Алексей Исаев

Белые пятна Великой Отечественной войны

Предисловие

Не то, чем кажутся: стереотипы и «белые пятна» истории Великой Отечественной

За восемь десятилетий, прошедших с момента окончания Второй мировой войны, ее картина в целом сформировалась. Однако есть две взаимосвязанные проблемы. Первая — это прочно сложившиеся в истории стереотипы. «Все знают, что…» Далее может быть весьма обширный список фактов, но часто, к сожалению, «фактов»: «В катастрофе Западного фронта в июне 1941 года виноват генерал Павлов, правильно его расстреляли!», «Гудериан столкнулся с Т-34 только осенью 41-го», «Москву спасли сибиряки», «Манштейн разбил численно превосходящий Крымский фронт из-за Мехлиса», «Ленд-лиз — это грузовики-„студебекеры“». Список таких стереотипов каждый может легко продолжить. Хуже всего, что данные факты кажутся незыблемыми — и мимо них проходят исследователи в поисках нового и новизны своих исследований. Вторая проблема — это остающиеся «белые пятна». По комплексу причин многие документы, касающиеся как вооруженных сил, так и военной промышленности, оставались недоступными для независимых исследователей многие годы.

Закрытость документов в период холодной войны, конечно, имела свои осмысленные объяснения и касалась не только СССР. Длившиеся многие годы ограничения доступа к документам периода Второй мировой войны имели место и в США, и в Великобритании. Спецификой Советского Союза были внесенные в Конституцию декларации о «государстве нового типа». Соответственно, какие-то вполне обыденные проблемы публично не признавались, в лучшем случае оформлялись как субъективные сбои системы вида «Сталин не верил». Все это порождало достаточно шаткую конструкцию, с грохотом обвалившуюся в конце 1980-х и начале 1990-х годов в бурный поток простых объяснений сложных проблем. Шло время, и какие-то базовые вещи решились силами новых технологий. В XXI веке был сделан большой шаг вперед как в открытости коллекций документов, так и в их технической доступности. Выкладка документов в интернет, проекты «Память народа», «Документы советской эпохи», документов вермахта на сайтах Бундесархива и NARA и другие сетевые библиотеки стали архивной революцией нашего времени. Они экономят самый ценный ресурс любого человека — время. Материальные средства, впрочем, тоже.

Отсутствие информации и «белые пятна» не так безобидны, как может показаться. Могут возразить: «Подумаешь, мы чего-то не знаем, какие-то частности, информации о Великой Отечественной и так очень много». Проблема заключается в том, что когда неизвестны эти «частности», картина событий оказывается построенной на песке. Чтобы она была сколь-нибудь устойчивой, приходится обустраивать ее на выдуманных «подпорках». От относительно мягкого «Зорге сообщил» и «Москву спасли сибирские дивизии» до куда более вредного и лживого «командиры предали» и до конспирологии о «забастовке» Красной армии в 1941 году. Почему? Потому что выпала из общественного поля статистика новых формирований Красной армии в 1941 году. Потому что выпал факт серьезных проблем с противотанковыми средствами в первые месяцы войны. Точно так же разрываются на груди бушлаты относительно «учебного» 1942 года и мясников-командиров ввиду неучета материальных факторов снабжения боеприпасами. Потому что многие документы по этим вопросам ждали своего часа на полках архивов десятилетиями.

Однако сами по себе документы — это сырая «порода». Точно так же, как нельзя сразу сделать из железной руды автомашину или танк, сам по себе массив документов не даст обществу целостную картину исторических событий. Требуется приложить немало усилий для выстраивания документов разных архивов в цепочку, отвечающую на вопросы «как?» и «почему?» (и многие другие, разумеется). Иногда требуются усилия, подобные даже не выплавке металла, но сложнейшему техпроцессу по разделению изотопов урана. Здесь нельзя не вспомнить советский художественный фильм 1981 года «Две строчки мелким шрифтом», когда выяснение пусть и важного, но частного факта требует больших усилий ученого-историка. Герой фильма вынужден противостоять уже сложившимся стереотипам об исследуемых событиях революционной эпохи. Одним словом, даже открытость архивов — это лишь первый шаг к формированию адекватных представлений об истории своей страны.

В этом сборнике представлены статьи, публиковавшиеся автором в последнее время, посвященные различным военно-историческим и военно-экономическим вопросам периода Великой Отечественной войны. Статьи представлены в авторской редакции с некоторыми дополнениями. Объединены они одной общей темой — «белые пятна» Великой Отечественной. Ликвидация таких пробелов позволяет увидеть события в объеме, а не плоским шаблоном. Весьма показательны для понимания событий 1941 года, как в отношении общей подготовки к войне, так и в отношении способностей нашего противника, бои на рубеже укрепленных районов новой границы 22 июня. Допустим, Крымский фронт под «совиными крылами» Л. З. Мехлиса оказался так слаб, что достаточно было одного щелчка немецкой 11-й армии Э. фон Манштейна для его падения в роковом мае 1942 года. Почему тогда этот «щелчок» провалился в марте 1942-го, когда была введена в бой свежая немецкая танковая дивизия? Также не следует думать, что пробелы касаются только тяжелых для Красной армии 1941–1942 годов. Многие знают о названных именами русских полководцев операциях «Румянцев» и «Кутузов», но операция «Суворов», проходившая в одном ряду с ними в летне-осенней кампании 1943 года, осталась в тени.

Еще один большой пласт информации, остававшийся в архивах или в виде сырой «руды», — это вопросы военно-экономические, материальных средств ведения вооруженной борьбы, освещенные в других статьях сборника. Почему Красная армия в 1941 году оказалась в отношении противотанковых средств в ненамного лучшем положении, чем в 1943-м — с появлением у врага «Тигров»? Данная тема успела уже обрасти изрядным количеством слухов, от «бракованной партии» до «ошибочных испытаний». Хотя проблема в реальности была намного глубже и шире. Изучение вопросов обеспечения Красной армии боеприпасами вообще позволяет по-другому взглянуть на всю историю войны. Позиционные сражения 1942 года, в том числе под Сталинградом, получают объем и более внятное объяснение, чем «неумехи-командиры» (ровно те же самые люди в итоге дошли до Берлина). Одновременно выводится из тени уличных боев позиционное сражение к северу от Сталинграда — «степной Верден».

С другой стороны, есть непростой вопрос о правильности принимавшихся тогда решений. «Предки победили — и поэтому делали все правильно» — это антиисторический подход. Правильнее все же будет утверждать, что в СССР сделали меньше ошибок на поле брани и в экономике, чем в Германии. Здесь достаточно показательной является история с программой выпуска 10 тыс. легких танков, «танковой саранчи». Череда негативных отзывов о Т-60 пылилась на полках в архиве. Танк выглядел слабым, но разводили руками: «Все для фронта, альтернативы не было». Но так ли это?

Нельзя обойтись и без переклички с нашим временем. Одним из символов войн нашей эпохи стали бои в городских условиях. Урбанизация и распространение прочных железобетонных построек приводили и приводят к затяжным боям в больших и малых городах. В связи с этим небезынтересно посмотреть на наших предков, приобретших обширный опыт боев на улицах городов Германии в 1945 году, как среди каменных зданий далеких веков, так и в железобетонных джунглях индустриальных районов. Многие общие принципы, да и отдельные тактические приемы остались неизменными, невзирая на десятилетия, отделяющие нас от 1945 года.

К вопросу о готовности СССР к войне в военном и экономическом отношении и причинах поражений Красной Армии летом 1941 года

Факт долгосрочной подготовки СССР к войне с Германией не вызывает сомнений. Одновременно фактом является то, что к войне летом 1941 г. мы оказались не готовы. Как разрешить это противоречие?

Во-первых, есть существенная разница между готовностью как таковой и приведением в состояние готовности к войне в конкретный день и час. Простой пример: утром 7 декабря 1941 г. в Перл-Харборе американские линкоры находились в степени готовности «Икс» («X», полная готовность обозначалась «Z»), не предусматривающей закрытых дверей и горловин водонепроницаемых переборок. Это имело неприятные последствия, когда при далеких от фатальных повреждениях корабли начинали тонуть. Технически линкоры могли выдержать попадания японских торпед? Безусловно. Они их выдержали? Нет. В случае с многочисленной и разбросанной на сотни километров сухопутной армией ситуация еще сложнее. Готовность страны к вооруженному конфликту следует рассматривать в нескольких плоскостях: политической, экономической и технической.

Первая страница Директивы № 21 «Барбаросса». Факсимиле документа.

Первым вопросом является все же политический, поскольку именно политическое руководство ориентировало высшее командование вооруженных сил относительно начала возможного конфликта с противником. В начале 1941 г. ориентации на скорое нападение Германии не прослеживается. Так, на январских (1941 г.) оперативно-стратегических играх на картах действующие оперативные планы не проверяются[1]. Более того, именно в начале 1941 г. был дан старт двум масштабным и долгосрочным программам военного строительства со сроком готовности, далеко выходящим за лето 1941 г. Это, во-первых, строительство укрепленных районов, а во-вторых, строительство бетонных взлетно-посадочных полос. Причем строительство укрепрайонов шло с перекосом в сторону Прибалтийского особого округа. Из выделенных на фортификационное строительство 1941 г. 1 млрд 181,4 млн рублей около 50 % предназначалось для ПрибОВО[2], 25 % — для ЗапОВО[3] и 9 % — для КОВО[4]. На практике это означало, что к лету 1941 г. не достигались ни готовность УРов в Прибалтике, ни завершение строительства в Белоруссии и на Украине. Из 458,9 млн рублей в ПрибОВО было освоено 126,8 млн рублей, ни одного боеготового ДОТа к началу войны завершено не было. Одновременно ДОТы на границе под Брестом и Сокалем оставались необсыпанными, незамаскированными и без всех подведенных коммуникаций.

Не менее показательна история с аэродромами. В период осенней и весенней распутицы обычные грунтовые аэродромы раскисали, и нормальная учеба пилотов становилась почти невозможной. В Киевском и Западном особых округах в период распутицы сохраняли работоспособность только 16 аэродромов из 61[5]. Первоначально Наркомат обороны осторожно предлагал оборудовать 70 новых бетонных ВПП: 52 в 1941 г. и 18 в 1942 г. Однако 24 марта 1941 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) утвердили уточненный план строительства взлетно-посадочных полос (ВПП) на 251 аэродроме. Этим постановлением строительство ВПП возлагалось на Народный комиссариат внутренних дел СССР. Из них в пространстве до 300 км от границы строительство развернули на 138 аэродромах. Это привело к резкому снижению боеспособности ВВС особых округов. В отчете штаба Западного фронта о действиях ВВС фронта за 1941 г. указывалось: «Несмотря на предупреждения о том, чтобы ВВП строить не сразу на всех аэродромах, все же 60 ВПП начали строиться сразу»[6]. Взлетные полосы перекопали, а из-за нехватки техники работы шли медленно[7]. На оставшихся неохваченными строительством аэродромах советские самолеты располагались скученно, что сделало их легкой целью для люфтваффе в первые дни войны. Строительство бетонных ВПП было свернуто после доклада маршала С. К. Тимошенко И. В. Сталину от 24 июня 1941 г., но последствия этой программы были поистине катастрофическими.

Все это говорит о том, что в начале 1941 г. угроза нападения Германии на СССР расценивалась советским руководством как маловероятное событие. В противном случае запуск проектов со сроками завершения не раньше осени 1941 г. выглядит нелогичным, тем более с перспективой снижения боеспособности существующих соединений. Вызвано это было в том числе ошибками разведки, когда количество дивизий вермахта на востоке осенью 1940 г. переоценили — и темпы наращивания группировки на границе с СССР в начале 1941 г. не выглядели как угрожающие[8].

Весной 1941 г. был запущен еще один долгосрочный проект: формирование сразу двадцати новых механизированных корпусов. Эта мера также имела определенный негативный эффект — помимо сомнительной боеспособности новых соединений к июню 1941 г., новые танковые и моторизованные дивизии весеннего формирования не были укомплектованы автотранспортом. Одновременно на формирование новых танковых дивизий обращались бригады Т-26, обеспечивавшие, по планам 1940 г., непосредственную поддержку пехоты, по бригаде на стрелковый корпус. Опыт войны показал, что части поддержки пехоты в Красной армии нужны и даже необходимы. Следует отметить, что, по имеющимся на сегодняшний день данным, решение о формировании двух десятков мехкорпусов было принято еще до того, как Г. К. Жуков стал начальником Генштаба.

Остановка в пути на восток. Весной 1941 г. на советско-германскую границу перемещались большие массы войск.

В том же духе развивались перед войной ВВС Красной армии. В 1939–1940 гг. было сформировано 124 авиаполка, а в первой половине 1941 г. началось формирование еще 106 авиаполков[9]. Причем в наибольшей степени этот процесс затрагивал истребительную авиацию: количество ее полков собирались увеличить с 96 до 149 (53 новых полка). Как отмечалось в майском докладе 1941 г. по ВВС ЗапОВО, формирование новых авиачастей за счет внутренних ресурсов округа «привело к разжижению кадров, выдвижению молодых, малоопытных и слабо подготовленных летчиков на командные должности»[10]. В соседнем КОВО картина была практически идентичной. При перевооружении на новые самолеты некоторые старые, хорошо сколоченные авиаполки к началу боевых действий не имели необходимого количества самолетов новых типов, на 22 июня 1941 г. летчиков было больше, чем самолетов, а старая матчасть уже была изъята для новых формирований. Эти боевые машины в новых полках попали в руки свежеиспеченных пилотов, выпускавшихся с конца 1940 г. в сержантском звании.

Перед лицом приближающегося германского вторжения нужны были меры, нацеленные, напротив, на быстрое повышение боеспособности уже имеющихся частей и соединений. Таковые предпринимаются буквально накануне войны, когда был отдан приказ на перевооружение мехкорпусов весеннего формирования 76-мм пушками. Однако по крайней мере на 13 июня в ЗапОВО это решение выполнено еще не было, будучи отданным только 28 мая 1941 г.[11] Свежесформированные моторизованные дивизии мехкорпусов РККА в июне 1941 г. не могли передвигаться на автомашинах, но одновременно и не имели лошадей, как обычные стрелковые дивизии.

Если уж говорить о «царице полей», то необходимо сказать следующее. По штату военного времени, введенному в апреле 1941 г., советская стрелковая дивизия должна была насчитывать 14 483 человека, по штату мирного времени основного состава (№ 4/100) она насчитывала 10 291 человека, а по штату мирного времени сокращенного состава (№ 4/120) — 5864 человека[12]. Фактическая укомплектованность стрелковых дивизий 5, 6, 26 и 12-й армий КОВО к началу войны колебалась от 7177 до 10 050 человек, в среднем составляла 9500–9900 человек[13]. Ни одна дивизия армий прикрытия не содержалась по штату военного времени. Может быть, ситуация изменилась в последние дни перед войной? Имеющиеся документы говорят, что учебные сборы мая — июня 1941 г. касались соединений в глубине построения войск округов, а не армий прикрытия[14]. Более того, встречающиеся в литературе утверждения о запуске весной 1941 г. механизма скрытой мобилизации, именуемого «большие учебные сборы» (БУС)[15], подтверждения документами также не находят. Также можно привлечь показания непосредственных участников событий. На допросе в немецком плену командующий 6-й армией И. М. Музыченко уверенно ответил: «6-я армия была к началу войны на штатах мирного времени»[16].

Таким образом, нельзя не согласиться с полковником Дэвидом Гланцем, прямо утверждавшим, что Красная армия к 22 июня 1941 г. была армией мирного времени[17]. К этому можно добавить: «находившейся в разгаре процесса реорганизации». Для перехода в статус армии военного времени требовалась мобилизация, которая была сорвана немецким нападением. Дивизии приграничных армий получить людей и технику по мобилизации в первые дни войны просто не успели. С отмобилизованными соединениями в близкой к штатной численности вермахт столкнулся уже в июле 1941 г., на рубеже Днепра, после разгрома войск особых округов.

Всего вышеописанного самого по себе было бы достаточно для серьезного поражения в столкновении с отмобилизованной армией, реорганизация которой завершилась еще в 1940 г. Однако главной причиной катастрофического развития событий летом 1941 г. все же было другое. Если в Перл-Харборе повышение боеготовности достигалось нажатием кнопок, закрывающих гермодвери и заслонки, создание группировки на границе, способной отразить нападение главных сил германской армии, требовало куда большего времени и усилий.

В мирное время в приграничных, именовавшихся «особыми» округах содержалось ограниченное количество стрелковых дивизий. Если их выстроить у границы, то каждой достался бы фронт около 30 км на всем протяжении от Карпат до Балтийского моря. Советские уставы рекомендовали для обороны фронт в 10–12 км на дивизию, т. е. вдвое-втрое меньший. Чтобы образовать такой заслон на границе, нужны были, во-первых, дивизии из глубины построения особых округов (их так и называли в переписке «глубинными»), а во-вторых, дивизии из внутренних округов, т. е. с Урала, Северного Кавказа, Сибири и Поволжья. Перевозка этих войск требовала в общем случае около 30 дней. Таким образом, чтобы Красной армии встретить врага во всеоружии, нужно было принять решение о формировании у границ крупной группировки войск минимум за три-четыре недели до нападения. Вскрытия планов противника и однозначной трактовки группировки войск у границы на рубеже мая и июня 1941 г. в Москве не было. Осознание опасности стало фактом 10 июня 1941 г., но за оставшиеся 12 дней выдвижение войск из глубины округов и внутренних округов не было закончено.

В итоге против 40 стрелковых дивизий на границе, растянутых на 30 км и более, немцы утром 22 июня 1941 г. выставили более 100 дивизий. На направлениях главных ударов превосходство было подавляющим. Все это предсказуемо привело к поражению армий особых округов и многочисленным прорывам фронта, причем не только на направлениях ударов танковых групп. Имея численное превосходство, немецкая пехота прорывала оборону на границе на львовском направлении, под Гродно и в Прибалтике.

Возникает закономерный вопрос: почему развертывание к границе не было начато ранее? Распространенный ответ — это опасение вызвать ответные меры со стороны Германии. Говорят даже о «маниакальной» боязни И. В. Сталина спровоцировать немцев[18]. С другой стороны, нельзя не признать, что перевозки крупных масс войск к границе действительно можно было интерпретировать по-разному. Это может быть оборонительный заслон, а может быть формирование ударных группировок. Независимо от реальных планов Германии вскрытие перевозки соединений из глубины страны может вызвать ответные меры и обернуться войной. В связи с этим следует сказать, что Г. К. Жукову ошибочно приписывается идея «превентивного удара», якобы отраженного в «Соображениях об основах стратегического развертывания» от 15 мая 1941 г.[19] Предложения Жукова носили достаточно осторожный характер, документ же не читают дальше первых абзацев. Фактически он предлагал лишь подтянуть войска внутренних округов «ближе к западной границе»[20] (в районы Вязьмы, Брянска, Минска, Шепетовки, Бердичева и т. д.), что сократило бы время их перевозки к границе в случае угрозы войны. Однако даже эта мера была принята только после 10 июня 1941 г.

Запуск процесса развертывания войск с высокой вероятностью означал войну. Такое развитие событий было нежелательно ни ввиду развернувшихся реорганизационных мероприятий, ни ввиду состояния экономики. Дело не только в налаживании массового производства танков новых типов КВ и Т-34. Проблемной точкой СССР были боеприпасы. Так, согласно справке, подготовленной в Главном артиллерийском управлении РККА на имя Г. И. Кулика 24 мая 1941 г., сдача Наркомату обороны комплектных выстрелов была «совершенно неудовлетворительна». Вместо 37 % по плану по выстрелам средних и крупных калибров сдача составила 16–18 %, т. е. отставала вдвое. Снаряды крупных калибров (210, 280 и 305 мм) вообще не сдавались[21]. По состоянию на апрель 1941 г. накопленных боеприпасов по некоторым позициям (37-мм и 85-мм зенитные пушки, 122-мм и 152-мм гаубицы новейших систем обр. 1938 г.) в Красной армии имелось меньше чем на месяц ведения боевых действий[22]. Достижение приемлемого уровня запасов ожидалось к 1942 г.[23] Призрак «снарядного голода» существовал еще до катастрофического развития событий в 1941 г.

Проблема возникла не в последние месяцы перед войной. Планы по боеприпасам средних и крупных калибров систематически недовыполнялись в 1937–1939 гг. В январе 1941 г. народному комиссару государственного контроля СССР Л. З. Мехлису докладывалось о «глубоких пороках» в системе обеспечения армии боеприпасами[24]. Помимо череды проблем общего характера (преждевременные разрывы, массовый брак по корпусам снарядов и т. п.) узким местом были пороха. Начатые строительством на рубеже 1920–1930 гг. пороховые комбинаты были завершены постройкой только к 1941 г. Ввод новых мощностей позволил выйти на отметку выполнения мобилизационного плана по порохам к 1941 г. в 75 % (118 200 тонн при плане 156 600 тонн)[25]. Тем не менее до 100 % было еще далеко. Более того, в докладе наркома боеприпасов И. П. Сергеева[26] в адрес К. Е. Ворошилова прямо признавалось: «Эти мощности надо считать недостаточными и немедленно приступить к созданию в СССР дополнительных мощностей по порохам, доведя общую мощность минимум до 500 000 тонн»[27]. Причем для реализации этого плана требовался переход на производство нитроглицериновых порохов, а производство основных в тот момент для СССР пироксилиновых порохов ограничивалось, например, мощностями страны по производству этилового спирта как растворителя.

Все эти факты были известны на самом верху, и предпринимались усилия по исправлению ситуации. В этих условиях принятие решения, с высокой вероятностью приводящего к вооруженному конфликту, представлялось не вполне обоснованным. Особенно ввиду отсутствия объективных и убедительных данных разведки. Группировка германских вооруженных сил на советской границе до июня 1941 г. вполне могла быть интерпретирована как оборонительная (нормативы плотностей на оборону — они универсальные и к вермахту применимы точно так же). Здесь необходимо также напомнить, что вопрос о возможности внезапного нападения в советской военной теории не был окончательно решен. Существовало мнение: «Мы не такая страна, как Польша», высказанное на совещании командного состава в декабре 1940 г. генерал-лейтенантом П. С. Кленовым[28]. То есть предполагалось, что намерения противника все же будут своевременно вскрыты разведкой. Это предположение, к сожалению, не оправдалось.

Реалии, возникшие в результате удара 100 немецких дивизий по 40 советским, являли собой маневренные сражения невиданных доселе масштабов. Такой характер боевых действий усугубил и вскрыл проблемы со средствами тяги артиллерии Красной армии. Основным тягачом артиллерии корпусного звена и артиллерии РГК в Красной армии были сельскохозяйственные тракторы С-60 и С-65, передвигавшиеся со скоростью пешехода. Не лучше обстояло дело в отношении дивизионных тягачей. Еще до войны комиссия ГШ КА констатировала: «Тракторы СТЗ-5, предусмотренные штатами для артиллерийских частей танковых и мотострелковых дивизий […] не обеспечивают их как по скорости движения, так и по мощности двигателя»[29]. В результате маневр артиллерии, как дивизионной, так и корпусной, систематически запаздывал. В последующем те же самые сельскохозяйственные тракторы дотянули артиллерию РККА до Берлина, но маневренные сражения лета 1941 г. обернулись катастрофой, в том числе ввиду малоподвижности артиллерии. В вермахте артиллерия подвижных соединений (танковых и моторизованных дивизий), а также артиллерия резерва Главного командования была полностью моторизована и оснащалась скоростными тягачами, обладавшими паспортной скоростью около 50 км/ч[30]. Также к лету 1941 г. артиллерия Германии существенно усилилась в отношении тяжелых орудий. Если на 1 мая 1940 г. вермахт располагал 163 сверхтяжелыми орудиями калибром 210–420-мм, то к 1 июня 1941 г. таковых насчитывалось уже 442 единицы[31]. Это позволяло вермахту прорывать укрепленные полосы, подходя к ним подвижными соединениями, не ожидая пехоты армейских корпусов.

С началом боевых действий проявили себя проблемы, неочевидные в мирное время. Актуальнейшей проблемой летом 1941 г. стала борьба с немецкими танками. Ситуация здесь была двойственной. С одной стороны, Красная армия в 1930-х годах избежала «гаубизации», т. е. перехода на легкие гаубицы вместо 75–76-мм пушек. Также в СССР массово выпускалась 45-мм противотанковая пушка. Однако на рубеже 1940–1941 гг. произошел качественный скачок в бронировании немецких танков и штурмовых орудий, переход на 50-мм монолитную броню, которая не пробивалась 45-мм пушками на дистанциях далее 50 м, практически самоубийственной для расчетов орудий. Теоретически их могли заменить 76-мм дивизионные и танковые орудия, но с 1936 г. до июня 1941 г. заказ по 76,2-мм бронебойным снарядам был выполнен всего на 20,7 %[32]. 76-мм бронебойные снаряды были в 1941 г. в остром дефиците. Именно вследствие этого пришлось массово использовать в качестве противотанковых 76-мм и 85-мм зенитные пушки. В свою очередь, штатным тягачом для последних были те самые СТЗ-5, динамическими качествами которых были недовольны еще до войны. Маневр противотанковой артиллерией, соответственно, оказывался затруднен. Действительно надежным противотанковым средством были танки Т-34 и КВ (при наличии бронебойных снарядов). Чтобы остановить врага, потребовалось с июля по декабрь 1941 г. сформировать и вооружить 206 стрелковых дивизий общей численностью около 2 млн человек плюс отправить на фронт 2,2 млн человек вооруженного и невооруженного маршевого пополнения[33].

Вышесказанное заставляет сделать следующие выводы. Несмотря на большие усилия, предпринятые в предвоенные годы для индустриализации страны и повышения боеспособности советских вооруженных сил, в СССР имелись серьезные системные проблемы, помешавшие встретить врага во всеоружии. Во-первых, это запоздалое осознание опасности нападения Германии, приведшее как к запуску затратных и скорее снижавших боеспособность Красной армии программ; во-вторых, недостаток времени от момента осознания опасности до непосредственно вторжения немецких войск. И форсированная индустриализация, невзирая на очевидные успехи, все же не ликвидировала полностью отставание СССР по ряду высокотехнологичных производств. Специфика маневренных боев лета 1941 г. лишь усугубила все эти проблемы. Потребовались титанические усилия, мобилизация всех сил и промышленных мощностей страны на отпор врагу, чтобы не проиграть.

Укрепленные районы на новой границе в боях первого дня Великой Отечественной Войны, 22 июня 1941 года

Укрепления на новой границе стали одним из самых масштабных проектов предвоенного строительства Красной армии. По плану предполагалось построить 5807 сооружений. Для сравнения: «линия Мажино» — это около 5600 сооружений, а «линия Сталина» по плану должна была состоять из 3817 сооружений, из которых было построено 3279. Причем на новой границе строились более совершенные укрепления с казематами «Ле Бурже» косоприцельного огня, почти половина из которых должна была стать артиллерийскими. Однако нельзя сказать, что роль укреплений на новой границе получила достойное освещение. У этого были как объективные, так и субъективные причины. С одной стороны, исследованию действий укрепрайонов мешал недостаток сохранившихся советских документов и недоступность для советских исследователей основных документов противника.

С другой стороны, идеологические догмы с трудом совмещали факт быстрого прорыва укреплений с грандиозностью их постройки. К тому же негативный опыт штурма линии Маннергейма привел к некоторой переоценке возможностей укрепленных районов в советской историографии.

ДОТ-полукапонир в районе Старе Брусно Рава-Русского УРа (немецкий снимок). Хорошо видна амбразура пулемета, простреливающего пространство перед основными амбразурами.

Только в конце 1990-х появилось одно из немногих исследований боевых действий в УРах на новой границе — работа А. А. Крупенникова «В первых боях»[34]. Однако в основном Крупенников сосредоточивался на подвигах гарнизонов ДОТов укрепрайонов, а также установлении имен героев. Соответственно, в книге акцентировалось внимание на эпизодах длительной обороны отдельных сооружений. Вопрос об оперативном значении обороны укрепрайонов на новой границе остался вне рамок книги. Кроме того, А. А. Крупенников достаточно ограниченно использовал немецкие документы.

В целом нельзя не отметить, что укрепления на новой границе оказываются недооцененными исследователями. Они стояли на голову выше предыдущего поколения советской фортификации. Если будет позволена такая аналогия, сооружения на новой границе рядом с ДОТами «линии Сталина» были подобны танкам Т-34 и КВ рядом с Т26 и БТ. Сооружения укрепрайонов на новой границе строились по новым типовым проектам, представлявшим собой дальнейшее развитие ДОТов 1938 г. Важным нововведением конструкции капониров и полукапониров стала дополнительная пулеметная точка, простреливавшая пространство перед основными пушечными и пулеметными установками ДОТа. Еще одним нововведением стала усиленная оборона входа в ДОТ пулеметной установкой в выступающем крыле тыльного каземата. Тем самым обеспечивалась дополнительная защита от атаки штурмовой группы на сооружение с тыла.

Еще один снимок ДОТа в районе Старе Брусно, это сооружение носит на себе следы штурма. В центре снимка — амбразура пулемета, стреляющего в тыл и прикрывающего подходы к основным амбразурам полукапонира.

ДОТы на новой границе вооружались установками с шаровой бронировкой амбразуры трех типов:

— артиллерийской установкой с 76,2-мм казематным орудием Л-17;

— орудийно-пулеметными установками ДОТ-4 с 45-мм противотанковым орудием и спаренным с ним 7,62-мм станковым пулеметом ДС-39;

— пулеметными установками НПС-3 с 7,62-мм пулеметом «Максим».

Немецкие офицеры у шаровых орудийных установок Л-17 советского ДОТа. На стенах ДОТа видны следы боя.

Шаровые установки обладали устойчивостью к воздействию огнеметов и давали лучшую защиту от пуль и осколков. Практика позднее это подтвердила. НПС-3 и ДОТ-4 монтировались в ДОТах фронтального огня и полукапонирах. 76,2-мм Л-17 монтировались в артиллерийских полукапонирах (АПК). Для защиты подступов к сооружению с тыла была разработана упрощенная (в сравнении с установками под станковый пулемет) установка ПЗ-39 под 7,62-мм пулемет ДТ. Без преувеличения можно сказать, что ДОТы на новой границе были вершиной развития советской фортификации в предвоенный период. В ходе войны уже ничего подобного не строилось — ввиду недостатка как времени, так и материалов.

Особенностью ДОТов Киевского особого военного округа было их оснащение бронеколпаками, широко использовавшимися во Франции, Финляндии и Германии. Советская школа фортификации бронеколпаки не жаловала. Помощь строителям УРов на новой границе в КОВО пришла с неожиданной стороны: их источником стали польский Сарненский укрепрайон и его склады[35]. Польские наблюдательно-боевые бронеколпаки были двух видов: шестиамбразурные для ручного пулемета и четырехамбразурные для стрельбы из станкового пулемета. В советских УРовских сооружениях они использовались только для наблюдения и стрельбы из ручного пулемета.

К сожалению, история отпустила слишком мало времени для реализации самого масштабного советского фортификационного проекта. Рекогносцировка новых укрепрайонов была произведена еще зимой 1939/40 г. Однако строительные работы начались лишь летом 1940 г. Приказ о начале строительства вышел только 26 июня 1940 г., 17 июля штабы военных округов получили директиву Генерального штаба, в которой были изложены принципы постройки новых укрепрайонов. В итоге до конца строительного сезона в новых укрепрайонах КОВО было построено 371 огневое сооружение[36].

Однако в наихудшем положении находились укрепленные районы на новой границе в Литве. Строительство укреплений на границе по понятным причинам началось в Прибалтике позже других направлений и поэтому находилось к началу войны в зачаточной стадии. По свидетельству помощника начальника отдела инженерных войск Ленфронта майора Захарьина, принимавшего в 1941 г. участие в работах по строительству оборонительного рубежа на госгранице, укрепление границы Литовской ССР с Германией началось фактически лишь с весны 1941 г., до начала 1941 г. успели провести лишь рекогносцировку укрепрайонов.

Надо сказать, что советское военное руководство осознавало запаздывание с началом строительства на появившейся летом 1940 г. новой границе в Прибалтике. В 1941 г. было решено наверстать упущенное. Соответственно, из выделенных на фортификационное строительство 1941 г. 1 млрд 181,4 млн рублей около 50 % предназначалось для ПрибОВО, 25 % — для ЗапОВО и 9 % — для КОВО. Всего на оборонительное строительство в ПрибОВО выделялось 458,9 млн рублей. Протяженность оборонительного рубежа от Балтийского моря до границы с Западным особым военным округом составляла около 350 км. К первой очереди строительства на этом рубеже относилось строительство 160 батальонных районов, в системе которых создавалось до 2000 бетонных долговременных сооружений. По плану строительство 2000 сооружений в ПрибОВО предполагалось завершить осенью 1941 г. с производством монтажных работ зимой 1941/42 г. и полным окончанием работ к весне 1942 г.

Однако развертывание строительства проходило медленно. Вот что вспоминал назначенный в марте 1941 г. начальником инженерных войск округа В. Ф. Зотов:

«Строительной техники было весьма мало. Например, камнедробилок на строительстве имелось всего лишь несколько штук, это в то время, когда в течение двух-трех месяцев необходимо было изготовить до 1,5 млн кубометров щебня. Автотранспортом мы обеспечивались не более чем на 25 % потребности»[37].

Если обратиться к сухим цифрам, то результаты форсированного строительства были следующими. Из 458,9 млн рублей в ПрибОВО было освоено 126,8 млн рублей. Полоса обороны ПрибОВО разделялась на четыре укрепрайона: Тельшайский, Шауляйский, Каунасский и Алитусский. В Тельшайском УРе в стадии строительства находилось 366 долговременных сооружений (ДОС) на фронте 75 км. Успели построить 23 ДОС, но ни одно из них не было готовым к началу войны. В Шауляйском УРе строились 403 ДОС на фронте 90 км, построили 27, боеготовые отсутствовали. Сильнейшим в Прибалтике должен был стать Каунасский УР — 599 ДОС на фронте 90 км. Однако построить успели 31 ДОС, боеготовых среди них не было. Алитусский УР не выбивался из общего ряда: 273 ДОС, построено 20, боеготовых нет.

Таким образом, в отличие от других направлений, ПрибОВО не располагал к началу войны системой долговременной фортификации, которая могла бы сдержать первый натиск сил вторжения и дать опору стрелковым частям армий прикрытия границы. В куда лучшем положении оказались укрепрайоны ЗапОВО и КОВО. Распространенным является мнение, что советские УРы на направлениях главных ударов немцев были наименее боеготовыми. Это не совсем так. Двум танковым группам в Прибалтике действительно преграждали путь только невооруженные коробки. Однако Брестский УР в Белоруссии, стоявший на пути 2-й ТГр, располагал 49 боеготовыми сооружениями. Владимир-Волынский УР на направлении главного удара 1-й ТГр располагал 97 боеготовыми сооружениями, Струмиловский УР — 84. РаваРусский УР с 84 ДОС, строго говоря, тоже преграждал путь вдоль одного из плановых маршрутов наступления 1-й ТГр.

Однако было бы большой ошибкой считать, что в вермахте не имелось средств для борьбы с долговременными сооружениями. Во-первых, немцы располагали тяжелой и сверхтяжелой артиллерией, от чешских 305-мм гаубиц времен Первой мировой войны до новейших немецких образцов, в том числе 600-мм «Карл». Последние опоздали к штурму «линии Мажино», но были готовы для удара по советским ДОТам. По немецкому плану наступления 45-й пд 22 июня 600-мм орудия «Карл» должны были вести огонь не по Брестской крепости, а по свежепостроенным ДОТам БЛУРа рядом с ней[38]. Во-вторых, немецким ноу-хау были штурмовые группы пехоты, способные подбираться к ДОТам с огнеметами и зарядами взрывчатки. Наконец, опыт кампании на Западе показал высокую эффективность в борьбе с долговременной фортификацией… 88-мм зениток. В ходе штурма форта (точнее, «овража», комплекса долговременных сооружений) «Фермон» у Лонгийона 17 июня 1940 г. поддерживавшие 183-ю пд две 88-мм зенитки с дистанции 6 км выпустили 160 снарядов за четыре часа и пробили дыру диаметром около метра в основном артиллерийском сооружении форта[39]. Последние из выпущенных снарядов разрывались уже внутри форта. Исследования французских укреплений уже после падения Франции показали, что бронеколпаки с толщиной брони около 300 мм, теоретически неуязвимые для полевой артиллерии и 88-мм пушек, от массированного обстрела все же раскалывались и разрушались, что в итоге вело к потере боеспособности всего сооружения. Также вермахт располагал отточенными еще в Первой мировой войне тактическими приемами штурмовых действий, облегчавшими захват и уничтожение укреплений.

Как же себя показали укрепрайоны на новой границе в бою? Главным неблагоприятным фактором, влиявшим на эффективность их сопротивления, было упреждение Красной армии, усугублявшееся внезапностью нападения. В итоге большинство укрепрайонов вели бой в отсутствие полноценного полевого заполнения. Это существенно облегчало задачу немецких штурмовых групп.

Однако прежде всего необходимо отметить отрицательный эффект незавершенного строительства в Прибалтике. В ЖБД 8-й армии этот момент описан достаточно откровенно: «Деморализующее влияние на части, особенно на участке 125-й сд, оказали строительные батальоны, не имевшие никакого вооружения и в полном беспорядке бежавшие в тыл»[40]. Эта картина с незначительными вариациями наблюдалась во всей полосе Прибалтийского особого военного округа. Безоружные строительные части забивали дороги, мешали организации обороны и противодействию отрядам националистов.

Вместе с тем даже недостроенные сооружения оказывали определенное воздействие на немецкое наступление. 109-й полк 12-й танковой дивизии 22 июня 1941 г. штурмовал «два еще не полностью готовых ДОТа, из которых северный упорно оборонялся». Скорее всего, обороняли его строители в лице советского 148-го саперного батальона. В ЖБД 3-й ТГр по итогам 22 июня отмечалась «упорная оборона отдельных бетонных ДОТов»[41].

Естественно, куда более серьезное сопротивление оказали укрепрайоны, располагавшие боеготовыми сооружениями. Командир 28-й пехотной дивизии VIII корпуса в донесении о боях в районе Сопоцкина писал: «На участке укреплений от Сопоцкино и севернее… речь идет прежде всего о противнике, который твердо решил держаться любой ценой и выполнил это. Наступление по действующим в настоящее время основным принципам не давало здесь успеха… Только с помощью мощных подрывных средств можно было уничтожить один ДОТ за другим… Для захвата многочисленных сооружений средств дивизии было недостаточно». Советская тактика обороны в отчете описывалась следующим образом: «Гарнизоны укрывались при атаке в нижние этажи. Там их невозможно было захватить… Как только штурмовые группы откатывались, противник снова оживал и занимал амбразуры, насколько они были еще невредимы». Сопротивление отдельных ДОТов здесь продолжалось несколько дней, когда линия фронта далеко откатилась от границы.

Брошенная 122-мм пушка А-19. ДОТы должны были прикрываться артиллерией, но хаос начала войны этому помешал.

Наступавшая справа от VIII корпуса соседнего XX корпуса 256-я дивизия также столкнулась с упорно обороняемыми ДОТами Гродненского УРа. В журнале боевых действий дивизии отмечалось: «В полосе 476-го пп, который наступает справа от 481-го пп через Красне и Липск, также дела сначала идут хорошо, однако в районе Красне полк оказывается втянут в серьезные бои за ДОТы, а в районе Липска сталкивается с мощным сопротивлением врага»[42]. Пока одни батальоны ввязывались в бои за ДОТы, другие успешно преодолевали укрепления, и в результате соединение в целом успешно продвигалось вперед.

Хотя по плану Брестский УР не должен был быть самым сильным, фактически в июне 1941 г. он был лидером по числу построенных сооружений. Однако не все построенные ДОТы были обсыпаны и замаскированы. Отсутствие земляной обсыпки не только не маскировало бетонные коробки, но и не закрывало трубы подходивших к ним кабелей. Впоследствии трубы коммуникаций стали «ахиллесовой пятой» многих ДОТов, позволявшей немцам подрывать их или вводить внутрь сооружений огнеметы.

По этому ДОТу в районе Сокаля вели интенсивный огонь, целясь в амбразуру. Скорее всего, ДОТ обстреливался из противотанковых пушек.

Наиболее серьезное сопротивление было оказано немецким войскам гарнизонами укрепленных районов на Украине. Хронологически первым из них в бой вступил Струмиловский УР. По существу, для немцев УР стал сюрпризом. С возвышенностей на западном берегу Буга он не просматривался — как сооружения участков обороны, так и противотанковый ров находились на обратных скатах высот 233 и 237 к востоку от Сокаля. Воздушная разведка не давала полной информации о расположении ДОТов и секторах их обстрела.

Исхлестанные выстрелами 88-мм зенитки стены артиллерийского полукапонира под Сокалем. В нижней части снимка видны остатки деревянной опалубки, но установленные орудия не оставляют сомнений в боеспособности ДОТа.

В отчете штурмовавшего укрепрайон саперного батальона сказано: «Благодаря расположению укреплений, которое неожиданно оказалось исключительно искусным, существовала возможность эффективной взаимной огневой поддержки ДОТов, что могло существенно затруднить атаку. Обстрел ДОТа и амбразур штурмовыми орудиями оказался практически неэффективным из-за хорошего качества бетона и низкого расположения амбразур с мощными сферическими масками»[43]. Типичное описание атаки выглядело так: «Несмотря на орудийный обстрел, нескольким солдатам с огнеметами и взрывчаткой удалось подобраться к амбразуре. Однако из-за высокого качества русских материалов взрывы оказались безрезультатными». Действия гарнизонов сооружений также получили высокую оценку со стороны противника: «Русские солдаты оказали выдающееся сопротивление, сдаваясь только в том случае, если были ранены, и сражаясь до последней возможности».

ДОТ Владимир-Волынского УРа, несущий на себе следы штурма.

Снимок полукапонира ВВУРа со стороны атакующих, это сооружение встретило войну в обсыпке, хорошо виден бронеколпак.

Советский полукапонир в районе Янова. Сооружение упрощенного типа, без огневой точки для простреливания пространства в тыл перед амбразурами.

Однако самым неприятным сюрпризом для ГА «Юг» стала упорная оборона опорных пунктов Владимир-Волынского УРа. Несмотря на выраженные в словах известной песни пропагандистские заявления: «Чужой земли, мы не хотим ни пяди, но и своей клочка не отдадим», строительство укреплений здесь велось с учетом военной целесообразности. В связи с этим начертание переднего края участков обороны Владимир-Волынского УРа не повторяло линию границы, проходившей по Бугу. Выступ границы в сторону Генерал-губернаторства (оккупированной Германией Польши), образованный изгибом русла реки Буг в районе Лудина, не оборудовался для длительной обороны. Позиции опорных пунктов «Янов» и «Поромов» укрепрайона находились в основании выступа.

Успешно форсировавшая Буг 44-я пехотная дивизия, углубившись на советскую территорию, столкнулась с узлом обороны «Янов» Владимир-Волынского УРа. Произошло это около 8.00 утра берлинского времени. В середине дня 22 июня в ЖБД 1-й танковой группы появляется запись: «44-я пд 111АК ведет бои за ДОТы западнее Янова». К вечеру обстановка кардинально не изменилась, ЖБД 1-й танковой группы фиксирует, что «44-я пд все еще ведет бои за ДОТы по обе стороны Янова».

Узел обороны «Янов» Владимир-Волынского УРа к началу войны находился в достаточно высокой степени готовности. Большая часть сооружений была достроена, имелись артиллерийские полукапониры с 45-мм установками ДОТ-4 и 76-мм пушками Л17[44]. Они оказали противнику серьезное сопротивление. Бои 44-й пехотной дивизии с советскими ДОТами характеризовались вечером 22 июня в ЖБД ГА «Юг» как «локальные неудачи». Потребовался последовательный штурм укреплений у Янова. Современные исследования показывают, что ДОТы яновского узла обороны несут на себе следы боев, «обрушены междуэтажные перекрытия»[45]. Исследователи также отмечают, что «следы массированного обстрела из орудий имеют многие сооружения этого [„Янова“. — А. И.] ОП»[46] и «в некоторых остальных сооружениях также видны очевидные следы подрывов, произведенных штурмовыми группами»[47]. Также сооружения несут на себе следы поражения снарядами 88-мм пушек. То есть для штурма Владимир-Волынского укрепрайона использовались те же принципы, что и для штурма линии Мажино в 1940 г. Собственно, 22 июня решительного результата достичь не удалось. Как отмечалось в ЖБД немецкой 6-й армии, «23. 15 — Разговор с начальником штаба ШАК, выясняется, что 44-я пд в конце дня сражалась неуспешно. […] 298-й пд серьезно мешает борьба с ДОТами, которые оживают в ее тылу»[48].

В приложении к ЖБД 6-й армии в описании опыта борьбы с советскими укреплениями указывалось: «ДОТы, уже считавшиеся уничтоженными, спустя некоторое время внезапно оживали в нашем тылу. Причина — в их трехэтажной конструкции. Не зная о ней, наши войска считали после захвата верхнего этажа, что уничтожили ДОТ. В действительности гарнизоны своевременно отступали в нижние этажи и там ожидали ухода атакующих. Люк, ведущий к нижним этажам, не обнаруживался, засыпанный мусором»[49]. Три этажа — это все же преувеличение, но два этажа были типичными для ДОТов на новой границе постройки 1940–1941 гг.

88-мм зенитка на позиции с не полностью отделенным колесным ходом. Орудия этого типа широко использовались в вермахте как для стрельбы по самолетам, так и по ДОТам и танкам.

ДОТ ВВУРа сразу после штурма.

Немецкие солдаты, залегшие перед ДОТом под Крыстынополем.

Так или иначе, но именно упорное сопротивление советских войск под Владимиром-Волынским привело к первой смене первоначального немецкого плана наступления. Под давлением командующего 6-й армией Вальтера Рейхенау были перераспределены силы между корпусами 1-й танковой группы, причем сделано это было, невзирая на трудности перегруппировки, поперек колонн тылов наступающих на восток дивизий.

ДОТ Рава-Русского УРа с вырванным взрывом бронеколпаком.

В полосе наступления немецкой 262-й пд узел обороны Рава-Русского УРа перехватывал участок открытой местности между шоссе на Раву-Русскую и лесисто-болотистым районом к западу от него. Немцы сначала были остановлены, а затем и отброшены контрударом 41-й сд генерала Микушева. У соседней 24-й пехотной дивизии того же IV армейского корпуса дела шли даже хуже, она залегла перед Любычей-Крулевской — и ей не удается овладеть укрепленными высотами у Дэбы. Именно здесь располагался ДОТ «Комсомолец», обычно упоминаемый в контексте данных событий и даже ставший легендой Рава-Русского укрепрайона. Бои под Равой-Русской продолжались несколько дней. Немецким планам ввести в бой по шоссе на Раву-Русскую танковый корпус уже в первыйвторой день войны не суждено было сбыться.

Наступление правого соседа 24-й пд, 295-й пд, было поддержано новейшими 600-мм мортирами «Карл». Дивизии была передана 1 батарея 833-го тяжелого артиллерийского дивизиона в составе двух орудий «Один» и «Тор» с боекомплектом 60 снарядов для уничтожения ДОТов в районе Великий Дзял (высота 290 на проселочной дороге из Верхраты к границе). Однако 22 июня успеха достигнуто еще не было, 295-я пд начала штурм опорного пункта Рава-Русского УРа, но еще не завершила его. 23 июня 295-я пд доносила, что Великий Дзял взят 517-м полком. В тот же день IV корпус сообщил, что «Карлы» больше не нужны и ввиду технических проблем вышли из строя. По опыту стрельбы по Брестской крепости можно предположить, что в стволах «чудо-орудий» застряли снаряды. Подробности действий «Карлов» под Равой-Русской неизвестны, но на фотоснимках из Рава-Русского УРа есть ДОТы с весьма серьезными повреждениями. Это могут быть взрывы как больших зарядов взрывчатки, так и 600-мм снарядов.

Против советских ДОТов действовало несколько факторов. Во-первых, очень многое зависело от расстояния от позиций УРов до границы. Если поднятые по тревоге гарнизоны успевали занять сооружения — они давали бой. Оказавшиеся ближе к границе могли быть захваченными без боя. Во-вторых, «ахиллесовой пятой» ДОТов стали перископы наблюдения. Их головные части подрывались штурмовыми группами, внутрь ДОТов заливалось горючее или спускались заряды взрывчатки. Также отсутствие обсыпки незаконченных сооружений позволяло немцам использовать огнеметы через трубы телефонных вводов в ДОТ. Наконец, гарнизоны УРов чаще всего сражались в одиночестве, без полевого заполнения, что упрощало задачу штурмовых групп и обходных маневров немецкой пехоты.

В целом следует признать, что потенциал укреплений на новой границе не был полностью использован. Однако они оказали ощутимое воздействие на продвижение противника и нанесли ему первые серьезные потери.

«…и танки наши быстры!»

Часто говорят, что война есть продолжение политики. Но в немалой степени война — продолжение экономики. Возможности стран вести войну в индустриальный период определялись доступом к сырью, наличием технологий и вообще физических возможностей производить вооружение и технику. Любые ресурсы так или иначе ограничены, и руководству страны и военно-промышленного комплекса приходится маневрировать сырьем, станками и рабочей силой. Правильные и, наоборот, неправильные решения здесь имеют далекоидущие последствия. Именно они — вместе с решениями военачальников на поле битвы — определяют результаты военных кампаний.

Еще до войны в СССР обозначились узкие места в производстве вооружений. Общеизвестный факт: нехватка алюминия вынуждала сделать ставку на широкое использование древесины для постройки самолетов разных типов. С началом войны и потерей мощностей по производству алюминия эта проблема лишь обострилась. Была ли оправдана ставка на дерево как конструкционный материал еще до войны? Безусловно.

Однако этот общеизвестный пример — лишь вершина айсберга. Существовала отрасль военного производства, поглощавшая ресурсы государства с большим отрывом от всех остальных. Это производство боеприпасов. Из 60 млрд рублей заказа Красной армии на вооружение в 1941 г. на боеприпасы выделялся 21 млрд рублей (35,4 %). Артиллерийские системы заказывались на сумму намного меньшую — 3 млрд рублей. Перевооружение на новые танки КВ и Т-34 должно было обойтись в 7,9 млрд рублей, перевооружение ВВС — в 11 млрд рублей.

С чем это связано? Откуда такие крупные суммы? Это связано с принципами использования артиллерии, стреляющей с закрытых позиций. Так, разрушение блиндажа или укрепленного наблюдательного пункта требовало одного часа времени с расходом 100–120 снарядов калибром 122 мм или 60–80 снарядов калибром 152 мм с учетом естественного разброса. Такой расход на одну цель давал значительный суммарный настрел орудий за месяцы и годы боевых действий.

В апреле 1941 г. были введены нормативы годового расхода снарядов на дивизионные орудия — 6000 штук на одну 76,2-мм дивизионную пушку, 4860–5280 на 122-мм гаубицу и 4320 на 152-мм гаубицу[50]. Орудия эти в довоенных ценах стоили 80–100 тыс. рублей, а одна годовая норма 76,2-мм выстрелов обходилась бы в 418 тыс. рублей, 122-мм гаубичных выстрелов — около миллиона, 152-мм гаубичных — уже 1,3 млн рублей (речь идет именно о выстрелах, т. е. о снарядах и зарядах для гаубиц с их раздельным заряжанием и об унитарных патронах для 76-мм пушек. Для расчетов использовались стоимостные показатели выстрелов из так называемого «Ценника ГАУ» (Главного артиллерийского управления Красной армии июля 1941 г.). Как видим, за свою фронтовую жизнь артсистема расстреливала боеприпасов по стоимости в разы, а реально — на порядок больше цены самого орудия.

Более серьезные и дальнобойные орудия были дороже. 152-мм гаубица-пушка МЛ20 образца 1937 г. стоила в 1939 г. уже около 200 тыс. рублей, а годовая норма выстрелов для нее (4800 штук) в ценах лета 1941 г. — почти 1,7 млн рублей. Таких орудий в Красной армии к началу войны имелось 3123 штуки.

Зависимость цены годовой нормы выстрелов от калибра, кстати, была нелинейной. 1920 снарядов для одной 203-мм гаубицы Б-4 образца 1931 г. стоили примерно те же 1,7 млн рублей. А вот у калибров особой мощности следовал резкий скачок вверх.

Даже локальный по своим масштабам конфликт на реке Халхин-Гол в 1939 г. наглядно иллюстрирует масштабы расходов на боеприпасы. Победа на Халхин-Голе была обеспечена в немалой степени артиллерией, выигравшей дуэль у японцев. И только в ходе советского наступления с 20 по 30 августа 1939 г. было расстреляно боеприпасов на сумму свыше 32 млн рублей[51]. При этом безвозвратные потери достаточно дорогих (112 тыс. рублей) танков БТ-7 за этот же период (44 единицы[52]) обошлись в денежном исчислении в сумму около 5 млн рублей. В Советско-финляндскую войну 1939–1940 гг. прорыв «линии Маннергейма» на Карельском перешейке обошелся в сумму свыше 500 млн рублей на боеприпасы калибром от 107 мм до 280 мм[53]. Потеря на Карельском перешейке безвозвратно 368 танков[54] обошлась СССР на порядок дешевле.

В какой степени СССР был готов к столь значительным расходам и к производству колоссальных объемов боеприпасов? Эта отрасль была проблемной еще со времен Российской империи. Узким местом был порох. Индустриализация и модернизация 1930-х гг. в СССР снизила остроту проблемы, но не устранила ее полностью. Так, начатые строительством на рубеже 1920–1930-х гг. пороховые комбинаты были завершены только к 1941 г. Поэтому мобилизационный план от 5 июля 1938 г. (предусматривавший годовую потребность в порохах в 167 975 тонн) расчетную мощность пороховой промышленности СССР обеспечивал только на 28 %; в 1940 г. эта цифра увеличилась только до 43 %[55], а к 1941 г. — благодаря вводу новых мощностей — до 75 % (118 200 тонн при плане 156 600 тонн)[56]. Тем не менее до 100 % было еще далеко.

Отдельно следует сказать о качестве продукции пороховых заводов. 93 % ее составляли пироксилиновые пороха, и была недооценка более перспективных нитроглицериновых порохов[57]. Опыт мобилизации промышленности в Советско-финляндскую войну только подтвердил грядущие сложности. В январе 1941 г. заместитель начальника Управления вооружения наземной артиллерии ГАУ Красной армии М. В. Бушмелев писал наркому государственного контроля Л. З. Мехлису: «Достаточно элементарного анализа итогов работы промышленности по мобилизационному плану в конце 1939 г., чтобы установить, что реальной подготовки промышленности к войне не проводилось и программы развертывания промышленности (т. е. мобилизационного плана) не было»[58]. Даже ограниченная война с Финляндией велась преимущественно на старых запасах.

Неудивительно, что обеспеченность артиллерии Красной армии боеприпасами еще и на 1 июня 1941 г. оставляла желать лучшего. Так, 152-мм гаубицы-пушки снабжались на 66 %, а артиллерия среднего калибра в целом — на 73 %[59]. Перед войной Красная армия получила отличные 37-мм автоматические зенитные пушки и 120-мм полковые минометы, но обеспеченность их боеприпасами составляла лишь 17 и 14 % соответственно.

В таком изначально неблагополучном состоянии Красная армия оказалась втянута в большую войну. К слову, одной из причин спорных политических решений, таких как пакт Молотова — Риббентропа в 1939 г. и «не поддаваться на провокации» в 1941 г., несомненно, являлось состояние военного производства. Предпринимались титанические усилия для его наращивания, однако приемлемый — именно приемлемый, а не избыточный — уровень ожидался лишь в 1942 г.

Большим достижением советской промышленности перед войной стало налаживание производства тяжелых и средних танков с противоснарядным бронированием и 76,2-мм пушками. Одной из предпосылок вооружения танков такими пушками в СССР стало наличие орудий с аналогичной баллистикой в дивизионной артиллерии. Советские стрелковые дивизии и до войны, и в 1941–1945 гг. вооружались 76,2-мм дивизионными пушками — и оставшимися от старой армии, и доработанными в соответствии с требованиями времени.

Катастрофическое развитие событий на фронтах в начале войны усугубило и без того неблагополучную обстановку. Были потеряны заводы, вовлеченные в цикл производства боеприпасов, особенно чувствительной была потеря мощностей по производству пороха. За 1942 г. порохов всех типов в СССР произвели 67 698 тонн[60], а в Германии более чем в два раза больше — 146 563 тонны[61]. Это было серьезное отставание, приводившее на фронте к проигрышу артиллерийской дуэли немцам, особенно в позиционных сражениях.

Все это в сумме заставляло советское руководство делать ставку на бронетехнику. Помимо перепрофилирования судостроительных мощностей к производству танков привлекались автомобильные заводы. Уже постановлением ГКО № 899сс от 14 ноября 1941 г. ставилась задача довести выпуск танков до 140 штук в сутки[62]. Это означало производство 50 тыс. танков в год, что было утопией. Тем не менее танкопром стал выпускать десятки тысяч танков и САУ.

Качественный скачок в танковом производстве дало внедрение в 1941 г. автоматической сварки, разработанной академиком Е. О. Патоном. Эвакуированный в Нижний Тагил институт электросварки был привлечен к работе над оптимизацией производства танков. К концу 1941 г. на заводе № 183 в Нижнем Тагиле действовало три сварочных автомата, к концу 1942 г. на танковых заводах работали уже 40 автоматов[63]. Это обеспечивало приемлемый уровень качества сварки даже при неопытных рабочих.

Кроме того, танки в СССР находились в более выгодном положении с точки зрения обеспечения их боеприпасами. Во-первых, норматив расхода на танковую пушку был в два с лишним раза ниже, чем на дивизионное орудие, — 2400 выстрелов в год. Во-вторых, 76,2-мм выстрелы дивизионных пушек — наиболее ходовые на протяжении большей части войны танковые боеприпасы — были проще в производстве. Пироксилиновый порох для их зарядов требовал меньшего времени сушки.

Для советской экономики 1942 г. танк являлся продукцией, которая была ей по силам по всем показателям. Решить проблемы танкового производства оказалось проще, чем ликвидировать последствия потери пороховых заводов в 1941 г.

Результат не заставил себя ждать. Танков и САУ в СССР в 1942 г. произвели 24 504 штуки, а в Германии — 5496. И это при том, что в августе 1942 г. СССР лишился одного из главных изготовителей Т-34 — Сталинградского тракторного завода. Правда, его потеря была в некоторой степени компенсирована расширением производства Т-34 на Кировском заводе в Челябинске (ранее выпускавшем тяжелые танки КВ).

Свои возможности советские танки (а точнее, танковые войска) показали уже в конце 1942 г. в наступательных операциях «Уран» и «Малый Сатурн». Вопреки распространенному заблуждению, маневренные операции на танкодоступной местности Красной армии удавались гораздо лучше, чем позиционные баталии. Причиной тому стало нахождение оптимальной организации самостоятельного танкового соединения. В СССР таковыми стали танковые корпуса, а с осени 1942 г. еще и механизированные корпуса — с большей долей мотопехоты. Кроме того, имелись танковые бригады и полки непосредственной поддержки пехоты.

Проблемы с производством пороха в СССР сохранялись. На 1 января 1944 г. теоретическая мощность советских пороховых заводов составляла 179 040 тонн. Видный исследователь промышленности боеприпасов И. И. Вернидуб отмечал, что «ни один из пороховых заводов в годы войны не смог использовать свои производственные мощности на 100 %»[64]. Связано это было с нестабильными поставками сырья и простоями из-за отсутствия топлива и электроэнергии. В этих условиях ставка на танковые войска сохранялась во второй половине войны.

Ориентация советской стратегии на танковые войска не означала отказа от артиллерийской мощи. В ходе войны заложенная в довоенных планах высокая стоимость используемых боеприпасов подтвердилась. Так, по данным, представленным генерал-полковником А. П. Покровским, освобождение Польши в период с июля 1944 по март 1945 г. обошлось Красной армии в 69 161 вагон боеприпасов общей стоимостью 10 млрд 319 млн рублей. Потеря в ходе освобождения Польши 2966 единиц танков и САУ обошлась Советскому Союзу в куда более скромную сумму — 688 млн 557 тыс. рублей.

Какие же выводы можно сделать? С нападением Германии СССР был втянут в войну в крайне невыгодный для него момент. Начиная с упреждения Красной армии противником в мобилизации и развертывании и кончая состоянием военной промышленности. Системные проблемы советского военно-промышленного комплекса были усугублены поражениями лета 1941 г. Однако была сделана правильная ставка на развертывание массового производства танков. Они были оптимальной продукцией для пережившей потерю значительных мощностей советской промышленности. Решение организационных проблем сделало их наиболее эффективным средством борьбы для Красной армии. Можно даже сказать, что танки в Великую Отечественную войну стали национальным оружием нашей страны.

