люди, обутый в метро, уже снаряд —

космос за пазухой.

Пульсирует солнце, посылает… сигналы:

в галактике засуха, дайте напиться любви,

наглые мои желания не губастее ваших.

Планеты в недоумении

глазами вылезли из орбит.

Очередь, за любовью стоявшая,

перешла в наступление.

Мат ее, как метеоризм, — зашкаливает.

Неужели опять не достанется?

Запускаю ребро, как бумеранг, в глухую

космическую деревню.

Любовь — первый друг, первый враг. Обожаю тебя

за вредность.

Зоран вдруг остановился.

— Теперь ты понял? — спросил его голос.

— Она же просто издевалась над тобой. Неужели тебе все это нравилось?

— Ну, конечно. Любое проявление, в гневе и в радости, я любил эту женщину в любом состоянии.

— Значит, страдание твое и было любовью.

— Ну, конечно.

— А кто стрелял?

— Я же объяснил, неужели непонятно?

— Не стихи, а ребусы.

Голос промолчал и снова перешел на стихи:

Не спрашивайте, просто посмотрите мне в глаза.

Лицо — пучок эмоций, рвущихся наружу,

у него нет выходных.

Выходишь каждый день в скучный свет,

здесь ты никому не нужен,

альбом знакомых и двоюродно-родных.

Рассматриваешь, как биолог,

насекомых, под лупой сам… в молчании устье,

впадая в Зазеркалья кому,

уединиться бредишь захолустьем.

О мерзком о себе ты знаешь,

только ты и близость.

Прекрасное на свет навынос,

размазывая взглядом общепризнанное,

предполагаешь плюс, но в сумме выстрел,

а выстрел — всегда минус.

Он хотел отойти от этого гипноза, двигаясь на ощупь в темной пустоте города. Зорану захотелось, чтобы кто-то ему вмазал со всей дури и привел в чувства, чтобы все стихи вылетели из него вон и не мешали, не мешали чувства с фактами. Но рядом только бесполые тени, даже подраться не с кем. Пришлось пойти на обострение, он зашел в парадную и стал лить прямо на стену здания XVIII века. Делал это долго и с удовольствием, как после долгого воздержания. На полу росла лужа. Когда Зоран совсем уже было разочаровался в питерской интеллигенции — сзади раздался низкий голос:

— Что, больше негде?

— Тебя не спросил.

— Здесь люди живут вообще-то, — боролось негодование с порядочностью.

— Ты, что ли?

— Хамить изволите? — закипело, забулькало в голосе прохожего.

— Пошел ты к черту.

— Ах ты, козел, сейчас я тебе покажу, — вырвалось из кастрюльки терпение.

— Да, давай, теперь ты покажи, — рассмеялся Зоран шутке, встряхнув свое хозяйство.

Зоран успел заправиться и развернуться. В этот самый момент ему прилетело в скулу. Тяжелая рука заставила его качнуться, но детектив устоял. Зоран сплюнул боль и кровь. — Спасибо, — тихо произнес он, поклонился и пошел дальше по улице удовлетворенный. Нежинский смылся, по крайней мере, голос его больше не мучил. Теперь можно было вернуться в отель.

Элла, Веня и револьвер

— Веня, почему ты меня не встретил?

— Я опоздал.

— Ты в последнее время опаздываешь. Варвара-краса держит тебя на длинной косе.

— Да никто меня не держит.

— Знал бы ты, как я не люблю в ночи гулять одна. Я шла, а он преследовал меня. Большой город, будто крейсер в потемках, раздвигал мглу ночи. Уличная неприступность говорила лишь об одном, преступность зашкаливала. Еще немного, и, казалось, встречу на улице Раскольникова, настолько мрачно, одиноко, опасно.

— Я тебе давно говорил, возьми пистолет, Яков же тебе предлагал.

— Я уже взяла, хотя оружие это не мое. Лежит в комоде.

— А у Якова откуда?

— Наградной.

— Ты же знаешь, для чего они — наградные револьверы? На всякий черный день.

— Не болтай глупостей.

— Не буду. Оружия я боюсь больше, чем темноты. Пусть даже в каждом встречном мерещится бандит.

— Да? Я их не замечаю.

— Ты не земной и витаешь в облаках.

— А-ха-ха, в Питере их полно. Вот послушай.

Языком вылижу тротуары,

лишь бы стало на душе чище,

вспотела кровля, включились ударные,

шел дождь, вместе с ним город,

я тоже рядом шел по асфальту.

Вырванные глаза оставляю на каждом здании,

выдохом согреваю осень, сердце

мне поручило задание

выветриться и куда-нибудь деться.

В челюсти набережной блекнут

плотным забором зубов — дома,

губы вывалились ступенями, мокнут

в речке, как выгнанные в речь слова.

Что мы говорим не так, делаем,

что погоду выворачивает,

паршивее настроения,

пиная впереди себя, часть от целого

до полного саморазрушения.

— Ты что пил?

— Ничего.

— Не может быть.

— Просто видел пьяного, который сидел на тротуаре босой в каких-то лохмотьях, видно, обобрали до нитки, даже туфли сняли.

— И что?

— Я сел рядом и прочел ему стих.

— Этот?

— Нет, другой.

Я мало спал,

покоем этой ночью был разбужен,

и месяц, утонченный в сталь,

и темь уже не нужны.

Окно завешано сукном

от посторонних,

таких же выспавшихся днем

и полуголых.

Замялся город, зашептал,

и тоньше звуки.

Они хранили мой портал

тепла и скуки.

Мужчина, женщины здесь нет

и быть не может,

Душа ее среди планет

летит кукожась.

Она спит крепко,

будто бы в последний раз,

покоя зеркало

сквозь веки на меня смотрящих глаз.

Мне времени

дневного не хватило,

чтоб мысли

интеллектом изнасиловать.

Она спала — я думал

о величии вещей,

и каждый в сумме

был по-своему ничей.

— А он?

— Говорит: «Не стоит так залипать, можно потерять чувство собственного достоинства. Одно чувство вытесняет другое. У тебя есть что-нибудь про водку?»

— У тебя есть про водку?

— Нет, дал ему червонец.

— В тебе великий переводчик. Чувствуешь ты людей, Веня.

— А ты нет?

— Нет, но притягиваю. Я в твоем отеле встретила в лифте голого мужчину.

— Не может быть. Симпатичный? Может, это он и был?

— Смешно. Голый мужчина не может быть симпатичным. У этого на лбу было написано, что в карты проигрался.

— Я знаю, из какого номера этот нудист. Они тут каждую ночь играют у Молохова.

— Опять этот Молохов, — вздохнула Элла.

— Тоже хочешь поиграть?

— Да нет, что ты, я не настолько азартна, чтобы снимать одежду с кем попало. Тем более у меня под платьем ничего.

— Так легче проходить таможню.

— Ха-ха. Все ты знаешь. Как тебя еще отпускают, ты же достояние народа.

— С трудом.

— Да, твои вояжи Якову даются все труднее.

— Спасибо ему передавай.

— И твои два пальца. Он, видишь, как старается, а ты даже поздороваться как следует не можешь. Он давно уже говорит. Ты сам по себе ходячее искусство. Тебя надо вывозить, тебя надо спасать.

— Но я же возвращаюсь.

