Вакиф Нуруллин

РАСПЛАТА

Повесть

Перевод Светланы Гильмутдиновой

1.

Гасима нервничала. Она ждала Фалаха, который должен был приехать еще вчера вечером, но почему-то не приехал. И сегодня с утра она шагала взад и вперед вдоль садовой ограды, беспокойно поглядывая на шоссе. Но вот показалась машина. Гасима облегченно вздохнула и, посветлев лицом, радостно замахала рукой.

Машина подкатила, Фалах распахнул дверцу. Гасима легким поцелуем коснулась его щеки.

— Молодец… — почему-то шепотом сказала она. — Все-таки приехал, молодец. — Она облизнула пересохшие губы. — Ты подожди, я мигом за вещами, и весь день наш!

Уже через минуту Гасима вернулась с чемоданом и впорхнула в машину, быстро, уверенно, как умела делать только она.

Фалах с любопытством смотрел на эту красивую молодую женщину.

— Куда прикажете ехать? — он шутливо склонил голову, выражая готовность выполнять любые ее приказы.

— Во-оон туда! — Гасима беспечно кивнула в сторону леса, темневшего в четырех-пяти километрах от деревни. Она была в веселом возбуждении, в глазах бегали чертики.

— В лес, так в лес, — согласился Фалах. — Только, наверное, сначала в магазин заедем. А то… — он замялся в смущении и, словно подыскивая слова, неловко договорил, — я не успел ничего купить.

— Зато я успела, — улыбнулась Гасима. — Я знала, что ты налегке приедешь и обо всем позаботилась сама. Так что, милый, ни о чем не думай, гони без остановок в лес!

— До чего же ты умна! У тебя просто мужская смекалка. Парнем бы тебе родиться! Ошиблась природа, осечку дала. А?

Уловив иронию в его словах, Гасима беззлобно кольнула его:

— Поневоле умной станешь, если с такими, как ты, недотепами дело иметь приходится.

Фалах почувствовал себя уязвленным, но промолчал, только машина пошла быстрее. Гасима опустила было стекло — пыль темной струйкой потянулась в кабину. Пришлось снова поднять стекло.

— Кстати, не мешало бы тебе извиниться. Ну, конечно, если ты джентльмен.

Как всегда, переход из одного настроения в другое у Гасимы был неожиданным. Только что беспечно веселая, она обиженно надула губки и искоса поглядывала на Фалаха.

— За что? — удивился он. — За то, что я, как мальчишка, примчался по первому твоему зову, оставив дома любимую жену и ребенка?

— Но ведь ты обещал приехать еще вечером. Я всю ночь прождала тебя, волновалась. Глаз не сомкнула, думала, вот-вот приедешь.

— Твои волнения, по сравнению с моими, пустяки, — Фалах досадливо поморщился, не так-то легко ему было вырваться из-под бдительного ока жены. — Ты думаешь — это так просто: сел и поехал. Я и сегодня-то еле удрал из дома. Мы приглашены на свадьбу родного брата Розы и должны были идти в гости…

Никакого брата у жены Фалаха, Розы, не было и выдумал он его на ходу, чтобы придать больше значительности своему приезду. Но Гасима знала себе цену. Ее ничуть не тронул «героизм» Фалаха, она стояла на своем:

— И все-таки ты должен извиниться, — сказала она. — Ну хотя бы, чтобы сделать мне приятное.

— Ну, тогда пожалуйста. Гасима, милая, дорогая, прости меня! — слегка дурачась, продекламировал Фалах.

— То-то же, — проворковала Гасима. — Видишь, как немного нужно женщине — скажут нам ласковое слово, и мы, дурочки, таем от счастья.

Ее хорошенькое лицо тут же засияло, даже следов мимолетной обиды не осталось. А Фалах почувствовал вдруг, как поднимается в нем какое-то непонятное, глухое раздражение. А, может, это было беспокойство, чувство неловкости перед Розой за спектакль, разыгранный им вчера вечером и сегодня утром, неловкости, которая так и не проходила?

Машина, вздрагивая на сухой выезженной колее, приближалась к лесу.

— Слушай, Фалах, а у вас с Розой была свадьба?

Только Гасима умела с такой наивной беззастенчивостью задавать самые нелепые и неуместные вопросы.

Фалах даже вздрогнул от неожиданности. «Не до свадьбы нам было», — чуть не сорвалось с его губ. Но, Фалах знал, Гасима не тот человек, с кем можно делиться наболевшим. Она не посочувствует, только посмеется. А мужчину либо любят, либо над ним смеются. Фалах же не мог допустить, чтобы над ним смеялись. Узнай Гасима всю правду, она бы уж поиздевалась над ним, уж дала бы волю своему острому язычку. И он опять соврал Гасиме.

— А как же без свадьбы? Такой пир закатили! До сих пор нашу свадьбу вспоминают. Не день, не два — целую неделю гуляли!

— Вот здорово! Какой ты счастливый, — вздохнула Гасима. — У меня вот не было свадьбы. А я еще девчонкой о своей свадьбе мечтала. Представляла себя в белоснежном платье… кружевная фата… И все мною любуются, как драгоценным камушком в золотом колечке. Как о счастье, мечтала о свадьбе. А ничего такого у меня не было. И счастья большого не выпало. И замуж я вышла не как все люди. Да ты сам все знаешь…

— Дите ты, дите, нашла о чем жалеть! Разве в свадьбе дело? Сколько таких, что угрохают на свадьбу две, а то и три тысячи, а потом и двух недель не живут — разводятся. А ведь вы, хоть и без свадьбы, шестой год живете, и вроде ничего, мне кажется, неплохо живете.

— Вот именно — ничего, — бросила Гасима, опять начиная обижаться.

— Не гневи бога, Гасима. С твоим Гильфаном можно жить. Кто бы согласился такую разъезжающую жену иметь? Другой бы тебя так прижал, ты бы и пикнуть не посмела. А твой Гильфан терпит. Нет, это ценить надо.

— Я понимаю, кому как не тебе его ценить. А мне не за что. Уж пусть бы лучше держал крепко и не пускал никуда.

— Думаешь, лучше?

— Фалах, не надо, — начала по-настоящему сердиться Гасима. — Ты что, телок непомнящий? Или забыл, как мы все вместе ездили шашлыки жарить? Скажи, вот ты оставил бы наедине с малознакомым мужчиной жену свою? А сам ушел бы с другой женщиной «грибы искать»? И пропадал бы чуть ли не полдня? А ему хоть бы что. Ему бы только баян в руки да напиться, забыть обо всем на свете!

— Ну, Гасима, вспомни, ты же сама его подначивала. А сейчас, как прокурор, рассуждаешь. Удержала бы его от водки, если слабинку его знаешь.

— О, дорогой, разве тот мужчина, кого женщина удерживать должна. Да и то, сколько уж с ним говорила я, и по-хорошему, и по-плохому. Все без толку, все как об стенку горох, как с гуся вода. Водка да баян, баян да водка — вот и вся его жизнь.

Машина въехала в лес. Листья придорожного кустарника скользили по стеклу. Фалах ехал на малой скорости, высматривая подходящую полянку.

— Чуть подальше будет чудесное место, — тронув его за плечо, сказала Гасима. И опять он удивился быстрой перемене в ее настроении. Словно и не было только что неприятного разговора. Она восторженно смотрела на лес и даже подалась вся вперед в ожидании радости, в ожидании чуда.

— Так, так… Ты что, успела уже побывать в этом лесу? И с кем же? — Фалах иронизировал, и ирония его звучала совсем небезобидно, скорее задиристо, даже зло. Ему хотелось рассердить Гасиму, но она пропустила мимо ушей и даже не заметила его злости. Гасима беззаботно засмеялась.

— Представь себе, я действительно успела уже побывать в этом лесу. И к тому же, ты прав, с «кем-то» — с нашей бригадой! Вчера, когда ехали на концерт, проезжали этот лес и увидели ну просто сказочную поляну. Сам увидишь. Уж как упрашивали шофера хоть на пять минут остановиться — полюбоваться лесом, воздухом подышать. Куда там. Такой сознательный попался: «Не то что на пять минут, а и на пять секунд остановить не могу, говорит. Каждая, говорит, минута дорога. Сами знаете — страда». Ну, как на митинге. Такой чудак, пролетел мимо и не притормозил даже. А мне так захотелось побродить по этой поляне, с тобой побродить… Вот я и позвонила тебе…

Поляна, о которой говорила Гасима, была действительно чудесной. Она вытянулась вдоль лесной дороги аккуратным, будто подстриженным, лужком. Густая трава пружинила под ногами, как мягкий ковер. Лето кончалось, август был на исходе, но солнце тепло пригревало и эту поляну, и желтеющие березы на опушке, и спрятавшиеся за ними трепетные осины, и густой орешник. Уже тронутые осенью деревья веселым хороводом окружали зеленую лужайку.

Фалаха охватило озорство. Он почувствовал себя подростком. Ему захотелось сбросить пиджак, разуться, пробежаться босиком, кувыркаться, как в детстве, до изнеможения, а потом лечь, уставясь в небо, и вдыхать запахи лесного разнотравья.

Фалах расстегнул пиджак.

— Подожди, мой милый рыцарь, — Гасима обняла его за плечи. — Не торопись. Давай обойдем всю поляну.

Она взяла Фалаха за руку и, как маленького, повела его за собой. Лесной воздух — прохладный и легкий — пьянил и успокаивал одновременно. Все житейские заботы, которые угнетали, висели грузом на душе, вдруг отодвинулись, отпуская из своих тисков, снимая напряжение и раздражительность. Женской интуицией Гасима чутко уловила перемену в Фалахе.

— Ну как, стоило ехать сюда из твоей Казани? — лаская голосом, спросила она.

— Спасибо, дорогая! Тысячу раз тебе спасибо. Светлая ты голова!

Фалах потянулся к Гасиме, чтобы поцеловать ее. Но она мягким движением отодвинулась и приложила палец к губам:

— Тсс, мы не одни, дорогой, на нас смотрят!

В самом деле из зарослей орешника на поляну вышли две женщины. Они, поглядывая в сторону Фалаха и Гасимы, направились к дороге.

— Подожди меня здесь, — сказал Фалах. — Может, отъедем немного в сторону? Вон в орешнике палатку поставим.

— Только не здесь, — возразила Гасима. — Поищем местечко поукромнее. Не может быть, чтобы в таком лесу не нашлось еще такой же красивой поляны.

Фалах залюбовался ею. Как послушный ребенок, Гасима вопрошающе смотрела на него, взгляд был ласковый, теплый, как все, что окружало в этот миг Фалаха. Конечно, он был согласен с ней, и они поехали по тележной колее, еле приметной из-за высокой травы. Мотор урчал, словно лесной зверь, машина медленно ползла по узкому коридору густого подлеска.

А потом деревья расступились, открывая всю залитую солнечным светом поляну. Фалах чуть прибавил скорость, но тут же затормозил: и он, и Гасима замерли от неожиданного зрелища.

На краю поляны, как на арене, бились два громадных лося. Из-под копыт мелкой пылью летела земля, оседая струящимся на солнце ореолом. Лоси сцепились сильными рогами, наседая друг на друга, и ничего вокруг не замечали. Немного в стороне стояла лосиха. Весь ее вид выражал полное безразличие к происходящему. Мягкими губами она забирала листья осины, словно ее ничто больше не заботило, кроме желания хорошо поесть. Словно и не из-за нее вовсе сошлись соперники. Она даже не смотрела в их сторону.

Один из лосей — бородатый, с огромными ветвистыми рогами, с широкой мощной седою грудью — был явно старше другого. Он уверенно наступал, стараясь подмять молодого. Но молодой лось, более увертливый и гибкий, не хотел уступать своему грозному сопернику, хотя силы его, видимо, были уже на исходе и неумолимая развязка приближалась к концу.

«Не упрямься, юнец, — думал Фалах, сочувствуя молодому и жалея старого. — К будущей осени окрепнешь, нагуляешь силу, опытнее будешь и — лосиха твоя. А у старого — это, быть может, последняя победа на его веку…» — И спасая изнемогающего, но не сдающегося лося от презрения лосихи, Фалах пронзительно свистнул.

На какую-то секунду лоси замерли. И молодой тут же, словно только и ждал спасительного сигнала, сорвался с места и вихрем умчался в лес. А старый, не торопясь, подошел к лосихе. Та, прекратив, наконец, еду, прильнула к лосю, головой потерлась о его шею, шепнула ему что-то на ухо, и они потрусили бок о бок по заросшей просеке.

— Ну что ты наделал, — рассердилась Гасима, — кто тебя просил их вспугивать? Пусть бы бились до победного!

— А ты разве не видела, что худо было молодому?

— Зато ты все видишь! Может, он нарочно поддавался, чтобы вымотать старого, а потом победить, а? Эх, ты, жалостливый… Да такое раз в жизни увидеть можно…

— Не сердись, Гасима, — улыбнулся Фалах, — представь себе: идет сейчас эта парочка по лесу, лосиха прильнула к тому, кто доказал силой свою любовь к ней, и шепчет ему ласково, мол, не устал ли он, и хвалит его за силу, мужество, за то, что не спасовал перед молодым.

— Ты думаешь, звери могут разговаривать? — удивилась фантазии Фалаха Гасима.

— А почему бы и нет? Разве ты не видела, как лосиха потянулась губами к уху старого лося?

— Нет, я видела, как лосиха стала ласкать своего суженого.

И Гасима обхватила шею Фалаха тонкими сильными руками.

— Лось ты мой ласковый, — шептала она, целуя Фалаха. Он сжал Гасиму в объятиях, но она выскользнула из его рук.

— Ой, закрой глаза, пожалуйста, или отвернись, я приготовлю тебе сюрприз, милый. Только не подсматривай, хорошо?

Гасима достала из машины чемоданчик и побежала на поляну.

— Ладно, потерпим, и ты не подглядывай, — пошутил Фалах, доставая из багажника палатку, колышки и топорик.

Он стал ставить палатку, а краешком глаза видел, как Гасима что-то расстилает на пне. Фалах не успел натянуть и первую распорку, когда Гасима присела перед ним в изящном реверансе:

— Ваше высокопревосходительство, мой возлюбленный принц Фалах, пожалуйте к столу!

Там, где поляна небольшим мысиком убегала в лес, на широком пне, застеленном маленькой красивой скатеркой, красовалась бутылка коньяка с полным созвездием на этикетке, поблескивала в баночке черная икра, высились горкой нарезанное мясо и ломтики хлеба, лежала красивая коробка конфет «Татарстан» и прижались друг к другу две маленькие рюмочки.

— Вот это да! — восхитился Фалах. — Вот это забота о человеке. Гасима, дорогая, ты всегда была всемогущей женщиной, но ведь ты на гастролях, и не в Москве, а в селе. Откуда здесь такие деликатесы? Сейчас и в городе их днем с огнем не сыщешь.

— Слишком ты высокого мнения, милый человек, о своем городе. Времена-то изменились: нужную вещь сейчас в деревне купить гораздо проще, чем в городе. Да и подход к людям иметь надо. Улыбнешься председателю колхоза, он тебе и птичье молоко раздобудет, не только черную икру. Вот, к примеру, вчера после концерта в колхозе председатель устроил в честь артистов встречу, так сказать, в непринужденной обстановке. Поужинали, выпили немного. Председатель, пожилой такой дядька, но еще ничего, тоже приложился к рюмочке. А потом и говорит, мол, поедем, сестренка, на моей машине покатаемся, поля посмотрим, речку, свежим воздухом подышим. Пристал, ну ни в какую….

— И что же ты?

— А что я? Не обижать же старика. Я ему и говорю — с превеликим бы удовольствием, с вами, дорогой Имярек, хоть куда, но вот руководительница нашей концертной бригады, чтоб ей пусто было, родная сестра моего мужа, она глаз с меня не спускает. Только тогда и отцепился старый мерин…

Фалах засмеялся и потянулся к Гасиме.

— Не торопись, — сказала Гасима и, отвинтив крышку бутылки, осторожно разлила коньяк по рюмочкам. — Пригубим сначала.

Соблазн был велик, но Фалах не позволял себе пить за рулем и прикрыл свою рюмку ладонью.

— Ну вот, — капризно протянула Гасима, — что тебе будет с одной-то рюмки, тебе-то, такому богатырю?

Но Фалах решительно покачал головой.

— Нет, не уговаривай. Что я, коньяка не пил? Когда можно, не отказываюсь, а сейчас, сама понимаешь, нельзя. Ты выпей, а я с удовольствием икорочки поем.

— Все! Убедил! — сдалась Гасима. — Ты прав, но я, к счастью, не за рулем и в этом раю, с твоего позволения, немножечко выпью. Эх, Фалахчик, живем-то один раз. Вот нынешний день — его уже не вернешь. Хоть плачь, хоть умри, он больше никогда не повторится. Я пью за этот день!

Мелкими глотками Гасима осушила рюмку. Фалах протянул ей конфету. Гасима тряхнула головой.

— А! Где рюмка, там и вторая. За тебя, Фалах! — и она одним глотком опрокинула еще рюмку коньяка. Пьянил воздух, пьянил коньяк, пьянила близость любимого.

— Ты — самый хороший, самый красивый, самый сильный, — зашептала Гасима, прижимаясь к Фалаху…

…— Посмотри, какой закат! — воскликнула Гасима, вылезая из палатки.

— Уже закат? — удивился Фалах.

— Хорошее время быстро летит, — вздохнула Гасима.

Фалах тревожно посмотрел на небо, его заволакивали тяжелые, серые облака, предвещающие дождь. Надо было успеть до дождя собраться и выехать из леса, иначе по раскисшей дороге не выберешься отсюда. Он занервничал, хотел разобрать палатку. Но Гасима удержала его.

— Сразу паниковать, да? Пока эта туча дойдет до нас, мы успеем и поесть, и попить, и на асфальт выехать. Я проголодалась ужас как, и в горле пересохло. Посидим хоть еще немножечко, а, Фалах? — Она потянула его к скатерке со снедью.

Фалах остановился в нерешительности. Испытывая неловкость перед Гасимой за свою суетливость, он не стал настаивать на своем. У запасливой Гасимы нашелся к тому же термос с горячим чаем.

— Это тебе, — сказала Гасима, наливая Фалаху в крышку термоса чаю, — а это мне, — и она наполнила рюмку коньяком. — Будем!

Фалах снова протянул Гасиме конфету, но она только помахала ладошкой у рта:

— Вот еще одну, чтобы голова не болела, а потом и закусить можно.

И Гасима выпила еще рюмку. И засмеялась, и снова потянулась к бутылке, но Фалах удержал ее руку.

— Не много ли, красавица? Давай все-таки собираться. Мне по дождю в лесу ехать что-то не хочется. — И он принялся убирать со скатерки.

Но Гасиму уже трудно было остановить. Обнимая Фалаха, она пьяно шептала:

— Ну, Фалахчик, не торопись так, мой желанный, мой единственный! Еще успеешь вернуться к своей Розочке. Подумай, ну когда мы с тобой встретимся следующий раз? Ну, посидим еще, ну немножко…

— Гасима, — попробовал успокоить ее Фалах, — Гасима, на сегодня хватит. Ты и так уже захмелела, а у тебя ведь концерт впереди. Как петь будешь?

Гасима непонимающе смотрела на Фалаха. Ее синие глаза, обычно такие лучистые, помутнели. Она качнулась и упала бы, если бы Фалах не подхватил ее.

— Во-о пер-рвых, я сегодня ни на какой ко-о-н-церт не еду, — пролепетала Гасима. — А, во-вторых, откуда ты взял, что я захмелела? Неужели ты думаешь, что Гасима может захмелеть с каких-то трех рюмок? Дай-ка сюда бутылку, да вот посмотри-ка…

Фалаху следовало силой увести ее в машину, пусть бы даже она обиделась, пусть. Мог бы он и разбить бутылку, в конце концов. Ни на то, ни на другое у него не хватило решимости. Он своими руками налил Гасиме еще рюмку. Он надеялся, что она обмякнет, задремлет.

— Ты приляг пока в машине, — сказал он Гасиме, — а я уложу палатку.

— Чтобы я днем спала? — возмутилась Гасима. — Да я и ночью не всегда сплю! А коньяк я допью, вот посмотришь, и мне ничего не будет, ни-че-го. Понял?

Фалах понимал одно: пить Гасиме больше нельзя. Но в хмельном азарте, дразня и насмехаясь над ним, она упрямо тянулась к бутылке и, казалось, ничто не могло остановить ее.

Тучи черной куделью обволакивали небо, невдалеке раскатисто прогремел гром. Надо было торопиться.

И тут Фалах, не отдавая отчета в том, что он делает, схватил бутылку и залпом выпил все, что там оставалось. Он пил назло Гасиме и думал, что она по крайней мере расстроится. Но Гасима неожиданно обрадовалась, бросилась к Фалаху с объятиями и стала осыпать его поцелуями.

— Вот это по-мужски! А то уговаривай его, как бабу! Фалах, ты молодец! Во всем молодец! Я тебя люблю!

Но Фалаху было уже не до любви. Молнии сверкали над головой, громыхал гром, и первые крупные капли дождя застучали по листьям. Фалах в сердцах оттолкнул Гасиму, сдернул палатку и комом сунул ее в багажник.

— Хочешь ехать, садись, — сказал он резко и, позабыв про скатерть на пне, сел за руль.

Прямо над головой полыхнула молния с таким грохотом, что Гасима на миг протрезвела и испугалась.

— Едем, едем скорее, — сказала она непослушными губами и юркнула на переднее сиденье рядом с Фалахом. На машину обрушился ливень — Фалах включил «дворники».

Ему не надо было разрешать пьяной Гасиме садиться рядом, пусть бы дремала себе на заднем сиденье, но Фалах побоялся истерики, да и дождь не на шутку разошелся.

Выехали они вовремя, земля не успела раскиснуть, и машина, хотя и буксовала слегка, выкатилась вскоре, к радости Фалаха, на асфальт. Фалах взмок от напряжения, пока вел машину в лесу, он слишком хорошо понимал, что это значит — застрять на лесной размокшей дороге. Но теперь не страшно — пусть хоть сутки льет дождь, хоть двое.

Одно нехорошо — давал о себе знать проклятый коньяк. По телу расплылась убаюкивающая теплота, стали мягкими веки, и Фалах остановил машину на обочине. Надо было прийти в себя. Он расслабился, ему вдруг стало весело и от хорошо проведенного дня, и оттого, что удалось вовремя выехать на асфальт. Не хотелось двигаться… Не хотелось ни о чем думать… Хотелось спокойно поспать… Ну хоть немножко… Нельзя! — кольнула мысль. — Нельзя! Ведь надо еще отвезти Гасиму в ту деревню, где у них сегодня концерт, потом надо ехать в город. Поставить машину в гараж, потом — домой… Выходит, километров сто, не меньше, никак не меньше. Фалах глубоко вздохнул, открыл дверцу и подставил голову под дождь. «Бесплатный душ», — улыбнулся он про себя. Ему захотелось созорничать и приложить влажную ладонь ко лбу Гасимы, но он побоялся ее испугать. Гасима спала, уронив голову на грудь, и ничто ее не беспокоило. Жалко было будить ее, но Фалах не знал, где остановилась их концертная бригада.

— Гасима, проснись на минутку, — Фалах потряс ее за плечи. Гасима вздрогнула и испуганно открыла глаза.

— Что-нибудь случилось? Машина сломалась?

— Куда тебя везти, милая? Где вы сегодня выступаете?

— Сегодня? — непонимающе спросила Гасима.

— Сегодня, моя дорогая. Куда прикажешь везти?

Гасима потерла кулачками глаза и рассмеялась.

— Сегодня в Казань, и только в Казань!

— В какую Казань? Очнись! Разве у тебя сегодня нет концерта?

— Нет, Фалахчик мой, нет. Мы вчера дали последний, и наши, наверное, уже давно в Казани, они должны были выехать еще днем…

— Тогда другой разговор, — обрадовался Фалах. — Знал бы, не будил тебя. Глядишь, вернулась бы домой, как стеклышко.

— А зачем как стеклышко?

— Ну, знаешь, мужу все-таки приятнее встретить трезвую жену…

— Во-первых, я и так трезвая, а, во-вторых, я не думаю, что он будет трезвее меня. А подремать, подремлю с удовольствием, — и Гасима сладко потянулась.

Фалаха всегда удивляло, как легко и беспечно могла эта хорошенькая женщина выказывать свое пренебрежение к мужу.

— Дремли, сколько угодно, — неожиданно жестко сказал он, — но прошу только не разговаривай со мной. Сама видишь — дорога скользкая.

— О господи, очень мне нужно с тобой разговаривать, — обиделась Гасима, — слова от меня не услышишь до самой Казани. Тоже мне — джентльмен… И она демонстративно отвернулась, замурлыкала что-то себе под нос, а вскоре задремала.

Машина, мягко пружиня, бежала по мокрому асфальту. Дождь кончился, в приоткрытое окно приятно струился поток чистого промытого обильным дождем воздуха. Казалось, дождь обмыл заходящее солнце, и каждый лучик сверкал ярче обычного, дробясь в ветровом стекле.

Встречных машин было мало, и Фалах спокойно вел машину, удерживая стрелку спидометра на 80–90 километрах. Вот уже и Дербышки… Значит, меньше, чем через час — Казань. Гасиму он высадит на трамвайной остановке у Компрессорного (по городу — от греха подальше — он ее не возил), быстренько сгоняет в гараж, поставит машину и — домой, к дочурке, к жене. «Где рыба?» — спросит жена, а он улыбнется и разведет руками. — «Увы, на этот раз не повезло, — скажет он. — Вот вернулся без рыбы. Не все коту масленица. Другие рыбаки вообще из шести рыбалок только один раз с рыбой возвращаются». «Ну, разве что», — согласится жена. «И кроме всего, — тут Фалах перейдет в наступление, — не ты ли меня не отпустила с вечера, да и с утра надулась? Уехал-то я поздно, а там уж какая рыбалка…» И виноватой окажется жена…

От мысли, что все складывается как нельзя лучше, — вот ведь и машину он ведет как заправский профессионал, — Фалах счастливо заулыбался, довольный своей смекалкой и сноровкой. Он, Фалах, летит по шоссе в черной «Волге», а рядом дремлет молодая красивая женщина, известная артистка, и она его любит… Его, Фалаха. А что, разве он не достоин любви?

И Фалах даже запел, правда, негромко, от переполнивших его чувств:

Тают льды,

Цветут сады,

Сиреневые кусты.

Веет с кустов

Аромат цветов,

Которые любишь ты.

Взглянула ты

На эти цветы,

Они потянулись к тебе.

Сама, как весной

Цветок полевой,

Ты — радость в моей судьбе.

Напевая, он не заметил, как сбавил скорость, и посмотрел на спидометр только тогда, когда мимо прогрохотал, обгоняя его «Волгу», груженный бетонными панелями «КамАЗ». От шума обгоняющей машины проснулась Гасима. Она посмотрела на удаляющийся «КамАЗ», потом на Фалаха и звонко рассмеялась:

— Ну, дорогой мой водитель, этого уж я от тебя не ожидала. Ладно бы «Волга» или «Чайка», но дать обогнать себя какому-то грузовику, да на таком шоссе, да с такой пассажиркой…

Наверное, надо было отшутиться, но слова Гасимы задели самолюбие Фалаха. Он не любил, когда его обгоняли, предпочитал обгонять сам, и, резко прибавив скорость, Фалах стал нагонять «КамАЗ». Но шофер «КамАЗа» был, видимо, тоже не из тех, кто уступает без борьбы лавры первенства. Мощная, приблизившаяся было машина стала снова удаляться. Фалаха охватил азарт гонки. А Гасима, казалось, готова была бежать впереди машины. Она подбадривала Фалаха, как неистовый хоккейный болельщик свою проигрывающую команду:

— Ну, давай-давай, ну еще немного! Вот как мы его! Давай, Фалах!

И Фалах дал… Через несколько минут бешеной гонки машина Фалаха прошмыгнула мимо огромного «КамАЗа» и вырвалась вперед.

— Ура! — Гасима подпрыгнула от радости и, позабыв обо всем на свете, кинулась на шею Фалаху с объятиями и поцелуями. Краем глаза Фалах заметил встречного мотоциклиста. На миг тело Гасимы закрыло ему обзор. Фалах с силой оттолкнул Гасиму, рванул вправо и отчаянно затормозил. Перед глазами вырос необъятной ширины столб…

2.

…Фалах приоткрыл глаза. Высоко над ним белел потолок. Было очень тихо в большой и светлой комнате. «Где я? Что со мной? Уж не снится ли мне все это?» — мелькнула мысль, и появилось желание стряхнуть сон, вскочить. От резкой боли в левой ноге Фалах вскрикнул и едва не потерял сознание — и от боли и от вида своей ноги, подвешенной над спинкой кровати на каких-то блоках.