Личность Д. Г. Павлова: реальные и мнимые ошибки и вина за неудачу

В русской истории не так много военачальников со столь негативной репутацией, как у генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова, командующего Западным фронтом в июне 1941 г. Выдвиженец, сделавший быструю карьеру в предвоенные годы, не сумел воспользоваться даже советами Г. К. Жукова, показавшего ему заранее в игре на картах, как надо отражать удары противника в Белоруссии в первые дни войны. Примыкает к этой версии тезис «органы не ошибаются», постулирующий истинность выдвинутых против командования Западного фронта в июле 1941 г. обвинений: трусость, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику[65]. Последнее время идут даже дальше и обвиняют Д. Г. Павлова и других генералов в заговоре. Якобы ими была проигнорирована ключевая директива из Москвы.

Во-первых, никакой радикально меняющей подготовку войск к войне директивы от 18 июня 1941 г. в архивах не обнаружено. Дополнительные указания получали войска Прибалтийского особого военного округа, но связано это было с их расположением в недружественной обстановке в Прибалтике. Во-вторых, для принятия радикальных мер 18 июня 1941 г. было уже поздновато. Вопреки распространенному заблуждению, численность войск особых округов даже в случае приведения их в боевую готовность с занятием обороны на границе не обеспечивала устойчивой ее обороны. Средняя плотность построения армий прикрытия составляла около 30 км на стрелковую дивизию вместо 8–12 км по уставным нормам. Такая разреженная оборона легко проламывалась немецкими соединениями, обладавшими нужным численным превосходством.

Генерал армии Д. Г. Павлов, командующий Западным особым военным округом.

Для построения войск с уставной плотностью требовалась переброска дивизий из глубины, которая к утру 22 июня 1941 г. еще далеко не была завершена. Даже с учетом построенных укрепрайонов ожидать от армий особых округов удержания границы не приходилось. Почему возникла такая ситуация? Это было прямое следствие запаздывания запуска процесса развертывания войск Красной армии. Оно началось только после 10 июня 1941 г. с принятием соответствующих, в том числе политических, решений. Командующие и войска особых округов стали заложниками этого запаздывания.

Здесь самое время вспомнить о советах Д. Г. Павлову в играх на картах. Вводные к играм предполагали обстановку после завершения развертывания войск сторон. В игре на картах 6–8 января 1941 г. против 51 стрелковой дивизии «Северо-Западного фронта» «восточных» действовала 41 дивизия «западных»[66]. В реальной обстановке июня 1941 г. 19 стрелковым дивизиям Западного особого военного округа (ставшего Западным фронтом) противостояли 40 пехотных дивизий группы армий «Центр». При такой разнице в соотношении сил любые советы в игре были малоприменимы на практике в июне 1941 г. Кроме того, события игры разворачивались западнее, большей частью на территории оккупированной немцами Польши. Контрудар, позволивший ему выйти победителем, Г. К. Жуков наносил на небольшую глубину, совсем на других направлениях. Танковые группы, являвшиеся в первые дни войны главной ударной силой ГА «Центр», в игре отсутствовали вовсе. Одним словом, тот опыт никак не мог подсказать Д. Г. Павлову верное решение.

Представлять предосудительным пребывание командующего округом Д. Г. Павлова вечером 21 июня 1941 г. в театре также можно было в отсутствие документов и не зная хронологии событий. Серьезную задержку в приведении войск в боевую готовность в последние часы перед войной дал не вызов Павлова из театра в штаб, но необходимость расшифровки поступившей из Москвы Директивы № 1 (правильнее ее называть «директива без номера»). Получена она была только около часа ночи 22 июня 1941 г.[67], много позже прибытия Д. Г. Павлова из театра. Сам запуск процессов шифровки и дешифровки текста директивы в округах вместо условного приказа о вводе в действие плана прикрытия был сомнительным решением Москвы, повлиявшим не только на Западный округ, но и на Киевский. Дешифровки требовали дополнительные указания «не поддаваться на провокации».

Чего никто не мог предполагать и предусмотреть, так это скачкообразно катастрофического развития обстановки в воздухе. ВВС Западного особого округа насчитывали 1789 самолетов. Противостоявшую Д. Г. Павлову ГА «Центр» поддерживали 1628 машин 2-го воздушного флота[68]. Казалось бы, у советских ВВС есть небольшое, но преимущество. Но это иллюзия: отмобилизованные люфтваффе располагали в июне 1941 г. более многочисленным наземным персоналом, что позволяло выполнять наличным числом самолетов больше боевых вылетов в сутки. «Мессершмитты» и «Юнкерсы» могли подниматься в воздух по 5–6 раз. Это нивелировало формальное небольшое численное превосходство ВВС ЗапОВО даже с учетом действий части сил 2-го ВФ в Прибалтике.

Однако это было только одним аспектом проблем. Весной 1941 г. в СССР был запущен масштабный проект строительства бетонных взлетных полос на части авиабаз. Идея изначально была разумная: ликвидировать пропуски в учебе пилотов весной и осенью в период распутицы, когда аэродромы раскисали. Хуже было с практической реализацией этой идеи, порученной НКВД. В отчете о деятельности ВВС Западного фронта за 1941 г. есть такие слова: «Несмотря на предупреждения о том, чтобы ВВП строить не сразу на всех аэродромах, все же 60 ВПП начали строиться сразу»[69]. В их числе оказались 16 основных аэродромов, на которых были сосредоточены запасы частей округа[70]. В итоге сильные авиабазы округа оказываются за несколько недель до войны выведены из строя, а самолеты теснились на оставшихся, не перекопанных и не перегороженных строительной техникой.

Результат массированных атак люфтваффе на забитые самолетами авиабазы был немного предсказуем. Маневр советских ВВС (и не только в Белоруссии) был ограничен лишь авиабазами, счастливо избежавшими перекапывания взлетных полос. Полевые площадки без запасов горючего, боеприпасов и воздуха высокого давления проблему рассредоточения не решали. Соотношение же сил в воздухе именно в Белоруссии позволяло немецким ВВС методично выбивать авиасоединения Западного фронта за счет большего числа выполняемых вылетов. Рано или поздно немецким летчикам удавалось застать советские самолеты на земле в процессе заправки горючим или перезаряжания вооружения. Так, например, в ночь с 22 на 23 июня 127-й истребительный полк перебазировался на аэродром Лида и попал под удар. В документах полка об этом сказано: «В связи с тем, что не была обеспечена заправка ГСМ наших самолетов, они не могли подняться в воздух и при штурмовке были выведены из строя»[71]. Первый день войны стоил Западному фронту 738 самолетов, из них 528 самолетов было потеряно на земле и 210 в воздухе (в том числе 133 стали жертвами истребителей противника, 18 сбиты зенитками, а 53 не вернулись с боевого задания)[72]. Эти цифры вполне стыкуются с данными противника, люфтваффе заявили за 22 июня в Белоруссии, 180 сбитых советских самолетах.

Разгром страшный, и совершенно не удивляет самоубийство командующего ВВС Западного фронта И. И. Копца в конце дня 22 июня 1941 г. Однако причины его лежат не в плоскости решений Д. Г. Павлова и даже И. И. Копца. Точно такие же перекопанные взлетно-посадочные полосы были в зоне соседнего Юго-Западного фронта. Лишь ввиду лучшего соотношения сил ВВС ЮЗФ обошлись меньшими по абсолютным величинам потерями. Д. Б. Хазанов дает величину в 277 потерянных в первый день войны на земле самолетов[73] — «по неполным данным». В «Справке о потерях материальной части ВВС ЮЗФ с 22 по 30.6.1941 г.» указывается, что 22 июня на земле было безвозвратно потеряно (т. е. уничтожено противником) 135 самолетов и повреждено еще 102 машины[74]. Картина разгрома была схожей, и ее масштаб зависел от силы удара противника. Немцы выставили против 2003 самолетов Киевского особого округа немногим больше 600 своих самолетов.

Вместе с тем ошибочные решения в штабе Западного фронта тоже имели место. Роковую ошибку штаб Д. Г. Павлова в итоге допускает уже в первый день войны. Это переоценка группировки противника под Гродно. В вечерней (20.00) разведсводке Западного фронта от 22 июня 1941 г. утверждалось, что на гродненском направлении действуют две танковые и две моторизованные дивизии. Это утверждение не соответствовало действительности. Под Гродно находились только пехотные соединения вермахта, пусть и усиленные мощной артиллерийской группировкой, включавшей 14 дивизионов тяжелой и сверхтяжелой артиллерии, а также полк реактивных минометов. Именно рев тягачей тяжелых орудий был принят за звук танковых двигателей. Полугусеничные тягачи же, вероятно, были неверно опознаны советскими летчиками как бронетехника противника. В отчетных документах уверенно утверждалось: «Воздушная разведка в первые же дни войны своевременно вскрыла Сувалкскую группировку мотомехвойск противника»[75].

Это ошибка имела далекоидущие последствия. В реалиях Второй мировой войны ключевую роль играли подвижные соединения, способные передвигаться с темпом до 100 км в сутки. Таковые составляли около 10 % от числа соединений сухопутных войск, но именно они решали глубокими ударами исход сражений. Обороняющемуся, как в случае с Западным фронтом в июне 1941 г., нужно было максимально точно знать, где находятся танковые и моторизованные дивизии врага. Требовалось противодействовать им в первую очередь — и противодействовать в том числе своими подвижными соединениями.

Д. Г. Павлов принимает кажущееся вполне логичным решение и направляет свой единственный боеспособный механизированный корпус именно на Гродно. Почему же он оказался таким? 6-й механизированный корпус М. Г. Хацкилевича был единственным в округе формирования еще 1940 г., укомплектованный автотранспортом и значительным числом новых танков (114 КВ и 238 Т-34[76]). Ценность остальных мехкорпусов именно как механизированных соединений для маневренного сражения была сомнительной. Избиение немцами 30-й танковой дивизии на Т-26 под Пружанами в первый день войны лишний раз это показало.

Причем первоначально 6-й мехкорпус был направлен на левый фланг, Д. Г. Павлов интуитивно направил его в полосу наступления 2-й танковой группы. Однако разведка действий танков под Брестом не вскрыла, и ценный резерв выдвигается под Гродно. Причем изначально положение корпуса М. Г. Хацкилевича было практически идеальным для контрудара в любом направлении: он дислоцировался до войны в районе Белостока, в центре Белостокского выступа. Под Гродно корпус встречает плотные массы наступающей немецкой пехоты, огонь зениток на прямой наводке. Тем временем танковые соединения Гудериана двигаются к Барановичам и далее на Минск, оставаясь незамеченными разведкой.

Являлась ли такая ошибка непростительной для командующего фронтом? Объективно она была типичной. Командование соседнего Юго-Западного фронта также неверно оценивало направление ударов противника. На Северо-Западном фронте катастрофические последствия имел прорыв LVI моторизованного корпуса Э. фон Манштейна незамеченным к Двинску (Даугавпилсу). Позднее, под Ленинградом, длительное время двигался незамеченным и замкнул блокаду города XXXIX моторизованный корпус.

Сведения о грозящей войскам катастрофе попали к командованию Западного фронта лишь волею случая. Командир 155-й стрелковой дивизии генерал-майор П. А. Александров в 8.30 24 июня 1941 г. докладывает: «Подобрано в машине две польских карты. Одна из них с нанесенной обстановкой…» Здесь под словом «польских» имеется в виду происхождение самой карты, на которую наносилась обстановка. Немцы пользовались армейскими польскими картами Белоруссии и Украины, захваченными ими как трофеи в 1939 г. Захват карты, на которой были обозначены три моторизованных корпуса танковой группы Г. Гудериана, резко менял оценку оперативной обстановки. Ранее на брестском направлении советской разведкой отмечалась всего одна танковая дивизия. Теперь выяснилось, что их в шесть раз больше.

Что стал бы делать в такой ситуации любой другой командующий? Ответ однозначный: запрашивать Москву. Именно так поступал И. С. Конев под Вязьмой в октябре 1941 г. Командующий войсками Юго-Западного фронта М. П. Кирпонос даже усомнился в приказе отходить, не оформленном письменно. Это только усугубило и без того катастрофическую обстановку под Киевом в сентябре 1941 г.

Не вполне понятна из сохранившихся документов хронология прохождения информации и принятия решения.

Скорее всего, данные перепроверялись воздушной разведкой. Тем не менее на обращение в Москву командующий время тратить уже не стал. В 15.40 25 июня 1941 г. Д. Г. Павлов отдает распоряжение напрямую командиру 6-го мехкорпуса: «Немедленно прервите бой и форсированным маршем, следуя днем и ночью, сосредоточьтесь Слоним. Начало движения, утром 26 и об окончании марша донесите»[77]. Вскоре следует общий приказ на отход всем оказавшимся под угрозой окружения войскам Западного фронта. Д. Г. Павлов не стал перекладывать ответственность и делить ее с Москвой. Обстановка и так ухудшалась с каждым часом. При этом верховное командование он о принятом решении, разумеется, информировал.

Сейчас, в ретроспективе, можно констатировать, что решение на отход и прорыв было обоснованным. Резервов для предотвращения замыкания намечающегося «котла» под Минском у командования Западного фронта не было. Резервы Ставки сосредоточивались далеко позади, на рубеже Днепра и под Витебском. Отход был единственным осмысленным вариантом действий, дающим надежду на спасение. Столь же разумным было использование 6-го мехкорпуса в качестве тарана прорыва из окружения. Здесь танкист Павлов понимал, что делает.

При этом Дмитрий Григорьевич по-прежнему располагал всего одним адекватным поставленным задачам соединением — 6-м механизированным корпусом. К тому моменту уже понесшим потери под Гродно и частично будучи раздерганным по частям для обороны на рубеже реки Нарев (это следует из данных немецкой разведки и допроса командира 4-й танковой дивизии генерал-майора А. Г. Потатурчева[78]). Возможности снабжения 6-го мехкорпуса также неуклонно таяли под воздействием противника, немецкая радиоразведка перехватила донесение штаба корпуса, гласившее: «Последняя заправка в Волковыске; здесь половина запасов погибла под бомбами»[79]. В этом отношении командование соседнего Юго-Западного фронта обладало большими возможностями. Увязнув в боях с немецкой пехотой силами 15-го и 4-го мехкорпусов, командующий войсками фронта М. П. Кирпонос использовал для контрудара 8-й мехкорпус, который пошел в бой 26 июня хотя и измотанным маршами, но пока еще не имея столкновений с противником.

Имел ли какой-то эффект приказ Д. Г. Павлова на перегруппировку и отход? С одной стороны, он, к сожалению, запоздал. Немецкие танки уже вышли к Слониму и уверенно продвигались к Минску, замыкая «котел». С другой стороны, перегруппировка частей 6-го мехкорпуса все же состоялась — и его танки, в том числе машины новых типов, стали тараном для прорыва из окружения на рубеже реки Зельвянки, по оси шоссе Белосток — Слоним. Несколько танков даже прорвались до самого Слонима, где были подбиты. Однако главным эффектом от этих метаний 6-го мехкорпуса стали две подтверждаемые документами противника вещи. Во-первых, это срыв плана германского командования по рассечению большого Белостокско-Минского «котла» надвое пехотой. Немецкий историк, непосредственный участник событий июня 1941 г. в Белоруссии писал: «На оперативном уровне, однако, советские атаки принесли успех. Германский XX АК оказался настолько серьезно скованным, что лишь 27 июня оказался в состоянии вновь перейти к наступлению. Таким образом, он потерял 3,5 дня»[80]. Во-вторых, как следствие — произошло перетекание части сил советских 3-й и 10-й армий в западную часть «котла» через незамкнутую «горловину» южнее Гродно. Здесь, ближе к Минску, кольцо окружения было менее плотным, что способствовало прорывам в направлении Припятской области. По существу, решение генерала армии Павлова спасло немало жизней тех, кто пробивался из окружения, в том числе В. И. Кузнецова, будущего командующего 3-й ударной армией и покорителя Рейхстага.

Подводя итог вышесказанному, можно констатировать следующее. Дмитрий Григорьевич Павлов находился в наихудших условиях в сравнении с другими командующими войсками особых округов в июне 1941 г. Вверенные ему армии попали под удар сразу двух танковых групп противника. Такого удара не держал никто. Когда две танковые группы повернулись против Юго-Западного фронта, последовал Киевский «котел». Когда две танковые группы были сосредоточены под Вязьмой против Западного и Резервного фронтов, последовал Вяземский «котел». Соотношение сил в воздухе также было наихудшим среди особых округов и стремительно ухудшалось по мере разгрома аэродромов и уменьшения количества самолетов в строю.

Неверная оценка направления главного удара противника также была вполне типичной для советских командующих в 1941 г. В целом приходится констатировать, что арест и расстрел Д. Г. Павлова не был обоснован с точки зрения его личных промахов. Речь идет о попытке скрыть системные проблемы наказанием конкретных личностей, якобы совершивших непростительные ошибки. Последовало показательное, но тем более несправедливое наказание допустивших первую катастрофу войны в назидание остальным. Однако сейчас, когда картина событий достаточно точно восстановлена по документам обеих сторон, перекладывание на Д. Г. Павлова и его штаб ошибочных и запоздалых решений верховного командования представляется нецелесообразным. Оправдание его поспешного расстрела — тем более.

Проблема борьбы с бронетехникой Германии летом 1941 года: тактика, техника и люди

Катастрофическое развитие событий летом 1941 г. в настоящее время имеет ряд убедительных объяснений. Однако касаются эти объяснения в основном стратегического, оперативного и реже тактического уровня. В некоторой степени затрагиваются технические вопросы и проблемы подготовки личного состава. Ситуацию с отражением в отечественной историографии вопроса наличия и эффективности противотанковых средств в Красной армии в 1941 г. приходится назвать достаточно противоречивой. В советский период было не принято упрекать отечественный военно-промышленный комплекс в серьезных просчетах. Так, В. А. Анфилов, признанный в то время исследователь начального периода войны, писал следующее: «Основным орудием для борьбы с вражескими танками была 45-мм пушка. Однако ее пробивная способность оказалась недостаточной для уничтожения средних танков, имеющих толщину брони до 70 мм»[81]. Как следовало из публиковавшихся тактико-технических характеристик немецких танков, наиболее защищенные немецкие боевые машины в 1941 г. имели лобовую броню 50 мм[82]. То есть оснований сомневаться в приемлемой эффективности 45-мм орудий вроде бы не было.

С. К. Тимошенко осматривает 45-мм противотанковую пушку на предвоенных учениях. Стоят Г. К. Жуков и К. Е. Ворошилов.

Позднее В. А. Анфилов даже несколько заострил свое утверждение: «Эффективным еще против состоявших в то время на вооружении немецких танков было и 45-миллиметровое орудие»[83]. Больше внимания В. А. Анфиловым уделялось таким факторам, как прекращение производства 45-мм орудий в ожидании появления более тяжелых немецких машин. Акцент же делался в духе эпохи на нетехнические проблемы вооруженных сил, такие как роль репрессий в трагедии 1941 г.

В обобщающей работе «Советская артиллерия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», изданной в 1960 г. под грифом «Секретно», критика противотанковых средств Красной армии была достаточно осторожной: «45-мм противотанковая пушка обр. 1937 г. оказалась маломощной, особенно при ведении огня по танкам на дальности более 500 м»[84]. Тем самым подразумевалось, что до 500 м каких-либо трудностей с поражением техники противника у противотанкистов не возникало. В фундаментальной работе «Отечественная артиллерия: 600 лет», изданной большим тиражом в 1986 г. под редакцией маршала артиллерии Г. Е. Передельского, сомнения в дееспособности отечественных противотанковых средств безапелляционно отметались: «Если учесть, что немецкие танки в рассматриваемый отрезок времени имели броневую защиту толщиной до 30–50 мм, то они успешно поражались при стрельбе бронебойными снарядами из всех орудий, состоявших на вооружении советской противотанковой артиллерии»[85]. Причем подчеркивалось, что 45-мм пушки могли уверенно поражать бронетехнику противника: «Сомнения же о возможностях батальонной 45-мм пушки безосновательны. 45-мм пушка обр. 1937 г. была способна на дальности с 800 м и ближе пробивать броню до 30–45 мм соответственно при углах встречи 60° или 90°. Она не всегда пробивала лишь лобовую броню танка T-IV, но эти боевые машины в то время составляли менее 10 % танкового парка противника и в массовом масштабе еще не применялись»[86].

Однако отрывочные сведения о серьезных проблемах с противотанковой артиллерией все же становились достоянием общественности. Так, в материалах допроса генерала армии Д. Г. Павлова, арестованного после поражения Западного фронта в Белоруссии в июне 1941 г., есть такие строки: «На правом фланге против Кузнецова, в направлении на Сапоцкин введены тяжелые танки противника, которые не пробиваются 45-мм артиллерией, и что противник за этими танками ввел свою пехоту, поломав нашу оборону»[87]. Возникал вопрос: о каких тяжелых танках идет речь? В лучшем случае выдвигались версии об использовании вермахтом трофейных французских танков B1bis.

С другой стороны, в издававшихся уже без цензурной обработки в постсоветский период мемуарах участников Великой Отечественной войны упоминалось нелестное наименование советской 45-мм противотанковой пушки — «Прощай, Родина!». Например: «Бьем из ружей всей ротой, да еще из трех пушек „Прощай, Родина!“ — так сорокапятки называли»[88]. Есть и воспоминания, прямо отсылающие к событиям лета 1941 г.: «Валентин служил в артиллерийском подразделении, был командиром 45-мм пушки. Иначе эти пушки назывались „Прощай, Родина!“»[89]. В данном случае речь шла о боях в Прибалтике в начале войны. Наименование так или иначе имело негативную коннотацию.

Едва успевшие занять позицию. Погибшие лошади и оставленная 45-мм противотанковая пушка. Лето 1941 г.

Если обратиться к официальным данным, то в таблицах стрельбы 45-мм пушек[90] приводились технические характеристики, формально отвечавшие требованиям времени. Снарядом БР-240 «сорокапятки» должны были пробивать 52 мм брони на 100 м при угле встречи 90◦ и 48 мм брони на 250 м. При этом уточнялось, что это расчетные данные: «Бронепробиваемость рассчитана по формуле Жакоб-де-Марра для цементированной брони с коэффициентом К = 2400».

На этом фоне практически единодушным было мнение о высокой эффективности советских 76-мм танковых и дивизионных пушек. Встречавшиеся в литературе упоминания о неудачных эпизодах воспринимались с удивлением. Так, известный советский военный деятель Н. К. Попель писал в своих мемуарах о боях в районе Дубно в июне 1941 г.: «Немецкие машины остановились. Мы бьем опять и опять. Но явственно, совершенно явственно я вижу, как наш снаряд чиркнул по лобовому щиту, подобно спичке об отсыревший коробок, высек искру и только. Значит, и наши пушки бессильны против лобовой брони»[91]. В комментариях к изданию мемуаров это высказывание расценивалось как ошибка.

Открытие доступа к первичным источникам позволило посмотреть на проблему с другой стороны. В ходе боевых действий летом и осенью 1941 г. были захвачены танки вермахта разных марок, что позволило их детально изучить, в том числе с испытанием обстрелом. Соответствующий отчет («Изучение броневой защиты танков немецкой армии») был подготовлен наркоматом танковой промышленности, а точнее — профильным НИИ-48, в 1942 г. в Свердловске. НИИ-48 был создан на базе Центральной броневой лаборатории Ижорского завода в 1939 г. и отвечал за работы по созданию и совершенствованию броневых сталей в СССР.

Относительно бронезащиты толщиной 50 мм и 60 мм (30 мм + 30 мм экран) танков Т-III, Т-IV и проходившей как «Средний артиллерийский безбашенный танк „Артштурм“» САУ «Штурмгешюц» в отчете рефреном звучало: «Лобовые детали танка 45-мм бронебойным снарядом не пробиваются»[92]. В отношении танка чехословацкого производства ТНГС-38Т (чаще проходящего в справочной литературе как PzKpfw38(t) также указывалось: «Лобовые детали танка 45-мм бронебойным снарядом не пробиваются»[93]. Чешская машина защищалась в лобовой части корпуса и башни двухслойной броней из 25-мм листов. Как отмечалось в отчете НИИ-48, двухслойная броня обладала меньшей стойкостью, чем монолитная плита той же толщины, но для 45-мм снарядов двух 25-мм листов оказывалось достаточно. На тактических диаграммах, прилагавшихся к отчету, также указывалось в отношении Pz. III: «Лоб башни, верхняя лобовая деталь корпуса, верхняя и средняя кормовые детали корпуса не пробиваются», по танку Pz. 38(t), Pz. IV и САУ «Штурмгешюц»: «Лобовые детали не пробиваются»[94].

Чертеж 45-мм тупоголового бронебойного снаряда.

Все это позволяет объяснить нелестное прозвище в войсках 45-мм противотанковой пушки. Стала ли эта проблема сюрпризом для советского командования? Документы позволяют сделать однозначный вывод: не стала. В записке, адресованной заместителю народного комиссара обороны СССР Маршалу Советского Союза т. Г. И. Кулику от 26 октября 1940 г., указывалось:

«1. 45-мм танковая и противотанковая пушка обр. 37 г. бронебойным снарядом весом р = 1,435 кг при начальной скорости Уо = 760 м/с пробивает броню современного качества по углом 30° от нормали:

30-мм броню (К = 2400) с дистанции 1000 м и

40-мм броню (К = 2600) только с дистанции 150 м»[95].

Коэффициент, как мы видим, отличался от указанного в «Таблицах стрельбы 45-мм пушки» издания 1942 г. Фактически в 1940 г. произошел качественный скачок в уровне защиты германской бронетехники, радикально изменивший баланс «щита» и «меча» в борьбе с танками. Экспериментальные данные обстрелов трофейных немецких машин только подтвердили эти оценки. Пробитие 50-мм брони 45-мм пушкой было возможно лишь на предельно малой дистанции в 50 м, смертельно опасной для расчета противотанкового орудия. При этом, разумеется, сохранялась возможность поражения танков противника в борт, что, впрочем, далеко не всегда позволяла сделать тактическая обстановка.

Учитывая донесения разведки в марте 1941 г. о новых немецких танках[96] (впоследствии не подтвердившиеся), советское руководство пыталось улучшить противотанковую оборону советских войск. Одной из таких мер должны были стать противотанковые бригады, формирование которых было начато в апреле 1941 г. постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР № 1112–459СС от 23 апреля 1941 г.[97] Эти бригады должны были вооружаться 76-мм дивизионными, 85-мм зенитными и 107-мм пушками. По факту десять бригад вооружались 76-мм и 85-мм орудиями, но их формирование далеко не было закончено к началу войны.

Что же можно сказать о 76-мм артиллерии? В упомянутом выше докладе в адрес Г. И. Кулика также указывалось:

«2. 76-мм пушка обр. 02/30 г. со стволом в 30 кал., 76-мм танковая пушка Л-11 и 76-мм танковая пушка Ф-32 бронебойным снарядом весом р = 6,5 кг при начальной скорости Уо = 612 м/с пробивает броню современного качества под углом 30° от нормали:

40-мм броню (К = 2500) с дистанции 900 м и

50-мм броню (К = 2500) только с дистанции 300 м»[98].

Эти данные подтверждают процитированные выше мемуары Н. К. Попеля. Танки Т-34 ранних серий вооружались 76,2-мм пушкам Л-11, танки КВ ранних серий — 76,2-мм пушками Л-11 и Ф-32. Такая машина могла быть у Н. К. Попеля в бою, в котором не удалось поразить танк противника. Более поздние серии танков Т-34 вооружались 76-мм пушкой в 41 калибр. Производившиеся в тот момент серийно 76,2-мм дивизионные орудия Красной армии Ф-22УСВ также имели длину ствола в 41 калибр и позволяли уверенно поражать бронетехнику вермахта в 1941 г. бронебойными снарядами. Здесь имелись другие проблемы, о которых будет сказано ниже.

Чертеж 76-мм снаряда с грибообразным наконечником. Производство этих снарядов стало проблемным во всех отношениях.

Технические аспекты вооруженной борьбы неразрывно связаны с тактикой. Насколько адекватными были теоретические представления советских вооруженных сил в отношении противотанковой обороны? Поражения лета 1941 г. и отсутствие сомнений в эффективности орудий заставляли критически оценивать тактические воззрения Красной армии на ведение противотанковой обороны. При этом критика получалась противоречивой: в одном случае критиковалась линейность[99], в другом — излишнее эшелонирование. В целом, однако, признавалось, что тактические воззрения Красной армии отвечали требованиям времени. Проблемой была обстановка, в которой приходилось применять эти постулаты на практике. Стрелковым соединениям летом и осенью 1941 г. чаще всего приходилось вести оборону на широком фронте, в разы превосходившем уставные требования. Именно это мешало реализовать адекватные времени теоретические установки предвоенного времени. Эти соображения были достаточно очевидны профессионалам. Так, еще в работе 1967 г. признавалось: «В начальный период Великой Отечественной войны наши войска вынуждены были вести оборону на широком фронте, а следовательно, строить линейный боевой порядок при незначительной глубине обороны и незначительной противотанковой плотности артиллерии»[100].

Нельзя не отметить, что по предвоенным рекомендациям противотанковые районы входили в систему второго и третьего противотанковых рубежей соединения и должны были стать надежным прикрытием для командных пунктов, узлов связи и, главное, позиционного района основной группировки артиллерии[101]. Это было в высшей степени разумное соображение. В ставшем советским трофеем летом 1941 г. секретном немецком наставлении по боевому применению танковой дивизии декабря 1940 г. указывалось: «132. Цель атаки — прорыв через оборонительную полосу противника. Эта цель достигнута, если артиллерия противника уничтожена и сопротивление в полосе главного сопротивления противника сломлено настолько, что стрелки могут следовать за танками на автомашинах»[102]. Действительно, разгром артиллерии обороняющегося соединения лишал оборону наиболее эффективного средства воздействия на противника.

Изучение германской бронетехники заставляет задаться вопросом о доле боевых машин, обладавших усиленной защитой по состоянию на июнь 1941 г. В нападении на Советский Союз приняли участие боевые машины разных серий выпуска. Ставшие трофеями и исследованные обстрелом боевые машины противника также принадлежали к определенным модификациям и сериям выпуска и не охватывали всего спектра использованной вермахтом бронетехники. Фотоматериалы 1941 г. показывают, что в составе танковых соединений имелись даже машины ранних серий выпуска, полученные вермахтом еще до начала Второй мировой войны. Одновременно в учетных документах в войсках конкретные модификации не указывались.

«Рабочей лошадкой» германских танковых войск в 1941 г. являлись танки Рz. III разных модификаций. Танки Рz. III с 37-мм орудием, насколько можно судить по имеющимся в литературе и документах данным, не экранировались и оставались с лобовой броней 30 мм. Запущенные в производство в 1940 г. танки Рz. III с 50-мм орудием модификаций (в немецкой терминологии Ausfuehrung, сокращенно «Ausf.») Е, С, Н имели лобовую броню 30 мм, которая экранировалась 30-мм листом[103]. Модель J изначально выпускалась с лобовой броней толщиной 50 мм[104]. Данная модификация была запущена в серию с марта 1941 г. Таким образом, из 1090 танков Рz. III с 50-мм орудием в войсках к началу войны с СССР броней 50 мм и более обладали около 800–850 единиц, или 70–75 %.

Несмотря на утверждения в отечественной литературе о лучшей защите немецких танков Pz. IV, только модель F получила лобовую броню корпуса и башни 50 мм. Она выпускалась с апреля 1941 г., выпущено к июню было не более 45 машин. Картина с более ранними модификациями несколько замысловатая. Последние 68 танков Pz. IV модели D (из 232 выпущенных с октября 1939 по октябрь 1940 г.) получили монолитную 50-мм нижнюю лобовую деталь и дополнительное бронирование 30 мм на лоб подбашенной коробки[105]. Танки модели E получили 50-мм нижнюю лобовую деталь и 30-мм экраны на подбашенную коробку (суммарная толщина 30 + 30, т. е. 60 мм брони)[106]. Всего было выпущено около 200 машин Pz. IV Ausf. E с октября 1940 по апрель 1941 г. Однако имеются снимки танков этой модификации в СССР 1941 г. без 30-мм экранов. Лобовая броня башни и маски орудия на этих двух модификациях «четверки» оставалась 30 мм толщины. Таким образом, поражение Pz. IV становилось вопросом вероятности попадания в те или иные фрагменты лобовой проекции. Из общего количества в войсках 517 Pz. IV броней 50 мм или равнопрочной ей 30 мм с 30-мм экраном обладали 50–60 % машин. Проще была ситуация со штурмовыми орудиями: все 377 машин в войсках имели лобовую броню 50 мм толщиной[107]. Именно штурмовые орудия, дивизионы которых подчинялись армейским корпусам, вероятно, стали причиной доклада Д. Г. Павлову о «тяжелых танках», не поражаемых 45-мм орудиями.

Практически одновременно с немецким танками был модернизирован танк Pz. 38(t), выпускавшийся для вермахта в Чехии. 50-мм лобовой лист корпуса и башни получила модель Е, запущенная в производство в ноябре 1940 г.[108] В мае 1941 г. ее сменила модификация F также с 50-мм лбом корпуса и башни[109]. Из 746 танков чешского производства Pz. 38(t) количество машин с броней 50 мм (25 + 25) можно оценить в 45–60 %.

Таким образом, качественный скачок, произошедший в 1940 г. в развитии германской бронетехники, существенно сужал возможности 45-мм пушек по поражению танков противника. Надежда оставалась на 76-мм орудия. Однако здесь главной проблемой стал выпуск бронебойных снарядов. Из 930 тыс. снарядов, заказанных Главным артиллерийским управлением с 1936 г. по первое полугодие 1941 г., промышленностью было изготовлено 192,7 тыс. штук, т. е. план был выполнен лишь на 20,7 %[110]. Жалобы на нехватку бронебойных снарядов рефреном звучат в документах 1941 г. Ввиду утраты документов частей и соединений нет целостной картины, но, например, в июльском 1941 г. донесении штаба 9-й противотанковой бригады было прямо сказано: «Бронебойных снарядов для 76-мм пушек образца 1936 г. за все время действий не было»[111].

Бригада действовала в Прибалтике, в районе Шауляя, в полосе наступления 4-й танковой группы вермахта.

Значительные потери вооружения приграничных армий, а затем и армий резерва Ставки в боях июля и августа 1941 г. привели к усугублению кризиса противотанковой обороны. В этих условиях советское командование вынуждено было идти на меры чрезвычайного характера с передачей в противотанковые полки и дивизионы 85-мм зенитных орудий обр. 1939 г. Так, уже в июле 1941 г. началось формирование противотанковых артиллерийских полков по 36–85-мм пушек каждый[112]. Зенитные орудия могли уверенно поражать германскую бронетехнику с больших дистанций как бронебойным снарядом, так и стальной осколочно-фугасной гранатой. Однако зенитные орудия были громоздкими, и маскировка их на позициях представляла немалые трудности. Кроме того, штатный тягач для орудий этого типа — трактор СТЗ-5 — обладал невысокой скоростью и затруднял маневр противотанковыми средствами. Тем не менее значение 85-мм орудий в боях осени 1941 г. трудно переоценить, особенно на фоне резкого снижения количества 45-мм орудий.

Все вышесказанное позволяет сделать следующие выводы. К лету 1941 г. значительная доля немецкой бронетехники получила бронирование, не пробиваемое в лобовой проекции основным противотанковым средством Красной армии — 45-мм пушкой обр. 1937 г. Дополнительные возможности, которые давало Красной армии наличие 76-мм танковых и дивизионных орудий, в значительной степени нивелировалось нехваткой бронебойных снарядов.

Одновременно следует признать, что советские тактические воззрения относительно противотанковой обороны соответствовали времени. Ограниченная реализация этих тактических принципов обусловливалась общей обстановкой. Возникший летом 1941 г. кризис противотанковой обороны потребовал чрезвычайных мер, с одной стороны, и усугублялся нехваткой штатных противотанковых средств после летних потерь — с другой.

В целом проблемы, возникшие с противотанковыми средствами в Красной армии вследствие модернизации техники противника и промахов в военном производстве в СССР, можно назвать в ряду значимых причин катастрофы 1941 г. Это частный фактор, но усугублявший общую неблагоприятную для нашей страны обстановку.

«Перекаленные» снаряды: ввод М. Н. Свириным в оборот информации о кризисе бронебойных боеприпасов Красной Армии в 1941 г.

Выстраивание причинно-следственных связей исторических событий требует опоры на достоверно установленные факты. В противном случае установление истинных причин успехов и поражения в вооруженной борьбе окажется заведомо ошибочным. В отечественной историографии сложилась тенденция формирования объяснения хода боевых действий через личности полководцев и частично — политических деятелей, принимавшиеся ими решения. При всех очевидных сильных сторонах такого подхода в случае с войнами индустриальной эпохи он обладает рядом столь же очевидных недостатков. Техника в XX столетии имела все большее значение для развития событий на полях сражений и в случае Второй мировой войны часто оказывала решающее влияние для их исхода. Явление, разумеется, имело более сложную структуру, чем «дуэльное» сопоставление образов танков или самолетов обеих сторон конфликта. В условиях массовых армий огромное значение приобретали организационный фактор, штатная организация соединений и частей, а также организация взаимодействия между родами войск.

Правильная, взвешенная и обоснованная оценка событий 1941 г. на советско-германском фронте в этом отношении составляет большую проблему, не до конца разрешенную в отечественных и зарубежных исследованиях. Одним из непреложных фактов в послевоенной советской историографии являлась оценка имевшихся в Красной армии противотанковых средств как адекватных времени и обстановке. Так, В. А. Анфилов, признанный в то время исследователь начального периода войны, писал следующее: «Основным орудием для борьбы с вражескими танками была 45-мм пушка. Однако ее пробивная способность оказалась недостаточной для уничтожения средних танков, имеющих толщину брони до 70 мм»[113].

При этом публиковавшиеся в то время технические характеристики немецких танков показывали, что наиболее защищенные немецкие боевые машины в 1941 г. имели лобовую броню 50 мм[114]. Бронирование около 70 мм имели только трофейные французские машины, применявшиеся в незначительном количестве и не в составе танковых дивизий. Соответственно, сомнений в приемлемой эффективности 45-мм орудий вроде бы не было. Позднее, в постсоветский период, В. А. Анфилов даже несколько заострил свое утверждение: «Эффективным еще против состоявших в то время на вооружении немецких танков было и 45-миллиметровое орудие»[115].

В фундаментальной работе «Отечественная артиллерия: 600 лет», изданной большим тиражом в 1986 г. под редакцией маршала артиллерии Г. Е. Передельского, сомнения в дееспособности отечественных противотанковых средств безапелляционно отметались: «Если учесть, что немецкие танки в рассматриваемый отрезок времени имели броневую защиту толщиной до 30–50 мм, то они успешно поражались при стрельбе бронебойными снарядами из всех орудий, состоявших на вооружении советской противотанковой артиллерии»[116].

Причем подчеркивалось, что 45-мм пушки могли уверенно поражать бронетехнику противника: «Сомнения же о возможностях батальонной 45-мм пушки безосновательны. 45-мм пушка обр. 1937 г. была способна на дальности с 800 м и ближе пробивать броню до 30–45 мм соответственно при углах встречи 60° или 90°. Она не всегда пробивала лишь лобовую броню танка T-IV, но эти боевые машины в то время составляли менее 10 % танкового парка противника и в массовом масштабе еще не применялись»[117].

Конечно, следует учитывать, что в советской историографии имелось два параллельно существующих течения: публикации, доступные широкому кругу интересующихся историей и исследователей, и закрытые грифами «ДСП» и «Секретно». Последние являлись достоянием узкого круга лиц, преимущественно военнослужащих Советской армии, имеющих соответствующие формы допуска. В ряде случаев оценки в закрытых исследованиях оказывались более резкими и нелицеприятными. В обобщающей работе «Советская артиллерия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», изданной в 1960 г. под грифом «Секретно», критика противотанковых средств Красной армии была достаточно осторожной: «45-мм противотанковая пушка обр. 1937 г. оказалась маломощной, особенно при ведении огня по танкам на дальности более 500 м»[118]. Такие формулировки подразумевали, что до 500 м каких-либо трудностей с поражением техники противника у советских противотанкистов не возникало.

Подобного рода оценки в итоге благополучно перекочевали в постсоветскую историографию, причем это касалось не только В. А. Анфилова. В публикации 2005 г. мы обнаруживаем такие слова: «Однако в качественном плане советская противотанковая артиллерия превосходила противотанковую артиллерию вермахта, поскольку советские 45-мм ПТП поражали все типы танков, имевшихся в вермахте»[119].

Именно этот достаточно дружный хор оценок технических возможностей противотанковой артиллерии Красной армии нарушил М. Н. Свирин с использованием архивных документов, ставших доступными исследователям в 1990-х гг.

Собственно, даже публикации документов уровня фронтов и армий показали неоднозначность имевшейся картины. Так, в материалах допроса генерала армии Д. Г. Павлова, арестованного после поражения Западного фронта в Белоруссии в июне 1941 г., есть такие строки: «На правом фланге против Кузнецова, в направлении на Сапоцкин введены тяжелые танки противника, которые не пробиваются 45-мм артиллерией, и что противник за этими танками ввел свою пехоту, поломав нашу оборону»[120].

Возникал вопрос: о каких тяжелых танках идет речь? В лучшем случае выдвигались версии об использовании вермахтом трофейных французских танков В1bis. Однако данные противника не подтверждали эту версию.

Свою толику сомнений привносили источники личного происхождения, в издававшихся уже без цензурной обработки в постсоветский период мемуарах участников Великой Отечественной войны упоминалось нелестное наименование советской 45-мм противотанковой пушки — «Прощай, Родина!». Встречались, в частности, такие обороты: «Бьем из ружей всей ротой да ещее из трех пушек „Прощай, Родина“ — так сорокапятки называли»[121]. Есть и воспоминания, прямо отсылающие к событиям лета 1941 г.: «Валентин служил в артиллерийском подразделении, был командиром 45-мм пушки. Иначе эти пушки назывались „Прощай, Родина!“»[122]. В данном случае речь шла о боях в Прибалтике в начале войны. Наименование так или иначе имело негативную коннотацию.

Подобного рода сомнения заставляли обратиться к официальным данным, и в таблицах стрельбы 45-мм пушек приводились технические характеристики, формально отвечавшие требованиям времени[123]. Снарядом БР-240 45-мм орудия должны были пробивать 52 мм брони на 100 м при угле встречи 90◦ и 48 мм брони на 250 м. При этом уточнялось, что это расчетные данные: «Бронепробиваемость рассчитана по формуле Жакоб-де-Марра для цементированной брони с коэффициентом К = 2400». Однако подобного рода расчетные данные всегда предусматривают определенные допущения, которые могут существенно отличаться от действительного положения дел с реальными снарядами и реальной броней определенных марок.

Куда более точный ответ дают полигонные испытания. В ходе боевых действий летом и осенью 1941 г. были захвачены танки вермахта разных марок, что позволило их детально изучить, в том числе с испытанием обстрелом. Соответствующий отчет («Изучение броневой защиты танков немецкой армии») был подготовлен Наркоматом танковой промышленности, а точнее — профильным НИИ-48 в 1942 г. в Свердловске. НИИ-48 был создан на базе Центральной броневой лаборатории Ижорского завода в 1939 г. и отвечал за работы по созданию и совершенствованию броневых сталей в СССР. Данный отчет был выявлен М. Н. Свириным и в последующем достаточно широко использовался историками, по крайней мере работавшими в сфере истории техники. Чаще всего использовался экземпляр отчета, хранящийся в фонде Главного автобронетанкового управления Красной армии (ГАБТУ).

StugIII, лето 1941 г. Немецкие САУ «Штурмгешюц» с 50-мм лобовой броней были практически неуязвимы для 45-мм противотанковых пушек.

Относительно бронезащиты толщиной 50 мм и 60 мм (30 мм + 30 мм экран) танков Т-III, Т-IV и проходившей как «Средний артиллерийский безбашенный танк „Артштурм“» САУ «Штурмгешюц» в отчете рефреном звучало «Лобовые детали танка 45 мм бронебойным снарядом не пробиваются»[124]. В отношении танка чехословацкого производства ТНГС-38Т (чаще проходящего в справочной литературе как Pz. Kpfw. 38(t) также указывалось «Лобовые детали танка 45-мм бронебойным снарядом не пробиваются»[125]. Чешская машина защищалась в лобовой части корпуса и башни двухслойной броней из 25-мм листов. Как отмечалось в отчете НИИ-48, двухслойная броня обладала меньшей стойкостью, чем монолитная плита той же толщины, но для 45-мм снарядов двух 25-мм листов оказывалось достаточно. На тактических диаграммах, прилагавшихся к отчету, также указывалось в отношении Рz. III: «Лоб башни, верхняя лобовая деталь корпуса, верхняя и средняя кормовые детали корпуса не пробиваются», по танку Рz. 38(t), Pz. IV и САУ «Штурмгешюц» — «Лобовые детали не пробиваются»[126].

Все это позволяет объяснить нелестное прозвище в войсках 45-мм противотанковой пушки. Более того, историки получают факты, заставляющие по-другому взглянуть на события 1941 г. Если основная советская противотанковая пушка не поражала танки противника с 50-мм броней, то это во многом объясняет и прорывы советской обороны в результате ударов немецких танковых соединений, и сохранение боевого потенциала «Панцерваффе» (германских танковых войск) до осени 1941 г., невзирая на череду тяжелых боев и операций большого масштаба от Балтики до Крыма.

Стала ли эта проблема сюрпризом для советского командования летом 1941 г.? Документы, выявленные в развитие исследований М. Н. Свирина, позволяют сделать однозначный вывод: не стала. В записке, адресованной заместителю народного комиссара обороны СССР Маршалу Советского Союза т. Г. И. Кулику от 26 октября 1940 г. указывалось: «45-мм танковая и противотанковая пушка обр. 37 г. бронебойным снарядом весом р = 1,435 кг при начальной скорости Vо = 760 м/с пробивает броню современного качества по углом 30° от нормали:

30-мм броню (К = 2400) с дистанции 1000 м и

40-мм броню (К = 2600) только с дистанции 150 м»[127].

Коэффициент, как мы видим, отличался от указанного в «Таблицах стрельбы» 45-мм пушки издания 1942 г. Фактически в 1940 г. произошел качественный скачок в уровне защиты германской бронетехники, радикально изменивший баланс «щита» и «меча» в борьбе с танками. Экспериментальные данные обстрелов трофейных немецких машин только подтвердили эти оценки. Пробитие 50-мм брони 45-мм пушкой было возможно лишь на предельно малой дистанции в 50 м, смертельно опасной для расчета противотанкового орудия. При этом, разумеется, сохранялась возможность поражения танков противника в борт, что, впрочем, далеко не всегда позволяла сделать тактическая обстановка.

Технические аспекты вооруженной борьбы неразрывно связаны с тактикой. Насколько адекватными были теоретические представления советских вооруженных сил в отношении противотанковой обороны? Поражения лета 1941 г. и отсутствие сомнений в эффективности орудий заставляли критически оценивать тактические воззрения Красной армии на ведение противотанковой обороны. При этом критика получалась противоречивой: в одном случае критиковалась линейность[128], в другом — излишнее эшелонирование. В целом, однако, признавалось, что тактические воззрения Красной армии отвечали требованиям времени. Проблемой была обстановка, в которой приходилось применять эти постулаты на практике. Стрелковым соединениям летом и осенью 1941 г. чаще всего приходилось вести оборону на широком фронте, в разы превосходившем уставные требования. Именно это мешало реализовать адекватные времени теоретические установки предвоенного времени. Эти соображения были достаточно очевидны профессионалам. Так, еще в работе 1967 г. признавалось: «В начальный период Великой Отечественной войны наши войска вынуждены были вести оборону на широком фронте, а следовательно, строить линейный боевой порядок при незначительной глубине обороны и незначительной противотанковой плотности артиллерии»[129].

StugIII на Восточном фронте, лето 1941 г.

Нельзя не отметить, что по предвоенным рекомендациям противотанковые районы входили в систему второго и третьего противотанковых рубежей соединения и должны были стать надежным прикрытием для командных пунктов, узлов связи и, главное, позиционного района основной группировки артиллерии[130]. Это было в высшей степени разумное соображение. В ставшем советским трофеем летом 1941 г. секретном немецком наставлении по боевому применению танковой дивизии декабря 1940 г. указывалось: «132. Цель атаки — прорыв через оборонительную полосу противника. Эта цель достигнута, если артиллерия противника уничтожена и сопротивление в полосе главного сопротивления противника сломлено настолько, что стрелки могут следовать за танками на автомашинах»[131].

Действительно, разгром артиллерии обороняющегося соединения лишал оборону наиболее эффективного средства воздействия на противника.

Изучение германской бронетехники заставляет задаться вопросом о доле боевых машин, обладавших усиленной защитой, по состоянию на июнь 1941 г. В нападении на Советский Союз приняли участие боевые машины разных серий выпуска. Ставшие трофеями и исследованные обстрелом боевые машины противника также принадлежали к определенным модификациям и сериям выпуска и не охватывали всего спектра использованной вермахтом бронетехники. Фотоматериалы 1941 г. показывают, что в составе танковых соединений имелись даже машины ранних серий выпуска, полученные вермахтом еще до начала Второй мировой войны. Одновременно в учетных документах в войсках конкретные модификации не указывались.

«Рабочей лошадкой» германских танковых войск в 1941 г. являлись танки Pz. III разных модификаций. Танки Pz. III с 37-мм орудием, насколько можно судить по имеющимся в литературе и документах данных, не экранировались и оставались с лобовой броней 30 мм. Запущенные в производство в 1940 г. танки Pz. III с 50-мм орудием модификаций (в немецкой терминологии Ausfuehrung, сокращенно «Ausf.») E, F, G, H имели лобовую броню 30 мм, которая экранировалась 30-мм листом[132]. Модель J изначально выпускалась с лобовой броней толщиной 50 мм[133]. Данная модификация была запущена в серию с марта 1941 г. Таким образом, из 1090 танков Pz. III с 50-мм орудием в войсках к началу войны с СССР броней 50 мм и более обладали около 800–850 единиц, или 70–75 %.

Несмотря на утверждения в отечественной литературе о лучшей защите немецких танков Pz. IV, только модель F получила лобовую броню корпуса и башни 50 мм. Она выпускалась с апреля 1941 г., выпущено к июню было не более 45 машин. Картина с более ранними модификациями несколько замысловатая. Последние 68 танков Pz. IV модели D (из 232 выпущенных с октября 1939 по октябрь 1940 г.) получили монолитную 50-мм нижнюю лобовую деталь и дополнительное бронирование 30 мм на лоб подбашенной коробки[134]. Танки модели Е получили 50-мм нижнюю лобовую деталь и 30-мм экраны на подбашенную коробку (суммарная толщина 30 + 30, т. е. 60 мм брони)[135]. Всего было выпущено около 200 машин Pz. IV Ausf. E с октября 1940 г. по апрель 1941 г. Однако имеются снимки танков этой модификации в СССР 1941 г. без 30-мм экранов. Лобовая броня башни и маски орудия на этих двух модификациях «четверки» оставалась 30 мм толщины. Таким образом, поражение Pz. IV становилось вопросом вероятности попадания в те или иные фрагменты лобовой проекции. Из общего количества в войсках 517 Pz. IV броней 50 мм или равнопрочной ей 30 мм с 30-мм экраном обладали 50–60 % машин.

Более очевидной была ситуация с штурмовыми орудиями: все 377 машин в войсках имели лобовую броню 50 мм толщиной[136]. Именно штурмовые орудия, дивизионы которых подчинялись армейским корпусам, вероятно, стали причиной доклада Д. Г. Павлову о «тяжелых танках», не поражаемых 45-мм орудиями. Генерал армии Д. Г. Павлов ошибся в одном: под Гродно наступали не танки, а поддержанная штурмовыми орудиями немецкая пехота. В целом операция «Барбаросса» стала моментом широкого использования штурмовых орудий вермахтом. Практически каждый армейский корпус получил дивизион таких самоходок и мог уверенно таранить оборону советской пехоты, даже не располагая танками.

Практически одновременно с немецким танками был модернизирован танк Pz. 38(t), выпускавшийся для вермахта в Чехии. 50-мм лобовой лист корпуса и башни получила модель Е, запущенная в производство в ноябре 1940 г.[137] В мае 1941 г. ее сменила модификация F также с 50 мм лбом корпуса и башни[138] [16, с. 38]. Из 746 танков чешского производства Pz. 38(t) количество машин с броней 50-мм (25 + 25) можно оценить в 45–60 %.

Таким образом, качественный скачок, произошедший в 1940 г. в развитии германской бронетехники, существенно сужал возможности 45-мм пушек по поражению танков противника. Надежда оставалась на 76-мм орудия. Однако здесь главной проблемой стал выпуск бронебойных снарядов. Из 930 тыс. снарядов, заказанных ГАУ с 1936 г. по первое полугодие 1941 г., промышленностью было изготовлено 192,7 тыс. штук, т. е. план был выполнен лишь на 20,7 %[139]. Жалобы на нехватку бронебойных снарядов рефреном звучат в документах 1941 г. Ввиду утраты документов частей и соединений нет целостной картины, но, например, в июльском 1941 г. донесении штаба 9-й противотанковой бригады было прямо сказано:

«Бронебойных снарядов для 76-мм пушек образца 1936 г. за все время действий не было»[140]. Бригада действовала в Прибалтике, в районе Шауляя, в полосе наступления 4-й танковой группы вермахта.

Следует учитывать, что летом 1941 г. был введен новый сокращенный штат стрелковой дивизии № 04/600, в котором количество противотанковых орудий было снижено с 54 штук (полагавшихся по довоенным штатам) до 18 штук. Это само по себе серьезно ослабляло возможности противотанковой обороны советских войск. Проблема только усугубилась ввиду больших потерь противотанковой артиллерии и потери производственных мощностей, выпускавших 45-мм противотанковые пушки. Это привело к острейшей нехватке противотанковых средств осенью 1941 г., даже урезанный штат № 04/600 осенью 1941 г. не удавалось заполнить. Например, московские ополченческие дивизии к началу Московской оборонительной операции в конце сентября 1941 г. были неплохо укомплектованы стрелковым оружием (винтовками, пулеметами), но почти не имели 45-мм пушек, штатные 18 орудий получали только первые четыре по нумерации дивизии[141]. Ополченцы других соединений вместо отечественных «сорокапяток» получили 37-мм «Бофорсы», ставшие трофеем Красной армии в ходе Польского похода сентября 1939 г.[142] Причем получили их незадолго до начала немецкого наступления.

Положение радикально не улучшилось в начале 1942 г. На 1 февраля 1942 г., по данным Главного артиллерийского управления Красной армии, в составе фронтов и 7-й отдельной армии имелось 1547 45-мм противотанковых пушек из 3785 положенных по действовавшим тогда штатам, т. е. 41 % от штата[143].

Все это позволяет сделать следующий вывод. Основное противотанковое средство Красной армии — 45-мм противотанковая пушка — по состоянию на лето 1941 г. не отвечала требованиям времени и скачкообразному возрастанию защищенности бронетехники противника с внедрением 50-мм лобовой брони танков и САУ. Данный фактор следует учитывать при оценке действий советских войск и решений командования в летне-осенней кампании 1941 г.

Место штурма Севастополя в общем балансе вооружения и расхода боеприпасов вермахта в 1941–1942 гг.

Осада и три штурма Севастополя потребовали от германского командования затрат больших людских и материальных ресурсов. Только их сосредоточением противнику удалось добиться захвата ключевых пунктов системы обороны Приморской армии и Севастопольского оборонительного района в целом. В штурме Севастополя были задействованы новейшие образцы артиллерийского вооружения, высокотехнологичное оружие (радиоуправляемые танкетки). Использование этих средств принесло противнику результат далеко не сразу.

Следует подчеркнуть, что орудия тяжелого и сверхтяжелого классов использовались 11-й армией уже в ходе первого штурма Севастополя. В ведомостях расхода боеприпасов оберквартирмейстера 11-й армии присутствуют выстрелы калибром 210, 240 и 305 мм уже в ноябре 1941 г. Правда, количество выпущенных тяжелыми артсистемами снарядов составляло пока еще сотни штук. Действительно массированное использование артиллерии большой и особой мощности (в отечественной терминологии) относится к декабрю 1941 г. Однако эти орудия оказались не обеспечены в должной степени боеприпасами ввиду логистических проблем. Сейчас уже можно вполне определенно утверждать, что декабрьский штурм зашел в тупик еще до высадки советских десантов в районе Керчи и в Феодосии. Количество орудий также оказалось недостаточным для сокрушения черноморской твердыни.

Таблица 1. Расход боеприпасов 11-й армией с 11 декабря 1941 по 10 января 1942 г.[144]

В абсолютных цифрах на Севастополь и оборону Приморской армии уже в декабре 1941 г. обрушилось значительное количество снарядов тяжелых орудий.

Из опыта декабрьской неудачи 1941 г. германским командованием были сделаны соответствующие выводы. Группировка артиллерии 11-й армии к июню 1942 г. изменилась и количественно, и качественно (см. таблицу 2). 600-мм и 800-мм орудия «Карл» и «Дора» в таблице не показаны.

Таблица 2. Сравнительный анализ группировки артиллерии 11-й армии в двух штурмах Севастополя (исключая 75-мм орудия и 105-мм гаубицы)[145]

Как видно по данным таблицы, помимо появления сверхтяжелых орудий наиболее значительно выросла численность 210-мм гаубиц и 305-мм мортир. Добавились два уникальных 420-мм орудия, «Гамма» и ее чешский аналог — 420-мм орудие завода «Шкода». Обе артсистемы существовали в единственном экземпляре каждая. Под Севастополем находились оба имевшихся в Германии на июнь 1942 г. 355-мм орудия М1. Появление некоторых артсистем (морально устаревших 283-мм гаубиц разработки конца XIX в.) объяснялось спецификой статичного фронта под Севастополем. Одновременно под Севастополем собирается большинство (16 единиц) из захваченных в Чехословакии 23 мортир калибром 305-мм и почти все (10 из 11 имеющихся[146]) 240-мм гаубицы H. 39 также производства завода «Шкода» в Чехии[147].

Широко известно высказывание в мемуарах бывшего командующего 11-й немецкой армией Э. фон Манштейна в отношении третьего штурма: «В целом во Второй мировой войне немцы никогда не достигали такого массированного применения артиллерии, как в наступлении на Севастополь»[148]. Действительно, учитывая узкий фронт, под Севастополем концентрация сил была весьма высока.

Одновременно следует подчеркнуть, что по тяжелой артиллерии вермахта в целом в 11-й армии была собрана меньшая ее часть по состоянию на июнь 1942 г. Так, 210-мм гаубиц Moerser 18 под Севастополем находилось 29 из 392, или 7,4 %, 170-мм пушек К18 — 3 из 121 (2,5 %), 150-мм пушек К18 — 6 из 61 (9,8 %), 10-см пушек К18 — 30 из 670 (4,5 %)[149]. Однако количество стволов артиллерии само по себе непропорционально расходу боеприпасов. Имеющиеся архивные данные показывают высокий расход армией Э. фон Манштейна артвыстрелов в расчете на боекомплекты (см. таблицу 3).

Таблица 3. Сводные данные о расходе боеприпасов 11-й армии в боях за Севастополь 2 июня — 4 июля 1942 г.[150]

Боеприпасов к 150-мм гаубице 11-я армия расстреляла 42,6 % от всех боеприпасов вермахта данного калибра (не только советско-германский фронт), располагая всего 4,5 % артсистем этого типа. Расход боеприпасов к 210-мм гаубице составил 67 % от общего расхода вермахтом боеприпасов этого типа (38,3 тыс. штук в июне 1942 г.) силами 7,4 % артсистем. Однако здесь следует учитывать, что июнь 1942 г. в целом был периодом относительного затишья. Операция «Блау» началась в конце месяца. Пик использования наиболее ходовых калибров вермахтом в 1942 г. все же приходится на август и сентябрь, т. е. на период напряженных боев подо Ржевом и за Сталинград. Тогда месячный расход 210-мм выстрелов вырос до 41,6 тыс. выстрелов в августе 1942 г. и до 55,4 тыс. в сентябре, расход 150-мм — до 500–550 тыс. выстрелов.

По приведенным в таблице 3 данным невооруженным глазом видно, что значительную часть боеприпасов сверхтяжелой (особой мощности) артиллерии, использованных в третьем штурме Севастополя, составляют артсистемы негерманского происхождения. Абсолютный лидер по числу выпущенных снарядов в этом классе — 305-мм гаубицы «Шкода» М-16. Еще один лидер по настрелу — 240-мм H. 39 — выпускался для вермахта на заводах «Шкода» уже после 1939 г. В ряду тяжелых орудий немалую долю занимают 194-мм французские пушки большой мощности системы Фийю образца 1917 г. Всего три орудия расстреляли почти десять боекомплектов.