— Так и картины эти вернутся, точнее сказать, когда-нибудь их вернут.

— Не думаю.

— Не думай.

— А как мне не думать, когда город так мрачен, надел шинель, будто собрался в поход, а толпа, словно пьяная женщина, бросилась к нему на шею и кричала перегаром: «Я люблю тебя! Не уходи. Останься. Давай еще погуляем. Посмотри, какая весна скоро».

— Где ты их находишь, этих женщин?

— В районе Апраксина.

— Ну так это самый преступный район. Ты что там делал?

— Я же говорю, искал рифму.

— Опять с бродягами общался? Ищешь у народа признания или прощение вымаливаешь?

— Меня тянут люди, которым нечего терять. Они искренние, надоела ложь. Кругом одни лгуны.

— Но ведь стихи тоже ложь, если быть до конца откровенным.

— А я о чем говорю? Хочется чистого общения.

— Все твое общение — это раздача им денег.

— Не жадничай. Надо делиться.

— Ты все время ищешь приключений. Тоже мог бы остаться без пиджака.

— Человек без пиджака — хорошее название для стихотворения. Или нет — человек без приключений еще лучше.

— А человек в одних трусах не хочешь?

— Не хочу.

— Веня, не надо по вечерам ходить одному и вообще не надо. Они же абсолютно несчастные, нищие, злые. Да ладно одежда, главное, чтобы жизнь не забрали.

— Да хоть и заберут, кому она нужна, такая жизнь? Как же она мне надоела.

— Скажи еще, дайте мне другую. Другой не будет. Венечка, никто не даст тебе, никто, кроме меня, я твоя данность.

— Ты все играешься словами, как чувствами, говоришь красиво. Только нет в этой красоте ни капли любви.

— Что ты такое говоришь? Слышишь? — заставила его прислушаться Элла.

— Что?

— Дождь. А ты говоришь — ни капли любви, вот ее сколько.

На улице шел дождь, он шлепал по пустынным улицам, словно босяк, который искал свой дом, но двери и ставни были закрыты, никто не рад был его стуку, а точнее сказать, равнодушен, что еще хуже. Он тыкался мокрым носом в каждую дверь, в каждое окно, но там только задвигали плотнее шторки. Не то чтобы они боялись подмочить себе репутацию, но точно не хотели нарушить свой маленький, с таким трудом созданный уют. Уют в то время дорогого стоил. Неожиданно одно из окон отеля распахнулось, и дождь радостно рванул вовнутрь, в тепло, но тут же врезался в большое тело Нежинского. Поэт забрался на подоконник, как на трибуну, с которой собирался прочесть поэму, не меньше. Веня остановился, глядя вниз, в пустой зал двора, дождь хлестал по щекам холодными струями. Зрителей не было.

— Ну, прыгай, — весело закричала Элла.

— Ты это серьезно?

— А ты?

— Я знаю, что ты не прыгнешь.

— Почему?

— Зрителей нет, тебе же нужен аншлаг, аплодисменты, овации.

Нежинский оглянулся, чтобы посмотреть на Эллу, и поскользнулся. Рука его дернулась, падая, Нежинский ухватился за раму и разбил стекло, стекло со звоном посыпалось. Поэт упал, соскользнул внутрь комнаты. Он был ошарашен своей глупостью. Из руки текла кровь.

— Зрителей тебе не хватает. — Элла с радостью подставила лицо дождю. Холодные капли остудили ее пыл. — Идиот, — стащила с подоконника Нежинского Элла и захлопнула разбитое окно. Дождь ушел.

Нежинский был напуган, теперь он снова готов был жить втроем, лишь бы рядом с любимой женщиной. Он представил, как прижмется к ее теплому телу, носом к ее подмышке. Ему необходим был этот нашатырь, чтобы сладковатый дух ее души заполнил ноздри, будто вышел на родные просторы, вдохнул полной грудью и пришел в себя. Родина, вот она, вот все, что нужно, чтобы спокойно жить.

Когда Элла смотрела на него, в голове ее не было больше фантазий, как в какой-нибудь момент вдруг не оказаться голой рядом с ним, прижаться и завладеть. Нежинский был ее богатством, за которым все охотились. Только здесь он мог почувствовать себя в безопасности, забраться в эту впадину и жить там, пусть теплый запах пота, словно бриз моря любви, окутывает все его мечты.

Ревность Марго

«Она стояла перед ним на четвереньках, а Зоран, пытаясь подарить ей удовольствие, то отдавая насовсем, то отбирая снова и снова, словно любимую игрушку, не переставал думать об убийстве. А она была уже все ближе к тому самому месту, ощущения которого сложно сравнить с чем-то другим, будто хочешь чихнуть, но не можешь, какая-то нега накрывает все тело, и только утробный крик вырывается наружу из самых недр, из камеры хранения удовольствий. Да, да, да. Заприте меня в эту камеру, дайте пожизненное, я хочу сидеть там вечно, принимать это удовольствие на завтрак, обед и ужин. Боже, какое это счастье. Будто некто проник в самое нутро и щекотал там легким перышком.

Со стены на это с пренебрежением поглядывал портрет вождя, он немного отвернул голову, будто не хотел этого видеть. Всем своим видом он хотел показать, что не имеет к этому никакого отношения. Весь его профиль хотел сказать, что это не его профиль, не его ума дело.

Она еще сильнее вжалась в тело молодого детектива. Молодое мужское тело, что может быть еще приятнее. Как давно она не испытывала этого чувства, сидя в камере пыток своего либидо. В этом вся жизнь женщины, в испытаниях».

— Я могу зайти в другой раз, — громко поздоровался Зоран, он уже вошел в кабинет и теперь разглядывал его. Темная резная мебель внушала доверие, хотя и была казенной, казалось, только она здесь была настоящей, а ты нет. «Начальство начинается с кабинета», — подумал про себя Зоран. «За каждым успешным начальником стоит стеллаж с книгами».

— Что ты сказал? — вдруг проснулась, вышла из фантазий Марго, перейдя на «ты». — Почему в другой, раз уж ты пришел, входи!

— Просто вы будто о чем-то думали. Медитировали?

— Медитировала? — поправила она волосы. — Можно и так сказать. — Ее губы все еще были влажные от поцелуев. — Так ты что-то узнал? — наконец пришла в себя Марго. — Дело давно пора закрывать.

— Да, я думаю, что это самоубийство.

— Может, кофе?

— В смысле — яд?

— Нет, кофейку не желаете?

— А… С удовольствием. А что, по-вашему?

— Сейчас выясним.

Они пили кофе за разбором полета. Полет проходил на высоте, в полете были предложены различные напитки, но они продолжали пить кофе.

— Ты взял ложный след, забудь про Эллу, она здесь ни при чем.

— Значит, все-таки Яков?

— Теплее, но маловероятно. На самом деле была версия, что убит был вовсе не Нежинский.

— А куда же делся поэт?

— Исчез.

— Кто же тогда был убит? — посмотрел на Марго Зоран. Брови замерли с удивлением.

— Никто.

— Как никто?

— Так никто. Не было никакого убийства. Инсценировка. Театр. Понимаешь?

— Ты имеешь в виду Марка, мужа Татьяны?

— Да.

— Ты знаешь, что они собирались развестись?

— Нет. Разве это имеет значение?