Он все сразу вспомнил. Видениями поплыли перед глазами встречный мотоциклист, удар, носилки, уколы… Он вспомнил, как умолял врача: «Не отрезайте ногу, пожалуйста», и как врач приказал: «Наркоз!», и счет: один, два, три… А потом — полный провал памяти. Что же было? Ногу не отрезали, это ясно, это уже хорошо. Гасима! В машине скорой помощи она сильно стонала: «Умираю, умираю…» Была жива, наверное, спасли. А вот сможет ли она выступать? Артистка должна быть красивой… Гасима, Гасима… Ну, что его, Фалаха, понесло за ней бог весть куда? Надо же было дурню исполнить бабью прихоть… Фалах аж застонал от обиды на себя.

В палату вошла пожилая сестра и обрадовалась, увидев раскрытые глаза Фалаха:

— Очнулся, сынок? — она взяла его за руку, проверила пульс, по-матерински нежно вытерла пот со лба. — Как себя чувствуешь, родной?

— Спасибо… — Фалах не узнавал своего голоса, в горле было сухо, и Фалаху казалось, что он спит. — Когда не двигаюсь, ничего, терпимо. А стоит шевельнуться, боль в ноге адская, и в голове шумит.

— Скажи, слава аллаху, жив. А боль можно и потерпеть, сынок…

— Потерплю, апа, потерплю. А в какой я больнице, апа?

— В двенадцатой, родной.

— А вы не знаете, хромать я не буду?

— Не будешь, родной, не будешь. Срастется твоя нога и будешь бегать как прежде. Повезло тебе — операцию сам Марсил Хатипович делал, а это лучший хирург в городе. После его операций и не такие больные бегают… Так что считай себя счастливчиком, сынок.

— Апа, со мною вместе женщину привезли. Вы не знаете, как она?

— Ты это про артистку, сынок?

— Да, да, про нее.

— С ней все в порядке — стеклом ее немного поцарапало, да руку слегка вывихнуло. Сделали ей перевязку, вправили руку и домой отправили, даже не положили ни на день. Что таких-то в больнице держать, когда и тяжелым другой раз мест не хватает.

— Мне-то здесь долго лежать придется, вы как думаете, апа?

— Так ведь кто же знает, родной. По-всякому бывает. Один вроде бы и ранен тяжело, а выздоравливает, не успеешь оглянуться. А другой, с виду здоровый уже, а лежит полгода. Ты, сынок, главное, не волнуйся — как на ноги встанешь, и дня тебя здесь держать не будут. Выздоровеешь — в санаторий пошлют, там еще подлечишься. У тебя все опасности, считай, позади. А вот у парнишки, который на мотоцикле был, дела плохи — на волоске, как говорится, жизнь его…

Сердце Фалаха захолонуло, в глазах потемнело: «Бог мой! Значит, я не успел, мотоциклист попал в аварию, и я могу стать виновником его смерти…»

— Что с ним, апа? Он сильно ранен?

— Сильно, родной, сильно. Его, говорят, ударило вашей машиной и отбросило метров на пятнадцать. Смотреть на него, бедного, и то страшно.

— А операцию ему сделали?

— Операцию-то сделали, да крови он больно много потерял и головой, видно, сильно ударился. Как вчера вас привезли, так до сих пор в сознание и не приходил.

«Умрет, не миновать мне тюрьмы», — молнией сверкнула мысль, и Фалах, словно ослепленный этой страшной мыслью, обессиленно прикрыл глаза.

Сестра решила, что он просто устал от разговора, и встала:

— Отдыхай, сынок, уснуть попробуй, во сне легче проходит. — Она погладила Фалаха по голове и неслышно вышла.

Нет, теперь Фалаху было не до сна. Страшно хотелось пить. Он хотел попросить у сестры воды, но, узнав об умирающем мотоциклисте, позабыл обо всем.

Что он скажет Розе? А ведь она еще, наверное, ничего не знает и ждет его домой со вчерашнего вечера. И дочка Розалия беспокоится. Как она просила его, чтобы он приезжал пораньше. Ее «хорошо, папочка?» так и звенит в ушах. И он вернулся бы в субботу вечером, как обещал, если бы…

Фалах тяжело вздохнул. Сейчас, похоже, близко к полдню. Воскресенье…

То ли не прошло еще полностью действие наркоза, то ли дало себя знать волнение, а, может быть, вступившая в ногу тупая боль дала о себе знать, но Фалах впал в беспамятство, а потом забылся беспокойным сном.

3.

…Сон ли то был или явь, Фалах не мог понять. В дверях одиночной камеры, где его содержали как опасного преступника, стояла дочка. Она не решалась подойти к Фалаху, в глазах ее дрожали слезы.

— Папочка, зачем ты здесь сидишь? Потому что попал в аварию, да? И был выпивши? Мне тебя очень жалко. Тебе, наверное, страшно одному? Давай, папа, пойдем домой! Я тебе спою новую песенку, которую мы выучили в детском садике. И мама будет рада, она очень, очень скучает без тебя. А я тебе обещаю манную кашу есть и молоко пить даже с пенками, и капризничать не буду. Я ведь уже большая. А чтобы тебе дома не было одному скучно, как здесь, я даже в детский садик не пойду, а буду играть с тобой. Мы поставим телевизор в твою комнату и будем смотреть мультики. А потом ты мне сказку расскажешь или книжку почитаешь, ладно? А то мне никто ничего не рассказывает и не читает. Раньше ты читал или мама. А теперь тебя нет, и мама, расстроенная, все время ходит и даже сердится ни за что, ни про что… Ну, пойдем домой, обрадуем маму! И у Венеры папа есть, у Асии тоже есть, у всех ребят папы каждый день домой приходят, одного тебя все нет и нет. Помнишь, мы с тобой в прошлом году в зоопарк ходили, там слонов видели, львов, обезьян. Там, помнишь, обезьянка маленькая была, она теперь, наверное, выросла. Вот бы посмотреть! Ведь обезьяны быстро растут, не то, что люди. А хочешь, я тебе мамину песенку спою? Она сама ее придумала. Про маленького братика, которого вы мне обещали. А без тебя, мама говорит, она не купит мне братика… Она еще, знаешь, что хотела тебе сказать? Чтобы ты не боялся вернуться домой, что она сердиться не будет, мало ли, все бывает… Ну, вставай, папа, пошли! Ну, что же ты молчишь?!

…Не в силах Фалах ни встать, ни сказать хоть слово. Да и как объяснить шестилетней девчушке все, что с ним произошло. И не только ей, самому себе… А она смотрит на него глазами, полными слез, и ждет.

И он говорит…

4.

…Кто-то тронул Фалаха за плечо. Мелькнула мысль — пришел следователь брать показания. Фалах в испуге приоткрыл глаза. На него внимательно смотрел мужчина с красноватым, словно после недавней бани, лицом. Белая шапочка, белый халат… Доктор? Ну, конечно, доктор, тот самый, что делал ему операцию.

— Бредишь, дружок? — спросил доктор, мягко улыбнувшись.

— Наверно, — засмущался Фалах. — А что, я кричал в бреду?

— Кричать не кричали, но голос подавали. Я думал, с кем-нибудь беседуете, решил зайти. Как вы себя чувствуете, больной? Как нога?

— Спасибо, доктор, терпимо. Если не двигаться, слегка ноет, а вот если нечаянно дернешься, больно.

— Не без того, дорогой товарищ, не без того. В вашем положении это в порядке вещей. А голова не кружится?

— Кружиться не кружится, но тяжелая какая-то, и шумит в голове, точно набили ее чем-то.

— Это очень хорошо. Это значит, что сотрясения мозга вы избежали, хотя ударились головой, судя по ушибам, довольно сильно. А шум в голове — так это обычное явление после наркоза. Пошумит и перестанет, — доктор достал из кармана фонендоскоп, откинул одеяло и послушал Фалаха. — Все в порядке, больной, ничего серьезного. Главное, лежите спокойно, зря не ерзайте, не волнуйтесь. Месяца через полтора встанете на ноги, будете и ходить, и бегать.

— Через полтора месяца?! Так долго?

— Да разве это долго? У вас, голубчик, как-никак перелом. Кстати, ваша попутчица кем вам приходится?

Лоб Фалаха покрылся испариной, он не знал, что ответить.

— А сама она что сказала? — язык Фалаха еле ворочался.

— Да, знаете, как-то непонятно. Сначала сказала, что вы ей двоюродный брат. А когда мы ее попросили подежурить возле вас, пока вы в сознание не придете, отреклась, знаете ли, от родственных связей. Просто, говорит, проголосовала на шоссе, и вы любезно согласились подвезти ее до города. И дежурить возле вас она не сможет, потому что дома ждет ее маленький ребенок.

«Вот это Гасима, — с горечью подумал Фалах, — а ведь говорила, что любит».

— Да, доктор, — как можно спокойнее произнес Фалах, — эта женщина мне незнакома, так что хорошо, что она ушла.

Врача, явно, не интересовали отношения Фалаха и его попутчицы, его волновало другое.

— Поймите меня правильно, что возле больного в таком, как вы, состоянии обычно дежурит кто-нибудь из родственников или знакомых. По ночам это просто необходимо. У нас на все травматологическое отделение в данное время всего одна дежурная нянечка, одна, понимаете? Конечно, она везде поспеть не может. А кто из вашей семьи мог бы подежурить?

— Доктор, у меня жена и шестилетняя дочь…

— Как говорится, не густо. У других, знаете ли, братья, сестры, родители-пенсионеры. Так все по очереди и ходят, а что делать? С вами потрудней, дочку одну ночью не оставишь. Но друзья-то у вас есть? Соседей можно попросить присмотреть за девочкой.

«Милый доктор, — думал Фалах, — разве дело в дочке. Дочку можно было бы отправить в деревню к бабушке. Она хоть и крутого нрава, но внучку любит. Вот как жене обо всем сказать? Она ведь сразу догадается, что не простая это авария. И тогда конец семье… Да и засудить меня могут…»

Нет, не хотел бы сейчас Фалах видеть возле себя Розу.

— Я подумаю, доктор, — сказал Фалах пересохшими губами и просипел от волнения и жажды, — очень пить хочется, доктор.

— Это можно, — доктор нажал кнопку возле кровати, и в палату вошла пожилая сестра.

— Нургаян-апа, принесите, пожалуйста, больному стаканчик воды.

Сестра вышла, а доктор снова обратился к Фалаху.

— А ведь жена ваша, как я понимаю, еще не знает, что с вами?

— Не знает, доктор, — вздохнул Фалах.

— У вас дома есть телефон?

Вошла сестра, и Фалах припал сухими губами к влажному стакану. Он пил маленькими глотками, не торопясь, думая, что ответить доктору.

— Уф-ф, спасибо, Нургаян-апа, — и посмотрел на доктора. — Телефон у нас, доктор, есть… Если позвонить жене, она, конечно же, приедет. Но, как бы вам сказать… Не готов я к разговору с ней…

Доктор удивленно приподнял брови.

— Что значит — не готовы к разговору? Произошла авария. Не нарочно же вы ее подстроили…

— Разумеется… И все же, понимаете, не в аварии тут дело, все намного сложнее… В двух словах не скажешь. Мне надо подумать, прежде чем говорить с женой. Хотя бы до утра подумать… Пожалуйста, попросите кого-нибудь сегодня приглядеть за мной, я в долгу не останусь… А жене сегодня ничего сообщать не надо…

— Как знаете, конечно… Сегодня за вами присмотрят: в воскресенье много родственников дежурит у других больных. Но завтра с утра, пока жена не уйдет на работу, сестра ей обязательно позвонит. Нургаян-апа, запишите телефон больного. Ведь жена ваша наверняка беспокоится, знаете ли…

— Да, я ведь должен был приехать еще вчера вечером. На рыбалку поехал…

— Ну-ну… До свидания, и лежите спокойно, без резких движений. Постарайтесь заснуть. Больше спите — скорее поправитесь.

— Спасибо, доктор, до свидания…

Доктор вышел. Фалах хотел спросить у него про состояние мотоциклиста, но так боялся услышать худую весть, что промолчал. Все-таки в неведении есть какая-то надежда. А ее так не хочется терять, пусть самую маленькую, самую крохотную… Останется жив мотоциклист, все поправимо, а умрет… Озноб прошел по всему телу Фалаха: лишение свободы, тюрьма — вот что грозит ему, если погибнет мотоциклист.

Нет, не до сна Фалаху. Беспокойно и тревожно думалось ему. Вот он, конец его стремительного взлета. Бесславный и позорный конец, увенчанный обманом и… преступлением. И во всем виновата авария. Не случись ее, был бы сейчас Фалах дома рядом с маленьким и бесконечно дорогим существом — дочерью. Уютно хлопотала бы дома жена. И он бы, пожалуй, даже не чувствовал угрызений совести, в который раз дав себе обещание прекратить встречи с Гасимой…

Фалах даже застонал. Он впервые в жизни вдруг посмотрел на себя со стороны. И ничего утешительного не увидел.

Вчерашняя авария… Была ли она случайностью? Или это и есть закономерный, естественный конец наклонной плоскости, по которой так легко и беззаботно катился он? Когда же все это началось? Когда он ступил на эту зыбкую плоскость? Только ли вчера? Или, может быть, еще задолго до вчерашнего дня?..

5.

Фалах рос в семье единственным ребенком. Мать его еще с девичьих лет работала продавщицей в сельмаге, отец сразу после службы в армии — начальником местного отделения связи. Оба люди на селе заметные. Жили они всегда в полном достатке, два дома поставили: зимний и летний. Зимний — огромный, десять на десять метров, в четыре комнаты, одна гостиная, что городская двухкомнатная квартира — тридцать два квадратных метра, хоть в футбол играй. Летний — поменьше, но тоже ладный, из желтых, словно янтарь, сосновых бревен. Возле ворот с выходом на улицу — гараж, каменный, отапливаемый. В гараже сначала «Москвич» стоял, лет пять на нем ездили. Потом за свою же цену продали его шабашникам с Кавказа и купили «Жигули». Мать поговаривала, что надо бы «Ниву» заиметь вместо «Жигулей». Может быть, уже и заимели… Что им стоит. Ни в чем себе не отказывают. Хоть и грызутся порой, но мать с отцом друг друга понимают. И все у них не хуже, чем у людей. А кое в чем даже и лучше. Одеваются по последней моде, а уж на столе все самое свежее, все свое. Могли бы они, конечно, покупать и масло, и молоко. Но отец любит повторять: «На службе я — интеллигент, а дома — крестьянин. А без коровы — что это за крестьянин? Никудышный крестьянин. За свежим ли молочком, за сметанкой ли куда-то бежать надо. Нам корова не в тягость, зато уж молочко не хуже магазинных сливок, а в сметане своей ложка стоймя стоит». И мясо, безусловно, можно было бы покупать — не в магазине, так у соседей, много ли нужно для троих. «Да стоит ли жить, — говорила мать, — если мясо для еды тебе кто-то отрезает». И они ежегодно сами прирезали телку, держали по семь-восемь овец, штук пятьдесят цыплят да десятка четыре гусей и уток…

… А уж как обрадовались, когда узнали в прошлом году, что их сына, их Фалаха, назначили главным инженером большого автохозяйства. «Молодец, сынок, гордость ты наша! Нам за тебя краснеть не приходится, и тебе от нас — подарок. С первого класса, как ты в школу пошел, мы на машину тебе копили. У нас машина есть, пусть и у тебя будет. Все, глядишь, почаще домой приезжать станешь».

И родители купили ему «Жигули».

Шоферские права были у Фалаха еще с институтских лет, но водить машину ему почти не приходилось. Имея персональную «Волгу», не стоило возиться со своей машиной. Его «Жигули» временно стояли в гараже автохозяйства. Правда, Фалаху удалось всеми правдами и неправдами добиться разрешения построить гараж вместе с двумя участниками войны в двух шагах от дома. О такой удаче можно только мечтать владельцам личных машин. А Фалах уже и кирпич выписал для постройки гаража, и деньги заплатил…

За руль своих «Жигулей» он садился очень редко, только при поездках на рыбалку или охоту. Да однажды, теперь уж он и не помнит почему, пришлось ему съездить по каким-то срочным служебным делам в Зеленодольск. Там он проехал на красный свет и заплатил штраф — первый штраф памятен, как первая любовь…

Мысли Фалаха беспорядочно прыгали. Он пытался найти хотя бы одно утешительное для себя оправдание. Но слабая ниточка надежды тут же рвалась и не было ему оправданий… Ну почему он вчера решил ехать на служебной машине, ведь собирался на своих «Жигулях»? Вот уж точно бес попутал: в последний момент переложил палатку из багажника своей машины и покатил на черной «Волге»…

Мало того, что теперь он человека покалечил, он еще и государственную машину разбил. В каком она состоянии?.. Нет, если все обойдется, если выйдет он здоровым и не угодит в тюрьму, он больше никогда не изменит своему изначальному правилу и на служебной машине будет ездить только по служебным делам. Да, если все обойдется… Он и жить начнет по-новому, теперь-то уж хорошо зная истинную цену любви и предательству…

Фалаха в детстве никто никогда не обижал. И если он ссорился со сверстниками, то ненадолго. И мать, и отец не уставали внушать ему: «Мы люди уважаемые, у всех на виду, если что натворишь, вся деревня будет на нас пальцем показывать, мол, у таких родителей сын никудышный. Ты уж будь умным, первым не задирайся, но и в обиду себя не давай». Фалах был послушным, он умел ладить и с ровесниками, и с ребятами постарше. Мальчишки охотно приглашали его в свои компании, старшие хвалили за обходительность. Ему казалось, что все его любят за то, что он хороший. Но сейчас, вспоминая детство, он вдруг увидел себя в окружении мальчишек, которые жадно смотрят на кулек с конфетами, зажатый в его руке. Фалах не был жадным, он раздавал все конфеты, он знал — мать даст еще. Не жалел Фалах и своих игрушек, их у него было полным-полно. Не поэтому ли и не задирались мальчишки, признавая его конфетно-игрушечное могущество? А другой раз старались и угодить…

… А вот учился он хорошо, без всяких скидок. И способностей у него хватало, и старательности. Это любой учитель подтвердить может, все они еще живы-здоровы. Каждый скажет: «Учился Фалах, как надо». Он на всю жизнь запомнил слова отца: «Я многое могу тебе простить, но только не плохую учебу. Будут двойки, пощады не жди! Выпорю! Уроки учи так, как будто тебя на каждом уроке спросить должны. Не для учителей учишься, для знаний, а знания дороже всего!» Отец и учителей просил быть с Фалахом построже: «Мы с женой решили, что сын в институт после школы пойдет. А на вступительных экзаменах никто его не спросит, кто его мать и кто отец. Знания они будут требовать. Пожалуйста, и вы с него требуйте по всей строгости!»

Фалах и сам прекрасно понимал, что учиться нужно хорошо. Учеба давалась ему легко, никому не надо было его подгонять — ни родителям, ни учителям. И время на домашние занятия он много не тратил: выслушает все внимательно на уроке, а дома только пробежит материал в учебнике — и пятерка обеспечена. Словом, было у него время и побегать в свое удовольствие, и книгу почитать интересную. Не то, что у некоторых — до полуночи сидят, а из троек не вылезают. Правда, и не переживают очень-то. Вот только одноклассница Роза так старается, так старается его догнать… Чего-чего, а старания у нее хоть отбавляй, но чтобы быть отличником, одного старания мало…

… Школу Фалах окончил с золотой медалью. Что греха таить, в другом случае не упустили бы односельчане повода позлословить, мол, продавщица и начальник отделения связи постарались для сыночка, выхлопотали ему медаль. Но тут все восприняли успех Фалаха, как должное. Все знали, что и учился он всегда на одни пятерки, и на математических олимпиадах в Казани без приза ни разу не оставался, а в Казани ведь не свои учителя. А вот Роза, она о медали и не мечтала. Фалах вспомнил, как однажды на экзамене по истории она сидела бледная, без кровинки в лице, с отрешенным взглядом. Фалах тогда написал ответ на ее билет, и она получила четверку. Эта четверка была Фалаху дороже своей пятерки.

Он всегда был готов прийти ей на помощь. Но, странное дело, Роза не хотела его помощи. Другим девчонкам дай только списать домашнее задание, они уж готовы на руках тебя носить. А Роза… Она никогда сама не обратится за помощью. И даже как будто бы отстраняется от него.

А Фалаху хотелось быть рядом с Розой. Он сначала и сам не понимал, почему отличает эту девчонку среди других. Уж ничего-то в ней особенного нет, такая же, как все. Крепенькая, быстрая в движениях, скромная, немногословная. Но стоило ей улыбнуться чуть полными губами, приоткрыть ровный ряд белых зубов, весело посмотреть глазами, которые излучали какой-то неведомый внутренний свет, как сердце Фалаха гулко ухало, а лицо выдавало трудно скрываемую мальчишечью влюбленность. В восьмом классе он уже знал точно — влюблен! Были девчонки в классе, может быть, красивее Розы. Может быть, но не для Фалаха. Она была для него самой красивой. Он из кожи вон лез, чтобы понравиться ей. А она будто и не замечала его стараний. Хотя Фалах чувствовал, что она уважает его за ум, за успехи в учебе, но вот разговора явно избегает. Он писал ей записки, письма, однажды отважился даже стихи написать. Роза краснела, встретив его чересчур красноречивый взгляд, но внешне оставалась сдержанной, хотя и старалась его не обидеть. Ревновать ее было не к кому. По-видимому, ей никто особенно не нравился, хотя подружки Розы, ее одноклассницы, уже вовсю дружили с парнями. А Розу, казалось, ничего, кроме учебы, не интересует. Ну разве что в кино сбегает, да и то одна или с девочками.

И все же Фалаху удалось однажды уговорить ее сходить в кино вместе. Они сидели рядом, и Фалах хотел взять ее под руку, но Роза спокойно отвела его горячую ладонь, а после кино не хотела, чтобы он провожал ее.

— Роза, — не выдержал Фалах, — я готов умереть за тебя. Роза, я тебя люблю! За что же ты так равнодушна ко мне? Неужели я такой неприятный тебе человек? Скажи откровенно…

Фалах сам не ожидал от себя такой смелости, но ему надо было знать, как к нему относится Роза. Правда, он тут же испугался, что Роза посмеется над ним. Нет, она не засмеялась.

— Ну, что ты такое говоришь, Фалах? Да я тебя в классе больше всех уважаю. И кто же посмеет назвать тебя неприятным? Да лучше тебя в классе нет ни одного мальчишки, если хочешь знать.

— Это правда, Роза? — обрадовался Фалах. — Тогда почему же ты меня сторонишься? Почему избегаешь?

Роза молчала, словно собиралась с мыслями.

— Роза, что тебя мучает? Скажи. Может, тебе нравится кто-нибудь? Скажи, мне будет больно, но я не обижусь.

— Нет, Фалах, кроме тебя мне никто не нравится. Я… я… люблю тебя, Фалах… по-э-то-му и сто-ро-нюсь. — И Роза неслышно заплакала.

Фалах растерялся. Душа его ликовала, но как утешить девушку, он не знал и говорил какие-то глупости.

— Не дури, Роза, все ведь так хорошо! Уж если ты на экзамене по истории тогда не плакала, так зачем сейчас плакать?

Роза вытерла слезы, тряхнула головой и засмеялась.

— Экзамены — что, не сдала бы тогда, осенью бы пересдала. Ты ведь не знаешь, почему я плачу…

— Почему же?

— Да потому, что боюсь тебя потерять.

— А зачем меня терять, глупенькая? Мы же любим друг друга!

— Мы, может быть, но все ли зависит только от нас?

— А от кого же еще? Мы ведь взрослые люди уже, почти самостоятельные.

— Не в этом дело, Фалах. Не ровня я тебе… Сейчас ты ко мне рвешься, а как начнем дружить, ты и считаться со мной не станешь.

— При чем тут ровня — не ровня, — возмутился Фалах. — Что я — капиталист какой-нибудь? Я тебя люблю, и никого другого мне не надо. Ну, как мне доказать тебе свои чувства? Как?

Был ли Фалах до конца искренним в тот летний вечер, он и сам не смог бы себе ответить ни тогда, ни даже сейчас. Роза нравилась ему, это правда. Но она была для него загадкой, нерешенной задачей, а нерешенных задач он не представлял себе ни в математике, ни в жизни. Он был избалован и школьными успехами, и успехом у девочек — с двумя он, как говорят в деревне, гулял, но они оказались такими неинтересными, что ни дружбы, ни чего другого не состоялось. Отношения прекращал он, Фалах. А с Розой он не чувствовал себя победителем, условия диктовала Роза. Это было ни на что не похоже, и с этим он, Фалах, примириться не мог. Может быть, поэтому он был так настойчив в минуты своего первого объяснения.

— Роза, милая, хорошая моя, ты для меня больше, чем жизнь! Я буду всю жизнь любить только тебя одну! Ты слова грубого от меня не услышишь! Мы будем счастливы! Я докажу тебе свою любовь!

Роза поморщилась.

— Фалах, не надо так говорить. Ты разве сам не чувствуешь, сколько фальши в громких словах о любви! И это не твои слова. Ты просто повторяешь то, что прочитал, подсмотрел в кино. И лучше меня ты знаешь, что мы не пара. И что бы ты ни говорил, ты — сын Нагимы и Мухамета, а я не знаю даже, кто мой отец.

Да, Роза держала себя молодцом. Она говорила правду и видела вперед дальше, чем он, самовлюбленный отличник, баловень судьбы. Мать Розы, женщина видная еще и сейчас, в свое время дурила головы молодым мужикам и не очень заботилась о людской молве. И Розу она родила, не выходя замуж, и после рождения дочери какое-то время ходили по деревне сплетни о чересчур гостеприимной хозяйке. Мать Розы мало беспокоили эти пересуды, жила она весело, не очень-то заботясь о завтрашнем дне. Хозяйство ее было невеликим: дом, как говорили, со скворешню, три-четыре овцы да одна коза — дочке на молоко. Правда, любила одеться — и сама, и Розу одевала не хуже, чем те, у кого были мужья. На наряды все деньги и тратила. Работала она дояркой, всегда числилась в передовиках и зарабатывала немало. С возрастом, правда, она остепенилась, никаких поводов для деревенских пересудов не давала…

Не о ней думал тогда Фалах, а о Розе. Ему нужно было убедить Розу в своей любви, в своей преданности.

— Ну что ты говоришь, Роза, — горячо говорил он. — Причем тут мать, отец? Речь идет о тебе и обо мне. Я уважаю тетю Райхану, но будь твоей матерью хоть кто угодно, а отцом сам дьявол, я все равно любил бы тебя не меньше, чем сейчас. А твоя мама, Райхана-апа, достойная всякого уважения женщина, раз воспитала такую дочь, как ты!

Фалах ожидал, что после таких его речей Роза непременно склонит свою головку на его грудь. Но то, что он услышал, больно кольнуло его сердце.

— Все так, Фалах, я верю тебе, ты — серьезный парень. Но сможешь ли ты ослушаться свою мать? Ведь если она узнает о нашей дружбе, житья не будет ни тебе, ни мне. Нас с тобой еще никто и вместе-то не видел, а твоя мать уже смотрит на меня, как на кровного врага. Зашла я тут на днях в магазин конфет купить. В магазине она была одна. Взвесила мне тетя Нагима конфеты, а потом вдруг говорит: «Ты, я слышала, девочка, заглядываешься на моего Фалаха. Так вот, хорошенько запомни то, что скажу я тебе — не старайся напрасно, не для тебя я парня растила!» А ведь и не было ничего, Фалах. Может, ты рассказал, как на экзамене мне помог? А ей и этого показалось много. Кажется, ударь она меня по лицу, и то легче было бы…

Роза зашмыгала носом, удерживая слезы, но не удержала и приложила скомканный платок к глазам. С трудом Фалах успокоил ее.

— Если мы любим друг друга, какое нам с тобой дело, как на это кто-то смотрит, даже если эти кто-то наши родители, — убеждал Фалах Розу. — Пусть это даже моя мама, что она может сделать против нашей любви?

Но Розу трудно было уговорить.

— Не ломай себе зря голову, Фалах. Нам еще с тобой учиться и учиться. Пойдешь в институт, встретишь красивую девушку, влюбишься и позабудешь все, что здесь наговорил сгоряча. Девушкам ты нравишься. Уж со сколькими в классе передружил?

— Ну это ты зря! Ты же знаешь, я с ними просто так ходил…

— А теперь решил со мной «просто так» походить, да?

— Эх, Роза, Роза… Почему ты мне не веришь? А говоришь, что любишь… Когда любят, верят! А ты со мной даже дружить отказываешься.

— Потому и отказываюсь, что все равно нам дружить не дадут.

— Да не думай ты ни о чем плохом! Увидишь, как нам будет хорошо вместе. Ты вообще замуж собираешься? Хоть когда-нибудь?

— Конечно, собираюсь. Не бойся, в старых девах не останусь. Но из спортивного интереса ни с кем гулять не стану.

— Слушай, Роза, давай поступать в один институт, a? — предложил Фалах. — Будем помогать друг другу.

— Нет! — отрезала Роза. — Нет, Фалах. Нам с тобой лучше быть подальше друг от друга… Уж поверь мне…

На том они и расстались. Фалах поехал поступать в Московский автомеханический и поступил к великой радости и гордости не только родителей, но и всех односельчан: «Шутка ли, наш парень в московский институт поступил!» А Роза сдала экзамены в Казанский финансово-экономический, прошла по конкурсу, никого не удивив и не вызвав особых толков — в Казани учились многие.