Столь значительные затраты материальных ресурсов заставляют задуматься о месте штурма Севастополя в общем балансе вооружения и расхода боеприпасов германской армией в 1941–1942 гг. Так, например, в публикациях встречаются следующие утверждения: «За восемь месяцев противник обрушил на Севастополь огромное количество бомб и снарядов, больше, чем на Францию, Бельгию, Нидерланды, Данию и Люксембург, вместе взятые, за всю Вторую мировую войну».

Во-первых, сравнение с Западной кампанией, в которой принимали участие несколько армий, изначально некорректно. В Западной кампании с 10 мая по 20 июня 1940 г. расход наиболее ходовых боеприпасов вермахта, по официальным данным, составил 1 463 767 105-мм гаубичных, 249 371 105-мм пушечных, 639 473 150-мм гаубичных, 21 526 210-мм гаубичных выстрелов[151]. Почти полтора миллиона 105-мм выстрелов и более 600 тыс. 150-мм выстрелов — это заведомо больше, чем израсходовано в ходе боев за Севастополь (см. статистику выше).

Приводимые в официальной немецкой истории войны данные, однако, не затрагивают сверхтяжелую артиллерию. В документах Управления вооружений сухопутных сил Германии (HWa — Heereswaff enamt) необходимые данные присутствуют. За четыре декады Западной кампании 1940 г. было израсходовано всего 300 выстрелов 150-мм пушек К39, 65 выстрелов 240-мм пушек К3 и 963 выстрела 305-мм чешских гаубиц[152]. 240-мм выстрелы других типов, 355-мм и 420-мм боеприпасы не расходовались.

Данные управления вооружений подтверждаются ведомостями оберквартирмейстера Генерального штаба сухопутных сил. То есть приведенное выше утверждение необходимо скорректировать как «расход боеприпасов орудий сверхтяжелой артиллерии», который действительно превышал Западную кампанию 1940 г. Однако кампания на Западе в целом носила маневренный характер. Для борьбы с ДОТами «линии Мажино» активно использовались не столько сверхтяжелые орудия, сколько 88-мм зенитки на прямой наводке[153]. Вместе с тем следует отметить, что при наличии боеприпасов к тяжелой и сверхтяжелой артиллерии запасов вермахта на 1 мая 1940 г. не хватило бы по ряду позиций на операцию, подобную штурму Севастополя в 1942 г. Так, к 305-мм чешским гаубицам в запасе имелось 2704 выстрела[154], более чем вдвое меньше, чем израсходовала 11-я армия в третьем штурме черноморской твердыни. Для 240-мм гаубиц H39 завода «Шкода» перед французской кампанией имелось 1160 выстрелов, опять же более чем вдвое меньше, чем израсходовали войска Манштейна в июне — июле 1942 г. К 355-мм орудию М1 в мае 40-го имелось всего 36 выстрелов, более чем вдесятеро меньше, чем потребовалось Манштейну два года спустя.

Схожую картину мы наблюдаем первые четыре декады боев на советско-германском фронте летом 1941 г.: многократное превосходство расхода боеприпасов дивизионной артиллерии над расходом в штурме Севастополя. Одновременно боеприпасы сверхтяжелой артиллерии расходуются вермахтом в этот период в небольшом количестве. Так, 305-мм выстрелы к чешским мортирам были израсходованы в количестве 848 штук, на взлом приграничных укреплений в первую неделю войны. 240-мм боеприпасы использовались активнее, но не принципиально больше по сравнению маем — июнем 1940 г. Возрастание расхода по некоторым позициям объясняется увеличением числа орудий в строю в сухопутных силах. Так, 210-мм гаубицы Moerser 18 на 1 мая 1940 г. имелись в вермахте в количестве 143 стволов, на 1 июля 1941 г. их было уже 411 стволов.

С другой стороны, запасы боеприпасов к моменту нападения на СССР существенно выросли. Для 305-мм чешских мортир было накоплено 10 338 выстрелов[155]. Для 420-мм орудий летом 1941 г. имелось уже около 900 выстрелов. Тем не менее запасов в полных масштабах третьего штурма еще не имелось. Для 355-мм М1 нужное количество выстрелов появилось в арсеналах вермахта только к марту 1942 г.[156], для 240-мм гаубиц H39 — к апрелю 1942 г[157]. Если упрощенно, то штурм немцами Севастополя с тем же расходом боеприпасов, что и в июне — июле 1942 г., например, осенью 41-го был нереализуем.

Вместе с тем не следует излишне драматизировать ситуацию. Так, утверждения, что германская артиллерия «израсходовала 90 % запасов снарядов к ней, накопленных с 1935 г.» и тем более «так и не смогла возобновить производство снарядов крупных калибров», действительности не соответствуют.

Во-первых, следует разделять логистические проблемы и запасы боеприпасов в армии в целом. К 13 июня 1942 г. в 11-й армии замолчали ввиду исчерпания запасов снарядов 420-мм орудия и 600-мм «Карлы»[158]. После подвоза снарядов огонь возобновился. Во-вторых, даже большой расход 305-мм снарядов к мортирам «Шкоды» не вызвал полного опустошения запасов. К августу 1942 г. вермахт располагал 5066 выстрелами 305-мм калибра, а осенью 42-го запасы выросли до 6 тыс. выстрелов. То есть можно было воспроизвести штурм с тем же расходом. Несколько более интересная картина с 240-мм выстрелами для шкодовской гаубицы H39. Их запас к июлю 42-го был полностью исчерпан, но вскоре возобновляется и неуклонно растет, достигая к концу года почти 5,5 тыс. выстрелов. Запасы выстрелов к «Гамме» и 420-мм мортире «Шкода», хотя и просели до 705 единиц, также росли к концу года[159]. Штурм мог быть повторен. В дальнейшем сверхтяжелые орудия были использованы для обстрела Ленинграда. Из более ходовых калибров был исчерпан запас в войсках выстрелов 150-мм гаубиц sFH37(t) чешского производства. Однако на центральных складах запасы выстрелов этого типа сохранялись. В еще меньшей степени штурм сказался на 150-мм и 210-мм выстрелах. Используя ресурсы покоренной Европы, германская промышленность вышла на выпуск значительных объемов боеприпасов всех типов.

Столь же неверен тезис об исчерпании ресурса орудий. Массово вышли из строя по итогам штурма совсем уж старые артсистемы. По документам 11-й армии, со 2 июня по 4 июля 1942 г. из 15 283-мм гаубиц у 10 оказался разорван ствол[160]. Из орудий других калибров от этого пострадали 12 тяжелых гаубиц sFH18 и 5 легких гаубиц leFH18.

Подводя итог вышесказанному, можно сделать следующие выводы. Имеющиеся документы свидетельствуют, что задача штурма Севастополя была посильной лишь для вермахта весны — лета 1942 г., находящегося на пике своего могущества. Ни к началу кампании на Западе 1940 г., ни даже к началу кампании против Советского Союза германская армия еще не располагала достаточным количеством боеприпасов, чтобы израсходовать их в нужном объеме. Возобновление ресурсов для наступления на Кавказ и оборонительных боев подо Ржевом также требовало бесперебойной работы промышленности Германии и Европы в целом.

В номенклатуре боеприпасов вермахта есть позиции, запасы по которым были исчерпаны или близки к исчерпанию по окончании штурма Севастополя. Однако запасы были возобновлены промышленностью рейха и покоренной им Европы уже в 1942 г.

По основным номенклатурам тяжелых орудий (150-мм и 210-мм) расход боеприпасов в Севастополе дает ярко выраженный максимум в 1942 г., превзойденный по 210мм калибру лишь в штурме Сталинграда и позиционных боях на Ржевском выступе.

Танки у ворот Заполярья

Боевые действия в 1941 г. были на редкость разносторонним и охватывали гигантские пространства — от Заполярья до Черного моря. Условия вооруженной борьбы вермахта и Красной армии менялись от глухих лесов до бескрайних степей. Особое место в этом ряду занимают сражения, разыгравшиеся за полярным кругом и в Карелии. При всей своей относительной камерности и задействовании незначительных по масштабам Смоленского сражения или Киевского «котла» сил успехи и неудачи там, в Заполярье, напрямую влияли на поставки по ленд-лизу. Северные конвои были самым быстрым путем доставки грузов из США и Великобритании в СССР.

Но не ленд-лиз как таковой был первопричиной внимания к этой теме. Исследовательский интерес подогревался тем фактом, что именно на север отправилась 1-я танковая дивизия 1-го механизированного корпуса, причем в последние дни перед роковой датой 22 июня 1941 г. Чтобы было понятнее: 1-й мк — это механизированный корпус, один из восьми сформированных еще в 1940 г. и получивших в приемлемых объемах вспомогательную технику. Только соединения этих корпусов могли с оговорками называться «подвижными», так как имели автомашины для мотострелков, горючего и боеприпасов. Изъятие из 1-го мк и отправка 1-й тд на север означала фактически оголение ленинградского направления. Под Островом 1-й мехкорпус вступил в бой в начале июля 1941 г. в неполном составе, что способствовало его неудачам в боях с 4-й танковой группой.

При этом 1-я тд под командованием Героя Советского Союза генерал-майора В. И. Баранова отправляется в мало подходящий для танков край. В одном из советских отчетов местность на кандалакшском направлении оценивалась как сильно пересеченная лесисто-болотистая. Грунт на различных участках песчаный, каменистый и болотистый. Однако, в отличие от других направлений в Заполярье, крутых спусков и подъемов здесь не было, что несколько облегчало использование танков, но не более того. Позднее в отчете 1-го танкового полка 1-й тд были написаны такие слова в отношении условий местности: «Обыкновенный участок финского театра со всеми его особенностями, исключающими маневренность танков даже в составе взвода»[161].

Следует особо подчеркнуть, что отправка 1-й танковой дивизии на кандалакшское направление не была спонтанным решением. По предвоенному плану прикрытия государственной границы Ленинградского военного округа, дивизия включалась в район прикрытия № 1 (14-я армия, командующий генерал-лейтенант В. А. Фролов). Конкретная задача 1-й тд не уточнялась, но задачей 14-й армии в целом было прикрытие Кировской железной дороги. По мере осознания угрозы германского нападения в округах принимались меры, ускоряющие ввод в действие планов прикрытия. В рамках этих мероприятий 1-я танковая дивизия перевозилась из города Пскова в район Алакуртти на кандалакшское направление. Приказ на погрузку поступает 17 июня 1941 г. 1-й танковый полк Героя Советского Союза полковника Д. Д. Погодина с 21 июня по 23 июня девятью эшелонами перевозился в Алакуртти, дивизия в целом сосредоточивалась до 28 июня 1941 г.

Именно 1-му танковому полку суждено будет стать основным участником боевых действий на кандалакшском направлении. 1-й танковый батальон полка располагал 17 танками Т-28, 2-й и 3-й танковые батальоны — 114 танками БТ-7, 4-й батальон — 7 Т-26 радийных и 27 Т-26 огнеметных[162]. Еще три танка БТ-7 входили во взвод управления. Помимо танков полк располагал 17 средними (БА-10) и 6 легкими (БА-20) бронеавтомобилями. Танков нового типа в дивизии в тот период еще не было.

Были ли эти меры избыточными? Даже при беглом взгляде на карту видно, что географические условия делают Кандалакшу уязвимой точкой СССР. Глубоко вдающийся в сушу Кандалакшский залив позволяет одним ударом отсечь Мурманск и весь Кольский полуостров. Причем от Кандалакши на запад, к границе, идет железная дорога, что при общей низкой плотности дорог дает возможность продвигаться вперед армии с современной техникой. Немецкие стратеги на карту смотреть умели, что привело к появлению на свет ответвления «Барбароссы» в лице плана «Серебристая лисица» («Зильберфукс»). Непосредственно на Кандалакшу должен был наступать XXXVI армейский корпус, подчиненный армии «Норвегия».

Задача XXXVI корпуса формулировалась следующим образом: «Разгромить находящиеся на русской границе силы противника, выйти к Мурманской железной дороге и перерезать ее»[163]. Далее предполагалось наступление в северном направлении, с тем чтобы во взаимодействии с немецкими войсками, наносящими удар от Петсамо, взять Мурманск. Причем в качестве цели в оперативных документах прямым текстом называлось «англо-русское сотрудничество». При всех идеологических разногласиях помощь западных союзников СССР считалась германским руководством само собой разумеющейся.

Здесь следует сделать ремарку относительно условных наименований немецких операций в Заполярье. «Серебристая лисица» (Silberfuchs иногда переводят как «Чернобурая лисица») — это общая операция против Советского Союза с территории Северной и Центральной Финляндии. «Полярная лиса» (Polarfuchs) — это операция группы «Рованиеми» (XXXVI корпуса) с целью прорыва к Белому морю. Помимо этого существовали планы «Голубой песец I» и «Голубой песец II» (Blaufuchs) по транспортировке и сосредоточению сил для группы «Рованиеми» соответственно из Германии и Южной Норвегии.

Для проведения операции «Полярная лиса» штабу XXXVI корпуса подчинялись 169-я пехотная дивизия, моторизованная боевая группа СС «Норд», батальон из 163-й пехотной дивизии, финская пехотная дивизия[164], вновь сформированный дивизион тяжелой артиллерии, 40-й танковый батальон особого назначения (Pz. Abt.z.b.V. 40) и 211-й танковый батальон, инженерные и строительные части. Как мы видим, несмотря на сложные условия местности, немецкое командование также решило выделить для операции в Заполярье бронетехнику. Причем в нетипичной для вермахта 1941 г. форме организации — отдельные батальоны. Таковые существовали в Третьем рейхе для огнеметных танков, изначально созданных как средство качественного усиления с узкими задачами.

Два приданных XXXVI корпусу танковых батальона — не самые известные в историографии Второй мировой войны. Так, известный исследователь германских танковых войск Томас Дженц в своем двухтомнике «Панцертруппен» прямо написал про 40-й и 211-й батальоны «Отчет не найден» и их конкретный состав не указал[165].

Упоминается только вооружение 211-го батальона французской техникой. Действительно, даже в отчетах командиров этих батальонов численность боевых машин в явном виде не приводится. Возможно ли установить, сколько танков пересекли границу СССР в ходе операции «Полярная лиса»?

Оценить количество танков в двух батальонах возможно по документам оберквартирмейстера армии «Норвегия». В них указывается боекомплект частей и соединений армии с указанием числа стволов на расстрел этого боекомплекта. Не стали исключением 40-й и 211-й танковые батальоны. Так, в непосредственном подчинении штаба XXXVI АК числятся части, располагающие 12 20-мм танковыми пушками, 4 37-мм танковыми пушками и 11 50-мм танковыми пушками[166]. Это означает, что в составе подчиненных корпусу подразделений 40-го батальона особого назначения имелось 12 Pz. II, 4 Pz. III Ausf.D с 37-мм пушкой и 11 Pz. III Ausf.H с 50-мм орудием. Других танковых частей в XXXVI АК не было. Выделить пулеметные Pz. I и командирские машины на их базе (kl.Pz. Bef.Wg.I) не представляется возможным, так как танки использовали те же пулеметы, что и весь вермахт. То есть точное число «единичек», по данным оберквартирмейстера, установить невозможно. Одно можно утверждать точно: в составе 40-го батальона они были и присутствуют на снимках 1941 г. Из трех рот 40-го танкового батальона 1-я рота придавалась горному корпусу «Норвегия», наступавшему на Мурманск, 3-я рота — III финскому корпусу (наступал южнее, на Ухту). То есть перед нами численность одной 2-й роты и управления батальона. Если исходить из февральского 1941 г. штата танковых рот — это три взвода по 5 Pz. III и один взвод по 5 Pz. II во 2-й роте Pz. Abt.z.b.V. 40, взвод Pz. II в управлении батальона и еще 2 Pz. II в качестве штабных плюс неизвестное число «единичек», в том числе минимум два командирских kl.Pz. Bef. Wg. I. Многобашенные Nb. Fz., входившие в состав 40-го батальона во время норвежской кампании, в Финляндию не взяли.

Соответственно, в подчинении 169-й пд XXXVI AK обнаруживается часть, которой требуется трофейный французский боекомплект на 26 37-мм танковых пушек «Гочкис» и 13 47-мм танковых пушек «Сомуа» (в оригинале документа «Suoma», но это явная опечатка)[167]. То есть состав 211-го батальона вырисовывается как 13 S-35 (Pz. Kpfw. 35S в немецкой классификации) и 26 H-39 (Pz. Kpfw. 38H в немецкой классификации). Нельзя не отметить, что, по документам оберквартирмейстера армии «Норвегия», французским машинам полагаются только бронебойные выстрелы, а немецкие танки 40-го батальона располагали и осколочными, и бронебойными выстрелами. В целом в Заполярье и Карелии было задействовано вермахтом свыше ста единиц танков, включая немецкие Pz. III свежего выпуска. Для полноты картины можно отметить, что в частях 14-й армии имелось еще около полусотни (51 машина на апрель 1941 г.) легких плавающих танков Т-37 и Т-38 в разведбатах стрелковых дивизий, но их ценность представляется достаточно сомнительной.

В отличие от других направлений, война для советского стрелкового корпуса не началась в формате побудки мирно спящих казарм артиллерийским огнем. Финляндия, несмотря на совместное с Германией военное планирование, вступала в войну позднее своего союзника. Немецкие части развертывались под прикрытием финских на границе с СССР, но 22 июня 1941 г. никаких активных действий не планировалось и не предполагалось. Все это позволило занимать позиции на границе на кандалакшском направлении частям 42-го стрелкового корпуса (командир генерал-майор Р. И. Панин) без каких-то помех сообразно плану прикрытия. На границе в первые дни войны оставался 101-й погранотряд.

Первыми выходили на рубежи на государственной границе подразделения 122-й стрелковой дивизии, которую в тот период возглавлял генерал-майор П. С. Шевченко. 122-я сд была неплохо укомплектована. В 369-м артполку имелись 23 122-мм и 12 152-мм гаубиц, в 285-м артполку 15 76-мм дивизионных пушек и 4 122-мм гаубицы, в зенитном дивизионе — 3 37-мм и 4 76-мм зенитки. То есть артиллерией соединение располагало практически по штату. Еще одно соединение, 104-я стрелковая дивизия, выдвигалась маршем из Кандалакши. В условиях внезапного нападения в каком-либо из особых округов такая достаточно типичная конфигурация (одно соединение у границы, другое на марше из глубины, неотмобилизованные части) привела бы к предсказуемому быстрому разгрому. Развитие событий на кандалакшском направлении, как, впрочем, и во всей 14-й армии, происходило по другому сценарию. К 27 июня 1941 г. сосредоточение войск 42-го ск было закончено, 122-я сд и 104-я сд заняли назначенные позиции. Однако в отсутствие упреждения в развертывании упреждение в мобилизации никуда не делось. Прибытие мобилизованного личного состава началось уже в июле 1941 г., и люди прибывали необученными.

Любопытно также отметить, что соединения 42-го ск заняли оборону в два эшелона. Ближе к границе расположилась 122-я сд, а в глубине советской территории составляла второй эшелон 104-я сд, заняв оборону на рубеже Кайрала, Миккола, озеро Аппаярви. С одной стороны, это было логично: на этом рубеже шоссе и железная дорога пересекали озерное дефиле — и прорыв противника к ним обернулся бы катастрофой для частей у границы. С другой стороны, такое расположение войск уменьшало плотность построения первого эшелона.

Прибывшая в Алакуртти 1-я танковая дивизия выделила 2-й батальон легких танков (45 БТ-7, 1 БА-20[168]) 1-го танкового полка (командир капитан А. З. Оскотский) в подчинение 122-й сд. Остальные части дивизии генерала В. И. Баранова оставались в Алакуртти в качестве резерва 42-го ск.

Части 42-го ск беспрепятственно завершили оборонительные работы, с началом боевых действий между Финляндией и СССР противники ограничивались разведпоисками. Наступление начала в 2.00 ночи 1 июля 6-я финская пехотная дивизия. Только в 16.00 1 июля после 10-минутного налета пикирующих бомбардировщиков Ю-87 (да, на это направление были выделены «Штуки») последовала атака 169-й пехотной дивизии и боевой группы СС «Норд». Может возникнуть вопрос о причинах столь позднего начала наступления. Объяснение здесь довольно простое и связано со спецификой театра военных действий: в условиях полярного дня освещенность местности была вполне достаточной практически 24 часа в сутки, при этом заходящее солнце светило в глаза обороняющимся советским частям. Если же атаковать рано утром, то восходящее солнце светило бы в глаза наступающим.

Удары люфтваффе приносили существенные потери. 1 июля 1941 г. немецкие самолеты разбомбили склад боеприпасов 715-го полка. На следующий день немецкие пикирующие бомбардировщики взорвали ДОП (дивизионный обменный пункт) артиллерии 122-й сд в районе ст. Кайрала.

В наступлении с самого начала приняли участие французские танки 211-го батальона. Они использовались для обстрела амбразур советских ДЗОТов. Однако вскоре они напоролись на засаду, в отчете командира батальона майора Вольфа описаны обстоятельства произошедшего. Перевалившись через гребень высоты, два танка оказались расстреляны советскими танками или противотанковыми пушками. По документам оберквартирмейстера корпуса, до 3 июля 1941 г. был безвозвратно потерян один «Сомуа»[169]. Из состава 40-го танкового батальона до 3 июля 1941 г. были подбиты две «единички». К слову сказать, командир 40-го танкового батальона в своем отчете жаловался на плохую подготовку присланных ему экипажей Pz. I при удовлетворительной подготовке экипажей «троек».

3 июля произошла ротация подчиненных 122-й стрелковой дивизии танков. 2-й батальон выводится на отдых, а его заменяет 3-й батальон 1-го танкового полка. 2-й батальон отчитался о потере 4 БТ-7 и уничтожении 4 легких танков противника.

На четвертый день немецкого наступления состоялся танковый бой, в котором 211-й батальон претендовал на подбитый советский танк. Причем, по отчету командира батальона, эффективность французских танковых боеприпасов была невелика. Требовалось прямое попадание снаряда после пробития брони в экипаж или важные агрегаты «бэтэшек».

В самом начале наступления серьезному испытанию подверглась боеспособность соединения СС «Норд». С одной стороны, это была моторизованная боевая группа СС с двумя мотополками, незадолго до войны получившая статус дивизии, с другой — подготовка эсэсовцев была достаточно слабой. Формировался «Норд» из охраны концлагерей и полицейских старших возрастов, не успевших пройти сколачивания и учений соединения целиком. Командир дивизии СС «Норд» генерал Демельхубер возглавил соединение только в середине июня 1941 г. и не успел радикально исправить положение. Позднее прибывший в дивизию СС «Норд» Йохан Фосс в написанных в лагере военнопленных мемуарах пересказывал слова «стариков» о том, что ввиду секретности операции им не дали провести полноценной разведки. В итоге эсэсовцы пошли в бой на подготовленные советские позиции вслепую. Фосс пишет, что, по описанию «стариков», огнем русских минометов и пулеметов с «бункеров» на высотах эсэсовцы были прижаты к земле[170]. Усугубилась апокалипсическая картина вспыхнувшим лесным пожаром.

Однако это было только начало. В ЖБД «Норда» обстоятельства произошедшего описаны со слов командиразенитчика: «В 1.45 [4 июля] его атаковали русские танки, используя туман[171] и сильную огневую поддержку артиллерии и тяжелого пехотного вооружения. Из-за плохой видимости их удалось обнаружить лишь в сотне метров от наших позиций. Через очень короткий промежуток времени начался запрошенный заградительный огонь артиллерии. В 2.05 танки были вынуждены повернуть назад под огнем передового взвода зенитной батареи и передового взвода ПТО 7-го пп. В 2.10 можно было считать эту атаку отраженной»[172].

Неожиданно выскочившие из тумана танки произвели сильнейшее впечатление на эсэсовцев, и началось бегство батальона 7-го мотопехотного полка и даже штаба полка. С командного пункта всего этого не видели и доложили об отражении советской атаки. Ответное сообщение было убийственным, и его даже записали в ЖБД «Норда»: «В ответ штаб корпуса сообщил, что некоторые отступающие солдаты — поодиночке, а затем и группами на машинах — добрались до КП корпуса. Там их остановили и направили обратно на передовую офицеры штаба корпуса»[173].

Командир XXXVI корпуса генерал пехоты Ганс Файге прямо на своем командном пункте увидел панический отход эсэсовцев «Норда» по дороге на Рованиеми. Одна бегущая группа оказалась даже в 75 км в тылу, у Кеми-Ярви. Причем эсэсовцы даже настаивали на взрыве мостов через реку Кемийоки в Кеми-Ярви, утверждая, что по их следам идут советские танки. Если бы их послушали, то это стало бы логистической катастрофой для всей операции.

Причиной бегства подразделений «Норда» стала контратака прибывшего в район боевых действий 3-го танкового батальона 1-го танкового полка под командованием капитана Н. Ф. Анисимова. Он также был передан в подчинение командира 122-й стрелковой дивизии и использован в контратаке 420-го полка 4 июля 1941 г. Хотя, по советским данным, атака была остановлена огнем автоматических пушек, потери составили 4 танка. Эсэсовцы отмечали грамотные действия танкистов: так, в ЖБД «Норда» указывалось, что атакующие советские танки, будучи встреченными огнем, «остановились за складкой местности и выдвигались вперед ровно на столько, сколько было необходимо, чтобы их башенное орудие могло вести огонь через гребень высоты». Необходимо подчеркнуть, что атаки танков 1-го тп артиллерией дивизии не поддерживались, хотя в соединении имелся комплектный артполк.

Провал эсэсовцев имел далекоидущие последствия не только для немецкого наступления на Кандалакшу. В дневнике начальника штаба сухопутных войск Германии Франца Гальдера есть такая запись: «По личному указанию фюрера ОКВ вмешалось в переброску 163-й пехотной дивизии в Финляндию. Дивизию нужно было перебрасывать в группу Хейнрикса для наступления восточнее Ладожского озера, а теперь, по приказу ОКВ, она должна „целиком или частично“ направиться в район Салмиярви. Причина — неудача наступления действующей там бригады СС „Север“»[174]. Тем самым была ослаблена группировка на ленинградском направлении. Напротив, быстрый распад советской обороны под Саллой привел бы к усилению группировки между Ладогой и Онегой и нарастанию опасности для Ленинграда. Уже одно это оправдывало переброску 1-й тд в Алакуртти.

К началу очередного этапа наступления XXXVI корпуса несомненным достижением немцев было завоевание преимущества в воздухе. В ЖБД 42-го корпуса на этот счет сказано: «Авиация противника господствует в воздухе, безнаказанно снижаясь на 100–150 м»[175]. Где была зенитная артиллерия? 76-мм зенитки 122-й сд прикрывали мост в Кайрале, два 37-мм зенитных автомата прикрывали Алакуртти — и только две 37-мм пушки находились в районе Саллы. Два зенитных автомата могли прикрыть только весьма ограниченное пространство.

Недостаток зенитных средств и перевес противника в воздухе заставил советские части прибегать к нестандартным приемам противовоздушной обороны. В свое время дивизионные пушки Ф-22 разрабатывались как универсальные, способные стрелять не только по наземным, но и по воздушным целям. Об этом вспомнили и попытались использовать дивизионки в этой ипостаси. Результаты были разочаровывающими. В отчете по деятельности артиллерии 122-й сд указывалось: «Была попытка применения 76-мм пушки образца 1936 г. для стрельбы по самолету, но это не дало положительных результатов благодаря отсутствию специальных приборов, к тому же оказалось, что при больших углах возвышения противооткатные приспособления работают неудовлетворительно»[176].

Упоминания о попытке использования Ф-22 в качестве зенитных орудий в 122-й сд есть и в мемуарной литературе. Бывший командир 285-го артполка 122-й стрелковой дивизии Г. Сагач вспоминал: «Мы установили дистанционные трубки шрапнельных снарядов на 2, 3 и 4 километра и вели огонь из пушек по самолетам противника, прицеливаясь стволом орудия»[177]. Прицеливание по стволу орудия по воздушной цели действительно было сомнительной затеей.

Впрочем, это было не единственным приемом, использовавшимся войсками 42-го корпуса: так, в ЖБД XXXVI корпуса отмечалось: «Артиллерийские наблюдатели докладывают, что при появлении „Штук“ русские поставили дымовую завесу»[178]. На часах было 1.35 ночи на 6 июля 1941 г.

Тем временем командир XXXVI корпуса генерал Файге выезжает в дивизию СС «Норд», а затем в штабе корпуса устраивается консилиум с участием обергруппенфюрера СС Вольфа из штаба рейхсфюрера СС Гиммлера и некоего группенфюрера СС Прайера, присланного от верховного командования. Файге считал, что эсэсовцев вообще нужно вывести с фронта на полигон. Однако Гитлер отдал приказ о том, что дивизия СС должна и дальше сражаться — с заменой некоторых командиров, присланных из Германии. Это было своего рода наказание, вынуждавшее задействовать заведомо малобоеспособные части в бою. С другой стороны, заменить кем-то «Норд» на фронте возможности не было. В распоряжении корпуса был только 4-й пулеметный батальон, пригодный как средство качественного усиления.

Невзирая на выбывание из игры «Норда», немецкое наступление продолжалось. По советским данным, артобстрел начался в полночь, а атака пехоты последовала около 4.00 утра, хотя в условиях полярной ночи границы между днем и ночью почти исчезли. 169-я пд пробивалась в обход правого фланга советских оборонительных позиций двумя полками: 392-м полковника Шака и 379-го подполковника Блейера. Первый продвигался к дороге Сала — Кайрала с юга, второй обеспечивал прикрытие с востока. Примерно через два часа наступления обе боевые группы форсируют реку Куолайоки к северу от дороги.

В 8.11 утра берлинского времени пилот немецкого самолета-разведчика докладывает видимую с воздуха обстановку: «5–6 немецких танков ведут бой с русскими танками северовосточнее Салла. Немцы находятся посередине, русские атакуют их с двух сторон — как со стороны Салла, так и со стороны Кайралы. Три немецких и четыре русских танка горят»[179].

По советским данным (ЖБД 42-го ск), немцы прорвались к дороге в тылу 122-й сд около 11.00 (т. е. в 10.00 берлинского времени) 6 июля 1941 г. Участие в бою танков подтверждается советскими документами. Командир 3-го батальона 1-го тп капитан Н. Ф. Анисимов бросает в бой полторы роты танков. После трех контратак противника удается отбросить за реку Куолайоки. Подавленная ударами авиации пехота за танками не поднялась, и успех не закрепляется. По отчету 1-го тп, в 13.35 танки вынуждены отойти под сильным огнем «крупнокалиберных пулеметов» и противотанковых пушек. В строю в 3-м батальоне остаются 14 танков. В бою участвовал немецкий 211-й батальон на французских танках. По отчету командира майора Вольфа, взвод его танков занял позиции на обратном скате высоты и отчитался о восьми подбитых советских танках.

Ожидавшееся наступление эсэсовцев, которое могло облегчить задачу 169-й пд, тем временем срывается. В 11.45 в ЖБД XXXVI корпуса появляется запись: «Звонит Iа дивизии СС оберштурмбаннфюрер Гайслер и докладывает, что положение на Кескимайнен, судя по всему, стало тяжелым. Там якобы множество русских стрелков, засевших на деревьях»[180]. В штабе корпуса все понимают правильно: «Судя по всему, речь идет об очередном нервном кризисе».

Во второй половине дня немцам все же удается поколебать устойчивость советской обороны. По советским данным, около 15.15 6 июля немецкая пехота сминает подразделения 596-го и 420-го стрелковых полков и занимает район Казарм (на современных картах отсутствуют). Тем самым оказывается отрезанным от главных сил 122-й сд 715-й стрелковый полк и 369-й гаубичный артполк вместе с частью танков 3-го батальона 1-го тп.

В этот момент к полю боя подходят 2-й танковый батальон 1-го тп. В 16.00 он вводится в бой и вместе с оставшимися танками 3-го батальона снова отбрасывает немецкую пехоту к реке Куолайоки. В 17.25 берлинского времени командир 169-й пд генерал Диттмар отправляет в штаб корпуса практически «паническое донесение»: «III батальон группы Шака окружен, Салла потеряна. Красные контратакуют из Салла и с востока»[181]. Также Диттмар затребовал дополнительные танки, «поскольку многие из имеющихся уже вышли из строя».

В 18.00 штаб XXXVI корпуса отправляет в штаб армии «Норвегия» доклад об обстановке, который выглядит как фиксация состояния если не неудачи, то явного кризиса: «169-я дивизия отражает контрудары красных у Салла. Положение напряженное, ситуация пока неясна. Дивизия бросила в бой все имеющиеся силы, чтобы высвободить подразделения, которые считаются окруженными в Салла»[182]. Причем в этот момент ухудшается погода — и корпус лишается поддержки пикирующих бомбардировщиков.

Однако на этом бесконечный день 6 июля не заканчивается. В 20.00 подходит и вступает в бой 1-й танковый батальон 1-го тп 1-й тд, пока еще не участвовавший в бою. По существу, под Саллой был задействован почти весь полк полковника Д. Д. Погодина, не участвовал в сражении только 4-й батальон огнеметных танков. Также по приказу командира 42-го ск генерал-майора Р. И. Панина в район Саллы еще 5 июля отправляется батальон мотострелкового полка 1-й тд. Ввиду непрерывной бомбардировки коммуникаций 42-го ск прибытие этого резерва задерживалось. Начальник штаба корпуса приказал выгружать батальон мотострелков в Кайрале и двигаться дальше по горам пешим маршем в район КП 122-й дивизии. К 18.00 6 июля прибыли только два взвода мотострелков.

В этот момент обстановка, с точки зрения немецкого командования, выглядит далеко не радужной. Довольно трудно предугадать по записям в ЖБД XXXVI корпуса, что в сражении наступил перелом. 7 июля начинала наступление финская пехотная дивизия, и «Штуки» были задействованы для ее поддержки, использовать их для ударов в интересах 169-й пд разрешалось только с 16.00. Через реку Куолайоки построили мост, но это было слабым утешением для германского командования на общем мрачном фоне.

Однако в 2.00 ночи 7 июля 1941 г. штаб советского 42-го ск выпускает свой боевой приказ № 02/оп (приказ № 01/оп был выпущен на второй день войны), предписывающий отход на рубеж озера Куолаярви. Наиболее значимыми являются первые два пункта, их целесообразнее привести целиком:

«1. Противник силою в два пех. полка прорвал центр 122 сд в р-не Казармы, отрезав путь отхода 715 сп сев. Казармы, угрожает обходом правого фланга 122 сд и теснит наши части к востоку, стремясь их уничтожить.

2. В связи с создавшейся угрозой обхода правого фланга 122 и вклинения до двух полков пр-ка с направления ур. Колтсанхарью, Казармы в тыл 715 сп, 42 ск отходит своим передовым эшелоном 122 сд на подготовленную для обороны полосу по вост. берегу оз. Куолаярви»[183].

Командир корпуса генерал-майор Р. И. Панин был достаточно опытным человеком, успевшим побывать советником в Китае и получить опыт Финской войны (хотя и негативный — был отстранен). Тем не менее принятие решения на отход выглядит как минимум спорным. Подразделениям 122-й сд при поддержке 1-го тп удалось предотвратить прерывание основной транспортной магистрали от Саллы на восток, к Алакуртти. Танковые резервы не были еще исчерпаны, озерные дефиле держала 104-я сд. Однако, по данным из отчета 122-й сд по итогам боевых действий, предварительное разрешение на отход было получено в дивизии от штаба корпуса еще в 17.30 6 июля 1941 г.[184] То есть уже при первых признаках охвата, до того, как положение было стабилизировано контратаками танков, принимается решение об отходе. Усугубилась ситуация промахами в исполнении этого приказа.

По ЖБД 42-го ск, отход на новые позиции начался в 1.00 ночи 7 июля 1941 г., т. е. еще за час до официального выпуска приказа на отход штабом Р. И. Панина. По ЖБД 122-й сд — «фактически отступление началось только утром 7.7 под прикрытием танков».

Проблема заключалась в том, что всякая связь со 715-м стрелковым полком, 369-м гаубичным полком и противотанковым дивизионом 122-й сд, сражавшимися в районе Саллы, уже вечером 6 июля 1941 г. отсутствовала. Проводная связь была прервана. Радиостанция 715-го полка была выведена из строя между 22.00 и 23.00 6 июля. Радиостанция 369-го гаубичного полка «была выведена в тыл и не работала» (эта формулировка может означать вообще что угодно). Отправленные в 715-й сп и 369-й гап делегаты связи не смогли преодолеть простреливаемый немцами железнодорожный мост. Причем о гибели одного делегата связи и неудаче другого узнали с опозданием.

В итоге начинается отход 122-й сд на рубеж Куолаярви с оставлением на прежних позициях 715-го полка вместе с артиллеристами и даже частью танков 1-го тп. 420-й сп, 596-й сп, часть 101-го погранотряда, 285-й артполк, штаб 122-й стрелковой дивизии отходили на мост у Кайралы и частично на северный берег озера Куолаярви. Здесь они приводили себя в порядок под прикрытием 104-й сд.

Вскоре поле боя у Саллы покидают танковые батальоны. С 8.00 7 июля по приказу командира 42-го ск танки 1-го и 2-го батальонов 1-го тп прикрывают отход 122-й сд на рубеж Кайрала. К 20.00 1-й тп сосредоточивается в лесу в 24 км от Алакуртти. Неделю спустя был получен приказ на убытие полка вместе с 1-й тд на новое направление, дивизия отправилась оборонять Ленинград. В распоряжении 42-го ск остаются 3-й танковый батальон 1-го тп, рота огнеметных танков и 5 танков Т-28.

Парадокс ситуации заключался в том, что изолированный, если не сказать «брошенный», 715-й стрелковый полк с 369-м гаубичным артполком 122-й сд оборонялся в районе Саллы еще несколько часов — и небезуспешно. О характере этих боев красноречиво свидетельствуют записи в ЖБД XXXVI корпуса. Даже во второй половине дня накал боев не спадает, в 16.20 7 июля в корпусном ЖБД записывают картину упорных боев последних нескольких часов:

«Фронтальная атака полковника Рюбеля на „русскую башню“ не увенчалась успехом. Ударная группа, направленная с севера к дороге Сайя — Салла, выходит к дороге, сообщает об этом радиограммой, но не в состоянии удержаться без подкреплений и вынуждена вновь отойти.

Полковник Шак прорвался до Салла, где развернулся тяжелый танковый бой. На перекрестке Салла уничтожена вражеская батарея. Однако из-за сильного огня артиллерии противника Салла вновь приходится оставить. С севера вдоль дороги на Корья русские атакуют плацдарм с тыла, но их удается отбросить. Русские также вновь пробились к Кейнуваара»[185].

По существу, перелома в бою за Саллу с одиноким советским полком немцам 7 июля добиться не удается. При этом утром 7 июля из штаба 715-го полка командованию 122-й дивизии было доставлено донесение со следующими словами: «Боеприпасы на исходе. Продовольствия нет. Прошу срочно ваших указаний»[186]. Все попытки связаться с «забытым полком» успеха не имели. В оперативных документах 14-й армии и 42-го корпуса какие-либо попытки установить судьбу 715-го полка средствами воздушной разведки не просматриваются. Немцы 7 июля фиксируют увеличение числа перебежчиков, но это им не сильно помогло.

Вечером в ЖБД XXXVI корпуса имеется следующая запись: «Гауптман Нипольд докладывает из 169-й дивизии, куда только что прибыл. Он также считает достижение решающего успеха в обозримое время невозможным без прибытия подкреплений, поскольку собственных сил недостаточно». Интереснее всего то, когда была сделана эта запись: в 20.30 7 июля, спустя много часов после фактического начала отхода частей 42-го стрелкового корпуса. Отход как таковой был зафиксирован немцами только в ночь на 8 июля 1941 г.

Все это говорит о том, что в отсутствие отвода главных сил 122-й сд и 1-й тд от Саллы имелись хорошие шансы стабилизировать положение. Также у XXXVI корпуса 8 июля изымался 4-й пулеметный батальон на мурманское направление ввиду возникшего там кризиса наступления горного корпуса. Отсутствие резервов могло стать для командования XXXVI корпуса поводом взять оперативную паузу до прибытия полка 163-й пд.

Решение на выход из окружения командир 715-го полка майор Валентин Григорьевич Дубаль принимает уже самостоятельно. Это был немолодой, 42-летний беспартийный командир, имевший за плечами 4 класса сельской школы и курсы «Выстрел». В. Г. Дубаль разослал распоряжение на отход через делегатов связи. Окруженцы выходили через северо-восточные скаты хребта СаллаТунтури по тропе через реку Саллайоки и Лапландскую дорогу. Вывод по этому маршруту тяжелой техники был невозможен, выходили только люди пешим порядком. За своей спиной отходящие части оставляли типичный для таких случае хаос.

В конце дня 8 июля в ЖБД XXXVI корпуса появляется запись: «Наступая на Лампела, дивизия СС встречает на своем пути сильно разрушенную дорогу, забитую брошенной русской техникой, тракторами, орудиями, бронетехникой, гусеничными тягачами и т. п.»[187]. Бежавшие с поля боя эсэсовцы этого зрелища явно не заслужили.

В итоге 715-й стрелковый полк и 369-й артполк вышли из окружения только к вечеру 9 июля. Оставшиеся без орудий артиллеристы поначалу займут окопы как обычная пехота. Майор В. Г. Дубаль получит за выход из окружения орден Ленина и погибнет весной 1942 г.

После отхода на новый рубеж обороны отдел укомплектования 42-го ск отчитался о потерях личного состава 104-й и 122-й дивизий (см. таблицу 1). В глаза бросается большое количество пропавших без вести в 122-й сд, хотя в условиях окружения это по крайней мере объяснимо.

Таблица 1. Потери личного состава 104-й и 122-й сд за период с 22 июня по 10 июля 1941 г.[188]

Советские отчетные документы подтверждают также потери матчасти, прежде всего артиллерии. Из состава гаубичного артполка 122-й сд было выведено всего три орудия, потерянными числились 21 122-мм гаубица и 11 152-мм гаубиц, 285-й артполк понес меньшие потери, утратив 4 76-мм пушки и 1 122-мм гаубицу, т. е. 5 орудий из 19 имевшихся[189]. Противотанковый дивизион 122-й дивизии потерял все свои 45-мм пушки, 715-й полк — все 12 45-мм и все 6 76-мм полковых пушек. Немцами по итогам боев было заявлено о захвате 31 противотанковой пушки и 38 полевых орудий разных типов[190]. Также было потеряно значительное количество стрелкового оружия: винтовок, ручных и станковых пулеметов, автоматов, зенитных установок.

При словах о потерях гаубиц обычно возникает картина брошенных на обочине или даже на позициях орудий. Однако в случае с артиллерией 122-й сд заметная часть потерь приходится на удары с воздуха. Так, в ЖБД XXXVI корпуса есть такой пассаж: «Дальше к востоку [на дороге в Кайралу. — А. И.] „Штуками“ атакованы три тяжелые батареи, которые полным ходом двигались на Кайралы, упряжки по восемь лошадей. Большая часть лошадей погибла, прислуга рассеяна». В отчете 285-го полка по итогам боев прямо указывалось: «Осколками бомб и пулеметным огнем было выведено из строя большое количество лошадей (свыше 200), результатом чего явились потери матчасти»[191].

По отчету 1-го танкового полка, потери в боях с 30 июня по 7 июля 1941 г. составили 71 танк БТ-7, из них 33 машины полк потерял безвозвратно (сгоревшими или оставленными на поле боя)[192]. Людские потери составили 23 человека убитыми, 30 человек пропавшими без вести, 58 ранеными. В отчетных документах 1-й тд приводились сведения о распределении потерь танков от различных средств поражения (см. таблицу 2). Графу «сгорело» следует, вероятно, интерпретировать как «ввиду сильных разрушений характер поражения танка установить невозможно».

Таблица 2. Сведения о характере и количестве потерь танков 1-й тд с 22 июня 1941 по 1 августа 1941 г.[193]

Достаточно любопытная графа в таблице — «От крупнокалиберных пулеметов». Она нехарактерна для 1941 г. в целом. В отчете 1-го тп на этот счет имеется следующее замечание: «Наибольшее количество танков потеряно от огня крупнокалиберных 12-мм пулеметов и 20-мм автоматических пушек. Это легкопереносимое оружие, представляющее малую и неуязвимую для танков цель, с коротких дистанций легко пробивает броню танков БТ-7. Разрывной характер действия снаряда поражает экипаж танка»[194].

Этот пассаж на первый взгляд являет собой одну сплошную загадку. «12-мм» пулеметов у вермахта в Заполярье не было. Имелся авиационный 13-мм, но позднее и с электрозажиганием, что исключало применение в пехотном бою. Причем сомнения относительно путаницы с 20-мм зенитными автоматами отметаются отдельным упоминанием 20-мм пушек. Последние как раз имелись в вермахте в 1941 г. и в XXXVI корпусе в целом, и в дивизии СС «Норд» в частности.

Но что такое «12-мм» пулеметы? Во-первых, в отчете 169-й пд по итогам боев указывалось, что никаких трудностей с поражением советских танков немцы не испытывали, обходясь штатными противотанковыми пушками и противотанковыми ружьями. Во-вторых, в перечне вооружения 169-й пд присутствуют 93 7,92-мм противотанковых ружья PzB.39 и 4 противотанковых ружья sPzB41 с коническим стволом[195]. Боеприпасы к 28-мм тяжелым противотанковым ружьям sPzB41 с подкалиберным твердосплавным сердечником могли оставлять пробоины, идентифицируемые как поражение боеприпасами калибром 12–13 мм. Испытывавший обжатие сердечник после пробития брони разлетался на раскаленные осколки, поражавшие экипаж и поджигавшие масло и горючее. Еще одна версия — это 20-мм противотанковые ружья «Солотурн», также имевшиеся в XXXVI корпусе.

Каковы были потери противника? Безвозвратные потери 211-го и 40-го танковых батальонов в период до 13 июля 1941 г., по донесениям оберквартирмейстера армии «Норвегия», составили 10 танков: 2 «Сомуа», 2 «Гочкиса», 2 Pz. I, 3 Pz. II, 1 Pz. III с 50-мм пушкой[196]. По отчету командира 211-го батальона майора Вольфа, всего в бою до 8 июля 1941 г. было потеряно 6 танков, из них 4 безвозвратно (что согласуется с данными оберквартирмейстера). Еще десять «французов» было потеряно вследствие технических неисправностей, в основном отремонтированы.

Потери личного состава наступавшей на кандалакшском направлении немецко-финской группировки характеризовались следующими цифрами (см. таблицу 3).

Таблица 3. Людские потери XXXVI корпуса с 26 июня по 10 июля 1941 г.[197]

Успех под Саллой немецким и финским частям обошелся недешево: 2905 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Потери сторон сопоставимы, хотя за счет окружения и прорыва из него безвозвратные потери Красной армии оказались значительно большими (2359 против 806 человек).

Подводя итог вышесказанному, следует отметить следующее. Сопоставление архивных документов обеих сторон заставляет сделать вывод о поспешности принятого командованием 42-го корпуса решения на отвод 122-й дивизии на следующий оборонительный рубеж. Это привело по крайней мере к напрасным потерям людей и техники.

В отношении использования танков в непростой для них местности можно сделать следующие выводы. Во-первых, применение танков в Заполярье практиковалось обеими сторонами — и небезуспешно, невзирая на все трудности, связанные с природными условиями. По сути, именно применение танков 1-го танкового полка выбило из рядов наступающих бригаду СС «Норд». Это привело к изъятию полка 163-й пд и уменьшению немецких сил, задействованных для содействия финнам между Ладожским и Онежским озерами, на петрозаводском направлении.

Воздействие танковых атак на противника не ограничивалось эсэсовцами. В ЖБД XXXVI корпуса при оценке боев в районе Саллы указывалось, что успех достался 169-й пд нелегко: «Совершенно непривычная местность, поросшая девственным лесом, непрерывные контрудары красных, тяжелые бои за ДОТы, совершенно новая и непривычная борьба против танков, не в последнюю очередь большие потери в рядах командиров и солдат — все это значительно снизило боеспособность дивизии».

Вместе с тем использование преимущественно легких БТ-7 принесло ожидаемо ограниченные результаты. Противник в основном успешно справлялся с этими танками штатными средствами. Первый батальон на Т-28 вступил в бой уже в момент кризиса, но, что характерно, потерь не понес (за исключением одного танка, поврежденного авиацией).

Во-вторых, столкновения между советскими и немецкими (включая трофейные французские) танками носило эпизодический характер. Основным противником танков сторон были артиллерия и противотанковые средства пехоты.

Помимо прочего, бои на кандалакшском направлении продемонстрировали нехватку в СССР танковых частей для специфических задач. Для достаточно локальной по своим масштабам и условиям местности задачи в Алакуртти пришлось отправить целую танковую дивизию. Красной армии в 1941 г. были необходимы отдельные танковые батальоны и бригады поддержки пехоты, но они были ликвидированы в связи с переходом к 30 мехкорпусам. Под Кандалакшей были «законсервированы» моторизованные части, необходимые в боях с танковыми группами в европейской части СССР. Возможно, верховному командованию следовало обратить внимание на план прикрытия ЛВО и заранее дополнительно направить на север танковую дивизию из неукомплектованных мехкорпусов внутренних округов. Например, из Харьковского округа.

«Наличие снарядов, пробивающих броню КВ…»

Большинство неудач советских войск в 1941–1942 гг. так или иначе связаны с разреженным построением соединений, когда дивизии занимали полосы много шире уставных норм. Сопутствовавшие этому промахи в определении направления удара противника делали картину событий вполне очевидной и объяснимой.

Крымский фронт представлял всему этому полную противоположность: его войска занимали оборону на узком перешейке и располагали (по крайней мере с точки зрения уставных требований) достаточными средствами для обороны. Промахнуться с оценкой направления удара противника на таком фронте представлялось почти невозможным. Соответственно, чаще всего разгром Крымского фронта связывали с деятельностью Л. З. Мехлиса и Д. Т. Козлова. Первый был представителем Ставки в Крыму, второй — командующим Крымским фронтом.

Можно ли подтвердить эту версию через 70 лет после войны, располагая документами обеих сторон? Погружение в детали оставляет больше вопросов, чем дает ответов в канве версии про чересчур активного Л. З. Мехлиса и «не-Гинденбурга»[198] комфронта Д. Т. Козлова. В рамках традиционной версии совершенно непонятно, как Крымский фронт не оказался разбит за полтора месяца до рокового мая 1942 г. Почему-то тогда советские войска вполне успешно отразили удар свежей, только что прибывшей в Крым из Франции 22-й танковой дивизии немцев. Ей уже тогда ставились решительные задачи — отрезать главные силы Крымского фронта ударом к берегу Азовского моря. Закончился немецкий контрудар полным провалом и требованиями разобраться в нем лично от Гитлера.

Обстоятельства событий были следующими. Очередное наступление Крымского фронта началось 13 марта 1942 г., но решительного результата не было достигнуто. После недели боев советские части оказались изрядно потрепаны и измотаны. По другую сторону фронта обстановка также оценивалась без особого оптимизма. Командование 11-й армии и лично командующий Э. фон Манштейн считали положение своих войск крайне тяжелым. По прибытии в Крым свежей 22-й танковой дивизии она была с марша, до полного сосредоточения частей, брошена в бой ранним утром 20 марта 1942 г. Контрудар преследовал амбициозные цели — ударом через селение Корпечь на северо-восток отсечь главные силы советской 51-й армии Крымского фронта.

Несмотря на первоначальный успех, массированная танковая атака (около 120 танков единовременно — впервые в Крыму) заставила советскую пехоту оставить позиции, далее события стали развиваться по крайне неприятному для немцев сценарию. Пересекавший полосу наступления дивизии ручей, который считался немцами преодолимым даже для «кюбельвагена»[199], оказался эскарпирован и превращен советскими саперами в противотанковый ров. Сгрудившиеся у ручья немецкие танки попали под ураганный огонь советской артиллерии. В этот момент появились советские танки.

Надо сказать, что после недели тяжелого и малоудачного наступления танковые войска 51-й армии находились не в лучшем состоянии. Они были представлены 55-й танковой бригадой полковника М. Д. Синенко и сводным танковым батальоном из боевых машин 39-й, 40-й танковых бригад и 229-й отдельной танковой бригады (8 КВ и 6 Т-60 на 19 марта).

К 5.00 20 марта в 55-й бригаде насчитывалось в строю 23 Т-26 пушечных, 12 огнеметных ХТ-133. Это, казалось бы, мизерное количество бронетехники окончательно переломило ход боя в пользу советских войск. КВ расстреливали немецкие танки, более легкие машины расправлялись с пехотой. Как отмечалось в отчете бригады по итогам боев, «особенно эффективно действовали огнеметные танки, уничтожая своим огнем бегущую назад пехоту противника»[200]. 22-я танковая дивизия была обращена в бегство, оставив на поле боя 34 танка всех типов, частью исправных. Людские потери немцев составили более 1100 человек.

Главной причиной неудачи стала неготовность свежего соединения к условиям войны в Крыму. Ее особенности в докладе верховному главнокомандованию сухопутных сил по горячим следам событий Манштейн обрисовал яркими красками: «Большой расход артиллерийских боеприпасов, постоянные атаки очень крупных сил авиации, применение установок залпового огня и большое число танков (среди них много тяжелейших) превращают бои в сражение техники, ничем не уступающее сражениям Мировой войны»[201]. Здесь нельзя не отметить, что в таких же жестких условиях действовали соединения Крымского фронта. Если бы все укладывалось в нехитрую формулу «Во всем виноваты Мехлис и Козлов», на Крымском фронте был бы поставлен крест еще в конце марта 1942 г.

В ходе подготовки операции «Охота на дроф» немецкое командование учло все уроки боев января — апреля 1942 г.

Памятуя о негативном опыте с превращенным в ров ручьем, были собраны подробные сведения о противотанковом рве в тылу советских позиций. Аэрофотосъемка, опрос перебежчиков и пленных позволили оценить это инженерное сооружение и найти его слабые стороны. В частности, был сделан вывод о полной бесперспективности прорыва через сильно заминированные (в том числе морскими минами) переправы через ров. Немцы решили строить мост через ров после прорыва к нему в стороне от переправ.

Главное же, что было сделано германским командованием, — это концентрация сил и средств, достаточных для разгрома войск Д. Т. Козлова. Одним из распространенных заблуждений относительно событий мая 1942 г. в Крыму является убежденность в количественном превосходстве советских войск над ударной группировкой немцев. Оно является следствием некритичной оценки данных Э. фон Манштейна, написавшего в мемуарах о проведении наступления «при соотношении сил 2:1 в пользу противника»[202].

Сегодня у нас есть возможность обратиться к документам и не домысливать вместе с Манштейном про «орды монголов». Как известно, к началу решающего сражения за Керченский полуостров Крымский фронт (с частью сил Черноморского флота и Азовской флотилии) насчитывал 249 800 человек[203].

В свою очередь, 11-я армия на 2 мая 1942 г. в расчете на число «едоков» насчитывала 232 549 (243 760 на 11 мая) военнослужащих в армейских частях и соединениях, 24 (25) тысяч человек персонала люфтваффе, 2 тысячи человек из кригсмарине и 94,6 (95) тысячи румынских солдат и офицеров[204]. В сумме это давало свыше 350 тысяч человек общей численности армии Манштейна. Помимо этого ей подчинялись несколько тысяч человек персонала имперских железных дорог, СД, организации Тодта в Крыму и 9,3 тысячи коллаборационистов, обозначенных в немецком донесении как «татары».

В любом случае о численном превосходстве Крымского фронта над нацеленными на него войсками Манштейна не было и речи. Усиление шло по всем направлениям. 11-й армии передавался VIII авиакорпус, специально подготовленное для взаимодействия с сухопутными войсками авиасоединение люфтваффе. В начале мая 1942 г. в Крым прибыли 460 самолетов, включая группу новейших штурмовиков «Хеншель-129».

Еще одним распространенным заблуждением является тезис о наступательной группировке фронта, якобы помешавшей ему эффективно обороняться. Доступные ныне документы говорят о том, что Крымский фронт на рубеже апреля — мая 1942 г., без всякого сомнения, переходил к обороне. Причем были сделаны разумные предположения о возможных направлениях ударов противника: от Кой-Асана на Парпач и далее вдоль железной дороги и вдоль феодосийского шоссе на Арма-Эли. Немцы в «Охоте на дроф» выбрали второй вариант и наступали в мае 1942 г. вдоль шоссе на Арма-Эли.

Длительная подготовка операции позволила немцам выбрать уязвимый участок обороны Крымского фронта. Это была примыкавшая к Черному морю полоса 44-й армии Героя Советского Союза генерал-лейтенанта С. И. Черняка. На направлении запланированного главного удара немцев находилась 63-я горнострелковая дивизия. Национальный состав дивизии был пестрым. По состоянию на 28 апреля 1942 г. из 5595 человек младшего комсостава и рядовых имелось 2613 русских, 722 украинца, 423 армянина, 853 грузина, 430 азербайджанцев и 544 представителя других национальностей[205]. Доля народов Кавказа была достаточно весомой, хотя и не господствующей (для сравнения: в 396-й стрелковой дивизии служил 7141 азербайджанец при общей численности дивизии в 10 447 человек). 26 апреля части 63-й дивизии участвовали в частной операции для улучшения позиций, она успеха не имела и лишь увеличила потери. Усугублялась ситуация нехваткой вооружения. Так, на 25 апреля в дивизии было всего четыре 45-мм пушки и четыре 76-мм дивизионных пушки, станковых пулеметов — 29 штук. «Вишенкой на торте» было отсутствие в дивизии заградотряда (они в Красной армии появились еще до приказа № 227 «Ни шагу назад»). Командир дивизии полковник Виноградов мотивировал это малочисленностью соединения.

Незадолго до немецкого наступления, 29 апреля 1942 г., офицер Генштаба в 44-й армии майор А. Житник в своем докладе начальнику штаба Крымского фронта пророчески написал: «Необходимо либо полностью вывести [дивизию]… во второй эшелон (и это самое лучшее) или хотя бы по частям. Ее направление — это направление вероятного удара противника, а как только он накопит у себя перебежчиков из этой дивизии и убедится в низком моральном состоянии этой дивизии, он укрепится в решении наносить на этом участке свой удар»[206]. Первоначально планом смена дивизии не предусматривалась, лишь ротация полков внутри соединения с выводом на отдых во второй эшелон[207]. Окончательный вариант, утвержденный 3 мая 1942 г., предполагал вывод дивизии во второй эшелон армии 10–11 мая, на два дня позже начала немецкого наступления[208]. Майора Житника услышали, но принятые меры запоздали.

САУ «Мардер» ранних серий выпуска с 76,2-мм орудием. Эти самоходки стали одним из ответов немцев на новую советскую бронетехнику.

В целом 63-я горнострелковая дивизия была одним из слабейших соединений Крымского фронта. Вместе с тем нельзя сказать, что она была совсем уж аутсайдером в отношении вооружения. Слабая укомплектованность 45-мм орудиями была общей проблемой советских войск в Крыму, их число в дивизиях колебалось от 2 до 18 на дивизию, в среднем же — 6–8 штук. Из 603 положенных по штату «сорокапяток» Крымский фронт на 26 апреля располагал всего 206 орудиями этого типа, из 416 дивизионных 76-мм пушек — 236, из 4754 положенных по штату противотанковых ружей — 1372[209]. Проблема противотанковой обороны несколько сглаживалась наличием в составе Крымского фронта четырех полков 76-мм пушек УСВ, но им еще необходимо было оказаться в нужное время в нужном месте. Массированный танковый удар противника стал бы для любой дивизии Крымского фронта большой проблемой. Также часто забывается, что в 1942 г. Красная армия сидела на голодном пайке как в отношении вооружения, так и в отношении боеприпасов. Организовать в Крыму в мае 1942 г. Курскую дугу июля 1943 г. силами четырех «сорокапяток» и 29 «Максимов» было затруднительно.

Танк Pz. IV с 75-мм длинноствольным орудием в Крыму. Май 1942 г. Крым стал полигоном для новой немецкой бронетехники.

В немалой степени (и это ярко показал эпизод 20 марта 1942 г.) противотанковую оборону войск Крымского фронта обеспечивали танки. К 8 мая 1942 г. танковые войска фронта имели в строю 41 КВ, 7 Т-34, 111 Т-26 и огнеметных ХТ-133, 78 Т-60 и 1 трофейный Pz. IV[210]13. Всего 238 боевых машин, в основном легких. Ядром танковых войск Крымфронта были танки КВ. В полосе 44-й армии по плану задействовались две бригады, располагавшие 9 КВ. На случай наступления противника был разработан план контрударов по нескольким вариантам, включая удар противника в полосе соседней 51-й армии.