— Ладно, продолжай.

— Так вот, роста они были одного и безумно похожи, даже голос. Более того, он играл в той самой пьесе Нежинского «Баня». Может, от этого она так долго не решалась уйти к Нежинскому. Менять шило на мыло, на марсельское мыло, — рассмеялась пошло детектив. Сейчас Марго почувствовала себя легкой, свободной, развратной. Не важно. Цель была достигнута. Словно долгожданный отпуск, тело расслаблено, оно продолжало расщепляться на атомы, словно реакция распада, которую невозможно было остановить.

— Так можно же провести эксгумацию, — пытался уложить свои волосы Зоран, на самом деле, хотел привести в порядок мысли.

— Можно, но кто же даст. Какая революция признает, что самый главный певец бросил ее в самый ответственный момент, сбежал к другой, как отчаявшийся муж сбегает к любовнице. Такого позора революция себе позволить не могла. Это политика. Проще его было убить, но это сделало бы его мучеником, что подорвало бы доверие к верхам.

— Выходит, Элла его спасла?

— По заданию партии, Элла с ним обо всем должна была договориться. Выбор у него был небольшой: либо его убивают официально, либо по-настоящему. Она смогла его убедить. Она сделала невозможное. Элла его напугала. И вся эта риторика и критика по поводу пьесы «Баня» тоже деланая.

— А где же он сейчас?

— За границей.

— И что делает?

— Рисует и пишет. Все как обычно. Все его новые стихи датируются последним, в кавычках, годом жизни.

— Его вывезли как произведение искусства.

— А ведь Марк, муж Татьяны, действительно неделю не играл в театре, вроде как по болезни. А через неделю появился вновь, как ни в чем не бывало.

— Но как же Нежинский смог выехать?

— Львов его вывез контрабандой, вместе с остальным искусством. Кое-что он вывозил законно, а большинство, конечно, нелегально. И то и другое было куплено за гроши. Вот и Нежинского вывез, как бесценную картину, как предмет искусства, как народное достояние.

— Но они же были врагами.

— Они были врагами, но на одной стороне — за границей. Понимаешь?

— Понимаю. Как Львов его смог простить?

— За деньги он мог стереть из памяти любую обиду.

— Неужели Нежинский был настолько богат?

— Там все решил Яков Краснов, муж Эллы, он был богат на связи. Деньги у Нежинского водились, но заведовала ими Элла. Взамен Элла через Якова свела Львова с начальником таможни. Но есть и еще версия, что это был некий договор с революцией и абсолютно точно известно, что комиссия, которая занималась расследованием, тоже была собрана из людей Якова. Похоже, правды мы никогда не узнаем.

— Поэтому вы решили поиздеваться надо мною. Сунули это дело мне.

— Мы всегда так проверяли новичков.

— Ну и как?

— Ни один из них не был мне так симпатичен, как ты!

— Смешно. Знаешь, одна горничная тоже излила мне душу.

— Ты спал с той самой горничной?

— Да, а что здесь такого?

— Но это как-то не по статусу.

— Вообще-то она из бывших.

— Из бывших, потерявших все?

— Именно.

— Эта сучка не такая простая, как тебе кажется.

— Мне не кажется.

— Что ты имеешь в виду?

— Она была лучше.

— Какая прекрасная месть. Ты уволен, — зло улыбнулась Марго. Ее еще никогда не опрокидывали так бесчеловечно.

— Этого я и добивался.

— Свободен. Не хочу тебя больше видеть.

— Я понял.

— Что ты понял?

— Загляну позже.

Марго хищно улыбнулась холодными губами. Видно было, что она не хочет терять стажера.

Зоран, Элла и стихи

— Вы, как никто другой, больше всех были заинтересованы в смерти поэта.

— Какая грубая ложь.

— Но как же? Шикарная квартира и все права на произведения.

— Я просто приватизировала память о Венечке и сумела ее выгодно продать.

— Неужели это было так трудно?

— Да кому они были нужны, эти стихи?! Через несколько лет после смерти Нежинского его перестали печатать. Стране было не до стихов.

— Не может быть.

— Может. Пришлось встретиться кое с кем, чтобы напечатали огромным тиражом и засунули в каждый газетный ларек, в каждую книжную лавку, чтобы ставили пьесы и читали вслух.

— Сколько раз?

— Что сколько раз?

— Пришлось встретиться.

— Какая вам разница, если вы меня так недооцениваете.

— А вы Нежинского.

— Вы тоже купились на пропаганду? Стихи-то у него были средненькие.

— Серенькие?

Элла усмехнулась:

— Вы читали Серого?

— Нет. Сорвал с ваших губ.

— Не читайте, все равно не поймете.

— А что же вы не продали Серого?

— Во-первых, я его не любила, во-вторых, не всяк талант можно продать. Серый продавался плохо.

— Из-за цвета?

— Серый не люблю. Я же сказала.

Элла говорила об этом так спокойно, буднично, будто для нее это ничего не стоило. Однако стоило и немало. На кону стояло безбедное будущее ее и мужа.

— Я даже не знаю, как вас благодарить, пыталась я распрощаться после визита к человеку, от которого зависела популярность книг Нежинского, да и не только его.

— Знаете, все вы знаете, Элла.

— Я, конечно же, была готова к такому повороту. Ох уж эти повороты в кабинетах, когда, не целуя, разворачивают локти на стол. Канцелярский роман. На столе перо и чернила, самое время начать записывать ощущения от такой высокой любви. Хоть самой стихи начать писать. Правда, после он предложил мне выйти за него замуж. Что он там уж нашел, я не знаю, вообще, многие мне предлагали руку и сердце, впору было открывать мясную лавку «Руки и сердца».

— Что же вы?

— Отказывала, мое сердце принадлежало другому, точнее сказать, ему нужна была свобода.

После этого были огромные тиражи и страна стала учить и читать Нежинского как одержимая. Стало модным давать его имя кораблям и улицам. Скульпторы отливали на него бронзой.

— Чем раньше поэт уходит, тем дольше слава.

— Он пытался застрелиться и раньше, но как-то все было мимо. Несколько раз его снимали с Дворцового моста, когда он декламировал, стоя за парапетом над Невой. Стихия была у него в сердце. Веня во всем был такой, он самоубивался, когда писал стихи, в поисках нужных слов убивался так, что в конце концов это стало привычкой. Я тоже начала привыкать к его закидонам. Знаете, однажды он стоял на подоконнике и грозился выпрыгнуть с девятого этажа. Мне пришлось вызвать пожарную команду, расстелить внизу тент, чтобы он не разбился.

— И что?

— Когда он увидел, сколько внизу собралось народу, он просто начал читать свои стихи. И сказал, что и не думал прыгать.

— Вы сами верите в то, что сейчас говорите?

— А вы разве нет?

Зоран рассмеялся и налил себе воды.

— Еще вина? — взял бутылку шабли Зоран.

— Да, мы постоянно с ним спорили. Я пыталась придать ему уверенность и отвести от глупых мыслей.

«Смотри! Тебя же вся страна любит. Все женщины, от простых до самых красивых.

— Ты не понимаешь, мне не нужна любовь всего народа, всех женщин, мне нужна любовь одной.

— Мне не нужна народная любовь, мне нужна человеческая.

— И кто же этот человек?