Фалах очень надеялся на встречу с Розой во время зимних каникул, но Роза домой на каникулы не приехала — была в турпоходе. А летом она работала в стройотряде, и Фалаху снова не повезло. Так или иначе, но встретились они только после третьего курса.

Фалах, конечно, не был монахом. Нравились ему девушки, нравился и он им, но позабыть Розу он не смог. Он становился равнодушным к своим подружкам, а женщины, как известно, равнодушия не прощают: или все, или ничего! Всего он им дать не мог — в его сердце жила одна Роза.

И все-таки однажды он потерял голову, но лучше бы и не вспоминать об этом…

А Роза за те три года, что они не виделись, так похорошела, что Фалаху даже стало страшно. Он смотрел на нее и не верил своим глазам — это была не худенькая, угловатая девочка из далекого школьного детства, которую он предпочитал другим за ее скромность, милая, но деревенская. Перед ним стояла современная городская девушка в прекрасно сшитом костюме, в туфельках на высоких каблуках. («Туфельки-то итальянские, и каблук не ниже 12 сантиметров», — отметил про себя Фалах.) И держалась она просто и уверенно, и с Фалахом разговаривала, как с хорошим другом, не отводя взгляда от его откровенно восторженных глаз.

Фалах нерешительно взял Розу за руку. Он боялся, что Роза вырвет свою руку, но, казалось, она и не обратила внимания на это. Они шли к дому Розы, взявшись за руки, как малыши в детском саду на прогулке, и разговор их был легким, как у детей. Хотя и с большой опаской Фалах взял Розу под руку, она приняла это как должное. Да и в самом деле, что тут особенного — пройти с одноклассником под руку. Но Фалах был на верху блаженства! Он совсем осмелел и, улучив момент, по-мальчишески чмокнул Розу в мягкие, не ожидавшие поцелуя губы.

Не первый раз целовал Фалах девушек, но такого трепета никогда не испытывал, хоть и было всего, что коснулся слегка губами ее теплых губ. Он поцеловал любимую! И никогда не позабыть ему этого святого поцелуя, никогда!..

Были поцелуи Гасимы, страстные до самозабвения, но не хочется и вспоминать о них. Не верил он им, хоть и принимал…

А от поцелуя Розы на улице родной деревни до сих пор сердце бьется, как сумасшедшее…

В те каникулы Фалах встречался с Розой каждый день, он не помнит, о чем они разговаривали, помнит только, что им было хорошо вместе, и даже короткая разлука была ему тяжела. А тут довелось провожать ее в Казань — учеба у Розы начиналась раньше, чем у Фалаха. Фалах выпросил у отца машину, — права у него были еще со школы, — и не без гордости усадил Розу рядом с собой. Роза радостно улыбалась, и Фалаху было хорошо от ее улыбки.

— Давай не будем торопиться, — сказала Роза, — поедем не спеша. Когда еще увидимся…

— Если бы я мог, я бы ни на миг с тобой не расстался, — вздохнул Фалах, — ни на минутку. Если б ты знала, как я тебя люблю…

— Фалах, милый, и мне хорошо с тобой, но что поделаешь — учиться надо. А что нам грустно расставаться, так это хорошо. Людям надо иногда расставаться, чтобы почувствовать радость встречи. Кто знает, будь мы дольше вместе, может быть, перессорились бы, переругались, и было бы нам не до встречи. А так мы будем жить радостным ожиданием нового свидания…

— Через полгода?

— Ты думаешь это долго — полгода?

— Долго, Роза, очень долго. Я так боюсь, что кто-нибудь отнимет тебя у меня, вскружит голову — и прощай…

— Ты думаешь, легко вскружить мне голову? Если бы так, я бы ее за три года уже не раз бы потеряла. Нет, Фалах, я себя не забываю, уж в этом ты можешь на меня положиться.

— Да, я верю тебе, Роза. И умом все понимаю, а на душе все равно тревожно. Ведь как оно бывает — любят люди друг друга ждать обещают, а потом появляется кто-то третий, и клятв словно не бывало…

— Что же делать, Фалах?

— Я знаю, что надо сделать.

— Ну, скажи.

— А ты согласишься?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, но обещаю подумать.

— Правда?

— Правда, говори…

— А сердиться не будешь?

— А ты хочешь, чтобы я сердилась?

— Роза…

— Я — Роза, перехожу на прием…

— Роза, давай поженимся…

Роза закусила губу и неожиданно прыснула со смеху. Фалах потемнел лицом.

— Прости, мне нелегко было тебе сказать эти слова… Я что-нибудь не так сказал?

— Ну, конечно, не так, — дурачилась Роза. — Кто же так говорит? Сейчас парни говорят: «Эй, девочка, ты мне нравишься, в тебе что-то есть. Женюсь я на тебе, пожалуй». И никаких вопросов. И никаких отказов с ее стороны. Ведь так?

— Не знаю…

— Знаешь! Женихов не хватает, женихи — дефицит, а на дефицит спрос повышенный. Куда бедным девочкам деваться? Раз откажешь, другой не предложат… Вот и ходят парни, задрав носы, а носы бывают противные…

— А причем тут я?

— Ты ни при чем… Если бы ты был таким, я не смогла бы тебя уважать, а без уважения я любви не признаю. Ты для меня всегда был недосягаем… Как мне хотелось в школе стать, как и ты, отличницей! Я и сейчас учусь так, словно ты где-то совсем рядом и готов прийти мне на помощь…

— А я, я… — от волнения Фалах стал заикаться, — что бы ни делал, всегда думаю о тебе…

— Ну, если мы думаем друг о друге, значит мы можем верить друг другу, Фалах. — И Роза нежно положила свою руку на его плечо.

— Ты уходишь от ответа, Роза. А ведь я серьезно предлагаю тебе выйти за меня замуж. Ты можешь мне серьезно ответить?

— Могу! — засмеялась Роза. — Я согласна…

Машина свернула на обочину, взвизгнули тормоза.

Фалах держал Розу за руки и смотрел в ее полные счастливых слез глаза, ему самому хотелось плакать от радости. Он целовал ее руки и бережно обнимал за плечи, а она смеялась, вырывала руки и подставляла под поцелуй глаза, губы…

— Роза, скорей едем в Казань, — решительно заявил Фалах. — Сегодня же подаем заявление, чего откладывать?

— Боишься, раздумаю?

— Боюсь…

— Не бойся, но прошу тебя выполнить два моих условия.

— Хоть тысячу!

— Не торопись, они не такие простые…

— Согласен, на все согласен!

— Ну, слушай. Подаем заявление и расписываемся. Так?

— Так, так…

— Но пока мы учимся, наши отношения останутся прежними, жениха и невесты, это первое условие. А, во-вторых, о том, что мы с тобой расписались, никто из наших родных знать не должен…

— Да зачем все это? Раз уж поженимся, будем мужем и женой, и незачем это скрывать!

— Я все обдумала, Фалах. Не скоро еще мы будем вместе. И тебе будет спокойнее, если ты встретишь меня девушкой, чтобы не было у тебя ни червя сомнения в моей верности. Да и меня это может удержать от необдуманного шага, я ведь тоже живой человек…

— Ты — умница, Роза, но я верю и твоему слову.

— Ты обещал выполнить мои условия.

— Слово мужчины говорится только один раз!

Машина рванулась по шоссе в Казань, набирая скорость.

6.

…В тот же день они подали заявление, а через месяц Фалах приехал в Казань, и они расписались. Свидетелями были две Розины подружки из ее студенческой группы, милые скромные девушки, вместе с которыми прямо из загса Фалах и Роза отправились в ресторан, чтобы отметить знаменательное событие, которое бывает раз в жизни. Фалаху так хотелось посидеть с Розой вдвоем, что девушки это быстро почувствовали, и, пригубив немного шампанского, они пожелали молодоженам счастья, извинились, сославшись на необходимость посетить очень важную лекцию, — и убежали.

В ресторане в эти дневные часы было малолюдно, никто не глазел на двух счастливых молодых, и можно было спокойно сидеть, смотреть друг другу в глава и говорить, говорить, говорить… За окном моросил октябрьский дождь, а здесь было уютно, тепло, и никуда не нужно было торопиться. Втайне Фалах надеялся, что Роза забыла о своем первом условии и сегодня станет его настоящей женой. В гостинице «Волга» у него был отдельный номер, и разве он, Фалах, не имеет теперь права стать, наконец, мужчиной? От шампанского у Розы слегка кружилась голова, она весело смеялась шуткам Фалаха и с полным доверием отнеслась к его предложению поехать к нему в гостиницу. Роза ни разу в жизни не была в гостинице и приглашал ее не кто-нибудь, а ее любимый, ее муж, ее Фалах.

Фалах поймал себя на том, что ключ дрожал в его руке, когда он открывал дверь в свой номер. Он пропустил впереди себя Розу. В сумеречном свете Роза разглядела стол, прикрытый газетой. Не снимая плаща, Фалах обнял Розу и стал целовать ее мокрые от дождя волосы, губы, глаза…

— Вот мы и вместе, Роза, — шептал он. — Ты любишь меня?

— Об этом меня уже сегодня спрашивали в ЗАГСе, — засмеялась Роза. — Ну-ка, зажги быстренько свет.

Фалах включил свет и жестом фокусника сдернул со стола газету. На столе в окружении фруктов, пирожных и московских конфет стояла замысловатая бутылка, на этикетке которой было написано «Наполеон».

— Для полного счастья нам не хватало только французского императора, — расхохоталась Роза.

— Чудачка, — обиделся Фалах, — это же самый лучший коньяк. Ты знаешь, сколько он стоит?

— Я знаю, что у меня самый лучший муж, и цены ему нет, — ответила Роза.

— Прошу к столу, — сказал Фалах, — свадьба продолжается!

В ту ночь Роза простила Фалаху, что не выполнил он ее первого условия — ведь она любила его, и он любил ее. Тогда и Фалах простил себе свою слабость. Тогда простил… Но сейчас, вспоминая их первую ночь, он казнил себя за то, что обманул доверие Розы. Обманул в первый раз. А может быть, не в первый?..

7.

Однажды Фалах решил угостить своих однокашников, удивить их чудесной домашней колбасой холодного копчения, которая называется казылык. Такой вкусной колбасы никто наверняка не едал, потому что она была приготовлена руками его матери, мастерицей из мастериц не только в их деревне, но, пожалуй, и во всей Татарии. Их колхоз слыл одним из лучших в республике, в деревне была даже небольшая гостиница, где обычно жили во время уборки урожая городские шефы. При гостинице в столовой работали два квалифицированных повара, и никто никогда на них не жаловался. И все-таки, когда в колхоз приезжало высокое начальство из райцентра, а то и из столицы, их обязательно приглашали на обед в дом родителей Фалаха. Никто не мог сравниться с матерью Фалаха Нагимой в приготовлении тонкой домашней лапши и фаршированной курицы, а про казылык и говорить нечего. Самому министру из Москвы, — а он уж чего не перепробовал за свою жизнь! — так понравился этот казылык, что он попросил у хозяйки немного с собой, чтобы удивить московских друзей.

Вот какой колбасой решил угостить Фалах своих приятелей! Решить-то решил, но подходящего случая не находилось, а просто так предложить ребятам отведать такой деликатес, ему казалось, не имело смысла. Вообще Фалах по характеру больше был в отца, чем в мать: среди незнакомых людей терялся, ему казалось, что он, деревенский парень, может что-нибудь не так сделать или сказать и над ним будут смеяться. Уже потом, пообвыкнув, он мог стать душой компании, но это потом…

Староста их группы, взрослый парень, после армии поступал в институт три года подряд. Для него институт был такой заветной целью, что, поступив с четвертой попытки, он на первую же стипендию решил отметить свою победу. Договорились организовать складчину и собраться в общежитии, в комнате, где жил Фалах. Комната эта была в конце коридора и чуть побольше других, и чуть подальше от вахтера. Сначала думали ограничиться бутылкой-другой сухого вина да закуской — кто чем богат. Но кое-кто оказался богат не только закуской, и вскоре на столе появилась горилка аж из самого Киева, а потом и «Узбекистан» из Ташкента. Забыв про сухой общежитский закон, ребята и девчата опустошили бутылки и пустились в пляс. Стук в дверь услышали не сразу, а услыхав, как по команде смолкли и мигом убрали бутылки. Но в комнату вошел не комендант и даже не вахтер, а сосед, черноусый красавец, «кавказский человек». В его руке была бутылка коньяка.

— Харашо высилитес, друзья! Принимайте в компанию!

Кавказца встретили громким «ура» и потащили к столу. Девушки не сводили с него глаз, остальные парни словно перестали для них существовать. А он, аккуратно разлив коньяк по рюмкам, чашкам, кружкам, торжественно произнес: «Я предлагаю выпить всэм до дна за тех, кто опьяняет без вина! За вас, девушки!» И девчата, даже те, кто до этого отказывался от выпивки, словно завороженные глотнули коньяка и потянулись сразу за закуской. Но на столе было, что называется, хоть шаром покати. Все так и прыснули со смеху. Кавказец сначала не понял, в чем дело, думал, что смеются над ним, а потом и сам улыбнулся.

— Адин минут, — сказал он и скрылся за дверью. Но вскоре он появился с растерянным видом и развел пустыми руками.

— Всо съели, хулиганы! Мясо у меня было сушеное — баранина. Вчера ребят угощал, сегодня сами съели…

И вот тут Фалаха осенило. Все-таки какие умные, предусмотрительные люди его родители, особенно мать. Ни при каких обстоятельствах она не растеряется, выход из любого положения найдет. Потому что всегда вперед смотрит, не одним сегодняшним днем живет. «Умный человек тот, — говорит она, — кто из рубля два сделает». Вот и дома у них два. И все благодаря матери. Пошла она с книжкой отца, инвалида войны, и в райисполком, и на кирпичный завод, и в лесничество, всюду дорогу нашла. Лучшие плотники и каменщики им дома строили. Мать только лучшее признавала. Лучшие институты в Москве, значит там и должен учиться ее сын, и Фалах послушался мать. Отец не очень-то верил в возможности сына, а мать знала, что сын ее — лучший. Но и бережливости она его учила тоже. Другой бы на месте Фалаха за месяц учебы давно позабыл бы про казылык. Что ни говори, в Москве, хоть и есть все, а за всем надо побегать да в очереди постоять. И приезжих тьма, и всем что-нибудь купить надо, и обязательно в Москве. Вот и мечутся из магазина в магазин, часами в очередях стоят. И что удивительно, в метро ли, в троллейбусе на ходу все что-нибудь читают, а в очереди никого с книжкой не встретишь. Сами москвичи в очередях редко стоят — что нужно или рано утром покупают, или вечером, а то и вовсе по телефону заказывают с доставкой на дом. Фалах по Москве в первые дни после поступления в институт набегался вдосталь. Не за продуктами — ел он в столовой, а за одеждой, надо же было приобрести столичный вид. Денег на экипировку мать дала много — тысячу рублей! Но и с деньгами он набегался: то одного нет, то другого. Иной раз, набегавшись по очередям, возвращался усталый вечером и не хотелось ему идти в столовую. Можно было бы полакомиться казылыком и сытым быть, но он помнил слова матери: «Казылык годами не портится, не торопись его есть, а вот когда понадобится, не жалей, хорошего человека почему не угостить».

Да, это здорово, что он сейчас может выручить ребят и угостить девушек, которые так и вьются возле черноусого соседа. Фалах поднял вверх обе руки.

— Тише, товарищи! Минутку внимания! Я кое-чем угощу вас. Могу сказать одно — такого угощения не найти даже в лучших ресторанах Парижа. Прошу вас на пять минут покинуть комнату, и — слово Фалаха! — вы будете довольны.

Все с некоторым недоверием высыпали в коридор, а Фалах быстренько достал со дна чемодана, из-под теплого белья и новых шерстяных носков килограмма полтора казылыка и, тоненькими ломтиками нарезав, красиво уложил его на тарелке.

— Прошу! — распахнул он дверь.

— Вот это закусь! — восхищались ребята.

— Ну и жук ты, Фалах, — сказал сосед по комнате. — Хоть бы раз угостил за все время.

— Тогда бы нам ничего не досталось, — засмеялись ребята.

— А что это такое? Импортное? — полюбопытствовал кто-то.

Но Фалах не торопился раскрывать секрет своего угощения. Он был хозяином положения. Ребята смотрели на него с уважением, девчата с приятным удивлением. Он, конечно, мог бы лекцию прочитать им о казылыке, о том, что эта национальная еда делается из молодой конины, что не портится годами, что очень полезна, особенно для мужчин. Он и рассказал все это, но только после того, как колбаса в мгновение ока была съедена до последнего ломтика. Казылык многие ели впервые и не могли нахвалиться. Таким образом татарский казылык стал событием этого вечера почище, чем коньяк черноусого кавказца. И в Фалахе однокашники разглядели не просто деревенского парня, не очень свободно владевшего русским языком, но хорошего товарища, готового всем поделиться с друзьями. А девушки из группы, которые раньше обращались к нему только по фамилии, возвели его из Мухаметова в Фалахчика. И даже москвичка Неля, синеглазая бестия, тоненькая, словно ивовый прутик, как сказали бы деревенские старики, обратила на него внимание. Ее внимание стоило дорого…

8.

Неля… Неля… Где она сейчас? Чем занимается? Любила ли она Фалаха? Наверное, любила. Любила взбалмошно, без всяких условий делилась своей нежностью и ласками, своей неиссякаемой страстью…

А началось все с того вечера после первой стипендии. Фалах тогда почти ничего не пил, только немного шампанского — и все. Он и вообще не был приучен к выпивке, а здесь ему, как хозяину комнаты, просто полагалось держать себя в руках. Но некоторые ребята, что называется, перехватили, пришлось разводить их по комнатам. Те из москвичей, кто жил неподалеку, пошли домой, остальных приютили товарищи по общежитию.

— Я живу далеко, — сказала Неля, — но мне обязательно надо домой, обязательно, понимаешь.

Фалах все понимал, только никак не мог уяснить, почему она, Неля, обращается к нему. Любой парень за честь счел бы проводить такую девушку. Сам староста предложил свои услуги. Но Неля была непреклонна: «Меня проводит Фалах. Ведь проводишь, Фалах?» Отказать ей было невозможно, да и с какой стати он должен лишать себя удовольствия пройтись с красивой девушкой, на которую заглядывались все парни их курса. Было на что поглядеть — личико тонкое, румяное, с голубыми глазами под темными бровками, волосы светлые в мелких кудрях чуть прикрывали белый гладкий лобик, фигурка, как у кинозвезды. Приветливая смелая улыбка, казалось, не сходила с ее лица. Танцевала она не со всеми, кто ее приглашал, а как бы приглядываясь со стороны — смотрится она рядом с кавалером или нет. Если смотрится, то почему бы и не потанцевать? Словом, цену себе она знала и держалась соответственно.

Фалах подал Неле пальто, и они вышли на темную московскую улицу. Редкие фонари освещали черный от осеннего дождя асфальт дороги. По ночной Москве Фалаху гулять не приходилось, да и Москву он знал еще неважно.

— Слушай, Неля, — сказал он жалобно, — ты, может, одна доберешься, а?

Неля приняла его искренний вопрос за остроумную шутку и весело рассмеялась.

— Фалахчик, ты рыцарь, я это заметила сразу. И одну ты меня не оставишь. Такси! Такси! — закричала она и вытянула вверх руку.

Скрипнули тормоза, водитель распахнул переднюю дверцу. «Сейчас посажу и пойду спать», — подумал Фалах, но Неля прихлопнула переднюю дверцу, ловко открыла заднюю, юркнула в машину сама и подала руку Фалаху. Он понял, что она хочет, чтобы он ехал с ней, ему ничего не оставалось, как сесть рядом. «Может, у нее нет денег на такси, а попросить ей неудобно, — мелькнуло в его голове, — ну, да ничего, не обеднею, провожу и с этой же машиной назад. Еще выспаться надо, как никак, с утра занятия». Он в своих мыслях не обратил внимания, что рука Нели лежала на его колене и вздрогнул, когда она весело сказала: «Вот и приехали!» Машина въехала во двор большого дома, осветив фарами облицованный гранитными плитами цоколь здания. Фалах полез в карман за бумажником, но Неля опередила его и протянула водителю пять рублей. На счетчике — Фалах обратил на это внимание — было два рубля сорок три копейки. Шофер стал отсчитывать сдачу, но Неля сказала: «Не надо, спасибо!»

«Она решила оплатить мой обратный проезд», — подумал Фалах и вылез из машины, чтобы выпустить Нелю. Но она вышла и захлопнула дверцу машины. Фалах не знал, что и думать.

— Пошли, — сказала Неля, взяла растерянного Фалаха под руку, и они стали подниматься по широкой лестнице спящего дома. На втором этаже возле квартиры № 4 Неля остановилась, сняла с плеча сумочку, привстала на носки — она была пониже Фалаха — нежно обняла его и крепко поцеловала. Фалах чуть не задохнулся от ее долгого и сладкого поцелуя.

— Сейчас пойдем к нам, и ты у нас переночуешь, — шепнула она, открывая дверь.

Фалах нерешительно вошел в квартиру.

— Знаешь, Неля, я все-таки пойду. Ребята будут беспокоиться. И твоих домашних неудобно стеснять.

— Ну, знаешь, — рассердилась Неля, — брось ты свою деревенскую стеснительность. Ты у меня дома и изволь слушаться хозяйку. Разувайся, проходи и ничего не бойся. Да, да, не бойся, потому что никого дома нет и сегодня не будет… Если не веришь, иди проверь сам.

И Фалах пошел по комнатам. В доме, действительно, кроме маленькой собачонки, не больше ботинка сорок второго размера, никого не было. Фалах смотрел широко раскрытыми глазами на картины, на ковры, резную мебель, за стеклянными дверками шкафов сверкала хрусталем и позолотой диковинная посуда. Такого он себе и представить не мог.

— Неля, — вымолвил Фалах, — где мы? Мне кажется, что я в каком-то музее.

Пока Фалах осматривал квартиру, Неля успела переодеться в блестящий, сверкающий шитьем шелковый халат и хлопотала на кухне. На серебряном подносе стояли две маленькие золотые коньячные рюмочки, позолоченные кофейные чашечки с ложечками, баночка черной икры, бутылка вина с иностранной этикеткой, масленка с маслом и тонкие ломтики хлеба. На плите закипал кофе.

— Ничего тебе не кажется, — засмеялась довольно Неля, — ты действительно в музее, где я работаю ночным сторожем.

Фалах был готов поверить ей. Ведь бывают, — он читал об этом, — квартиры-музеи, где жили когда-то известные личности, и эти квартиры надо кому-то охранять.

— И в этом музее я живу, — продолжала Неля, — потому что этот музей — наша квартира.

— Кто же твои родители, Неля? — испуганно спросил Фалах.

— А разве моя фамилия тебе ничего не говорит?

— Твоего отца зовут Хабиб Хакимович?

— Ай да Фалах! — Неля вскинула руки вверх, и широкие рукава халата скользнули к плечам, обнажив красивые руки, — я и не подозревала, что ты такой эрудит. Меня зовут, между прочим, действительно, Неля Хабибовна. Фамилия наша довольно распространенная, поэтому ребята в общем-то не подозревают, кто мой отец, и ты, пожалуйста, помалкивай, ладно?..

Фалаху стало не по себе. Мало того, что он оказался в квартире человека, известного не только в институте, но и в стране, труды которого издаются и у нас, и за рубежом, он, Фалах, сын начальника сельской почты и продавщицы сельмага, в поздний час остался наедине с дочкой знаменитого человека. Он бы с радостью убежал от греха подальше, но побоялся иронии Нели и сделал вид, что не очень-то удивлен.

— Тогда все ясно, — сказал Фалах. — Человек, у которого такие большие заслуги, может себе позволить все, что захочет.

— Да ты не знаешь папу, — улыбнулась Неля, — он весь в своей работе и только ворчит иногда на маму, которая позволяет себе все, что должен был бы позволить папа. Мама у нас, как говорят на востоке, министр двора. Ой, кофе убежал!

Пряный запах закипевшего кофе щекотал ноздри. Неля переставила кофейник на поднос.

— Открой-ка дверь направо, — сказала она Фалаху, — попьем кофе у меня в комнате, там как-то поуютней.

Комната Нели была под стать всей квартире. Фалаха поразил огромный ковер, занимавший всю стену, он спускался на софу, где, по-видимому, спала Неля, и расстилался еще по полу. Возле большого трехстворчатого окна стоял красивый письменный стол с витыми ножками и резными дверками. На зеленом сукне в беспорядке лежали учебники. За стеклом книжного шкафа — вполстены — блестели фотографии Нели разных лет; оставшаяся часть стены была увешана яркими афишами кинозвезд. На журнальном столике у софы матово поблескивал японский магнитофон, и масса кассет пылилась тут же.

— Держи! — Неля передала в руки Фалаха поднос и освободила журнальный столик. — Теперь поставь поднос сюда и организуем маленький кейф. У меня, правда, небольшой беспорядок, но ты не смущайся.

— Что ты, у тебя здесь очень здорово, — слукавил Фалах. Привыкший к домашнему порядку, он сразу заметил неубранную на софе постель с измятым одеялом, скомканной подушкой и сбитой в угол простыней, на журнальном столике лежала пыль. «Тебя бы в нашу деревню, да на выучку к моей матери», — беззлобно подумал Фалах.

Неля, видимо, почувствовала неискренность в его восторге.

— Ладно, чего там, вижу, что осуждаешь меня, небось думаешь — ну и неряха. А я просто утром проспала и не успела прибраться. Присаживайся, перекусим немного, я что-то проголодалась…

Фалах осторожно присел на краешек софы.

— Неля, — нерешительно спросил он, — а где твои родители? — Фалах подумал, что они могут вот-вот нагрянуть, застанут его наедине с их дочкой, могут подумать невесть что, и его выгонят, и Неле попадет.

— Боишься, что придут?

— Боюсь, — сознался Фалах.

— Не бойся, трусишка, нет их в городе, все на даче. Они не то, чтобы ночью, и днем-то редко приезжают. А приедут, тоже ничего страшного; нет у нас такого порядка, чтобы по комнатам ходить и проверять, кто у кого сидит. Пей кофе, — и она протянула ему чашку, — и ешь.

Неля намазала ломтик хлеба маслом и покрыла толстым слоем черной икры.

— Ешь, — повторила она и подала ему бутерброд.

Они пили кофе, сидя напротив друг друга. Испуганные глаза Фалаха ловили смеющийся взгляд Нели. Вот так, наедине с девушкой, он был первый раз. Неля включила магнитофон и подсела к Фалаху. Она потянулась к нему теплым зовущим телом, обняла за плечи.

— Какой ты хороший, — шепнула она. — Какой желанный…

9.

…Лежа на больничной койке, вспоминая давно минувшее, Фалах неожиданно для себя вдруг подумал, что Неля и Гасима чем-то неуловимо похожи друг на друга. Нет, не внешне, и уж, конечно, не судьбой.

Неля — москвичка, дочь ученого, единственный ребенок в обеспеченной семье, а Гасима рассказывала, что родилась третьей, а всего в их деревенской, простой семье было семеро детей.

За Нелей всю жизнь ухаживали няньки, и одевали ее родители всегда в самое-самое, а Гасима росла под присмотром старших и сама нянчила тех, кто родился после нее. И воду носила она с малолетства, и полы мыла, а одевалась как все в деревне, — чистенько, заштопано и — ладно. Это уж потом привередливой стала.

На Нелю родители надышаться не могли, а Гасиме порой здорово доставалось от хмельного отца, заготовителя шкур, рябого Шарафа.

А вот красивы были обе, по-своему красивы. И Неля — изящная, немного бледная, по-аристократически подтянутая. И Гасима — крепкая, ладная, с природным румянцем.

Казалось бы, что общего между ними? А вот поди ж ты — обе были так легки в общении, так привлекательны, что останавливали на себе взгляды не одного мужчины. Ну, хорошо — Неля, тогда он был еще глупым неискушенным мальчишкой. А Гасима? Как он позволил так безоглядно вскружить себе голову? Зачем потакал ей во всем? Не поддайся он ее уговорам, не лежал бы он сейчас на больничной койке и не думал бы горькую думу о неминуемом позоре, когда все выяснится. А не дай, как говорится, бог — не выживет мотоциклист, ждет его, Фалаха, тюрьма. Уж работники ГАИ установили, поди, что он был нетрезв, да и медики, наверное, заметили это.

…А придет Роза! Что он ей скажет? Сердце Фалаха оборвалось, когда он подумал о Розе. Роза сама уже чувствовала в последнее время, что с Фалахом творится что-то неладное. Правда, Фалах всегда находил оправдания своим похождениям, и Роза верила ему. Но тут уж не оправдаешься. Роза, конечно, после всего случившегося подаст на развод, заберет Розалию, дочку, дороже которой у Фалаха никого не было… И зачем тогда жить?

Эх, Фалах, Фалах… Надо было думать, что ты делаешь! Заранее думать, а не потом локотки кусать. И разве жизнь тебя уже не учила? С той же Нелей…

10.