Тут самое время обратиться к папкам с готическим шрифтом на обложках. Да, теоретически Крымфронт мог повторить успех 20 марта 1942 г. танковой контратакой, но только в случае неизменности качественного состава группировки противника. Именно она претерпела изменения, имевшие роковые последствия для советских войск в Крыму. Германское командование усилило бронетехнику в Крыму качественно. 22-я танковая дивизия получила 12 новейших Pz. IV c 75-мм длинноствольным орудием, 20 Pz. III c 50-мм длинноствольным орудием и САУ «Мардер» с 76,2-мм орудием в противотанковый дивизион, 190-й дивизион штурмовых орудий получил 6 САУ с 75мм длинноствольным орудием[211].

Однако началось немецкое наступление утром 8 мая 1942 г. не с танкового удара. Оно вообще оказалось нетипичным. От артиллерийской и авиационной подготовки атаки немцы отказались. Пехота атаковала после огневого удара реактивных минометов, в том числе с зажигательной боевой частью. С моря последовала атака штурмовых лодок в обход приморского фланга советских позиций. Именно штурмовых саперных лодок, применявшихся для форсирования рек и наведения понтонных мостов. Никакого противодействия этой высадке со стороны малых кораблей Черноморского флота оказано не было, но обвинят в неудаче Мехлиса.

Советский тяжелый танк КВ, подбитый на Керченском полуострове. Май 1942 г.

Только после начала наступления пехоты открыла огонь артиллерия и начались атаки авиации. Как позднее отмечалось в отчете 11-й армии о прорыве парпачских позиций, «по словам пленных, телефонная сеть противника была повреждена настолько сильно, что у русского командования возникла сумятица»[212]. Потеря связи ввиду массированных артиллерийских ударов была типичным явлением. Тем не менее танки 44-й армии были введены в бой согласно плану. Однако противодействие наступающих оказалось сильнее ожидаемого.

Еще один ракурс той же машины. Обратите внимание на две пробоины в корме танка. Предположительно это пробоины от 75-мм бронебойных снарядов.

После преодоления рва 22-я танковая дивизия ударила на север, отбила контратаки танков и замкнула кольцо окружения главных сил 47-й и 51-й армий Крымского фронта. Это решило судьбу сражения. Как указывалось в отчете штаба 11-й армии по итогам прорыва парпачских позиций, «успехи 22-й т[анковой] д[ивизии] при прорыве через позицию Парпач и наступлении через Арма-Эли на север в значительной степени определялись наличием нового оружия. Благодаря этому оружию у солдат было чувство превосходства над русскими тяжелыми танками»[213]. Советские источники подтверждают качественное изменение ситуации: «Из применяемых противником новых средств обращает на себя внимание наличие снарядов, пробивающих броню КВ и поджигающих его»[214]. Необходимо также отметить, что в последующем, при широком распространении новейших 75-мм орудий на советско-германском фронте, они до 1943 г. чаще использовались с кумулятивными снарядами (как их называли в Красной армии, «термитными»). В Крыму новейшая техника вермахта использовала наиболее эффективные калиберные бронебойные снаряды.

Хаос катастрофы. Брошенная техника на берегу в Керчи. Май 1942 г.

Поле боя осталось за немцами, и они имели возможность осмотреть подбитые машины. Вывод был ожидаемым: «Основная масса КВ и Т-34 была однозначно уничтожена снарядами 7,62 и 7,5 см»[215]. Что касается воздействия на советские танки с воздуха, то советские данные не подтверждают больших успехов противотанковых штурмовиков «Хш-129». Жертвой авиаударов стали всего 15 танков, в основном Т-26 из 126-й отдельной танковой бригады[216].

Подводя итоги вышесказанному, можно констатировать, что легенда о роли Л. З. Мехлиса и Д. Т. Козлова в истории Крымского фронта несколько преувеличена. Войска фронта страдали от общих для Красной армии 1942 г. проблем с выучкой и вооружением. Благоприятные для обороны узкого перешейка условия были парированы немцами массированным использованием новых образцов вооружения и общей концентрацией сил и средств для сокрушения советских войск в Крыму. Собственно, именно резкое изменение противотанковых возможностей немецких войск стало большой проблемой для Красной армии летом 1942 г. Крым стал полигоном для новой техники, с которой вскоре предстояло познакомиться советским войскам на всем фронте от Ржева до Кавказа.

Танк Т-60 как «пробой» системы управления

Одной из загадок Великой Отечественной войны (во всяком случае, для меня) долгое время оставался запуск программы производства 10 тысяч легких танков. Напомню, о чем идет речь. Постановлением ГКО СССР № 179сс «О выпуске легких танков Т-60 на заводе № 37 Наркомата среднего машиностроения» от 17 июля 1941 г. предписывается выпустить 1600 машин, описанных в следующей замысловатой формулировке: «На базе танка-амфибии Т-40, сухопутный танк Т-60 в тех же габаритах, с тем же вооружением, что и у танка Т-40»[217]. Буквально через несколько дней, 20 июля 1941 г., выходит постановление ГКО СССР № 222сс, так и озаглавленное: «Об изготовлении 10 тыс. легких танков»[218]. Оно гласило: «Обязать Наркомсредмаш т. Малышева организовать на заводах № 37, ХТЗ и ГАЗ в III и IV кварталах с. г. производство 10 тысяч танков Т-60, по техническим условиям, утвержденным постановлением ГКО-179сс от 17.VII.1941 г.». Все это происходило в обход обычного жизненного цикла танков с выдачей тактико-технических требований, испытаний, доработок и официального принятия на вооружение.

В итоге эта программа вылилась в производство нескольких тысяч танков Т-60 в течение 1941–1942 гг. ГАЗ выпустил 3083 Т-60, завод № 37 — 1932 Т-60, завод № 38 — 537 Т-60, завод № 264 —1186 Т-60[219].

Н. А. Астров.

Обращает на себя внимание тот факт, что изначально объективных предпосылок для столь радикальных шагов не было. Так, летчик-испытатель Марк Галлай в своих мемуарах приводит мнение конструктора легких танков относительно взаимоотношений с заказчиком: «Ведь конструктор — это как закройщик, — сказал об этом известный конструктор бронетанковой техники Н. А. Астров. — Если заказчик требует костюм нравящейся ему модели, то другого шить не будешь»[220]. Парадокс заключается в том, что летом 1941 г. конструктор Астров пошел против мнения заказчика в лице ГАБТУ и предложил свой «костюм». На ранних стадиях этого проекта на принятие решений оказала большое влияние деятельность военпреда на заводе № 37 В. П. Окунева.

Постановлением СНК СССР от 25 июня 1941 г. заводу № 37 тогда еще Наркомата среднего машиностроения предписывалось к 1 августа 1941 г. свернуть производство легких танков Т-60 и бронированных артиллерийских тягачей Т-20 «Комсомолец». Вместо них предписывалось наладить выпуск на заводе № 37 танка Т-50 конструкции ленинградского завода № 174. Производство мыслилось в кооперации с московскими заводами, которых предполагалось привлечь около пяти десятков[221]. Срок на организацию производства был дан предельно сжатый — два месяца.

Для Николая Александровича Астрова эти указания фактически являлись крушением всей его предыдущей конструкторской карьеры. Он занимался проектированием и производством советских легких плавающих танков. Танк Т-40 был во всех отношениях вершиной их развития. Однако производство Т-40 сворачивается, и Астрову навязывают чужой танк, причем совсем другого класса. Сворачивается даже производство тягача «Комсомолец», который тоже был детищем Астрова. Теперь они уходили в небытие. Требовался какой-то нетривиальный ход.

С формальной точки зрения Н. А. Астров вряд ли мог рассчитывать на поддержку старшего военного представителя БТУ ГАБТУ КА на заводе № 37 военинженера 2-го ранга В. П. Окунева (именно так полностью назывались его должность и звание). Исследование биографических данных этих двух исторических личностей показывает следующее. Будучи ровесниками, Астров и Окунев принадлежали к разным социальным группам. Астров был уроженцем Москвы, Окунев — далекой от столицы деревни Дронзгов Седлецкой губернии Польши. В вооруженные силы Окунев попал по партийному набору в 1932 г., будучи членом ВКП(б) с 1928 г. (т. е. стал членом партии в 22 года). С 1933 г. Окунев работал в системе ГАБТУ и военной приемки. Отец Астрова был арестован и расстрелян в Гражданскую. Еще на рубеже 1920-х и 1930-х сам Н. А. Астров арестовывался. Находясь под следствием, работал в особом конструкторском бюро ОГПУ. Его нельзя было назвать образцовым гражданином СССР. Военпред Окунев имел все основания сомневаться в лояльности конструктора в парадигме мышления тех лет.

Высказывания Астрова о самом Окуневе трудно назвать однозначно комплиментарными. Так, он пишет: «Очень умный, дельный и серьезный человек, но, конечно, не без причуд, как все военпреды, что, впрочем, свойственно всем людям, совмещающим в своем лице функции следователя, прокурора, адвоката и единовластного судьи, на манер сегодняшних инспекторов ГАИ, — Василий Петрович Окунев…»[222] Оборот «не без причуд» нивелирует последующую вроде бы позитивную оценку.

В. П. Окунев.

Далее Н. А. Астров характеризует деловые качества военпреда с нескрываемой иронией и даже сарказмом: «Если что-то надо согласовывать с В. Н. Окуневым (а такие случаи, конечно, встречались), приходить к нему надо за 15–30 минут до обеда. Чем сложнее был вопрос, тем меньше минут надо было оставлять для беседы. Если это правило нарушить, у милейшего и очень умного В. Н. после обеда возникали мысли. Ну а если уже дело дошло до мыслей — тут держись, и ничего не согласуешь»[223].

Это тоже довольно сложно назвать однозначно положительной оценкой. Отношения между конструктором и военпредом, насколько можно судить по этим едким фразам, были далеко не безоблачными — и их трудно назвать основанными на взаимном уважении. Однако в данном конкретном случае военпред Окунев был заинтересован в поисках альтернативы производству Т-50 не меньше, чем Астров. Завод № 37, будучи приспособленным для выпуска малых машин, не имел в сборочном цехе кранового хозяйства, механический и термический цеха распологали оборудованием, пригодным только для деталей, имеющих небольшие размеры. Это означало необходимость коренной перестройки всего производства для выпуска 15-тонного танка. Выпуск Т-50 предполагал кооперацию более чем пятидесяти московских предприятий. Всю сложность и трудность координации работы этих заводов, подчиненных разным наркоматам, легко себе представить. Двигатели и коробки передач Т-50 в тот момент серийно не выпускались, и их производство также нужно было организовывать. Подольский крекинго-электровозостроительный завод, поставлявший заводу № 37 бронекорпуса танка Т-40, также не был приспособлен для производства более тяжелых корпусов танка Т-50, и его также нужно было коренным образом перестраивать.

Здесь события на заводе № 37 тесно смыкаются с деятельностью еще одного военпреда — военинженера 1-го ранга С. М. Белова. Собственно, большой скепсис вызывала сама возможность производства бронекорпусов в Подольске, в то время как по корпусам Т-40 план первого квартала был выполнен на 55 %, а полугодовой план — на 77 %. Ответ о причинах невыполнения плана дают документы за подписью военпреда ГАБТУ на заводе им. Орджоникидзе военинженера 1-го ранга Белова. Он еще весной 1941 г. сообщал, что «основной причиной недодела является то, что завод переключился главным образом на изготовление корпусов по заказу НКАП „ИЛ“»[224]. Ситуация не являлась ни для кого секретом, и Бронетанковое управление ГАБТУ обращалось непосредственно к заместителю наркома нефтяной промышленности Байбакову с указанием на невыполнение плана, «не говоря уже о важнейшем правительственном задании по подготовке производства к выпуску в кратчайшие сроки нового типа броневых корпусов Т-50»[225]. Военпред С. М. Белов был настроен даже более решительно и в докладе начальнику ГАБТУ Я. Н. Федоренко писал, что задание по Т-50 «может быть выполнено при коренном изменении руководства Подольским заводом им. Орджоникидзе, путем скорейшего решения о замене руководителей, у которых слова расходятся с делом»[226].

С. М. Белов был человеком уже немолодым (1899 г. рождения) и достаточно опытным с точки зрения работы в военной приемке: согласно учетно-послужной карточке, он впервые был назначен военным представителем еще в 1932 г. Так или иначе, в возможности производства корпусов Т-50 в Подольске для завода № 37 имелись обоснованные сомнения.

Справедливость требует сказать несколько слов о дальнейшей судьбе этого человека. Для реализации непростой задачи контроля строившегося с нуля производства в город Горький, на завод № 112 «Красное Сормово», направляют опытного военинженера 1-го ранга С. М. Белова. Назначение он получает согласно учетно-послужной карточке уже 18 июля 1941 г. (постановление ГКО об организации производства танков на заводе № 112 датируется 1 июля 1941 г.). При этом руководство ГАБТУ изначально, еще в сентябре 1941 г., ориентировало военпреда на заводе № 112 на включение в работу предприятия:

«В донесениях о ходе производства танков требую от Вас не фотографирования голых фактов, а исчерпывающего анализа работы завода с Вашими выводами и мероприятиями по оказанию помощи заводу для быстрейшего освоения серийного производства».

Пожалуй, трудно подобрать более точную формулировку, определявшую суть деятельности военной приемки в ходе Великой Отечественной войны. Не фиксация фактов, но внедрение в работу предприятий, к которым была прикреплена приемка. Судя по его деятельности в Подольске, С. М. Белов был готов к такого рода работе. Однако его деятельность была прервана тяжелой болезнью, он умирает в апреле 1942 г.

Все вышесказанное создавало для завода № 37 практически тупиковую ситуацию. Однако отказаться от Т-50 было малореально, и требовались конструктивные контрпредложения. Формально завод № 37 не отказывался от производства Т-50. Однако в КБ завода в обстановке секретности разрабатывается проект танка, который представлял собой упрощенную версию Т-40[227]. Любопытно, что в отчете ГАЗ имена Окунева и Астрова стоят рядом в качестве создателей «сухопутного варианта» Т-40. Причем в заводском отчете прямым текстом указывается на секретность разработки: «Работа была проведена в течение двух-трех дней без особой огласки».

Дальнейшая история излагается в отечественной историографии чаще всего без ссылок, но следует признать, что, невзирая на ее почти фантастический характер, ее первоисточником является архивный документ, отчет военной приемки Горьковского автомобильного завода за 1941–1945 гг. В отчете она излагается так:

«Т.т. Астровым и Окуневым было написано письмо товарищу Сталину с предложением принять на вооружение и к постановке на массовое производство танк Т-60, в первую очередь на заводе № 37 и на Горьковском Автозаводе со снятием подготовки производства танка Т-50 на заводе № 37. Письмо на имя товарища Сталина было ночью сдано в экспедицию Кремля и, как оказалось потом, в эту же ночь было доложено товарищу Сталину. Предложение было одобрено товарищем Сталиным, и танк Т-60 был принят на вооружение и на массовое производство, а Народный Комиссар товарищ Малышев буквально на утро следующего дня, с присущей ему энергией и большевистским напором, приступил к реализации сталинского указания о всемерном развитии производства танков Т-60 на заводе № 37 и освоения их производства на Горьковском Автозаводе»[228].

Тем самым на самом высоком уровне был дан старт программе, которая вскоре трансформировалась в план производства 10 тысяч легких танков. По сути, И. В. Сталину было предложено готовое решение, позволяющее формально увеличить численность танкового парка за счет легких танков. В обстановке середины июля 1941 г., потери большей части Прибалтики, выхода германских войск к Днепру, прорыва укреплений на старой границе на Украине высшее руководство страны искало выход из кризисного положения. 10 июля 1941 г. в целях улучшения руководства вооруженными силами решением Государственного Комитета Обороны Ставка Главного Командования была преобразована в Ставку Верховного Командования во главе с И. В. Сталиным. Одновременно были созданы главные командования стратегических направлений (Северо-Западного, Западного и Юго-Западного) во главе с Маршалами Советского Союза К. Е. Ворошиловым, С. К. Тимошенко, С. М. Буденным[229]. В последующем, буквально в течение нескольких месяцев, главнокомандования направлений были расформированы. В общем ряду этого лихорадочного поиска управленческих решений находится поспешное принятие несуществующего еще фактически образца боевой техники для массового производства. Впоследствии танки Т-60 получали множество отрицательных отзывов из войск, а производство тысяч машин потребовало значительных ресурсов.

Из общего числа в 10 000 танков 3500 машин должны были быть изготовлены на заводе ХТЗ (Харьковский тракторный завод). Вполне ожидаемо Т-60 не стал для ХТЗ желанным заказом ввиду наличия задания на бронетрактор, который был детищем заводского КБ. Вкупе с запаздыванием поступления чертежей и комплектующих план выпуска в Харькове большого количества танков и бронетракторов оказывается предсказуемо сорван.

В докладе старшего военпреда военинженера 3-го ранга Куликова, датированном началом сентября 1941 г., сообщалось: «ХТЗ-16 (шасси) выпускается до конца на основном конвейере в тракторном механо-сборочном цехе, а сборка Т-60 организуется в другом цеху на голом месте, где сейчас подготавливается временный конвейер»[230]. Более того, как и предсказывалось изначально, на производстве полноценных танков Т-34 на заводе № 183 в Харькове негативно сказывалось отсутствие помощи со стороны ХТЗ, занятого освоением сомнительных бронетракторов. Добавим: вкупе с не менее сомнительной идей выпуска Т-60. «Альтернативу» прямым текстом озвучил уже тогда начальник Главного автобронетанкового управления Красной армии Я. Н. Федоренко в докладе В. М. Молотову 14 августа 1941 г.: «Гораздо правильнее использовать производственные мощности Харьковского тракторного завода в помощь заводу № 183, который уже сейчас с трудом справляется с механической обработкой деталей трансмиссии. Если же включить ХТЗ в помощь заводу № 183, то выпуск танков Т-34 можно увеличить до 500 штук в месяц».

Не лучше дела обстояли на ГАЗе. В докладной записке в Горьковский обком ВКП(б) о работе Горьковского автозавода сентября 1941 г. указывалось: «Выпуск моторов М-17, Т-60 и др. объектов идет по временной технологии, многие детали делаются вручную, кустарным способом». В годовом отчете ГАЗа за 1941 г. снова звучало слово «кустарный»: «Чтобы не остановить выпуск танков, завод шел на значительные затраты по кустарной доделке, переделке или изготовлению изделий смежников».

По Красной площади едут танки Т-60. 7 ноября 1941 г. На площади не было снега, и Т-60 не могли продемострировать свою «феноменальную» проходимость.

К слову сказать, у нас есть вполне определенное свидетельство того, что грозило за срыв выпуска Т-50. В начале сентября 1941 г. за невыполнение августовского плана по танкам Т-60 главный инженер Н. Н. Козырев и главный диспетчер завода № 37 были лишены своих должностей и понижены до мастера и рядового работника соответственно[231]. Стимулы выходить с предложением к Сталину у Астрова и Окунева были вполне однозначные.

Может быть, ценой этих немалых усилий была дана фронту ценная бронетехника, заслужившая любовь экипажей? К сожалению, чтение отчетов по боевому применению Т-60 такого впечатления не производит. Так, по итогам использования танков первой военной зимой на Калининском фронте были сделаны следующие выводы: «Маневренность Т-60 ограничена, снежный покров более 20 см преодолевается с трудом. Частое сваливание гусениц, посадка на днище, перегрев мотора, как правило, имеет место»[232]. Английские «Матильды» преодолевали снежный покров глубиной 40–50 см, а «Валентайны» показали себя даже лучше «Матильд»: они преодолевали снежный покров в 40–50 см, сохраняя управляемость. Старые БТ преодолевали полуметровый снег. Такие же оценки давались на Волховском фронте: «Глубину снежного покрова Т-60 преодолевает 20–25 см» и «Т-60 вне дорог двигаться не может»[233].

Отчет БТ и МВ Западного фронта несильно отличается от написанных соседями: «Танк Т-40, Т-60 способен преодолевать снежный покров до 0,4 метра, но ввиду маломощности двигателя имеет очень низкую маневренность, поэтому применение этих танков возможно только по набитым дорогам»[234]. Также на Западном фронте отмечался один специфический недостаток: «На танках Т-40, Т-60 при движении снегом забрасывает смотровую щель в люке мехводителя, что заставляет вести машину с приоткрытыми люками, при этом мехводитель часто обмораживает себе лицо»[235].

Начальник АБТВ 16-й армии подполковник Г. Н. Орел по итогам зимних боев написал специальный доклад о малых танках, в котором указывал: «Применение малых танков (Т-37, Т-38, Т-30, Т-40 и Т-60) на местности со снежным покровом глубиною более 50 см вне дорог почти невозможно»[236]. Тов. Орел на всякий случай отметил, что на момент написания отчета (январь 1942 г.) снежный покров достигал глубины 50–70 см на ровной местности и 70–90 см на пересеченной местности. Как вывод констатировалось: «Нецелесообразно использовать малые танки без дорог в силу того, что танки теряют маневренность и подвижность, подвергаются огню ПТО со стороны противника и несут большие потери»[237].

Немецкий солдат осматривает оставленный в деревне танк Т-60. Зима 1941/42 гг.

Примерно те же слова мы находим в отчете 31-й тбр под командованием А. Г. Кравченко (именно Т-60 этой бригады шли по Красной площади 7 ноября 1941 г. и почти сразу отправились на фронт): «При глубоком снежном покрове действие легких танков, особенно Т-40 и Т-60, почти невозможно»[238]. В другом отчете той же бригады А. Г. Кравченко мы находим такие строки: «Танки Т-60 ввиду большого снежного покрова двигались только по дорогам, в результате чего боевое их использование было очень ограниченное»[239].

Т-60, зима 1941/42 г.

Серьезные претензии имелись также к вооружению «шестидесяток» с прямым противопоставлением другим машинам: «Танковая пушка 76 мм и пулеметы ДТ работали без отказа. Танковая пушка ШВАК 20 мм, установленная на танках Т-60, имела ряд случаев отказа в работе, при сильных морозах, как при автоматической, так и при одиночной стрельбе. В период перезаряжания имеются случаи обрыва венчика гильз, раздутие, перекос ленты. Во время стрельбы происходит утыкание снаряда»[240].

Обычно задают логичный, в принципе, вопрос: «А что мог выпускать завод № 37 вместо легких Т-60?» Ответ на этот вопрос дает нам дальнейшая судьба завода № 37. При организации производства танков Т-34 на Уралмашзаводе ему был передан эвакуированный из Москвы завод № 37, производивший до того танки Т-60 и Т-70. При эвакуации завода № 37 к нему была присоединена значительная часть оборудования завода малолитражных автомашин «КИМ» и некоторая часть Подольского механического завода. До сентября 1943 г. завод считался филиалом Уралмашзавода (отделы № 1, 2, 3), а с сентября 1943 г. завод существовал уже как самостоятельный хозяйственный организм и получил наименование завода № 50. По состоянию на 1945 г. завод № 50 поставлял Уралмашзаводу 765 наименований изделий: агрегатов, узлов, деталей для сборки самоходов, а также танко-броневые узлы и детали корпусов самоходов СУ-100, СУ-152 и танков. В отчете о работе военной приемки на Уралмаше эти изделия были названы прямым текстом: «К наиболее сложным узлам и агрегатам, поставляемым заводом № 50, относятся:

1) Главные фрикционы в сборе.

2) Коробки перемены передач в сборе с бортовыми фрикционами.

3) Бортовые передачи (узел малой бортовой в сборе и детали большой бортовой россыпью).

4) Тормозы.

…

7) Радиаторы водяные и масляные в сборе»[241].

Завод № 37 был прежде всего машиностроительным предприятием и вполне мог поддерживать выпуск полноценных танков и САУ выпуском отдельных узлов и агрегатов.

В результате амбициозная программа по выпуску Т-60, а потом и Т-70 упала тяжким грузом на один из флагманов советской индустриализации Горьковский автомобильный завод (ГАЗ) им. В. М. Молотова. Решение неочевидной нужности и полезности.

Брошенный Т-60 в районе Липологовского, август 1942 г. Изначально «эрзац» (заменитель) летом 1942 г. Т-60 смотрелся особенно убого.

Авторское мнение состоит в следующем. В критической обстановке июля 1941 г. произошел «пробой» системы управления, когда оказавшиеся почти в безвыходном положении с производством Т-50 конструктор Н. А. Астров и военпред завода № 37 Окунев сумели выйти напрямую на И. В. Сталина и добиться поспешного решения о выпуске 10 тыс. легких танков. Это избавляло завод № 37 от проблем с выпуском Т-50, но привело к выпуску для Красной армии значительного количества танков сомнительной боевой ценности. Не все решения военного времени были правильными. Уроки Великой Отечественной войны заключаются в том числе в констатации этого факта.

Анатомия «перманентной мобилизации» лета — осени 1941 года

Парад на Красной площади 7 ноября 1941 г. имел большое политическое значение. Руководство страны демонстрировало гражданам и всему мира свою готовность защищать Москву и наличие сил для защиты столицы. Однако, помимо этих очевидных и всем понятных значений, тот парад демонстрировал и успехи советского руководства в деле восстановления армии после тяжелых поражений летне-осенней кампании 1941 г. По Красной площади шли подразделения 332-й Ивановской стрелковой дивизии им. М. В. Фрунзе. Вопреки легенде о марше с парада на фронт дивизия полковника С. А. Князькова вступила в бой даже не на подступах к Москве в оборонительных боях конца ноября и первых дней декабря 1941 г. Она совершила 400-километровый марш от столицы к Осташкову и приняла участие в Торопецко-Холмской операции в составе 4-й ударной армии. То есть дивизия была даже не последним резервом Красной армии, ее задействовали уже в развитии контрнаступления под Москвой.

332-я стрелковая дивизия являлась одной из многих сформированных летом и осенью 1941 г. на замену погибшим в бесконечной череде окружений соединениям довоенного формирования. На вопрос «Как Красная армия остановила Гитлера?» ответов больше чем один. Любые сложные и масштабные процессы многогранны и многослойны. Однако первым ответом будет термин из трудов теоретиков межвоенного периода — «перманентная мобилизация». Этот термин лучше всего описывает принимаемые советским руководством решения. На фронт несколькими волнами поступали новые дивизии и бригады.

Именно новые формирования использовались для восстановления рухнувшего после «котлов» фронта на всех трех стратегических направлениях и задействовались в ходе контрнаступлений. Именно новые формирования, а не мифические «сибирские дивизии» останавливали врага на подступах к столице и составили главную ударную силу контрнаступлений под Ростовом и Москвой. Соединения из Сибири в их числе присутствовали, но составляли все же небольшую долю, по крайней мере количественно.

Известное высказывание Ф. Гальдера о том, что «колосс-Россия» «был нами недооценен», относится как раз к новым формированиям. Начальник германского Генштаба писал в своем дневнике 11 августа 1941 г.: «К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но как бы там ни было, эти дивизии есть»[242]. Адекватно отреагировать на поток новых формирований Красной армии немецкое верховное командование не смогло, что в немалой степени предопределило для вермахта катастрофу под Москвой.

В поисках корней, исходной точки процессов 1941 г. следует вспомнить прежде всего видного отечественного военного теоретика Александра Андреевича Свечина. Именно ему принадлежат пророческие слова: «Мобилизация ныне является не отдельным моментом в ведении войны, а становится перманентной»[243]. Хотя по А. А. Свечину прокатился каток репрессий, его идейное наследие продолжало жить и влиять на судьбы страны. А. А. Свечин призывал четко разделять понятие оперативного развертывания, охватывающее сосредоточение на театре войны одного первого эшелона мобилизации в ближайшие дни после начала войны (что чаще всего вкладывают в термин «мобилизация»), и понятие стратегического развертывания как кульминацию напряжения военной мощи и экономики государства. Свечин отсчитывал исторические примеры реализации на практике «перманентной мобилизации» от Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Тогда имела место первая, малоудачная попытка Леона Гамбетты выставлять по 6 тыс. вооруженных человек в день. Тем не менее война, к неудовольствию пруссаков, оказалась затянута в первую очередь этими мерами. Последующие войны дали новые примеры. Так, А. А. Свечин обращает внимание на формирование многочисленной сухопутной английской армии Китченером в Первую мировую войну «в стране без военных традиций».

В нашей стране имелся не менее показательный пример — формирование Красной армии в ходе Гражданской войны, которое тоже не ускользнуло от внимания военных теоретиков. Тогда из 800-тысячной Красной армии на 1 января 1919 г. к 1 января 1920 г. была создана 3-миллионная армия[244]. Победа красных в Гражданской войне была обусловлена в значительной степени именно результативным военным строительством. Невзирая на дезертирство, хаос, политическую нестабильность и общую усталость страны от войны.

Все это говорит о том, что решения советского высшего военного руководства летом и осенью 1941 г. имели историческую и практическую базу. Однако готовились ли к такому сценарию заблаговременно? Ответ здесь будет однозначно отрицательным. По последнему подготовленному перед войной мобилизационному плану (МП-41) формирования новых соединений с началом войны не закладывалось. Предполагалось, что уже имеющихся 300 дивизий (198 стрелковых, 10 горнострелковых, 2 мотострелковых, 30 моторизованных, 60 танковых) и 8 бригад[245] будет достаточно. В документе прямо указывалось: «Численность всех формирований, намеченных в течение первого года войны, составит — 21 900 человек военнослужащих и 22 500 человек по вольному найму»[246]. Причем на первое полугодие приходилось всего 11 500 человек военнослужащих. Такое решение вполне соответствовало представлениям о нормальном, не катастрофическом начале войны. Покрытие убыли предполагалось за счет запасных частей. Нарастание военной угрозы в предвоенный период привело к росту численности Красной армии и количества соединений. К 1941 г. наращивание количества соединений вышло на уровень, который, казалось, уже не требовал новых формирований.

Катастрофическое начало войны привело к тому, что расчеты МП-41 перестали соответствовать требованиям момента. Первым, наиболее простым и логичным шагом было формирование новых соединений из кадров органов внутренних дел, упрощенно «пограничников». Решением правительства СССР на НКВД было возложено формирование 15 дивизий, первоначально 10 стрелковых и 5 горнострелковых. Причем шла речь именно об использовании кадров как «ядра» формируемых дивизий, а не 100 % формировании за счет ресурсов НКВД. В приказе НКВД СССР № 00837 от 29 июня 1941 г. за подписью наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии указывалось: «Выделить из кадров войск НКВД по 1000 человек рядового и младшего начальствующего состава и 500 человек командно-начальствующего состава на каждую дивизию. На остальной состав дать заявки в Генеральный штаб Красной армии на призыв из запаса всех категорий военнослужащих»[247]. Сроки формирования были крайне сжатыми, дивизии первоначально предполагалось сформировать в течение июля 1941 г. Создание горнострелковых дивизий объяснялось не потребностью в горных войсках, а скорее стремлением облегчить формируемые соединения. Изначально горнострелковые дивизии планировали формировать в Закавказье, но в итоге перенесли формирование в европейскую часть СССР. По первоначальному плану формирование предлагалось осуществлять по довоенному штату в 14 тыс. человек.

Еще одной волной не предусмотренных планами формирований стали дивизии народного ополчения. Первоначальный амбициозный замысел предполагал сформировать 25 ополченческих дивизий в Москве и 7 в Ленинграде[248]. Ополченцы также требовали командного состава и запасников, изымаемых из армейских ресурсов. Вскоре планы формирования ополчения подверглись корректировке. В итоге до конца года дивизий народного ополчения было сформировано 12 в Москве, 9 в Ленинграде, 4 в Карелии и 4 в Крыму[249]. Эти данные не учитывают ополченческих формирований в виде отдельных частей в Киеве, Харькове и других городах.

Поначалу укомплектование новых формирований вооружением не встречало значительных трудностей с точки зрения его наличия. Дивизии из кадров НКВД укомплектовывались со складов внутренних округов, и проблемой стала его доставка к месту формирования соединений. Как докладывал К. Е. Ворошилову заместитель наркома внутренних дел генерал-лейтенант И. И. Масленников, из 157 запланированных транспортов (эшелонов) с вооружением на 7 июля 1941 г. было отгружено только 17[250]. НКВД использовал своих сотрудников на местах в качестве «толкачей» отправки эшелонов. Ополченческие дивизии поначалу вооружались иностранным оружием со складов, оставшихся со времен Первой мировой войны.

Однако, с точки зрения ГКО и Генерального штаба, эти меры являлись недостаточными в условиях значительных потерь вооруженных сил в приграничных сражениях. Дивизий из кадров НКВД было всего пятнадцать. По характеру используемого контингента, со значительной долей старших возрастов, готовность ополченческих соединений откладывалась на неопределенный срок. Их первой задачей становилось строительство Ржевско-Вяземского рубежа.

В этих условиях 8 июля 1941 г. появляется постановление ГКО № 48с «О формировании дополнительных стрелковых дивизий», предписывающее Наркомату обороны «сформировать дополнительно 56 стрелковых дивизий […] и 10 кав. дивизий»[251]. Внеплановый характер формирования уже на этом этапе заставил задуматься о сокращении штата соединений. В постановлении ГКО оговаривалось, что дивизии формируются «временно с одним артиллерийским полком, общей численностью 13 200 человек каждая»[252]. В постановлении ГКО уже ставился вопрос об изъятии учебного и боевого вооружения из Осоавиахима.

Личным составом новые формирования обеспечивались за счет избыточного объема призванных по мобилизации, значительно превышавшего потребности по МП-41. Дело в том, что указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. с 23 июня была объявлена мобилизация военнообязанных сразу 14 возрастов (1905–1918 гг. рождения) в 14 военных округах из 17[253]. Общая численность мобилизованных составила около 10 млн человек, т. е. почти на 5,1 млн человек больше того, что требовалось[254]. Для перевода армии и флота на военное время по МП-41 требовалось призвать 4887 тыс. человек[255]. Фактическая численность 56 сформированных стрелковых дивизий составила 622 409 человек[256].

Формирование большого числа новых соединений требовало в том числе управленческих ресурсов. Эту проблему призвано было решить постановление ГКО № 300с от 28 июля 1941 г., которым предписывалось «в целях улучшения формирования и укомплектования войск организовать Главное управление формирования и укомплектования войск Красной армии»[257]. Для новой организационной структуры использовались кадры управлений Генерального штаба. Первоначально руководство Главупраформом было поручено Г. И. Кулику, но 6 августа 1941 года постановлением ГКО № 411 начальником Главупраформа назначается заместитель наркома обороны армейский комиссар 1-го ранга Е. А. Щаденко. В Гражданскую Е. А. Щаденко был ЧВС Первой конной армии. То есть это был человек, пользовавшийся доверием со стороны К. Е. Ворошилова. В этой связи небезынтересно отметить, что в начале 1920 г. РВС Первой конной армии по предложению К. Е. Ворошилова создал Управление формирований (Упраформ), занимавшееся как раз пополнениями[258]. Теперь к этой идее вернулись на качественно новом уровне и в масштабах всей Красной армии.

Еще одним наследием Гражданской войны стало скачкообразное возрастание численности кавалерии Красной армии. Однако это были совсем не те кавалерийские корпуса с танками и дивизионной артиллерией, имевшиеся до войны. Новые кавдивизии формировались как «рейдовые», сокращенного состава, численностью всего 3388 человек и 3748 лошадей в трех полках. Кавалерийский полк состоял из четырех сабельных эскадронов, пулеметного эскадрона, полковой батареи (4 76-мм полковых орудия и 4 45-мм противотанковых орудия), минометной батареи (6 82-мм минометов), радиовзвода, саперно-подрывного и зенитно-пулеметного взводов и подразделений обслуживания. В июле 1941 г. было сформировано 7 кавалерийских дивизий общей численностью 23 716 человек. Несмотря на весьма ограниченные результаты использования кавалерии в ходе рейдов в тыл ГА «Центр» летом 1941 г., формирование новых кавалерийских дивизий было продолжено с упорством, достойным лучшего применения. По данным инспекции кавалерии Красной армии, в августе 1941 г. было сформировано 13 кавдивизий (45 201 человек), в сентябре 1941 г. — 2 кавдивизии (6954 человека), в октябре — 8 кавдивизий (27 816 человек), в ноябре — 25 кавдивизий (84 240 человек).

Нехватка вооружения и техники заставляет 29 июля 1941 г. утвердить сокращенный штат стрелковой дивизии № 04/600. Стрелковая дивизия Красной армии уже надолго лишалась второго (гаубичного) артиллерийского полка. Численность личного состава дивизии уменьшалась с 14 483 человек до 10 859 человек, обвально уменьшалось количество противотанковых орудий — с 54 до 18 штук. Вместо 32 122-мм гаубиц оставалось 8. Вес залпа всех орудий стрелковой дивизии упал с 1388,4 до 348 кг. Штат предназначался не только для формирования новых дивизий, но и для перевода на него всех действующих дивизий, имеющих некомплект людей, боевой и вспомогательной техники. 23 августа 1941 г. было дано указание «для установления единой организации стрелковых дивизий Красной армии» перевести на новый штат дивизии народного ополчения[259].

Создание Главупраформа, новых штатов создавало базу для новой волны формирований. По постановлению Государственного Комитета Обороны от 11 августа 1941 г. № 459сс формируется 85 стрелковых и 25 кавалерийских дивизий. Проект постановления поступил в ГКО за подписями Е. А. Щаденко и Л. П. Берии 10 августа 1941 г. Согласно постановлению ГКО, формирование предполагалось завершить в несколько этапов начиная с 15 августа 1941 г. Так, 15 стрелковых дивизий формировались к 15 сентября 1941 г., 20 дивизий — к 15 октября, 25 дивизий — к 15 ноября и, наконец, последние 25 дивизий — к 15 декабря[260]. Объяснялось это необходимостью ожидания поступления вооружения с заводов промышленности. Фактическая численность этих 85 стрелковых дивизий составила 964 656 человек[261].

Новые формирования требовали новых мер, в том числе чрезвычайного характера. Согласно августовскому постановлению ГКО, предполагалось разбронировать из народного хозяйства 50 тыс. человек начсостава. Постановлением ГКО № 506с от 18 августа разрешалось разбронировать и призвать в ряды Красной армии 40 тыс. рабочих — шахтеров Донбасса[262]. Это особенно показательно ввиду большого экономического значения Донбасса для СССР. Шахтеры направлялись на укомплектование четырех формируемых на Донбассе дивизий. В указаниях, данных командованию Харьковского военного округа, это решение детализировалось. Так, возраст призываемых ограничивался 35 годами. От призыва освобождали лишь отдельные специальности: «рабочих шахт, дающих коксующие и газовые угли, подземных рабочих горняков строящихся шахт, забойщиков, навальщиков, крепильщиков на крутом подъеме, запальщиков, врубмашинистов»[263].

Детали использования ресурсов для новых формирований просматриваются по августовским директивам 1941 г. НКО, зам. НКО и Главупраформа в округа. Так, например, в приказе командующему войсками Северо-Кавказского военного округа от 11 августа 1941 г. на формирование дивизий указывалось: «Укомплектование дивизий младшим начальствующим и рядовым составом произвести за счет призыва из запаса военнообязанных с 1904 по 1895 год рождения, использовав в первую очередь остатки обученных военнообязанных поднятых по мобилизации возрастов»[264]. Младшие возрасты предполагалось использовать для боевых подразделений и расчетов артиллерии, старшие — для тыловых частей.

Помимо волюнтаристского решения с массовым формированием рейдовых кавалерийских дивизий в августе 1941 г. было принято неоднозначное решение в отношении танковых войск. Если в июле 1941 г. происходило облегчение штата танковой дивизии и переформирование по нему оставшихся дивизий, то в августе произошел полный отказ от самостоятельных танковых соединений. Согласно постановлению Государственного Комитета Обороны № ГКО-570сс от 23 августа 1941 г. за подписью И. В. Сталина предполагалось:

«При формировании новых танковых частей установить два основных типа организации танковых войск:

а) отдельный танковый батальон при стрелковой дивизии;

б) танковая бригада»[265].

Прямо и недвусмысленно указывалось: «Танковых дивизий и механизированных корпусов впредь не формировать»[266].

К эквиваленту дивизий — танковым корпусам — в Красной армии вернулись уже весной 1942 г. Ссылки на нехватку матчасти как мотив формирования бригад здесь совершенно неубедительны. Приказом НКО № 0063 от 12 августа 1941 г. предполагалось формирование 120 танковых бригад к 1 января 1942 г. Они требовали значительного количества не только танков, но и вспомогательной техники. По приказу НКО № 0063 каждой бригаде полагалось 175 автомобилей ГАЗ, 177 автомобилей ЗИС, 22 бензоцистерны и 19 тракторов[267]. То есть на 120 бригад потребовалось бы 21 тыс. автомашин ГАЗ, более 21 тыс. ЗИС, 2640 бензоцистерн, 2280 тракторов. По июльскому 1941 г. штату танковой дивизии соединению полагалось 245 ГАЗ, 365 ЗИС, 76 автоцистерн, 72 трактора. Соответственно, техники для 120 бригад хватает минимум на 30 танковых дивизий. При этом отсутствие самостоятельных подвижных соединений негативно сказывалось на возможностях Красной армии в зимней кампании 1941–1942 гг. То есть нельзя сказать, что преобразования 1941 г. были во всем безошибочны и избежали метаний и непродуманных решений.

С точки зрения вооружения новых соединений наиболее острой проблемой стали 45-мм противотанковые пушки. В итоге вместо советских 45-мм орудий ополченческие дивизии получили 37-мм трофейные польские «Бофорсы» — и то в недостаточном количестве. Решена проблема была ближе к 1942 г. за счет налаживания производства 45-мм противотанковых орудий на заводе № 172 в Перми.

Наконец, последней крупной волной «перманентной мобилизации» первого года войны стали 75 стрелковых бригад, сформированных согласно постановлениям ГКО № 796 от 14 октября и № 810 от 18 октября 1941 г. Переход на формирование стрелковых бригад вместо стрелковых дивизий во многом является знаковым, качественным.

Стрелковые бригады численностью по 4500 человек требовали меньше командного состава и артиллерии. При этом приходится признать, что боевые возможности стрелковых бригад оказывались существенно ниже, чем дивизий. Лишь формально две бригады были эквивалентны одной стрелковой дивизии.

Последним кадровым резервом для стрелковых бригад стали курсанты и кадры военно-морского флота. Как это осуществлялось с практической точки зрения, показывает приказ за подписью Е. А. Щаденко Военному совету Средне-Азиатского военного округа:

«На должности командиров взводов и рот назначить из числа прибывающих из САВО (Ташкент) к 26.10.41 г. на укомплектование бригады 600 курсантов военно-морских училищ.

На остальные должности назначить: а) лучший состав штаба и учреждений округа; б) начсостав фронтовиков, выписываемых из госпиталей по выздоровлении от ранений; в) призванных из числа забронированных за народным хозяйством.

При недостатке среднего начсостава на указанные должности выдвигать младший командный и рядовой состав моряков»[268].

Как мы видим, ресурсом становились сами окружные учреждения и управления, а также выздоравливающие из госпиталей. Дополнительно на укомплектование бригад в САВО прибывали 1000 человек моряков Каспийской флотилии и 1200 человек моряков учебного отряда подводного плавания.

Особняком в ряду формирований последних месяцев 1941 г. стоят семь стрелковых дивизий и одна мотодивизия (1-я Пролетарская), переформированные в гвардейские дивизии. Для этих мероприятий были задействованы 33 767 человек личного состава[269]. Речь шла именно о восстановлении, не новых формированиях. Следует отметить, что советскую гвардию с самого начала стремились выделить в качественном отношении. В выводимых на переформирование 5-й и 6-й гв. сд сохранялся второй (гаубичный) артиллерийский полк довоенного штата[270]. К сожалению, в тяжелых условиях первого военного года эта традиция не сохранилась. Имелись к тому и сугубо технические препятствия: производство дивизионных 152-мм гаубиц М-10, шедших на укомплектование гаубичных полков по довоенному штату, на пермском заводе № 172 было свернуто в начале осени 1941 г.

Кроме того, помимо стрелковых дивизий и бригад формировались артиллерийские части (52 069 человек по состоянию на 27 декабря 1941 г.), инженерные части (69 542 человека) и части связи (54 458 человек), химические части (10 459 человек), части ПВО (23 022 человека) и минометные части (17 532 человека)[271]. Тыловые части и учреждения, без которых не могли существовать резервные армии, потребовали еще 83 271 человека личного состава (здесь наиболее многочисленными были гужевые транспортные батальоны и дорожные части).

Приближение зимы породило еще одну разновидность новых формирований 1941 г. — лыжные батальоны. Инспирировано появление лыжбатов было, очевидно, событиями Советско-финляндской войны 1939–1940 гг. Однако эффективность лыжников несколько переоценивалась. Возможности лыжбатов в боях на советско-германском фронте существенно ограничивались слабым вооружением, лыжники вооружались в основном стрелковым оружием. Штатное артиллерийско-минометное вооружение ограничивалось шестью 82-мм и девятью 50мм минометами. До конца 1941 г. в Красной армии было сформировано 238 лыжных батальонов общей численностью 137 564 человека и 53 учебных лыжных батальона общей численностью 40 916 челове[272]. Из них на фронт до 1 января 1942 г. успели отправить 86 лыжных батальонов общей численностью 49 708 человек[273].

Одновременно следует подчеркнуть, что формирование новых соединений и частей составляло лишь часть проводимых мероприятий. Еще одним инструментом в руках военного руководства являлось маршевое пополнение, с помощью которого восстанавливалась боеспособность дивизий, понесших большие потери в оборонительных и наступательных боях с вермахтом.

Постановлением ГКО от 13 августа 1941 г № 475сс Главупраформ обязан был подготовить с 15 августа по 31 декабря 1941 г. 2 млн человек маршевого пополнения, в том числе 750 тыс. вооруженных. Во исполнение этого постановления с 1 августа по 31 декабря 1941 г. отправлено 747 596 человек в составе вооруженных маршевых рот и 12 993 человека вооруженных маршевых эскадронов[274]. Из этого числа было вооружено за счет Главного артиллерийского управления (ГАУ) — 359 тыс. человек и вооружено за счет округов — 401 589 человек. Соответственно, невооруженных маршевых рот, эскадронов, батарей и инженерно-технических команд было отправлено 6310 единиц общей численностью 1 455 817 человек. В итоге задание ГКО было даже несколько перевыполнено, вместо 2 млн человек отправили 2 216 406 человек. Сверх того с маршевыми пополнениями отправлено 20 380 человек командного состава. Относительно вооружения можно отметить следующее. По указанию, данному в адрес ГАУ Е. А. Щаденко в августе 1941 г., предполагалось распределять винтовки, поступающие из производства, в соотношении 40 % для новых формирований и 60 % для маршевых пополнений[275].

В итоге Наркомату обороны к концу 1941 г. после отмобилизования было представлено свыше 14 млн человек из общего мобресурса (32 возрастов) в 20 млн человек[276]. Потребителем этих ресурсов были не только вновь формируемые стрелковые, кавалерийские дивизии, стрелковые и танковые бригады. Немалые ресурсы поглощались строительными батальонами, задействованными вместе с местным населением на строительстве многочисленных линий укреплений.

Подводя итог, необходимо все же сказать несколько слов о «сибирских» дивизиях. С Дальневосточного фронта в действующую армию в целом прибыли до 31 декабря 1941 г. 5 стрелковых дивизий довоенного формирования общей численностью 77 174 человека, из Забайкальского военного округа — 6 стрелковых дивизий численностью 85 966 человек[277]. Из числа танковых и механизированных соединений из состава Дальневосточного фронта прибыли три танковые дивизии общей численностью 28 112 человек[278]. Из Забайкалья еще до войны начал выдвигаться 5-й мехкорпус (35 995 человек), который был разбит под Сенно и Лепелем в июле 1941 г. То есть в числе соединений, участвовавших в битве за Москву, его учитывать нецелесообразно. В итоге, конечно, с Дальнего Востока и Забайкалья поступили значительные силы, но все же существенно меньшие, чем дала Советскому Союзу «перманентная мобилизация».

При наличии примеров в прошлом процесс формирования частей и соединений Красной армии летом и осенью 1941 г. все же остается уникальным явлением. Темпы формирований были гораздо выше, чем в приведенных примерах, от Китченера до Гражданской войны в России. При этом удалось сохранить на приемлемом уровне боеспособность соединений, что позволило сначала остановить врага, а затем нанести ему поражение под Москвой.

Крымская ошибка Манштейна

20 марта 1942 года войска Крымского фронта отразили внезапный фашистский контрудар, в котором потерпела скандальную неудачу 22-я танковая дивизия (тд) вермахта. Возмущенный Гитлер потребовал отчета об этом провале, что породило обширную переписку, сохранившуюся в архивах.

В своих мемуарах нацистский военный преступник[279] генерал-фельдмаршал Э. фон Манштейн (Левински)[280], который в 1942 году командовал немецкой 11-й армией (11А) в Крыму, писал: «Предпринятое 20 марта наступление, к которому должны были также присоединиться на флангах 46-я и 170-я пд (пехотные дивизии. — А. И.), потерпело неудачу. Танковая дивизия в утреннем тумане натолкнулась на советские войска, занявшие исходное положение для наступления. Оказалось, что командование армии совершило ошибку, бросив эту вновь сформированную дивизию в большой бой, не испытав ее заранее и не проведя с ней учений в составе соединения»[281].

Тем самым Манштейн признал свою ошибку. Но, оправдывая ее, совершил новые ошибки, утверждая, будто советские войска заняли «исходное положение для наступления», «противнику был нанесен моральный удар, и мы сорвали его подготовку к новому крупному наступлению в решающий момент»[282].

Эти утверждения опровергают документы советского командования, доказывающие отсутствие решений на крупное наступление. Да и в докладе Манштейна начальнику штаба группы армий «Юг» от 21 марта 1942 года по горячим следам событий, в котором нет ни слова о советском наступлении, указаны лишь атаки противника силами до полка[283]. «Моральный удар», о котором писал Манштейн, получили не красноармейцы, а гитлеровцы, которые, по признанию командира 22-й тд, потеряли самообладание и бежали с поля боя[284]. Их бегство способствовало поддержанию боевого духа советских войск.

Манштейн ошибся и в докладе главнокомандованию сухопутных войск (ОКХ), яркими красками расписывая условия боев в Крыму: «Большой расход артиллерийских боеприпасов, постоянные атаки очень крупных сил авиации, применение установок залпового огня и большое число танков (среди них много тяжелейших) превращают бои в сражение техники, ничем не уступающее сражениям Мировой войны»[285]. Названных Манштейном «тяжелейшими» танков КВ в войсках Крымского фронта было очень мало. Подавляющее большинство бронетанковой техники войск фронта составляли легкие танки[286].

Танки 22-й танковой дивизии на учениях во Франции.

Командир 22-й тд генерал-майор В. фон Апель в отчете, представленном 23 марта 1942 года командованию корпуса и армии после требования Гитлера разобраться в причинах неудачи, тоже указал на столкновение «с тяжелейшими (КВ)»[287]. Подобные ссылки фашистских генералов оставляют впечатление, что превосходство «тяжелейшего» КВ над немецкими танками было в гитлеровских штабах веским аргументом для оправдания неудач в боях. Но устрашавших оккупантов тяжелых КВ в войсках Крымского фронта было в 2,5 раза меньше, чем в немецкой 22-й тд средних танков Pz. IV с 75-мм пушками, кумулятивные снаряды которых представляли угрозу для советских танков[288].

Танк Т-26 одной из танковых частей Крымского фронта. Большинство танкового парка Красной армии в Крыму в 1942 г. составляли легкие танки.

Всего в 22-й тд было 142 танка, из них 20 средних Pz. IV и 122 легких — 77 Pz. 38(t) и 45 Pz. II. В атаке 20 марта участвовало 119 танков, в том числе 17 Pz. IV, 66 Pz. 38(t) и 36 Pz. II[289]. К тому же части 22-й тд, в отличие от ослабленных потерями советских войск, были свежими, полнокровными. А танковые части Крымского фронта вели ожесточенные бои, которые к 20 марта обескровили 39-ю и 40-ю танковые бригады (тбр) и 229-й отдельный танковый батальон (отб). В сводном танковом батальоне было лишь 15 танков: восемь КВ, один Т-34 и шесть Т-60. В 55-й тбр к 5.00 20 марта насчитывалось 23 Т-26 и 12 ХТ-133[290]. Всего утром 20 марта советское командование могло использовать для отражения фашистского контрудара 50 вышеперечисленных танков.

Танки 38(t) (чехословацкого производства) 22 тд выгружаются с платформ в Крыму.

Таким образом, немецкая 22-я тд по общему числу танков превосходила противостоявшие ей советские войска в 2,8 раза, а по количеству танков, начавших атаку 20 марта, — в 2,4 раза. Немецких средних танков Pz. IV с 75-мм пушками в 22-й тд было в 2,2 раза больше, а участвовавших в атаке — в 1,9 раза больше, чем в противостоявших ей советских частях КВ и Т-34 с 76-мм пушками. Поэтому ссылки Манштейна на «большое число танков» противника, в том числе «много тяжелейших», несостоятельны.

Оправдываясь перед фюрером за провал контрудара 22-й тд, Манштейн писал: «До своего появления на фронте дивизия не провела ни единого дивизионного учения. Причиной была нехватка не времени, а горючего»[291]. В черновике доклада он выразился еще определеннее: «Грубо говоря, горючее экономили за счет крови солдат. Теперь армия вынуждена восполнять пробелы в подготовке и использовать часть привезенного за тысячи километров горючего для обучения»[292].

Танки 38(t) 22-й тд на марше в Крыму. Март 1942 г.

В отправленном в Берлин документе эта фраза отсутствовала, но и смягченный вариант указывал, что гитлеровское командование за пять с лишним месяцев после формирования 22-й тд с 25 сентября 1941 года на юге Франции не удосужилось должным образом организовать ее боевую подготовку. Дивизия была оснащена преимущественно трофейной техникой[293], направлена на усиление 11-й армии и спешно брошена в бой из-за созданного советскими войсками критического положения для 42-го армейского корпуса (ак). Командир 22-й тд в отчете о проваленном контрударе указал: «Большинство подразделений (особенно артиллерия) после 14-дневной транспортировки по железной дороге или непрерывного 4–5-дневного марша (частично по ночам) сразу же вступили в бой»[294].

15 марта командование 42-го ак обсудило с командиром 22-й тд четыре варианта действий и выбрало следующий: «Наступление с позиций севернее Владиславовки между населенными пунктами Корпечь и Тулумчак на высоту 28,2»[295]. Затем предполагалось отправить артиллерийских наблюдателей в район высоты 28,2 и начать подавление советской артиллерии. Была предусмотрена поддержка боевых действий 22-й тд сильной группировкой артиллерии 42-го ак, в том числе 210-мм мортирами.

Манштейн в приказе от 16 марта 1942 года поставил дивизии задачу на контрудар: «Выход на линию Корпечь — высота 28,2 — восточнее Тулумчака — высота 19,8, окружив и уничтожив силы противника, находящиеся западнее этой линии»[296]. Овладев высотой 19,8 неподалеку от берега Сиваша, немцы отсекли бы находившиеся западнее советские части.

Гитлеровские генералы ошибочно оценили как часть ударной группировки советских войск 143-ю стрелковую бригаду (сбр) в районе высоты 28,2. Эту оценку и тезис в мемуарах Манштейна об изготовившейся к наступлению группировке противника опровергают документы советского командования. 143-я сбр фронтом на запад и югозапад выполняла сугубо оборонительные задачи. В тот район только начали подтягиваться силы 47А, планирование и подготовка наступления которой находились на ранней стадии[297]. 20 марта еще не была определена даже дата наступления 47А.

Войска 51-й армии продолжали начатое 13 марта наступление с ограниченными целями. В журнале боевых действий (ЖБД) 51-й армии, которой командовал генерал-лейтенант В. Н. Львов, указано, что находившимся на направлении немецкого контрудара 138-й и 390-й сд на утро 20 марта были поставлены наступательные задачи[298], но «51-я армия упреждена противником в продолжении наступления на правом фланге»[299].

Таким образом, контрудар свежей, полнокровной 22-й тд нацеливался на советские части, которые были ослаблены потерями недельных наступательных боев и не перешли к обороне, что способствовало успеху противника.

В ночь на 20 марта 22-я тд вышла на исходные позиции и ранним утром в неожиданно сгустившемся тумане начала атаку. Внезапно атакованные фашистскими танками части 390-й сд, которой командовал полковник С. Г. Закиян, в первый момент дрогнули и начали отходить к высоте 28,2[300]. Но ситуацию выправил командир 143-й сбр полковник Г. Г. Курашвили. Он по личной инициативе выдвинул подчиненных вперед и удерживал Корпечь, ведя там бой[301].

1-й батальон 204-го танкового полка (тп) 22-й тд южнее Тулумчака встретился с советскими танками и, понеся потери, отступил[302]. 2-й батальон и рота БТР наткнулись на ручей между населенными пунктами Корпечь и Тулумчак, названный в отчете комдива «равнозначным противотанковому рву».

Манштейн в отчете главнокомандованию сухопутных войск вермахта от 30 марта 1942 года не рассматривал этот ручей как препятствие, утверждая: «Согласно донесению 42-го ак эта долина лишь в нескольких местах представляет собой препятствие для танков, в остальных местах ее мог пересечь „кюбельваген“ (легкий многоцелевой автомобиль повышенной проходимости Volkswagen Typ 82. — А. И.)»[303]. Но командир 204-го танкового полка 22-й тд в своем отчете[304] объяснил, что у ручья «склон был сделан отвесным, став противотанковым препятствием»[305]. В отчете роты БТР 22-й тд препятствие описано как «глубокое и заболоченное русло ручья, берега которого противник искусственно сделал еще более крутыми»[306].

Схема из приложения к одному из немецких отчетов по итогам провала контрудара 22 тд 20 марта 1942 г. Обозначены высоты и населенные пункты — Тулумчак, Корпечь (NARA).

Немцы при планировании контрудара не учли, что советские части грамотно эскарпировали ручей. Показательно, что в боевых документах 55-й тбр он не упоминается, скорее всего, потому, что советские танкисты знали доступные для танков места прохода через ручей и беспрепятственно действовали на этом рубеже. А фашистов задержка на рубеже ручья подставила под огонь советской артиллерии.

Для отражения танковых атак наши войска эффективно применяли 76-мм пушки УСВ. Как отмечалось в отчете командующего 11А верховному главнокомандованию вермахта, «потери в танках на 50 % вызваны вражеской артиллерией и только на 25 % минами и на 25 % танками противника»[307].

Советские танкисты тоже сыграли важную роль в отражении контрудара. Утром 20 марта 55-я тбр под командованием полковника М. Д. Синенко находилась в районе селения Тулумчак с задачей «быть в полной боевой готовности для отражения контратак противника и особенно его танков»[308]. Бригада и сводный танковый батальон были выдвинуты для отражения танковой атаки противника к Корпечи и встретили противника огнем с места. Подбив 9 танков и расстроив боевые порядки противника, 55-я тбр заставила его отступить. Закрепляя успех, советские танкисты преследовали гитлеровцев до района трех курганов, затем вернулись в лощину у Корпечи.

Командир 22-й тд в отчете указал, что в «13.00… на левом крыле дивизии началось бегство, которое распространилось и на правое крыло. Благодаря вмешательству командиров это удалось пресечь и вернуть солдат на передовую»[309]. Но, как признал немецкий комдив, «подразделения к полудню под сильным вражеским огнем, понеся тяжелые потери, потеряли самообладание»[310]. А советские войска, которым приходилось не легче под огнем группировки фашистской артиллерии 42-го ак, поддерживавшей действия 22-й тд, сохраняли боевой дух и контратаковали противника.

По советским данным, в 15.00 немцы повторили танковую атаку при поддержке пехоты. 55-я тбр одним танковым батальоном контратаковала их в лоб, вторым во фланг и вновь обратила в бегство. Советские танкисты, подбив еще 4 фашистских танка, перешли к преследованию, уничтожая живую силу противника из пушек, пулеметов и огнеметов. Как отмечено в отчете 55-й тбр, «особенно эффективно действовали огнеметные танки, уничтожая своим огнем бегущую назад пехоту противника»[311].

Выйдя в район высоты с тремя курганами, танки 55-й тбр попали под сильный противотанковый огонь противника и вернулись в исходное положение. Затем бригада попыталась атаковать эту высоту танками с десантом пехоты, но попытка успеха не имела.

Командование 55-й тбр доложило, что танкисты бригады подбили и сожгли 20 танков противника в районах юго-восточной, южной окраин Корпечи и высоты с тремя курганами, уничтожили до батареи противотанковых орудий, четыре полевых орудия и до двух батальонов пехоты. Согласно отчету при отражении фашистского контрудара и в ходе контратак 20 марта были потеряны 14 танков, из них шесть Т-26, три Т-60 и два КВ подбитыми, один Т-34 и два ХТ-133 сгоревшими[312].