— Ты прекрасно знаешь.

— Ты меня не любишь.

— Я знаю».

— А кого же вы любили? — добавил Зоран вина в бокал Эллы.

— Мужа. Меня ненавидели женщины, которым нравился Нежинский. А меня это так заряжало. Я прямо чувствовала, как я иду, красивая и независимая, и всех раздражаю. Этому меня научил отец.

Элла

Отец у нее был настоящий полковник. Они жили в достатке, в Петербурге, и Элла не знала нужды. Гувернеры с французским акцентом и гардеробы с европейской одеждой были для нее нормой. А шкафы, полные умных книг, — развлечением. По выходным они непременно выезжали к кому-нибудь в гости, а летом на дачу. Позже детские развлечения заменили столичные балы. Сам Санкт-Петербург приглашал ее на танец, женихи стояли в очередь, каждый готов был отдать и руку, и сердце, и даже голову. Но все это казалось для нее не более чем одним из правил этикета. Особенно весело было наблюдать, как из-за нее случалась дуэль, когда роковой выстрел запросто мог остановить чье-нибудь страстное, но глупое сердце.

Любовь с первого взгляда, а не в череде мазурок и вальсов, вот чего ждала Элла. И дождалась. Первый взгляд, первый поцелуй, первый брак — все это случилось слишком быстро, иногда даже казалось, что эти первые феномены зачастую менялись местами, что говорило только об одном. Слишком рано она вышла замуж, слишком скучно было там, за мужем. Она не знала, как ей сказать об этом мужу, слов не было, она ему просто изменила. Измена сразу же разобрала их брак на детали, и собрать его обратно не было уже никакой возможности. Муж уехал на войну, она — в Европу. Ей хотелось проветриться, взять в руки какую-нибудь прекрасную безделушку типа Парижа или Рима, так как Питер давно уже лежал в ее сумочке, при необходимости, она доставала этот холодный каменный брелок и любовалась до тех пор, пока он не доставал ее.

Она быстро повзрослела ментально. Ей рано перестали нравиться артистичные загадочные персонажи, она все больше тяготела к мужчинам без творческих расстройств, умеющих зарабатывать на ее жизнь. Рожденная тратить, она совсем не умела копить, и речь не только о деньгах, она не хотела копить обиды, злость и прочие субчувства. Возможно, поэтому была легка и неуловима, очаровывала и манила. Манила — город, где Нежинский случайно пропал в ее любви.

— Знаешь, за что я тебя люблю? Ты лучше всех знаешь, что мне нужно. Я не только про шубы, духи и дорогие вещицы, которые ты мне постоянно привозишь из-за границы. Бывает, сидишь и не знаешь, чего хочешь, но тут появляешься ты, и всё сразу встает на свои места. Появляется горизонт, и солнце, которое только что садилось, вдруг начинает вставать.

— Знаешь, что я заметил, ты раньше не была так корыстна, но я-то знаю, кто за этим стоит, твой муж, вот от кого тянет настоящей корыстью. У меня нет никакого желания таскать на своей шее этого бездельника.

Серый, Элла и Нежинский

Нежинский встретился с Эллой накануне вечером. Лица на ней не было. Она была бледна настолько, что казалось, вот-вот вовсе сотрется из этой жизни. Нежинскому сразу захотелось добавить красок к ее лицу, лишь бы она не исчезла. Он обнял ее. Точнее сказать, Элла сама прильнула к поэту и спряталась в его сильных объятиях. Так они и проспали всю ночь, не сомкнув глаз.

Утром сели в такси и поехали в театр. К Невскому пробиться было невозможно. Движение встало. Кругом только люди, люди, люди, которые, словно капли чернил, сливались в одно большое пятно. Толпа двигалась к центру. Машина, в которой сидели Элла и Нежинский, ехала все медленнее, пока не пошла пешком. Таксист остановил авто.

— Все, дальше не проехать, — сказал Бездорожный, глядя на проспект, по Невскому тянулась лавина, нескончаемая толпа, в тысячу раз больше той, что обычно забивала проспект на демонстрациях. «Партер» был полон, люди торопились занять верхний ярус: кто замер на балконах, кто висел на столбах — все ради того, чтобы увидеть кумира в последний раз.

Таксист, чтобы не застрять в потоке людей, уверенно занимавших не только тротуары, но и проезжую часть, высадил всех на Садовой. Машина лихо развернулась и помчалась в обратную сторону. Элла и Нежинский, ошеломленные таким количеством народа, влились в толпу, которая буквально росла на глазах, замедляя ход по мере приближения к театру. Как и многие из идущих, они несли купленные по дороге цветы. Цветы не выносили давки и ломались.

С трудом продравшись сквозь толпу, Элла и Нежинский подошли к театру. Элла показала какую-то ксиву охране, и их пропустили.

Веня прочел на пустой афише театра: в память об Антоне Сером спектакль отменяется.

— Теперь ты понимаешь, что будет правильно, если мы отправим тебя подальше?

— Да.

— Веня, хорошо, что ты сейчас здесь, со мной.

— Я до сих пор не могу поверить. Это же ты мне сообщила, что Серый убит?

— Почему ты решил, что он убит? — вздрогнула Элла. — Разве я так сказала?

Она вспомнила, как Яков рассказал ей все подробности смерти Серого и просил держать язык за зубами.

— Так красивее. Поэтов всегда убивают, не правда ли?

— Не преувеличивай. Его все очень любили.

— Разве любовь не убивает?

— Выключи своего поэта хотя бы на время.

— Да какой я поэт по сравнению с Серым. Вон он сколько народу собрал. Я только сегодня понял, что ты раньше пыталась донести до меня.

— Я тебя не понимаю, Веня. А сил утешать твое тщеславие у меня нет.

— Смотри, мы как приехали сюда, сразу же попали в эту толпу. Сначала нам оттоптали ноги, потом нас несли на руках, я понял, что такое народная любовь. Это почувствовал каждый, кто сегодня вышел на улицу. Вот она, сила поэзии, вот оно, вдохновение, когда ты не можешь дышать, потому что твое дыхание принадлежит толпе, теперь уже она решает, когда ей вдохнуть, а когда выдохнуть. Все эти люди вышли, чтобы попрощаться с Серым.

— Не выключается в тебе поэт, выключатель сломался. Что ты хочешь этим сказать?

— Как бы я хотел умереть и чтобы меня так же любили, чтобы почувствовать эту народную любовь, теплый поцелуй толпы.

— Ты с ума сошел. Тебя и так любят, нет смысла из-за этого умирать.

— Мертвых поэтов любят больше. Я сам это вижу, — посмотрел в большие глаза Эллы Нежинский, в них читалась бессонная ночь и утрата. — Как ты точно заметила. Со смертью тоже можно запоздать. Нет, умереть надо непременно в молодости, на самом острие любви, кому нужны старики, особенно мертвые.

— Ну ты и дурачок, Веня.

— Я не хочу идти в театр, я не хочу видеть этот гроб, — вдруг остановился Веня.

— Ты чего, Нежинский, — вдруг назвала по фамилии Веню Элла. Она никогда так не делала. — Мне необходимо там присутствовать.

— Вот ты и иди, а я тебя здесь подожду. Мне нужен воздух. Мне не хватает воздуха.