… Смелости Фалаху хватило только на то, чтобы нежно обнять Нелю за плечи и поцеловать ее белые локоны над ушком. И тогда Неля вспорхнула с софы, принесла и разлила по рюмкам коньяк.

— Слушай, ты когда-нибудь пил кофе с коньяком?

— Нет, — признался Фалах.

— Ну, так вот. Кофе мы с тобой уже выпили, а про коньяк забыли. Но ничего, как нас учили в школе, от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Тем более, что ты сегодня за вечер, насколько я заметила, не пил ничего. Кстати, это мне в тебе и понравилось.

— А сейчас ты хочешь, чтобы я выпил?

Сейчас хочу — и не чтобы ты выпил, а чтобы мы выпили. За то, что нам хорошо!

Неля протянула Фалаху полную рюмку, они чокнулись, и Фалах, не раздумывая, выпил все до дна. Он даже поперхнулся — коньяк был крепким. Одним глотком проглотил он протянутый ему Нелей маленький бутерброд.

А Неля только чуть пригубила коньяк и отставила в сторону свою рюмку.

Фалах, осторожный, рассудительный Фалах потерял над собою контроль и сам потянулся к Неле; она отпрянула, заигрывая с ним, а он ловил ее горячие руки, губами искал ее губы.

— Подожди, Фалахчик, — шепнула Неля и дернула за шнур торшера…

…Фалах впервые прикоснулся к девушке, к женщине, молодой, красивой, ласковой. Он был желанным, и она стала желанной ему. Впрочем все было как во сне. Ему казалось, что ничего на свете нет и никого на свете нет, кроме Нели и него, и он уже не представлял, что может быть иначе после всего, что произошло между ними. Он шептал ей ласковое слова, он говорил, какая она хорошая, несравненная.

— Я женюсь на тебе, Неля, обязательно женюсь! Ты верь мне!

Он уже не помнит, что еще говорил, но ее смеха, отрезвляющего смеха, ему не забыть.

— Ой, Фалах, какой же ты еще мальчишка, наивный мальчишка, — смеялась Неля.

— А разве женятся только наивные? — не понял Фалах.

— Да ведь я замужем, дурачок…

— Не может быть! — закричал Фалах.

— Да тише ты, Фалахчик, не волнуйся. Да, я замужем, ну и что?

— Не верю я тебе, не верю, — Фалах готов был заплакать.

Неля спрыгнула с софы, включила свет, подбежала к столу и вынула из ящика красивый толстый альбом.

— Смотри, Фома неверующий. — И она, как ни в чем ни бывало, стала показывать Фалаху фотографии своей свадьбы и рассказывать, кто там изображен.

Фалах растерялся, он понял, что Неля говорит правду, и ему вдруг стало страшно от ее невозмутимого спокойствия. Ему сделалось нестерпимо обидно за ее мужа, судя по фотографии, симпатичного молодого мужчину с добрым взглядом умных глаз. Правда, он был явно старше Нели, но ведь так чаще всего и бывает. «Догадывается ли он, что тут происходит в его отсутствие?» — мелькнуло в голове Фалаха, почувствовавшего себя преступником.

— Что же ты делаешь, Неля? Как же ты можешь встречаться с другим человеком, когда у тебя есть муж? — Фалах нервно и торопливо одевался.

— Ну, а что же делать, Фалахчик, если мне понравился ты? — спокойно отвечала Неля, сидя на софе с поджатыми коленками и укутавшись в легкое, все в мелких цветочках, одеяло.

— Что делать? Развестись и выйти замуж за меня!

— Если бы все было так просто, мой дорогой Фалахчик. — Неля вздохнула. — А как же мои родители? Мой знаменитый папа с его безупречной репутацией? Да у мамы только от одной мысли о моем разводе инфаркт будет. А если ты действительно любишь меня, то не все ли тебе равно, замужем я или нет?

— Нет, мне не все равно! Не могу я так, понимаешь, не могу… А кто он, твой муж? И где он? Вот заявится сейчас, что ты ему скажешь, а?

— Не заявится, не бойся. Если бы он мог заявиться, я бы тебя к себе не пригласила. Я ведь не дурочка, Фалахчик. А мой Яков Исакович сейчас в командировке, стажировка у него за границей на целый месяц. И ничего он не узнает, если, конечно, ты ему обо всем сам не расскажешь…

Фалаху стало не по себе от этой ее шутки.

— Да разве дело в том, узнает или не узнает, — он старался говорить спокойнее и убедительнее, — самой-то разве не противно быть обманщицей?

— Тебя я обманывать не стала бы. Ведь могла я и не говорить, что я замужем. А перед мужем совесть моя чиста.

— Как так?

— А так. Я у него вторая жена, а о первой своей женитьбе он до свадьбы даже не обмолвился, только потом уже выяснилось. Сам он из Одессы, там женился, у него уже дочь большая, одиннадцать лет. В Москву приехал учиться в аспирантуре. Когда ухаживал, холостым прикидывался… Нет, не судья он мне.

— Так брось ты его, брось! И выходи за меня замуж. Я, честное слово, холостой.

— Об этом ты бы мог и не говорить, — улыбнулась Неля. — Но замуж за тебя я все-таки не пойду, Фалахчик ты мой милый. Уж очень мы разные с тобой. Я ведь ветреная. Кроме Якова Исаковича — он любит, чтобы его по имени-отчеству величали — меня долго никто не вытерпит. А мой Яков Исакович — мой покорный слуга, человек с положением, кандидат наук, он английский преподает, «тысячи» мне переводит, меня побаивается, да и в свободе не стесняет. Словом, идеальный муж.

— Что ты говоришь, Неля? Ты же нарочно так говоришь. Ты же с ним несчастна, ты же не любишь своего покорного слугу Якова Исаковича?

— Я уже привыкла к нему. Он хорошо ко мне относится, правда.

— Привыкла?! — вскрикнул с болью Фалах. — Ну так и оставайся со своим Яковом Исаковичем, и обманывай его, но не со мной. Прощай!

Фалах ринулся к двери, но она была закрыта каким-то сложным замком и не поддавалась. Фалах обратился за помощью к Неле, но она даже не подумала приподняться с софы.

— Неля выпусти меня, пожалуйста, — взмолился Фалах.

— Хорошо, — ответила Неля, — выпущу я тебя, а куда ты пойдешь, святой человек? На часы взгляни — четыре часа ночи. Кто тебя в общежитие пустит в это время?

Она была права. И в общежитие его никто не пустит, и в ночном городе заблудиться нетрудно. Фалах, как был одетый, опустился в кресло, откинулся назад и закрыл глаза.

— Спокойной ночи, — иронически заметила Неля, вытягиваясь на софе под легким в маленьких цветочках пуховым одеялом.

Фалах, как ни странно, заснул — сначала беспокойным, а потом крепким сном уставшего человека. Разбудил его ласковый и чуть насмешливый голос Нели:

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Фалах зябко повел плечами, хотелось спать и ни о чем не думать. Он открыл глаза. Над ним стояла Неля, одетая, причесанная, благоухающая свежестью. Фалах покачал головой и снова закрыл глаза.

— Не дури, Фалах. Иди умойся, позавтракаем — и в институт. Нам нельзя вдвоем отсутствовать на лекции, сам понимаешь. Я-то еще переживу, а вот что могут подумать о тебе?

Неля шутила, у нее было хорошее настроение: Фалах умилял ее своей непосредственностью. От кофе Фалах отказался, не до еды было ему. Он чувствовал себя преступником — перед незнакомым ему Яковом Исаковичем, и перед своими родителями, и перед товарищами по группе, и перед всем честным народом… Но особенно стыдно было ему, когда он думал о Розе, о своей настоящей любви, которую он, Фалах, предал в эту ночь.

Перед его глазами стоял укоризненный взгляд Розы: «Эх ты, а еще о любви говорил…»

11.

Ребята из группы, слава аллаху, ни о чем не догадались, и хотя в аудиторию Неля и Фалах вошли вместе, на них не обратили внимания. Правда, в перерыв ребята упрекнули его, что пропал, не предупредив, но Фалах быстро нашелся и сказал, что было поздно, и он ночевал у родственников.

Никак не изменились внешне и его взаимоотношения с Нелей. Фалах удивлялся ее выдержке и спокойствию, и сам изо всех сил старался забыть обо всем. Но не забывались ни горечь, ни сладость той ночи, и когда Неля, как бы невзначай садилась с ним рядом на лекции и словно нечаянно касалась своей коленкой его колена, сердце Фалаха замирало от напряжения, кровь заливала щеки, и он уже не слышал, о чем говорил лектор. А Неля записывала всю лекцию слово в слово и, казалось, не обращала на Фалаха никакого внимания. Но иногда взгляды их встречались, Неля заговорщически подмигивала Фалаху, и он растерянно улыбался, а потом ругал себя за то, что не отвел взгляда и не показал полного безразличия.

Однажды Фалах пригласил Нелю в кино. «Просто так», — сказал он себе. Она легко и радостно согласилась. В темном зале Неля взяла Фалаха за руку, и он не помнил ни содержания фильма, ни его названия. А она не отрывала взгляда от экрана. И снова Фалах ругал себя на чем свет стоит, и снова приглашал Нелю то в кино, то в кафе, а изредка и в ресторан. Его самолюбию льстило, что это была уже не ее, а его, Фалаха, воля. Так он думал тогда…

Фалах перестал сочувствовать «бедному» Якову Исаковичу. «Да черт с ним, с этим Яковом Исаковичем, — думал он. — Неля — молодая красивая женщина, ей необходимо внимание, любовь, а ему, видимо, не до жены. Так стоит ли мучиться угрызениями совести?» Было неловко перед ребятами, но ведь никто и не подозревал ничего…

…Приближалась зимняя сессия. Неля, хорошо учившаяся по всем предметам, с трудом усваивала высшую математику. Особенно не давались ей интегралы. «Мне бы хоть троечку», — говорила она Фалаху, когда он втолковывал ей элементарные, по его мнению, вещи. Накануне экзамена Неля попросила Фалаха позаниматься с ней у них дома.

— А как же Яков Исакович? — спросил Фалах.

— А Яков Исакович в математике ни бум-бум, — засмеялась Неля. — Кстати и познакомишься, он совсем не страшный.

Яков Исакович понимал, что институт — не монастырь и тем не менее не выразил особой радости, когда Неля сказала, что к ней придет однокурсник помочь по математике. Фалаха он встретил сдержанно-вежливо, и Фалаху пришлось сделать вид, что здесь он в первый раз.

Яков Исакович, сам педагог, был удивлен такту и терпению, с каким этот юноша объяснял его жене премудрости математики. Он не мешал студентам, но изредка заходил в комнату под предлогом взять ту или иную книгу. Прощаясь, он благодарил Фалаха за помощь Неле, предложил свои услуги по английскому и пригласил заходить еще. Уходя, Фалах и не подозревал, что никогда больше не переступит порога этой квартиры…

Педагогом он оказался действительно отменным. Неля, надеявшаяся на троечку, как на чудо, неожиданно для себя самой получила четверку. Радость ее была неописуемой. Выскочив из аудитории, она расцеловала всех, кто стоял у дверей, в том числе и переживавшего за нее Фалаха.

— Ресторан за мной, и не спорь! — сказала она, и они поехали в ресторан. Сегодня командовала она, и Фалах, счастливый ее радостью, не сопротивлялся. Когда они вышли из ресторана, было уже темно — снежинки, высвеченные фонарями, тихо падали на землю, зеленоглазыми циклопами стояли такси. Фалах назвал шоферу адрес Нелиного дома.

— Нет, нет, туда мы не поедем. Мы поедем на дачу — не спорь! — и она стала объяснять шоферу, как ехать.

— Неля, дома будут волноваться, надо хотя бы позвонить, предупредить, — убеждал ее Фалах.

— На даче есть телефон, оттуда и позвоню — успокоила его Неля. — Могу я, в конце концов, отдохнуть на свежем воздухе после такого экзамена.

Но звонить не стала.

— Приедет еще Яков Исакович, а видеть его мне сегодня ужас как не хочется. Ничего, пусть поволнуется, ему полезно. — Она держала в руке телефонную трубку, размышляя вслух, и нечаянно положила ее рядом с телефоном. Яков Исакович, обзвонив подруг Нели, позвонил на дачу. Услышав короткие гудки, он понял, что Неля там. «Уж не со своим ли репетитором?» — подумал он и, попросив тестя сопровождать его, вызвал такси.

… Громкий стук в дверь разбудил Фалаха. Он тронул за плечо Нелю.

— Ты слышишь? Стучат!

— Фалахчик, милый, тебе приснилось. Ну кто среди ночи будет стучать?

Стук повторился, стучали настойчиво. Фалаху стало страшно, он начал быстро одеваться, соображая, что же предпринять. Было ясно, что это Яков Исакович приехал за своей женой.

— Неля, вставай, стучат, ты слышишь?! — Фалах тормошил Нелю, но она ничего не хотела понимать.

— Пусть себе стучат, спроси, кто там, открой, наконец, — бормотала она.

Фалах в сердцах сдернул с нее одеяло.

— Открывай, если хочешь, сама!

— Трусишка… — Неля протянула руку за халатиком, натянула его на голое тело и босиком по холодному полу побежала к дверям. Даже не спросив, кто там, она сразу открыла дверь. Вошли отец и муж Нели.

— Вы с чего вдруг среди ночи? — налетела она на оторопевших мужчин. — Что-нибудь случилось с мамой?

— У ва-а-шей ддочери, д-до-ро-гой Хабиб Хакимович, — заикаясь от волнения и гнева, закричал Яков Исакович, — оч-чень своеобразные понятия о супружеской чести! Вы мне не верили — убедитесь сами!

— Да-а, — только и нашел что сказать Хабиб Хакимович. Пот выступил на его высоком лбу, хотя в комнате было совсем не жарко.

— Да-а, — повторил он, подходя к дрожавшему Фалаху. Хабиб Хакимович был больше похож на борца, чем на ученого. Говоря о его научных достижениях, обычно упоминали и о его увлечении в молодости тяжелой атлетикой.

Он схватил Фалаха за шиворот, выволок за дверь и швырнул с крыльца прямо в снег.

— Убирайтесь, — сказал он брезгливо, — и чтобы ноги вашей не было в институте!

Все произошло очень быстро, в какие-то минуты. Оттого, что Хабиб Хакимович, несмотря ни на что, обращался к нему на «вы», Фалаха вдруг охватила нестерпимая обида. Он даже не сразу почувствовал, какой стоит холод…

12.

А холод был страшный. Даже сейчас, спустя много лет, от одного воспоминания тело словно иголками пронизывает. Зябко съежились в темном ночном небе дрожащие звезды; деревья вдоль дороги замерли и не шелохнутся — поникли голые ветки берез, тронь их, кажется, и зазвенят, промерзшие насквозь. А вот ёлочкам полегче: острые верхушки прикрыты снежным платком, ветки похожи на белых лебедей, спрятавших длинные шеи под мягкие теплые крылья. Дремлют елочки в белых шубках до пят, хорошо им. Так бы подошел да пригрелся…

На ногах у Фалаха щегольские туфельки, в которых можно пробежаться от общежития до остановки и от остановки до института и то не в такой мороз, на плечах — хорошо еще успел накинуть — осеннее пальтецо с капюшоном, шапки никакой. И в мыслях у него не было ехать куда-то за город, а в Москве не замерзнешь, все студенты налегке ходят. Хорошо еще, станция недалеко — километра с полтора, не больше — она сверкала огнями в конце улицы. Чтобы не замерзнуть, Фалах побежал. Снег под ногами скрипел и постанывал. Ветер продувал пальто. «Так тебе и надо, — думал Фалах про себя. — Сейчас ты схватишь воспаление легких и отморозишь руки и ноги, это во-первых, а во-вторых, тебя выгонят из института, потому что одного слова Хабиба Хакимовича достаточно, чтобы ты перестал быть студентом. И все из-за взбалмошной красивой женщины. А своей головы у тебя нет! Да и Хабиб Хакимович хорош. Зачем он согласился с зятем ехать сюда? Ну приехал бы один… Может, разобрался бы, что не Яков Исакович нужен Неле, а он, Фалах… Хотя Яков Исакович — кандидат наук, скоро доктором будет. А ты кто такой, дорогой Фалах? Студент — без году неделю, молокосос глупый. Позвали тебя, ты и побежал за юбкой. Нет, дай себе клятву — больше ни с кем не связываться! Только бы остаться в институте, только бы…»

На станционных часах было начало четвертого. Фалах надеялся погреться в помещении, где работает кассир, но касса была закрыта, а ближайшая электричка по расписанию придет только через три часа. Фалаха охватил ужас — через три часа от него даже пар не будет отходить. Он припрыгивал, хлопал по бокам руками, но руки уже плохо слушались, не чувствовал он и ног. И тогда Фалах побежал к поселку. Он постучал было в калитку ближайшего двора, оттуда раздался такой свирепый лай, что внутри у Фалаха что-то оборвалось и он шарахнулся к другому дому. Там тоже хрипела собака, срываясь с цепи. На лай собак никто внимания не обратил, хозяева крепко спали под охраной верных клыкастых друзей. От отчаяния Фалах готов был закричать, когда услышал шум приближающейся машины. Это ехала «Волга», такси. Фалах замахал руками. В машине уже сидело четыре пассажира, но шофер сжалился над замерзающим парнем, неизвестно как оказавшемся в осеннем пальтишке на морозной станции. Пожилой водитель попросил сидевшего с ним рядом пассажира пересесть назад.

— В тесноте, да не в обиде, а тут вот парень уже в ледышку превратился, — объяснил он пассажирам, сажая Фалаха. — А ты, парень, растирай ноги, закоченели, поди.

Фалах скинул туфли, тер ступню о ступню — ноги не отходили. Шофер отвез его прямо в больницу.

В больнице Фалах пролежал до следующего экзамена. Если бы это не была «История КПСС», экзамен он наверняка бы завалил — в больнице особенно не подготовишься. Но историю он любил, к семинарам готовился не только по обязательной литературе, и конспекты у него были в порядке, так что экзамен он мог сдать и без подготовки. Фалаха беспокоило другое — допустят ли его до экзамена. Он видел себя, стоящим перед доской приказов ректора, где в одном из параграфов говорилось об отчислении из института за аморальное поведение студента Мухаметова Фалаха. Для Хабиба Хакимовича организовать такой приказ — раз плюнуть. И что же тогда делать ему, Фалаху? Ехать домой? Мать с ума сойдет, не вынесет, если узнает, что ее сына, лучшего сына деревни, выгнали из института. Нет, матери он ничего сообщать не будет. В армию его еще не призовут, а до августа он устроится на какую-нибудь работу с общежитием и снова будет поступать в институт. Год потеряет, что ж, сам и виноват. Да, пожалуй, это выход, из Москвы он не уедет…

И, что бы там ни было, он мечтал о встрече с Розой. Они ни о чем не договаривались и даже не переписывались, и Фалах уже боялся назвать свое чувство к ней любовью, но, наверное, это и была любовь. Вот с кем он хотел бы жить бок о бок, вот кого ему сейчас так не хватало. Искра надежды, что они смогут быть счастливы с Розой, не гасла в сердце Фалаха. Ведь Роза его любила, она сама призналась в тот вечер после выпускного бала. А то, что она говорила об отношении к ней его матери, так это все поправимо. Лишь бы ему закончить институт, а там все можно будет уладить. Роза, конечно, и представить не смогла бы, что с ним произошло. Да и для него самого все это, как кошмарный сон. Роза тоже должна знать, что Фалах в Москве, что он учится. Учится ли?..

Страхи Фалаха оказались напрасными — ребята решили, что он готовится к экзаменам у родственников и не беспокоились, никакого приказа об его отчислении не было. Фалах шел на экзамен и больше всего ему не хотелось встретить Нелю. А она, как только увидела его в конце коридора, бросилась к нему, обняла, никого не стесняясь, и поцеловала, хорошо еще, что в щеку.

— Ой, Фалахчик, где ты пропадал? Я и в общежитие заходила несколько раз и москвичам звонила, боялась, что с тобой что-нибудь случилось, милый ты мой, — Неля чуть не плакала от счастья, что видит Фалаха живым и здоровым. И Фалаху стало стыдно, в больнице он меньше всего думал о Неле, а ведь у нее, должно быть, большие неприятности в семье: родители расстроены, а Яков Исакович, наверное, подал на развод… Но по Неле не было заметно следов переживаний — она, как всегда, была обворожительно мила. Фалах хотел спросить, как у нее дела, чем кончился разговор с отцом и мужем, но только сказал сухо: «Здравствуй, Неля», и отошел к ребятам. Для себя он решил порвать отношения с Нелей окончательно и бесповоротно — слишком дорого они ему обходились.

Но после экзамена Неля сама подошла к нему.

— Ты проводишь меня?

— Нет, — отрезал Фалах.

— Ну, тогда поговорим здесь, ладно?

Они отошли в сторонку к дальнему окну в конце коридора.

— Что с тобой, Фалах?

— Со мной ничего, а с тобой?

— И со мной ничего. Ну поговорили дома, пожурили, как и должно быть… И все — инцидент исчерпан, как говорится. И давай забудем о нем. Пошли в кино.

— А потом на дачу? А потом из института? Я и так, кажется, проявил слишком большую самостоятельность. Ты же сама слышала, как твой отец сказал, чтобы ноги моей больше не было в институте?

— Вон чего ты испугался… Мало ли, что человек может сказать в гневе. Да он и имени твоего не знает, не то, что фамилии.

— А Яков Исакович?

— Что Яков Исакович? Он не дурак, чтобы себя выставлять обманутым мужем. Уж он точно шума поднимать не будет. Злится, конечно, ужасно, маме выговаривает, что дочь неправильно воспитала, а мама ему: «Жене надо внимание уделять!» Яков Исакович позлится, позлится и отойдет. Ну, успокоился? Видишь, все хорошо.

У Фалаха отлегло от сердца, он понял, что в институте никто ничего не узнает, но рисковать снова у него не было ни сил, ни желания.

— Ты прости меня, Неля, — сказал он угрюмо, — я пойду в общежитие, я плохо себя чувствую.

… Как ни старалась Неля, прежние отношения у них не восстановились. Фалах вообще теперь сторонился девушек, отдавая все свое время занятиям. Как и в школе он стал отличником, много времени отдавал общественной работе. А душу его согревали мысли о Розе, о встрече с ней…

… И снова он в пропасти! Вот уж действительно урок — не впрок. Как оно теперь все обернется?

13.

… Поженившись после окончания третьего курса, Роза и Фалах, хоть и разъехались по разным городам и виделись изредка, все время ощущали друг друга рядом. Почти каждый день получал Фалах от Розы письма и немедленно отвечал, и столько тепла было в их письмах, столько искренней нежности, сколько они не выразили бы друг другу, если бы были рядом.

Фалах добился распределения в Казань. Роза с цветами встречала его на вокзале и бежала рядом с вагоном, увидев в окне своего Фалаха. Казалось, не месяцы разлуки разделяли их, а какие-нибудь две-три недели, такой легкой была их встреча. У обоих был отпуск, и они решили провести его у себя в деревне, а заодно и открыться родным.

— Тебе нечего бояться, — убеждал Фалах Розу. — Мы с тобой законные муж и жена, и маме ничего не останется, как благословить нас и пожелать нам доброго счастья. Я уверен, мама полюбит тебя.

Но Фалах плохо знал свою матушку.

Увидев сына, идущего к их дому рядом с Розой, она выбежала на крыльцо.

— Здравствуй, мама! А мы с Розой поженились, — на одном дыхании выпалил Фалах, — принимай невестку…

Нагима потемнела лицом.

— Ты мне не сын, если женился без моего согласия! И дочь Райханы я невесткой не признаю! Иди, куда хочешь и живи, где хочешь, но в моем доме для вас места нет! — Слезы гнева закипали в ее глазах.

У Нагимы с Райханой были свои счеты. Когда-то в молодости отец Фалаха ухаживал за Райханой и даже поговаривали, был с ней как бы помолвлен, и если бы не Нагима с ее твердым и настойчивым характером, наверное, женился бы на Райхане. Но женился он на Нагиме, и она сама, смеясь, рассказывала Фалаху, как отбивала кавалера у красавицы Райханы.

— Ты, сынок, своим рождением прежде всего мне обязан, — говорила мать, — отец-то твой уж слишком застенчив был смолоду, чуть на Райхане не женился, чудак. С нею бы он узнал, почем фунт лиха.

«Райхане бы сердиться на мать, — думал Фалах, — но нет, мать не может простить старой сопернице любовь к ней отца. А мы с Розой тут причем? Эх, мама, мама… Почему ты не рада счастью своего сына? Почему ты не встретила его жену, как свою дочь? Могла бы сделать это ради любви ко мне, ведь меня ты любишь». Но он ничего не сказал матери и стоял перед ней, как провинившийся школьник.

— Я пойду, Фалах, — сказала сквозь слезы Роза и побежала, сжимая в руке маленький чемодан.

— Роза, подожди, — попытался удержать ее Фалах, — мама погорячилась. Подожди, все уладится. Роза!

Фалах побежал бы за Розой, если бы не окрик матери: «А ты марш домой!» Он ослушался бы мать, но побоялся, что она в гневе может учинить прямо на улице такой скандал, что потом всю жизнь стыдно будет. И Фалах вошел в дом.

Сейчас-то он понимает, что не надо было бояться скандала, не об этом нужно было думать, а о Розе. Ему, Фалаху, нужно было уйти вместе с Розой. А мать пошумела бы и успокоилась, сообразила бы все-таки, что не права.

Такою Фалах мать никогда не видел. Она кричала на сына, рыдала в голос, рвала на себе волосы, и все попытки Фалаха успокоить ее еще больше вызывали раздражение.

— Как ты, сын Нагимы, мог сделать такой глупый шаг? — стонала она. — Ты ведь всю нашу семью опозорил! Что скажут наши родственники? Как мне теперь людям на глаза показаться? Да разве на дочери Райханы свет клином сошелся?! Ой-ой-ой, такая ли тебе нужна жена…

Фалах молчал, он видел, что мать ему не образумить и еще больше жалел, что не пошел за Розой. У него не было никакого чувства неприязни к Райхане, к матери Розы. Он не мог не уважать женщину, воспитавшую такую дочь, как Роза. Но мать, наверное, убилась бы, если бы он высказал ей все это, и Фалах молчал. Молчать проще, чем возражать…

Да и что возразишь, когда, не слушая тебя, мать кричала на весь дом:

— Какую же ты глупость, сынок, совершил! Сказать людям, так и не поверят!

Фалах не слышал, как в дом вошел отец. А он сразу, видимо, понял, с чего разгорелся сыр-бор. Обычно во всем согласный с женой, он на этот раз не стал ей поддакивать и неожиданно резко прервал ее стенания:

— Хватит, мать, успокойся! Иди и занимайся своими делами! С Фалахом я сам поговорю, по-мужски поговорю.

Нагима оторопело посмотрела на мужа, а он спокойно взял сына под руку и повел его в летний дом, что стоял в саду. Они сели возле стола, и отец повел неторопливую обстоятельную беседу.

— Что сделано, то сделано, сынок, но посоветоваться со старшими, с родителями, разве помешало бы, а? Ведь, может, ты и по-другому поступил бы, услышав добрый совет. Пойми, я тебя не осуждаю и выбор твой, честно говоря, очень даже одобряю — разглядеть хорошего человека не так-то просто. Спросил бы ты у меня совета, я бы тебя отговаривать не стал: Роза девушка достойная.

— Спасибо, отец, — обрадовался Фалах поддержке отца, — но как быть с мамой? Она ничего и слушать не хочет, а Розу даже на порог не пустила, обидела ее, за что?

— Значит, ты любишь Розу? Это хорошо. И женитьбу свою ты основательно обдумал?

— Ну, конечно, отец! Я ее люблю, очень люблю, без всякого сомнения. Она моя жена, понимаешь? Ты подскажи, что мне делать? Я не хочу потерять Розу.

— Что тебе делать? Что тебе делать? — отец стал шарить по карманам в поисках папирос и спичек.

Фалах недоуменно смотрел на него — отец прошлой зимою бросил курить и с гордостью сообщил об этом в письме Фалаху. «Я тридцать один год курил, — писал отец, — а теперь бросил, как отрезал, сразу и насовсем. Ну и дурь это курево, я скажу. И кашель меня душил, а теперь дышу свободно. И вкус почувствовал совсем другой, словно рот освежил от скверны, едой прямо-таки наслаждаюсь, чего раньше со мной не бывало».

И вот отец, словно позабыл, что не курит, ищет по карманам завалящую сигаретку, волнуется. Фалах потихоньку курил уже с восьмого класса, точнее, баловался, и хотя без папирос он не ходил, больше 5–6 сигарет за день выкуривал редко, словом, не смолил без перерыва, как заядлые курильщики. У него и сейчас в кармане лежала початая пачка сигарет, но он не решался предложить отцу закурить. Родители не знали, что он курит, а можно было бы уже и не скрывать… Из неловкости выручил сам отец.

— Слушай, сынок, у тебя не найдется закурить, а? — без особой надежды в голосе вдруг спросил он.