Германское командование сначала доложило о потере 12 танков, в отчете для фюрера их число выросло до 32[313], а затем выяснилось, что дивизия потеряла еще больше боевых машин. Безвозвратные потери 22-й тд составили 34 танка, из них 11 Pz. II, 17 Рz. 38(1) и 6 средних танков Pz. IV[314].

Таким образом, советские войска, в которых было в 2,4 раза меньше танков, чем у противника, уничтожили в 2,4 раза больше фашистских танков, чем потеряли.

Захваченные советскими войсками танки Pz. IV и 38(t). На Pz. IV уже нанесено советское обозначение — звезда на ящике сзади башни.

Командир 204-го тп 22-й тд докладывал, что попытки вытащить подбитые танки оказались безуспешными[315]. 8 из 17 танков, брошенных фашистами на поле боя, оказались в полной исправности[316]. Фотоснимки советских военных корреспондентов с Крымского фронта отразили захват двух исправных средних танков Pz. IV и одного Pz. 38(t). Эти трофеи позже использовали советские войска[317].

Другие потери 22-й тд тоже внушительны. Согласно отчету ее командира, дивизия 20 марта потеряла около 1100 человек, из которых чуть меньше трети пропали без вести, а также 12 тяжелых минометов, 7 противотанковых орудий и другое вооружение, включая 134 пулемета, 10 тягачей, 8 БТР, 18 легковых машин, 11 прицепов с боеприпасами[318].

Отражение фашистского контрудара и его результаты вызывают восхищение самоотверженностью и боевым мастерством советских воинов.

Сталинград. Трудное начало

Сталинградская битва продолжалась 200 дней и ночей. Больше половины этого времени, 125 суток — с 17 июля по 18 ноября 1942 года, Красная армия вела тяжелые оборонительные бои. Именно этот период вызывает самые ожесточенные дискуссии и полярные оценки. В массовом сознании он иногда сужается до уличных боев за город Сталинград, что, разумеется, неверно. Даже если отсчитывать уличные бои с середины сентября 1942-го, им предшествовали двухмесячные бои в большой излучине Дона, на подступах к Сталинграду с севера и юга.

В течение всего периода с июля по октябрь 1942 года южный сектор советско-германского фронта был подобен бездонной бочке. Он безостановочно поглощал резервы Ставки ВГК, причем не на достижение каких-то позитивных целей и разгром противника, а на сохранение ситуации в положении неустойчивого равновесия. За этот период юго-западное направление поглотило 72 стрелковые дивизии, или 69 % их общего количества, направленного Ставкой на различные участки фронта[319]. Сюда же, под Сталинград и на Кавказ, отправились 63 % танковых бригад. Сдерживание немецкого наступления потребовало от Ставки ВГК колоссальных усилий за счет с большим трудом накопленных резервов. Разумеется, поглощали эти резервы вовсе не уличные бои за развалины города на Волге. Наиболее интенсивные и приводившие к большим потерям в людях и технике бои происходили в открытом поле, вне Сталинграда.

Следующая цель — Сталинград! Справа от Гитлера командующий 6-й армией Фридрих Паулюс. Крайний справа — командующий группой армий «Б» Федор фон Бок. Вскоре он был сменен на Максимилиана фон Вейхса (стоит за спиной Паулюса).

Начиналась оборонительная операция под Сталинградом в «лучших традициях» 1941 года, когда вместо рухнувшего в результате окружения под Миллерово фронта фактически с нуля выстраивалась оборона на Дону и в его большой излучине. Разгромленный Юго-Западный фронт переименовали в Сталинградский. Для стабилизации положения ему передавались три свежие резервные армии — 62, 63 и 64-я. С запада к спешно занимаемым советскими частями позициям подходила немецкая 6-я армия под командованием Фридриха Паулюса. В последние дни перед началом сражения в большой излучине Дона эта армия непрерывно усиливалась, ей был передан XIV танковый корпус из 1-й танковой армии и обещан фюрером XXIV танковый корпус.

Каково же было соотношение сил к началу сражения? Называемые в отечественной литературе цифры противоречат друг другу и оперативным документам. По состоянию на 20 июля 1942 года на довольствии в 6-й армии Паулюса состояло 443 140 человек, в том числе 12 910 военнопленных, 6600 человек в иностранных формированиях (хорваты, словаки, венгры), 40 тысяч в подразделениях люфтваффе и 25 100 иностранного и немецкого вольнонаемного состава[320].

Эти данные показывают, что обычно называемая в отечественной литературе численность 6-й армии в 270 тысяч человек[321] не соответствует имеющимся документальным данным об армии Паулюса перед началом Сталинградской битвы. По немецким документам, эта величина ближе к 400 тысячам, даже без учета переданных в 6-ю армию XIV и XXIV танковых корпусов. Два корпуса, фактически принявшие участие в боях в излучине Дона, доводили численность 6-й армии до величины, заведомо большей, чем 400 тысяч человек.

В свою очередь, Сталинградский фронт по состоянию на 20 июля 1942 года насчитывал 386 365 человек, включая тыловые части и учреждения, в том числе 29 947 человек приходилось на 8-ю воздушную армию[322]. Боевые войска фронта, согласно донесениям о боевом и численном составе, насчитывали 298 895 человек[323]. Указанная в известном труде авторского коллектива под руководством Г. Ф. Кривошеева цифра численности Сталинградского фронта в 540 300 человек в начале сражения[324] является интегральной величиной, учитывающей войска, переданные фронту в процессе операции, дни и недели спустя после ее начала. Собственно причина, по которой коллектив Кривошеева предпочел поставить большую цифру, достаточно очевидна: суммарные потери войск фронта до 18 ноября 1942 года более чем на 100 тысяч человек превышали его реальную первоначальную численность. Потери больше первоначальной численности требовали дополнительных объяснений, их предпочли избежать. По порядку величины просматривается учет обещанных Сталинградскому фронту «дальневосточных» дивизий и танковых корпусов двух уже запланированных для передачи фронту танковых армий. Точно так же германские войска на сталинградском направлении в динамике сражения усиливались 4-й танковой армией Г. Гота, румынскими и итальянскими войсками.

Вторая мировая война была войной моторов, и поэтому важнейшим показателем традиционно считается число задействованных сторонами танков. В одной танковой и двух моторизованных дивизиях XIV танкового корпуса 6-й армии на 21 июля 1942 года насчитывалось 217 танков и САУ[325]. Прибывшая уже после начала боев 24-я танковая дивизия добавила к этому еще 92 танка[326]. Помимо танков в состав 6-й армии входили батальоны штурмовых орудий, насчитывавшие к началу боев около трех десятков САУ. В свою очередь, на 20 июля 1942 года Сталинградский фронт насчитывал 230 танков в отдельных бригадах и батальонах[327]. Кроме того, танковые корпуса из резерва Ставки, ставшие первым составом переданной вскоре фронту 1-й танковой армии, насчитывали 405 танков, 4-й танковой армии — 180 танков (только в 22-м танковом корпусе).

Однако вышеназванные цифры не в полной мере отражают реальное соотношение сил сторон. Ядром Сталинградского фронта являлись свежесформированные резервные армии, в качестве средств усиления располагавшие лишь противотанковыми полками и танковыми батальонами. Орудий калибром больше 122-мм дивизионных гаубиц в их составе не имелось вовсе.

По состоянию на 20 июля 1942 года в войсках Сталинградского фронта имелось всего 21 орудие калибром 152 мм всех типов[328]. Причем концентрировалась эта артиллерия в выводимых на укомплектование 28-й и 38-й армиях, к началу боев находившихся в стороне от направления главного удара противника. Такую ситуацию иначе как удручающей назвать нельзя. Для сравнения: только в пехотных дивизиях 6-й армии насчитывалось 144 150-мм полевых гаубиц[329]. Такой дисбаланс сил по артиллерии был прямым следствием событий под Харьковом в мае и окружения под Миллерово в июле 1942-го, в которых войска Юго-Западного фронта утратили большую часть своей тяжелой артиллерии. По состоянию на 1 мая 1942 года Юго-Западный фронт насчитывал 136 152-мм гаубиц и 170 152-мм гаубиц-пушек, на 1 июня, после харьковской драмы, их число сократилось до 55 и 99 единиц соответственно[330]. Последним, добивающим ударом стал Миллеровский «котел» в июле 1942 года. Артиллерия большой мощности (обычно в этом качестве выступали 203-мм гаубицы) в составе Сталинградского фронта отсутствовала.

Напротив, немецкая 6-я армия непосредственно перед наступлением на Сталинград была обильно усилена тяжелой артиллерией. По состоянию на 24 июля 1942 года в качестве средств усиления в ее составе имелось пять дивизионов 210-мм гаубиц (около четырех десятков стволов), три дивизиона 10-см пушек и четыре дивизиона 150-мм полевых гаубиц sFH18. На этом фоне относительная немногочисленность танкового парка армии Паулюса выглядит уже совсем по-другому.

Кроме того, в преддверии сражения за Сталинград 6-я армия получила новейшие 75-мм противотанковые пушки двух типов — 75-мм ПАК-40 и 75-мм ПАК-97/38 (до этого пехотные дивизии 6-й армии таких орудий не имели). Они прибыли несколькими эшелонами в период с 23 мая по 24 июня 1942 года, всего было получено 111 ПАК-40 и 63 ПАК-97/38[331]. Какое-то время проблемой ПАК-40 были боеприпасы. Специальной директивой предписывалось: «Боеприпасы позволено выпускать только по тяжелейшим танкам (имеются в виду КВ. — А. И.), поскольку доставка в течение ближайших месяцев будет происходить лишь в минимальных объемах»[332]. В значительной степени нехватка бронебойных снарядов к ПАК-40 компенсировалась немцами массовым выпуском кумулятивных снарядов к 75-мм танковым и противотанковым орудиям всех систем, включая устаревшие. Их бронепробиваемость не зависела от начальной скорости, и они с успехом применялись из короткоствольных пушек. Советские танкисты называли кумулятивные боеприпасы «термитными» ввиду характерных оплавленных краев пробитого в броне отверстия. В итоге, в отличие от лета 1941 года, у немцев летом 1942-го появились компактные и эффективные противотанковые средства, способные уверенно поражать советские танки. Кроме того, по стечению обстоятельств именно в 6-й армии был 521-й батальон истребителей танков с тремя опытными САУ с 105-мм и 128мм орудиями, способными поражать любой советский танк образца 1942 года на любых мыслимых дистанциях боя.

Все вышесказанное позволяет сделать вывод о том, что, уступая в количестве танков и САУ, немецкая 6-я армия обладала количественным перевесом над войсками Сталинградского фронта в численности личного состава и внушительным превосходством в тяжелой артиллерии. Это фактически предопределяло неуспешное для советских войск развитие событий в большой излучине Дона. Артиллерия оставалась богом войны, она позволяла как отражать наступления противника, так и эффективно подавлять и уничтожать систему его обороны, в том числе противотанковую, в ходе собственных наступлений. Количественное превосходство Сталинградского фронта в танках частично нивелировалось появлением в немецкой армии новейших эффективных противотанковых средств, в том числе в виде кумулятивных боеприпасов для орудий танков и САУ.

Если бы 6-я армия атаковала спешно занявшие оборону в большой излучине Дона советские дивизии сразу всеми силами, это привело бы к быстрому разгрому Сталинградского фронта. Однако штабы Паулюса и Вейхса недооценили противостоявшие им силы и начали наступление так, будто на подступах к Калачу почти никого не было. В приказе Паулюса от 20 июля 1942 года задача 6-й армии звучала просто и однозначно: «Как можно скорее занять Сталинград».

Заметим, что она была поставлена еще до директивы Гитлера № 45, которая традиционно считается первым приказом на захват собственно Сталинграда. По плану Паулюса предполагалось форсировать Дон по обе стороны от Калача и далее стремительно продвигаться на восток, к Сталинграду. Для форсирования Дона были сосредоточены инженерные части — почти два десятка понтонномостовых колонн.

Понтонеры понадобились немецким частям еще не скоро. Удар на Калач завяз в обороне резервных дивизий, а вскоре в сражение вступили 1-я и 4-я танковые армии. Их формирование было задумано еще до начала немецкого наступления — предполагалось нанести удар во фланг наступающим на Кавказ немецким войскам. Вместо этого недоформированные армии пришлось бросать в бой. Несмотря на громкое название «танковая армия», по существу это были танковые части с минимальной поддержкой пехоты и артиллерии. Контрудары танковых армий немцы парировали ураганным огнем артиллерии, ударами авиации, а прорвавшиеся танки выбивались «термитными» снарядами. Тем не менее советским танковым частям удавалось выйти на коммуникации XIV моторизованного корпуса. В штаб Паулюса отправлялись радиограммы вроде «конвой с горючим уничтожен противником».

Однако этот относительный успех оказался оплачен дорогой ценой. Новые 75-мм противотанковые пушки и стрелявшие кумулятивными снарядами танки и САУ немцев вносили опустошение в ряды танковых частей Сталинградского фронта. Командир LI армейского корпуса 6-й армии генерал артиллерии фон Зейдлиц позднее писал, что издалека подбитые на подступах к Калачу советские танки выглядели как огромное стадо слонов. Некоторое преимущество брони над снарядом, имевшее место в 1941 году, было безвозвратно утрачено. В отчете командира 158-й танковой бригады отмечалось новое орудие немцев, которое «с больших дистанций (1200 метров) легко пробивает броню КВ, а снаряд ее воспламеняет машину»[333].

Известная фраза Сталина «Стыдно отступать перед 50 танками немцев-мерзавцев, имея на фронте около 900 танков»[334], сказанная 23 июля 1942 года, мягко говоря, не в полной мере отражала ситуацию в большой излучине Дона. Уместнее было спросить: «Вы там еще живы?» Контрударами танков удалось на некоторое время парализовать активность 6-й армии. Одновременно упорное сопротивление советских войск заставило германское верховное командование изменить первоначальный план наступления на кавказские нефтепромыслы и развернуть на Сталинград 4-ю танковую армию Гота.

Ситуация на дальних подступах к Сталинграду неуклонно ухудшалась — и к началу августа стала критической. С запада подошла пехота армейских корпусов 6-й армии, и контрудары «дальневосточников» наталкивались на настоящий шквал огня. Тот факт, что армия Паулюса в боях в излучине Дона активно использовала артиллерию, подтверждается статистическими данными. Так, согласно донесениям обер-квартирмейстера VIII армейского корпуса 6-й армии, боеприпасов к пехотному оружию в ходе боев с 18 июля по 4 августа 1942 года было израсходовано всего 27 % от боекомплекта, а выстрелов легкой полевой артиллерии — 188 % боекомплекта, тяжелой полевой артиллерии — 96 % боекомплекта[335]. Неудивительно, что рефреном в сводках Генштаба в отношении августовских наступлений 4-й танковой армии звучали слова: «Противник оказывал сильное огневое сопротивление».

Однако выбора — наступать или не наступать — у советского командования не было. На переговорах штаба фронта с Генеральным штабом 2 августа командующий фронтом В. Н. Гордов вполне однозначно сформулировал свою стратегию: «У нас происходит приток [резервов] одновременно с противником. Сидеть же и ожидать, пока сосредоточатся силы, я не могу, так как противник может упрочиться и свернуть правый фланг 62 а[рмии]. Вот почему активные действия здесь не прекращаются, хотя знаю, что это ведет к взаимному перемалыванию»[336]. Далее Гордов высказывал надежду, что за счет прибытия резервов баланс сил качнется в пользу Красной армии, что позволит взять инициативу в свои руки. Этим надеждам не суждено было сбыться.

«По машинам!» Танковые экипажи перед посадкой в танки на площадке СТЗ. Лето 1942 г.

В итоге командование Сталинградского фронта было вынуждено прибывающие резервы, в первую очередь так называемые «дальневосточные» дивизии, растрачивать на затыкание брешей, вместо того чтобы использовать их для решительного контрудара. Например, на начало августа был запланирован контрудар 21-й армии. Предполагалось, что «на участке 21 а[рмии] будет создан небольшой кулак из трех свежих хорошо подготовленных стрелковых дивизий и двух новых танковых бригад»[337]. Общая численность 21-й армии возросла примерно до 85 тысяч человек. Для сравнения: на 20 июля она насчитывала 29 тысяч человек. Однако в августе контрудар из того же района, из которого начался блистательный «Уран» в ноябре 1942 года, был сорван немецким наступлением, приведшим к окружению главных сил 62-й армии в большой излучине Дона. Три свежие дивизии были растащены на восстановление фронта. Также свежие танковые бригады и «дальневосточные» дивизии пришлось направлять под Абганерово для противодействия прорыву танков армии Гота.

Аналогичная картина наблюдалась с вводом в бой 1-й гвардейской армии, сформированной из элитных воздушно-десантных частей. Вместо мощного контрудара она была вынужденно использована для выправления кризисной ситуации на Сиротинском плацдарме, по которому в середине августа был нанесен очередной удар усилившейся за счет подхода пехоты 6-й армии.

Вместе с тем, с точки зрения немецкого командования, операция затягивалась. Вместо стремительного броска на Сталинград приходилось вести тяжелые бои в излучине Дона. Впрочем, в 20-х числах августа пришло время и для понтонеров: был захвачен плацдарм на восточном берегу Дона и построена переправа для танков и артиллерии.

Очередной драматический поворот в сражении произошел, когда 23 августа немецкие танки прорвались к Волге и северным окраинам Сталинграда. Образовался «наземный мост» от Дона до Волги, нависавший над советскими войсками к западу от Сталинграда. От сползания к катастрофе ситуацию вновь спасли резервы Ставки. За счет переброшенных с других направлений танковых корпусов и стрелковых дивизий вновь были организованы контрудары, парализовавшие активность 6-й армии. Наступление навстречу 4-й танковой армии, которого требовал от Паулюса командующий группой армий «Б» Вейхс, так и не состоялось.

Однако добиться решительного результата контрударами советским танкам вновь не удалось. Под Сталинградом были собраны не только резервы Ставки, но и лучшие оперативные умы Красной армии — А. М. Василевский и Г. К. Жуков. Опорой 6-й армии оставалась артиллерия. Показательна фраза в одном из донесений: «Танковые батальоны 60-й м[оторизованной] д[ивизии] и других дивизий XIV т[анкового] к[орпуса] лишь малой частью сил участвовали в этот день в боях на северном фронте». По большому счету сравнение количества танков сторон в данном случае недостаточно информативно. Они использовались в основном в контратаках с целью восстановления фронта.

С прибытием Жукова на Сталинградский фронт стали поступать тяжелые орудия, но ситуация была еще далека от идеала. На 2 сентября 1942 года в составе 1-й гвардейской армии К. С. Москаленко насчитывалось 24 152-мм пушки-гаубицы[338], а на всем Сталинградском фронте — 59 152-мм орудий[339]. До двух сотен тяжелых орудий, имевшихся в распоряжении 6-й армии, этот артиллерийский кулак не дотягивал.

В середине сентября сражение под Сталинградом достигло апогея. Паулюс развернул свою тяжелую артиллерию для штурма города. 62-я армия в Сталинграде была фактически изолирована: железнодорожная ветка, связывавшая город со страной, была перерезана немцами. Снабжение советских войск в Сталинграде осуществлялось кружным путем с переправой на лодках и мелких речных судах через Волгу.

Состоявшееся 12 сентября совещание в ставке фюрера в Виннице обычно связывают с планированием штурма Сталинграда. Однако помимо этого обсуждались планы сокрушения советской группировки в полосе между Доном и Волгой, к северу от Сталинграда (1-я гвардейская, 24-я и 66-я армии). Гитлеру были предложены два варианта операции, определенные как «большое решение» и «среднее решение». Суть выбранного в итоге фюрером «среднего решения» состояла в «прорыве подвижными соединениями из района западнее Ерзовки к высотам восточнее Прудки, откуда можно будет южнее Тишанки повернуть на запад и продвинуться к Дону»[340]. Это решение означало обход главных сил ударной группировки Сталинградского фронта с левого фланга с последующим ее окружением. Учитывая, что собранные в резервных армиях танки постепенно выбивались, такой удар мог иметь самые тяжелые последствия: в определенный момент под рукой у командования фронта могло не найтись достаточного количества боеспособных танковых бригад для противодействия окружению.

Спланированная немцами операция фактически делала советскую стратегию безальтернативной. Теперь отказ от наступлений Сталинградского фронта на соединение с 62-й армией означал смертельный риск уничтожения самих резервных армий в районе Котлубани. К счастью, отказа от стратегии активной помощи сражающимся за Сталинград частям не последовало. В докладе Жукова Сталину от 12 сентября указывалось: «Новую операцию мы имеем в виду готовить на 17.9». Довольно долгая пауза была вызвана ожиданием новых соединений.

Для контрудара была собрана сильная количественно группировка войск. В составе 1-й гвардейской армии насчитывалось 123 882 человека. Наносившая удар смежным с ней флангом 24-я армия насчитывала на 10 сентября 54 500 человек. Для понимания действительной роли сражения в степи между Доном и Волгой достаточно сравнить эти цифры с численностью 62-й армии в самом Сталинграде. На 13 сентября 1942 года 62-я армия насчитывала 54 000 человек, в два с лишним раза меньше, чем 1-я гвардейская армия, и в три с лишним раза меньше, чем 1-я гвардейская и 24-я армии. В трех танковых корпусах и трех танковых бригадах, подчиненных 1-й гвардейской армии, к началу наступления насчитывалось 340 танков[341]. С точки зрения количества задействованных людей и техники «Верден» в степях к северу от Сталинграда заметно превосходил бои на улицах города, но в послевоенный период оказался незаслуженно забыт.

Начатое ранним утром 18 сентября наступление натолкнулось на стену огня. Офицер Генерального штаба при 7-м танковом корпусе майор Матусевич писал: «Наступление было сорвано авиацией пр[отивни]ка»[342]. В журнале боевых действий 6-й немецкой армии действительно отмечалась высокая интенсивность использования ВВС: «VIII авиакорпус направил все свои силы на эффективные безостановочные действия против вклинившегося противника в междуречье Волги и Дона. 875 наших самолетов сбросили 395 тонн бомб всех калибров»[343]. В дальнейшем наступление было продолжено, но успеха не имело. К 20 сентября от 340 танков 1-й гвардейской армии в строю остались 153. Потери в людях и технике существенно снизили возможности ударной группировки.

Общие потери трех армий Сталинградского фронта (1-й гвардейской, 24-й и 66-й), пытавшихся прорваться к Сталинграду с севера, за сентябрь 1942 года составили внушительную с любой точки зрения цифру в 120 тысяч человек[344]. В свою очередь, общие потери немецких войск, оборонявших «наземный мост» (16-я танковая дивизия, 3-я и 60-я моторизованные дивизии, 76-я пехотная дивизия, управления VIII и XIV корпусов), составили за сентябрь 1942 года величину, несколько большую 10 тысяч человек[345]. Такое соотношение потерь производит, конечно, гнетущее впечатление.

Жуков в своих воспоминаниях предельно точно определил причины неудач наступлений к северу от Сталинграда (помимо общих для Красной армии 1942 года проблем): «Заняв ряд командных высот, он (противник. — А. И.) имеет дальнее артиллерийское наблюдение и может во всех направлениях маневрировать огнем. Кроме того, у противника есть возможность вести дальний артиллерийский огонь и из района Кузьмичи — Акатовка — совхоз „Опытное поле“. При этих условиях 24-я, 1-я гвардейская и 66-я армии Сталинградского фронта прорвать фронт обороны противника не могут»[346].

210-мм гаубица 733-го дивизиона под Сталинградом.

Сталинградский фронт проигрывал артиллерийскую дуэль с противником. Так, за сентябрь 1942 года 6-я армия Паулюса израсходовала 88 тысяч выстрелов к 150-мм полевым гаубицам всех типов (не учтены только 150-мм тяжелые пехотные орудия в полковом звене) и 10 тысяч выстрелов к 210-мм гаубице Moerser 18[347]. Соответственно, 4-я танковая, 1-я гвардейская, 21, 24 и 66-я армии Сталинградского фронта ответили на этот шквал огня 21 тысячей выстрелов к 152-мм пушке-гаубице. Снаряды большего калибра (203 мм и выше) фронт в этот период не расходовал вовсе. Даже с учетом значительного расхода боеприпасов немцами на штурм собственно Сталинграда картина, мягко говоря, удручающая. На один выстрел советских тяжелых орудий немцы отвечали двумя-тремя, причем часто большего калибра. Удары бомбардировщиков немецкого VIII авиакорпуса усугубляли и без того сложную ситуацию.

Вместе с тем советские наступления в районе Котлубани вынуждали Паулюса задействовать крупные силы на обороне «наземного моста», а Сталинград штурмовать слабыми количественно и качественно соединениями. Так, офицер связи ОКХ при 6-й армии докладывал о своей поездке в Сталинград в 295-ю и 71-ю пехотные дивизии: «Боеспособность падает со дня на день. Численность стрелковых рот в настоящее время в среднем 10–15 солдат». В сущности, Паулюсу пришлось вновь опереться на артиллерию. Дорогу немецким пехотинцам по улицам Сталинграда пробивали тяжелые орудия: штурмовавший город LI армейский корпус расстреливал в середине сентября 150–250 тонн боеприпасов в день, в том числе сотни 210-мм снарядов; с началом второго штурма 27 сентября 1942 года — до 250–300 тонн в день, а начало штурма вообще стало рекордом — 444 тонны!

Несмотря на ураганный огонь артиллерии, немцам не удалось сломить 62-ю армию. В свою очередь, защитники Сталинграда своей упорной борьбой на его улицах сначала оттягивали, а затем сделали вовсе бессмысленной «Осеннюю лозу» («среднее решение») — наступательную операцию 6-й армии, которая могла привести к окружению главных сил 1-й гвардейской и 24-й армии и катастрофе, сравнимой с поражением Крымского фронта в мае 1942 года. Условием начала операции было очищение Сталинграда от советских войск. Таким образом, несмотря на потери, ситуация оставалась в состоянии неустойчивого равновесия. Решительного результата под Сталинградом не удалось добиться ни Красной армии, ни вермахту. Более того, Паулюс был вынужден втягивать в бои за город соединения с других участков фронта, сменяемые на позициях на Дону войсками союзников Германии.

Однако за достигнутое равновесие пришлось заплатить высокую цену. Вопрос о потерях и их соотношении является особой, достаточно болезненной темой. Сейчас у нас есть возможность оценить потери противника по первичным источникам. Согласно 10-дневным донесениям медицинской службы немецкой 6-й армии с 20 июля по 10 ноября 1942 года (данных за период позднее 10 ноября в фонде 6-й армии обнаружить не удалось), она потеряла 140 706 человек. Соответственно, в числе убитых проходят 18 859 человек, раненых — 68 255, пропавших без вести — 3558, заболевших — 50 034 человека[348]. Собственно «кровавые потери», т. е. потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести, составили, таким образом, 90 672 человека. Эти данные несколько отличаются от десятидневных донесений ОКН/Heeresarzt, согласно которым 6-я армия потеряла за указанный период убитыми, пропавшими без вести и ранеными 82 373 человека. Можно предположить, что уровень потерь в ноябре был достаточно стабильным. Соответственно, если за 1–10 ноября 6-я армия потеряла около 3,3 тысячи человек убитыми, пропавшими без вести и ранеными, то за 11–18 ноября потери, скорее всего, не превысили 4 тысяч человек. Это позволяет оценить общие «кровавые» потери 6-й армии за весь период до начала советского контрнаступления в 95 тысяч человек, в том числе безвозвратные — 24 тысячи.

Обращают на себя внимание высокие потери армии Паулюса заболевшими. Иногда встречаются утверждения о применении СССР бактериологического оружия, но это не более чем домыслы. Технологии для этого появились много позже описываемых событий. Летом и в начале осени 1942 года сложились естественные условия для возникновения болезней, в частности туляремии. По донесениям медслужбы, среди заболевших было много персонала тыловых служб.

Немецкая 4-я танковая армия, согласно десятидневным донесениям ОКН/Heeresarzt, потеряла с 1 августа по 18 ноября 1942 года около 20 тысяч человек, в том числе 4,3 тысячи человек безвозвратно. Потери 3-й румынской армии составили около 13 тысяч человек[349].

Сравнение с официальными данными о потерях советских войск под Сталинградом[350] показывает соотношение безвозвратных потерь сторон в оборонительном периоде сражения около 1:10. Соотношение по общим потерям несколько лучше — примерно один к трем. Причины столь неблагоприятного соотношения потерь очевидны. В большой излучине Дона советские стрелковые дивизии отрезались от переправ через реку и терпели поражение вместе со своими частями боевого обеспечения, что увеличивало потери. В позиционных боях к северу от Сталинграда немецкая тяжелая артиллерия практически на всю глубину простреливала боевые порядки наступающих дивизий резервных армий, нанося им тяжелые потери. Солдаты могли погибнуть, даже не видя противника.

Выиграть артиллерийскую дуэль у 6-й армии советским войскам под Сталинградом было проблематично, если не сказать невозможно. Возможности Красной армии в 1942 году были объективно ограничены. Достаточно сказать, что за 1942 год порохов всех типов в СССР было произведено 67 698 тонн[351], а в Германии — вдвое больше, 146 563 тонны[352]. Это привело к существенному отставанию СССР в количестве произведенных и израсходованных выстрелов, прежде всего крупных калибров.

В этих условиях настоятельно требовалось «иное решение». Это словосочетание сознательно взято в кавычки: именно так обозначил его в своих мемуарах Жуков. В разговоре в кабинете Сталина оно противопоставлялось позиционным боям к северу от города. В итоге «иным решением» стала операция «Уран» с глубоким охватом флангов 6-й армии подвижными соединениями. Ставка в «Уране» была сделана не на артиллерийский удар, а на решительный маневр танковых и механизированных корпусов. Именно это привело Красную армию к успеху и в конечном итоге — к громкой и убедительной победе в битве на Волге.

К вопросу о значении Курской битвы в западной историографии

Рассмотрение вопроса о значении Курской битвы в западной историографии начать целесообразно с работы, которая появилась в 2000 году за авторством двух историков из Западной Европы — Николаса Цеттерлинга и Андерса Франксона «Курск 1943. Статистический анализ». Эта работа построена на анализе разного рода статистических данных, касающихся численности войск сторон, численности и состояния парка бронетанковой техники, людских потерь в различном исчислении. Статистические данные сопровождались их разным по детальности анализом.

Именно в аналитических разделах авторами «Курска 1943» выдвигались сомнительные тезисы. Так, опираясь на анализ немецких людских потерь, немецких потерь в танках, соотношение сил сторон на разных этапах кампании, оценки советских потерь, Н. Цеттерлинг и А. Франксон выдвинули крайне спорный тезис: «Нет возможности утверждать, что „Цитадель“ произвела эффект, который был решающим для войны на Востоке».

Приведу конкретный пример. Говоря о людских потерях, Н. Цеттерлинг и А. Франксон утверждали, что потери ГА «Юг» и «Центр» в операции «Цитадель» составляют 56 827 человек, это всего около 3 % общих потерь вермахта за 1943 год (1 601 454 человека). При этом за июль 1943 г. на восток было отправлено 89 480 человек пополнения, что, как утверждают два автора, «более чем достаточно для покрытия понесенных [в ходе „Цитадели“] потерь».

Казалось бы, с этими тезисами трудно не согласиться. Однако если повнимательнее присмотреться к тому, что пишут два автора в своей книге с подзаголовком «Статистический анализ», то в глаза бросается сразу несколько несообразностей. Первое, о чем необходимо сказать, — это сведение всей Курской битвы к собственно операции «Цитадель» и ее провалу. Действительно, в отечественной историографии уже давно сложилось представление о Курской битве как не только об оборонительной фазе сражения, то есть периоде с 5 июля до 17 июля 1943 года, но и о совокупности оборонительной и двух наступательных операций Красной армии. Первая — это операция «Кутузов», которая была предпринята советскими войсками на северном фасе Курского выступа, на орловскокурском направлении.

С 12 июля по 18 августа 1943 года Западный, Брянский и Центральные фронты проводили операцию «Кутузов», которая привела к вытеснению немецких войск на так называемую «линию Хаген» в основании Орловской дуги. Также в Курскую битву входит операция «Румянцев», которая продолжалась, по сложившейся в историографии периодизации, до 23 августа 1943 года. Соответственно, рассматривать только достаточно короткий период вооруженной борьбы в июле 1943 года, сравнивать с этим периодом понесенные сторонами потери и вообще оценивать значение только этого краткого периода не вполне корректно.

Второй момент, на который следует обратить внимание, — это интерпретация потерь. Если мы посмотрим на те данные, которые приводят Цеттерлинг и Франксон, то мы увидим, что численность 9-й армии группы армий «Центр», наступавшей на северном фасе Курской дуги, к 5 июля 1943 года составляла 335 тысяч человек. На 9 июля она насчитывала примерно 313 тысяч человек. Казалось бы, незначительное уменьшение численности.

Совершенно другую картину нам дает исчисление тех подразделений, которые непосредственно участвовали в бою. В немецкой терминологии и в немецких же документах и статистических данных это «боевая численность», или «Kampfstärke» на немецком. На 5 июля 1943 года Kampfstärke, т. е. боевая численность 9-й армии, точнее, соединений, входивших в эту армию, составляла 75 713 человек. На 9 июля, когда операция «Цитадель» на северном фасе Курской дуги, по существу, выдохлась, боевая численность 9-й армии составляла 55 931 человек, т. е. снижение весьма значительное. В процентном отношении это снижение на 26 % — весьма существенная потеря численности именно тех подразделений, которые непосредственно участвовали в бою.

В советской терминологии был принят такой показатель, как активные штыки. Иногда исчислялась численность рот. Разумеется, в разных армиях использовалась разная система учета, но тем не менее достаточно близким аналогом боевой численности является то, что у нас было принято называть «активные штыки». Они, разумеется, редели гораздо быстрее, чем общая численность таких объединений, как армия.

Потеря боевой численности сказывалась на боеспособности войск в гораздо большей степени, и в последующем, уже при переходе 9-й армии к обороне, она продолжала таять, и боевая численность неуклонно снижалась. Таким образом, мы видим при ближайшем рассмотрении и, самое главное, при более профессиональном анализе куда более сложную и одновременно совершенно не совпадающую с тезисом о небольшом значении провала «Цитадели» картину событий. Оппонентом Н. Цеттерлинга и А. Франксона в западной историографии стал американский историк Стивен Ньютон, который, в свою очередь, подготовил книгу «Курская битва: немецкий взгляд». Она издавалась в России в 2006 году, вышла она в Соединенных Штатах в 2004 году.

По существу, она представляет собой сборник материалов, которые комплектовались из так называемых Foreign Military Studies, т. е. опросов германских военачальников, взятых в плен союзниками в послевоенный период. Эти материалы были снабжены авторскими комментариями и авторскими же статьями, одна из которых была посвящена вопросу о значимости Курской битвы в контексте всей войны и в частности 1943 года. Стивен Ньютон достаточно убедительно, опираясь опять же на немецкие документы, показывает катастрофу, которая произошла с 9-й армии в результате провала «Цитадели». На слайде представлены данные о потерях именно боевой численности соединений 9-й армии, и мы видим, что в некоторых случаях потери достигают 49 %. Практически половина. Разумеется, такое падение числа солдат и офицеров, непосредственно участвующих в бою, неизбежно сказывалось на боеспособности германских войск и способности их противостоять советскому контрнаступлению.

Точно так же мы можем более внимательно и корректно рассмотреть ситуацию с динамикой состояния бронетехники вермахта в 1943 году. Тезис Цеттерлинга и Франксона заключался в том, что численность бронетехники вермахта (танков и штурмовых орудий) на советско-германском фронте оставалась достаточно стабильной и, более того, к концу года, по их утверждению, возросло количество машин новых типов. Имеются в виду машины свежего выпуска, в том числе танки «Тигр» и «Пантера». Однако в этом тоже заключается лукавство, поскольку если мы посмотрим (и на слайде это представлено) на численность боеготовых машин, то увидим скачкообразное падение числа бронеединиц, числящихся боеготовыми. Так, к концу сентября 1943 года количество боеготовых машин вермахта на всем фронте от Балтики до Черного моря падает всего лишь до 600 штук, и действительно, в такой ситуации вермахт был вынужден отступать.

Вермахт был вынужден откатываться к Днепру, отходить на линию «Пантера», на линию «Вотан» у Азовского моря. Одним словом, отходить все дальше и дальше на запад под натиском советских войск. Еще более яркую картину дает график состояния немецкой бронетехники.

Мы видим, что взлет, который имел место летом 1943 года в результате провала «Цитадели» и поражения в Курской битве в целом, в том числе за счет потерь машин ремонтного парка, значительно снижается.

Именно Курская битва стала решающей в скачкообразном падении числа боеготовых машин. Общее же количество бронетехники, к которому апеллируют Цеттерлинг и Франксон, не столь показательно. Проблема заключалась в том, что в конкретных частях могли числиться боевые машины — и танки, и самоходные орудия, которые потом задним числом списывались, которые лишь теоретически могли быть восстановлены. Поэтому более объективный показатель — это число боеготовых машин, и оно падало и упало, в том числе благодаря поражению германских войск в Курской битве, что имело далекоидущие последствия.

Если перед «Цитаделью» в конце июня 1943 года протяженность советско-германского фронта составляла 2350 км — одна из самых низких величин за всю Великую Отечественную войну, то к декабрю протяженность фронта выросла до 2640 км при отсутствии заблаговременно подготовленных позиций, общая численность войск также упала. Я привожу на слайде конкретные цифры, и если посмотреть удельные значения, то к декабрю 1943 года численность войск, солдат и командиров на 1 км фронта также резко падает — до 957 человек на 1 км фронта. В июне 1943 года было 1335 человек на 1 км фронта.

Разумеется, при такой плотности удержать фронт было проблематично, и вся зимняя кампания, прежде всего на правобережье Украины, — это череда поражений германских вооруженных сил.

Если с достаточно скандальными утверждениями Цеттерлинга и Франксона разобрались еще в 2000 году, то в 2023 году вышла книга Бена Уитли «Танки Прохоровки: миф величайшего танкового поражения Гитлера». Книга посвящена динамике потерь германской бронетехники и прежде всего танкового корпуса СС, привлекаются данные в том числе аэрофотосъемки. В этом, безусловно, есть новизна, и этот источник не так часто привлекается в военно-исторических трудах. Тем не менее даже вынесенный в название тезис крайне сомнителен. Автор критикует даже скульптуру, стоящую у музея в Прохоровке. Однако объективное значение книги Уитли все же показывает протяженный эффект от провала «Цитадели» и поражения германских войск в Курской битве. Те боевые машины, которые пережили 12 июля на Прохоровском поле, оказываются потеряны в последующем на Донбассе в ходе операции «Румянцев». Отсюда возможности танкового корпуса СС резко падают, что и становится предпосылкой для общего отхода группы армий «Юг» на рубеж Днепра.

Все это заставляет нас сделать определенные выводы.

Первое. Западная военно-историческая наука проявляет немалый интерес к вооруженной борьбе на советскогерманском фронте как в научном, так и в пропагандистском ключе.

Второе. Одним из главных обсуждаемых вопросов является роль и значение Курской битвы и сопутствующих ей операций в кампании в целом. Имеют в виду прежде всего бои на Донбассе в летне-осенней кампании 1943 года.

Третье. Научная дискуссия приводит к выводу об отложенном эффекте провала операции «Цитадель».

Четвертое. Вооруженная борьба в ходе Второй мировой войны имела характер длительного, протяженного по времени противостояния, в котором частные события (в том числе сражение под Прохоровкой) были лишь одним из звеньев в цепи событий.

Применение новой немецкой бронетехники на Курской дуге: ожидания и реальность

Оперативный приказ Гитлера от 15 апреля 1943 г. на проведение летнего наступления требовал: «На направлении главных ударов должны быть использованы лучшие соединения, наилучшее оружие, лучшие командиры»[353]. «Наилучшее оружие» означало новейшие образцы военной техники. Ожидание поступления новой техники было одним из побудительных мотивов немецкого командования для переноса даты летнего наступления. Дебютантами в операции «Цитадель» стали танки «Пантера» и САУ «Фердинанд». Тяжелые танки «Тигр» к июлю 1943 г. уже несколько месяцев использовались на фронте, как советско-германском, так и в Тунисе против союзников.

Действительно знаковым образцом германской бронетехники, дебютировавшим летом 1943 г., стал танк Pz. Kpfw. V «Пантера». Впоследствии машины этого типа получили широкое распространение в вермахте и встречались практически на всех фронтах до последних дней войны. Организационно «Пантеры» должны были постепенно вытеснять Pz. Kpfw. III и Pz. Kpfw. IV в немецких танковых дивизиях. Танки Pz. Kpfw. III, ставшие одним из символов немецких «блицкригов» 1940–1942 гг., «Пантеры» вытесняли не только в войсках, но и на производственных мощностях компании «Даймлер-Бенц». Производство Pz. Kpfw. IV сохранялось до конца войны. Чаще всего «Пантеры» и Pz. Kpfw. IV разносились по разным батальонам танкового полка танковой дивизии. Однако их первое боевое применение стало особенным со всех точек зрения.

Только что вышедшие из цеха танки Pz.V «Пантера». Германское командование возлагало большие надежды на новую технику.

Первой организационной структурой, объединявшей новые средние танки «Пантера», был 51-й танковый батальон, сформированный 9 января 1943 г. из II батальона 33-го танкового полка[354]. «Донором» первого батальона «Пантер» стала 9-я танковая дивизия, которой и принадлежал 33-й танковый полк. Следующим 6 февраля 1943 года на основе I батальона 15-го танкового полка майора фон Зиферса (von Sievers) сформировали 52-й танковый батальон[355]. Родителем этого подразделения стала 11-я танковая дивизия. Оба соединения, и 9-я, и 11-я танковые дивизии, участвовали в боевых действиях на советско-германском фронте с июня 1941 г. и накопили немалый опыт.

Материальная часть в 51-й батальон поступала с 10 по 31 мая, в 52-й — с 15 по 31 мая 1943 г.[356] Оба батальона были укомплектованы по штату, 96 Pz. Kpfw. V. С организационной точки зрения было создано ядро танковой дивизии, на 100 % оснащенной новыми танками. Для превращения этого «скелета» в полноценное танковое соединение нужно было сформировать разведывательный батальон, два панцергренадерских полка, артиллерийский полк, саперный и противотанковый батальоны, вспомогательные части. На выходе получилась бы, например, 28-я танковая дивизия. Кстати говоря, дивизия с таким номером создавалась незадолго до «Цитадели» как фальшивая, с целью введения в заблуждение советской разведки. Никаких видимых причин, препятствующих формированию настоящей дивизии с новой техникой, не наблюдается.

Кроме того, с начала 1943 г. и до начала операции «Цитадель» для ввода в бой «Пантер» можно было использовать любую из уже существовавших танковых дивизий. 9-я и 11-я танковые дивизии находились к июлю 1943 г. на разных фасах Курской дуги, в разных группах армий. В случае принятия решения использовать «Пантеры» строго в группе армий «Юг» танковый батальон из 9-й танковой дивизии можно было подчинить другому подвижному соединению. Но этого сделано не было.

В итоге в первое боевое применение «Пантер» было заложено противоречие. С одной стороны, предполагалось, что танк станет заменой Pz. Kpfw. III и Pz. Kpfw. IV в танковых дивизиях. Согласно директиве ОКХ от 14 июня 1943 г., предусматривалось до декабря того же года сформировать в большинстве танковых дивизий батальон на «Пантерах». С другой стороны, было сформировано подразделение, выглядевшее как средство качественного усиления, подобное отдельным батальонам танков «Тигр».

Более того, немецкое командование в лице командующего 4-й танковой армией Германа Гота сосредоточило все 200 «Пантер» в полосе одного соединения — дивизии «Великая Германия». Тем самым на два полка пехоты дивизии и на инженерные средства соединения легла колоссальная нагрузка — танковый парк дивизии в один момент возрос почти втрое. Перед сражением в составе «Великой Германии» было 129 танков, в том числе 15 «Тигров». Добавленные к этим танкам 200 «Пантер» превращали «Великую Германию» в неуправляемого монстра.

В довершение всех перечисленных спорных ходов германского командования генерал-инспектор танковых войск Г. Гудериан приказал сформировать штаб 10-й танковой бригады, который возглавил полковник Карл Деккер. Ему подчинили оба батальона «Пантер». Тем самым в управлении «Пантерами» была создана дополнительная ступенька. С оперативной точки зрения в этой структуре необходимости не было — кроме 39-го полка, Деккеру никто больше не подчинялся. Сделано это было с целью вывести «Пантеры» из подчинения тактических командиров. Полковник Деккер и командир танкового полка «Великой Германии» граф фон Штрахвиц были в одном звании, и это дало формальный повод подчинить последнего командиру 10-й бригады. Тем самым опытный танковый командир оказался в подчинении «виртуального штаба» Деккера. Неприязненные личные отношения между Деккером и фон Штрахвицем, безусловно, негативно сказались на эффективности взаимодействия между «Великой Германией» и 10-й бригадой.

Цепочка сомнительных решений закономерно привела к сомнительному результату в ходе операции «Цитадель». В полосе наступления 48-го корпуса был овраг, превращенный в противотанковый ров на подступах к деревне Черкасское. Ров прикрывался минами. Перед этим рвом и минным полем остановилась масса танков «Великой Германии», включая «Пантеры» бригады Деккера. Преодолевшие ров пехотинцы не могли продвигаться дальше без поддержки танков. Однако в течение нескольких часов ее у них не было. Прошедшие накануне дожди превратили дно оврага в реку грязи. Немецкие саперы расчищали проходы в минных полях, готовили переправу для танков через ров, но этому сильно мешали советская артиллерия и авиация. Работа шла медленно, кроме того, тяжелый «Тигр» провалился и задерживал движение. Только в 11.00 переправа была построена, и по ней пошли танки. Однако к 17.00 удалось переправить только 30 «Пантер» и 15 Pz. IV, т. е. всего 45 машин из более чем 300 ожидавших переправы.

Подбитая «Пантера». Хорошо видны пробоины в борту башни и выбитый лючок выброса стреляных гильз.

По замыслу командования 4-й танковой армии 350 танков «Великой Германии» должны были прокатиться бронированным катком по советской обороне. Однако этого не произошло. Напротив, две сотни «Пантер» перегородили путь для более легких Pz. IV танкового полка «Великой Германии»[357].

Загрузка боеприпасов в «Пантеру» 51-го батальона уже в период подчинения дивизии «Великая Германия».

Немцам удалось переломить ситуацию только вечером 5 июля. Около 21.00 в Черкасское вошли с тыла подразделения «Великой Германии», а с востока — 11-й танковой дивизии. Однако график наступления был безнадежно сорван. Вечером первого дня 48-й танковый корпус должен был уже стоять в Обояни, а в действительности не удалось добиться даже полного контроля над Черкасским. Бои в селе завершились только к рассвету 6 июля.

Дальнейшее использование «Пантер» характеризовалось обвальным падением числа танков в строю. Около 8.20 утра 6 июля бригада Деккера была готова ввести в бой 160 «Пантер». Согласно донесению штаба корпуса, к исходу дня 6 июля в строю осталось лишь 40 «Пантер». 9 июля в строю остается только 16 «Пантер», а 10 июля их количество падает до 10 машин в строю.

Несмотря на довольно толстую броню, преимущества новой техники оказались нивелированы обширными минными полями на южном фасе Курской дуги. Более 40 «Пантер» в течение первых же дней боев подорвалось на минах. В дальнейшем повреждения подвески лидировали среди повреждений нового среднего танка (см. таблицу).

Таблица 1. Распределение вышедших из строя «Пантер» по характеру повреждений[358]

«Фердинанд» на марше. На машине сидит весь многочисленный экипаж самоходки.

Хорошо видно, что на 10 июля лидируют повреждения подвески, т. е. подрывы на минах. В дальнейшем соотношение выравнивается (за счет ввода отремонтированных машин в строй), но все равно на первом месте остаются потери от инженерных заграждений.

Уже в августе 1943 г., в ходе советского контрнаступления, вышедшие из строя «Пантеры» оказываются брошенными. В районе Борисовки, Головчина и Грайворона было брошено или подорвано 75 «Пантер» из 51-го батальона. Из этого числа 35 танков Pz. V «Пантера» были взорваны при отходе непосредственно в Борисовке, где располагались ремонтные мастерские 39-го танкового полка «Пантер». По состоянию на 11 августа 1943 г. в строю находились только 9 «Пантер», еще 47 машин числились в ремонте, а безвозвратные потери достигли 156 единиц (всего 212 «Пантер» с учетом 12 машин, полученных в качестве пополнения с 21 по 31 июля 1943 г.).[359] В целом дебют «Пантер» на Курской дуге летом 1943 г. трудно назвать успехом. В немалой степени это стало следствием плохо продуманной организации ввода в сражение нового немецкого танка.

Вторым известным дебютантом на полях сражений Курской дуги была самоходная установка «Фердинанд». Название этой САУ стало на страницах наших мемуаров и даже научных работ нарицательным для всех видов немецкой самоходной артиллерии, что отмечалось в литературе даже в советский период[360].

В то время как на фирме «Нибелунгенверке» в городе Сент-Валентин в Австрии завершалась переделка 90 «Тигров» Порше в самоходные артиллерийские установки, формировались два батальона истребителей танков, которые предполагалось вооружить «Фердинандами», 653-й и 654-й. Первый формировался на базе 197-го дивизиона штурмовых орудий. Батальон был сформирован в 1940 г. и к 1943 г. уже успел поучаствовать в боях на Украине летом 1941 г., в штурме Севастополя и в наступлении 2-й армии в районе Воронежа в июле 1942 г. В январе 1943 г. был выведен в Ютеборг для переформирования и перевооружения новой техникой. Второй батальон «Фердинандов» формировался на базе 654-го моторизованного батальона истребителей танков (Panzerjager-Abteilung 654 (mot.). Это подразделение было сформировано еще 26 августа 1939 г. и до 1942 г. никакого отношения к бронированной технике не имело. Воевал батальон в составе 2-й танковой группы на центральном участке советско-германского фронта. Вооружение батальона составляли в 1941 г. 37-мм противотанковые пушки, в 1942 г. батальон был перевооружен на 75-мм пушки Pak 40 и переделки трофейных французских 75-мм пушек Pak 97/38(f). Только в декабре 1942 г. батальон получил САУ «Мардер» II и хоть как-то приобщился к бронетехнике. В феврале 1943 г. батальон был выведен в Гамбург на переформирование и с марта 1943 г. стал 654-м тяжелым батальоном истребителей танков (schwere Panzerjager-Abteilung 654). Формирование проходило в апреле 1943 г. в районе Руана во Франции. Командиром 653-го батальона был назначен майор Штейнвац, а 654-го батальона — майор Ноак[361].

«Фердинанд» на марше. Массивная САУ прикрыта кусками маскировочной сети.

653-й и 654-й батальоны «Фердинандов» были объединены под управлением 656-го полка тяжелых истребителей танков под командованием Эрнста фон Юнгефельда, став соответственно его первым и вторым батальонами. Полк был подчинен 41-му танковому корпусу генерала танковых войск Йозефа Харпе, входившему в состав 9-й армии генерал-полковника Вальтера Моделя. На 5 июля в 656-м полку насчитывалось 89 «Фердинандов», одна машина не прибыла к началу операции в связи с поломкой транспортной платформы.

САУ «Фердинанд» на марше. Жаркое лето в целом способствовало применению 68-тонных самоходок.

Соответственно, I батальон 656-го полка истребителей танков (653-й батальон «Фердинандов») должен был поддерживать наступление 86-й и 292-й пехотных дивизий, а II батальон 656-го полка (654-й батальон) — 78-ю пехотную дивизию. Для преодоления минных заграждений немцами были использованы высокие технологии того времени. Согласно приказу о наступлении к работе приступила рота радиоуправляемых танкеток «Боргвард» B IV. Вследствие большой глубины минного поля на пробивание трех проходов было израсходовано 12 штук B IV. Проделанные таким образом проходы были пройдены передовыми танками без подрывов на минах. Однако предусмотренное в приказе обозначение проходов саперами не состоялось ввиду чрезвычайно сильного артиллерийского огня. Из-за этого в наступлении образовалась заминка. Большое количество султанов разрывов на поле боя помешало «Фердинандам» ясно распознать проделанные B IV проходы, которые не были никак обозначены, тем более что на жестком дерне гусеничный след B IV также не был различим. Поэтому, несмотря на проделанные проходы, «Фердинанды» начали выходить из строя из-за подрывов на минах. Уже в самом начале боя подорвались 10 самоходок. В итоге к 17.00 5 июля в строю в 653-м батальоне осталось только 12 «Фердинандов» из 45 имевшихся к началу сражения[362]. Потеряв большую часть «Фердинандов» на минах, 654-й батальон также не мог похвастаться весомыми успехами. С 5 по 14 июля 1943 г., по немецким данным, было безвозвратно потеряно 19 «Фердинандов»[363].

Открытые пространства на северном фасе Курской дуги благоприятствовали использованию «Фердинандов» с их дальнобойным орудием.

Основные потери «Фердинанды» понесли от минного оружия, и в связи с этим достаточно странно выглядят слова Гудериана: «Кроме длинноствольной пушки, у танка не было другого оружия, то есть для ближнего боя он был непригоден»[364]. Не пехотинцы с бутылками зажигательной смеси и противотанковыми гранатами стали причиной высоких потерь «Фердинандов», но недостаточное инженерное обеспечение наступления. Прошедшие всю войну с вермахтом САУ «Штурмгешюц» до 1943 г. также не были вооружены пулеметами, но никто не предъявлял им претензий в беззащитности перед лицом пехоты.

Разрушенный внутренним взрывом «Фердинанд». Машина принадлежит 2-й роте 653-го батальона. Июль 1943 г.

Кроме того, обстановке не соответствовала подготовка личного состава 654-го батальона, не служившего ранее в танковых войсках. Противотанкисты батальона Ноака не владели тактикой танковой войны, отрывались от пехоты, плохо взаимодействовали с саперами. Несколько лучше выступали служившие ранее на САУ «Штурмгешюц» экипажи батальона Штейнваца. По существу, приказ Гитлера о лучшем командном составе для «Цитадели» стал декларацией, а не руководством к действию.

Однако, к сожалению, ситуация существенно изменилась, когда «Фердинанды» стали опорой обороны. Уже в первый день операции «Кутузов» новые немецкие САУ получили приказ на переброску в 35-й AK генерала Лотара Рендулича на восточный фас Орловского выступа. Здесь 653-й батальон (18 боеготовых «Фердинандов» на 15 июля[365]) стал средством парирования прорыва советского 1-го гв. танкового корпуса Брянского фронта. Танки корпуса М. Ф. Панова выходят к деревеньке Подмаслово и сталкиваются с только что занявшими позиции «Фердинандами». Дуэль на дальних дистанциях проходила в неблагоприятных для советской стороны условиях. Итогом дня в 35-й AK стала заявка на 58 подбитых советских танков, из которых 22 числились на одном(!) «Фердинанде»[366]. По состоянию на 20 июля 1943 г. в строю в 653-м батальоне числилось 8 «Фердинандов», 13 САУ находились в краткосрочном и 8 в долгосрочном ремонте[367].

Позднее противником «Фердинандов» стали танки 7-го гв. танкового корпуса 3-й гв. танковой армии П. С. Рыбалко. О характере боев лучше всего свидетельствует статистика потерь. На 18 июля в строю в 7-м гв. танковом корпусе имелось исправными 129 Т-34 и 68 Т-70. К вечеру 19 июля от них осталось на ходу 32 Т-34 и 42 Т-70[368]. Любопытно отметить, что в 35-м AK в этот период «Фердинанды» распределялись практически поштучно по разным участкам обороны.

Что дальше? «Фердинанд», скорее всего, уже после сворачивания «Цитадели», когда их использовали уже в обороне, как САУ.

По той же схеме применялись «Фердинанды» в перешедшей к обороне 9-й армии В. Моделя. Первой задачей Центрального фронта К. К. Рокоссовского в операции «Кутузов» стало мощным танковым ударом не дать противнику организованно отойти и закрепиться на старом оборонительном рубеже. Атаки советских 3-го и 9-го танковых корпусов 15 июля успеха не имели. В советских отчетных документах указывается на противодействие «Фердинандов», что стыкуется с данными противника, 654-й батальон САУ этого типа находился в районе станции Малоархангельск и претендовал на 13 уничтоженных советских танков[369]. Всего за первый день советского наступления частями 9-й армии было заявлено об уничтожении 230 танков[370], что представляется завышенной цифрой. 17 июля наступление 2-й ТА и 9-го танковых корпусов было возобновлено, но успеха не имело. «Фердинанды» выступили в роли подвижного резерва обороны у станции Малоархангельск и претендовали на 22 уничтоженных советских танка[371]. Три дня боев стоили 2-й ТА 87 подбитых и сгоревших танков[372], 9-му танковому корпусу — 69 танков и САУ[373]. Несмотря на демонтаж ударной группировки 9-й армии для парирования советских ударов на разных участках Орловской дуги, она оставалась еще достаточно устойчивой в обороне, не в последнюю очередь благодаря «Фердинандам».

В бою также участвовали полки поддержки пехоты. Так, 237-й танковый полк начал день 15 июля под Понырями в составе 17 Т-34 и 3 Т-70, а вечером в строю осталось 3 Т-34 и 2 Т-70[374]. В советских документах вновь пишут о противодействии «Фердинандов», и здесь это также подтверждается данными противника. В оборонительных боях до августа 1943 г. в безвозвратные потери было списано еще 20 «Фердинандов», примерно столько же, сколько в период собственно «Цитадели».

Путь к старой линии обороны немцев, а затем к линии «Хаген» в основании Орловского выступа стал довольно долгим и трудным. В обороне новые немецкие самоходки оказались весьма опасным противником. Неудивительно, что советский солдатский фольклор сделал наименование «Фердинанд» нарицательным для САУ вермахта.

Оборотная сторона преднамеренной обороны: Кромско-Дмитровская операция Центрального фронта

Одной из характерных черт историографии советского и частично постсоветского периода является безоговорочно высокая оценка принятого советским верховным командованием решения о стратегической обороне. Однако при этом старались вывести из обсуждения и замалчивать оборотную сторону и негативные последствия этого решения, в частности — последующий переход в наступление войск Центрального и Воронежского фронтов без проведения значительных перегруппировок. В большей степени это касалось Центрального фронта на северном фасе Курской дуги. Нельзя не согласиться с исследователем боевых действий в районе Орла Е. Е. Щекотихиным в том, что Кромско-Дмитровская наступательная операция «не получила должного освещения»[375]. Даже написанные под грифом «Секретно» работы «Курская битва» 1947 г. и «Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945» конца 1950-х гг. ограничиваются весьма кратким описанием этих событий. Командующий фронтом К. К. Рокоссовский в своих мемуарах, хотя и констатировал ограниченную успешность операции, не углублялся в анализ ее хода. Операция вполне может быть отнесена к «забытым сражениям». При этом именно на Кромско-Дмитровскую операцию приходится значительная доля потерь, понесенных советскими войсками в операции «Кутузов» в целом: 38 % общих потерь и 42 % безвозвратных[376].

Наступление начало готовиться в штабе К. К. Рокоссовского сразу же по стабилизации фронта весной 1943 г. Еще в апреле 1943 г. штаб ЦФ прорабатывал план наступления во взаимодействии с Брянским фронтом. Предполагалось нанесение ударов по сходящимся направлениям на Орел с очевидной целью срезания Орловской дуги. Главной ударной силой этой операции должна была стать 13-я армия, эшелоном развития успеха — 2-я ТА и 9-й тк[377]. Однако ввиду принятого решения о стратегической обороне основу планирования составил план оборонительной операции[378].

К наступательным планам в штабе ЦФ вернулись сразу же после успешного отражения наступления немецкой 9-й армии. Центральный фронт в середине июля 1943 г. представлял собой серьезную боевую силу. Он насчитывал более 675 тыс. человек[379] в расчете на общую численность (с тыловыми частями и 16-й воздушной армией). Боевые части Центрального фронта насчитывали на 15 июля 1943 г. 433 621 человека, 1174 танка[380].