— Ладно. Только никуда не уходи и не делай глупостей. Я скоро буду, — оставила она его.

Элла протиснулась в здание театра. Нежинский потерял ее из виду, словно потерял опору. Вдруг его начало знобить. Лицо его съежилось от испуга. Страх пробрался внутрь и залез в сердце. Вене вдруг расхотелось умирать в такую рань, в самом расцвете сил. Он испугался, он начал выбираться из толпы, будто пытался плыть против течения. Наконец, вырвался и побежал к отелю. Пробежал все двери. Забрался под одеяло в номере. Его колотило, он ничего не мог с собой поделать. Веня выпил снотворное и уснул.

Сон поэта на грани нервного срыва

Нежинский шарил по карманам, но сигарет не нашел, он встал в очередь в табачный ларек, а очередь огромна.

— А что случилось? — спросил он даму, стоящую впереди.

— Нежинский умер.

— В смысле?

— В прямом.

— Да ладно.

— Вот так.

Не поверив, он повернулся к мужчине, что стоял за ним:

— А что за столпотворение?

— Так Нежинский умер!

— Какой Нежинский?

— Поэт.

— Да ладно. Я же его только на прошлой неделе видел.

— Ну то на прошлой. А на этой совсем другой фасон.

— Стоило только на неделю уехать. С чего вдруг?

— Неизвестно, одни говорят — повесили, другие — сам на себя руки наложил.

— О чем ты думаешь? — снова обернулась дама, в которой Веня узнал Эллу.

— Как это странно — присутствовать на собственных похоронах.

— Вот, видишь, я же говорила, что тебя любят, ты собрал еще больше людей к своему гробу, чем Серый.

— Лишь бы не было дождя, иначе народ разбежится.

— Не думаю.

— Неужели это я? — заглянул в гроб Веня.

— Похож?

— Слишком. Я таким красивым никогда себя не видел.

— Любуйся, а то скоро закопают.

— Я не хочу на это смотреть. Ненавижу похороны. А ты? О чем ты все время думаешь?

— Я думаю о нашем с тобой будущем.

— Так я же умер.

— Подожди, не спеши. Успеешь ты умереть, — говорила ему прямо в грудь Элла, будто пыталась вставить в его глупое тщеславное сердце каждое свое слово, словно отбивала телеграмму на почте, чтобы оно дошло точно до адресата и не застряло где-нибудь в голове.

Вдруг на гроб сел дятел и начал долбить в нем дупло.

— Ничего не понимаю.

— Ты идешь со мной?

— Нет, я здесь буду.

— Ладно, подожди меня. Я скоро. Скоро тебе все объясню.

Элла исчезла, Нежинский проснулся весь в поту.

В дверь стучали. Он не ответил, только еще сильнее напряг свой слух. Кто-то начал открывать дверь. Нежинский вскочил и бросился к комоду, где лежал пистолет, схватил его и патроны и попытался дрожащими руками зарядить револьвер. Патроны не слушались, они падали на пол. В этот момент дверь открылась. Нежинскому удалось зарядить один патрон, он спрятался за дверью и замер. Лицо его покрыл пот. Шаги приближались к нему и остановились в метре от него за дверью. Нежинский направил револьвер на дверь. Та двинулась, он стрельнул. Элла вскрикнула.

Пуля сбила с нее фиолетовую шляпку.

— Веня, ты с ума сошел, — невозмутимо поправила она волосы.

— Элла, это ты! Как я тебя ждал!

— Я вижу как. Ты же мог меня убить.

— Я думал, за мной пришли, — уронил он на пол револьвер.

— Иди сюда, — подошла она сама и прижала к груди мужчину, будто большого ребенка, который плакал. Она легла вместе с ним в кровать. Постепенно его всхлипы стали все тише, и он уснул прямо на ее руках.

* * *

Когда Веня захотел обнять Эллу, сзади его неожиданно схватили за руки два крепких парня и мгновенно запихнули в стоявшую тут же машину. Уже в машине один из них сомкнул ему сзади на запястьях наручники. Все произошло за считаные секунды, и единственное, что было ясно сразу — его взяли с поличным.

— Э… ээ, какого хрена! — вырвалось из него глубокое русское непонимание, на которое уже накинули грязный рваный мешок. Вдруг свет закончился. Наступила темнота. С мешком на голове он дернулся еще несколько раз в железных тисках сильных рук, тут же получив предупредительный удар в живот. За болью и негодованием пришел страх. Охватившая его паника заставляла дышать глубже. Холодный пот покрыл лицо.

— Кто вы? Куда вы меня везете? Куда? — кричал он, не столько пытаясь получить ответ, сколько отпугнуть свой первобытный страх. Сердце колотилось как бешеное, будто пыталось обогнать машину, которая мчалась неизвестно куда на огромной скорости.

Дорога эта показалась Нежинскому вечностью, вечность успокаивала, она петляла, то резко тормозила, то давила на газ, то недовольно фыркала. Машина летела на огромной скорости, его везли по петляющей дороге в неизвестном направлении. Машину качало. Это качание успокоило Веню, и скоро он уснул.

Элла открывает Зорану глаза на себя

— Почему вы вдруг решились мне все рассказать?

— Я чувствовала, что эта тайна стала тяготить меня, особенно после смерти моего мужа. Жизнь потеряла смысл.

Глядя на обновленное после пластики красивое лицо Эллы, верилось в это с трудом.

— Не верится, — не стал утруждать себя Зоран. Вы знаете, что в смерти обвиняют прислугу, ту самую девушку, которая убирала в тот день в номере.

— С чего вы взяли?

— Ее все ищут.

— Мало ли кто кого ищет.

— Так эти двое работают от вас?

— Нет, что вы. Я, можно сказать, спасла ее, я же сказала ей, чтобы она исчезла из отеля, из города, а лучше всего из этой страны.

— Вы же прекрасно знали, что тень может упасть на нее.

— Да. В этом был некий расчет. Я знала, что она фанатка, что она обязательно украдет эту записку, а след смерти так и затеряется между ее строк.

— Как вы все просчитали. Значит, он жив?

— Я не знаю, с тех пор я его не видела.

— Где же сейчас Нежинский?

— Не знаю. Знаю только, что у него все хорошо.

— А вы его даже не стали искать?

— Нет. А зачем? Без него мне вдруг стало легче жить.

— Не любите вы его.

— Я знаю.

— А любили? Может, вы его убили?

— Нет, я так сильно его не любила. Считайте, что я избавилась от него, потому что хотела начать жить по-другому. Без него.

— Скажите еще, чтобы облегчить его жизнь? Как легко быть благородным, сначала всячески портишь жизнь кому-то, потом спасаешь. Мне кажется, дело в чем-то другом.

— В чем?

— В деньгах. Им свойственно кончаться.

— Ну, продолжайте.

— Как я узнал, уже было выпущено два сборника стихов Нежинского, якобы случайно найденных на его даче. Эта афера уже не выдержит третьей попытки, а старые сборники хоть и продаются, но уже не так весело, как раньше. А вы так любите дорогие подарки.

— Да, люблю.

— И что он вам подарил в последний раз?

— Ничего, теперь я дарю все себе сама. Знаете, мне даже стихи его больше не нужны. Он стал хуже писать.

— Вам надоело печатать случайно найденные стихи поэта?