— Да вот прихватил из Москвы друзей-приятелей угостить, полпачки еще осталось, уж и не знаю, понравятся ли тебе сигареты, — Фалах старался говорить как можно спокойнее, чтобы отец не подумал, что он боится. В другое время отец обязательно стал бы выяснять, почему Фалах курит, когда начал, какие сигареты предпочитает. Отец был дотошным человеком и любил в каждом вопросе докапываться до мелочей. Но тут он с радостью схватил пачку, щелчком бывалого курильщика ловко выбил одну сигарету, зажал ее губами и снова захлопал по карманам в поисках спичек. Фалах протянул отцу язычок газовой зажигалки и увидел, что тот взял сигарету фильтром наружу.

— Возьми другую, — сказал он отцу. Но отец был верен себе, он оборвал влажный конец, потянулся к зажигалке и так вдохнул, что табак затрещал, а щеки ввалились, натянувшись на скулах. Он глубоко затянулся, а потом с наслаждением медленно выпустил дым изо рта и через нос. Отец курил спокойно, с любопытством изучая незнакомый вкус табака.

— Хорошие сигареты, — заметил он одобрительно и стал внимательно рассматривать пачку, словно затем они и пришли в этот летний домик, чтобы выяснить, какие Фалах привез сигареты. Отец никак не мог прочитать незнакомое слово «Мальборо» и спросил удивленно: — Не наши, что ли?

— Не наши, — с трудом скрывая досаду на то, что отец отвлекся от разговора, сказал Фалах.

— Вот видишь, — обрадовался отец, который считал себя большим знатоком и ценителем вещей, — вот видишь, отец твой хоть и в деревне живет, а понимает, что к чему. Заграничный дух сразу чувствуется, импорт.

— Папа, — решился прервать рассуждения отца об импортных сигаретах Фалах, — папа, что делать? Как уговорить маму не сердиться?

Отец сделал несколько затяжек и поднял глаза на взволнованного сына.

— Стало быть, ты ее любишь?

— Ну, конечно, люблю! Я уже говорил об этом и еще сто раз повторю: люблю, люблю, люблю!

— Это самое главное, сынок, чтобы любить. Главное, но не все. Любовь любовью, а жена — это и друг на всю жизнь, и мать детей твоих, и хозяйка дома твоего, и радость твоя, и опора в трудную минуту, вот что такое жена, сынок. Такую ли ты спутницу себе выбрал, Фалах? Может, все-таки поторопился?

…Сейчас, думая о семи годах своей жизни с Розой, Фалах мог сказать без всякого преувеличения — Роза была женой, о которой можно было только мечтать. Казалось, с легкостью и радостью она поддерживала в доме безукоризненный порядок, не привлекая Фалаха, как это водится во многих семьях, к домашним, чисто женским делам. Ее забота о нем была заботой любящей жены, и его белоснежные сорочки были ее гордостью, и она готова была менять их ежедневно. Роза любила только его одного, его, Фалаха. Другие мужчины для нее просто не существовали. И Фалаха она никогда не ревновала, полагая, что он чист перед нею так же, как и она перед ним…

Жизнь показала, что не ошибся он в своем выборе, да и не один день он, Фалах, знал Розу. Другие девчонки уже с седьмого класса напропалую кокетничали с мальчишками, а Роза рвала записки от парней, не читая, потому что уже тогда для нее не было никого, кроме Фалаха. А разве в институте не могла она подружиться с каким-нибудь стоящим парнем? Могла, конечно, если бы захотела. А она ждала Фалаха… И готовила она прекрасно. Фалах до сих пор помнил ее обед в тот день, когда он после окончания института приехал в Казань. Он не мог нахвалиться, а Роза сетовала, что на газовой плите вкусно не приготовишь, вот если бы в печке. И ему было радостно, что она хотела сделать все, чтобы ему, Фалаху, было хорошо. А ведь другая послала бы в магазин за десятком яиц, да за пачкой пельменей и поторопила бы еще вдогонку: «Шустрей, мой мальчик!». А потом предложила бы самому пожарить яичницу, сварить пельмени и накрыть на стол. Другая, может быть, но не Роза…

— Ты спрашиваешь, отец, не торопился ли я. Нет, я все хорошенько обдумал, — Фалах, забыв, что отец считает его некурящим, потянулся к сигаретам и закурил. — И расписались мы, признаться, уже два года тому назад. А что касается друга, то лучшего, чем Роза, мне не надо, и матерью она будет отличной, и хозяйкой, можешь не сомневаться. И прошу тебя, не терзай меня больше расспросами, я ведь не каменный, могу не выдержать, уйду и не вернусь!

— Ладно, сынок, не горячись. Уж такой у тебя отец дотошный, до всего докопаться хочет. Ты мне вот что скажи, кто из вас кому предложение сделал — ты ей или она тебе?

— А это очень важно, отец? Какая разница, если мы любим друг друга?!

— Для тебя нет разницы, а для меня есть…

— Ну, я, я, я! — не выдержал Фалах. — Я просил Розу стать моей женой.

— Это уже по-мужски, — лицо отца посветлело, — это уже хорошо.

— Да какое это сейчас имеет значение, отец?

— Большое, сынок, большое. Вот, если бы… — Он не договорил — во двор с шумом и криком втянулся утиный выводок. — Вот ненасытные! Уже проголодались!

И отец выбежал из домика дать уткам корм. Возле корыта виляла хвостом соседская собака.

— У, паршивая, — замахнулся на нее поленом отец, — только и караулишь, как бы поживиться за счет уток.

Собака отбежала в сторону, беззлобно рявкнув, свое дело она знала.

— Что уткам ни налью, половину съедает пес проклятый, — пожаловался Фалаху отец. — Весь в хозяина, тот тоже все за чужой счет норовит в рай попасть.

Беспородный пес тянул носом вкусный воздух, вилял пушистым хвостом, умильно поглядывал в сторону уток умными карими глазками, но подойти не решался.

— Живая душа, — сказал Фалах, — можно было бы и приветить собаку, небось, не объела бы наших уток. Без собаки и дом не дом.

— Это уж точно, — недобро усмехнулся отец, — без собаки какой дом. Только мне и одной хватит — твоя матушка на меня всю жизнь лает.

Отец испуганно оглянулся, не слышит ли ненароком его жена, приложил палец к губам и, осторожно ступая, принес из чулана большого дома бутылку водки и кругляшок казылыка. Махнув сыну головой, отец повел его в сад, запер калитку. В саду, где стояли ульи, царил неповторимый аромат смородины, мяты, липы, пахло разноцветьем трав. В пронизанном солнцем безветренном теплом воздухе гудели трудяги-пчелы. Фалах замахал руками.

— Не суетись, сынок, — сказал отец, — так ты их только разозлишь. Ты их запахом привлек непривычным, вот они и любопытствуют. Я их сейчас дымком отважу. — И отец зажег дымарь.

Пчелы отстали. За густыми зелеными ветвями показался маленький, словно игрушечный, домик в одну комнату. Там стояла резная деревянная кровать, две тумбочки, круглый раздвижной столик, стулья. Все это Фалах видел впервые.

— Это когда же ты успел построить, папа? — удивился Фалах.

— Да третий год, как стоит. Неужели ты не видел?

— Так ведь в прошлом году я всего-то на два дня приезжал, в сад и не заходил. А здесь у тебя хорошо, уютный уголок!

— А как же иначе, здесь и должно быть хорошо. Я ведь этот домик для тебя и будущей невестки готовил.

— Домик приготовили, а невестку прогнали! — Фалах сжал зубы.

— Не надо, сынок, не говори так, никому не говори, нигде не говори… Ты ведь знаешь, я здесь не виноват, я что… — Отец достал из тумбочки стограммовые стаканчики, наполнил их, подвинул один Фалаху.

— Ты как? Потребляешь иногда? Немного да изредка можно, я полагаю, ничего страшного, если в меру. Но если не пьешь, не надо, не настаиваю, в общем штука бесполезная. Я и сам только по случаю…

Фалах в свои студенческие годы, что называется, прикладывался к рюмочке. Друзей было много, и его звали в гости, и к нему приходили. Просто так не пили, конечно, но событий за год набиралось немало — дни рождения, дни стипендии, праздники. Словом, практика была, благо в деньгах нужды он не знал: и стипендию получал, и отец с матерью вместе и порознь присылали, желая, чтобы сын ни в чем не нуждался. Фалах не отказывал себе в удовольствии иной раз и в ресторане посидеть. Пьяных он не любил, и чувство меры ему никогда не изменяло, но при отце он пить не стал.

— Ты, отец, выпей, раз уж налил, а я как-нибудь в другой раз. Не до водки мне. Ты так и не сказал ведь, что дальше, как с Розой быть?

Отец махом опрокинул стаканчик, отрезал кусок казылыка себе и Фалаху.

Казылык. Первый курс… Неля…

Отец жевал казылык и молчал. Наверное, он и сам не знал, что ответить сыну, и водка не помогала найти выход. Отец налил бы себе еще, но Фалах не составил ему компании, а одному пить было неловко.

— Значит, предложение сделал ты, сынок, а она согласилась?

— Ну, отец, сколько же можно об одном и том же?!

— Тише, тише, сынок, спокойнее. Сколько можно, спрашиваешь? Сколько нужно, отвечаю. — Отец говорил и так медленно, а после выпитого стаканчика его язык стал ворочаться еще медленнее. — Мы с матерью тебе не чужие, мы тебя вырастили, на ноги поставили, выучили. Сколько бессонных ночей у твоей кроватки провели, сколько сил на тебя положили. Один ты у нас, все для тебя. Твое счастье — наше счастье, сам понимаешь. А счастье твое от того теперь зависит, кого ты в жены взял. Я потому тебя так подробно и спрашиваю, чтобы понять — ты ли ее выбрал, или она тебя. Ты выбрал — молодец, если на то твоя воля, а уж если она тебя одурачила, дело дрянь, как говорится, тут в жизни может обернуться по-разному. Вот я, к примеру. Или мать твоя, к тому же примеру. Ведь неладно мы с ней живем, сам, поди, замечал. На людях мы, конечно, голуби, только что не воркуем, а любви нет, нет любви, сынок. Что и говорить, мама твоя женщина видная и красивая, и на дело спорая, но доведись мне сейчас вернуть мои годы молодые, на ком бы я, пожалуй, женился, а? Не угадаешь. На матери Розы твоей я бы женился, на Райхане, да. Она, конечно, не такая деловая, как твоя мама, и не было бы у нас с ней ни машины, ни огромного дома, словом, жили бы мы поскромнее, это точно, но зато счастья душевного у меня было бы больше, это тоже точно. А что про нее другой раз сплетни плетут, так я виноват. Да, я, сынок. Скромнее девушки, чем Райхана, я в молодые годы и не припомню в нашей деревне. Любила она меня, умереть, как говорится, за меня была готова. И я за нее, скажи мне, готов был и в огонь и в воду. Но встала между нами матушка твоя, и пошло все наперекосяк. Я-то женился, а у Райханы всякое доверие к людям потерялось. Все мужики одинаковые, решила, вот и привечала их. А кто, разобраться, в этом виноват? Я, сынок…

Отец все же не выдержал, налил еще рюмку, выпил и с куском казылыка выскочил из домика посмотреть, не подслушивает ли их разговор жена. В саду гудели пчелы. Жена из дома, видимо, не выходила.

— А ты, сынок, — сказал отец, вернувшись, — ты не будь безвольным, как я. Уж если встретил хорошую девушку, полюбил ее, не теряй! И вот тебе мой совет — иди, не мешкая, в дом жены своей и повинись, что отпустил ее одну. Если она любит тебя, простит, а уж простит, поступай, как она скажет. Захочет в Казань ехать, поезжай в Казань. Захочет в деревне немного пожить, поживешь у нее. А к нам в дом Розу лучше пока и не приводи, все равно мать дальше порога ее не пустит. Со временем, глядишь, и мать образумится. Тут у меня кое-что есть, — отец достал бумажник и из-под обложки паспорта вытащил две сторублевые бумажки, — «НЗ» называется, не знает жена, значит. Возьми, на первое время пригодится, а там еще подошлю, а то и сам привезу в общежитие или на квартиру, где жить будете.

Деньги были очень кстати, но главное, Фалах понял, что отец прав, что отец — мудрый человек, что есть у него в семье союзник. Мать тоже не была ему врагом, и он не хотел причинять ей боль.

— А как же мама? — спросил Фалах.

— Эх, мама! — простонал отец. — Мама!.. Если у тебя нет других забот, сынок, иди-ка скорей к Розе, не казни ее ожиданием, ей и так несладко. А с мамой я поговорю. Вот еще сто грамм выпью и поговорю!

14.

Фалах, запыхавшись, влетел в дом Райханы и замер на пороге. Он почему-то был уверен, что Райхана-апа на ферме или, по крайней мере, занята по хозяйству, словом, ее нет дома, и он сможет поговорить с Розой наедине. Он так надеялся на это, а тут…

Роза лежала ничком на диване в своем нарядном, одетом специально для встречи с родителями Фалаха платье и плакала. Райхана-апа, утешая дочь, гладила ее волосы, подрагивающие плечи и тоже плакала.

— Здравствуйте, — испуганно вымолвил Фалах, не решаясь пройти дальше. Он хорошо знал крутой, вспыльчивый характер матери Розы. Гром и молнии метала она в гневе. Правда, быстро отходила, но это было уже потом.

И на этот раз гром не замедлил грянуть.

— А, явился! Чертово семя, бесовское отродье! Дотянулся-таки до моей дочери! Осчастливил, называется!

Ее вьющиеся, чуть тронутые сединой волосы выбились из-под шелковой косынки.

— А ты, дочка, не плачь. Не стоит он слез твоих, — сказала она, обращаясь к дочери.

Райхана вышла в соседнюю комнату и тут же вернулась с белоснежным полотенцем, расшитым крупными узорами.

— Успокойся, Роза, успокойся, дочка… Вытри слезы. Посмотри лучше, кто к нам пожаловал…

Но Роза будто и не слышала слов матери, она судорожно всхлипывала, содрогаясь всем телом. Райхана подсела к дочери, и, как маленькой, стала вытирать слезы. Фалах увидел распухшее, мокрое лицо, помутневшую от слез синеву милых глаз, и ему захотелось броситься к Розе, приласкать ее, утешить, губами осушить ее щеки и глаза.

Только ноги Фалаха словно приросли к полу — он понимал, что не может сейчас подойти к ней, что сначала надо успокоить Розу, а главное, Райхану-апа.

— Роза, встань! — Фалах чувствовал, что говорит не то, но нужных слов не находил. — Давай поговорим обо всем спокойно, все обсудим вместе…

— Что обсуждать, что обсуждать ты хочешь? — еще сильнее разрыдалась Роза. — И-и-и так все-о-о ясно…

Она вся сотрясалась от плача, но уже привстала и вытирала глаза. Фалах сразу почувствовал какую-то перемену в Розе. Теперь в ее плаче не было безысходности. Это были уже слезы облегчения, радости оттого, что он, Фалах, пришел к ней.

— Ну, перестань, Роза, — Фалах немного осмелел и решился подойти ближе, — стоит ли расстраиваться по пустякам? Мы взрослые люди, сами все решим. Ведь не с моей же матерью тебе жить, а со мной. Разве не так?

Фалах обращался к Розе, но больше всего хотел, чтобы его слова услышала Райхана. Он так надеялся, что она поддержит его.

Но Райхана не торопилась подхватить мудрые слова зятя. Всем видом своим она как бы говорила: «Не очень-то я тебе верю, дорогой мой».

— Разве я не так говорю, мама? — неожиданно обратился Фалах непосредственно к Райхане.

Он почему-то решил, что, назвав Райхану мамой, он сумеет растопить лед недоверия. Но Райхана не поддалась на лесть.

— Ты, негодник, прежде, чем так ко мне обращаться, лучше бы сперва спросил разрешения жениться на моей дочери! — налетела она на Фалаха. — Тоже мне, нашел «маму». Убирайся к своей мамочке, чтоб она не огорчалась за своего сыночка, а нас оставь в покое! Разные мы, разные, понял? Твоя мамаша никому житья не даст: ни тебе, ни Розе, ни отцу твоему. О себе уж и не говорю — меня она видеть не может, а родственницей — помрет, не назовет. Да и мне с ней за одним столом сидеть ой, как не хочется. Так что иди, парень, подобру-поздорову! Расписаться вы поторопились, а жить вместе пока еще, слава аллаху, не начали. Так что все поправимо — ищи себе другую невесту, да и она, слава богу, не в поле обсевок, без мужа не останется. Уходи, от греха подальше! Не дам я тебе дочери, и все тут!

Роза с ужасом посмотрела на мать, а при последних словах с громким плачем выбежала из комнаты. Ее рыдания вывели Фалаха из себя, и он схватил Райхану за плечи.

— Ну зачем вы так? Ведь мы с Розой любим друг друга, мы два года уже как женаты, зачем мешать нашему счастью? Не стойте на нашем пути! — в сердцах сказал Фалах.

— Так ты меня еще и учить вздумал?! Или пугать? — Глаза Райханы — синие с зеленым отливом — сузились в гневе, лицо, еще молодое и привлекательное, покрылось красными пятнами. — Без тебя знаю, где мне стоять! Испугал тоже, нашел пугливых! Не такие меня стращали, ничего — выдержала! А ну убирайся отсюда! — И она вытолкнула растерявшегося Фалаха за дверь.

Он стоял перед домом и не знал, что делать. Не стучаться же снова в дом, откуда его прогнали. И он стал корить себя за то, что не сумел найти нужных слов, что был слишком запальчив, что не захотел терпеливо выслушать пусть неприятные, но в какой-то мере справедливые слова женщины, которую он посмел назвать мамой. Не по-мужски получилось, это точно, не по-мужски… Теперь уже не поговорить по душам с Райханой, да и Роза побоится ослушаться матери… А собственно, что произошло? Разве не законная жена ему Роза?..

Фалах вздохнул и невесело усмехнулся: «Наградил бог тещей». И тут же мысленно одернул себя: ведь это она вырастила и воспитала Розу такой, какой он ее полюбил. За одно это он должен чтить Райхану как мать. Он понимал все, но жгучая обида уже разъедала его. Как же? Его выставили из дома, с ним не захотели даже разговаривать… Он согласился бы скорее застрелиться, чем просить у Райханы прощение за свою несдержанность. Однако и уходить было нельзя, не выяснив отношений. А что выяснять? И так ясно — позор. Позор и на него и на весь их род. А их род, как не раз он слышал от матери и отца, был знаменитым. Со стороны матери он происходил от известных в прошлом на всю губернию Хаджиевых, знаменитых своей ученостью. Да и в роду отца не было никого, кто унизил бы себя раболепием и коленопреклонением. Предки по отцу имели дело с лошадьми, торговали кожей… Им доводилось и на Нижегородскую ярмарку ездить и даже заграницу. А он, Фалах, их потомок, неужели он будет нюни разводить? И перед кем? Перед женщиной? Да пусть она даже мать Розы, пусть! Но оскорблять себя, свой род он все равно не позволит. А главное, за что? За то, что он любит ее дочь! И это справедливо?

Фалах распалился. Им овладел справедливый, как ему казалось, гнев. Лицо его горело. Ну ладно, его мать хоть понять можно, с трудом, но можно. А эта что воображает — думает испортить жизнь Фалаху? Но ведь и Розе, дочке своей, она не желает счастья. Так получается? Нет, конечно, — Розе она желает счастья, но только не с ним, не с Фалахом. Вот люди, сами свою жизнь не наладили и детям мешают, а еще матери называются. Что же делать? Что делать? И уйти нельзя, и здесь оставаться бессмысленно.

И все же Фалах решился. Как-никак он был сыном своей матери, и что-то в его характере было и от нее. Он прошел в сад, подошел к раскрытому окну.

Роза! — крикнул он в окно. — Роза! Если ты любишь меня, пойдем со мной. Не к нам, а со мной, слышишь?

Он заглянул в дом. Роза с матерью сидели, обнявшись, на диване, и обе плакали. «Вот, глупые, ревут», — подумал Фалах. Ему самому хотелось заплакать, но расслабиться он себе не позволил и, не дожидаясь ответа Розы, жестко произнес:

— Жду тебя у ваших ворот. Жду десять минут. Не выйдешь, живи, как знаешь.

Фалах пошел к воротам. На часах было уже начало четвертого, точнее двенадцать минут. «Больше десяти минут ждать не буду», — думал про себя Фалах. Выйдет — хорошо, не выйдет — уйду, навсегда уйду, значит, так тому и быть, значит, не любит…

Он смотрел на секундную стрелку. Казалось, она делает свой оборот со скоростью минутной. Десять минут тянулись как десять часов. Так всегда кажется в ожидании. Он ходил возбужденный вдоль ворот и думал, думал. Машинально похлопал себя по карманам — закурить бы, но вспомнил, что отдал сигареты отцу.

На улице было безлюдно и тихо, ничто не отвлекало его от горьких мыслей.

Вдруг какая-то курица радостно заклохтала, видимо, снесла яйцо и решила оповестить весь мир об этом счастливом событии. Было слышно, как она порхала по двору, а потом Фалах увидел маленькую головку, высунувшуюся из-под ворот. Кудахтать было явно неудобно, но курица ухитрилась снова раскудахтаться и в этом положении.

— Ну чего раскричалась, словно золотое яйцо снесла?! — в сердцах прикрикнул на нее Фалах, и курица испуганно исчезла, внеся переполох на дворе. Возмущенный шумом петух прикрикнул на всполошившихся кур и посмотрел через изгородь на Фалаха. «Кикри-кук!» — заорал он. «Ты-ду-рак!» — услышал в его крике Фалах. «И ты туда же, глупый», — подумал Фалах. Петух, будто прочитав мысли Фалаха и обидевшись за недооценку своих умственных способностей, захлопал шумно крыльями, поднял вокруг себя веер пыли, подскочил к изгороди, вытянул до предела шею, затряс багровым от злости гребнем и дважды заливисто прокукарекал, словно закричал Фалаху: «Катись-ка отсюда!» Фалах запустил в наглого петуха камешком. Но старый опытный петух не первый раз испытывал нападение и, предугадав направление полета камня, благополучно отпрыгнул в сторону. «Кут-куда!» — воркотнул он злобно и посмотрел на Фалаха красноватым глазом. А потом заметил вынырнувшую из-за кустов смородины белую курицу и, тут же забыв про Фалаха, кинулся за ней…

Как ни медленно бежала секундная стрелка, она подгоняла минутную, и время шло. Прошли и десять минут, и семнадцать. Из дома никто не показывался. «Подожду еще три минуты — и все, надо кончать, — думал Фалах, — не сошелся же свет клином на Розе, найду не хуже».

Так он уговаривал себя и ходил вдоль ворот. Прошло и двадцать минут, а Фалах, как заколдованный, не мог отойти от дома Розы. Он боялся, что как только уйдет, выйдет Роза, а его уже нет. Не в Розе, скорей всего, дело — мать не пускает, пытался он успокоить себя.

Прошло полчаса, три раза по десять минут, отпущенных Фалахом на решение. Роза так и не появилась. В доме будто все вымерло. Дальше ждать уже не было никакого смысла. Во имя чего он, Фалах, должен так унижаться перед Розой, перед ее матерью, перед всей деревней, наконец? Поди, все потихоньку поглядывают на него из окон и смеются. А почему бы людям и не посмеяться над ним? Ходит, как дурак, как будто можно что-нибудь выходить. Не вышла Роза, значит, не выйдет.

Может быть, это и к лучшему? Это тоже не жена, а раззява, если она только по маменькиному слову живет, с такой семьи не создашь. Детей у них еще не предвидится, так что можно и точку поставить на их отношениях. «Не идиот же я, и не урод, — горячился Фалах. — Любая девчонка рада будет пойти за меня. И хватит надеяться на благоразумие Райханы и Розы! Хватит!» Фалах вздохнул и решительно шагнул от ворот.

— Фалах, подожди меня! — из окна, выходившего на улицу, раздался взволнованный голос Розы. — Подожди, я сейчас выйду!

…Никогда потом Фалах не жалел, что дождался тогда свою Розу, и она была благодарна ему.

— Смотри, дочка, как бы каяться не пришлось, — сказала Райхана, когда Роза решила уйти с Фалахом.

— Нет, мама, я ему верю, я люблю его, мне не в чем будет каяться, вот увидишь, мамочка…

15.

В тот же день они уехали в Казань. На работу в автотранспортное объединение, куда был направлен Фалах, он должен был явиться только в августе, отгуляв положенный отпуск, но он решил не ждать августа. Его опасения, что директор предложит ему прийти в точно указанный в направлении срок, оказались напрасными. Директор искренне обрадовался досрочному приходу молодого специалиста.

— Молодец, что пришли, просто молодец! — директор радушно усаживал Фалаха. — Люди нам очень нужны. А сейчас, во время летних отпусков, особенно. И не бойтесь, что опыта у вас нет, опыт — дело наживное. Главное, желание работать у вас чувствуется. Иначе не пришли бы раньше времени. Такого я и не припомню. Обычно приходят с опозданием. — Директор засмеялся и позвонил в отдел кадров. Фалаху он сразу предложил должность заместителя главного инженера в одном из автохозяйств и вызвал начальника и главного инженера этого хозяйства.

— Знакомьтесь, товарищи, — представил он Фалаха, — молодой специалист. Из Москвы. Так и рвется работать. Я знаю, из Москвы нам плохих специалистов не присылают. Оформлен он с сегодняшнего дня, может сразу и к работе приступить.

Но Фалах не столько горел желанием пораньше начать работать, сколько поскорее хоть как-то устроиться с жильем. Директор, услышав просьбу Фалаха, сразу сник, будто у него мгновенно заболели все зубы.

— С жильем у нас тяжело, скрывать не буду, — сказал директор. — Объединение наше большое, не зря говорят: «Дом высок, а под ним песок». Некоторые кадровые работники лет по пятнадцати в очереди на квартиру стоят. Вас как молодого специалиста мы, конечно, постараемся в ближайшее время удовлетворить, но это в течение года — двух. А сейчас даже обещать ничего не могу.

— Я бы согласился пока и на общежитие, — сказал Фалах. — Общежитие мне положено.

— Положено, не скрою, — ответил, усмехнувшись, директор. Достраиваем общежитие, прекрасное будет жилье, на 500 человек. Под новый год, думаю, заселим, и комнату вам обязательно выделим. А пока… — И директор развел руками.

— Извините меня, — Фалах побледнел, но говорил твердо, — в таком случае раньше, чем через неделю, я приступить к работе не смогу. Я с женой только что приехал из деревни, жить нам негде, жена меня на улице ждет. Надо как-то устраиваться. Может быть, с гостиницей вы нам поможете?

Директор посмотрел вопросительно на начальника управления, где предстояло работать Фалаху, и тот понял его взгляд.

— Все уладим, Андрей Савельевич, утрясем, как говорится, этот вопрос и увяжем. Пошли, браток! — и они вышли из кабинета директора в приемную.

Из приемной начальник управления, звали его Галяветдин Зайнетдинович, дозвонился быстренько до гостиницы, обо всем договорился и на своей машине отвез туда Фалаха и Розу. Он дождался, пока супруги оформят документы, получат ключ, и обратился уже к Розе:

— Ты, сестренка, сама все организуешь, а мужа твоего я увезу в управление, он мне очень нужен прямо сегодня. Договорились? Вот и хорошо!

И Фалах поехал в управление. У начальника управления был свой резон: главный инженер вскоре должен был уехать в санаторий и, если бы не Фалах, то начальнику пришлось бы везти воз и за себя, и за главного.

Лысоватый, с впалыми щеками, поджарый, невысокого роста, Галяветдин Зайнетдинович обращался к сослуживцам не иначе, как «браток» или «сестренка», и относился ко всем как старший заботливый брат. Фалах сразу почувствовал к нему доверие. Фалах работал добросовестно с самого первого дня, он внимательно выслушивал замечания, от кого бы они ни исходили, не считался со временем и не срывался с места, как другие, лишь только кончался рабочий день. Мог он, если понимал необходимость, и задержаться после работы, и прийти с утра пораньше. Словом, работать он любил, и все это заметили — и Галяветдин-агай и другие. Отношение к Фалаху складывалось самое доброжелательное.

Четыре года спустя, когда главный инженер ушел на пенсию, на его место поставили Фалаха, хотя были в управлении инженеры, проработавшие много дольше. И для него, для Фалаха, сам Галяветдин-агай хлопотал о квартире через министерство, как для перспективного работника, растущего специалиста. На третьем году работы Фалах получил трехкомнатную квартиру, и никого это не удивило. Все видели и понимали, что Фалах как специалист и работник заслуживает и большего.

Не забывал Фалах и о своих научных интересах, он поступил в заочную аспирантуру при своем московском институте, благо руководитель его дипломного проекта Евгений Андреевич Соломонов стал заведующим кафедрой и сам предложил Фалаху себя в качестве научного руководителя.

— У меня желающих полно, — говорил Соломонов Фалаху, — десять человек на место. Ребята неплохие, талантливые, и кандидатские отлично сдадут и защитятся вовремя — без сомнения. Но уж слишком рвутся в чистую науку, не понюхав производства. А мне нужен такой аспирант, который мог бы теорию практикой подтвердить, который, вроде тебя, и мыслил бы глубоко, и производства не боялся. Вот поэтому я тебя и рекомендую в аспирантуру.