Согласно указаниям Ставки ВГК ЦФ должен был «армиями правого крыла (48-й, 13-й и 70-й при поддержке 2-й танковой и 16-й воздушной армий) ликвидировать вклинение противника в полосе его обороны, затем, нанося удар в общем направлении на Кромы и далее на северо-запад, охватить орловскую группировку немцев с юга и юго-запада и содействовать войскам Брянского и Западного фронтов в ее уничтожении»[381]. Главный удар наносился силами 13-й армии[382]. Важным преимуществом Центрального фронта была сильная артиллерийская группировка, ранее принимавшая участие в отражении немецкого наступления. К контрнаступлению привлекалось почти 7 тыс. орудий, в том числе артиллерийский корпус прорыва, задействованный в полосе наступления 13-й армии. Соответственно, 2-я танковая армия (3-й и 16-й танковые корпуса), насчитывавшая 348 танков на 15 июля 1943 г. (240 Т-34, 93 Т-70 и 15 Т-60)[383], должна была стать эшелоном развития успеха, ее также планировалось использовать в полосе 13-й армии. Собственно 13-й армии передавался свежий 9-й танковый корпус (125 Т-34 и 68 Т-60[384]), по плану вводившийся в прорыв на фронте Тросна — станция Малоархангельск. Эшелоном развития успеха 70-й армии стал 19-й танковый корпус (117 танков на 15.07.43[385]).

Не располагая временем на значительную перегруппировку сил, войска Центрального фронта провели 14–15 июля частные операции на своем левом крыле. Их целью было введение противника в заблуждение относительно направления главного удара и сковывание немецких резервов. Обе задачи выполнены не были, но отмечалось подтягивание резервов противника к переднему краю.

Наступление Центрального фронта в ходе операции можно условно разделить на два этапа. Первый — это восстановление утраченного в оборонительных боях положения (до 18 июля), второй — прорыв обороны противника на его старых рубежах и дальнейшее развитие наступления до выхода на немецкий рубеж обороны «Хаген» в основании Орловской дуги.

Главная ударная группировка Центрального фронта начала наступление утром 15 июля 1943 г. Наступление 13-й и 70-й армий предваряла артиллерийская подготовка, проведенная методом 15-минутного огневого налета. Особенностью артиллерийской подготовки стало использование значительной части орудий на прямой наводке. В 5.30 в атаку поднялась пехота. Однако наступление развивалось медленно. Многие дивизии немецкой 9-й армии действительно уже отправились на другие участки фронта, но оставшиеся соединения являлись достаточно сильным противником. Что особо хотелось бы отметить: согласно отчетным картам вермахта в первой линии были оставлены подвижные соединения, 4-я и 9-я танковые дивизии[386]. Также в составе 9-й армии оставался 505-й батальон тяжелых танков «Тигр». Он насчитывал на 14 июля боеспособными 20 машин[387]. «Тигры» к этому моменту уже имели устойчивую репутацию эффективного противотанкового средства. Уже 15 июля два «Тигра» 505-го батальона отчитались об уничтожении сразу 22 советских танков в районе селения Теплое[388]. Во второй половине дня 15 июля во изменение первоначального плана в бой, а не в прорыв в полосе 70-й армии вводится 19-й тк. Первоначально предполагался ввод корпуса после овладения 175-й сд Гнильцом. Однако части 175-й сд успеха не имели и залегли на подступах к господствующим высотам. 19-му тк ставится своеобразно сформулированная задача: выйти на рубеж высот, у которых залегла пехота, и «огнем с места обеспечить захват Гнилец пехотой». Ввод корпуса оказался дополнительно осложнен отданным в последний момент приказом командующего 70-й армией И. В. Галанина, в 19.00 перенацелившего корпус с Гнильца на Бобрик. Бригады 19-го тк вынуждены были разворачиваться на 90° в условиях узких дефиле между оврагами. Само прохождение этого дефиле стоило потери 12 танков, и поздно вечером бригады отошли на исходные позиции. При этом нельзя сослаться на слабые силы пехоты — 175-я сд к началу наступления насчитывала 6815 человек, выше среднего в этот период войны[389]. За первый день операции 175-я сд потеряла 304 человека убитыми и 817 ранеными[390]. Для одного дня это весьма тяжелые потери.

На оси железной дороги у Малоархангельска командованием Центрального фронта была предпринята попытка мощным танковым ударом не дать противнику организованно отойти и закрепиться на старом оборонительном рубеже. Атаки 3-го и 9-го тк, предпринятые 15 июля, успеха не имели. В советских отчетных документах указывается на противодействие «Фердинандов», что стыкуется с данными противника: 654-й батальон САУ этого типа находился в районе станции Малоархангельск и претендовал на 13 уничтоженных советских танков[391]. Всего за первый день советского наступления частями 9-й армии было заявлено об уничтожении 230 танков[392], что представляется завышенной цифрой. 17 июля наступление 2-й ТА и 9-го тк было возобновлено, но успеха не имело. «Фердинанды» выступили в роли подвижного резерва обороны у станции Малоархангельск и претендовали на 22 уничтоженных советских танка[393]. Три дня боев стоили 2-й ТА 87 подбитых и сгоревших танков[394], 9-му тк — 69 танков и САУ[395]. Несмотря на демонтаж ударной группировки 9-й армии для парирования кризисов, она оставалась еще достаточно сильной и устойчивой в обороне. Также в контрнаступлении в районе железной дороги участвовали отдельные танковые полки 13-й армии, понесшие чувствительные потери. В итоге в отчетных документах БТ и МВ фронта признавалось, что в ходе контрнаступления «собственные потери, особенно в танковых полках, значительно превышали потери, понесенные в оборонительных боях»[396], и отмечалось, что объясняется это, в частности, использованием противником «Тигров» и «Фердинандов».

Тем не менее удары по позициям 9-й армии заставили Моделя принять решение об отходе. В немецком отчете, написанном по горячим следам событий, «Битва на Орловской дуге» отмечается: «Верховный командующий обеих армий (т. е. 2 ТА и 9 А. — А. И.) при поддержке высшего руководства вермахта принял решение о возвращении 9-й армии на исходные позиции с тем, чтобы, сократив линию фронта, высвободить в качестве резерва четыре дивизии и использовать прежние оборонительные позиции»[397].

Отсутствие быстрого продвижения в полосе 13-й армии заставило Рокоссовского уже вечером 17 июля перегруппировать 2-ю ТА из полосы 13-й армии в полосу 70-й армии. Оба корпуса танковой армии были выведены из боя и переброшены на новое направление. Новой задачей армии стало наступление на Кромы — важнейший для немцев узел дорог в тылу противника.

К тому моменту сражение за Кромы было в самом разгаре. Начиная с 19 июля на город наступала 70-я армия. В качестве танкового тарана для пехоты 20 июля вновь был введен в бой 19-й тк, насчитывавший на тот момент 74 танка (53 Т-34, 11 Т-70, 7 Т-60, 1 Mk. II «Матильда», 2 Mk. III «Валентайн»)[398]. За день наступления корпус потерял 34 боевые машины[399], или около половины своего состава, почти утратив ударные возможности. Как отмечалось в отчете корпуса, «пехота, вследствие своей малочисленности и усталости, почти не продвигалась»[400]. Действительно, действовавшие на этом направлении 175, 280 и 181-я стрелковые дивизии 28-го стрелкового корпуса 70-й армии насчитывали к 20 июля 4681, 3871 и 4632 человека соответственно при штатной численности 10 тыс. человек[401].

Людские потери Центрального фронта в период с 15 по 20 июля 1943 г. составили 33 800 человек[402], что практически равно потерям в оборонительной операции (33 897 человек). По существу, пространство между достигнутыми в ходе «Цитадели» рубежами и исходными позициями стало для немцев своего рода «предпольем» перед основной линией обороны. Преодоление этого «предполья» привело к существенным потерям в людях и технике. Теперь требовалось прорывать основные позиции германских войск, готовившиеся в течение длительного периода. По мысли советского командования, ввод в бой 2-й ТА должен был переломить ход сражения в пользу Красной армии.

Если 19-й тк вводился в бой и столкнулся с мощной противотанковой обороной к востоку от шоссе Курск — Орел, то 2-ю ТА решили использовать к западу от этого шоссе. Армия на тот момент насчитывала 21 784 человек личного состава[403] и 290 танков (192 Т-34, 85 Т-70, 13 Т-60)[404]. Однако роковую роль сыграло промедление с вводом крупных масс танков. Танковая армия сосредоточилась в выжидательном районе еще вечером 19 июля. Из-за невыхода на назначенный рубеж взводу танков пехоты 70-й А наступление было отложено на утро 22 июля. Для усиления артиллерийского удара на новом направлении 20–21 июля на усиление 70-й А из 13-й А передаются 5-я и 12-я АД и 5-я гв. МД 4-го артиллерийского корпуса прорыва[405].

Однако появление крупных сил мотопехоты и танков оказалось вскрыто немецкой разведкой. Еще в разведсводке группы армий «Центр» от 18 июля указывалось:

«По имеющимся разведывательным данным, войска передвигаются в район между дорогой Орел — Курск и населенным пунктом Чернь и на участок перед правым флангом 46-го танкового корпуса»[406]. В качестве реакции на данные разведки в течение второй половины дня 21 июля и в ночь на 22 июля немцы подтянули резервы в полосу XXXXVI корпуса. Оборону немецких пехотных дивизий на подступах к Кромам усилила 4-я танковая дивизия. К 20 июля она насчитывала 73 боеготовых танка, в том числе 52 Pz. IV с длинноствольным орудием, способные уверенно справляться с советскими танками. Кроме того, к полю боя подошел 505-й батальон тяжелых танков «Тигр» (19 боеготовых Pz. VI на 20 июля[407]). Также, как указывалось в отчетных документах артиллерии ЦФ, противник оборонялся, «широко используя подбитые танки в качестве неподвижных ОТ (огневых точек. — А. И.)»[408]. Это был достаточно типичный для вермахта прием.

Усугублялась ситуация недостатком времени на подготовку данных для артиллерийских частей усиления (4 АКП), выходивших на позиции вечером 21 июля. Работу штаба командующего артиллерией 70-й армии позднее в отчетных документах фронта оценивали негативно. В итоге атаки советских танков и пехоты утром 22 июля были встречены ураганным огнем и контратаками танков. 2-я ТА, на которую возлагались большие надежды, продвинулась всего на 2–4 км, потеряв при этом за день 109 танков подбитыми, сгоревшими и подорвавшимися на минах[409]. Поскольку немцы в тот период опирались на старые позиции 9-й армии, готовившиеся несколько месяцев перед «Цитаделью», немалые потери советские танки понесли на минных полях. Из 109 потерянных танков 2-й ТА 19 танков (почти каждый пятый танк) подорвались на минах. Потери были столь тяжелыми, что уже поздним вечером 22 июля армия получила приказ «отвести танки в укрытие в 2–3 км от переднего края»[410]. Наступление 13-й и 70-й армий было приостановлено.

Несмотря на вывод из боя танковой армии, после короткой паузы советские атаки возобновились. 70-я армия начиная с 25 июля пыталась пробиться к Кромам силами своих пехотных частей. Хотя наступление успеха не имело, силы немецкой обороны также постепенно таяли. К 31 июля в 505-м батальоне тяжелых танков оставалось в строю всего 3 «Тигра»[411].

Новый импульс наступлению Центрального фронта дала передача в распоряжение К. К. Рокоссовского директивой Ставки 3-й гв. ТА П. С. Рыбалко[412]. Она была уже изрядно потрепана в боях на подступах к Орлу в составе Брянского фронта, но еще сохраняла свой боевой потенциал, по крайней мере — в отношении бронетехники. На 28 июля она насчитывала 243 Т-34, 114 Т-70 и 27 самоходок СУ-122[413]. Потерпев неудачу в попытках взломать оборону противника в полосе 13-й и 70-й армий, Рокоссовский решил попытать счастья в полосе 48-й армии, на правом фланге своей ударной группировки. Он сменил направление удара, рассчитывая нащупать слабое место в обороне немецкой 9-й армии.

Однако надеждам на крупный успех не суждено было сбыться. В 14.00 28 июля 3-я гв. ТА перешла в наступление, но успеха не имела. Также достаточно скромными были результаты атак в два последующих дня. Поздним вечером 30 июля командующий Центральным фронтом отдал приказ «временно прекратить» наступление 48-й А и 3-й гв. ТА, фактически признавая его неудачу. 1 августа Рокоссовский отдал штабу Рыбалко приказ № 00497/ОП, начинавшийся словами: «В связи с неуспешным наступлением армии…»[414] Танковая армия вновь получила приказ на перегруппировку, на этот раз в район к югу от города Кромы.

К. К. Рокоссовский все еще надеялся овладеть важным узлом дорог в Кромах и нарушить снабжение войск немецких 9-й и 2-й танковых армий. Во исполнение этого плана в начале августа Рокоссовский вновь попытался ввести в бой за Кромы 2-ю ТА. К утру 1 августа 1943 г. она насчитывала 222 танка (166 Т-34, 50 Т-70 и 6 Т-60) [4, л. 135]. Дополнительно армии был подчинен 9-й танковый корпус (еще около 100 танков[415]). Это создавало серьезную угрозу целостности фронта XXXXVI танкового корпуса. В составе 4-й танковой дивизии на тот момент было всего 35–40 боеготовых танков (на 26 июля соединение располагало 4 Pz. III(7,5k), 33 Pz. IV, 1 командирским танком и 11 САУ, еще 15 танков числилось в краткосрочном ремонте[416], на 1 августа имелось 29 Pz. IV[417]), в составе 909-го батальона «Штурмгешюцев» — 19 САУ, в составе 505-го батальона тяжелых танков — только 4 «Тигра»[418]. Возможности пехоты корпуса также были уже сильно снижены. Если незадолго до начала «Цитадели» 102-я пехотная дивизия имела «боевую численность» (Kampfstärke) 2683 человека, то к 1 августа она снизилась до 1748 человек. Боевая численность соседней 7-й пехотной дивизии составляла 1992 человека (примерно треть от штата). В этих условиях большая нагрузка ложилась на противотанковую артиллерию пехотных дивизий.

В 11.00 1 августа на подступах к Кромам в очередной раз загремела артиллерийская подготовка. Несмотря на то что советские танковые атаки обернулись значительными потерями (немцами было заявлено об уничтожении за день 77 танков[419]), новый удар Центрального фронта привел к вклинению в боевые порядки XXXXVI корпуса и создал кризис в системе обороны Орловской дуги. В оперативной сводке штаба группы армий «Центр» по итогам боев 1 августа (сама сводка была выпущена ночью 2 августа) указывалось: «Противник и сегодня, как в последние дни, попытался разломать фронт на Орловской дуге наступлениями массированных сил при поддержке многочисленных танков. Эти наступления носят более яростный характер и поддерживались крупными танковыми силами. Острота и ожесточенность этих боев выражается в большом количестве подбитых танков и значительности наших потерь»[420].

Надо сказать, что атаки 2-й ТА под Кромами были оценены немцами выше, чем удары 4-й ТА под Болховом. Поскольку возможности обороны войск 9-й армии были почти исчерпаны, на отражение советского наступления бросили авиацию. Район Кром стал точкой приложения основных усилий люфтваффе. Особенно мощным авиаударам подвергся командный пункт 9-го тк, было уничтожено сразу четыре радиостанции дальнего действия. Под огнем противотанковой артиллерии и градом бомб ударные возможности советских танковых войск неуклонно таяли. В первый же день 2-я ТА потеряла 48 танков, к 4 августа из 222 боевых машин в строю осталось 87 танков (68 Т-34 и 19 Т-70)[421], в 9-м тк — 60 танков (33 Т-34, 27 Т-60)[422]. Тем не менее к 4 августа 2-я ТА перерезала шоссе Кромы — Дмитровск-Орловский, а силами 9-го танкового корпуса вышла на рубеж реки Кромы с захватом небольшого плацдарма. Силы пехоты 70-й армии к тому моменту также в значительной степени были исчерпаны. Начинавшая операцию в высокой комплектности 175-я сд к 5 августа насчитывала лишь 3922 человека. Большинство стрелковых дивизий 70-й армии не превышали к тому моменту численности 4–5 тыс. человек.

Пока германское командование с трудом сдерживало натиск на Кромы, в тылу Центрального фронта готовился к бою еще один танковый кулак. Временно выведенная из боя 3-я гв. ТА получила пополнение — 100 новых Т-34 с заводов промышленности, что позволило довести ее численность к 4 августа до 205 Т-34, 73 Т-70, 12 СУ-152 и 3 °CУ-122[423]. Учитывая, что в составе армии было два танковых и один механизированный корпус, ее укомплектованность танками была меньше 40 % штата. Тем не менее 300 танков и САУ являлись серьезной силой. Рокоссовский направил армию Рыбалко в тот же район, где уже пыталась пробиться к Кромам 2-я ТА. Задачей армии Рыбалко был прорыв через реку Крома с целью «отрезать пути отхода противника на запад и юго-запад из района Кромы, Орел…»[424]. 2 и 3 августа советские танковые командиры готовились к бою и рекогносцировали местность в полосе предстоящего наступления. По новому плану 2-я ТА разворачивалась фронтом на запад, прикрывая фланг вводимой в бой 3-й гв. ТА.

Река Крома стала важным оборонительным рубежом для немецкой 9-й армии. Она была неширокой и неглубокой, но с широкой поймой. После прошедших дождей пойма реки превратилась в сплошной заболоченный луг, непроходимый для танков. Форсировать Крому танками можно было только на нескольких участках, что само по себе облегчало задачу обороны.

Кроме того, начавшийся отход на линию «Хаген» высвободил для Моделя столь необходимые резервы. Под Кромы была направлена 383-я пехотная дивизия. Она обладала достаточно скромной «боевой численностью» (Kampfstärke) в 1919 человек и разнородным вооружением с большой долей трофейных орудий. Так, из 17 75-мм противотанковых пушек соединения 11 составляли 75-мм ПАК-97/38, переделанные из трофейных французских орудий. Однако опора на рубеж реки Кромы давала надежду на построение устойчивой обороны.

Части 3-й гв. ТА вступили в бой 4 августа и вечером этого дня вышли на рубеж реки Кромы. Вечер и ночь прошли в разминировании бродов и попытках переправиться через реку. Наибольшего результата в форсировании реки удалось достичь у селения Глинки, где еще утром 4 августа захватил небольшой плацдарм 9-й танковый корпус 2-й танковой армии. Здесь переправился 6-й гвардейский танковый корпус 3-й гвардейской танковой армии. 7-й гвардейский мехкорпус и 7-й танковый корпус успеха в форсировании реки Кромы не имели и переправлялись вслед за своим удачливым соседом у селения Глинки. Для немцев этот плацдарм представлял серьезную опасность, и уже 5 августа он был атакован 4 «Тиграми» 505-го батальона[425]. «Тигры» поддерживали контратаку полка 383-й пехотной дивизии. Вскоре сюда же, под Кромы, была переброшена 6-я пехотная дивизия (2008 человек «боевой численности» на 1 августа). Также на порядки 3-й танковой армии обрушились самолеты 6-го воздушного флота. За день ими было выполнено 1266 вылетов, в том числе 807 вылетов — бомбардировщиками. Однако сбить советские танковые части с плацдарма и отбросить их за реку немцам не удалось, и плацдарм неуклонно разрастался. Успех достался нелегко. Безвозвратные потери 3-й гвардейской танковой армии за три дня боев составили почти треть первоначального состава — 75 Т-34, 29 Т-70, 4 СУ-122[426]. Сам город Кромы в это время штурмовала пехота 13-й армии, форсировавшая реку Кромы вброд. Город полностью был освобожден 6 августа 1943 г.[427]

Несмотря на то что танковой армии П. С. Рыбалко удалось пробиться через немецкую оборону на рубеже реки Кромы и проложить путь пехоте 13-й армии, Рокоссовский остался недоволен достигнутым результатом. 6 августа он раздраженно писал в своем приказе, что «3-я гвардейская танковая армия и 2-я танковая армия, вопреки благоприятно сложившейся для нас обстановке, в течение трех суток топтались на месте и своих задач не выполнили»[428]. Командующий фронтом приказывал наступать на Шаблыкино (в тыл отходящим с Орловской дуги немецким войскам) в попытке использовать последний шанс отрезать отходящие от Орла немецкие части. Шаблыкино являлось узлом дорог, и его захват существенно осложнил бы отход на линию «Хаген». Модель со всей серьезностью отнесся к потере Кром и выгодного рубежа на берегу одноименной реки. По его приказу в район восточнее Шаблыкино направляется 12-я танковая дивизия, ранее находившаяся в подчинении 2-й танковой армии[429].

Столкновение 3-й гв. ТА и собранных Моделем резервов состоялось 9–10 августа 1943 г. у деревни Сосково. Через эту деревню проходил один из промежуточных рубежей, построенных немцами для организованного отхода на линию «Хаген». Район Сосково представлял собой танкодоступное дефиле на изрезанной оврагами и небольшими речушками местности. Трудно было найти более удобный район для удара танками от Кром на Шаблыкино. Разумеется, немцы подготовили дефиле у Сосково к обороне. Дорогу советским танкистам преграждали противотанковый ров и многочисленные минные поля. К тому моменту в трех корпусах армии Рыбалко оставалось 133 боеготовых танка[430]. Ситуация осложнялась тем, что артиллерия 13-й армии страдала от сложностей с подвозом боеприпасов и не могла оказать существенную поддержку танкам[431].

Первые атаки на Сосково состоялись еще 9 августа, но успеха не имели. Тогда Рыбалко решил собрать в кулак оставшиеся танки, создать сильную танковую группу для удара в обход Сосково с севера, в тыл оборонявшим его немецким частям. Всю ночь саперы снимали минные поля на намеченном направлении удара танков. Ранним утром 10 августа танковая группа начала наступление. Она прорвалась на 2–3 км в глубину немецкой обороны, но пехота оказалась отсечена от нее. На уничтожение прорвавшихся танков были брошены «Тигры» 505-го батальона тяжелых танков и танки 12-й танковой дивизии. Танковая группа армии П. С. Рыбалко сражалась в изоляции весь день и понесла тяжелые потери, не добившись решительного результата. На долю «Тигров» пришлось 5 подбитых советских танков, на долю 12-й танковой дивизии — 57. По советским данным, попытка взломать промежуточный рубеж обороны стоила 3-й танковой армии потери 65 танков[432]. После этого боя армия Рыбалко была выведена в тыл, а вскоре она была передана в распоряжение Ставки ВГК. На момент вывода в резерв в 3-й гв. ТА оставались боеспособными 92 Т-34 и 36 Т-70[433].

После тяжелых дней 9–10 августа танковые соединения Центрального фронта выводятся в резерв — и сражение постепенно затихает. К тому моменту попытки окружить противника уже были обречены — существовавшая к началу операции «Кутузов» обширная Орловская дуга оказывается практически полностью эвакуированной. К 18 августа немецкие войска отходят и закрепляются на линии «Хаген». В ходе контрнаступления (с 12 июля по 18 августа) Центральный фронт понес весьма чувствительные потери — 165 407 человек, включая 47 771 человека безвозвратных потерь. В основном противостоявший Центральному фронту на кромском направлении XXXXVI танковый корпус, по немецким данным, потерял 4248 человек убитыми и пропавшими без вести и 11 807 ранеными (без учета заболевших и небоевых потерь)[434]. Соотношение потерь, таким образом, было крайне неблагоприятным для Красной армии.

Командующий фронтом К. К. Рокоссовский впоследствии признал план наступления ошибочным. Он писал в своих мемуарах: «Мне кажется, что было бы проще и вернее наносить два основных сильных удара на Брянск (один — с севера, второй — с юга). Вместе с тем необходимо было предоставить возможность войскам Западного и Центрального фронтов произвести соответствующую перегруппировку. Но Ставка допустила ненужную поспешность, которая не вызывалась сложившейся на этом участке обстановкой»[435].

С К. К. Рокоссовским соглашается маршал Г. К. Жуков, написавший в своих мемуарах: «Центральный фронт свое наступление начал там, где закончился его контрудар, и двигался широким фронтом в лоб основной группировке противника. Главный удар Центрального фронта нужно было бы сместить несколько западнее, в обход Кром. К сожалению, этого не было сделано. Помешала торопливость. Тогда все мы считали, что надо скорее бить противника, пока он еще не осел крепко в обороне. Но это было ошибочное рассуждение и решение. Все это, вместе взятое, явилось следствием недооценки оборонительных возможностей противника»[436].

К этим оценкам следует добавить, что необходимость бить «в лоб» в ходе контрнаступления являлась долгосрочным последствием принятого весной решения о стратегической обороне. Спешка с переходом ЦФ в наступление в немалой степени объяснялась стремлением синхронизировать его действия с ударами Брянского и Западного фронтов. При этом войскам К. К. Рокоссовского требовалось по крайней мере несколько дней на преодоление пространства до позиций, занимавшихся на 5 июля 1943 г. Учитывая тяжелые потери, понесенные даже в период выхода на занимавшийся на начало «Цитадели» рубеж обороны, совершенно неочевидным представляется тезис о заведомо больших потерях ЦФ в случае перехода Красной армии первой в наступление в летней кампании 1943 г. Для войск К. К. Рокоссовского оптимальность варианта «сначала обороняемся, потом наступаем» представляется минимум спорной. Начиная с необходимости преодолевать «предполье» до основной линии обороны 9-й армии. Пожалуй, бесспорным аргументом в пользу перехода к преднамеренной обороне являлось накопление боеприпасов в период затишья мая — июня 1943 г. В любом случае КромскоДмитровская операция заслуживает своего места в общей картине Курской дуги.

Артиллерийская дуэль Германии и СССР в 1941–1945 годах

В декабре 1940 г., за полгода до войны, И. В. Сталин редактировал текст речи наркома обороны С. К. Тимошенко на совещании комсостава Красной армии. Тимошенко написал: «Главным врагом современной обороны является танк…»[437] Сталин вычеркивает «танк» и пишет: «…артиллерия. Это лишний раз показал опыт прорыва линии Маннергейма. Вторым врагом является танк…»[438] Парадокс ситуации заключается в том, что прав в конечном итоге оказался С. К. Тимошенко, хотя тогда, в 1940 г., это еще совсем не было очевидно. Более того, расстановка приоритетов между танками и артиллерией в советских вооруженных силах оказалась в немалой степени вынужденной и обусловленной развитием событий войны.

Позиция И. В. Сталина, конечно, была тогда логически непротиворечивой. В 1930–1940-х гг. артиллерия оставалась «богом войны». Сама Красная армия это уверенно демонстрировала. Так, например, на Халхин-Голе 23–25 июля 1939 г. именно советская артиллерия отразила крупное японское наступление[439]. Причем тогда Красная армия выиграла дуэль против сильной, специально собранной японской артиллерийской группировки. Эти события остались в тени августовского триумфа и танковых боев на Баин-Цагане, но нет никаких сомнений, что Халхин-Гол был выигран в немалой степени именно артиллерией, ее сосредоточением и интенсивным использованием на том удаленном театре военных действий. Аналогичным образом, т. е. артиллерийским огнем, были отражены попытки финского контрнаступления на Карельском перешейке в конце декабря 1939 г.

Все эти достижения, теоретическое и практическое обоснование постановки на первое место артиллерии в вооруженной борьбе, были подвергнуты серьезнейшим испытаниям с началом войны с Германией. Прежде всего хотелось бы обратить внимание на два аспекта проблемы, существовавшие независимо от катастрофического развития событий в 1941 г. Германия являлась более сильным противником, чем финны или японцы, и располагала многочисленной артиллерией разных калибров, до самой тяжелой включительно. Это были не только пушки и гаубицы немецкого производства, но и трофеи, захваченные в Европе с 1938 по 1940 г. Наибольший прирост дали Третьему рейху трофеи в Чехословакии и во Франции. Вторым аспектом является состояние советской артиллерии на июнь 1941 г. Артиллерия как средство вооруженной борьбы — это не только собственно артсистемы, но и боеприпасы к ним. В ценах 1936 г. стоимость планового месячного расхода снарядов к 122-мм гаубице (440 штук) более чем в два раза превосходила цену самого орудия.

Боеприпасы являлись узким местом в военной промышленности Российской империи. Индустриализация и модернизация 1930-х гг. в СССР снизила остроту проблемы, но не устранила ее полностью. Так, начатые строительством на рубеже 1920–1930 гг. пороховые комбинаты были завершены постройкой только к 1941 г. Поэтому мобилизационный план от 5 июля 1938 г., предусматривающий годовую потребность в порохах в 167 975 тонн, обеспечивался расчетной мощностью пороховой промышленности СССР только на 28 %, в 1940 г. величина достигла только 43 %[440]. Это, к слову, недооцененный фактор в политических маневрах 1939 г. Ввод новых мощностей позволил выйти на отметку выполнения мобилизационного плана по порохам к 1941 г. в 75 % (118 200 тонн при плане 156 600 тонн)[441]. Однако до 100 % было еще далеко. Кроме того, следует учитывать типы используемых порохов. В СССР 93 % выпуска составляли пироксилиновые пороха, что стало следствием недооценки и недоработки в производстве более перспективных нитроглицериновых порохов[442]. Это существенно усложняло технологически производство порохов для тяжелых орудий, требовавших длительного времени сушки. Серьезные упущения также имелись в обеспечении сырьевой базой производства основного взрывчатого вещества для снаряжения боеприпасов — тринитротолуола.

Помимо проблемы боеприпасов, советская тяжелая артиллерия, наиболее ценная и значимая для исхода боев, оказывалась в сложном положении ввиду состояния ее средств тяги. В закрытой работе «Механическая тяга артиллерии в Великой Отечественной войне» приводились выводы комиссии ГШ КА относительно адекватности задействованных в оснащении подвижных соединениях тягачей их задачам: «Тракторы СТЗ-5, предусмотренные штатами для артиллерийских частей танковых и мотострелковых дивизий […] не обеспечивают их как по скорости движения, так и по мощности двигателя»[443]. Основу средств тяги артиллерии корпусного звена и РГК составляли сельскохозяйственные тракторы С-60 и С-65, передвигавшиеся с орудием на буксире со скоростью пешехода. Это препятствовало осуществлению быстрых маневров артиллерийских частей, которые понадобились в 1941 г. Проблема с тягачами сохранялась фактически всю войну.

Со всем этим грузом проблем Красная армия вступила в войну с Германией, быстро принявшую катастрофический характер. Упреждение Красной армии вермахтом в мобилизации и развертывании привело к последовательному разгрому разорванных на три оперативно не связанных эшелона советских войск, отделенных друг от друга 100–300 км. Артиллерия при этом часто оказывалась жертвой обстоятельств и не могла в полной мере себя проявить. Орудия, буксируемые неспешными с/х тракторами, массово терялись при отходах. Позитивным примером здесь, пожалуй, являются Киев в августе 1941 г. и Ельня в августе — сентябре 1941 г. В обоих случаях советским войскам удавалось воздействовать на противника плотным артиллерийским огнем, расстреливая по противнику (под Киевом) до шести боекомплектов боеприпасов — неплохой показатель даже для второй половины войны.

В ходе битвы под Москвой, невзирая на эвакуацию промышленных предприятий, в том числе Наркомата боеприпасов, советскому командованию удалось накопить перед началом декабрьского контрнаступления около 3 боекомплектов боеприпасов. Это также неплохой показатель даже для второй половины войны. Именно накопленные боеприпасы стали одной из предпосылок успеха начавшегося 5 декабря 1941 г. контрнаступления. Однако уже в январе 1942 г. наступил кризис.

В апреле 1941 г. был введен норматив расхода снарядов на одно дивизионное орудие 76-мм — 540 штук, 122-мм гаубицу — 440 штук и 152-мм гаубицу — 360 штук. В январе 1942 г. фронты могли обеспечить 76-мм дивизионную пушку 286 выстрелами, расход составил 198 выстрелов. Всего в январе — марте 1942 г. при нормативе расхода 2160 снарядов обеспеченность составила 1066 выстрелов, а расход — 682 выстрела[444]. Все это объяснимо приводило к снижению темпа наступления и значительным потерям. Лишь в некоторой степени ситуация сглаживалась транспортным коллапсом в полосе немецкой ГА «Центр» зимой 1941–1942 гг., в результате которого грузы, в том числе боеприпасы, с трудом добирались до передовой.

Однако со стабилизацией положения вермахт стал реализовывать свое преимущество работающей без эвакуации и значительных бомбардировок промышленности. Апофеозом массированного использования немцами тяжелой артиллерии в 1942 г. стал штурм Севастополя. Говоря об обстоятельствах потери Красной армией Севастополя, обычно упоминают 600-мм «Карлов» и 800-мм «Дору», однако эти экзотические артсистемы значительной роли не сыграли. 11-я армия Э. фон Манштейна под Севастополем опиралась на более распространенные в вермахте 210-мм гаубицы, 305-мм чешские гаубицы и полевую артиллерию. В ходе третьего штурма Севастополя основными артсистемами 11-й армии Манштейна было расстреляно до 10 боекомплектов боеприпасов и даже больше[445]. Так, 10-см К18 расстреляли около 14 б/к — эти орудия интенсивно использовались для контрбатарейной борьбы. С советской стороны оборона Севастополя опиралась на артиллерию, и ее коллапс произошел по мере израсходования боеприпасов полевых орудий и ввиду невозможности их подвоза морем под ударами с воздуха в осажденный Севастополь.

Начало немецкой операции «Блау» в июне 1942 г. и общее отступление Красной армии в южном секторе советско-германского фронта привели к тяжелому удару прежде всего по артиллерии Юго-Западного фронта. По состоянию на 1 мая 1942 г. Юго-Западный фронт насчитывал 136 152-мм гаубиц и 170 152-мм гаубиц-пушек.

Это серьезная группировка тяжелой артиллерии, которая могла рассчитывать на успех. Катастрофа под Харьковом стала следствием немецкого контрнаступления, а не проигранной артиллерийской дуэли. На 1 июня 1942 г., после окружения советских войск под Харьковом, число 152-мм гаубиц и 152-мм гаубиц-пушек сократилось до 55 и 99 единиц соответственно[446]. На 20 июля 1942 г., после отхода и окружения под Миллерово, в войсках Сталинградского (бывшего Юго-Западного) фронта осталось всего 21 орудие калибром 152 мм всех типов[447]. При этом только в пехотных дивизиях 6-й армии, без учета артиллерии усиления, насчитывалось 144 150-мм полевые гаубицы[448]. Помимо этого, Паулюс располагал многочисленными 210-мм орудиями, которых в составе Сталинградского фронта не имелось вовсе. Это давало немецкой 6-й армии в ходе сражения в большой излучине Дона несомненный перевес в силах, который не парировался преимуществом советской стороны в танках. Заградительный огонь немецкой артиллерии по заранее назначенным рубежам легко отсекал советскую пехоту от наступающих танков, и атака последних обрекалась на неудачу. Точно так же немецкая артиллерия поражала систему противотанковой обороны противника, прокладывая дорогу своим танкам. Все это предопределило неудачный в целом для советской стороны ход боевых действий на дальних подступах к Сталинграду в июле — августе 1942 г.

В последующем, с началом боев за Сталинград, в степях к северу от города разыгралось напряженное позиционное сражение, в котором немцы выигрывали артиллерийскую дуэль и наносили тяжелые потери. Г. К. Жуков в своих воспоминаниях писал: «Заняв ряд командных высот, он (противник. — А. И.) имеет дальнее артиллерийское наблюдение и может во всех направлениях маневрировать огнем. Кроме того, у противника есть возможность вести дальний артиллерийский огонь и из района Кузьмичи — Акатовка — совхоз „Опытное поле“. При этих условиях 24-я, 1-я гвардейская и 66-я армии Сталинградского фронта прорвать фронт обороны противника не могут»[449].

Как сказанное Г. К. Жуковым выглядело в численном выражении? За сентябрь 1942 г. 6-я армия израсходовала 88 тыс. выстрелов к 150-мм полевым гаубицам всех типов и 10 тыс. выстрелов к 210-мм гаубице Moerser 18[450]. По другую сторону фронта 4-я танковая, 1-я гвардейская, 21, 24 и 66-я армии Сталинградского фронта, наступая, выпустили лишь 21 тыс. выстрелов к 152-мм пушке-гаубице. Боеприпасы артиллерии большой и особой мощности (203-мм и выше) фронт в этот период не расходовал вовсе.

Развитие событий в 1942 г., от Москвы до Сталинграда и Ржева, становится вполне очевидным, если посмотреть на них через призму использования артиллерии. За 1942 г. порохов всех типов в СССР было произведено 67 698 тонн[451], а в Германии более чем в два раза больше — 146 563 тонны[452]. Если переводить расход в выстрелы тяжелой артиллерии, то, согласно ведомостям ГАУ (Главного артиллерийского управления), в 1942 г. Красная армия израсходовала 706,3 тыс. выстрелов 152-мм гаубиц, 1 млн 508,8 тыс. выстрелов 152-мм гаубиц-пушек (МЛ-20), 107,4 тыс. выстрелов 203-мм гаубиц. В свою очередь, вермахт выпустил 4 млн 482 тыс. выстрелов 150-мм тяжелых полевых гаубиц sFH18, 339 тыс. выстрелов 210-мм гаубиц Moerser 18 и 25,6 тыс. выстрелов 170-мм пушек[453]. Расход вермахтом выстрелов к трофейным орудиям на этом фоне был невелик, но, например, за 1942 г. было израсходовано 7,35 тыс. выстрелов к 305-мм гаубицам чешского производства. Все это в целом означало, что на каждый выстрел тяжелого орудия Красной армии в ответ гремели два-три выстрела, причем часто большего калибра. Разница в настреле дивизионной артиллерии сторон соотносилась примерно как 1:1,8 в пользу вермахта.

Все это позволяло немцам стабильно выигрывать артиллерийскую дуэль в наступлении и в обороне. Препятствием к этому могли быть только проблемы логистики. Они касались в определенной степени действий 6-й армии Ф. Паулюса под Сталинградом, но у 9-й армии В. Моделя подо Ржевом логистика не стала ограничителем масштабов использования артиллерии.

Нестабильное положение с артиллерией, точнее, боеприпасами к ней, в итоге вынуждает советское руководство в течение войны больше делать ставку на танки и бронетехнику в целом. Та самая фраза в докладе С. К. Тимошенко декабря 1940 г. становится провидческой. Помимо прочего, 76-мм выстрелы дивизионных пушек, наиболее ходовые танковые боеприпасы большую часть войны, были проще в производстве. Пироксилиновый порох для их зарядов требовал меньшего времени сушки. Можно даже сказать, что для советской военной промышленности танки были практически идеальной продукцией, включая автоматическую сварку их корпусов, не требовавшую квалифицированного персонала. Танки в СССР используются шире с организационной точки зрения, более интенсивно задействуются для непосредственной поддержки пехоты. Успех в контрнаступлении под Сталинградом был достигнут Красной армией прежде всего за счет эффективного использования танковых войск для удара в глубину. Еще одной позицией, позволявшей в некоторой степени нивелировать положение с боеприпасами тяжелой артиллерии, стали минометы. Расход боеприпасов минометов Красной армией стабильно возрастал и уже в 1942 г. превосходил расход боеприпасов немецких 81-мм минометов.

203-мм гаубица Б-4 обр. 1931 г. ведет огонь по немецким позициям в районе Понырей. Многочисленная артиллерия стала одним из главных факторов успеха в обороне северного фаса Курской дуги.

Исход артиллерийской дуэли сторон в 1943 г. в немалой степени определился длительной оперативной паузой весной и в начале лета. На этот счет весьма красноречиво обрисовывает ситуацию доклад начальника ГАУ КА Н. Д. Яковлева заместителю начальника Генерального штаба А. И. Антонову от 10 сентября 1943 г. Яковлев подчеркивал, что расход боеприпасов калибра 122-мм и 152-мм составлял 169–193 % от месячного выпуска, а по 203-мм снарядам — 469 % месячного выпуска[454]. Оперативная пауза позволила перед решающим сражением на Курской дуге накопить боеприпасы и использовать их в ходе обороны и контрнаступления. Так, если на 1 мая 1943 г. в войсках имелось 403,7 тыс. выстрелов к 152-мм пушкам-гаубицам, то на 1 июля их запас составил 546,2 тыс. выстрелов[455].

При этом положение с пороховым производством в 1943 г. в СССР оставалось крайне напряженным. Все пороховые заводы СССР выпустили в 1943 г. 112 770 тонн пороха[456], в то время как выпуск пороха в Германии в том же году составил 230 624 тонны[457]. Следует сказать, что в 1943–1945 гг. ситуация несколько скрадывалась тем фактом, что все большая часть расхода боеприпасов и пороха в Третьем рейхе стала приходиться на Западный фронт и противовоздушную оборону. Зенитки ПВО рейха поглощали до трети всего пороха. При этом теоретическая мощность советских пороховых заводов составляла на 1 января 1944 г. 179 040 тонн. Однако, как пишет видный отечественный исследователь промышленности боеприпасов И. И. Вернидуб, «ни один из пороховых заводов в годы войны не смог использовать свои производственные мощности на 100 %»[458]. Связано это было с нестабильными поставками сырья и простоями заводов ввиду отсутствия топлива и электроэнергии.

Как это отражалось в расходе боеприпасов? За 1943 г. советская тяжелая артиллерия израсходовала 934,7 тыс. выстрелов 152-мм гаубиц, 2 млн 364 тыс. выстрелов 152-мм гаубиц-пушек обр. 1937 г., 216,47 тыс. выстрелов 203-мм гаубиц[459]. Немцы израсходовали в 1943 г. 6 млн 470 тыс. выстрелов 150-мм тяжелых полевых гаубиц sFH18, 117 тыс. выстрелов 170-мм пушек, 404,6 тыс. выстрелов 210-мм гаубиц Moerser 18[460]. К этому добавились 1 млн 584 тыс. выстрелов к 155-мм трофейным французским гаубицам разных типов, 232 тыс. выстрелов 220-мм французских гаубиц, 6,37 тыс. выстрелов к 305-мм чешским гаубицам. Хорошо видно, что расход боеприпасов тяжелой артиллерии вермахтом минимум в два раза больше, чем у Красной армии, хотя германские войска в основном оборонялись. По существу, именно артиллерия становится становым хребтом обороны немецких войск на советско-германском фронте.

Горы пустых корзин от крупных снарядов и гильз немецких орудий различных калибров на одной из прифронтовых станций. Лето 1943 г. стало абсолютным максимумом расхода боеприпасов вермахтом.

В начале 1944 г. Красная армия добивается значительных успехов в ходе наступлений с применением танковых войск в южном секторе советско-германского фронта. В центре всю зиму шли тяжелые позиционные бои. В обзоре, составленном штабом немецкой 3-й танковой армии по итогам боев, прямо указывалось: «Расход боеприпасов в объеме 1510 тонн в день у корпуса, находящегося на направлении главного удара, и 2910 тонн в день у всей ТА в большинстве случаев был существенно выше, чем у русских. Часто вклинение противника удавалось громить исключительно огнем артиллерии»[461].

Успех операции «Багратион» летом 1944 г. именно в центральном секторе советско-германского фронта был достигнут за счет поражения немецкой артиллерии авиацией и тщательной подготовки контрбатарейной борьбы. Фактический выпуск порохов в СССР в 1944 г. составил 126 890 тонн[462], в Германии — 253 702 тонны[463]. Оценивать эти цифры следует с учетом расширения участия в войне на континенте союзников и интенсивной работы орудий ПВО Германии. В 1944 г. тяжелая артиллерия Красной армии израсходовала 996,1 тыс. выстрелов 152-мм гаубиц, 2 млн 537,1 тыс. выстрелов 152-мм гаубиц-пушек, 167,77 тыс. выстрелов 203-мм гаубиц[464]. Вермахт израсходовал на всех фронтах 6 млн 775 тыс. выстрелов 150-мм тяжелых полевых гаубиц, 1 млн 954 тыс. выстрелов 155-мм трофейных французских гаубиц, 118 тыс. выстрелов 220-мм трофейных французских орудий, 508 тыс. выстрелов 210-мм гаубиц[465]. В 1944 г. в ведомостях ГАУ КА появляется расход артиллерии особой мощности. Небезынтересно его сравнить с расходом аналогичных орудий противника. За весь 1944 г. Красная армия расстреляла 9,9 тыс. выстрелов 152-мм пушек БР-2, 3,322 тыс. выстрелов 280-мм мортир и 0,656 тыс. выстрелов 305-мм гаубиц (обр. 1915 г.). Ответом вермахта на это стали 114,5 тыс. выстрелов 150-мм пушек K18 и K39, 270 тыс. выстрелов 170-мм пушек, 15,8 тыс. выстрелов 210-мм пушек K39/40, 8,4 тыс. выстрелов к 240-мм пушкам K3 и H.39. То есть расход боеприпасов сверхтяжелой артиллерии в вермахте был значительно выше. В заключительный период войны положение вермахта во многом уже определялось такими факторами, как нехватка горючего и постепенный развал военной промышленности.

Подводя итоги, необходимо сказать следующее. Противником Красной армии в ходе Второй мировой войны являлась промышленно развитая Германия, располагавшая многочисленной артиллерией. Успехи немцев в 1939–1942 гг. в немалой степени объясняются использованием артиллерии, а не только танковых войск. Предвоенные проблемы с производством боеприпасов и значительные потери мощностей по их производству поставили Красную армию в сложное положение. Большую часть войны советская артиллерия отставала от противника по расходу боеприпасов тяжелой и сверхтяжелой артиллерии. Подобный дисбаланс сказывался на потерях, особенно в условиях позиционных сражений, таких как боевые действия в районе Ржева или на западном направлении зимой 1943/44 г. Выровнять положение удалось уже ближе к концу войны. Выправление сложившейся ситуации осуществлялось за счет ставки на танковые войска, а также за счет минометного вооружения.

Артиллерия большой и особой мощности Красной Армии в Великой Отечественной Войне 1941–1945 годов: военный, экономический и технический аспекты использования

Несмотря на то что Вторую мировую войну принято называть «войной моторов», артиллерия успешно сохраняла позиции «бога войны» в 1939–1945 годах. Судьбу победы или поражения во многих сражениях определял выигрыш или, напротив, проигрыш артиллерийской дуэли. В некоторой степени артиллерию крупных калибров заместили самолеты-бомбардировщики с авиабомбами калибром 250–500 кг и более, но лишь отчасти. Авиация в большей степени зависела от погоды и проигрывала в точности попадания. В своем заключительном слове на совещании командного состава в декабре 1940 года нарком обороны СССР маршал С. К. Тимошенко отметил: «Артиллерия в современном бою по-прежнему играет роль главной прорывной и ударной силы пехоты»[466].

Ход боевых действий на советско-германском фронте подтвердил эти слова С. К. Тимошенко. Артиллерия большой и особой мощности (в отечественной терминологии) занимает в иерархии артиллерийских систем свою нишу с достаточно широким спектром задач. При этом сведения о ее использовании на фронте носят отрывочный характер. В общих работах присутствовали отдельные упоминания об использовании в операциях Великой Отечественной войны артиллерии калибром 203–305 мм, это касалось чаще всего операций 1945 года: штурма Познани[467] и Кёнигсберга[468]. Это неизбежно приводило к ошибкам. Так, известный отечественный историк военной техники А. Б. Широкорад писал: «Впервые 305-мм гаубицы обр. 1915 г. приняли боевое крещение (после 1917 г.) в боях на Карельском перешейке в июне 1944 г.»[469]. Данное утверждение действительности не соответствует. Однако использование орудий калибром 203 мм и более в Красной армии в 1941–1945 годах действительно носило до определенного момента эпизодический характер.

В отдельных работах по более узкой тематике использование артиллерии БМ и ОМ также упоминалось только в связи с конкретными боевыми эпизодами[470] либо как факт использования боеприпасов определенной номенклатуры[471] [6, с. 154–155]. В современной историографии, так же как и в советской, внимание уделялось преимущественно использованию тяжелых орудий в самом конце войны[472].

Орудия большой и особой мощности были дорогостоящими и сложными в техническом отношении артсистемами. В СССР в 1941–1945 годах к ним относились 203-мм гаубицы Б-4, 210-мм пушки БР-17, 152-мм пушки БР-2, 280-мм мортиры БР-5 и 305-мм гаубицы образца 1915 года. Также в Красной армии оставались к началу войны 203-мм гаубицы Виккерса и 280-мм мортиры Шнейдера. Формально в составе артиллерии Красной армии присутствовало 305-мм орудие БР-18, но, по имеющимся документам, до его использования на фронте дело так и не дошло. Лицензии на производство БР-17 и БР-18 были закуплены в Чехословакии незадолго до войны.

Расчеты двух советских 280-мм мортир Бр-5 готовятся открыть огонь.

Замечание относительно дороговизны не является фигурой речи. Так, согласно так называемому ценнику ГАУ, по состоянию на лето 1941 года цена скомплектованного выстрела с осколочно-фугасным снарядом (ОФ) для гаубиц и гаубиц-пушек калибра 122–152-мм колебалась в пределах 200–350 руб. (например, ОФ выстрел 152-мм гаубицы-пушки МЛ-20 образца 1937 года стоил 353 руб. 27 коп.). Бетонобойный выстрел к 203-мм гаубице образца 1931 года Б-4 стоил 905 руб. 4 коп. Выстрелы орудий особой мощности были много дороже. 210-мм фугасный выстрел к пушке БР-17 стоил 3314 руб. 65 коп. Фугасный выстрел к 280-мм мортире БР-5 стоил 2551 руб. 15 коп., бетонобойный — 3091 руб. 15 коп. То есть, казалось бы, незначительный рост калибра приводил к скачкообразному росту цены. Сами орудия тоже были недешевы: 152-мм пушка БР-2 в 1937 году стоила 375 тыс. руб.

Что касается наличия самих артсистем, то к июню 1941 года в Красной армии насчитывалось 886 203-мм гаубиц образца 1931 года Б-4, 17 280-мм мортир 1914/15 годов, 55 280-мм мортир БР-5 образца 1939 года, 33 305-мм гаубиц всех типов[473]. По данным Главного штаба (ГШ) КА, на 1 января 1941 года в Красной армии насчитывалось три 305-мм БР-18 и 30 305-мм гаубиц образца 1914/15 годов[474]. Для сравнения: в вермахте на июнь 1941 года насчитывалось 442 тяжелых орудия калибром 210–420-мм[475].

На вышеназванное количество орудий в Красной армии имелось на 1 января 1941 года следующее количество выстрелов: 203-мм — 290 тыс. штук (в том числе в мобилизационном запасе 269 тыс. штук), 210-мм пушечные отсутствовали, 280-мм гаубичных 4,7 тыс. шт. (2,2 тыс. шт.) и 305-мм гаубичных 6,9 тыс. шт. (5,7 тыс. шт. в мобзапасе, к новейшим БР-18 выстрелы отсутствовали вовсе)[476]. Много это или мало? В расчете на одно орудие на 1 января 1941 года имелось 446 203-мм выстрелов, на 1 апреля 1941 года количество выстрелов на одно орудие выросло до 478[477]. Однако выход на приемлемую норму ожидался не раньше 1 января 1942 года, когда предполагалось накопление 755 выстрелов на орудие при расчетной норме 810 выстрелов[478].

Напрашивается очевидный ответ относительно эпизодичного использования тяжелых артсистем: в условиях эвакуации промышленности большими пушками первыми пожертвовали в пользу более ходовых калибров. Это утверждение недалеко от истины, однако обстановка со снабжением боеприпасами артиллерии большой и особой мощности была неблагополучной еще до войны. 24 мая 1941 года в докладе начальнику Главного артиллерийского управления (ГАУ) КА маршалу Г. И. Кулику от начальника УВНА (Управление вооружения наземной артиллерии) ГАУ КА указывалось, что сдача выстрелов Наркоматом боеприпасов «совершенно неудовлетворительна, особенно по выстрелам крупных калибров». По выстрелам по 210, 280 и 305-мм снарядам показатель составлял 0 %, т. е. они не сдавались вовсе. Сдача 203-мм бетонобойных снарядов составляла 16 %[479]. Причем в отношении 203-мм выстрелов проблема была и с качеством изготовления снарядов.

203-мм бетонобойный снаряд состоял на вооружении с 1935 года, вес его составлял 100 кг, вес разрывного заряда 15,36 кг. Характеризовался как достаточно надежный, за время Советско-финляндской войны было произведено 55 тыс. выстрелов без преждевременных разрывов. Однако вскоре после войны с Финляндией стали отмечаться преждевременные разрывы. Проблема была в целом решена к весне 1941 года путем улучшения качества изготовления и использования фибровых прокладок под заряд взрывчатого вещества вкупе с латунным колпачком взрывателя[480].

Следует подчеркнуть, что основным выстрелом в Красной армии к 203-мм гаубицам являлся выстрел с бетонобойным снарядом. Еще в довоенном плане производства осколочно-фугасные выстрелы отсутствовали. Как писал маршал Г. И. Кулик в своем докладе в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину в мае 1941 года, «существующий [203-мм снаряд] является полубетонобойным»[481]. Пробивал он несколько меньше метра бетона. По существу, у Красной армии имелся универсальный снаряд. Соответственно, по заданию ГАУ разрабатывались утяжеленный бетонобойный и фугасный 203-мм снаряды «по типу 210-мм фирмы „Шкода“»[482]. В 1941 году производил корпуса 203-мм снарядов завод № 78 в г. Челябинске. Плана по осколочнофугасным снарядам этого калибра завод в 1941 году не имел. План выпуска 203-мм бетонобойных на 1941 год составлял 226 тыс. штук, фактическое выполнение составило 164,56 тыс. штук[483]. План по снарядам большего калибра у завода имелся, но практически не выполнялся.

В свою очередь, вермахт располагал орудием 21-cm Moerser 18, стрелявшим специализированным осколочно-фугасным снарядом весом 113 кг (разрывной заряд 17,7 кг[484]). Имелся также специальный бетонобойный снаряд (121,4 кг, разрывной заряд 12 кг) с пробиваемостью около 2 м бетона. Также необходимо отметить, что к 1941 году в вермахте прошло перевооружение тяжелой артиллерии. Серийно выпускались не только 210-мм гаубицы, но и 240-мм дальнобойные пушки К-3 и 355-мм гаубицы М1[485] и боеприпасы к ним[486]. Эти орудия участвовали в артподготовке уже в первый день войны, 22 июня 1941 года. Также Германия получила доступ к разработкам заводов Чехии. Результатом этого сотрудничества стали 210-мм пушки и 240-мм гаубицы образца 1939 года[487]. В целом Германия успела к 1941 году разработать и запустить в серию новейшие орудия большой и особой мощности, в СССР этот процесс еще не был завершен к началу войны. Дополнительное усиление вермахт получил за счет трофейных орудий большой и особой мощности, взятых в Чехословакии и Франции.

В условиях катастрофического начала войны дорогостоящие артсистемы Красной армии предпочли отвести в тыл. Начальник Главного артиллерийского управления Н. Д. Яковлев писал: «Наиболее крупным мероприятием, которым я горжусь и по сей день, явилось принятое по моей рекомендации категорическое распоряжение Ставки об отводе всей артиллерии большой и особой мощности в тыл»[488].

Изучение документов показывает, что такое указание действительно имело место, но исходило оно от Генштаба Красной армии. Так, 32-й отдельный артиллерийский дивизион особой мощности (32-й ОАД ОМ) буквально в последний момент был выведен из Белостокско-Минского «котла» 27 июня 1941 года, был погружен в ж/д эшелон и отправился далеко в тыл, в г. Сарапул в Удмуртии, где простоял до 1944 года[489]. На Юго-Западном фронте согласно директиве Генштаба к новому месту дислокации убыли 34, 315 и 316-й ОАД ОМ[490]. Однако это указание касалось прежде всего артиллерии особой мощности. Орудия большой мощности калибра 203 мм оставались на фронте. Помимо соображений сохранения артсистем свою роль, очевидно, играло положение с боеприпасами.

Потеря промышленных мощностей СССР в 1941 году привела к падению производства боеприпасов тяжелых орудий. Если в 1941 году фактический выпуск 203-мм снарядов составил 277,2 тыс. штук, то в 1942 году он упал до 14,28 тыс. штук, умеренный рост наметился во второй половине войны. В 1943 году фактический выпуск составил 38,4 тыс. штук, в 1944 году — 176,7 тыс. штук[491]. Бетонобойных снарядов к 280-мм БР-5 в 1941 году было выпущено 500 штук, в 1942–1943 годах боеприпасы этого типа не производились. Здесь следует учитывать, что завод № 78 в Челябинске был включен в приоритетную программу выпуска для Красной армии бронебойных снарядов калибром 76,2 мм и 85 мм, жизненно необходимых для борьбы с немецкими танками (бронебойные снаряды 76-мм калибра были одним из проблемных направлений еще до войны)[492]. В Германии производство боеприпасов к орудиям сверхтяжелой артиллерии, напротив, возрастало в течение всей войны и заметно превосходило выпуск 203-мм снарядов в СССР. К 21-сm гаубицам Morser 18 в 1941 году было выпущено 268,1 тыс. выстрелов, в 1942 году — 235,7 тыс., в 1943 году — 440 тыс. и в 1944-м — 459,3 тыс.[493] Для 24-см H.39/40 было выпущено соответственно 3601, 7230, 4850 и 4659 выстрелов[494]. Также в Германии производились боеприпасы для трофейных орудий.

Может возникнуть вопрос о характере использования артиллерии больших калибров в боях на советско-германском фронте, когда долговременная фортификация была большой редкостью и основной была полевая оборона. В указаниях заместителя наркома обороны Н. Н. Воронова от 8 августа 1942 года говорилось: «Основная задача артиллерии особой мощности — разрушение особо прочных сооружений и усиленных инженерным оборудованием зданий, используемых пр-ком для укрытия своих огневых средств и живой силы»[495]. Прочные каменные здания, церкви, использовавшиеся в качестве наблюдательных пунктов и укрытий, — все это становилось целью артиллерии больших калибров. Так, в ходе боев за Ржев в сентябре 1942 года непосредственно по целям в городе был задействован 330-й отдельный артиллерийский дивизион особой мощности (ОАД ОМ) с 305-мм гаубицами 1914/15 годов. Целями для крупных орудий стали пятикупольная церковь в г. Ржеве, каменные постройки, в том числе промышленного характера. Проблема была не в целях, а в количестве снарядов. В отчете штаба артиллерии 30-й армии по итогам боев прямо указывалось: «Ввиду недостаточного количества боеприпасов в д-не (за всю операцию д-н израсходовал 57 снарядов) существенного эффекта не произвел на пр-ка»[496].

Еще более широким был диапазон целей для 203-мм орудий большой мощности. В «Правилах стрельбы наземной артиллерии» 1942 года в качестве целей 203-мм орудий фигурировали артиллерийские батареи противника. В 1941–1942 годах 203-мм гаубицы использовались как на Волховском фронте под Ленинградом, так и на Западном фронте, и на Южном фронте в ходе контрнаступления под Ростовом. В Сталинграде в заволжской артиллерийской группе, поддерживавшей защитников города, 203-мм Б-4 появились в октябре 1942 года. Орудий калибром 280 мм и более, вопреки утверждениям в мемуарной литературе, в заволжской группе не было.

Весной 1943 года 315-й ОАД ОМ (280-мм мортиры БР-5) был задействован на Волховском фронте в ходе операций, направленных на расширение пробитого к Ленинграду коридора. Результаты были смешанные. В лесисто-болотистой местности оборудование огневых позиций было сопряжено с большими трудностями, и даже 6–8 накатов бревен не удерживали орудия, при стрельбе они перекашивались. При общей положительной оценке использования артиллерии особой мощности в позиционных боях в отчетных документах указывалось, что 280-мм снаряды в силу большого веса глубоко зарывались в болотистый грунт и давали большой процент неразрывов[497]. Дивизионом было израсходовано 289 выстрелов. Целью были ДЗОТы, опорные пункты противника. Следует заметить, что операции под Ленинградом в этот момент проводились ввиду угрозы восстановления блокады силами ГА «Север» и, соответственно, возможного захвата ценных орудий, а также стрельбы со стационарных, заранее подготовленных позиций.

Достаточно показательно использование артиллерии большой мощности в ходе оборонительных сражений на Курской дуге. Центральный фронт израсходовал в оборонительный период, т. е. 5–12 июля 1943 года, 0,13 тыс. выстрелов к 203-мм гаубицам образца 1931 года[498]. Это лишний раз свидетельствует о том, что артиллерия большой и особой мощности в ходе Второй мировой войны находила применение не только в поражении долговременной фортификации, но и являлась универсальным средством вооруженной борьбы. Разумеется, достаточно активно артиллерия использовалась для взлома долговременной обороны противника. Так, в ходе наступления под Смоленском Западный фронт за август 1943 года выпустил 14,8 тыс. выстрелов этого типа, или треть расхода 203-мм выстрелов всеми фронтами от Карелии до Черного моря[499].

Активное использование артиллерии большой мощности стало возможно за счет накопления боеприпасов в период затишья перед началом немецкой операции «Цитадель». Так, в докладе начальника ГАУ КА Н. Д. Яковлева заместителю начальника Генерального штаба А. И. Антонову от 10 сентября 1943 года указывалось, что расход 203-мм снарядов в ходе боев на Курской дуге составлял 469 % их месячного выпуска[500].