— Я нашла другого, он неплохо пишет под раннего Нежинского. Хорошо стилизует, и главное, он молодой и симпатичный.

Элла пытается прикрыть Нежинского

— Знаешь, почему я до сих пор с тобой?

— Нет, не знаю.

— Ты один знаешь, чего я хочу.

— Я только знаю, что женщины любят ушами.

— Ушами? Не смеши, стихи, как и любые слова, меня меньше всего возбуждают.

— Я знаю, я привез тебе сережки.

— Какая прелесть. Это же Тиффани. Боже мой, где ты их нашел?

— Нет, это они меня нашли. Я придумал им название для новой коллекции сережек.

— Какие?

— Девушки любят ушами.

— Фраза старая как мир, но в ювелирке засветилась новыми гранями.

— Да, и еще четыре строчки для рекламы.

Тебя не раздеть словами,

но нежностью в перепонку

бриллиантовыми лучами

опять барабаню звонко.

— Что скажешь?

— Ты продешевил, — рассмеялась Элла, примеряя сережки.

— Серьезно?

— Да. Смотри, как красиво. Боже мой. Никогда не думала, что мои уши могут быть такими сексуальными.

Бриллиантовое эхо ослепляло лучами всякий раз, когда на камень попадал свет. Элла вся светилась от счастья.

— Я жду продолжения. Я знаю, что это не все.

Продли

перегретый вечер,

где ночь обещала быть,

зачем нам ее увечить,

когда суждено любить.

Калечь

мое честолюбие,

бессовестности

холодок,

раз губы

на то, чтоб пригубить,

и сочность,

чтоб выпить сок.

Ворвись под рубашку

руками,

я мягче не слышал рук.

У тела так много

граней,

мы грань переступим

ту.

— Обязательно дорогой, только не сейчас. Мне через час надо быть в Ленсовете. Надо встретиться кое с кем.

— Ну вот.

— Не обижайся, для тебя это тоже важно. Ты написал записку, которую я тебя просила?

— Предсмертную? — усмехнулся Веня.

— Да.

— Да.

— Покажи.

— Ни за что.

— Ну вот, — теперь уже сделала вид, что расстроилась, Элла.

Он помог ей надеть пальто и застегнул его на все пуговицы:

— Чтобы в сердце твое не надуло другой случайной любви.

Элла сразу вспомнила маму. Когда ей было холодно или страшно, что в целом одно и то же, она вспоминала мать. Сильную, но теплую. В эти минуты она накидывала на себя мать, и эта одежда уберегала ее от любой непогоды.

Мать любила говорить: мы в ответственности за собственное счастье. Если хочешь сделать что-нибудь полезное, делай только то, что хочешь. Не нужна ему твоя польза, приносить пользу обществу — все равно что приносить цветы на могилу. Цветы завянут, а общество не оценит, оно, как каменная плита, похоронит любую благодетель. В памяти общества всегда останется не тот, кто приносит пользу, а тот, кто делает что хочет.

— А с кем ты встречаешься? — вдруг заинтересовался Веня.

— Тебе лучше не знать.

— Знать?

— Еще какая.

— А зачем же столько помады?

— Как знать, — продолжала вертеть словами Элла, которая выглядела сногсшибательно.

— Ты хочешь кого-то охмурить. Я знаю.

— Не ревнуй, это в наших с тобой интересах.

— Хочешь, я пойду с тобой, — робко заявил Нежинский.

— Нет, Веня, стихи там точно не нужны.

— А что там нужно?

— Музы. Всем нужны музы, — чмокнула она его в щечку так, чтобы не тронуть помаду. Нежинский так и остался стоять на пороге с задумчивой улыбкой и помадой на щеке.

— Почем сегодня тряпки любви? — спросил себя тихо Нежинский.

— Вы о губах? — услышала его Элла.

— Если они свежие, я бы взял парочку.

— Вам для поцелуев или так, стереть пыль с лица?

— Понимаете, мне не с кем поговорить, чтобы разговаривать.

— Хорошо. Последний раз спрашиваю, ты мне покажешь записку свою?

— Не-ет.

— Ладно. Я вернусь — и поговорим, — исчезла Элла за дверью.

* * *

Элла вернулась вечером. Пьяная, возбужденная, развратная.

— Я выучил тебя наизусть, как школьник поэму, сейчас прочту тебе вслух. Каждую страницу твоего тела.

— Тогда читай с выражением.

— А я разве без выражения? Разве ты не чувствуешь?

— Я вижу, что ты ревнуешь.

— Почему?

— Ходишь взад-вперед, места себе не находишь. Полный сосуд ревности, вылей ее из себя, Веня, затуши пожар. Не знаешь, где затычка? Я знаю, иди сюда. Я знаю, как тебе выпустить пар.

— Нет, только дуэль, — зло рассмеялся бледный Нежинский, но повиновался и подошел к Элле.

— Это мальчишеское кровопускание, как в XIX веке. Никому не станет легче, если ты убьешь Якова.

— Я про дуэль с самим собой.

— Перестань.

— Как я могу перестать?

— Я сейчас разденусь, а ты меня выпьешь. Ты заполнишься мной. Мы поменяем в тебе воду, — уложила она Веню рядом с собой на постель.

— Я тебя выпью, а ты меня потом съешь, как самка богомола.

— Принимай меня такую, как есть.

— А какая ты есть?

— Замужняя.

— Неужели ты сможешь съесть двоих?

— Я еще и не на такое способна.

— Опять строишь планы?

— Зачем мне строить планы, когда у меня есть ты.

Она любила строить его, но всякий раз, когда заканчивались материалы, она начинала истерить, как нервный прораб.

— Ты мне так и не показал свою записку.

— И не покажу. Узнаешь после моей утраты.

— Как грустно. А ты интриган.

— Чтобы ты не потеряла интереса ко мне.

Признание Эллы

— Я вам соврала.

— В каком месте? — посмотрел на нее с улыбкой Зоран.

— Я не любила его стихи. Я их просто ненавидела.

— Я так и думал.

— Нет, вы думали, я что меркантильная сука, которая дурила бедного поэта. Это с одной стороны, но с другой — я же терпела его стихи столько лет. А вы не представляете, что такое жить с поэтом. Это стихи, которые тебе читают с утра до вечера, а еще хуже, когда ты хочешь простой прозы жизни. Самое ужасное было, когда он будил меня среди ночи и говорил, вот послушай, что у меня родилось. Родилось у него. Понимаете, что значило это слово?

— Нет.

— Это значило, что я должна буду это стихотворение нянчить и кормить, а потом бежать с ним по свету, чтобы напечатали. И жизнь в нервном ожидании, пока он не родит новое. А я просто хотела побыть в тишине, выспаться.

— А что же вам муж, Яков? Он ведь любил его стихи.

— Да, но только из моих рук. Он готов был усыновить всех этих детей.

— То есть это он заставлял вас любить стихи Нежинского?

— Я бы сказала — терпеть.

Зоран задумался, он пытался разобраться, то ли Элла пытается прикрыться мужем, то ли он действительно был главным режиссером этого спектакля. Он наблюдал за своей мыслью, как она пытается найти выход из этого лабиринта, он начал за нее переживать так сильно, что это заметила даже Элла:

— Что за страдание появилось на вашем лице?