Соломонов помог Фалаху написать реферат, сдать вступительные экзамены, а потом и кандидатский минимум. Скорее это была не помощь — Фалах сам занимался с большой отдачей, — а выражение заинтересованности в появлении со временем на кафедре талантливого ученого.

Если бы не Гасима, он, наверное, и защитился бы, и стал кандидатом технических наук. На кафедре его уже заслушали, оставалось только доработать кое-какие мелочи, оформить и сдать работу в ученый совет. И надо же такому случиться — все полетело вверх тормашками. Как нелепо все…

Сердце Фалаха заныло. Ведь жили они с Розой не плохо, хорошо жили. Мудрой женой оказалась Роза. И любящей, и ласковой, и заботливой. Она любила свой дом и не считалась, как другие жены: я, мол, за хлебом пойду, а ты — за картошкой; я щи сварю, а ты пол помой; я белье постираю, а ты на базар слетай; я с утра ребенка в сад поведу, а ты вечером заберешь; я телевизор посмотрю, а ты с ребенком на ночь погуляй на свежем воздухе… Не было у них такого счетоделения. Роза успевала все по дому делать сама. Казалось, она никогда не уставала, а заботы о муже приносили ей радость. Она с уважением относилась к учебе Фалаха в аспирантуре и оберегала его, как ребенка.

Ладилось у нее и на службе. Она быстро завоевала авторитет и работает уже главным бухгалтером комбината бытового обслуживания. «Роза Бариевна» — иначе к ней не обращались, хотя была она моложе многих сослуживцев. А директор комбината души в ней не чаял, он просто не мог нарадоваться на своего нового главбуха. До этого ему не везло с главными бухгалтерами. Попадались то нерадивые, то ленивые, встречались даже нечистые на руку. А Роза, аккуратная до педантизма, всей душой преданная работе, всегда приветливая и ровная в общении с людьми, была просто находкой. На одном праздничном вечере директор комбината даже сказал Фалаху:

— Вы счастливец, Фалах! У вас чудесная жена. Берегите ее…

Фалаху было приятно слышать такие слова о Розе. Он и сам в свои двадцать восемь лет уже главный инженер крупного хозяйства. Его ценят, считают хорошим работником. И он принимал всеобщее уважение как должное.

Жизнь, и правда, складывалась счастливо. Фалаху и Розе везло — с работой, с людьми. Они любили друг друга, понимали с полуслова…

16.

А сватьи между собой так и не примирились. Не примирилась мать Фалаха и со своей невесткой. Семь лет прожили вместе молодые, но свекровь с Розой ни разу даже не поговорила. И сноха ни разу не переступила порога их дома. Мать Фалаха упрямо не признавала невестки и, когда бывала в Казани, встречалась с Фалахом только на его работе, а, сделав свои дела, в тот же день обычно и уезжала. И уж если приходилось задержаться в городе, жила в гостинице. Правда, два раза она все же побывала в доме сына: первый раз, когда Фалах только получил квартиру, и второй — посмотреть внучку. И оба раза подгадывала так, чтобы не встретиться с Розой. В доме сына ей все пришлось не по вкусу. Даже уют и чистоту в квартире поставила в вину невестке.

Роза, приученная с детства к аккуратности, не любила беспорядка. Удобно и по своим местам были расставлены вещи, нигде ни пылинки, а порядок на кухне был как на выставке.

Фалах даже не задумывался о том, что домашние дела требуют к себе много внимания.

Однажды, когда Райхана сильно заболела, Розе пришлось уехать в деревню. Пробыла она там всего три дня. Фалах, как мог, старался справиться с хозяйством. Он хотел, чтобы все было, как при Розе, но навыка в домашних делах не имел, и квартира мгновенно превратилась в беспорядочный склад вещей. Может быть, тогда Фалах впервые понял, как много у женщин дел, наверное, больше, чем зерен, которые склевывает курица за день. И еще большей благодарностью проникся он к своей жене.

У матери Фалаха к домашней работе сердце никогда не лежало: пыль смахнет, вещи рассует — беспорядок в глаза не бросается и ладно. Нечего из-за ерунды, считала она, кровь себе портить. Вот вкусно приготовить — это женское дело. Чистотой сыт не будешь. Мать Фалаха просто не верила в искренность тех, кто содержал дом в идеальном порядке.

— Хвастуньи несчастные, ни на что другое не годятся, вот и выхваляются крахмальным бельем да блестящим полом, — с презрением говорила она.

Мать Фалаха любила свою работу в магазине. Торговля была ее стихией. Здесь не существовало мелочей. Все было значительным и важным. А порядок и чистота в доме держались в основном на отце — он прибирался, мыл полы, стирал себе рубахи. Иногда он не выдерживал, начинал ворчать:

— Это раньше были мужские дела да женские, — возражала мать, — а сейчас, шалишь, равноправие. И ты работаешь, и я работаю. Ты — начальник, тебе и опоздать на работу можно, никто слова не скажет, да и не придешь — не велика беда. А попробуй я не прийти на работу, люди голодными останутся, опоздай я — жалобу настрочат. Если уж меня на работе нет, значит встать не могу. Так-то, отец! Выходит моя работа ответственней, чем твоя, раз людям больше нужна. Да и денег в дом я приношу поболее твоего, сам знаешь.

Таких разговоров отец не любил.

— Да кому они нужны, твои деньги? — взрывался обычно спокойный уравновешенный отец. — Не нужны они мне! Солить их, что ли? Ты бы лучше за порядком в доме следила, как все женщины, а не сваливала свои заботы на мужа. Надоело все до черта! Уйду к Райхане и пропадай ты со своим добром!

Упоминание о Райхане было подобно взрыву атомной бомбы. Мать Фалаха немела от гнева. Райхана была для нее, как бельмо на глазу, она ненавидела ее и готова была убить, если бы не боялась возмездия. Но бессильна была ее злоба, и даже сплетни, что она распускала, не трогали Райхану. Райхана, всегда хорошо одетая, подтянутая, выглядела гораздо моложе своих лет, и не один мужчина заглядывался на нее, Мухамет не был исключением. Мать Фалаха как-то решила подкараулить и побить Райхану. Фалах тогда учился в пятом классе. Кончилось все тем, что Райхана, как ни в чем ни бывало, пошла домой, а мать Фалаха вернулась с «фонарем» под глазом. И, главное, пожаловаться было нельзя — сама с кулаками полезла. Могла ли после всего этого мать Фалаха терпеть Райхану? И к дочери Райханы, к Розе, она относилась, как к врагу, хотя Роза готова была забыть причиненные ей и матери обиды, посылала к праздникам родителям Фалаха поздравления и подарки, но доброго слова от свекрови так и не услыхала. Вот и сверкающая чистотой квартира сына вызвала у матери Фалаха только приступ раздражения.

— Да, сынок, ты, я смотрю, в земной рай попал, — не скрывая насмешки, сказала мать. Прямо в резиновых сапогах она прошла в комнату, огляделась. — Но не позавидуешь тебе. — Она прошла на кухню, сунула голову в дверь другой комнаты. — Поди-ка на пороге сапоги снимаешь, чтобы не дай бог, не натоптать. И сесть, где хочется, не сядешь. Словом, здесь не встань, там не повернись. А? Ну и попался! Как так жить можно, ума ни приложу!

Мать жалела сына, а он не принимал этой жалости, хотя больше и не пытался ее разубедить. Спорить с матерью было бесполезно, и Фалах молча выслушивал ее нелепые замечания, надеясь в душе, что когда-нибудь она поймет все-таки свою неправоту, а пока главное — не обострять отношений. А это Фалах умел.

С Райханой все уладилось как-то само собой. Еще в первые дни их жизни в Казани, как только Фалах с Розой получили комнату в общежитии строителей (в общежитии строительного треста их устроил заботливый Галяветдин-агай), они написали Райхане, и та не заставила себя долго ждать. Нагрузившись подарками и гостинцами, она быстренько собралась в Казань. Фалаху казалось, что вкуснее он ничего до того не ел, но особенно обрадовали его орехи, спелые сентябрьские лесные орехи с янтарными хрустящими на зубах ядрами. Мать искренне радовалась счастью своей дочери.

— Как вы подходите друг к другу, — приговаривала она. — Живите, дети, дружно, уважайте друг друга. Будьте счастливы! Чтоб не знать никогда вам раскаяния! — слезы счастья текли по ее щекам, и она не вытерала их…

…А вот смотри как все обернулось! Своими руками Фалах сделал так, что Розе придется раскаяться в своей любви к нему. Не простит ему Роза его похождений, нет, не простит…

Фалах уже чувствовал, что в последнее время Роза как-то замкнулась. В их отношениях появилось отчуждение. Роза не доверяла ему. Но, как говорится, не пойман, не вор. А теперь…

Семь лет прожили они с Розой. Никогда у них не было ссор до этого года, ни разу не посмотрели они косо один на другого. И когда появилась в их жизни Гасима, Роза сначала не придала этому событию никакого значения. Она верила, что как для нее нет других мужчин, так и Фалах не обращает внимания на женщин, даже если они сами не прочь пококетничать с ним. И она была права. После злополучных событий, связанных с Нелей, Фалах сторонился других женщин. А сравнивая других с Розой, с радостью убеждался, что его жена самая красивая. Она стройнее, милее и привлекательнее всех. Никто в глазах Фалаха не мог сравниться с Розой.

И вот — Гасима…

17.

С Гасимой Фалах познакомился неожиданно.

До этого он знал ее лишь по песням, что она исполняла по радио, телевидению, в концертных залах. Ему нравился ее грудной и раздольный голос, умение с достоинством держаться на эстраде. Спокойная уверенность и детская беззащитность одновременно уживались в ее манере. Когда она улыбалась, улыбались все, не могли не улыбнуться — так была она заразительна. Чуть заметным движением ресниц она давала знать дирижеру, что готова, и оркестр вступал. Пела Гасима вдохновенно, забывая обо всем, целиком отдаваясь во власть музыки. Словно помогая голосу долететь до слушателей, она вскидывала лебединые руки свои и становилась похожей на прекрасную птицу. А то вдруг эти белые руки плавно и тихо падали вниз. И зал замирал: душа песни трепетала на сцене.

Образ, музыка, слова — все сливалось в одной Гасиме. Она сама была песней, пленяла, заставляла страдать или радоваться…

Когда кончалась песня, зал еще несколько секунд сидел, как заколдованный, в звенящей тишине. И только потом взрывался бурей аплодисментов.

Артист должен быть красивым. Он должен уметь быть красивым на сцене. Песня — это маленький спектакль и значит исполнять ее надо, как спектакль. А вот почему-то многие артисты на сцене держатся скованно, словно чего-то боятся. Иной раз песня-то поется веселая, шутливая, а в глазах певца такая печаль, будто обидел его кто-то. Ведь нельзя же уповать только на репертуар и вокальные данные. Нельзя так цепко держаться за старинную исполнительскую манеру, когда есть такие артисты, как Муслим Магомаев, Эдита Пьеха, Алла Пугачева, София Ротару.

Фалах сначала думал, что сдержанность татарских певцов — национальная черта, от которой не так-то легко освободиться. А потом он понял, что дело не в национальном характере, а в самих артистах, в их таланте, самобытности, а, может быть, даже в интеллекте. Появились же в последние годы совсем молодые певцы, которые по-современному раскованно и просто держатся на сцене, умеют передать манерой исполнения песни свои чувства и переживания. Они становятся все более популярными, их имена можно встретить на афишах рядом с очень известными именами, да и сами они уже достаточно известны. Они не боятся участвовать во всесоюзных и международных конкурсах и нередко возвращаются со званиями лауреатов и дипломантов…

Гасима была одной из тех, кто не страшился нового, охотно учился у ведущих исполнителей. Со званием лауреата всесоюзного конкурса эстрадных певцов вернулась она из Москвы. Песни в ее исполнении звучат и по всесоюзному радио, а не далее, как в прошлом году, она выступала по Центральному телевидению…

Гасима действительно была хороша и, что особенно важно, всегда неожиданна. Ей удавалось находить новые краски в песне, которую не один раз уже исполняла. Что-то неуловимое появлялось в песне, и с каждым исполнением она становилась интереснее, лучше. И одевалась Гасима с большим вкусом.

Словом, Фалах уважал ее, как артистку, но не более. Она казалась ему такой же недостижимой, как звезды на небе. Она жила в своей сфере искусства, он же в повседневной жизни с искусством соприкасался не часто, а с артистами не был знаком вовсе. И уж совсем не думал Фалах о Гасиме, как о желанной женщине. Если он все-таки стал завсегдатаем концертных залов, то только благодаря Розе, которая тонко чувствовала искусство и старалась приобщить к нему Фалаха. Фалах с удовольствием, имея рядом красавицу-жену, посещал спектакли, симфонические и эстрадные концерты.

…Тот памятный концерт, с которого все началось, состоялся во Дворце спорта. Это было в апреле, когда по телевизору транслировались заключительные хоккейные матчи. Фалах с интересом следил за хоккейными поединками, был истовым болельщиком. И в тот день он тоже собирался смотреть хоккей. Но Роза и слушать не хотела о матче. Она даже возмутилась.

— Да ты что, дорогой? Твой хоккей каждый день по телевизору показывают. А такой концерт не часто увидишь. Лучшие артисты участвуют! Ты не знаешь, с каким трудом я билеты купила! А он, видите ли, хоккей будет смотреть.

Потом она ласково потерлась щекой о его плечо и просительно сказала:

— Ну, Фалах, не могу же я идти одна. Пойдем, милый, не пожалеешь.

И они пошли на концерт.

Программа действительно была интересной и разнообразной. Каждое выступление вызывало у благодарной публики гром аплодисментов. И все же самые горячие, самые сердечные рукоплескания достались Гасиме. И она, почувствовав атмосферу зала, пела так, как, кажется, никогда не пела. Страстно и самозабвенно она жила на сцене жизнью песни. Легки и прекрасны были ее движения. Ее нежный, теплый голос добирался до самого сердца. Гасима покорила многотысячный зал. Взволнованная публика рукоплескала ей.

— Ну не говорила я тебе, Фалах, что не пожалеешь! — радовалась Роза. — Пожалуйста, преподнеси ей букет.

Этот букет она приготовила заранее и намеревалась преподнести тому артисту, выступление которого понравится ей больше всех.

— Да, несомненно, Гасима сегодня лучше всех, — сказал Фалах, — но все-таки цветы преподнеси ей лучше сама.

Роза не решалась подойти к сияющей и сверкающей в концертном платье Гасиме.

— Я буду выглядеть Золушкой рядом с ней, — засмеялась Роза. — А потом от мужчины ей будет приятней получить букет.

Фалах все понимал и непрочь был преподнести букет певице, но его сдерживала мысль, что этот шаг будет выглядеть несолидно с его стороны. Его многие знают, уважают, а он, как мальчишка, цветы преподносит. Пока он раздумывал, преподносить цветы Гасиме или нет, аплодисменты смолкли, Гасима ушла за кулисы, и ведущий объявил, что концерт закончен. Народ бурлящим потоком ринулся к выходу.

— Не огорчайся, Роза, — шепнул Фалах, — пусть эти цветы будут тебе. Ну чем ты хуже той же самой Гасимы? Если по правде, ты их заслуживаешь больше, чем она.

В этот момент какой-то молодой человек, проходивший мимо, увидал в руках Фалаха красивый букет.

— Ну и жмот ты, однако, друг, — сказал он Фалаху. — С цветами пришел, с цветами уходишь. Нет чтобы преподнести Гасиме. Продай, пожалуйста, их мне, за ценой не постою — дам, сколько запросишь.

Фалах на мгновенье оторопел. С детства он не терпел незаслуженных упреков, а в жадности его упрекнуть было несправедливо. Но откуда об этом знать незнакомому парню?

— Подожди меня, Роза, на улице. Я сейчас исправлю свою ошибку. — И Фалах бросился за сцену, где были артистические комнаты. Артисты, успевшие переодеться, толпились возле маленького столика и о чем-то громко спорили. Фалах остановился в нерешительности, Гасима сама заметила его и тут же подошла:

— О, какой чудесный букет! — она окунула лицо в цветы и, видимо, все еще переживая свой успех, спросила:

— Кому же предназначены эти цветы? — И созорничала: — Уж не мне ли?

Глаза ее весело смеялись, лицо светилось радостью, вблизи она была еще очаровательней.

— Пожалуйста, Гасима-ханум, — Фалах протянул ей букет, — пожалуйста. Спасибо вам за ваши песни. Вы так хорошо пели.

— И вам большое спасибо за внимание, — Гасима приняла букет, с шумом вдохнула его аромат и очень скромно, кончиками губ поцеловала Фалаха в щеку.

Можно да и нужно было тогда уйти. Но Фалах, глупо улыбаясь, застыл на месте. Он просто потерял голову от поцелуя.

Гасима не придала никакого значения своему жесту, но, взглянув на обомлевшего Фалаха, решила рассеять возникшую неловкость и стала расспрашивать его, кто он, как его зовут, где работает.

Имя Фалаха ничего не говорило ей, но место работы и должность Гасиму заинтересовали.

— Такой молодой и уже большой начальник, — удивилась она.

Фалах хотел сказать, что молодость молодцу не в укор, но тут подошел один из артистов и, бесцеремонно оглядев Фалаха, заметил ему:

— А не кажется ли вам, молодой человек, что пора бы уже идти домой?

Артист взял Гасиму под руку, всем видом показывая, что разговор окончен.

— Извините, Гасима-ханум, — пролепетал обескураженный Фалах. — От души желаю вам успехов! До свидания!

— До свидания! — улыбнулась Гасима.

Фалах был уже в дверях, когда неожиданно услыхал свое имя.

— Фалах! — звонко окликнула его Гасима.

Он остановился и обернулся.

— За вами, должно быть, придет машина?

— Она уже здесь, — ответил Фалах. Никакой машины у него не было. Рабочее время кончилось, шофера он отпустил, и вообще служебной машиной он не злоупотреблял никогда, шофера больше положенного не задерживал: у того была своя семья, свои заботы. А про ожидающую его машину Фалах сболтнул просто так, чтобы показаться значительным. Да и последствий своего ответа он не предусмотрел.

Гасима обрадовалась, что у поклонника ее таланта, — а в этом у нее не было сомнений, — есть машина.

— Вы не подвезете меня? — она так очаровательно улыбнулась, что любой мужчина согласился бы не только подвезти на машине, а нести ее до дома на руках.

— С удовольствием бы, Гасима-ханум, — тут Фалаха осенило, — но, к сожалению, машина полная.

Гасиму позвали к своим.

— Подождите, — отмахнулась она. — Фалах, а не могли бы вы чуть попозже прислать за мною машину? Что вам стоит? А если бы сумели приехать сами, было бы еще лучше. — И она улыбнулась нежной многообещающей улыбкой.

— Боюсь, вам придется долго ждать, — сказал Фалах с надеждой, что Гасиму это не устроит.

— Не беспокойтесь, я не тороплюсь и обязательно дождусь машину. И вас, — добавила она.

— Ну, если так, пожалуйста…

Сердце Фалаха радостно сжалось. Он и сам бы не мог объяснить, что с ним произошло. Недосягаемая, как звезда, сияющая красота властно подчинила его волю себе. Если бы тогда хватило у Фалаха сил оттолкнуть от себя это колдовство! Не поддаваться бы его очарованию, не вступать бы в разговоры с Гасимой, бежать бы от нее… Но ему не хотелось бежать, его занимала только одна мысль: где найти машину, ведь если он не достанет машину, грош ему цена. Такую женщину, как Гасима, грех обманывать. Да и ни к лицу ему, уважаемому в городе человеку, чьи имя и должность Гасима, кстати, теперь уже знает. Бог мой, ведь его ждет на улице Роза! Что ей-то сказать? Как-никак, домой ему возвращаться с Розой, а не с Гасимой.

Он вышел на улицу, не зная, что предпринять, и выложил Розе, которая уже начала беспокоиться, весь свой разговор с Гасимой.

…Как было бы хорошо, если бы Роза вспылила, обругала бы его, и пусть в глазах Гасимы он остался бы обманщиком, пусть… А они с Розой пошли бы вместе домой, а потом и посмеялись бы над этим происшествием…

Но Роза поняла состояние Фалаха:

— Обещание надо выполнить, Фалах, — сказала она, — это даже приятно — оказать услугу такой замечательной артистке. А машину мы попросим у дяди Ситдыка, гараж у него во дворе, и живет он недалеко. Позвони ему.

— Неудобно, — возразил Фалах, — ему уже под шестьдесят, стоит ли его беспокоить?

— Ничего страшного, в таких случаях считаться не приходится, дорогой, — отвечала Роза, — дядя Ситдык — крепкий мужчина. Вспомни, дней десять назад он бегал как молодой, когда ты доставал ему дефицитные запчасти. Кстати, дядя обращается к тебе за помощью чаще, чем ты к нему.

Роза была права. Дядя Ситдык, майор в отставке, дальний родственник Фалаха, был многим ему обязан, и жил он неподалеку, на улице Чехова. Дядя оказался, на счастье, дома.

…Артисты шумно отмечали удачный концерт, вспоминали разные забавные истории, весело смеялись. Словом, вели себя, к удивлению Фалаха, как обычные люди после хорошо сделанной работы. Фалах уже минуты две стоял в дверях, не решаясь позвать Гасиму, увлеченно о чем-то рассказывающую своим соседям по столу. Ее рассказ встречали громким смехом. На Фалаха никто не обращал внимания, и он уже подумывал, не уйти ли ему незамеченным, раз его не так уж и ждут.

…Сейчас бы он ушел, не задумываясь…

Но тогда он застыл, как завороженный. Гасима словно парализовала всю его волю, и он мог бы стоять часами и глядеть на нее. Гасима, видимо, почувствовала его взгляд, вздрогнула и повернула к нему голову.

— Вы уже вернулись? — обрадовалась она. Ее глаза блестели, щеки горели румянцем. — И жену домой отвезли?

— Нет, она ждет в машине.

На лице Гасимы промелькнуло выражение легкой досады, но она умело погасила недовольную мину.

— Вот как! Прекрасно, буду очень рада познакомиться с женой такого славного человека. — По тону Гасимы можно было подумать, что для полного счастья ей не хватает только знакомства с Розой.

В машине женщины познакомились, и Гасима, привыкшая к общению с разными людьми, пленила Розу своим остроумием и комплиментами в ее адрес и в адрес Фалаха, словом, через пять минут они беседовали уже как самые близкие подружки.

Когда машина подкатила к подъезду дома, где жила Гасима, женщины обменялись телефонами и Роза пригласила Гасиму отметить вместе Первое Мая.

18.

… Эх, Роза, Роза, если бы она только знала, какую великую глупость сделала, пригласив Гасиму в свой дом. Да мало того, что пригласила, и успокоилась бы, придет — хорошо и не придет — хорошо. Так нет же, по простоте душевной добилась-таки, чтобы Гасима пришла.

Еще в машине Гасима сказала, что муж ее баянист, и его очень часто приглашают играть, так что если он будет свободен, они непременно придут, но обещать наверняка она не может. Роза же загорелась желанием принять у себя любимую певицу. Уже на следующий день она позвонила Гасиме и напомнила ей о приглашении.

— Компания у нас будет небольшая, люди интересные, большие ценители вашего, Гасима, таланта, — уговаривала она. У Гасимы было в свою очередь немало причин отказаться, и она называла эти причины, но Роза была неумолима.

И Гасима пришла. Пришла даже раньше назначенного времени. Гости были приглашены к пяти часам вечера, но когда Фалах вернулся с демонстрации — это было во втором часу, — Гасима уже сидела в их квартире. Она пришла одна, без мужа.

— Редко хожу в гости с мужем, — объяснила она Фалаху. — Мой баянист нарасхват, в день иногда на двух свадьбах играет, а сегодня его прямо с утра увели. Звал меня с собой, но я ведь к вам обещала прийти. Дочку знакомая взяла к себе на улицу Карла Маркса, чтобы из окна демонстрацию посмотреть. Посидела я одна, посидела, грустно что-то стало, и решила прийти пораньше, думаю, может, помогу чем-нибудь Розе-ханум.

Гасима ворковала, словно голубка, глаза ее подозрительно блестели, видимо, она уже приняла кое-какие меры, чтобы не было так грустно.

Роза готовила ловко и быстро, но терпеть не могла, когда ей мешали, поэтому ранний приход Гасимы ее не обрадовал, а скорее огорчил. Роза, конечно, и вида не подала, что Гасима ей мешает, а когда пришел Фалах, она быстренько накрыла в столовой стол и под предлогом «заморить червячка» выпроводила Гасиму из кухни в столовую. Там она чокнулась ради уважения с Гасимой и Фалахом, но пить не стала. «Ой, губадья подгорает», — вскрикнула Роза и скрылась на кухне, где и пропадала до прихода гостей, довольная, что ей никто не мешает.

Фалах чувствовал себя неловко наедине с малознакомой женщиной и время от времени, словно прося помощи, прибегал к Розе на кухню. Роза гнала его к гостье, и он возвращался. Гасима же пребывала в своей стихии, ей нравилось поддразнивать стеснительного Фалаха, она смеялась, шутила, рассказывала веселые истории из жизни артистов. Перед ней стояла рюмка коньяка, и она медленно кончиками губ потягивала его.

То ли коньяк возымел свое действие, то ли обстановка располагала к откровенности, но как-то получилась так, что Гасима от веселых, беспечных историй перешла к грустным житейским будням и вдруг стала жаловаться Фалаху на свою жизнь, на неудачное замужество.

Такой неожиданный переход в настроении гостьи смутил Фалаха. Он сочувственно слушал рассказ молодой женщины, всем сердцем переживая ее несчастья.

Муж Гасимы Гильфан на десять лет старше ее. «Он на много старше даже меня», — мелькнуло в голове Фалаха.

Гильфан — человек неинтересный, ничто в жизни его не волнует. Только и смотрит, чтобы выпить. Замуж она вышла за него не по любви. О какой же любви может идти разговор? Просто неопытная была, глупая…

На глазах Гасимы сверкнули слезы. Она не пыталась найти оправданий, она винила себя. И в душе Фалаха закипал гнев против грубого, ограниченного человека, который обманом и лестью женился на юной девушке, приехавшей учиться в культпросветучилище. Он там вел уроки пения и даже считался хорошим преподавателем. Много времени уделял он своим учащимся, и они его искренне любили. Гасиму он сразу выделил среди других.

— Голос у тебя необыкновенный, девочка, — говорил он. — Если будешь меня слушаться во всем, я сделаю из тебя настоящую певицу.

И она, бесхитростная деревенская девчонка, поверила ему, ведь он был ее учителем. Ей так хотелось стать «артисткой»! Она была вся во власти Гильфана. Его слово было для нее законом, она не смела ни в чем возражать ему. Гильфан занимался с ней дополнительно после занятий. Дополнительные уроки проходили в его квартире, где никто им не мешал. Он, поощряя ее успехи, говорил: «Из тебя, девочка, выйдет выдающаяся певица! Ты обгонишь саму Хабиру Агъзамову, вот увидишь!» Не жалел Гильфан денег и на угощения. Гасима, как ребенок, радовалась конфетам, ласковому обращению. Ходила к нему, ничего не подозревала.

Как-то она задержалась у Гильфана до позднего часа, и он предложил ей переночевать у него. Без опасений и каких-либо сомнений осталась она…

Потом были слезы раскаяния. Ей хотелось умереть. Она даже грозилась подать на него в суд.

— И надо бы, надо бы так сделать. Пусть просидел бы всю жизнь в тюрьме, и я бы не страдала, — говорила Гасима Фалаху. — Но тогда я была глупой и молодой — мне ведь тогда лишь семнадцать исполнилось. Не хватило решимости засудить подлеца. Да еще подумалось — его ославлю и себя запачкаю, и прощай мечта стать певицей. Гильфан в ногах валялся, обещал исполнять каждое мое желание, убеждал, что за два-за три года сделает меня народной артисткой. Уговорил меня выйти за него замуж. Расписались мы, а через месяц он уже с другими женщинами путаться начал. А сам меня ревнует ко всем, бесстыжий. Даже к ребятам из группы и то ревновал. Собственную единственную дочку не признает! Это только со стороны кажется, что все артисты счастливые. На сцене — да, счастливые, а в жизни, дорогой Фалах, всякое бывает.

Гасима вздохнула, невесело улыбнулась и допила последние капли коньяка.

Фалах проникся к ней состраданием. В его голове никак не укладывалось, что с такой красивой, умной и талантливой женщиной можно так жестоко обращаться. Казалось, появись этот Гильфан, он задушил бы его собственными руками.

Гасима поведала о своей судьбе и Розе. Роза даже расстроилась до слез, так ей стало жалко Гасиму.

— Нет, я бы с таким зверем и дня не прожила, — заявила она со всей присущей ей категоричностью, уж лучше совсем жить без мужа, чем с таким негодяем!

К приходу гостей Роза и Гасима были уже на ты, чувствовали себя сестрами. Роза посадила Гасиму рядом с Фалахом:

— Я бегать буду на кухню, так ты уж, Гасима, поухаживай за Фалахом — он это любит, и вообще будь хозяйкой за столом.