По мере улучшения общей обстановки и положения в военной промышленности в первую очередь наращивался выпуск порохов. Завод № 78 в Челябинске в 1944 году вновь запускает производство корпусов 203, 210 и 280-мм снарядов[501]. Советская артиллерия большой и особой мощности в 1944 году стала использоваться активнее, чем в предыдущий период. Дивизионы особой мощности использовались в прорыве укреплений на Перекопе и в штурме Севастополя, в операции «Багратион». Данные о расходе боеприпасов особой мощности в 1944 году впервые попадают в общие ведомости расхода боеприпасов артиллерии ГАУ КА.

За весь 1944 год Красная армия расстреляла 9,9 тыс. выстрелов 152-мм пушек БР-2, 167,77 тыс. выстрелов 203-мм гаубиц, 3,322 тыс. выстрелов 280-мм мортир и 0,656 тыс. выстрелов 305-мм гаубиц (образца 1915 года). Ответом вермахта на это стали 114,5 тыс. выстрелов 150-мм пушек K18 и K39, 270 тыс. выстрелов 170-мм пушек, 118 тыс. выстрелов 220-мм трофейных французских орудий, 508 тыс. выстрелов 210-мм гаубиц Morser 18, 15,8 тыс. выстрелов 210-мм пушек K39/40, 8,4 тыс. выстрелов к 240-мм пушкам K3 и H.39[502]. Эти данные показывают, что расход боеприпасов сверхтяжелой артиллерии в вермахте все же был значительно выше, невзирая на общую неблагоприятную для германской армии обстановку на фронтах. Кроме того, тяжелая и сверхтяжелая артиллерия вермахта находила применение не только в наступательных, но и в оборонительных боях. Советскому наступлению в операции «Искра» в январе 1943 года противник противодействовал артиллерией до 305-мм калибра включительно. Оборонительные бои ГА «Центр» зимой 1943/44 года велись с задействованием 280-мм орудий.

Небезынтересно также сравнить эти цифры с расходом боеприпасов артиллерии США. В период с 6 июня 1944 по 9 мая 1945 года, т. е. немногим менее чем за год, американская артиллерия в Европе расстреляла 484,5 тыс. выстрелов 203-мм гаубиц, 41,7 тыс. — 203-мм пушек и 82,5 тыс. выстрелов 240-мм гаубиц. Это весьма высокие показатели, особенно по 240-мм калибру.

Победный 1945 год стал периодом активного использования Красной армией всей линейки имевшихся на вооружении орудий большой и особой мощности. Нет сомнений, что без 280-мм и 305-мм орудий эффективный штурм немецких городов, окруженных фортами постройки второй половины XIX века, был бы сопряжен с большими потерями. Во второй половине 1944 года в планах производства появляются 203-мм осколочно-фугасные снаряды[503]. Вес снаряда составлял 100 кг, из них 22,68 кг — разрывной заряд. Однако производство налаживалось медленно и дало эффект только в 1945 году. Недостатком 203-мм фугасного снаряда была небольшая дальность стрельбы (13,6 по таблицам стрельбы), им запрещалось стрелять на полном заряде. 280-мм артиллерия использовала бетонобойные снаряды.

Апофеозом использования артиллерии большой и особой мощности Красной армией стал штурм городов Бреслау, Познань, Кёнигсберг и Берлин. 330-й ОАД ОМ (использовался в боях за Ржев) был применен для разрушения форта № 10 под Кёнигсбергом. Общий расход боеприпасов составил несколько сотен выстрелов. По показаниям коменданта форта в плену, «гарнизон был морально исключительно подавлен, потерял веру в прочность форта»[504]. 203-мм орудия Б-4 в уличных боях часто использовались на прямой наводке. Во время штурма Берлина в центре города использовались как 280-мм, так и 305-мм гаубицы, а также 210-мм пушки БР-17.

В заключение необходимо сказать несколько слов о Первой мировой войне. Оценивая деятельность промышленности Российской империи, известный отечественный специалист Е. З. Барсуков писал: «…суммарно же в 1916–1917 гг. подано было выстрелов гораздо меньше исчисленной потребности: для 203-мм гаубиц 64 876 выстрелов вместо 144 000, для 280-мм гаубиц 25 875 вместо 115 200 и для 305-мм гаубиц 14 980 вместо 96 000»[505]. Советская промышленность с 1941 года по конец 1944 года выпустила 506,58 тыс. выстрелов к 203-мм гаубицам Б-4, но при этом лишь около 10 тыс. выстрелов (9,65 тыс. штук до конца 1944 года) к 280-мм орудиям[506].

Подводя итоги, можно сделать следующие выводы. Перевооружение Красной армии артсистемами особой мощности в предвоенный период задержалось, и в течение войны «рабочей лошадкой» артиллерии оставалась 203-мм гаубица Б-4 образца 1931 года, стрелявшая универсальным полубетонобойным снарядом. Б-4 стали своего рода «артиллерийским Т-34» тяжелой артиллерии.

Объяснения А. Б. Широкорада об ограниченном использовании тяжелой артиллерии Красной армии, связанном с боязнью потерять орудия, низкой мобильностью, характером боевых действий[507], представляются неубедительными и неверными. В большей степени на масштабы использования артиллерии большой и особой мощности влияли экономические факторы, производство боеприпасов соответствующих калибров.

Выпуск боеприпасов к тяжелым орудиям был проблемным направлением еще до войны, и ситуация усугубилась в связи с потерей производственных мощностей в 1941 году и новыми вызовами времени. В 1942–1943 годах артиллерия большой и особой мощности использовалась ограниченно, улучшение положения с боеприпасами позволило вернуть на фронт 280-мм орудия. Возвращение к масштабному использованию гаубиц калибром 203– 305-мм и пушек 152–210-мм состоялось в 1944 году и достигло своего апогея в 1945 году.

Массирование артиллерии в Красной Армии в годы Великой Отечественной Войны: передовое решение или нужда, выданная за добродетель?

5 мая 1941 г. состоялось выступление Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина перед выпускниками военных академий РККА в Кремле. В своей речи руководитель Советского государства упоминал о росте возможностей вооруженных сил. Выступая на приеме, И. В. Сталин поднял тост: «За здоровье артиллеристов! Артиллерия — самый важный род войск. Артиллерия — бог современной войны»[508]. Это не оставляет сомнений в оценке И. В. Сталиным места артиллерии в надвигающейся войне. Точно так же, когда правил доклад С. К. Тимошенко на совещании командного состава декабря 1940 г., И. В. Сталин ставил артиллерию на первое место в ряду средств вооруженной борьбы[509].

Однако ввиду упреждения в мобилизации и развертывании Красной армии вермахтом начало войны имело катастрофический характер с большими потерями вооружения и техники. В ходе стратегической оборонительной операции в Белоруссии 22 июня — 9 июля 1941 г. советские войска потеряли около 9,5 тыс. орудий и минометов[510]. Потери полевой артиллерии Юго-Западного фронта в ходе Киевской стратегической оборонительной операции 7 июля — 26 сентября 1941 г. составили 18 386 орудий и минометов, в том числе 4668 орудий полевой артиллерии 76 мм и выше[511]. Всего за 1941 г. потери полевой артиллерии Красной армии калибра 76-мм и выше составили 24,4 тыс. штук, противотанковых орудий было потеряно 12,1 тыс. штук[512]. Одним словом, 1941 г. обернулся для Красной армии тяжелейшими потерями матчасти артиллерии.

Причем следует признать, что потери эти были во многом предопределены особенностями комплектования матчасти советских артиллерийских частей. В состав стрелкового корпуса в начале войны входил один корпусной артиллерийский полк трех-четырехдивизионного состава (36–48 122-мм пушек или 152-мм гаубиц-пушек) и зенитный артиллерийский дивизион (12 76-мм или 85-мм зенитных пушек). Однако серьезнейшей проблемой корпусной артиллерии были средства тяги. В своем докладе председателю Комитета обороны при СНК СССР К. Е. Ворошилову в марте 1941 г. начальник ГАУ маршал Г. И. Кулик указывал: «Тракторы, поступающие в дивизионную, зенитную и корпусную артиллерию Красной армии, в основной массе являются тракторами сельскохозяйственного типа (60 % от наличия тракторов в Красной армии). По своим тягово-скоростным показателям они не удовлетворяют уставным требованиям подвижности артиллерии Красной армии, предусматривающим тактические скорости движения эшелона 12–15 км в час (БУА[513], ч. 1, стр. 93)»[514]. Штатным тягачом корпусных орудий массой до 8 т должны были быть тягачи «Коминтерн», однако ввиду острой нехватки машин этого типа (в КОВО из 2212 положенных по штату «Коминтернов» имелось в наличии всего 169 единиц), и задействованием их в танковых войсках для эвакуации техники они массово заменялись сельскохозяйственными С-60 и С-65 «Сталинец» производства Челябинского тракторного завода. Это обеспечивало скорость движения тягача с орудием всего 4–5 км/ч, что затрудняло маневрирование артиллерией, особенно в динамично развивавшихся сражениях лета 1941 г. Артиллерийские части Красной армии, в первую очередь — ценная тяжелая артиллерия, просто не успевали вовремя отступить, выйти из окружения или даже прибыть вовремя к участку прорыва противника, что только усугубляло ситуацию и в дальнейшем приводило к потерям и тягачей, и орудий.

Одним из последних организационных решений, принятых до войны (в апреле 1941 г.), стало формирование в Красной армии десяти противотанковых бригад (ПТАБР), вооруженных мощными 76-мм дивизионными и 85-мм зенитными орудиями. Они должны были стать средством качественного усиления противотанковой обороны на ключевых направлениях. Однако сформировать за несколько оставшихся до войны недель полноценные соединения не успели. Бичом ПТАБР по состоянию на начало войны была нехватка автотранспорта и тягачей. Так, за считаные дни до войны, 12 июня 1941 г., новые бригады КОВО почти не имели тракторов в качестве тягачей для орудий и получили только 20 % положенных по штату автомобилей. Например, 1-я ПТАБР имела всего 42 автомобиля и 6 тракторов. Три ПТАБР ЗапОВО на 13 июня имели буквально единицы тягачей от штатного количества. Не будет большой ошибкой сказать, что средства тяги были системной проблемой артиллерии Красной армии.

Начавшаяся война обнажила и обострила все эти проблемы и потребовала срочных мер по реорганизации Красной армии, в том числе в отношении артиллерии. Директива Ставки ГК от 15 июля 1941 г. суммировала опыт первых недель войны. Ставкой ГК было также принято решение исключить корпусное звено в структуре управления стрелковыми соединениями:

«Опыт войны показал, что наличие больших и громоздких армий с большим количеством дивизий и с промежуточными корпусными управлениями сильно затрудняет организацию боя и управление войсками в бою, особенно если иметь в виду молодость и малую опытность наших штабов и комсостава. Ставка считает, что следовало бы постепенно и без какого-либо ущерба для текущих операций подготовить переход к системе небольших армий в пять, максимум шесть дивизий без корпусных управлений и с непосредственным подчинением дивизий командующему армией»[515].

Соответственно, корпусная артиллерия, еще оставшаяся в наличии, теперь передавалась в подчинение управлений новых, уменьшенных по масштабу армий. Ничего подобного до войны не планировалось. Все это были вынужденные меры. В довоенном «Проекте системы артиллерийского вооружения РККА» мая 1940 г. ставились совсем другие задачи. Так, в качестве приоритетного направления выделялась зенитная артиллерия. Следующим пунктом, очевидно, по опыту финской кампании 1939–1940 гг., следовало: «Считать внедрение в армию артиллерии большой мощности важнейшей задачей»[516]. Имелись в виду 210-мм пушки БР-17 и 305-мм гаубицы БР-18 РГК, лицензия на производство которых была приобретена в свое время у Чехословакии. Все эти планы были фактически свернуты, БР-17 в небольшом количестве пошли в бой в самом конце войны, БР-18 вообще не применялись на поле боя.

Потери, понесенные в первые недели войны, и необходимость формирования большого количества новых соединений заставили пересмотреть существующие штаты соединений. До 31 декабря 1941 г. был сформирован или переформирован 821 эквивалент дивизий (483 стрелковые дивизии, 73 танковые, 31 моторизованная, 101 кавалерийская и 266 танковых, стрелковых и лыжных бригад). Был организован непрерывный конвейер восстановления существующих и формирования новых соединений. Уже на первом этапе процесса новых формирований появился так называемый сокращенный штат стрелковой дивизии № 04/600 от 29 июля 1941 г. Он предназначался не только для формирования новых дивизий, но и для перевода на него всех действующих дивизий, о чем рассылались соответствующие распоряжения. В дивизии исключались: второй артполк, противотанковый дивизион. Разведывательный батальон сокращался до мотострелковой разведывательной роты, автотранспортный батальон — до автороты подвоза и т. п. В итоге общая численность стрелковой дивизии упала с 14 483 до 10 859 человек, количество ручных пулеметов уменьшилось с 392 до 162, станковых пулеметов — со 166 до 108, 122-мм гаубиц — с 32 до 8, а 152-мм гаубицы, танки и бронемашины исключались вовсе.

В стрелковых дивизиях довоенного штата № 04/400 имелось два артполка: артиллерийский численностью 1038 человек и гаубичный численностью 1277 человек. Артиллерийский полк штата № 04/602 от 29 июля 1941 г. уменьшался в численности до 963 человек. Тракторов на шестнадцать 76,2-мм пушек и восемь 122-мм гаубиц не полагалось, только гужевая тяга. Штат трудно назвать иначе, чем чрезвычайным. Общий вес артминометного залпа соединения упал с 1822 до 547 кг. Это делало новые дивизии зависимыми от средств усиления. При этом следует отметить, что свежесформированные соединения шли в бой в численности, близкой к штатной. Выведенные же из штата 152-мм и 122-мм гаубицы и полковые управления задействовались для формирования отдельных артиллерийских полков.

В итоге на 1 октября 1941 г., невзирая на потери, в действующей армии насчитывалось 134 артполка, правда, немалую долю в этом количестве составляли противотанковые полки. Эволюцию советской артиллерии в первые месяцы войны можно охарактеризовать как ее разукрупнение, наращивание количества частей и возрастание доли артиллерии РГК. Так, в начале сентября 1941 года батареи пушечных и гаубичных полков РГК в действующей армии переводились на двухорудийный состав. Высвободившаяся материальная часть шла на формирование новых полков. Также в артиллерию РГК были переданы 122-мм и 152-мм гаубичные артиллерийские части, исключенные из штатов стрелковых и танковых дивизий и переформированные в гаубичные артиллерийские полки РГК. Довоенные противотанковые бригады ввиду понесенных потерь расформировали, но одновременно в июле — августе 1941 г. было сформировано 45 артиллерийских полков, из них 42 (более 90 %) полка противотанковой обороны (ПТО). Противотанковые полки формировались в том числе из зенитных орудий. Проблемой оставалась подвижность — полки получали по мобилизации все те же сельскохозяйственные тракторы — «Сталинцы», в лучшем случае СТЗ-5, что сильно ограничивало их маневренные возможности. Схожие процессы шли в танковых войсках. Здесь также имело место разукрупнение соединений и массовое формирование танковых бригад, являющихся, по сути, соединениями непосредственной поддержки пехоты.

К началу битвы за Москву основную массу артиллерии всех трех фронтов на защите советской столицы составляла штатная артиллерия стрелковых соединений. Артиллерия усиления была малочисленной — не более 3–4 пушечных и гаубичных полков РВГК сокращенного состава на армию[517]. Такое положение вкупе с другими факторами, конечно, не способствовало успеху в оборонительных операциях. Начало битвы за Москву ознаменовалось окружениями советских войск под Вязьмой и Брянском.

Перелома удается достичь за счет ввода формируемых с августа — сентября 1941 г. резервов.

Осень 1941 г. также ознаменовалась очередным витком чрезвычайных мер в лице массового формирования стрелковых бригад. Стрелковая бригада в максимальной степени экономила командный состав. По штату она насчитывала 4334 солдата и командира, 149 ручных пулеметов, 48 станковых пулеметов, 612 пистолетов-пулеметов ППШ, 48 ПТР, 178 автомашин, 818 лошадей. Ядро бригады составляли три стрелковых батальона численностью по 715 человек. Артиллерия бригады состояла из четырех дивизионов и включала всего восемь 76-мм орудий, двенадцать 45-мм пушек, шестнадцать 82-мм и восемь 120-мм минометов. Гаубичная артиллерия в бригаде отсутствовала вовсе. Поэтому, когда в оперативных расчетах две бригады приравнивались к дивизии, в отношении артиллерии это не вполне корректно.

Контрнаступление под Москвой поставило перед Красной армией новые задачи. Знаковым в этом отношении является наступление 20-й армии Западного фронта на р. Ламе в январе 1942 г. Оно стало практической реализацией идей, обобщенных в «Директивном письме Ставки ВГК № 03 Военным советам фронтов и армий о действиях ударными группами и организации артиллерийского наступления» от 10 января 1942 г.: «Любая наша армия, как бы она ни была бедна артиллерией, могла бы сосредоточить в районе действия своей ударной группы 60–80 орудий, обратив на это дело армейский артиллерийский полк и взяв у своих дивизий, скажем, по две батареи дивизионной артиллерии и десятка два-три 120-мм минометов»[518]. Здесь мы в явном виде наблюдаем идею изъятия артиллерийских средств из дивизионного звена в интересах удара на главном направлении. Как это осуществлялось на практике? В 20-й армии концентрировалась артиллерия, изъятая в том числе из соседних армий. Если на 23 декабря 1941 г. 20-я армия из средств усиления располагала только одним 517-м пушечным полком РГК и двумя дивизионами «катюш», то к 10 января 1942 г. в армии было семь артиллерийских полков, пять дивизионов реактивной артиллерии и два бронепоезда (использовавшихся как подвижная артиллерия)[519]. 20-я армия получила артиллерию до 203-мм калибра включительно. Все это привело к успешному наступлению на р. Ламе. Однако в зимней кампании 1941/42 г. в целом большое влияние на боевое применение советской артиллерии оказывала нехватка боеприпасов. В тот период не затронутым эвакуацией остался только Казанский пороховой завод.

Несмотря на постепенное восстановление военного производства в эвакуации, заложенная осенью 1941 г. тенденция со сравнительно слабыми в артиллерийском отношении стрелковыми дивизиями и развитой артиллерией РГК в конце 1942 г. сохранилась. Более того, был сделан следующий шаг: укрупнение артиллерийских соединений. Это в итоге стало характерной чертой и даже «визитной карточкой» советских вооруженных сил. В конце октября и начале ноября 1942 г. началось формирование артиллерийских дивизий РГК. Они объединяли под одним управлением несколько гаубичных, пушечных и истребительно-противотанковых артиллерийских полков, дивизион артиллерийской разведки и корректировочную эскадрилью. В ноябре 1942 г. сформировали 11 артиллерийских дивизий по 168 орудий. Их крещением огнем стали наступательные операции ноября — декабря 1942 г.: «Марс», «Уран» и «Малый Сатурн». В частности, 1-я ад входила в состав 21-й армии Донского фронта в ходе контрнаступления под Сталинградом.

6 декабря 1942 по постановлению Государственного Комитета Обороны № ГОКО-2428сс в артиллерийские дивизии было введено бригадное звено. Каждая артиллерийская дивизия РГК включала: истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду (три полка по 24 76-мм пушки), гаубичную артиллерийскую бригаду (три гаубичных артиллерийских полка по 20 122-мм гаубиц каждый), пушечную артиллерийскую тяжелую бригаду (два пушечных артиллерийских полка по 18 152-мм пушекгаубиц), минометную бригаду (четыре полка по 20 120-мм минометов). Штатная численность дивизии составляла 9368 человек.

Знаковым событием рубежа 1942–1943 гг. стало восстановление стрелковых корпусов как управленческой структуры пехоты Красной армии. Переход к корпусам был в основном осуществлен к лету 1943 г. В июне 1943 г. по решению ГКО начала создаваться корпусная артиллерия в лице корпусного артполка (16 122-мм пушек), что в какой-то степени являлось возвратом к существовавшей до войны системе распределения средств усиления.

Однако возврата к довоенной организации артиллерии стрелковой дивизии не произошло. В штатах стрелковой дивизии № 04/300 и 04/550 количество 76-мм пушек и 122-мм гаубиц было лишь незначительно увеличено и доведено до 20 орудий 76-мм и 12 гаубиц калибром 122 мм. Эта тенденция сохранилась и в 1943–1945 гг., артполки стрелковых дивизий сохранили свою структуру. Лишь в артполках гвардейских стрелковых дивизий были добавлены 4 76-мм орудия. Эти меры можно охарактеризовать как уход от чрезвычайщины в организации стрелковых войск, обозначенной введением штата июля 1941 г.

Общий уход от чрезвычайных мер наиболее тяжелого периода войны обозначался также постепенным отказом от стрелковых бригад, слабых в артиллерийском отношении. Уже весной 1942 г. целый ряд стрелковых бригад были обращены на переформирование стрелковых дивизий. На 1 января 1943 г. в Красной армии было 407 стрелковых дивизий и 177 стрелковых бригад, а на 1 января 1945 г. — 517 стрелковых дивизий и всего 15 стрелковых бригад.

В артиллерии бригадное звено управления, наоборот, развивалось. Постановлением № ГОКО-3248сс от 23 апреля 1943 г. были сформированы десять истребительнопротивотанковых бригад РГК. Каждая бригада включала два истребительно-противотанковых артиллерийских полка 76-мм пушек (по 20 орудий) и один истребительно-противотанковый артиллерийский полк 45-мм пушек (20 орудий). Это способствовало массированию и улучшению управления противотанковой артиллерией.

Весной 1943 г. последовал следующий шаг — постановлением Государственного Комитета Обороны № ГОКО-3164сс от 12 апреля 1943 г. артиллерийские дивизии были объединены в корпуса по две артиллерийские дивизии прорыва и одной гвардейской минометной дивизии каждый. В состав артиллерийской дивизии прорыва включались: одна легкая артиллерийская бригада (три полка по 24 орудия 76 мм), одна гаубичная артиллерийская бригада (три полка по 28 122-мм гаубиц), две тяжелые гаубичные артиллерийские бригады разрушения (по 32 152-мм гаубицы), одна гаубичная артиллерийская бригада большой мощности (24 203-мм гаубицы), одна минометная бригада (три полка по 36 120-мм минометов). Всего в дивизии по штату насчитывалось 244 орудия и 108 минометов. В течение 1943 г. вся артиллерия РГК была переведена на механическую тягу, что давало экономию личного состава и улучшало маневренность артиллерии. Все эти меры облегчали концентрацию артиллерии как в наступлении, так и в обороне.

Здесь могут возразить, что к 1943 г., во-первых, сошла со сцены 152-мм гаубица М10 обр. 1938 г., поступавшая до войны в дивизионные артполки, а, во-вторых, ввиду разрушения завода СТЗ в ходе уличных боев в Сталинграде был прекращен выпуск тягачей СТЗ-5, являвшихся штатным тягачом для М-10. На это можно сказать, что весной 1943 г. на вооружение была принята 152-мм гаубица Д-1 обр. 1943 г., аналогичная по баллистике М-10[520]. Тем не менее это орудие не вводилось в дивизионную артиллерию Красной армии, поступая в корпусную артиллерию и части РГК.

Оценивая эволюцию советской артиллерии во второй половине войны, следует заметить, что качественного скачка в оснащении Красной армии средствами тяги по сравнению с предвоенным периодом не произошло. Возьмем для примера 1-й Прибалтийский фронт по состоянию на 1 июня 1944 г., перед началом операции «Багратион». Всего в артиллерии РГК фронта числилось 4 тягача Я-6, 238 тракторов ЧТЗ, 59 тракторов СТЗ-5, 40 тракторов СТЗ-3[521]. Однако в условиях владения стратегической инициативой Красной армией это уже не было критичным недостатком, хотя жалобы на отставание артиллерии присутствовали.

Появление новой материальной части способствовало усилению артиллерийских соединений. В состав артиллерийских дивизий прорыва в 1944–1945 гг. вводилась тяжелая минометная бригада (32 160-мм миномета) и гвардейская минометная бригада (36 боевых машин БМ-31–12). Количество 76-мм пушек, напротив, уменьшалось с 72 до 48. На 1 января 1945 г. в действующей армии насчитывалось 7 артиллерийских корпусов прорыва, 33 артиллерийские и 5 минометных дивизий. Всего в Красной армии было на тот момент 10 артиллерийских корпусов прорыва, 37 артиллерийских и 7 гвардейских минометных дивизий. Тенденцией внедрения САУ были охвачены в артиллерии истребительно-противотанковые артиллерийские бригады. Приказом НКО от 2 августа 1944 г. в них включалось по одному самоходному полку СУ-85 (21 машина). Планировалось перевооружить 15 бригад, но в итоге были перевооружены 8.

В свою очередь, германское командование в течение всей войны сохраняло 150-мм гаубицы в дивизионных артиллерийских полках. Опыт создания артиллерийского соединения (18-й артиллерийской дивизии) был в итоге признан неудачным.

Резюмируя вышесказанное, можно сделать следующие выводы. На начальном этапе реорганизации стрелковых соединений и артиллерии принимаемые меры носили очевидно чрезвычайный характер. Однако уже зимой 1941/42 г. они кристаллизировались в перспективную концепцию, реализованную в формировании артиллерийских соединений в зимнюю кампанию 1942/43 г. В последующем, несмотря на появление подходящей материальной части, возвращения к предвоенной организации стрелковой дивизии с сильным артиллерийским звеном не произошло. Эволюция шла по пути совершенствования организации артиллерийских соединений.

«Узкие места» в военной экономике СССР в 1941–1945 гг. и поставки по ленд-лизу

Дискуссии относительно роли поставок по ленд-лизу в победе СССР в Великой Отечественной войне идут уже много лет. Отправной точкой для них стала еще фраза в книге Н. А. Вознесенского 1948 г.: «Удельный вес этих поставок по отношению к отечественному производству в период военной экономики составит всего лишь около 4 %»[522]. На другом полюсе оказываются некоторые постсоветские публикации, утверждающие: «Без содействия Англии и США СССР не мог бы вести войну против Германии»[523]. По существу, вопрос переходит из плоскости исторической в плоскость политическую. Особняком здесь стоят экспертные оценки, высказывавшиеся в разное время Г. К. Жуковым, А. И. Микояном и другими высокопоставленными деятелями советской эпохи. Справедливой также является постановка вопроса о модернизации советской экономики за счет поставок по ленд-лизу[524].

Однако с точки зрения мировоззренческой функции исторической науки корректный ответ на вопрос о помощи союзников необходим. Как с точки зрения корректной и обоснованной оценки советского проекта, так и с точки зрения понимания войны как явления. Здесь какие-то общие цифры не дают даже качественной картины.

Проиллюстрировать сложность проблемы оценки можно на простом примере. Хорошо известно высказывание А. И. Микояна: «Мы получили […] около 400 тысяч первоклассных по тому времени машин типа „Студебекер“, „Форд“, легковые „Виллисы“ и амфибии. Вся наша армия фактически оказалась на колесах — и каких колесах!»[525] Трактовать «вся армия» можно достаточно широко. Уже в наши дни Н. И. Рыжков утверждал: «В этот период [в 1944 г.] джипы и „Студебекеры“ составляли 70 % парка нашей армии и являлись основой ее мобильности»[526]. Также Н. И. Рыжков сравнивает поставки автомашин по ленд-лизу с производством автомашин в СССР в годы войны с выводом о превосходстве первого в два раза. Данные Н. И. Рыжкова приводит в своей работе И. В. Быстрова[527]. Действительно, из общих соображений картина больших потерь автотранспорта в начале войны и переход на ленд-лизовские машины во второй ее половине внутренне непротиворечива.

Однако, по данным ГАВТУ (Главного авто-тракторного управления Красной армии), по состоянию на 1 января 1945 г. в Красной армии насчитывалось 395,2 тыс. автомашин отечественного производства (63,6 %), 191,3 тыс. автомашин импортного производства (30,4 %) и 34,7 тыс. трофейных автомашин (6 %)[528]. На 1 января 1943 г. импортные автомашины составляли лишь 5,4 % автопарка, на 1 января 1944 г. — 19,0 %[529]. Есть даже более точные цифры. Так, на 1 мая 1944 г. по штату Красной армии требовалось 736 671 автомашина. Это сумма численности по существовавшим штатам частей и соединений. В наличии имелось 541 466 штук, обеспеченность составляла 73,5 %. Из общего наличия автомашин в КА на ту же дату имелось отечественных 408 297 автомашин, или 75,4 %, импортных — 113 307, или 20,9 %, трофейных — 19 862, или 3,7 %. К 15 июля 1944 г. проценты поменялись на 70,1, 25,4 и 4,5 % соответственно. Ни о каких 70 % автопарка из импортных автомашин в Красной армии речи не было даже в самом конце войны.

Формирование автопарка вооруженных сил происходило на базе довоенного выпуска. На 22 июня 1941 г. имелось 272,6 тыс. автомашин, 268,6 тыс. автомашин поступило в Красную армию по мобилизации из народного хозяйства. Именно к ним прибавились 162,6 тыс. автомашин с заводов промышленности и 282,1 тыс. импортных, поступивших по ленд-лизу[530]. При этом около 30 тыс. автомашин было возвращено в народное хозяйство в ходе войны.

При этом картина была несколько более сложной, чем общие числа по всей армии. В механизированных соединениях или, например, противотанковых артиллерийских бригадах импортных машин было больше. Однако на роль критичных поставок поступление по ленд-лизу автотранспорта все же не годится. Вместе с тем приведенные цифры красноречиво демонстрируют, что ситуацию с поставками по ленд-лизу необходимо рассматривать в комплексе, с учетом довоенного ресурса СССР. Это позволяет избежать поспешных выводов. Так, например, имевшийся до войны локомотивный парк был даже избыточен в 1942–1943 гг., когда значительная территория СССР была оккупирована противником. Это позволяло мобилизовать для производства военной техники вагоностроительные и паровозостроительные мощности. Аналогичная ситуация была с судостроительными предприятиями. Поставки по ленд-лизу, с одной стороны, перекрывали постройку своих кораблей, но, с другой стороны, часто запаздывали к решающим сражениям. Так, торпедные катера, полученные по ленд-лизу, попали на Черноморский флот уже после завершения боев по освобождению Крыма[531].

Соответственно, в поиске действительно критичных для СССР поставок необходимо выбрать область, в которой ленд-лиз закрывал бы «узкое место», причем на протяжении длительного периода. Все поставки по программе ленд-лиза имеют ярко выраженный максимум во второй половине войны, уже после перелома ее хода в пользу союзников.

Несмотря на то что Вторую мировую войну называют «войной моторов», войны миллионных армий в XX веке в значительной степени оставались пехотно-артиллерийскими. Пехотные (стрелковые) дивизии составляли большинство соединений вооруженных сил.

Недавно рассекреченные советские документы показывают, что в денежном исчислении боеприпасы являются наиболее затратной статьей расходов на вооружение и технику в СССР. Так, 37 % общей суммы плановых затрат по мобилизационному плану на 1941 г. составляют боеприпасы артиллерии, почти вдвое больше затрат на авиационное вооружение и в 2,5 раза дороже автобронетанкового вооружения, невзирая на проводившееся полным ходом перевооружение Красной армии на танки новых типов[532]. В абсолютных цифрах стоимость заказа на боеприпасы для сухопутных войск в 1941 г. составляла без малого 20 млрд рублей. При этом само артиллерийское вооружение, т. е. непосредственно орудия, в заказе имело более скромную позицию — 3 млрд рублей. Расход ресурсов на боеприпасы неуклонно возрастал. В 1939 г. в системе военно-промышленных наркоматов СССР в НК боеприпасов работало 337,1 тыс. человек из 1006 тыс. человек всего, валовая продукция составляла 4993,9 млн рублей из 17 607 млн рублей всего[533]. В 1943 г. на производство боеприпасов было израсходовано 40 % потребления проката черных металлов военной промышленностью СССР[534].

Это не являлось особенностью развития СССР. Так, уже в ходе войны, осенью 1943 г., в промышленности Германии производством боеприпасов занимались 450 тыс. человек по сравнению со 160 тыс. занятых в производстве танков и 210 тыс. — в производстве оружия[535]. В последнем квартале 1942 г. для производства боеприпасов в Третьем рейхе было выделено более половины всей стали, полученной армией, в то время как для производства танков и оружия было выделено всего по 15 %[536].

Все это свидетельствует об особом положении промышленности боеприпасов. Однако именно эта отрасль была в СССР особенно неблагополучной. С одной стороны, в предвоенные годы в СССР была успешно решена проблема сырья для пироксилиновых порохов. Дефицитный в СССР линт (поступавший как продукт переработки хлопка) был заменен на древесную целлюлозу специальной выработки, так называемую «целлюлозу ВЦА»[537]. К концу 1930-х гг. проблема целлюлозного сырья для советской пороховой промышленности была решена. Древесины в стране было много.

К сожалению, по сути своей это была пресловутая «подготовка к прошлой войне». Пироксилиновые пороха имели свои существенные недостатки. Прежде всего они плохо подходили для тяжелой артиллерии. Дальнобойные орудия требовали изготовления элементов пороха с большой толщиной «свода», т. е. толщиной, разделяющей горящие в ходе выстрела поверхности. Технически такие элементы можно было изготовить из пироксилина, но они требовали длительной сушки от растворителя. Это увеличивало производственный цикл. Более перспективными в этом отношении были нитроглицериновые или баллиститные пороха, появившиеся еще в начале столетия. Они не требовали длительной сушки и лучше держали высокие давления в стволе. На производство баллиститных порохов переориентировались Англия, Германия, Италия[538]. Вместе с тем не следует думать, что СССР в этом отношении был отсталой страной. Так, во Франции тоже тяготели к пироксилиновым порохам, с большой осторожностью относясь к новым нитроглицериновым[539].

Проблема состояла в другом. Производство пироксилиновых порохов в СССР было ограничено сверху производственными мощностями этилового спирта, ставшего остродефицитным продуктом. Так, еще в мае 1940 г. нарком боеприпасов И. П. Сергеев писал: «Утвержденные фонды поставки спирта не удовлетворяют текущей потребности заводов пороховой промышленности, к тому же эти незначительные фонды заводами Главспирта не отовариваются»[540].

По существу, альтернативы переходу на нитроглицериновые пороха у СССР не было. Таковой переход был запланирован в 1940 г., предполагалось выпускать 500 тыс. тонн порохов год, 52 % пироксилиновых и 48 % нитроглицериновых[541]. Но до начала войны переход не состоялся: в СССР к 1941 г. 93 % выпуска составляли пироксилиновые пороха[542].

Однако здесь советская промышленность сталкивалась с другой проблемой. Высококалорийные нитроглицериновые пороха вызывали «разгар» стволов, резко снижавший ресурс артсистем. Чтобы этого избежать, использовались дополнительные компоненты пороха, в применявшейся в СССР рецептуре это было первоначально вещество централит (дифениламин). Большую помощь в этом отношении СССР дало военно-техническое сотрудничество с Чехословакией в 1936–1938 гг., когда часть централита была заменена на дибутилфлат. К сожалению, сотрудничество с Чехословакией было прервано ввиду событий 1938–1939 гг.: Мюнхенского сговора и последующего превращения Чехословакии в Протекторат Богемии и Моравии и Словакию. Производственная база централита также была узким местом порохового производства СССР. При потребности 4000 тонн в год Наркомат химической промышленности обеспечивал лишь около 1200 тонн[543].

В своем докладе И. В. Сталину нарком обороны маршал С. К. Тимошенко еще в 1940 г. писал: «Учитывая, значительную отсталость пороховой промышленности, было бы крайне необходимым в течение 1941 года создать запасы порохов и взрывчатки на 3–4 месяца военного времени, как за счет дополнительного заказа пороха НКБ, так и за счет импортных заказов»[544]. Слова «импортные заказы» прозвучали задолго до ленд-лиза.

Столь же проблемной для СССР было производство взрывчатых веществ. Здесь узким местом стала сырьевая база тринитротолуола — основной использовавшейся взрывчатки. Ни коксохимическая, ни нефтяная промышленность не обеспечивали толуолом производство тринитротолуола. По существу, можно говорить о технологическом тупике по порохам и боеприпасам в СССР, возникшем еще до 22 июня 1941 г. Разрешение возникших противоречий было возможно, но не ранее 1942 г.

Катастрофическое начало Великой Отечественной войны лишь усугубило и без того достаточно серьезные проблемы в производстве боеприпасов. Смена стратегии «Барбароссы» Гитлером и поворот части сил германской армии на юг означали не только и не столько окружение ЮгоЗападного фронта под Киевом. Прямым следствием окружения целого фронта стали две последующие катастрофы, военная и экономическая. После завершения боев под Киевом 2-я танковая группа Г. Гудериана стала готовиться к операции против Москвы, а 1-я танковая группа Э. фон Клейста ударила на юг, в тыл Южному фронту, с окружением двух армий под Мелитополем. После этого средств обороны Донбасса и Харькова у Красной армии не осталось. Это обернулось потерей двух важнейших пороховых заводов, в Шостке и Петровеньках. Последний являлся на тот момент уникальным предприятием, единственным производителем нитроглицериновых (баллиститных) порохов. Тяжелой потерей стала утрата Рубежанского химического завода, который должен был производить централит и дибутилфталат: присадки в нитроглицериновые пороха. Более известны потерянные в Харькове заводы танков, тракторов и дизелей, металлургический комбинат им. Ильича в Мариуполе. Однако заменить их все же было легче, чем пороховые заводы.

За 1942 г. порохов всех типов в СССР было произведено 67 698 тонн[545], а в Германии более чем в два раза больше — 146 563 тонны[546]. Столь существенная разница означала меньшую активность советской артиллерии, трудности с подавлением артиллерии противника. Неблагоприятное для Красной армии развитие событий под Ржевом и Сталинградом объясняется не в последнюю очередь разницей в количестве выпущенных артиллерией снарядов.

Может возникнуть закономерный вопрос: как аналогичные сырьевые проблемы решались в Германии? Производство глицерина и спирта уже по опыту Первой мировой войны ложилось непосильной нагрузкой на пищевую промышленность Германии. Выход был еще в 1929 г. найден в производстве этиленгликолевого пороха из синтетического диэтиленгликоля. В СССР рассматривался вопрос с этиленгликолем в качестве сырья, но его производство было не развито[547]. По крайней мере, на временном интервале 1940–1941 гг. переход на этиленгликоль был нереальным.

Именно в контексте глубокого кризиса промышленности боеприпасов в СССР поступает сырье по программе ленд-лиза (см. таблицу 1).

Таблица 1. Удельный вес в % важнейших импортных материалов в производстве порохов[548]

В наибольшей степени впечатляет графа «Глицерин». Однако дибутилфталат и централит тоже играли большую роль в поставках союзников. Здесь можно привести показательный пример: в 1942 г. был потоплен всего один транспорт, перевозивший дибутилфталат по программе ленд-лиза. Это привело к тому, что на производство зарядов для ствольной артиллерии было израсходовано всего 1,65 % изготовленного в СССР нитроглицеринового пороха[549]. Порох (выпускавшийся к тому моменту на пермском заводе № 98) вынужденно использовался для реактивной артиллерии и минометов. В последующем, по мере нормализации поставок жизненно необходимых добавок в баллиститные пороха, баланс выправился. Доля пороха, использованного в зарядах ствольной артиллерии, возросла до 33,83 % в 1944 г. и 43,15 % в январе — мае 1945 г.[550]

Помимо сырья, от союзников поступал также готовый порох, доля которого в общем объеме сдачи зарядов фронту достигла в 1944 г. 28,9 %[551].

Аналогичная и даже более яркая картина наблюдается в области производства взрывчатых веществ. В 1942–1944 гг. предприятия Наркомата боеприпасов задействовали в изготовлении зарядов 361 718 тонн тринитротолуола, из которых 273 193 тонны произвела советская промышленность, а 88 525 тонн поступили по ленд-лизу в готовом виде. Однако эти цифры не вполне отражают реальную картину. Производство 271 193 тонн тротила потребовало 159 865 тонн толуола, из которых 64 000 поступили по программе ленд-лиза. Нельзя не согласиться с А. Н. Балышом, что в свете этих данных количество импортного сырья и прямых поставок в общем балансе обеспечения заводов боеприпасов составило 54,6 % (197 500 тонн из 361 718 тонн)[552].

Разумеется, реальная картина была несколько сложнее — и далеко не каждый второй снаряд или мина были снаряжены прямо или опосредованно за счет поставок по ленд-лизу. В снаряжении боеприпасов далеко не всегда использовался чистый тротил. Снаряды, мины и гранаты снаряжались суррогатными взрывчатыми веществами, включавшими в различных пропорциях тротил и аммиачную селитру.

Касаясь производства взрывчатых веществ, нельзя не коснуться производства новой взрывчатки повышенной мощности — гексогена (RDX в западной литературе). Без гексогена было немыслимо производство кумулятивных боеприпасов для поражения бронетехники. К началу войны производство гексогена в СССР носило скорее лабораторный, чем промышленный характер.

Преимущества новой взрывчатки были очевидны. Поэтому постановлением ГКО № 1032сс от 14 декабря 1941 г. предписывался выпуск 12 тыс. тонн гексогена в год. Реально в СССР было произведено с 1941 по 1945 г. 7120 тонн гексогена. Причиной выпуска столь ограниченных объемов является сырьевая база. В 1942–1945 гг. 88 % сырья для производства гексогена, уротропина, было получено по ленд-лизу. Для сравнения: в феврале 1944 г. в США выпускалось 577 тонн гексогена в день[553]. Взрывчатка повышенной мощности использовалась американцами даже для снаряжения авиабомб.

В связи со всем вышесказанным небезынтересно произвести оценку действительно критичных для СССР поставок в денежном исчислении по статистическому справочнику «Внешняя торговля Союза ССР за период с 22-VI-1941 г. по 31-XII-1945 г.»[554]:

— дибутилфталата было поставлено до 1945 г. 4819,8 тонны на сумму 11,7 млн рублей;

— дифениламина (централита) — 1210,0 тонн на сумму 2,8 млн рублей; — глицерина — 19,5 тыс. тонн на сумму 40,9 млн рублей;

— уротропина — 13,6 тыс. тонн на сумму 31,6 млн рублей;

— спирта — 353,0 тыс. тонн на сумму 575,8 млн рублей;

— толуола — 104,4 тыс. тонн на сумму 64,9 млн рублей;

— тринитротолуола — 129,7 тыс. тонн на сумму 187 млн рублей (0,3 %).

Перевод иностранной валюты в рубли в справочнике был сделан по официальному курсу, 1 доллар США — 5 руублей 30 копеек. Общая сумма поставок по ленд-лизу была рассчитана МВТ СССР в 48 млрд 961 млн рублей.

С точки зрения общего объема поставок — это весьма незначительные величины. Только спирт превышает в денежном исчислении 1,2 % общей суммы поставок, тринитротолуол — 0,3 %. Объемы, совершенно непропорциональные месту поставок в производстве боеприпасов в СССР. Причем доля в поставках не зависит от реального курса рубля по отношению к доллару в период Второй мировой войны.

Подводя итоги, можно сделать следующие выводы. Во-первых, в критичной области военного строительства, производстве боеприпасов, в СССР имели место серьезные упущения еще до 22 июня 1941 г. Как в пороховой промышленности, так и в производстве взрывчатых веществ имелся технологический тупик, препятствующий росту. Амбициозная предвоенная программа модернизации пороховой промышленности далеко не была завершена к началу войны. Во-вторых, потеря промышленных мощностей в результате оккупации противником территории европейской части СССР усугубила и без того кризисную ситуацию. В итоге в течение всей войны имелась существенная зависимость от поставок как самих порохов и взрывчатых веществ, так и сырья для них по ленд-лизу. В отношении взрывчатых веществ повышенной мощности зависимость от поставок по ленд-лизу была практически абсолютной.

Долгожданное освобождение. Смоленская наступательная операция

Город Смоленск долгих два года оставался заветной мечтой советского верховного командования. Еще 25 августа 1941 года, когда враг стоял на дальних подступах к Москве, Ставка приказывала «разбить смоленскую группировку противника и овладеть районом Смоленска». Тогда, несмотря на тактические успехи, наступление на Смоленск лишь обескровило советские войска и стало одной из предпосылок катастрофы под Вязьмой. С началом общего контрнаступления в зимней кампании 1941/42 года к идее удара на Смоленск вновь вернулись. Одной из задач Калининского фронта по директиве января 1942 года стало «обеспечить взятие Смоленска». Однако Торопецко-Холмская операция остановилась гораздо раньше запланированного прорыва советских войск к Витебску, и до Смоленска оставались еще многие километры. Директивой Ставки ВГК № 170361 от 7 мая 1942 года Западному и Калининскому фронтам предписывалось разгромить ржевско-вяземскую группировку противника и захватить Смоленск[555]. Этим амбициозным замыслам не суждено было сбыться. Бои на ржевском направлении летом 1942-го приняли позиционный характер, рухнувший южный сектор советскогерманского фронта безостановочно поглощал с трудом накопленные резервы.

Очередная попытка пробиться к Смоленску была предпринята на волне успеха зимнего контрнаступления 1942/43 года. Тогда, после завершения операции «Кольцо», поставивший точку в сталинградской эпопее, Константин Константинович Рокоссовский возглавил Центральный фронт, задачей которого стал удар в тыл группе армий «Центр». В феврале 1943 года Ставка ВГК приказывала: «Главный удар нанести через Климовичи, Хиславичи на Смоленск с задачей захвата района Смоленска и отрезания путей отхода вяземско-ржевской группировки противника»[556]. Для сдерживания натиска войск Центрального фронта немцам пришлось задействовать 9-ю армию Моделя, выведенную из района Ржева. Ситуация вновь перешла в состояние неустойчивого равновесия.

Одним из наиболее значимых факторов, предопределивших ограниченные успехи Красной армии на западном стратегическом направлении, являлось соотношение сил. Группа армий «Центр» оставалась самой многочисленной из групп армий на советско-германском фронте. Весной 1943 года войска группы армий «Центр» насчитывали более 1 млн 200 тысяч человек[557]. Соотношение сил на западном направлении было наиболее благоприятным для вермахта в сравнении с другими группами армий, советские войска обладали здесь лишь незначительным численным превосходством в личном составе, во всяком случае, куда меньшим, чем в полосе группы армий «Юг». К лету 1943 года группа армий «Центр» опиралась на развитую в инженерном отношении систему обороны, совершенствовавшуюся в течение многих месяцев.

Очередная операция на смоленском направлении стала частью общего наступления советских войск на фронте от Великих Лук до Черного моря. Концентрируя свои силы для проведения операции «Цитадель», германское командование так или иначе оголяло другие участки фронта, что повышало шансы на успех проводимых наступательных операций.

Еще в конце июня 1943 года командующие Западным (В. Д. Соколовский) и Калининским (А. И. Еременко) фронтами были ориентированы Ставкой относительно подготовки наступления на смоленском и рославльском направлениях. Они должны были нанести поражение 3-й танковой армии и 4-й армии группы армий «Центр» и выйти на рубеж Смоленск — Рославль. Из резерва Западному фронту передавались 11, 21 и 68-я армии и 5-й механизированный корпус. При планировании операции Василий Данилович Соколовский был ориентирован также на то, что в составе Западного фронта останутся 4-я танковая армия, 5-й и 25-й танковые корпуса.

Однако в ходе проведения операции «Кутузов» и 4-я танковая армия, и два танковых корпуса, и 11-я армия были задействованы в наступлении на Орловском выступе. Тем самым фронты на западном направлении были лишены эффективных средств развития прорыва. Произошло это незадолго до начала операции на смоленском направлении.

На Западном фронте после всех перегруппировок остались 5-й механизированный и 6-й гвардейский кавалерийский корпуса. В довершение прочих неприятностей 5-й мехкорпус вооружался поступившими под ленд-лизу английскими танками «Матильда» (79 штук) и «Валентайн» (138 штук). Тот и другой танки уже плохо подходили для условий лета 1943 года. Это касалось как скорости, так и бронирования и вооружения. Новые немецкие танковые и противотанковые пушки легко поражали медлительные английские машины. В атаке ленд-лизовские машины обладали слабыми орудиями для поддержки пехоты. Одним словом, даже единственный мехкорпус на фронте был слабее аналогичных корпусов на других направлениях и обладал ограниченными возможностями.

Сообразно новой традиции возрождения интереса к русской истории и победам русского оружия наступательная операция Западного и Калининского фронтов получила кодовое наименование «Суворов», что ставило ее в один ряд с операциями «Кутузов» и «Румянцев», проводившимися в ходе контрнаступления под Курском.

Планирование операции велось по двум вариантам. Первый предусматривал развитие удара на Рославль в юго-западном направлении во фланг группировке противника, действовавшего против Брянского фронта. Он получил условное наименование «Суворов I». Второй вариант предусматривал поворот главных сил Западного фронта на Смоленск, он получил наименование «Суворов II». Фактический ход событий, в том числе на Брянском фронте, предопределил развитие операции по второму варианту, поворот на Рославль и Смоленск произошел уже на заключительном этапе наступления.

Основной идеей плана операции в его первоначальном виде было использование нависающего положения Калининского и Западного фронтов по отношению к группировке противника на брянском направлении. Главный удар Западный фронт должен был наносить силами четырех армий, одного механизированного и одного кавалерийского корпусов из района южнее Вязьмы в общем направлении на Рославль. Командующий Калининским фронтом решил наносить главный удар параллельно удару соседа, силами 39-й армии в направлении Духовщина — Смоленск. По плану овладеть Смоленском предполагалось на восьмой-девятый день наступления. Успешное наступление на Рославль и Смоленск одновременно выводило войска двух фронтов во фланг и тыл группировке противника перед Брянским и Центральным фронтами.

Общая численность Западного фронта к началу августа 1943 года составляла 824 242 человека, в том числе в составе армий 558 484 человека и в составе дивизий — 411 720 человек[558]. В среднем дивизии фронта насчитывали 7200 человек при штатной численности 10–11 тысяч человек. Наиболее укомплектованными были стрелковые дивизии наносившей главный удар 10-й гвардейской армии — 8000–8200 человек. В свою очередь, общая численность войск Калининского фронта составляла 428 421 человек, в том числе 283 401 человек в составе армий и 162 762 человека в дивизиях[559]. В среднем дивизии фронта насчитывали 6700 человек, дивизии 39-й армии — 6800–7000 человек. После провала «Цитадели» Красная армия практически безраздельно владела стратегической инициативой, и это позволяло без опасений сосредоточивать силы на направлении ударов. Так, на Западном фронте на участках прорыва концентрировалось 77 % всей артиллерии фронта.

Оценивая группировку привлеченных к операции сил ВВС Красной армии, можно уверенно назвать ее типичной для летней кампании 1943 года (см. таблицу ниже). Численность самолетов, участвовавших в операциях «Кутузов» и «Румянцев», была примерно такой же. До 2–3-тысячных авиационных группировок заключительного периода войны было еще далеко.

Ночные бомбардировщики, в большинстве своем У-2, хотя и доставляли немцам немало хлопот ночными налетами, обладали ограниченной ценностью как средство воздействия на оборону противника. Для поддержки наступления также привлекалась авиация дальнего действия.

Авиация Западного и Калининского фронтов к началу Смоленской стратегической наступательной операции[560]

Сталин беспокоился, что фронтам не хватит ресурсов из-за их изъятия вопреки первоначальным планам на Курскую дугу. Однако каких-то крупных резервов ужене оставалось. В ответ на просьбу Еременко о подкреплениях Верховный Главнокомандующий позвонил в Генеральный штаб и приказал передать Калининскому фронту 3-й гвардейский кавалерийский корпус генерала Н. С. Осликовского. Кавалеристы, конечно, не могли заменить танковую армию. Еще одним подарком вождя были новейшие самолеты Ту-2 КБ Андрея Туполева. Это были скоростные машины с большой бомбовой загрузкой. Они превосходили по своим возможностям «пешки» Пе-2 и штурмовики Ил-2. Самое главное, с большой нагрузкой Ту-2 могли применяться днем, в отличие от тихоходных и уязвимых Ил-4. Однако Ту-2 имелось всего 19 машин, они способны были помочь, но сами по себе не могли существенно изменить соотношение сил.

Беспокойство и сомнения возникали не только у Верховного Главнокомандующего. Представитель Ставки Н. Н. Воронов, сам будучи артиллеристом, высказывал сомнения, как он писал в мемуарах: «Уже в самом замысле операции есть существенные просчеты». Наиболее спорным решением стало стремление штабов обоих фронтов нанести несколько ударов и не дать врагу маневрировать резервами. Однако из-за этого предполагалось прорывать оборону на семи разных участках на двух фронтах. Это не способствовало концентрации усилий и распыляло и без того не самую многочисленную артиллерию фронтов и запасы боеприпасов. Если бы фронт Еременко прорывал оборону врага на одном участке шириной 8–10 километров, то можно было добиться плотности почти в 200 орудий на километр. Вместо этого имелось всего около сотни стволов на километр на трех участках. Аналогичная картина была на Западном фронте — целых четыре участка прорыва.

Несомненным положительным сдвигом в сравнении с предыдущим периодом было улучшение условий снабжения советских войск на западном направлении за счет освобождения Ржева и Великих Лук в ходе зимней кампании 1942/43 года. Ранее Калининский фронт испытывал определенные трудности со снабжением своих войск, нависающих над флангом группы армий «Центр». Теперь он базировался на железнодорожных участках Лихославль — Торопец — Великие Луки, Торжок — Ржев и, соответственно, Ржев — Великие Луки. В освобожденном Ржеве располагался один из основных складов фронта.

Однако по другую сторону фронта командующий немецкой 4-й армией генерал-полковник Готтард Хейнрици находился в положении немногим лучшем, чем его советские оппоненты. Хейнрици, типичный прусский военный, принял командование 4-й армией в период кризиса в январе 42-го и пережил на этой должности первую военную зиму. Летом 43-го в группе армий «Центр» тоже имело место стягивание сил для проведения операции «Цитадель» на Курской дуге. В отличие от баталий подо Ржевом, никаких танковых дивизий в резерве у генерала Хейнрици не имелось. У него были только штурмовые орудия, всего около полусотни. «Подарком» от командования для Хейнрици стала свежая 113-я пехотная дивизия, но качество ее было сомнительным. Соединение имело тот же номер, что и сгоревшая в Сталинграде дивизия вермахта, но на этом сходство заканчивалось. Укомплектовали ее наспех наземным персоналом люфтваффе и новобранцами. Также Хейнрици не получил достаточного количества боеприпасов для затяжного сражения, накопленные снаряды были использованы в провальном наступлении вермахта на Курской дуге и отражении советского контрнаступления. Тем не менее оборона группы армий «Центр» строилась несколько месяцев, а летом был получен приказ превратить в крепость сам Смоленск. Советское наступление должно было захлебнуться в крови.

Первым поединком стала дуэль разведки и контрразведки. Письменные директивы на операцию в советских штабах доводились до очень узкого круга лиц, основные распоряжения давались в штабах устно. Однако эти драконовские меры помогли сохранить операцию «Суворов» в тайне только до периода перегруппировки войск. Опытная разведка штаба генерала Хейнрици сумела разгадать замысел и примерно определить участки наступления. Разведывательный бюллетень группы армий «Центр» конца июля 1943 года гласил:

«Последние данные воздушной разведки вновь подтверждают сложившееся до сих пор впечатление о противнике и свидетельствуют о подбрасывании ударных сил на участок внутренних флангов 12-го и 9-го армейских корпусов, а также 39-го танкового корпуса и 27-го армейского корпуса».

Проведенная на Западном фронте кампания дезинформации с показом ложного сосредоточения в полосе 50-й армии никого не обманула. Имевшиеся у немецкого командования резервы были подтянуты на выявленные опасные участки. Получив информацию о подготовке советского наступления, командующий группой армий «Центр» фон Клюге приказал передать в 4-ю армию несколько дивизий, в том числе одну танковую, но к моменту начала советских атак они еще были в пути.

Последним аккордом подготовки к операции стала проверка германской обороны на прочность с целью установить, не отвел ли противник свои войска с первой позиции. В тот период немцы уже практиковали отход из передовых окопов и сокрытие точного начертания переднего края. Для этого создавался ложный передний край, неотличимый для воздушной разведки от настоящего. Убедиться, что позиции, на которые должна обрушиться артиллерия, заняты противником, нужно было с помощью разведки боем. Это было сделано на Западном фронте 6 августа. Упорное сопротивление германских войск показало: ошибки в определении разведкой основных позиций нет, враг их удерживает и отходить с них не собирается. На следующий день на лабиринт окопов и артиллерийских позиций обрушился мощный удар артиллерии.

Советское наступление началось 7 августа 1943 года в 6.30 утра. Ввиду упорного сопротивления немецких войск на направлении главного удара продвижение к исходу первого дня наступления составило всего 4 километра.

Подводя итоги первых трех дней боев, представитель Ставки ВГК маршал артиллерии Н. Н. Воронов писал: «Оборонительные позиции противника оказались хорошо подготовленными для обороны: обилие препятствий, траншей, ходов сообщения, минирование и броневые точки (тип такой же, как и на Брянском фронте, о чем я ранее доносил). Например, сегодня обнаружен один опорный пункт противника — по фронту 500 метров. Он имеет, кроме траншей и окопов, 6 броневых пулеметных точек, глубоко врытых в землю и хорошо замаскированных»[561].

Амбразура «краба». Хорошо видно, что бронированное пулеметное гнездо хорошо маскировалось. Амбразура закрывалась заслонкой, что спасало от осколков в период артподготовки.

Бронированные пулеметные точки, как их называли советские солдаты, «крабы» (официальное немецкое наименование MG Panzernest[562]), наряду с «Пантерами» и «Фердинандами» являлись одной из новинок германской армии лета 1943 года. Они давали защиту пулеметчику от близких разрывов снарядов и мин, а также гранат. Кроме того, как отмечали советские специалисты, «в большинстве случаев на аэроснимках масштаба 1:8000–1:10 000 бронеколпаки не дешифруются»[563]. Методы борьбы с «крабами» были выработаны, но не сразу.

Однако к августу 43-го Красная армия изменилась качественно. Показателен в этом отношении захват немецкого опорного пункта на высоте 233,3 в районе населенного пункта Гнездилово. Трое суток наша пехота атаковала противника, оборонявшего эту высоту, но безрезультатно. Господствующий над местностью опорный пункт задерживал продвижение соединений 10-й гвардейской армии, действовавших на этом направлении. В предыдущие периоды войны такой опорный пункт стал бы камнем преткновения, как высота 200 у Полунино подо Ржевом или Зайцева Гора под Москвой. Однако в августе 1943 года. Красная армия далеко шагнула вперед в организации и в боевой подготовке. Для атаки высоты 233,3 были использованы специально обученные подразделения 1-й штурмовой инженерно-саперной бригады. Высота была атакована ночью с нескольких направлений. Ее удалось взять и обратить противника в бегство при небольших потерях: убито двое и ранено 19 человек. Командир батальона «штурмовиков» майор Ф. Н. Белоконь был награжден орденом Александра Невского. Тем не менее, несмотря на частные успехи, продвижение вперед шло медленно, наступление Западного фронта начинает буксовать в лабиринте немецких позиций. В немалой степени это объяснялось вскрытым немецкой разведкой направлением главного удара. Подвижные резервы, 5-й механизированный и 6-й кавалерийский корпуса, ждали в тылу, когда можно будет ударить в глубину и сотрясти весь фронт вражеской 4-й армии.

За семь дней наступления главная ударная группировка Западного фронта продвинулась лишь на 12–16 километров. На вспомогательных направлениях удалось вклиниться в немецкую оборону только на 3–5 километров. Операция «Суворов» имела все шансы попасть в число «незавершенных» и «забытых», однако все изменило успешное наступление 10-й армии из района Кирова на левом фланге Западного фронта. Армия, которой командовал В. С. Попов, перешла в наступление на четыре дня позже главной ударной группировки, резервы немецкой 4-й армии оказались к тому моменту исчерпаны, и ее оборона стала стремительно распадаться. Уже в первый день войска 10-й армии продвинулись на 6 километров, а к 11 августа прорыв был расширен до 10 километров по фронту и в глубину. Командование Западного фронта сразу же попыталось развить неожиданный успех. Если бы в составе фронта осталась 4-я танковая армия, эффект от ее удара в тыл противника мог быть впечатляющим. Однако Соколовский располагал только 5-м механизированным корпусом, немедленно направленным в новый район сосредоточения. После 130-километрового марша он сосредоточился в районе Кирова, а с утра 13 августа перешел в наступление.

«Краб», вид со стороны люка-лаза.