— Мысль, ведь мысль — это и есть страдание. Вы согласны?

— Нет.

— Почему нет?

— Просто, просто я люблю это слово «нет». Иногда оно не зависит от моего мнения. В нем гораздо больше свободы, чем в слове «да». Да?

— Да. Видимо, вам слишком часто приходилось говорить да. Да?

— Да. Вся жизнь из компромиссов. Слишком часто женщине приходится соглашаться, даже если она не хочет. От этого потом она становится неинтересна.

— Позвольте женщине выражать свое «нет», и вы влюбитесь в нее заново, — многозначительно произнес Зоран.

— Очень точно, — усмехнулась ему Элла.

— А что с предсмертной запиской Нежинского? Она была?

— Да, но ее же утащила горничная.

— А что же в ней было написано?

— Откуда мне знать? Точнее сказать, я так и не узнала, — все еще не сдавалась Элла. Зоран не стал настаивать.

— Я просто попросила написать на клочке бумаги, что бы он хотел сказать перед смертью.

— Так кто же ее выложил на стол, если вы сами все инсценировали?

— В этом и весь вопрос. Это могла сделать только горничная.

— Значит, у него были какие-то отношения с горничной?

— Выходит, так. И вот это самое обидное. Впрочем, он всегда говорил, что, кроме рифмы, у него никого нет.

— А что обидного?

— Что в «последние минуты жизни» горничной он доверял больше, чем мне.

Зоран и Настя

Зоран сидел со сборником стихов и находил там все больше себя:

Снова я,

небритый, поздно, твой.

Осторожные двери,

усмехнулись глаза.

Ты, качнув головой,

скинула недоверие

и свежесть волос назад.

Снова твой на целую ночь,

на утро,

от шершавого подбородка

до мыслей, до рук,

мы ее опорочим,

мутную,

обнимаясь то крепко, то робко,

словно мечущие икру.

Ты займешь в рассудке

всё пространство,

много больше знаний моих.

Как животное, теплотой

заласканное,

завернешься в моей тени!

Долго будет так продолжаться,

насколько возможно,

насколько соскучились.

Как в порту кладь ручная

у сердца, друг к другу, как регистрация,

поцелуями вымученная.

Попрошу подержать слова,

как простые вещи,

нет их в книгах,

только в твоих глазах,

в клетчатке бытия переменчивого

замрут, и ты не двигай.

Закрыл Зоран книжку и положил на стол. В этот самый момент Настя вернулась к столику.

— Анастасия, еще один вопрос, как вы попали в этот отель?

— Мне помогли, сначала я работала в другой гостинице, а потом мне предложили перейти сюда. Я, конечно, согласилась.

— А кто предложил?

— Таксист, совершенно случайно сказал, что этом отеле есть вакансии.

— Вы ездите на такси?

— Это тоже была случайность, надо было отвезти сюда фиолетовую шляпку, которую забыла в нашем отеле некая мадам, которую я никогда не видела. Когда я привезла шляпку, я спросила, нет ли у них в отеле вакансий? Таксист не обманул. И самое замечательное, что отель этот находится очень близко к нашему поэтическому клубу.

— Это там вы заболели Нежинским?

— Да, именно.

— А кто вел клуб?

— Яков Соломонович.

— Яков, значит, все понятно.

— Вы его знаете?

— Нет, но наслышан. Еще бы, он возглавлял одно время Союз литераторов.

— Мы же не случайно встретились с вами?

— Нет, не случайно.

— Но как вы меня нашли?

— Вы знаете, я нашел этот сборник стихов «Варварство». И там все было предначертано. Я просто пошел по его стихам.

* * *

На следующее утро со второго этажа отеля спустились двое. Оба были припухшие после сна. На лицах читалось недовольство.

— Доброе утро, — улыбнулся им Мефисто. — Как вам номер, Гарри?

— Это для вас оно доброе, — ответил лысый.

— Господа, вам не кажется, что вы переспали в одном номере?

— Чем вы нас напоили? — возмутился Длинный.

— Просто кофе. Как вам спалось в одной постели?

— Вы специально все это подстроили.

— Господа, разве я похож на строителя? Расскажите лучше, что вам снилось?

— Снилась какая-то поэтическая чертовщина.

— Ну, теперь вы понимаете, что девушка ни в чем не виновата.

— Понимаем, но дело почти закрыто.

— Так откройте его настолько, чтобы можно было вытащить из него девушку, иначе об этой вашей ночи будет знать весь город.

— Это шантаж, — возмутился Длинный. Его мутный взгляд блуждал по холлу.

— Нет, я просто предлагаю сотрудничество.

Длинный посмотрел на лысого. Они молча согласились.

— Ну, хорошо. Значит, по рукам.

— Дал бы я вам по рукам.

— То есть да?

— Да, — недовольно ответил Гарри.

— И еще один вопрос: вы нашли Нежинского?

— Вы смеетесь?

— Нет. А что?

— Его же похоронили черт знает когда. На кладбище ищите.

— Я понял. Значит, нет.

* * *

Прошло всего полгода после той истории, и она уже подзабылась в суете дней, если бы не снег, который валил за окном.

— Добрый день, — подошла к ресепшену женщина, которая показалась Мефисто очень знакомой. Ему хватило тридцать девять секунд, чтобы понять, что снег пошел не зря.

— Добрый день, Настя. Вы как снег на голову. Какими судьбами?

— Зашла вас поблагодарить. Представляете, они от меня отстали, теперь я свободна.

— Свобода вам к лицу, — улыбнулся Мефисто. — Очень рад, что справедливость восторжествовала.

— Так что же все-таки случилось в тот вечер в «Гранд Нуаре»? Не томите меня. Вы наверняка в курсе. Потому что я так и не поняла. У меня нет объемного изображения.

— Начнем сначала. Нежинский поселился в отеле, к его удивлению, по соседству с его заклятым врагом Львовым, который и раньше критиковал поэта за его стихи, а теперь просто намерен был выдавить его из жизни. Опасаясь за свою жизнь, находясь под впечатлением убийства Серого, Нежинский обращается за помощью к своей любимой Элле Красновой. Он понимает, что следующим может быть он. Элла, подливая масла в огонь, намекает Нежинскому, что теперь ему трудно будет скрыться. Нежинский в ужасе. Предвидя, что поэт может наложить на себя руки, Элла предлагает ему другой план, но перед этим поэт наследует ей свои стихи и квартиру, в которой Элла уже живет с мужем. Элла купила Нежинского с потрохами. Именно Элла владела душой и стихами Нежинского, а чтобы владеть этим пожизненно, ей необходимо было спрятать Нежинского как можно дальше. Именно поэтому Элла создает весь этот спектакль, в котором каждому была отведена своя роль.

Режиссером всей этой истории была Элла. Она создала этот спектакль. Ее муж был председателем фан-клуба Нежинского, там они и нашли Настю. Элла сделала все, чтобы та устроилась в «Гранд Нуар» служанкой. Именно Элла настояла, чтобы поэт жил в этом отеле, она буквально вселила Нежинского в него. Даже пистолет — подарок от Якова. Львов — бывший одноклассник Эллы, враг Нежинского, с которым она была на короткой ноге. Именно он своей критикой контролировал развитие творчества Нежинского, давил на него и выращивал в нем страх. Вся эта критика была заказная. Таким образом Элла могла управлять Нежинским. Все персонажи, вроде Молохова, которые могли помешать действию, были выведены из спектакля. В частности, Молохова, зная его страсть к азартным играм, раздели до нитки и отправили к любовнице. Так что фокусник оказался здесь не случайно, именно он обчистил Молохова в карты, ободрал как липку, тот вылетел из отеля в чем мать родила.