…Эх, Роза, милая доверчивая Роза. Как она радовалась от души, глядя на Фалаха, сидящего рядом с известной Гасимой, популярной эстрадной певицей. Не чувство ревности, а чувство гордости ощущала она. А Фалах? Фалах понял, что Гасиме он не безразличен, что он нравится ей. Мужчина всегда чувствует, как к нему относится женщина, — и не столько по словам, которые она произносит, сколько по интонации, по взгляду.

В тот день Фалах долгие часы пробыл с Гасимой наедине, она вряд ли стала бы исповедоваться случайному, безразличному ей человеку. Гасима без обиняков заявила ему: «У меня много поклонников. Кое-кто даже из большого начальства добивается моей благосклонности. Но все они скучные люди и больше, чем улыбку, я им не подарю. А с вами, Фалах Мухаметович, мне интересно, с вами можно бы и по-настоящему дружить».

И Фалах, осторожный Фалах, потерял голову… Он незаметно гладил руки Гасиме, и она не убирала рук, он касался щекой ее щеки, и она прижималась к его щеке, он украдкой обнимал ее за талию, а она склоняла голову к его плечу. Это было объяснением, безмолвным, но понятным им двоим. Роза ничего не заметила, а Фалах и не задумывался тогда, до чего может довести эта игра.

События разворачивались с такой головокружительной скоростью, что Фалах и опомниться не успел, как очутился на краю пропасти, неведомая сила подхватила его и сбросила вниз, и он полетел, и ему не за что было зацепиться, и не было сил выкарабкаться из этой пропасти. Как сказали бы шоферы, машина его судьбы летела вниз по крутой горе с отказавшими тормозами и потерянным управлением…

19.

…Едва Фалах вошел в кабинет, как зазвонил телефон.

— Алло! Фалах Мухаметович? — соловьиный голос Гасимы вызвал у Фалаха радостную улыбку.

— Гасима-ханум! — Фалах не смог скрыть приятного удивления.

— Это я, вы уж извините, что беспокою с утра. Просто захотела узнать, как настроение после праздников? Вчера весь день просидела одна. Гильфану даже второго мая не дали отдохнуть — как с утра увезли, так только в одиннадцать вечера и доставили под белы рученьки, сам-то уж был не в состоянии добраться. И сейчас еще отсыпается. Звонила вам домой, думала пригласить к себе, да вы, наверное, ходили гулять. Если бы вы знали, Фалах Мухаметович, как мне было хорошо у вас в гостях! Я так рада, что познакомилась с такими радушными людьми. И такая чудесная у вас жена, милая женщина и совсем не ревнивая. Позавидуешь, глядя на такую семью. — Гасима вздохнула и вдруг, словно вспомнив: — Да, Фалах Мухаметович, мне, право, неловко обращаться к вам с маленькой просьбой. Если нельзя, скажите, не стесняясь, я не обижусь. Мне очень нужна на один часок машина. Но, еще раз повторяю, если нельзя, я достану в другом месте. Просто к вам мне приятнее обратиться.

Фалах нахмурился. В личных целях он служебную машину, как правило, не использовал сам и поэтому к нему не обращались и другие. Даже Розе лишь изредка, в исключительных случаях, он позволял ненадолго съездить по делам. Он считал — и справедливо, — что жены начальников, которые злоупотребляют персональными машинами мужей, и сами развращаются и авторитет мужей подрывают. Была бы его, Фалаха, воля, он вообще разрешил бы пользоваться служебным транспортом только для деловых поездок. А на работу, с работы, по гостям, на рыбалку — извольте, товарищи руководители, как все труженики, ездить на общественном транспорте или на собственных машинах.

Но Гасиме Фалах отказать не смог. Ему польстило, что она обратилась к нему, — в этой просьбе он увидел не столько желание воспользоваться знакомством с ним, сколько желание не прервать знакомства.

— Когда вам нужна машина, Гасима-ханум?

— Хорошо бы сейчас, Фалах.

— Машина будет ждать вас у подъезда.

Фалах позвал своего шофера. Хакимжан-абый внимательно выслушал деликатное, как выразился Фалах, поручение и понял, что ему следует выполнять все пожелания известной певицы, неизвестно каким образом оказавшейся знакомой главного инженера.

Машина, взятая «только на час», вернулась через три часа. Хакимжан-абый был вне себя.

— Ну и капризная женщина, товарищ Фалах, ваша знакомая. Туда, пожалуйста, сюда, пожалуйста, в парикмахерскую, пожалуйста, в магазин, пожалуйста. Извините, говорю, пожалуйста, мы уже почти три часа ездим, а меня отпустили только на час. Ах, говорит, не рассчитала время… Упаси бог с такой красавицей ездить.

— Не волнуйтесь, Хакимжан-абый, больше она, надеюсь, не обратится к нам за помощью, — успокоил его Фалах.

И ошибся. Буквально через час Гасима позвонила снова:

— Тысяча извинений, дорогой Фалах Мухаметович, виновата, не отрицаю, так трудно рассчитать время… Вы, надеюсь, меня простите и, если это не составит большой трудности, еще на полчасика дайте, пожалуйста, машину съездить в ателье, всего на полчасика.

Не отказав на час, мог ли он отказать ей, несравненной Гасиме-ханум, машину на полчаса, тем более, что сам он в это время никуда не собирался? «Работникам искусства надо помогать», — оправдывал себя Фалах.

На этот раз «всего на полчасика» обернулось снова почти тремя часами. Фалах нервничал в ожидании машины и решил, что больше машины артистке он не даст ни на минутку. Едва он отпустил машину к Гасиме, его вызвали в райком к первому секретарю. Опаздывать к назначенному времени было никак нельзя и поскольку ни трамваем, ни автобусом он не успевал, пришлось просить машину у директора, сославшись на то, что свою отправил по делам. Директор уточнять не стал, по каким делам, но нетрудно было угадать его неудовольствие.

Не успел Фалах вернуться из райкома, как раздался звонок из министерства, и тоже просили немедленно подъехать. Повод для вызова в министерство был тот же, что и в райком — в последние дни в их хозяйстве заметно снизились показатели выработки. Это беспокоило и партийных, и хозяйственных руководителей, и все требовали объяснений у главного инженера. И Фалаху приходилось приводить факты, о которых не могли не знать высшие инстанции: во-первых, праздничные дни, да и предпраздничные тоже всегда портят процент выполнения плана — шоферы, естественно, в эти дни хотят быть дома; во-вторых, водителей не хватает — многие, ожидавшие получить квартиры, как им было обещано, в новом доме, их не получили и уволились, а, в-третьих, несколько машин, работавших на строительстве, поставлены на ремонт. Не опоздай он в министерство, возможно, с ним поговорили бы не так круто. А он, вызванный, как говорится, «на ковер», посмел еще и опоздать. Не опоздать он не мог. Своя машина так и не появилась, а просить второй раз машину у директора он не решился. Пока ловил такси, время было упущено.

В министерстве его объяснений по вопросу о выполнении плана во внимание не приняли. Там разговаривали жестко: «Почему вы, Фалах Мухаметович, снизили темпы?» Не предприятие, у которого, слава богу, еще и директор есть, а он, Фалах, снизил темпы! Вот так. И вообще, как может поддерживать производственную дисциплину человек, сам не дисциплинированный, чему пример его опоздание? И есть ли вообще у товарища Мухаметова желание работать на данной должности надлежащим образом?

Так с Фалахом в министерстве никогда не разговаривали, он был уважаемым представителем своего автохозяйства, числился перспективным специалистом. Его опоздание было, очевидно, воспринято, как зазнайство, поэтому ему и всыпали, что называется, по первое число, никаких оправданий для него не было.

Раздосадованный и на себя, и на Гасиму, он вернулся в автохозяйство уже к концу рабочего дня и с ужасом обнаружил, что его машина так и не появилась. Он не знал, что и думать, и напряженно всматривался в окно. Машины не было.

Фалах уже собрался уходить, когда в половине седьмого вернулась его «Волга».

У всех начальников, осознающих свое положение как нечто обязывающее соблюдать определенный никем не записанный ритуал, есть правило — не ждать шофера у выхода. Фалах снял плащ и сел за стол с деловым видом, будто ничего не случилось.

Неожиданно дверь широко распахнулась, и все тучи, что целый день собирались над головой Фалаха, мгновенно развеялись от одной улыбки Гасимы.

— Я так боялась, что вы уже ушли. — Гасима слегка запыхалась. — Жарко как!

Она расстегнула пуговицы модного летнего пальто, свободно, точно у себя дома, взяла со стола чистый лист бумаги и стала обмахивать им раскрасневшееся лицо. На Гасиме был черный батник с орхидеями; белые брюки в обтяжку напоминали белую фарфоровую вазу для цветов, и была она словно яркий букет в белоснежной вазе. Трудно было отвести взгляд от Гасимы, так она была хороша. Фалах сначала растерялся от ее бесцеремонности, хотя ему было приятно, что она так ведет себя, считая его, Фалаха, настолько своим человеком, что в его кабинет она может войти запросто, даже без стука. А Гасима, не дав Фалаху опомниться, уже щебетала:

— Фалах Мухаметович, если можно, не сердитесь, пожалуйста, вы же знаете, какие у нас в ателье порядки — ушла куда-то закройщица, а мне так срочно нужно для сцены платье, что пришлось ждать. Вы простите меня? — И Гасима кончиками губ поцеловала Фалаха. У Фалаха закружилась голова — и от ее беззаботного поцелуя, и от тонкого запаха духов, и от ее близости. Гнев, который бушевал в нем за несколько секунд до этого, остыл. Он снова был готов, не раздумывая, выполнить любое ее желание. А Гасима уже, удобно расположившись в кресле по другую сторону стола с видом серьезного посетителя, смотрела в глаза Фалаху.

— Фалах Мухаметович, могу ли я задать вам один вопрос?

— Сколько угодно, Гасима-ханум, хоть тысячу.

— Спасибо, я это учту на будущее, а сейчас у меня только один маленький вопрос, я уже боюсь сказать — просьба: не могли бы вы уделить мне сегодня два часа?

— Два часа? — переспросил Фалах. — И что же мне предлагается делать в эти два часа?

— В общем, ничего, просто составить мне компанию — у меня две контрамарки в оперный театр на первый концерт зарубежных артистов эстрады. Одну я взяла для вас. Ну как?

— Благодарю вас, Гасима-ханум, это прекрасно — и концерт, и ваша компания. Но мне еще надо взять дочку из яслей…

— Охо-хо, нелегко же вам приходится, — насмешливо протянула Гасима, — и дрова рубить, и печь топить, и корову доить, и за дитем следить. Да мужчина вы, Фалах Мухаметович, или нет? Извините, но я вас приняла за настоящего мужчину, который может распоряжаться своим временем. Или вы привыкли все делать только с разрешения жены или даже райкома партии? Ну, смотрите сами, если не можете. А может быть, не хотите?

Самолюбие Фалаха стоило только задеть. «Дурак я, — засверлила мысль, — мне приносят контрамарку на концерт, куда билеты не достать, и кто приносит? Женщина, поговорить с которой многие бы сочли за честь, а я еще кочевряжусь».

— Ну что вы, Гасима-ханум, мне дорого ваше внимание. Когда начало концерта? — в голосе Фалаха зазвучала заинтересованность. — Не опоздаем?

— Начало ровно в семь, так что если сейчас выедем, не опоздаем.

— Маленькое но…

— Все-таки «но»?

— Дочку из яслей надо взять.

— Позвоните Розе, думаю, ничего не будет страшного, если она заберет девочку.

Фалах посмотрел на часы. До семи оставалось двадцать минут.

— Роза уже ушла с работы.

— А шофер знает вашу дочку? — нашла выход Гасима.

— Конечно.

— Пусть он возьмет девочку и отвезет домой, — тут же нашлась Гасима. — Кстати, он может держать язык за зубами?

— А что?

— Ну, догадается ли он деликатно объяснить Розе, в чем дело?

— Ах, вот вы о чем. Я сам скажу ему, что передать.

— Вот и хорошо! Пошли…

Хакимжан-абый всем видом своим выразил явное недовольство, когда подошли Фалах с Гасимой, а когда Гасима нырнула в машину, чуть не сплюнул с досады и вопрошающе посмотрел на Фалаха. Фалах сделал вид, что не понял, в каком настроении его водитель, а Хакимжан-абый, демонстративно не глядя на Гасиму, счел нужным уточнить:

— Как всегда в детский сад? За Розалией?

— Нет, дружище, — стараясь держаться уверенно и спокойно, сказал Фалах. — Сначала мы поедем к оперному театру, ты нас высадишь, и я попрошу тебя самому заехать за Розалией и отвезти ее домой.

— А что, Фалах Мухаметович, сегодня в театре совещание? — в голосе Хакимжана слышалась ирония. Фалах уважительно относился к своему шоферу, с ним интересно было поговорить. Но когда в машине ехал кто-нибудь еще, Хакимжан-абый обычно рта не раскрывал, если к нему не обращались. Своим вопросом он дал Фалаху знать, что все понимает и не одобряет его, Фалаха, расположения к этой настырной особе. На вопрос шофера Фалах ничего не ответил, а когда, высаживая Гасиму и Фалаха у театра, Хакимжан спросил, что же сказать Розе, он сказал с раздражением:

— Я — на совещании. Пусть раньше одиннадцати не ждет.

Хакимжан-абый, не попрощавшись, хлопнул сердито дверцей, и машина скрылась за углом.

— Он, конечно, приедет за нами? — Гасима широко раскрытыми глазами смотрела на Фалаха.

— Нет, Гасима-ханум, он за нами не приедет. Он и так задержался сегодня больше положенного. Рабочий день у него заканчивается в шесть, сейчас уже почти семь, а пока он возьмет Розалию, отвезет ее домой, поставит машину в гараж, все восемь часов будут. Хакимжан-абый хороший, безотказный шофер, но ведь у него семья.

— Ну и что? — не поняла Гасима. — Это же его работа — возить вас, куда вам надо.

— Гасима, поспешим, — попробовал прервать этот неприятный разговор Фалах, взглянув на часы. Но Гасима словно и не слышала Фалаха.

— Вот вы его хвалите, а мне он не понравился, строптивый какой-то, важный не по должности. Шофер, а ведет себя, словно казанский бай. Не поговорит, не пошутит. Избаловали вы его, Фалах Мухаметович.

— Он — хороший работник, а шутки ведь не входят в круг его обязанностей.

Они прошли в фойе, кругом был народ, а тема их разговора была совсем не для театра.

— Нет, я не согласна с вами, — стояла на своем Гасима, — если уж шофер — личный, он должен быть культурным, обаятельным и преданным начальнику человеком, которому можно все доверять, при котором можно все сказать и знать, что шофер не проболтается.

— Вот вы говорите, Гасима, личный, а он — не личный, он персональный, и не шофер Фалаха, а шофер главного инженера. И ему я доверяю. Вы знаете, многие шоферы, пользуясь казенными машинами, «калымят», что называется, обманывают и нередко подводят своих начальников, надо ехать — машина сломана. А Хакимжан-абый ставит машину на осмотр в субботу или в воскресенье, чтобы в рабочие дни она была всегда на ходу. И не припомню случая, чтобы он просил сверхурочную оплату. А ведь я знаю, как другие шоферы часок в воскресенье поработают и уже требуют либо отгул, либо двойную зарплату за целый день.

— И правильно делают. Зато они никогда ничего не скажут, если надо поехать в выходной день за город или на дачу, всегда встретят после спектакля или концерта.

— Видите ли, Гасима, дачи у меня пока еще нет, а то, о чем вы говорите, это очень скользкая дорожка…

— А вы боитесь скользкой дорожки? — Гасима вызывающе засмеялась и взяла Фалаха под руку.

Боялся ли он «скользкой дорожки»? Фалах об этом не задумался, но что означало его пребывание сегодня в театре? Шоферы в таких случаях говорят — поехать налево. Конечно, концерт обещает быть интересным, но до сих пор он не видел на эстраде зарубежных артистов и ничего не потерял бы, если бы не увидел и сейчас. Нет, не из-за концерта он здесь. Ему дорого общение с этой женщиной, притяжение которой, кажется, невозможно преодолеть. И не хотелось думать о последствиях…

20.

Начался концерт, и Гасима забыла о своем спутнике. Так показалось Фалаху. Она была вся там, на сцене, жадно вбирала в себя ритмы, запоминала движения, бурно выражала восторг и даже подхватывала мелодию — чуть слышно, чтобы не мешать окружающим. «Ее бы на сцену», — подумал Фалах. Ему не нравились экстравагантные зарубежные певички с хриплыми модными голосами, и он представлял, как спела бы Гасима те же песни своим соловьиным голосом и какой был бы успех!

А Гасима, словно призывая разделить свою радость, вложила узкую ладошку в теплую ладонь Фалаха, продела тонкие пальчики между его крепкими пальцами и слегка сжала их…

У Фалаха захолонуло сердце от неизъяснимого блаженства. Он боялся пошевелиться и, хотя безотрывно смотрел на сцену, но уже не видел и не слышал ничего. Никого и ничего, кроме Гасимы, ее руки в его руке, ее тепла, аромата ее духов, — никого и ничего не было для Фалаха в этом мире. Он очнулся от грома аплодисментов.

Увы, они не одни в этом зале, и среди публики наверняка почти все знают Гасиму, возможно, есть и его знакомые. Фалах незаметно оглянулся. В руках у многих были бинокли. «А ведь смотрят не только на сцену, — мелькнула тревожная мысль, — значит, могли видеть и как мы сидим рука в руке, а у сплетен язык длинный, неприятностей не оберешься. Вот она — скользкая дорожка недозволенного счастья, сойти бы с нее скорее, пока не поздно, на твердую проторенную уже дорогу семейной жизни. Но как обольстительно прелестна эта Гасима. А что он для нее? Нет, в антракте надо будет ускользнуть домой. Пусть думает, что хочет».

…Эх, если бы он ушел тогда, если бы…

Объявили антракт.

— Нравится? — улыбнулась Фалаху Гасима, — а у меня в горле все пересохло, пойдемте в буфет.

И она, легко лавируя в театральной толпе, повела Фалаха в буфет. Очереди хватило бы до конца антракта, и доведись Фалаху быть одному, он ни за что не стал бы стоять. Но тут он встал, а Гасима быстренько зашагала вдоль очереди, выискивая знакомых, стоящих поближе к буфетной стойке. И нашла, и, нисколько не смущаясь, — театр не магазин, не обругают, — встала впереди. Фалах вышел из очереди, ему было стыдно подойти к Гасиме. А она взяла два фужера с шампанским, плитку шоколада, две вазочки с мороженым, расплатилась и стала взглядом искать Фалаха. Увидев его, крикнула:

— Фалах Мухаметович, помогите же. — Он, покраснев, подошел и взял у нее фужеры.

Они сели за столик, и Фалах достал бумажник — никогда за него никто не платил, и он не любил быть должником, тем более Гасимы. Он протянул Гасиме десять рублей, но она, смеясь, оттолкнула его руку.

— Ну что вы, Фалах Мухаметович, не будем мелочными, сегодня угощаю я.

И снова Фалах поступился своими принципами, убирая деньги в бумажник. Он боялся привлечь внимание людей этой неловкой сценой.

Они пили шампанское, ели мороженое, Гасима рассказывала о выступавших артистах, а Фалах смотрел на нее влюбленно и улыбался. К их столику подошел высокий смуглолицый мужчина с пышной шевелюрой вьющихся волос. Его красивое лицо, стройная осанка, весь его демонический и неотразимый для женщин облик не совсем гармонировали с несвежей белой рубашкой, старым галстуком и черным импортным, слегка помятым костюмом. Гасима его не замечала, и он с иронической улыбкой, не отрывая взгляда, смотрел на нее. «Видимо, хороший знакомый Гасимы», — решил Фалах и обратился к подошедшему:

— Извините, вы хотите что-то сказать?

— Да, хотел бы, с вашего позволения, — голос мужчины звучал неприязненно.

Гасима вздрогнула, зарделась, испуганно вскинула глаза, но ее замешательство мгновенно прошло, и с завидным самообладанием она через секунду улыбалась высокому мужчине.

— Ба, дорогой, так и ты здесь? А ребенок с кем же?

— Похвальная забота любящей матери. — Мужчина не склонен был радоваться встрече с Гасимой. — Дочь у соседей, не беспокойся. Ты бы уж представила меня своему спутнику. А впрочем, не надо, я сам представлюсь. Будем знакомы — Гильфан, муж этой очаровательной ханум.

Фалах уже догадался, кто подошел к ним, и благодарил в душе аллаха, что сдержался и не отшил одного из неудачных поклонников Гасимы, как он посчитал сначала. Но как назвать себя, как представиться, чтобы выручить Гасиму и не оставить у ее мужа никаких подозрений? Он подыскивал слова для объяснения, когда Гасима сама пришла ему на выручку.

— Это Фалах Мухаметович, главный инженер крупного автохозяйства, большой и бескорыстный поклонник моего таланта, — ничего не придумывая, напрямую сказала Гасима.

— Рад познакомиться, — Гильфан кисло улыбнулся, он не очень-то верил в бескорыстность поклонников и еще меньше в бескорыстность жены.

«Какой симпатичный мужчина, — подумал Фалах, глядя на Гильфана, — и совсем не похож на беспробудного алкоголика, каким его описывала Гасима. Вот, конечно, ему бы рубаху почище да брюки погладить. А так здоровый и, судя по первому впечатлению, порядочный человек. Только в глазах у него — какая-то собачья тоска».

Фалах поймал себя на том, что сочувствует Гильфану, а себя ощущал преступником, застигнутым на месте разбоя. Чтобы как-то сгладить неловкость, он предложил отметить знакомство и выразительно кивнул в сторону буфета.

— Благодарю, товарищ, но не стоит беспокоиться. Обойдемся и без магарыча! — Гильфан положил тяжелую руку на плечо Фалаха. — А с тобой, — он обратился к Гасиме, — встретимся после концерта на трамвайной остановке. Приятного вам времяпрепровождения.

И ушел.

Фалах и Гасима молчали.

— Солидный, приятный мужчина ваш муж, Гасима-ханум, — прервал молчание Фалах.

— Вот все так думают, кто не знает. Вид у него, что говорить, представительный. А что внутри? Гниль сплошная. Уж я-то знаю, сама обманулась. — Глаза Гасимы потухли, кончики губ грустно опустились. И Фалаху хотелось больше верить Гасиме, чем собственным глазам. «Действительно, — думал он, — не зря же говорят — не все то золото, что блестит. И среди пьяниц встречаются богатыри и франты, одетые с иголочки. И разве мало алкоголиков среди интеллигенции? Сколько угодно. И расходятся интеллигенты чаще, рабочие люди поосновательнее, им некогда мерехлюндии разводить»…

И тем не менее, чувство какой-то подсознательной вины перед Гильфаном убивало всякую радость от общения с Гасимой.

А Гасима через некоторое время как ни в чем не бывало снова смеялась, шутила, ей, очевидно, было не впервой объясняться с мужем.

Во втором отделении они не только не держались за руки, но Фалах привалился к противоположному подлокотнику, с преувеличенным вниманием смотрел на сцену и с нетерпением ждал окончания концерта.

Выходя из зала, он бросил Гасиме: «Я сейчас» и прошел в курительную комнату, но когда вышел, Гасимы в фойе не оказалось.

Они даже не попрощались.

21.

Дома его ждали с беспокойством, не ложились спать, не ужинали. Едва он открыл дверь, как дочь его Розалия бросилась к нему в объятия, поцеловала в щеку, а потом подставила для поцелуя свою мордашку. И он прижал ее к себе, поняв, как соскучился по этой непосредственной нежности шестилетней своей малышки.

— Ты почему, папочка, так долго не шел домой? — спросила она Фалаха совсем по-взрослому серьезно. — Мы тебя с мамой ждем, ждем…

— Работы было много, доченька, вот и задержался, — солгал Фалах и покраснел. Врать он не умел даже дочери.

Обычно у дверей его встречала Роза, если она была дома, и Фалах целовал её в щеку. Сейчас, спустив с рук дочку, Фалах неуверенно обнял жену, и Роза отпрянула от него.

— Фалах! От тебя пахнет какими-то женскими духами. Иди вымойся в ванной. И, пожалуйста, спи сегодня отдельно!

Так Роза никогда не реагировала на его поздние приходы. А они, хоть редко, но бывали. Однажды, отмечая день рождения своего заместителя, он вообще заявился домой в час ночи, но Роза и слова ему не сказала, хотя тоже волновалась и не ложилась спать. Она вполне удовлетворилась его ответом на вопрос: «Где был?» и вида не показала, что сердится. Но сейчас…

И Фалах — ему противно вспоминать об этом — поступил так, как поступает большинство гулящих мужей: он решил грубостью доказать свою невиновность.

— А я и не собираюсь с тобой спать! — вспылил Фалах. Разом вспомнились все передряги этого тяжелого дня, покатились лавиной, он уже не мог сдержаться.

Роза чуть не задохнулась от неожиданной и, главное, незаслуженной обиды. Она схватила Розалию на руки, бросилась в спальню и закрыла дверь. Из спальни донеслось ее приглушенное рыдание и громкий плач дочери.

Фалах уже жалел, что с его губ сорвалось злое слово, он постучал в дверь спальни, хотел хоть как-то успокоить жену и дочь, попросить прощения, наконец, но Роза не отзывалась.

«Все в жизни бывает, — пробовал успокоить свою совесть Фалах. — И все проходит, так говорили древние философы». Зато впредь он будет умнее — ну их, к дьяволу этих красивых женщин. А к Гасиме он и близко не подойдет, надо бежать от нее, бежать без оглядки.

…Но что за колдовская сила, однако, в этой женщине! Почему, почему не может он, Фалах, подчинить сердце свое разуму? Какая необъяснимая телепатическая связь соединила их души, какие сумасшедшие биотоки? И чем он, Фалах, оказался ей милее собственного мужа, от которого, наверняка, другие женщины без ума? Но, по совести сказать, какому мужчине не понравится, когда красивая женщина предпочитает его другим мужчинам? Особенно такая, как Гасима.

Фалах, спавший в гостиной на диване, утром решил все-таки уладить семейный конфликт, пытался заговорить с Розой, но она, словно язык проглотила, словно не слышала его и не видела. Молча приготовила завтрак, молча подала. Обида ее за ночь не только не утихла, но, похоже, возросла. Она проплакала, бедная, всю ночь, и глаза ее распухли, и ресницы были влажными от невысохших слез.

— Роза, — сказал Фалах резко, — что с тобой случилось, почему ты не хочешь меня даже выслушать?

— Со мной ничего не случилось, — всхлипнула Роза, — а вот что с тобой случилось вчера? — И она беззвучно зарыдала.

В таком виде ей просто нельзя было показываться на работе, и Фалах не мог допустить мысли, что она явится на работу в слезах и вызовет чьи-то пересуды. Да и сам он не смог бы работать, не успокоив жену.

— Слушай, Роза, за кого ты меня принимаешь? Как тебе не совестно подозревать меня черт знает в чем? Тебе показался какой-то запах духов, и ты уже фантазируешь себе невесть что! Ты меня любишь. Но ведь и я тебя люблю. Ты вчера беспокоилась, прости, я виноват, что задержался, тебя же предупредили, что я приду поздно. Вчера вечером из Москвы приехал представитель министерства, мужчина, между прочим. Пока его устроил в гостиницу, потом, как у нас говорят, пришлось его пасти, чтобы он был в хорошем настроении. Может быть, и духами от него пахло, я не учуял, — отчаянно стал врать Фалах.

— Почему же ты мне вчера ничего не объяснил? — вытирая слезы, сказала Роза потеплевшим голосом.

«Верит», — обрадовался Фалах и решил не выпускать ниточки.

— Вчера? Ты забыла, как ты меня встретила вчера. Я, усталый и злой на бездарно проведенный вечер, на убитое время, тороплюсь домой к жене и дочери, а меня встречают упреками, подозрениями, а нервы, знаешь, после работы уже совсем отказывают. И ты слушать ничего не хочешь. В другой раз буду посуду бить. — Фалах попробовал пошутить, но Роза не улыбнулась.

— А почему же ты сказал Хакимжану-абый, что остаешься в театре?

«Об этом я и забыл», — подосадовал Фалах.

— А, так ты из-за театра дуешься? Сама, между прочим, и виновата — знакомства с артистами тебе не хватало. Еду вчера в машине после работы, смотрю, твоя закадычная подруга, несравненная Гасима рукой машет. Остановился. Просит до театра подбросить. Не отказывать же человеку в такой малости.

— Но ведь ты не только подбросил, но и остался в театре.

— Ну, информации к размышлению у тебя больше, чем достаточно. Да, я остался, потому что Гасима обещала достать мне билеты на концерт зарубежных артистов — не каждый день они к нам, в Казань, приезжают. Думал, что московского гостя возьму с собой. Машину я отпустил, ведь за Розалией надо было спешить. Но твоя подруга, увы, слова не сдержала, и я пошел в гостиницу к товарищу из Москвы, чтобы свести его хотя бы в ресторан. Мест, конечно, свободных не оказалось, купили мы с ним в буфете бутылку коньяка, закуски всякой и посидели у него в номере. Чтоб успокоить нервы, в шахматы поиграли да заигрались слегка. А ты говоришь — женские духи…

Да, врать оказалось не так легко. Фалах аж вспотел. Но старался он не зря. Роза вся посветлела лицом, поверила его байкам. Но, одевая Розалию, она все-таки высказала Фалаху свою обиду:

— И все же, Фалах, тебе не следовало бы так со мной разговаривать. Мог бы и ты меня понять — я ведь целый день тоже на работе, да и вечером дома, как вторая смена — прибраться, ужин приготовить. Знаешь ведь, само ничего не делается. И тебя еще ждать надо, неизвестно, когда придешь. А пришел, сказал бы доброе слово, много ли надо женщине.

Этот выговор Фалах слушал уже с облегчением, это был уже мир.

С улицы послышался сигнал машины — Хакимжан-абый был на месте точно, как всегда. Фалах взял за руку дочку, которая, уже одетая, ждала его у двери, и помахал рукой Розе:

— Ладно, мать, нас ждут. Сегодня обещаю быть дома вовремя.

И Роза улыбнулась ему.

К вечеру были забыты все вчерашние неприятности, и за ужином Фалах и Роза весело шутили, любуясь друг другом и дочкой. После ужина Роза организовала большую стирку. Розалия все норовила помочь матери, и Роза то давала ей выжать носовой платок, то просила подать бельишко, чтобы повесить его на веревке. Фалах смотрел телевизор, но краем уха улавливал, что делается дома, и на душе у него было спокойно и радостно, что все обошлось. «Как хорошо, что отношения с Гасимой не зашли далеко, — удовлетворенно думал Фалах. — А не пришел бы в театр ее муж, кто знает, как кончился бы тот вечер? Конечно, она артистка. Ну и что? Еще Шекспир, кажется, сказал, что весь мир — театр, а все люди — актеры и каждому приходится играть свою роль. И чем Роза, нежная, милая Роза, хуже этой Гасимы?»

Давно Фалах не говорил Розе тех нежных слов, что услышала она от него в этот вечер.

…Сейчас, в больнице, Фалах еще острее чувствовал превосходство Розы над Гасимой, будь эта Гасима трижды неладна.

Почему не извлек он урока из того, уже достаточно горького опыта? Почему сегодня клянет то, что мог предотвратить вчера? Потому что силен иной человек что называется задним умом, и не все подвластно разуму.

22.

…Гасима объявилась через неделю. Все эти дни Фалах и радовался, что нет от нее никаких вестей, видимо, поняла, что на служебную машину Фалаха рассчитывать нечего, — и с горькой надеждой поднимал телефонную трубку, ожидая услышать приятный звонкий голос. Сам он решил, что ни за что не будет ее искать, он даже случайно боялся встретить ее где-нибудь на улице. Но, вместе с тем, душу его томило желание снова видеть Гасиму, слышать ее, чувствовать ее близость. Его сердце, как муха в меду, завязло в тонкой паутине чар Гасимы, и не хватало сил выпутаться из них.

— Фалах Мухаметович, вы? — пропела в телефонную трубку Гасима, и Фалах пересохшими губами смог только выдавить:

— Да!

— Я соскучилась по вас, Фалах Мухаметович, как по брату родному. Как вы живете-можете? Какие новости дома? Все ли здоровы?

— Спасибо, Гасима-ханум, все хорошо, — Фалах наслаждался ее голосом, он забыл сразу о всех недавних неприятностях.

— Рада за вас, Фалах Мухаметович! А вы завтра после обеда не согласились бы составить мне компанию? А?

— А почему бы не сегодня? — выпалил, не раздумывая, Фалах.

— Можно бы и сегодня, только сейчас уже четыре часа, а вам еще дочку надо брать из яслей. Вы в прошлый раз так беспокоились за нее.

— А какие у вас планы на завтра?

— Вы взгляните в окно, Фалах Мухаметович, дни-то стоят какие редкостные, черемуха вовсю цветет, «травка зеленеет, солнышко блестит». Вот я и подумала — хорошо бы выехать за город, позагорать, шашлыки пожарить, отдохнуть на природе. А?

Предложение Гасимы было соблазнительно. Шашлыки на лесной полянке возле речки… А почему бы и нет? В институтские годы они с группой именно в такие погожие дни часто выезжали в Подмосковье, играли в волейбол, в футбол, кто посмелее купался, а потом жарили шашлыки и перемалывали их, иногда недожаренные, крепкими молодыми зубами. И недавно это было и давно уже. В Казани Фалах тоже собирался не раз организовать подобную вылазку, но все было недосуг, то одно мешало, то другое. А тут — приглашают. Почему бы и не согласиться? Вот только Роза с ее обонянием и чувствительностью как бы снова чего-нибудь не заподозрила. Да и стоит ли ее огорчать?..

— Спасибо, Гасима-ханум, за приглашение, но боюсь, что не смогу составить вам компанию, хотя мне очень хотелось бы и позагорать, и шашлыки пожарить, и вас увидеть. Но такой завал с работой, что вырваться нет никакой возможности. — Фалах не кривил душой, работы на самом деле было много.

— Да вы шутите, Фалах Мухаметович! Никогда не поверю, чтобы начальник на полдня не мог вырваться из своего кабинета. Не у станка же вы стоите, сами себе хозяин. Вас ведь и в райком вызывают, и в горком на совещания разные, заседания, еще не знаю куда. Какая уж проблема, скажите, пожалуйста!

— Все-то вы знаете, Гасима-ханум, — Фалах улыбнулся ее наивной подсказке. — Но у меня действительно на завтра ряд срочных, прямо-таки неотложных дел.

— Да ладно уж, Фалах Мухаметович, делами прикрываться, — Гасима говорила с обидой в голосе, — сказали бы честно, боитесь авторитет свой подорвать, как бы кто не увидел, как бы кто чего не сказал. Трусишка вы, зайка серенький, а не мужчина!

И Гасима бросила трубку. Фалах и рта не успел открыть, вернее, не успел закрыть разинутый от удивления рот. Даже человеку, осознающему себя несмелым, неприятно слышать, когда его называют трусом. Можно было бы, конечно, да и нужно было не обращать внимания на слова Гасимы, сказала, ну и сказала. Мало ли что люди говорят, обидевшись. Но Фалах был не из тех, кто терпит упреки, пусть и незаслуженные. Когда задевали его самолюбие, он готов был землю, что называется, рыть, чтобы доказать, что он, Фалах, может все. «А Роза, Розалия?» — мелькнула мысль и тут же другая, спасительная: «Придумаю что-нибудь». Выглядеть трусом перед Гасимой он не хотел.

Фалах ходил по кабинету от двери к столу и от стола к двери и думал, как все-таки связаться с Гасимой. В блокноте у себя он не нашел номера ее телефона, в справочнике на букву «З» фамилии Гасимы — Зиннатуллиной тоже не оказалось. Видимо, телефон был записан на фамилию мужа, но ее Фалах не знал. Оставалось только позвонить Розе, и хотя это было безумием, Фалах набрал ее телефон. Ему ответили, что Роза ушла на объект и когда вернется — неизвестно. «Знаем мы эти объекты, — разозлился Фалах. — Ходят по магазинам, а в магазине и к прилавку очередь, и к кассе очередь, вот и неизвестно, когда вернешься. И ведь очереди в рабочие часы не меньше, чем в субботу или воскресенье. А откуда народ? С работы — „ушел на объекты!“ Вот бы устроить проверку по всем учреждениям и одновременно по всем магазинам — сколько бы народу оказалось на „объектах“!» Фалах знал, что Роза с ее исключительной добросовестностью в рабочее время в магазины не пойдет, она действительно выехала на какой-то объект, но досада, досада ребенка, у которого из рук ускользает понравившаяся игрушка, мешала Фалаху быть справедливым. Фалах лихорадочно думал, не позвонить ли ему в филармонию, но тут позвонила сама Гасима. Она стала извиняться, Фалах прервал ее на полуслове.

— Как хорошо, что вы позвонили, Гасима-ханум. Вы — просто ясновидица. Я искал как раз телефон, чтобы связаться с вами. Отменили одно совещание, и я завтра после обеда практически свободен — готов жарить шашлыки!

— Не побоитесь?

— Не надо злорадствовать, товарищ Зиннатуллина. Сделаем так: я сейчас пришлю за вами машину, и мы спокойненько разработаем план завтрашней поездки.

— Не стоит, Фалах Мухаметович.

— Почему? — не понял Фалах.

— Не надо за мной присылать машину. Шутки шутками, а показываться на глаза вашей секретарше мне не хочется. Будем вместе беречь ваш авторитет.

Фалаху нечего было возразить, он только еще раз поразился трезвому мышлению этой молодой женщины.

… А ведь мог бы он принять ее извинения, пошутить насчет своей занятости, и не было бы той прогулки на природу, и снова прямой стала бы дорога, и не лежал бы он, Фалах, сейчас на больничной койке, мучаясь раскаянием…

… Фалах заехал за Гасимой в условленное время.

Они неплохо «подышали» на свежем воздухе. В тот же вечер, после того, как Гасиму завезли домой, у Фалаха состоялся неприятный разговор с Хакимжаном-абый. У подъезда дома, где жил Фалах, Хакимжан-абый заглушил мотор.

— Вот что, дорогой товарищ, — сказал Хакимжан-абый твердым голосом, — не мне тебя учить, сам образованный, сам знаешь, как поступать надо. Я тебе, как говорится, не указ. Но дело такое, что прошу тебя с завтрашнего дня меня уволить. Глаза мои глядеть не могут, что ты делаешь. Особенно после нынешнего…

— Ну, не сердитесь, Хакимжан-абый, — испугался Фалах. — Всякое в жизни бывает, не святые мы все, люди все-таки. Я понимаю, задержал вас на работе. Ну так завтра выходите с обеда. А когда машину поставите в гараж, вот на сон грядущий перед ужином для профилактики простуды, — и Фалах протянул шоферу бутылку.

Фалах до этого никогда не предлагал Хакимжану-абый никакой «личной компенсации» за переработанные часы, но знал, что другие руководители так делают, и не слышал, чтобы водители отказывались. И Хакимжан-абый, подумал Фалах, из того же теста, что и другие, да и грех отказываться от «Кристалла», который в магазинах бывает от случая к случаю. Но Хакимжан-абый обиделся так, словно его оскорбили, что называется, в лучших чувствах:

— Ты за кого меня принимаешь, Фалах-энекеш[1]? Выпить я и дома найду, и еще тебя угощу коньяком, если захочешь, с пятью звездочками.

Фалах, разумеется, никак не хотел обидеть Хакимжана-абый, он любил этого пожилого доброго человека, очень добросовестного в работе. Хакимджан-абый был квалифицированным водителем, и расставаться с ним Фалаху не хотелось. Он и бутылку-то предложил — только, чтобы уладить отношения.

— Прости, Хакимжан-абый! — Фалах убрал бутылку. — Прости, не хотел тебя обидеть.

— Не хотел, говоришь? Пусть не хотел. Да ведь я к тебе как к родному сыну относился, любил тебя, уважал. А теперь нет у меня к тебе уважения, и возить я тебя больше не хочу. Без шофера ты, конечно, не останешься, и я без работы не буду. Пойду-ка я на автобус, там, знаешь, по 400 рублей водители зарабатывают, а с премиями так и все 500 получают, как профессора. Но ведь не в деньгах дело, да и не во мне. За тебя я боюсь — не дело делаешь, энекеш, не дело. Как отец, тебе говорю — остановись. Я уж думал Розе обо всем рассказать, да пожалел семью вашу. Но, слово даю, если еще замечу тебя с этой артисткой, расскажу, не позволю хорошую женщину обманывать!

«Все верно вы говорите, Хакимжан-абый, — думал про себя Фалах. — Разве ж я сам не понимаю? Понимаю. Да ум и сердце в разных упряжках пошли, и сердце оказывается сильнее. А ум — где он? Словно и нет его, ума-то. А от безумного все, что хочешь, ожидать можно», — так подумал Фалах. Вслух всего этого он не сказал, а старался успокоить пожилого шофера, подладиться к его мыслям.

— Золотые слова говоришь ты, Хакимжан-абый! Спасибо тебе. И я к тебе сыновнее уважение питаю. Мы до сих пор ведь всегда понимали друг друга, думаю, и впредь понимать будем. Так что прошу — не торопись с уходом. А что до остального, все! Что было — забудем! И — точка!

— Обещаешь? — Хакимжан-абый внимательно посмотрел в глаза Фалаху.

— Слово мужчины, Хакимжан-абый.

— Ну что ж, поверю твоему мужскому слову, Фалах.

— Спасибо, Хакимжан-абый!

Конфликт был на этот раз улажен. Как Фалах желал, чтобы у него хватило сил выполнить данное Хакимжану-абый обещание, как он верил, что не поддастся больше искушению. Но…

23.

Фалах разрывался между работой, домом и Гасимой. Работа шла, в целом, нормально — дело свое он знал и исполнял старательно, с душой.

Дома было хуже. Болело сердце за дочку, с которой он виделся реже, чем раньше. Плакать хотелось, когда она обвивала ручонками его шею и лепетала о любви к папочке. Он чувствовал растущее с каждым днем отчуждение Розы. Он изо всех сил старался играть роль честного семьянина, но это ему плохо удавалось. Труднее становилось придумывать предлоги для отсутствия по вечерам. Стыдно было смотреть в глаза жене.

… Сейчас Фалах вспоминал, на какие только ухищрения он не шел, чтобы скрыть свою связь с Гасимой. После разговора с Хакимжаном-абый он уже не рисковал пользоваться служебной машиной для поездок с Гасимой. Хакимжан-абый, хоть и чувствовал, что с Фалахом творится что-то нехорошее, но свидетелем новых его встреч с Гасимой не был.

А Фалах с упоительной скоростью летел и летел по «скользкой дорожке». Гасима все меньше считалась и с возможностями Фалаха, и с его временем. Однажды она пригласила его участвовать в пикнике, на котором был муж ее, Гильфан. Фалах видел, что Гасима нарочно подпаивает мужа, видел и радовался, потому что потом Гасима легко уговорила его идти со всеми в лес собирать грибы, а Фалах и Гасима могли остаться вдвоем… Как фальшиво звучали ее слова, сказанные о Гильфане: «Разве можно так напиваться, что уже ничего и не помнишь?..»

После разговора с Хакимжаном-абый Фалах пытался одуматься, тем более, что Роза, наверняка ничего не зная, все-таки чувствовала какую-то неосознанную ревность. Трудно сказать как, но женщина чувствует, если мужчина ей изменяет. Может быть, не всякая, правда…

Как-то Роза после его возвращения домой снова каким-то чутьем угадала, что Фалах идет не с работы. Она задрожала. Фалах, ничего не замечая, по обыкновению спросил, как дела, и потянулся было поцеловать ее, но Розу словно током стукнуло:

— Где ты был, Фалах? От тебя опять исходит какой-то чужой женский запах!

— Ну, нет, — Фалах попытался обратить все в шутку, — я был исключительно, как всегда, в мужской компании, и ты меня на пушку не бери. Чужими мужчинами я еще могу пахнуть, но женщиной только одной — тобой.

И Фалах крепко, несмотря на сопротивление, обнял Розу и поцеловал. Поцелуй, хоть и насильственный, сделал свое дело — Роза смягчилась, а Фалах подумал: «Как же убедительно научился я врать». И ему стало противно самого себя.

— А где Розалия? — спохватился он.

— Заболела дочка, температура у нее. Ждала все тебя, когда придешь. Не дождалась — заснула.

Фалаху хотелось пройти к Розалии, но Роза его не пустила:

— Я напоила ее горячим молоком с медом, пусть спит, не надо ее беспокоить. Лучше пойдем, поужинаем. Я пельмени сделала, но Розалия заболела, а одна я есть не стала. Сейчас подогрею. — И они пошли на кухню.

— Ну, что ж, — обрадовался Фалах, — под пельмени не грех и выпить по рюмочке. — И достал из холодильника бутылку коньяка. Коньяк взбодрил его, на душе стало снова спокойно и надежно. Он смотрел на Розу и думал, какое счастье иметь такую жену, и в который раз клятвенно обещал себе порвать с Гасимой…

24.

Черная туча семейного разлада, грозившая молниями и громом, ураганом и ливнями, на этот раз опять обошла стороной дом Фалаха. Но ведь не все коту масленица, думал он, от добра добра не ищут. Была Гасима и нет Гасимы, и быть не должно!

Удивительное дело, но Гасима чувствовала, что Фалаха на время лучше оставить в покое, и она пропадала и не давала о себе знать. Фалах и радовался, что все идет спокойно, и немного обижался на Гасиму, что так скоро она вычеркнула его из своей жизни, но, так или иначе, сам он встречи с ней никогда не искал.

— А это я, — прозвенела она жаворонком в телефонную трубку, когда Фалах уже и не ждал, что Гасима вспомнит о нем, — я просто так, узнать, как ты живешь, сказать, что соскучилась, что счастлива от одной мысли, что где-то рядом живешь ты, Фалах, милый человек и хороший друг. Кстати, милый, ты не мог бы организовать мне на полчасика машину?

Сказать, что он обещал Хакимжану-абый не встречаться с Гасимой, Фалах не мог, и отказать ей тоже было неудобно.

— Ты откуда звонишь?

— Из дома, милый.

— Минут десять подождать можешь?

— А побыстрее нельзя?

— Быстрее не получится. Надеюсь, за десять минут ничего страшного не случится? А через десять минут жди моего звонка. А может быть, и пораньше. Договорились?

Фалах стал названивать своим знакомым, но как назло ни у кого не оказалось свободной машины. Так всегда и бывает — когда не нужно, бери, пожалуйста, а когда надо, извини, нет.

Фалаху пришлось вызвать такси. Он дал водителю деньги и попросил заехать за Гасимой по ее адресу, а Гасиме позвонил и назвал номер машины.

— Катайся, сколько надо, но если нащелкает больше, чем я дал шоферу, пусть он ко мне заедет, я с ним рассчитаюсь. Целую! — В ответ он услышал чмоканье в трубку:

— И я тебя!

В этот день Гасима больше не звонила. Но назавтра звонок возвестил о новой прихоти.

— Милый, я хочу видеть тебя, — прошептала Гасима с придыханием.

— Спасибо, Гасима, но как, где? Я еще после той поездки тушу угольки домашнего пожара.

— Э, да ведь один раз живем, Фалах! Вспомни, разве плохо нам было — воздух, лес, трава…

Фалах прикрыл глаза, и перед ним встала почти неземная картина весеннего леса — мелкая молодая листва оживающих деревьев, солнечные полянки с первыми проклюнувшимися цветочками, теплая земля… И Гасима — лучезарная Гасима, ее беспокойные губы, упругое тело девочки, мягкие обволакивающие руки и глаза, то прикрытые, то хитро и весело раскрывающиеся — Гасима…

— Да, Фалах, — пелена спала с его глаз, в ушах журчал ручеек голоса Гасимы, — в горпромторг на базу поступили итальянские сапожки, всего 30 пар. Мне об этом сказал директор базы, мой хороший знакомый. Но продать он может только с личного разрешения управляющего торгом, которого я, к сожалению, не знаю. Фалах, дорогой, ты человек всемогущий и, надеюсь, мне поможешь. Ты-то, конечно, знаешь управляющего торгом? Что тебе стоит сказать ему одно ласковое слово, и у меня будут сапожки, о которых я мечтаю всю жизнь.

— Гасима, милая, ты ошибаешься, я никогда не был знаком с управляющим торга. — Фалах говорил искренно, потому что хотя он и знал этого управляющего, но их общение было строго официальным и обратиться к нему с дружеской просьбой он никак не мог. Да и не в правилах Фалаха было использовать какие-то связи с руководителями городских организаций для личных целей. Сегодня ты попросишь его сделать то, что ему совсем нетрудно, а завтра он попросит тебя о таком одолжении, что за голову схватишься, а отказать уже неудобно — долг платежом красен. Но эти тонкости вряд ли дошли бы до сознания Гасимы, и Фалах не стал посвящать ее в свои мысли. Гасиму ответ Фалаха не удовлетворил.

— Не был знаком, — запела Гасима, — значит, не было надобности. А теперь познакомься — хуже от этого не будет. Неужели ты не понимаешь, что такие сапожки просто так нельзя упустить?

… За больничным окном светлело, скоро утро, а за ним день со всеми его неприятностями. Вспоминая свои отношения с Гасимой, Фалах думал о себе, как о каком-то постороннем человеке, с которым произошло несчастье. Ему не верилось, что этим человеком был он сам, что это он, Фалах, так бездумно следовал каждому капризу женщины, о которой сейчас не может думать без содрогания. Он вспомнил притчу о лошади, увлеченной молодым жеребцом, — зубами держалась она за него…

Словом, достал он ей сапожки, а потом бархат для концертного платья, и не было конца ее просьбам — и не было ей ни в чем отказа.

Пожалуй, одного только каприза Гасимы он не исполнил — не уволил Хакимжана-абый. Может быть, и с ним Фалах распрощался бы — старик стал с Фалахом неприветливым, видимо, чувствовал, что не сдержал Фалах своего слова, но оставался аккуратным и исполнительным, а где Фалах мог бы найти такого же хорошего шофера, а?

Рушилась семья. Шила в мешке не утаишь, и Роза уже не сомневалась, что Фалах неверен ей, и догадывалась о роли Гасимы в их судьбе.

Фалах по-прежнему иногда пропадал по вечерам, его объяснения звучали неубедительно, а, главное, Роза им уже не верила, и он видел это и злился на Гасиму, на Розу, на себя. А когда Роза однажды спросила его напрямик, не с Гасимой ли он пропадает, Фалах не выдержал:

— Да, с нею, с твоею подружкой! Сама познакомила, сама в дом пригласила, теперь сама житья не даешь! Хоть беги, куда глаза глядят!

— Ну и беги, — разрыдалась Роза. — Такой ты мне не нужен! Вот уж не зря говорят, яблоко от яблони недалеко падает. Как мама меня предупреждала, как боялась, что ты таким же будешь, как твой отец. Махнули перед твоими глазами новой юбкой, и забыл все на свете. Господи, почему я не послушалась родной матери?

Фалах не собирался никуда бежать, и вылетели эти слова у него сгоряча, чтобы хоть как-то положить конец семейным ссорам…

Роза не то чтобы смирилась совсем, но, думая прежде всего о дочери, она не торопила события, просто ушла в себя, стала молчаливой. Отношения в семье были натянутыми. Фалах не мог себе представить жизни без Розалии и Розы и сожалел о своих делах и словах, тем более, что и чувства его к Гасиме стали остывать. Прошло безоглядное опьянение, и трезвые глаза увидали ее расчет, неуемные капризы, корысть. И, конечно, ни в какое сравнение она не шла с Розой. Но бес в ребре еще копошился…

25.

…Была пятница. До конца рабочего дня оставался час. День оказался жарким — и в прямом и в переносном смысле. Слесарь-ремонтник неуклюже вылез из кабины КамАЗа, упал и сломал ногу. В жизни случается, что и на ровном месте люди ломают ноги, руки, а другой раз и головы. Если это произойдет где-нибудь на улице — несчастный случай, а на работе — это уже производственная травма, и как бы ни был виноват сам пострадавший, обязательно руководство припишет главному инженеру, «недостаточно внимательное отношение к технике безопасности». Пришлось объясняться Фалаху, и не в последний раз, как он понял.

Усталый и издерганный, он с нетерпением дожидался конца рабочего дня в предвкушении бани, где он заказал себе номер, чтобы спокойно попариться, сбросить напряжение недели, а потом дома завалиться спать и выспаться от души. Но усталость усталостью, а дело делом, и Фалах подводил итоги дня, обобщал показатели и составлял план на следующую неделю, когда раздался телефонный звонок. Деловых разговоров накануне выходного дня обычно не ведут. Кто бы это? Звонила Гасима.

— Фалах, это ты? — голос был далекий, приглушенный легким треском. — Это я, Гасима. Что? Плохо слышно. Я из района звоню. Мы здесь с шефскими концертами гастролируем. Принимают нас хорошо, даже очень хорошо. Приезжай, Фалах, милый, а? Я так по тебе соскучилась.

— Как? Куда? — У Фалаха даже голова закружилась.

— Было бы желание! Сейчас рабочий день у тебя кончится, бери машину и в Арский район, совсем даже недалеко, всего-то езды час с небольшим. Соберись с духом, прояви героизм и хоть день да наш! Спросишь у людей в Арске, где артисты выступают, тебе скажут, это в двух-трех километрах.

— Гасима, а ты подумала, что я скажу Розе?

— Розе? Ну, скажи, срочная командировка. Знаешь, можешь не торопиться — и дочку взять из яслей и жену предупредить. Все равно концерт раньше одиннадцати не кончится, к этому времени постарайся и подъехать. Хорошо? Ну, жду. Чао!

Нашлась и причина, и довольно правдоподобная. Фалах изредка выезжал на выходные дни с друзьями на охоту или рыбалку. Чаще, правда, рыбу покупали у рыбаков — и для ухи, и для дома, а сами отдыхали, плавали, загорали. Да и охотились с егерями, так что без дичи не возвращались. Когда Фалах привозил свежую рыбу или дичь, дома был праздник. Роза, как никто, вкусно умела приготовить и рыбу и птицу. Так что на рыбалку и охоту его всегда отпускали. Но на этот раз, хотя была самая рыболовная пора — начало августа, Роза воспротивилась и наотрез отказалась пустить его в ночную поездку:

— Утром, пожалуйста, на все четыре стороны, а ночью — не отпущу ни за что!

— Но ведь меня люди ждут, мы же договорились, — уговаривал Розу Фалах. — Я не поеду, и они же не поедут, выходит, я всех подведу, нехорошо ведь.

— Очень даже хорошо, — возражала Роза, — один раз не съездят, рога у них на лбу не вырастут, а жены довольны будут, хоть на мужей своих поглядят.

— Ну, что ты говоришь, Роза? У нас же договоренность с районными властями, нас там ждут. Раньше же ты никогда не возражала ни против охоты, ни против рыбалки.

— Раньше — нет, а теперь — да. Если уж так все договорено, едем вместе.

— Да разве я против, ты бы нам уху сварила. Но нас уже полная машина.

— Оставьте кого-нибудь, осчастливьте его жену.

— Ты шутишь. Кого же оставлять?

— Жребий бросьте.

— Какой жребий? Это же все солидные люди: директор гастронома, сотрудник горисполкома, представитель Татсоюза. И я обещал им машину.

— Ну и выбирай, кто тебе дороже: жена или директор гастронома.

— Роза, но в чем дело? Почему ты не хочешь, чтобы я съездил на рыбалку?

— Сама не знаю, предчувствие у меня плохое и, пожалуйста, послушайся меня — не поезжай!

Фалах не стал уговаривать Розу дальше, он понял, что раньше утра ему из дома не выбраться.

С утра он делал вид, что не торопится.

— А, и не знаю, стоит ли ехать, — лениво зевал Фалах. — Клев начинается утром, проспал все равно. Но, едва стрелка часов достигла восьми, он выскочил из дома.

«Все равно концерт раньше двенадцати не кончился, а то еще и дольше продлился. Деревенский люд не так уж часто видит живых артистов, чтобы их сразу отпускать, а уж если встретится, кто выступал по телевизору, совсем замучают аплодисментами. А после — ужин, разговоры, порой до самого утра». Так думал Фалах по дороге, надеясь, что к его приезду Гасима выспится и уже встанет. Но Гасима встала раньше, чем он думал, и ходила вдоль ограды, нетерпеливо поглядывая на дорогу, где должна показаться — она в этом была абсолютно уверена — машина Фалаха.

26.

…Ночь воспоминаний и раскаяния подходила к концу. Как себя ни казнил Фалах, ничего уже нельзя было изменить, время, увы, не вернуть.

В милицейских протоколах напишут: «ДТП» — дорожно-транспортное происшествие. Если бы только… Главной была не дорожная авария, главной была авария всей его жизни, и не было никого, кто был бы виновен в этой неотвратимой аварии больше, чем сам Фалах. Она не могла не произойти — эта авария.

Теперь, когда, располагая достаточным временем, он мог не спеша подумать обо всем, Фалаха как откровение озарила эта истина: вся его жизнь катилась к этой аварии, должно было что-то случиться и положить конец его запутанным отношениям с Гасимой, его обману, вине перед Розой.

Семьей, карьерой, всем придется ему расплатиться теперь за краденое наслаждение, за ложь, за слабость воли и безумие сердца.

Гасима… Стоит ли думать о ней?! Найдет себе нового поклонника и утешится другим Фалахом — дураков не так уж мало на земле.

Роза… Розалия… Вот кого жалко, вот за кого обидно до слез. И все-таки, все-таки можно вернуть себе расположение Розы и начать новую жизнь. Жизнь, не омраченную ложью и подлостью. Начать самому и предостеречь других…

Только бы дело не дошло до суда, только бы выжил тот паренек-мотоциклист, только бы выжил…

Фалах еще не знал, что мотоциклист умер ночью, так и не приходя в сознание.

-----

Примечания

1

Энекеш — братишка.

Content

Вакиф Нуруллин
РАСПЛАТА
Повесть

Примечания