Таксист Иван тоже сыграл не последнюю роль, он развозил реквизит и актеров.

Скульптор параллельно с изваянием работал еще и над восковой копией поэта. Когда она была готова, ее привезли в отель под видом реквизита фокусника. Едва прозвучал роковой выстрел, ее положили в комнате Нежинского и разыграли сцену самоубийства, которую тут же зафиксировали журналисты и криминалисты. Все они прежде получили аккредитацию у Краснова Якова. Рубашка с кровью Нежинского, после того самого пореза, когда он разбил окно, была прострелена в нужном месте.

Сначала действительно была идея, что роль убитого Нежинского сыграет муж Татьяны — Марк, но потом решили, что это не слишком надежно. Актеры весьма болтливы, а восковая фигура, в отличие от артистов, никогда не сможет ничего рассказать, даже если ее пытать огнем. В конце концов, это просто свеча на память. Нежинского посредством того же Львова завернули в ковер из коллекции Эрмитажа и вывезли на лодке в Финляндию. Здесь его след потерялся, так как ковер с Нежинским по ошибке погрузили не в ту лодку, которая уплыла в неизвестном направлении. Возможно, это тоже была одна из хитрых комбинаций Эллы. И теперь никто не знал точно, где поэт. Никто, кроме Эллы. Фантазия этой женщины действительно была безгранична. Граница не была для нее проблемой. Возможно, не было никакого ковра, а был белый теплоход с сигарами, варьете и бассейном.

— А вы как думаете? Где же сейчас Нежинский?

— Нежинского в ковре ручной работы вывезли через финскую границу вместе с коллекцией другого искусства. В тот вечер на Балтике было неспокойно и судно потерпело крушение во время шторма. Судно удалось спасти, а что случилось с Нежинским, неизвестно. Могу предположить, что Нежинский до сих пор жив, до сих пор пишет, а Элла публикует его неизданное. У меня не было цели вывести ее на чистую воду. Как говорил мой дедушка: не надо ставить перед собой чужие цели, можно попасть.

— Я вижу, вы не хотели расстраивать меня. Как жаль, что мы так и не узнаем, что же произошло на самом деле, — не поверила версии Мефисто Настя.

— Я сам в это не верю, — заметил в глазах девушки усмешку Мефисто. Вижу, что я был не очень убедителен. Я постараюсь раздобыть для вас еще что-нибудь о Нежинском, если вы так настаиваете. Вы так мне и не сказали, что же было в записке? Или ее не было вовсе?

— Чувствую, мы оба не доверяем друг другу.

— Это потому, что вы мне не все рассказали.

— Да, не все. Помните вечер, когда Нежинский предложил мне выпить? Это на странице тридцать.

Я, конечно, выпила с Нежинским, и все у нас было, не было только того белья, которое я хотела, но оно и не нужно было. А потом он вдруг достал из кармана записку и сказал:

— Как вас зовут?

— Настя.

— Анастасия, в случае моей смерти, вы могли бы оставить в номере эту записку?

— Какой смерти?

— Любой.

— Хорошо.

И Нежинский передал мне клочок бумаги, на котором было написано: «Прости дорогая, не было другого способа убить тебя».

— Так это будет выстрел в сердце?

— Откуда вы знаете?

— Я читала ваши стихи.

— Вы помните этот стих? «В моей трехкомнатной квартире ты была четвертой комнатой».

— Да, да, да, — воскликнул Мефисто. — Какой же я болван!

Я не раскусил это стихотворение. Элла жила в его сердце. Она была четвертым клапаном его сердца.

— Вот именно. Эта записка окончательно сбила меня с мысли, я знать не хотела, кто кого должен был убить, ума хватило только на то, чтобы быстро одеться и убежать, чтобы никто уже не смог отнять у меня мое маленькое счастье.

* * *

Ночью Мефисто кошмарили мрачные сны. Ему снился темный лес, в котором он встретил Настю. В одной руке у нее был кольт, а в другой корзинка, Настя собирала грибы. Грибы прятались от нее, но шансов у них было мало, потому что стреляла она без промаха.

— Настя, где ты научилась там метко стрелять?

— Я всегда ставила перед собой большие цели, в них легче попасть.

Эта фраза показалась Мефисто до боли знакомой. Будто пуля попала в него.

— Вон она, вон, вы видели? Сейчас я ее догоню, — рванула Настя за сыроежкой. Ее фиолетовая шляпка была слишком заметной целью. Настя стрельнула, впереди кто-то вскрикнул. Тем не менее фиолетовая шляпка продолжала мелькать среди деревьев. «В кого же Настя попала?» — подумал Мефисто. Ему свойственно было доверять своим снам, потому что на этом держалась вся философия его отеля.

«Неужели Марго была права? Как же он не прочитал Настю в программке представления. Неужели она обвела Эллу и его тоже? Тот случай, когда слуга и хозяин поменялись местами. Элле казалось, что это она завербовала Настю и ведет большую игру, на самом деле это Настя играла по-крупному. Крупье, он всего лишь крупье в этом казино чувств — именно эта роль досталась Мефисто. Да, нельзя пускать в отель кого попало», — еще раз пожалел метрдотель о том, что пожалел ее в тот зимний вечер. От жалости Мефисто проснулся. Его мучали вопросы. Ему сильно захотелось поговорить с Нежинским, чтобы узнать всю правду отеля «Гранд Нуар». Найти его, чтобы спросить: «Кто тебя убил?»

(продолжение следует)

Content

Ринат Валиуллин
Путешествие на ночь глядя

Мефисто

Марго и Гарри. Отдел нераскрытых преступлений

Зоран и Настя

Улица

Кафе

Элла на допросе у Зорана

Зоран пытается узнать Нежинского по его стихам

Зоран и Настя

Отель «Гранд Нуар»

Элла и Зоран

Львов — заклятый враг Нежинского

Зоран разбирает дело № 25 на свидетелей и подозреваемых

Лев в клетке

Зоран в «Бане»

Элла и Веня

Как Львов забанил Нежинского

Нежинский и Элла нежно

Варвара — любовница Нежинского

Яков и Элла. Сладкие духи

Зоран и Элла

Веня и Элла. Вкуснее, чем шоколадка

Зоран и Элла. Допрос с пристрастием

Элла и Яков признаются друг другу в любви к деньгам Нежинского

Зоран, Элла и шантаж

Элла и Яков в творческом поиске убийства

Зоран не верит Элле

Испытание ревностью

Элла и Веня

Элла и Веня

Татьяна — любовница Нежинского

Семь грехов Эллы и Вени

Зоран купился

Элла, Веня и револьвер

Ревность Марго

Зоран, Элла и стихи

Элла

Серый, Элла и Нежинский

Сон поэта на грани нервного срыва

Элла открывает Зорану глаза на себя

Элла пытается прикрыть Нежинского

Признание Эллы

Зоран и Настя