В 10-й армии все идет не так, как планировалось. Движение танков и автомобилей замечает немецкая разведка, и на мехкорпус обрушиваются авиаудары самолетов 6-го воздушного флота. Штаб одной из бригад буквально выкошен бомбардировкой. Незнакомые силуэты английских танков приводят к трагическим ошибкам, когда по «Матильдам» стреляют свои же противотанкисты. Командование 10-й армии считает, что фронт рухнул и мехкорпус может беспрепятственно идти вперед, к Варшавскому шоссе. Эта оценка оказывается ошибочной. Обстановка меняется даже не за дни, а за часы. Перегруппировка мехкорпуса в 10-ю армию уже запаздывает. К 12 августа немецкое командование уже запечатывает прорыв силами сразу двух танковых дивизий: 5-й тд, 9-й тд и частью сил 20-й тд. За 13–15 августа 5-й мехкорпус теряет 40 танков подбитыми и сгоревшими. 16 августа он выводится из боя.

Традиционно указывается, что одной из причин неудачи являлось то, что мехкорпус был укомплектован английскими «Валентайнами», мало подходившими для быстрого прорыва. Этот упрек имеет основания, ведь по английской классификации «Валентайн» был пехотным танком, т. е. изначально предназначался для непосредственной поддержки пехоты, а не глубоких прорывов.

Несмотря на ограниченный успех 10-й армии, ее вклинивание в направлении Спас-Деменска создало серьезную угрозу окружения для правого фланга немецкой 4-й армии. Это заставило командование группы армий «Центр» санкционировать отход на запад. Отход немцев с насиженных и развитых позиций стал первым успехом «Суворова». Однако до действительно крупного успеха было еще далеко. Перешедший в наступление Калининский фронт добился лишь незначительного вклинивания в оборону противника. В немалой степени сохранению устойчивости обороны группы армий «Центр» способствовала переброска к участкам советских прорывов соединений, высвободившихся в результате отхода немецких войск из Орловского выступа на так называемую линию «Хаген». В полосу 4-й армии перебрасывались 2, 5, 9-я танковые дивизии и другие соединения, ранее участвовавшие в операции «Цитадель» и оборонявшиеся в Орловском выступе.

Возвращение кавалеристов назад, в прежний район, сталкивается с теми же проблемами. Обстановка изменилась. К 13 августа целостность фронта уже восстановлена, кавалеристов вместо чистого прорыва ждут атаки на крепко занятые позиции противника. Атаки кавалеристов в пешем строю ожидаемо не смогли сломать сопротивление врага. Однако в тот же день начинается наступление Калининского фронта Андрея Еременко. Кажется, что еще один удар армия Хейнрици не выдержит, но в нее сплошным потоком идут резервы. На направление наступления Еременко прибывают 25-я моторизованная и 78-я штурмовая пехотная дивизии. Все это были войска из ударной группировки операции «Цитадель», освободившиеся ввиду отхода на линию «Хаген» в основании Орловского выступа. Также наступление Калининского фронта встречает сильное противодействие немецкой авиации.

Противотанковая оборона немцев усиливается за счет новейших самоходок «Хорниссе» с мощными и длинноствольными 88-мм пушками. Это была одна из новинок немецкой промышленности, самоходки не успели на поле сражения «Цитадели», но активно использовались после провала немецкого наступления уже в обороне. «Хорниссе» уверенно поражают с больших дистанций тяжелые танки КВ, которые поддерживают наступление Калининского фронта. Со стороны могло показаться, что немецкая 4-я армия собирается наступать, а не обороняться, — столько в ней было танковых и моторизованных дивизий. В итоге Ставка разрешила временно приостановить активные наступательные действия Западного и Калининского фронтов с тем, чтобы произвести перегруппировку войск, подтянуть тылы, пополниться боеприпасами.

Нельзя сказать, что операция была совсем уж безрезультатной. За 14 дней наступления войска Западного фронта прорвали тактическую зону обороны противника на спасдеменском направлении и, продвинувшись на 35–40 километров, освободили свыше 500 населенных пунктов, в том числе город и железнодорожную станцию Спас-Деменск. Проблема заключалась в медленном развитии прорыва. Заместитель начальника Генерального штаба генерал Алексей Антонов, докладывая в Ставке ВГК 25 августа 1943 года Верховному Главнокомандующему о ходе операции, сказал, «что войска здесь встретились с большими трудностями. С одной стороны — тяжелая лесисто-болотистая местность, с другой — возросшее сопротивление вражеских войск, которые усиливаются частями, перебрасываемыми из района Брянска».

Осознавая проблему развития тактического успеха в оперативный, Ставка передала Западному фронту 2-й гвардейский танковый корпус А. С. Бурдейного. Корпус был ветераном Сталинградской битвы, по итогам которой он получил почетное наименование «Тацинский». Он также участвовал в Курской битве в составе Воронежского фронта, сражался на Прохоровском плацдарме. На 15 августа он был пополнен практически до штатной численности и насчитывал 131 Т-34, 70 Т-70 и 22 бронетранспортера[564].

Тем временем происходит изменение обстановки на советско-германском фронте в целом. 12 августа 1943 года Гитлер принимает оборонительную концепцию «Восточного вала». На юге опорой «Вала» становится река Днепр, а в полосе групп армий «Север» и «Центр» новый оборонительный рубеж получает наименование «линия „Пантера“». Самым известным участком «Пантеры» стала Нарва, но формально линия простиралась от Финского залива до Днепра. Однако для 4-й армии «Пантера» в конце августа 43-го была еще только проектом. Гитлер строжайшим образом запретил отход на новую линию обороны до того, как она окажется законченной. Это означало, что Хейнрици еще несколько недель предстояло обороняться на прежних, уже частично утраченных позициях. Между 1 и 20 августа 4-я армия теряет 28 тысяч человек, включая 7,2 тысячи человек убитыми. Восполнить эти потери было нечем, и положение немецких войск под Смоленском становилось все более шатким.

Очередной этап операции «Суворов» начался 21 августа 1943 года. На этот раз советское командование решило максимально использовать достигнутый в результате прорыва к Спас-Деменску успех. Действительно, на новых позициях оборона была слабее, чем на участках, где фронт стоял месяцами. 28 августа Западный фронт перешел в наступление в направлении на Ельню. Расчет оказался правильным, и уже в первый день наступления немецкая оборона была прорвана на глубину 6–8 километров. 30 августа в бой был введен 2-й гвардейский танковый корпус. В тот же день он прорвался к Ельне. Город был освобожден повторно (первый раз Ельня была освобождена от захватчиков в сентябре 1941 года), и Москва салютовала освободителям.

Однако к 3–6 сентября наступление Западного фронта замедлилось. Сказывалась усталость войск от длившихся почти месяц тяжелых боев. Средняя численность стрелковых дивизий упала до 4500 человек, а девять дивизий фронта на тот момент насчитывали менее 3000 человек. Традиционно при описании Смоленской наступательной операции обращают внимание на изъятие подвижных соединений из состава Западного и Калининского фронтов и на снижение объемов отпущенных боеприпасов. Если вопрос с 4-й танковой армией и танковыми корпусами не вызывает сомнений (западное направление действительно оказалось лишено средств развития успеха), то вопрос с боеприпасами не столь однозначен, как может показаться. Обычно, указывая на проблему нехватки боеприпасов, приводят их текущее наличие, а не расход, что не вполне показательно.

152-мм гаубица-пушка МЛ-20 на позиции. Эти орудия играли важнейшую роль в сокрушении немецких оборонительных позиций.

Расход боеприпасов Западным фронтом в августе 1943 года в расчете на выстрелы 152-мм пушек-гаубиц МЛ-20 является абсолютным рекордом для всего советско-германского фронта. Было израсходовано 100,4 тысячи выстрелов, или 24 % от расхода выстрелов этого типа всеми фронтами[565]! Расход этот никак не пропорционален доле численности войск Западного фронта в действующей армии. Этот рекорд, к слову, не был побит ни Воронежским, ни Центральным фронтами в июле 1943 года на Курской дуге. Пушки-гаубицы МЛ-20 являлись в войну наиболее распространенным тяжелым орудием Красной армии, до войны они входили в корпусную артиллерию. Та же картина наблюдается в отношении расхода 203-мм выстрелов к гаубице Б-4 образца 1931 года. Западный фронт за август 1943 года выпустил 14 800 выстрелов этого типа, или треть расхода 203-мм выстрелов всеми фронтами от Карелии до Черного моря[566]. В сентябре расход боеприпасов Красной армией на всем советско-германском фронте снижается. Однако Западный фронт остается в числе рекордсменов, он расстреливает больше всех выстрелов к 152-мм пушкегаубице и 203-мм гаубице, 20 и 35 % суммарного расхода всех фронтов соответственно. Вот почему довольно трудно назвать фронт Соколовского обделенным боеприпасами. Ему их исправно поставляли, и его войска расходовали большие объемы ценных выстрелов крупных калибров.

По существу, строившаяся многие месяцы немецкая оборона на смоленском направлении оказалась сокрушена мощным ударом советской артиллерии. Артиллерия поражала даже не вскрытые разведкой «крабы». Воронов позднее вспоминал о результатах осмотра одного из участков немецкой обороны: «Эти бронированные доты были хорошо замаскированы и, видимо, не вели огня до начала нашей атаки. Тем не менее большинство их оказались изрядно поврежденными, некоторые были выворочены снарядами, минами и авиационными бомбами и валялись на боку»[567].

С другой стороны, причина относительного неуспеха наступлений Западного и Калининского фронтов объяснялась, с одной стороны, недостатком сил и промахами в планировании, а с другой стороны, переброской в полосу наступления двух советских фронтов значительных подвижных резервов. Потрепанные, но еще боеспособные немецкие танковые и моторизованные дивизии одна за одной передавались в 4-ю армию Хейнрици. В бой были последовательно введены 2, 5, 9 и 20-я танковые дивизии, две моторизованные дивизии. Редко какое советское наступление сталкивалось сразу с таким количеством подвижных резервов противника. Например, на Донбассе в тот же период немецких танковых дивизий было вдвое меньше.

В период с 7 по 14 сентября советские войска закреплялись на достигнутых рубежах и вели разведку обороны противника. Общая обстановка на тот момент для Западного и частично Калининского фронтов значительно улучшилась. Благодаря ударам от Кирова дальше на север войска Западного фронта свернули оборону противника на широком фронте и сбили с насиженных линий обороны. Теперь немцы оборонялись на наспех подготовленных позициях. Это позволяло вновь вернуться к идее броска на Смоленск. Наступление Западного и Калининского фронтов возобновилось 14–15 сентября. Несмотря на слабый состав дивизий, за пять дней наступления продвижение составило до 40 километров.

К 23 сентября ударная группировка Западного фронта перехватила железную дорогу Смоленск — Рославль, а 24 сентября вышла на рубеж реки Сож, охватив немецкую группировку в районе Смоленска с юга. Преодолев сопротивление противника, войска правого крыла Западного фронта (31, 5, 68-я армии) ночной атакой с северовостока к 3.30 ночи 25 сентября освободили Смоленск. Заветная мечта двух лет войны наконец была достигнута. 25 сентября Москва салютовала освободителям Смоленска двадцатью артиллерийскими залпами из 224 орудий. Цели операции «Суворов» были достигнуты.

Отступление немецких войск продолжалось. К. Типпельскирх писал: «К 1 октября группа армий благополучно отошла на новый рубеж, и фельдмаршал фон Клюге приказал „отныне покончить с отходом“»[568]. Фронт стабилизировался в первых числах октября, официальной датой окончания Смоленской операции считается 2 октября 1943 года.

Потери советских войск при проведении «Суворова» можно охарактеризовать как достаточно тяжелые. Безвозвратные потери составили 107 645 человек, а общие — 451 466 человек[569]. Потери техники в Смоленской операции составили 863 танка и 303 боевых самолета[570]. Вместе с тем нельзя не выделить операцию «Суворов» как безусловный и весьма значимый успех на фоне череды ограниченных успехов Красной армии в позиционных сражениях на западном стратегическом направлении. Фронт здесь после «Суворова» надолго застыл в непрерывных, но малорезультативных боях зимы 1943/44 года.

В контексте общей обстановки на советско-германском фронте объективным результатом операции «Суворов» стал обход с севера немецкой оборонительной линии «Хаген» в основании Орловского выступа, что обеспечило продвижение соседнего Брянского фронта. Непосредственным результатом наступления Западного и Калининского фронтов стало сохранение баланса сил между группами армий. Командование группы армий «Центр» не могло выделить никаких резервов группе армий «Юг», что предопределило неудачу последней в удержании так называемого «Восточного вала».

Война и политика: взаимное влияние и противоречия на примерах операций на Советско-Германском фронте в 1944–1945 годах

«Война есть продолжение политики», — гласит известное высказывание Клаузевица. Ничего удивительного, что политика и война оказываются тесно переплетены. Однако их взаимоотношения одновременно оказываются сильно мифологизированы.

Приближение Красной армии к границам Советского Союза в начале 1944 г. вызвало целый ряд политических решений, напрямую влиявших на военные действия. В 1942. и 1943 гг. середина весны становилась периодом затишья ввиду наступления периода распутицы. Однако 1944 г. в этом отношении стал исключением. Советским командованием было запланировано продолжение успешной зимней кампании. Наступательные задачи получили 1, 2 и 3-й Украинские фронты. Впоследствии эти наступления получили наименования ПроскуровскоЧерновицкой, Уманско-Ботошанской и БрезнеговатоСнегиревской операций. Начало наступления 1-го УФ оказалось не безоблачным, но вполне вдохновляющим. Первые наметки плана второго этапа операции Г. К. Жуков сформулировал в своем докладе в Ставку от 10 марта 1944 г., написанном еще в разгар боев за Проскуров. Они формулировались следующим образом: «По выполнении ближайшей задачи фронта […] считаю возможным после пяти-шестидневного перерыва продолжать наступление с целью выхода на р. Днестр и тем самым отрезать южной группе войск немцев пути отхода на запад в полосе севернее р. Днестр»[571].

План был вполне логичным: прижать противника к крупной реке и не дать отойти на запад в район Львова по ее северному берегу. Сутки спустя, в 23.00 11 марта, последовал ответ из Ставки за подписями И. В. Сталина и А. И. Антонова, в котором предложенный Г. К. Жуковым план заметно радикализуется, становится куда более амбициозным. Ставкой предписывалось: «Не ограничиваться выходом левого крыла фронта на Днестр, а форсировать его с ходу, развивая удар на Черновцы с целью занятия этого пункта и выхода на нашу государственную границу»[572].

Таким образом, 1-й УФ получил ясно читаемую политическую задачу — выход на границу 1941 г. Причем с форсированием Днестра с его обрывистыми берегами. Схожую задачу получил 2-й УФ И. С. Конева: «Наступать с целью овладеть районом Бельцы, Кишинев и выйти на р. Прут на нашу государственную границу»[573]. При всей кажущейся простоте и ясности задачи второй этап наступления двух фронтов уходил от классической операции на окружение. Удара по сходящимся направлениям не было. Это было вдвойне странно в свете того факта, что в 1-м и 2-м УФ были собраны все шесть имевшихся в СССР танковых армий (хотя они были не в лучшем состоянии после зимних боев).

Тем не менее достижение политических целей поначалу шло вполне успешно. Начатое утром 21 марта 1944 г. новое наступление войск Г. К. Жукова привело к обвалу фронта немецкой 4-й ТА. Рубеж Днестра немецкие части занять не успели, и он был преодолен танковыми бригадами М. Е. Катукова с ходу. Дальнейшее наступление к границе 1941 г. южнее Днестра продолжалось при минимальном противодействии противника. Более того, оказались перехвачены основные пути снабжения 1-й ТА немцев, которой тогда командовал генерал Хубе. Окружение армии Хубе, как тогда было принято говорить «котел»[574], стало свершившимся фактом. Казалось бы, достигнута и политическая, и военная цель операции.

Однако в реалиях советско-германского фронта окружение было половиной дела. Требовалось предотвратить прорыв или деблокирование «котла» и уничтожить окруженных. План прорыва из «котла» появился у Хубе уже 25 марта и предполагал отход на юг за Днестр[575]. Однако по настоянию командующего ГА «Юг» Манштейна направление прорыва было сменено, 1-я ТА должна была прорываться на запад по северному берегу Днестра. В итоге Хубе отдает приказ на прорыв согласно замыслу Манштейна уже в середине дня 26 марта 1944 г.[576] В случае реализации первоначального плана операции за авторством Г. К. Жукова эта попытка была бы обречена на провал. Однако выполнение указаний Ставки и переправа крупных сил 1-го УФ через Днестр существенно облегчили задачу немцев. Более того, советские войска за Днестром оказались в трудном положении ввиду перехвата их коммуникаций отходящим на запад противником. Попытки развернуть 1-ю ТА М. Е. Катукова на 180° через Днестр с целью контрудара во фланг прорывающимся немцам успеха уже не имели.

Несмотря на предпринятые попытки перехватить отходящие на запад корпуса немецкой 1-й ТА, армия Хубе вышла навстречу деблокирующей группировке 6 апреля 1944 г. Немцы потеряли большое количество боевой и вспомогательной техники, но повторения Сталинграда на Днестре, к сожалению, не состоялось. Впоследствии в мемуарах Г. К. Жуков писал: «Сейчас, анализируя всю эту операцию, считаю, что 1-ю танковую армию следовало бы повернуть из района Чортков — Толстое на восток для удара по окруженной группировке»[577]. Сейчас можно расширить это утверждение: разгром армии Хубе гарантировало сосредоточение сил и средств, в первую очередь танковых армий 1-го и 2-го УФ, на ее окружении и уничтожении. Вместо этого танковые армии выполняли задачу выхода на государственную границу СССР. Таким образом, постановка политических целей негативно сказалась на решении сугубо военных задач. При общем достаточно благоприятном для Красной армии развитии событий.

Надо сказать, что Г. К. Жуков этот урок усвоил. Много позднее, под Берлином в апреле 1945 г., он проигнорировал прямое указание Ставки и И. В. Сталина использовать танковые армии 1-го БФ для выхода на Эльбу, навстречу союзникам[578]. И 1-я гв. ТА, и 2-я гв. ТА были задействованы для удара на Берлин, его охвата, обхода и содействия общевойсковым армиям в его штурме. Данное решение породило конфликт между И. В. Сталиным и Г. К. Жуковым уже в первые дни Берлинской операции и стало одной из предпосылок послевоенной опалы маршала.

Если история с «котлом» Хубе достаточно простая и даже прямолинейная, то Варшавское восстание дает пример целого клубка политических и военных устремлений и противоречий разных сил. Традиционно обсуждение замыкается на вопросе военной помощи Красной армии восставшим и отношении к ним советского высшего руководства. Однако тем самым выводятся из рассмотрения вполне конкретные военные решения, сделанные еще до 1 августа 1944 г.

Руководителем подпольной Армии Крайовой (АК) в Польше на тот момент являлся генерал Тадеуш Коморовский, больше известный как Бур-Коморовский, по своему псевдониму. Еще 26 июля 1944 г. ему из Лондона была дана полная свобода выбора момента начала активных действий[579]. Это был исключительно выбор Коморовского, никакого прямого приказа на восстание из Лондона не существовало. Считается, что Бур принял решение и отдал приказ начать восстание в 17.00 1 августа, получив известие о приближении к Праге (пригороду Варшавы на восточном берегу Вислы) советских танков[580].

Собственно главной идеей восстания было перехватить контроль над польской столицей в тот момент, когда немцы уже ее покидают, а Красная армия еще не вошла в город. Попытка осуществить такой сценарий была во Львове в июле 1944 г., но тогда около 4 тыс. аковцев в итоге оказались разоружены Красной армией. Считалось, что разоружить 40 тыс. человек в Варшаве будет советским войскам не по силам и невозможно по политическим мотивам. С военной точки зрения такое было возможно в случае, когда немцы оставляют Варшаву под угрозой окружения (как это было в январе 1945 г.) либо советские войска атакуют с ходу обороняемый слабыми силами город. Однако обстановка в последние дни июля 1944 г. была принципиально иной. Никакого охвата Варшавы Красной армией даже не намечалось.

Оставался второй вариант — взятие города с ходу. Действительно, советская 2-я ТА шла на Варшаву с юга и юговостока, имея целью взять Прагу (пригород Варшавы) и мосты через Вислу. Однако к тому моменту немцами уже были собраны для обороны варшавского железнодорожного узла немалые резервы, в том числе танковые. Разведка АК эти перегруппировки тоже фиксировала.

Ввод немцами свежих сил не замедлил сказаться на ходе операций. В докладе о боевых действиях 2-й ТА на подступах к Варшаве при подведении итогов дня 31 июля указывалось: «Организованным сопротивлением противника на заранее укрепленном рубеже и действиями его подвижных танковых групп по открытым флангам танковой армии остановлено дальнейшее наступление»[581]. То есть в тот момент, когда передавались приказы на начало восстания, советские танки были уже остановлены немецкими резервами. Оценка обстановки Бур-Коморовским абсолютно не отвечала реально сложившейся на фронте ситуации. Здесь, возможно, сказался недостаток военного опыта. Он служил в австро-венгерской армии в Первую мировую войну, а опыт Второй мировой войны для него был большей частью опытом конспиративной работы.

Однако даже в такой ситуации еще был шанс на благоприятное развитие событий. Традиционно утверждается, что важным действующим фактором для Красной армии под Варшавой была усталость войск после начавшегося 22 (23) июня 1944 г. наступления. Однако это утверждение верно лишь частично: левое крыло 1-го БФ перешло в наступление позднее и по выходе к Висле было в хорошей форме. По состоянию на 25 июля 1944 г. стрелковые дивизии 8-й гв. армии насчитывали в среднем около 6600 человек при штате 10 тыс. человек[582], что являлось очень высоким уровнем укомплектованности по меркам лета 1944 г.

Войска армии В. И. Чуйкова вышли к Висле южнее Варшавы еще 27 июля 1944 г., но подтягивали тылы, артиллерию, уже имея задачу форсировать реку. Форсирование Вислы началось в 6.00 1 августа 1944 г. Если бы БурКоморовский известил советское командование о своих планах, командующий фронтом К. К. Рокоссовский, скорее всего, отменил бы намеченное форсирование Вислы армией В. И. Чуйкова. В условиях отсутствия информации о планах АК буквально за несколько часов до начала восстания сильная и еще не потрепанная боями советская общевойсковая армия оказалась скована боями за плацдарм на Висле. Вне зависимости от политической воли Москвы у 1-го БФ под Варшавой просто не было достаточных сил для эффективной помощи восстанию. Вывод 8-й гв. А назад с плацдарма был бы безумием, сопряженным с большими потерями.

Ситуация усугублялась еще одним просчетом Коморовского: отсутствием четко очерченных целей выступления. Фактически захватывалась максимально возможная площадь города без сосредоточения сил на ключевых объектах[583]. Так, обороняемые слабыми силами саперов мосты через Вислу были удержаны немцами ввиду недостаточного наряда сил АК, выделенного на их захват. При этом необходимо отметить, что такой же недостаточный наряд сил был выделен для захвата аэродромов с перспективой получения помощи из Лондона[584]. Атаки на оба летных поля провалились, они были отбиты персоналом люфтваффе с большими потерями аковцев.

Все вышесказанное позволяет сделать вывод, что ключевые военные решения, во многом определившие судьбу восстания, были приняты военачальниками АК и Красной армии еще до 1 августа 1944 г. Серьезные просчеты в планировании и осуществлении восстания предопределили катастрофическое развитие событий в Варшаве. Не было сделано ничего, что позволило бы Красной армии своевременно прийти на помощь, если первоначальный политический замысел АК окажется неосуществим. Люди, в том числе мирные жители, стали заложниками ошибочной ставки на единственный приемлемый вариант развития событий.

Долгое сопротивление восставших в Варшаве объясняется в первую очередь слабостью тех сил, которые были задействованы немцами для сокрушения восстания. Участие хорошо подготовленных и имеющих тяжелое оружие армейских частей было минимальным. Основную работу делали полицейские части и части СС при поддержке незначительного количества экзотических частей качественного усиления (600-мм орудия «Карл», радиоуправляемые танкетки, САУ «Штурмтигр»)[585].

Г. К. Жуков был не единственным, кому Верховный ставил политические цели наступления. Весьма неоднозначные переговоры Р. Я. Малиновского и И. В. Сталина 28 октября 1944 г. были опубликованы еще в советский период:

«Верховный Главнокомандующий:

— Необходимо, чтобы вы в самое ближайшее время, буквально на днях, овладели столицей Венгрии — Будапештом. Это нужно сделать во что бы то ни стало. Сможете ли вы это сделать?»[586]

Командующий 2-м Украинским фронтом попросил пять дней на подготовку, на что получил ответ: «Ставка не может предоставить вам пять дней. Поймите, по политическим соображениям нам надо возможно скорее взять Будапешт»[587]. Этот же диалог приводился в 1965 г. в работе под своей редакцией самого Р. Я. Малиновского[588]. Он стал своего рода хрестоматийным примером нажима из Москвы вопреки военной целесообразности.

С одной стороны, в период после XX съезда у многих военачальников было велико искушение возложить ответственность за неуспешные действия вверенных им войск на И. В. Сталина. В случае с Р. Я. Малиновским это был первый бросок на Будапешт в начале ноября 1944 г. Советские войска тогда стояли в двух шагах от Будапешта, но вынуждены были остановиться, и взятие венгерской столицы состоялось много недель спустя. С другой стороны, советские исследования того периода отнюдь не были единодушны в оценках событий конца октября и начала ноября 1944 г.

В грифованной, секретной на момент издания работе «Операции советских вооруженных сил в ВОВ» подчеркивалась благоприятная обстановка на выбранном направлении удара: от Дуклинского перевала до Польгар оперативная плотность войск противника составляла 11 км на одну дивизию, а на восточных и юго-восточных подступах к Будапешту — 23 км[589]. В открытом, но достаточно авторитетном исследовании боев за Венгрию прямо указывалось: «Неустойчивое политическое положение в Венгрии […] и сравнительно непрочная оборона противника перед левым крылом фронта требовала немедленных активных действий наших войск на Будапешт с юга»[590]. Нельзя не обратить внимание на речевой оборот автора книги «немедленных».

Оперативные документы советских войск, действовавших на будапештском направлении, не подтверждают факт резкой смены планов после 28 октября. Перегруппировка для наступления на венгерскую столицу началась еще до того, как состоялся разговор Верховного с командующим 2-го УФ. По сути, имело место продолжение начатых ранее наступлений.

Все это заставляет сделать вывод о переоценке роли Сталина в ноябрьской неудаче 2-го УФ. В новейшем современном западном исследовании боевых действий в Венгрии его автор Камен Невенкин без обиняков признает: «Тем не менее решение Сталина игнорировать просьбу Малиновского усилить 46-ю армию, отложив наступление, было, пожалуй, правильным. Если бы наступление началось 2–3 ноября, оно бы столкнулось с непробиваемой непрерывной обороной к югу от венгерской столицы, опирающейся на шесть вновь прибывших немецких подвижных соединений»[591]. Причем К. Невенкин с опорой на немецкие и венгерские источники подтверждает факт распада и разложения венгерских вооруженных сил со сдачей в плен в конце октября 1944 г. тысяч человек. Это, как известно, являлось одной из предпосылок форсирования наступления на столицу Венгрии.

Таким образом, внешне сугубо политическое решение И. В. Сталина — если не форсировать, то, по крайней мере, не откладывать наступление на Будапешт — имело вполне веские военные основания. Оно было вполне обоснованным с точки зрения оперативной обстановки и представления о ней советского командования. Неудача первого удара на Будапешт была объективно обусловлена, но на 28 октября еще не было достаточных предпосылок для отказа от попытки взятия города.

Подводя итоги вышесказанного, следует отметить, что цели политические часто входят в противоречие с целями военными. Вместе с тем распространенной ошибкой является отказ от рассмотрения военных факторов в условиях действия политических решений. Планы и приказы командиров и командующих зачастую оказывались не менее значимыми для хода боевых действий, чем политическая воля, хотя неудачи позднее списывались именно на нее.

Восточная Пруссия — «крепкий орешек»

Еще с 1930-х годов само географическое положение Восточной Пруссии заставляло советских стратегов задумываться о ее месте в будущих сражениях. В конце декабря 1936 — начале января 1937 года была проведена игра на картах, в ходе которой отрабатывалось отражение контрудара мощной группировки немецких войск из Восточной Пруссии. Итоги и ход игры вызвали большие споры и даже конфликт в среде красных командиров. Маршал Тухачевский в июне 1937 года, уже будучи арестованным, в своих показаниях с горячностью доказывал опасность со стороны Восточной Пруссии.

Все те же факторы были основой для принятия решений в 1944–1945 годах. Маршал А. М. Василевский вспоминал: «Восточнопрусскую группировку гитлеровцев нужно было разгромить во что бы то ни стало, ибо это освобождало армии 2-го Белорусского фронта для действий на основном направлении и снимало угрозу флангового удара из Восточной Пруссии по прорвавшимся на этом направлении советским войскам». Первая попытка штурма Восточной Пруссии была предпринята осенью 1944 года. В оперативных документах фронтов она проходила как «первая Восточно-Прусская операция». Однако решительного успеха эти усилия не принесли.

Уже в конце ноября — начале декабря 1944 года последовали директивы Ставки ВГК на проведение новой операции. Замысел второй Восточно-Прусской операции заключался в том, чтобы отсечь группу армий «Центр» от остальных сил немецкой армии, прижать ее к морю, расчленить и уничтожить. Эта задача была возложена на 2-й и 3-й Белорусские фронты под командованием К. К. Рокоссовского и И. Д. Черняховского соответственно. Войска Рокоссовского, согласно директиве Ставки, должны были наступать в направлении Мариенбурга, к устью Вислы. Войска Черняховского — в общем направлении на Кёнигсберг. Любопытно, что еще на этапе планирования операции удар фронтов по сходящимся направлениям никак не предусматривался. Фактически задачей Рокоссовского было отрезать Восточную Пруссию от Германии, а Черняховского — сковывающим ударом не позволить немцам маневрировать по внутренним линиям, как в 1914 году.

Двум фронтам противостояла группа армий «Центр» (2, 4 и 3-я танковые армии). Наиболее опасным противником была 3-я танковая армия под командованием Э. Рауса, занимавшая оборону в полосе 3-го Белорусского фронта. Этот военачальник австрийского происхождения сделал достаточно быструю карьеру в вермахте. К началу 1945 года он исповедовал тактику вывода войск с первой оборонительной линии из-под удара советской артиллерии. После этого предполагалось давать бой на второй линии обороны. Приметой времени стало распределение немецкой бронетехники. В составе подвижного резерва 3-й танковой армии — 5-й танковой дивизии — было 106 танков и САУ. Однако одновременно в подчинении Рауса было 213 САУ «Штурмгешюц», распределенных по отдельным бригадам и противотанковым дивизионам пехотных дивизий. Схожая картина наблюдалась и в немецкой 2-й армии, противостоявшей ударной группировке 2-го Белорусского фронта. Парк бронетехники ее частей и соединений составляли 134 танка в двух самостоятельных соединениях и 149 САУ «Штурмгешюц» в боевых порядках пехоты. С одной стороны, танки и САУ нельзя было собрать в один кулак. С другой — противотанковая оборона немецкой пехоты была существенно усилена.

Момент истины наступил за сутки до начала советского наступления. Раус впоследствии писал: «Данные радиоперехвата и сообщения ночных самолетов-разведчиков не оставляли сомнений, что большие колонны русских войск движутся к пунктам сосредоточения, артиллерийские батареи заняли свои позиции, а танковые части выдвинуты на исходные рубежи. Поэтому я решил 12 января в 20.00 передать кодовый приказ „Зимнее солнцестояние“, согласно которому начиналось отступление. Эвакуация первых двух линий прошла тихо, и наши войска заняли боевые позиции». Окопы, на которые были нацелены орудия 3-го Белорусского фронта, опустели.

Однако неприятности начались еще до того, как загремела советская артподготовка. Немцы провели артиллерийскую контрподготовку. Это был один из немногих случаев контрподготовки за всю войну. Раус вспоминал: «Я немедленно отдал приказ артиллерии 3-й танковой армии в 05.30 открыть огонь, сосредоточив его на двух главных районах сбора советской пехоты». Советские источники подтверждают это событие. Командующий 11-й гвардейской армией К. Н. Галицкий вспоминал: «Слышу нарастающий гул частой артиллерийской стрельбы и грохот близких разрывов. Поглядел на циферблат — четвертый час. Неужели упредили?! Некоторые снаряды рвутся совсем близко. Это угадывается не только по звукам, но и по багровым вспышкам на серых волнах тумана». По оценке Галицкого, «в результате упреждающего огневого удара немцев части 72-го стрелкового корпуса 5-й армии понесли некоторые потери в районе Шилленингкена, Швиргаллена».

Расчет советской 280-мм мортиры Бр-5 на позиции в Восточной Пруссии.

Однако это было лишь начало. Когда советская пехота поднялась в атаку, ее ждал неприятный сюрприз. В ходе боя было установлено, что немцы в первой траншее оставили только прикрытие (до трети сил), а главные силы в ночь на 13 января отошли во вторую траншею. Разведке не удалось вскрыть это, в результате чего главные усилия артиллерии были сосредоточены на первой траншее. Комиссия штаба 5-й армии, производившая проверку эффективности артиллерийского и минометного огня в период артиллерийской подготовки, установила, что прямые попадания в первой траншее приходились через 50–70 метров, а во второй траншее отмечались как исключение — из 14 целей, подлежавших разрушению (наблюдательные пункты, блиндажи), только четыре имели по одному прямому попаданию.

Несмотря на обескураживающее начало, Черняховский сумел справиться с возникшим кризисом. Командующему фронтом пришлось откорректировать направление и сроки ввода второго эшелона. Войска 3-го Белорусского фронта медленно, но верно продвигались к Кёнигсбергу. 2-й Белорусский фронт наступал намного успешнее. Своевременным вводом в бой танковых и механизированных корпусов, а затем и 5-й гвардейской танковой армии П. А. Ротмистрова Рокоссовскому удалось нейтрализовать немецкие резервы. В сущности, в Восточной Пруссии почти в точности повторилась ситуация операции «Багратион» лета 1944 года, когда немецкая 4-я армия оказалась под угрозой охвата с флангов. Она могла навсегда остаться в Мазурских болотах. Эта опасность отчетливо осознавалась немецким командованием. Руководство группы армий «Центр» бомбардировало верховное командование просьбами об отводе войск.

Начальник штаба группы армий «Центр» Гейдкемпер 20 января 1945 года писал в своем дневнике: «Ситуация, в которой 4-я армия удерживает свою выступающую вперед позицию, сейчас выглядит полным абсурдом. В 8.30 вечера шеф [командующий группой армий „Центр“ Георг Рейнгардт] снова объяснял фюреру причины, которые делают отход 4-й армии настоятельной необходимостью».

Несмотря на настойчивые просьбы, в тот день отвод 4-й армии был запрещен. На следующий день просьбы Рейнгардта были отклонены уже не Гитлером, а Гудерианом. Только утром 22 января в ходе очередного разговора с Гитлером Рейнгардту удалось вырвать разрешение на отвод 4-й армии. Из уст фюрера наконец прозвучали слова: «Я даю разрешение на отход…»

Однако ситуация лета 1944-го не была повторена. Если в ходе операции «Багратион» острия ударов двух фронтов сошлись под Минском, перехватив коммуникации 4-й армии, то в январе 1945 года немецкая 4-я армия избежала окружения. Целью операции было отсечение группы армий «Центр» от основных сил германской армии. Поэтому 5-я гвардейская танковая армия не повернула навстречу 3-му Белорусскому фронту, а устремилась к берегу Балтийского моря.

25 января подвижные соединения ударной группировки 2-го Белорусского фронта подошли к заливу ФришГаф. Основные коммуникации группы армий «Центр» (3-я танковая армия, 4-я армия и XX армейский корпус 2-й армии) были перерезаны. Однако немцы сохранили возможность сообщаться со своими войсками, отошедшими за Вислу, морем — через Данцигскую бухту и по косе Фриш-Нерунг. Если бы 4-я армия была отрезана от моря и окружена в районе Мазурских озер, единственным средством снабжения могла стать авиация. Но в 1945 году снабжение по воздуху сколь-нибудь крупной группировки было для немцев уже совершенно непосильной задачей.

С 26 января группа армий «Центр» была реорганизована в две группы: группу армий «Север» в составе 3-й танковой армии и 4-й армии и группу армий «Висла», в состав которой были включены соединения 2-й армии. Соответственно, группа армий «Север» была переименована в группу армий «Курляндия». Отсечение Восточной Пруссии с любой точки зрения было поражением. Поэтому за ним последовало наказание. В тот же день, 26 января, отставку получили как командующий новоиспеченной группой армий «Север» Рейнгардт, так и его начальник штаба Гейдкемпер. Вскоре немецкая группировка была рассечена на три части: войска на Земландском полуострове, в районе Кёнигсберга и южнее Кёнигсберга (Хелингибейльский «котел»).

Тем не менее похороны свежеиспеченной группы армий «Север» пока откладывались. Снабжение по морю обеспечило достаточно высокую устойчивость стиснутых на побережье германских войск. Более того, кригсмарине (германский ВМФ) сохранял свою относительно высокую активность у побережья Восточной Пруссии. Дерзости, граничащей с наглостью, способствовала нелетная погода. Так, 9 февраля 1945 года тяжелые крейсера «Лютцов» и «Адмирал Шеер», эскортируемые эсминцами Z34, Z38 и миноносцами T8, T23, T28, T33, Т35 и T36, обстреливали советские позиции на Земландском полуострове. Ограниченное пространство, на котором были стиснуты прижатые к морю немецкие части, позволяло использовать одни и те же корабли на разных направлениях. 9 и 10 февраля «Адмирал Шеер», Z34, Т23, Т28 и Т36 также подпирали огнем оборону остатков 4-й армии в Хелингибейльском «котле».

Не следует думать, что Балтийский флот не пытался влиять на обстановку. Однако потери подводных лодок в 1941–1942 годах и отсутствие полноценного их строительства в блокадном Ленинграде существенно ограничили возможности советского ВМФ. Что мог противопоставить советский флот германским надводным кораблям? 22 января из Ханко вышла подводная лодка Л-3 (капитан 3-го ранга В. К. Коновалов). 31 января она получила приказ занять позицию у мыса Брюстерорт, откуда корабли противника с 29 января обстреливали советские войска. Подвижность подводных лодок тех лет оставляла желать лучшего. В новый район Л-3 вышла только 2 февраля, уже после успешного пробивания коридора между Кёнигсбергом и Земландом. На следующий день лодка обнаружила «Адмирал Шеер» в охранении миноносца. Однако выйти на него в атаку не позволили малые глубины. Коновалов решил поставить мины на вероятном пути отхода кораблей противника, но из минной трубы вышли лишь две мины. 4 февраля были обнаружены миноносцы Т28, Т35 и Т36, которые вели огонь по берегу. Л-3 атаковала их, но выпущенные торпеды прошли мимо цели. Поскольку торпеды были израсходованы, подводная лодка направилась на базу.

Справедливости ради нужно сказать, что не все участники обстрелов с моря смогли остаться безнаказанными. Плавбатарея «SAT15» («Полярис») была пущена на дно штурмовиками и бомбардировщиками в ходе налета 5 февраля. Авиацией в Пиллау были потоплены подводная лодка, сторожевик и ряд мелких кораблей. А хорошо теперь известная подводная лодка С-13 капитана 3-го ранга А. И. Маринеско как раз 30 января успешно атаковала «Вильгельм Густлов». Конечно, возможно, более полезной была бы атака «Адмирала Шеера» в районе Пиллау, но уж так сложилась судьба. Внимание советского ВМФ было рассеяно между Данцигом, Пиллау и Лиепаей (основным портом снабжения группы армий «Курляндия»).

При всей внешней схожести ситуации с летом 1944 года и белорусским «балконом» имелись и существенные различия. Если в «Багратионе» авиация сыграла одну из ключевых ролей, в Восточной Пруссии ее потенциал в полной мере реализовать не удалось. В силу неблагоприятных метеорологических условий в первые дни прорыва наша авиация почти не действовала. Всего с 13 по 16 января авиация обоих фронтов вместо намеченных 22 600 самолето-вылетов произвела всего 6900. Плохие метеорологические условия значительно снизили эффективность огня артиллерии. В период преследования, с 19 по 26 января, возможности авиации использовались лишь на 12,5 процента. Разгрома с воздуха, который пережили отходящие немецкие колонны в ходе «Багратиона», не повторилось.

В 1945 году советские войска часто обходили и окружали очаги сопротивления. Сообразно принятой немцами тактике они становились изолированными «фестунгами» (крепостями). Однако расчет на быстрый разгром этих разрозненных группировок не оправдался. В отличие от лета 1944 года, «крепости» держались неделями, а то и месяцами. Штурм окруженных гарнизонов часто затягивался, приковывая к себе значительное количество войск. Таких «крепостей» в 1945 году было немало — Познань, Бреслау, Торн и другие. В сущности, в Восточной Пруссии этот сценарий повторился в увеличенном масштабе. Она была отрезана мощным ударом 2-го Белорусского фронта, но надолго сохранила боеспособность. Ликвидация остатков группы армий «Север» затянулась до апреля 1945-го. Только подготовка к ликвидации крупного Хелингибейльского «котла» заняла 20 дней, операция началась 13 марта, уже после гибели Черняховского 18 февраля.

Однако помимо причин тактического характера причиной длительной борьбы за Восточную Пруссию был целый ряд оперативных и стратегических просчетов советского командования. Во-первых, в ходе прорыва тактической зоны обороны противника и развития преследования советским войскам не удалось окружить и уничтожить отдельные группировки 2, 4 и 3-й танковых армий противника. Ни в районе Тильзита, ни в районе Инстербурга, ни в районе Мазурских озер не было скольнибудь крупных «котлов». Более того, окружения даже не были предусмотрены имевшимися к началу операции планами советского командования. В них был сделан акцент на отсечение главных сил противника в Восточной Пруссии от Померании. Нацеленный на Кёнигсберг 3-й Белорусский фронт фактически выполнял задачу сковывания немецких резервов. Это было своего рода наследием опыта неудачи 1914 года. «Реннекампф»-Черняховский избавлял от контрударов «Самсонова»-Рокоссовского. Никакого маневрирования по внутренним линиям в 1945 году, в отличие от 1914-го, действительно не наблюдалось. Однако у такой стратегии, не предусматривающей удар по сходящимся направлениям, был один существенный недостаток. Главным силам группы армий «Центр» удалось отойти на Земландский полуостров, в район Кёнигсберга и в Хайльсбергский укрепленный район (Хейлингибейльский «котел»).

Во-вторых, группировки врага, изолированные с суши, не были прочно блокированы советским флотом с моря. Вследствие этого войска противника непрерывно получали из Германии боеприпасы, горючее и другие предметы снабжения. В обратном направлении шел поток раненых и беженцев, что повышало моральный дух запертых в Восточной Пруссии войск. Они, по крайней мере на время, получили осмысленную цель своих действий. Известную роль в затяжной борьбе сыграло также и то обстоятельство, что группировки противника, действовавшие на Земландском полуострове, в Кёнигсберге и в Хейлингибейльском «котле», могли длительное время сообщаться между собой по шоссе, проходившему вдоль залива Фриш-Гаф. Это также было следствием сравнительно низкой активности Балтийского флота, позволявшей противнику поддерживать контрудары потрепанных частей корабельной артиллерией.

В-третьих, в ходе затянувшегося прорыва тактической зоны обороны противника и действий в оперативной глубине войска обоих фронтов понесли крупные потери в людях и боевой технике. Так, например, с выходом советских войск на подступы к Кёнигсбергу средняя численность стрелковых дивизий в 5-й армии не превышала 2700 человек, во 2-й гвардейской армии — 2500, в 48-й армии — 3500. К началу марта каждая из дивизий этих армий потеряла от 43 до 58 % своего личного состава. Не лучшим было положение и с боевой техникой. Например, в 48-й армии танков и самоходно-артиллерийских установок к началу операции было 127, в 5-й гвардейской танковой армии — 345. В начале февраля в 48-й армии осталось в строю только 85 боевых машин, а в 5-й гвардейской танковой армии — 155. К тому же большая часть танкового парка частей и соединений фронтов к 10 февраля полностью израсходовала свои моторесурсы — либо они были практически на исходе.

В целом успешный штурм Восточной Пруссии довольно дорого обошелся Красной армии. Так, в период с 13 января по 10 февраля санитарные потери 3-го Белорусского фронта составили 22 % от списочной численности личного состава фронта, а среднесуточные потери достигали 0,76 %. Для сравнения: в «Багратионе» среднесуточные потери 3-го Белорусского фронта не превышали 0,4 %. Наибольшие потери имели 5-я армия (44 %) и 28-я армия (37 %). В ходе дальнейших боевых действий потери оставались такими же большими. Потери 2-го Белорусского фронта с 14 января по 10 февраля составили 15,4 % от списочного состава фронта, а среднесуточные потери достигали 0,55 %. Наибольшие потери понесли 3, 48, 65 и 70-я армии (от 19,5 до 24,3 %). Всего же за 103 дня борьбы за Восточную Пруссию, с 13 января по 25 апреля 1945 года, потери советских войск составили 584 778 человек, в том числе 126 464 человек безвозвратных потерь.

Высоки были также потери бронетехники. Например, 3-й Белорусский фронт за время с 13 января по 29 марта безвозвратно потерял 1189 танков и САУ, или свыше 93 % наличия боевых машин к началу операции. 5-я гвардейская танковая армия 2-го Белорусского фронта с 17 января по 1 марта потеряла безвозвратно около 60 % боевых машин.

305-мм гаубицы обр. 1915 г. на подступах к Кёнигсбергу.

Вместе с тем Восточно-Прусскую операцию ни в коей мере нельзя отнести к успехам, достигнутым «заваливанием трупами». Основным инструментом сокрушения противника стала техника, в первую очередь — артиллерия. В какой-то мере это компенсировало низкую активность авиации. Маршал Василевский особо отметил это в своих воспоминаниях: «Замечу попутно, что Восточно-Прусская операция по расходу боеприпасов вообще не имела себе равных среди всех операций в истории войн. Два фронта получили 13,3 млн снарядов и мин, 620 млн патронов, 2,2 млн ручных гранат. Только за 13–14 января войска 3-го Белорусского фронта израсходовали более 1000 вагонов основных номенклатур боеприпасов, а войска 2-го Белорусского лишь за 14 января — свыше 950 вагонов. Всего же оба фронта израсходовали более 15 тысяч вагонов боеприпасов». Другой вопрос, что в условиях Второй мировой артиллерия не решала исход сражения, а лишь создавала условия для последующего боя пехоты.

В целом Восточная Пруссия стала гигантским «фестунгом», пожалуй, самым большим в истории Второй мировой войны. Будучи окружена и отрезана от сухопутного сообщения с остальной Германией, она тем не менее длительное время держалась в изоляции, приковывая к себе достаточно крупные силы Красной армии. Но крепость была все-таки обречена…

Численность войск 2-го и 3-го Белорусских фронтов к началу Восточно-Прусской операции.

Особенности ведения частями Красной Армии боев в городских условиях

Боевые действия в городских условиях в ходе Второй мировой войны приняли ранее невиданный размах и масштаб. Урбанизация Восточной и Западной Европы в XX столетии так или иначе заставляла противоборствующие стороны вести бои на улицах, в городских кварталах и промышленных районах крупных городов. Данный опыт в той или иной степени анализировался советскими специалистами[592]. Однако анализ этого опыта нельзя назвать всеобъемлющим. Так, в обобщающей работе полковников Н. Н. Лощагина и Б. Н. Яковлева, хотя она подготовлена уже после окончания войны, не был в полной мере учтен крайне показательный опыт Бреслау в отношении организации обороны противника. Также использовавшиеся в литературе примеры боев в городских условиях концентрировались на успешных для советских войск эпизодах. Опускались некоторые особенности хода боевых действий даже в рассматриваемых позитивных примерах. Между тем отрицательный опыт полезен с точки зрения осмысления особенностей боя в городе. В последнее время интерес к данной теме возрастает в связи с получением опыта недавних войн[593].

Типичная баррикада на улице «крепости» 1945 г. Такие укрепления собирались из деревянного каркаса с заполнением обломками зданий, песком и камнями.

Прежде всего следует сказать, что в случае с Германией в 1945 году ожесточение боев в городских условиях объяснялось двумя специфическими факторами. Во-первых, в марте 1944 года директивой Гитлера № 11 была введена практика обороны городов даже в случае их полного окружения. Директива эта, известная как приказ о «крепостях», или, если переводить буквально, об «укрепленных местах»[594]. Она предусматривала заблаговременную подготовку городов к обороне как в инженерном отношении, так и в отношении комплектования и вооружения гарнизона. Создавались штаты «крепостной» пехоты, «крепостной» артиллерии, и эти меры не оставались только на бумаге. Тем самым создавался некий костяк обороны города. Собственно, директива № 11 предполагала формирование постоянного гарнизона «крепости». Вторым действующим фактором являлось формирование с осени 1944 года в Германии батальонов так называемого «фольксштурма» из не подлежащих призыву контингентов (подростки и старики)[595]. «Фольксштурм» создавался в городах и чаще всего задействовался в их обороне с идейной индоктринацией обороны своего дома. В случае с Берлином к этим двум факторам прибавлялся фактор политического значения столицы Третьего рейха.

Особенности боев в городских условиях в Германии в 1945 году целесообразно разделить на: организацию обороны городов; основные принципы ее преодоления частями Красной армии; элементы импровизации в области средств ведения боя в городе и взаимодействие войск с оставшимся в городе населением. В качестве примеров используются эпизоды боев за города Познань, Бреслау и Берлин.

В случае с Познанью речь идет о городе, располагавшем фортификационными сооружениями специальной постройки (фортами постройки второй половины XIX века, усиленными полевой обороной и железобетонными сооружениями уже в 1944–1945 годах). В случае Бреслау бои шли в индустриальном центре Силезии (ныне польский Вроцлав) в течение длительного времени, с конца февраля по май 1945 года, что обусловило ряд специфических черт боев за этот город. Берлин представлял собой конгломерат фабричных и заводских кварталов со старой застройкой центра города и специфическими по своему назначению объектами — башнями ПВО. Во всех случаях имела место заблаговременная подготовка городов к обороне.

Чертеж одного из типичных позненских фортов.

Основным элементом инженерной подготовки городов к обороне в Германии в 1945 году были заблаговременно построенные баррикады. Баррикады, как правило, имели 2–2,5 м в высоту, 2–2,2 м в толщину. Такие баррикады выдерживали попадания снарядов до 152-мм калибра. Первой задачей, решавшейся баррикадированием улиц, являлось предотвращение прорыва штурмовых групп с бронетехникой в глубину обороны с захватом важных объектов, например мостов. Требовался подрыв баррикады и снижался темп продвижения наступающих частей по улицам. Подходы к мостам через каналы и выходы с мостов, проезды через ж.-д. насыпи также имели баррикады. Разновидностью баррикад были обрушенные на проезжую часть ж.-д. виадуки. Так, например, Йоркштрассе в центре Берлина была сплошь перегорожена взорванными ж.-д. мостами разветвленных подъездных путей двух вокзалов с товарными станциями — Потсдамского и Ангальтского.

Вторым ключевым элементом организации обороны в городе были подготовленные к обороне здания. Оконные проемы закладывались кирпичом с оставлением одной-двух амбразур. В районах с плотной застройкой между зданиями пробивались проходы с целью скрытного маневра резервами и отхода.

Особое место в обороне германских городов занимала артиллерия. С одной стороны, в случае длительной обороны окруженного города боеприпасы полевой артиллерии быстро расходовались (так произошло в Познани).

Назначенный Гиммлером комендант «крепости Познань» полковник Эрнст Гонелл.

Однако в случае сравнительно краткосрочного штурма Берлина немецкая гаубичная артиллерия применялась вплоть до последних дней его обороны, в частности в боях за Рейхстаг 29–30 апреля 1945 года. Артиллерия располагалась в парке Тиргартен, где растительность позволяла маскировать позиции орудий. Использование противником артиллерии существенно затруднило для частей 79-го стрелкового корпуса штурм Рейхстага. В промышленном Бреслау было налажено производство боеприпасов из задела военных предприятий города[596].

Что касается тактических принципов ведения обороны города, немецкие командиры старались создать серьезные резервы. Комендант Бреслау генерал-лейтенант Герман Нигоф (Niehoff) на допросе в советском плену прямо говорил: «Я действовал по принципу „Исход боя решают резервы“. Основную массу тяжелого пехотного оружия (также обеспеченную автомашинами для скорейшего передвижения) я имел в своем распоряжении и мог ее перебросить, судя по потребностям, на участок главного удара русских»[597]. Г. Нигоф выделял и перебрасывал в ходе боев с одного участка на другой наиболее подготовленные подразделения в качестве резервов. В Познани резервом для контратак стали курсанты пехотного училища. В ходе штурма Рейхстага обороняющие данный сектор немецкие подразделения предпринимали контратаки как 30 апреля, так и 1 мая 1945 года, несмотря на общий кризис обороны Берлина на заключительном этапе штурма города.

Общий недостаток артиллерии в ходе боев за города Германии немецкие части компенсировали использованием противотанковых гранатометов «Фаустпатрон» («Панцерфауст»). К апрелю 1945 года уже был накоплен опыт их применения, и порядок использования гранатометов несколько усовершенствовался. В отчете 1-й гв. танковой бригады при описании событий 25 апреля 1945 года обращалось внимание на произошедшую в этот момент смену тактики «фаустников», которые «в отличие от прошлых боев, стали применять залповый огонь по танкам с верхних этажей зданий». Таким способом, очевидно, немецкие фольксштурмисты и остатки боевых частей стремились компенсировать недостаточную дальность стрельбы «Фаустпатронов» (30 м). Стрельба залпом на предельную дистанцию давала некоторый шанс поражения танка за счет накрытия выпущенными гранатами большой площади. Не вполне ясно, было ли это общее указание, но залповая стрельба противотанковыми гранатометами отмечается в разных частях Берлина. «Фаустпатроны» в боях за Познань, Бреслау и Берлин применялись массово не только против танков, но и против советской пехоты[598].

Штурмовая группа преодолевает баррикаду.

В довоенном проекте Полевого устава РККА (ПУ-39) и Полевом уставе (ПУ-36) бои в населенных пунктах классифицировались как бои в особых условиях. В Боевом уставе пехоты Красной армии также присутствовали разделы по боям в населенных пунктах, рекомендации по использованию штурмовых групп[599]. Однако в уставах давались самые общие рекомендации о ведении боев в городских условиях. На основе боевого опыта готовились более конкретные, детализированные указания, рассылаемые в виде приказов. Так, например, на 1-м Белорусском фронте (БФ) 13 февраля 1945 года были разосланы «Указания войскам 1-го Бел. Ф об организации и ведении боя за крупные города Германии» за подписью Г. К. Жукова. Помимо этого командующий артиллерией 1-го БФ В. И. Казаков 12 февраля своим приказом дает «Указания по организации арт. обеспечения наступления и использованию арт. в боях за крупные населенные пункты»[600]. В свою очередь, командующий БТ и МВ 1-го БФ генерал-лейтенант танковых войск Г. Н. Орел 20 февраля 1945 года подписывает «Указания БТ и МВ 1 Бел. Ф об организации и ведении боя за крупные города Германии»[601]. В каждом случае давались детальные указания об организации боя в городе. Так, Г. Н. Орел давал указания о характере использования танков и САУ различных типов в ходе боя в городе, распределении полков САУ. Во всех случаях акцентировалось внимание на использовании штурмовых групп, их формировании, построении и т. п.

Расчет станкового пулемета «Максим» прикрывает наступление штурмовой группы огнем.

Разрушенный тяжелой артиллерией дом на подступах к центральной части старого города. Он был превращен немцами в узел сопротивления и сильно пострадал в ходе штурма.

Изучение текста этих документов помогает сделать вывод, что их появление вызвано частными неудачами в ходе боев за город Познань. В. И. Казаков в своем приказе говорит о «напрасных потерях» и указывает: «В предыдущих боях, особенно за г. Познань, разведка в динамике боя в начальный период операции была организована плохо…»[602] Старший офицер — представитель Генштаба КА полковник Соловьев писал в своем докладе в Москву генерал-полковнику С. М. Штеменко: «В первые дни боев [за Познань] полки бросались в бой без всякой подготовки, не ожидая подхода артиллерии»[603]. Формирование штурмовых групп для боя в городе началось только на 5–6 день боев. Все это говорит о том, то применимые в конкретных условиях боев за города Германии навыки действий в городских условиях в войсках отсутствовали и приобретались в ходе боевых действий. Частично это объясняется появлением такого фактора, как массовое использование противником «Фаустпатронов» в 1945 году. При этом советские стрелковые подразделения уже обладали навыками штурмовых групп в наступлении на полевую оборону противника. Эти навыки позволяли достаточно успешно штурмовать форты Познани. Причем, в отличие от Кёнигсберга, в Познани имел место именно штурм фортов хорошо подготовленными группами, без разрушения казематов артиллерией особой мощности.

Остатки постройки неизвестного назначения во рву цитадели, скорее всего фабричного цеха. Такие постройки снижали ценность рва как инженерного заграждения, так как они перекрывали сектор стрельбы обстреливавших ров пулеметов.

Опыт штурма Познани и подготовка рекомендаций сообразно этому опыту во многом предопределили успешное ведение боев за Берлин. Однако здесь пришлось столкнуться с новыми вызовами и проблемами. Боевой устав пехоты Красной армии 1942 года в разделе о бое в населенном пункте содержал следующую рекомендацию: «Атака особо прочного опорного пункта проводится штурмовыми группами применительно к атаке ДОТ»[604]. Практика показала, что опорные пункты в городе оказывались более сложными для штурма, нежели ДОТы, в том числе ввиду специфики городских условий. Первым примером здесь служит Иерусалимская церковь в Берлине на пересечении Ерусалимерштрассе и Линденштрассе. 203-мм снаряды орудий Б-4 образца 1931 года не пробивали толстых стен церкви. Попытка подрыва ее саперами также не принесла желаемого результата. Взвод старшего лейтенанта Карпинского из 442-го саперного батальона почти полностью погиб от снайперского огня. Как указывалось в журнале боевых действий 248-й сд, в боях за церковь 29 апреля было подожжено противником 7 танков и 3 САУ. Завершился штурм церкви только 30 апреля 1945 года. Это был не единственный пример такого рода. 29 апреля в полосе 9-го стрелкового корпуса развернулись бои за объект, обозначенный на советском плане Берлина как Государственная типография.

Как указывалось в отчете по итогам боев, это был «квартал, густо застроенный производственными и служебными корпусами высотой от 2–3 до 5–6 этажей». Усугублялась ситуация множеством узких дворов, а внутри зданий имелись, как указывалось в отчете по итогам боев, «2–3-этажные подвалы, соединенные подземными дорогами со стенами в 4–5 кирпичей (метр и более)».

Штурм Государственной типографии потребовал больших усилий, в том числе ввиду сложности поражения корпусов в глубине комплекса построек орудиями прямой наводки. Прочные стены строений выдерживали обстрел из 122-мм и 152-мм орудий. В итоге эти здания обстреливали реактивными минами на прямой наводке. Последний штурм состоялся в ночь на 1 мая. В занятых корпусах накопили несколько штурмовых групп. Каждый пехотинец получил по нескольку гранат и бутылок с зажигательной смесью. К утру Гостипография была очищена от противника. Вместе с тем именно бои за Иерусалимскую церковь и Гостипографию помешали 5-й ударной армии выйти к правительственному кварталу Берлина и Рейхсканцелярии.

Столь же показательный пример дает штурм берлинских башен ПВО. Это были железобетонные башни высотой около 40 м с толстыми стенами, на крыше которых оборудовались установки зенитных орудий до 128-мм калибра. Дополнительно башни оснащались 20-мм и 37-мм автоматическими зенитными пушками. По своему основному назначению они являлись надземными убежищами для населения в период налетов. Всего в Берлине было построено три таких сооружения. Это были Flaktuerm I в районе зоопарка, Flaktuerm II во Фридрихсхайне (на востоке города) и Flaktuerm III в Гумбольтхайне (на севере города). Установленные на них зенитные орудия использовались в боях за город на прямой наводке.

Башни ПВО стали серьезным препятствием для штурмующих Берлин частей. В отчете 100-й габр БМ результаты стрельбы по башне описывались так: «По бастиону прямой наводкой было выпущено 105 бетонобойных снарядов, в результате чего был развален угол бастиона и проделана одна сквозная пробоина в стене несколькими попаданиями, которая в течение ночи противником вновь была заделана кирпичом, и бастион по-прежнему функционировал вплоть до капитуляции его гарнизона 2 мая 1945 г.»[605].

Также серьезным препятствием для штурмующих стала башня ПВО в Берлинском зоопарке. Ее обстрел артиллерией 1-й гв. ТА результата не дал. Все три башни ПВО оставались под контролем гарнизонов и капитулировали утром 2 мая 1945 года. Все перечисленные объекты были с точки зрения их штурма куда более сложными, чем ДОТы, с которыми сравнивались опорные пункты в городе в Боевом уставе пехоты.

Положительный пример в отношении штурма подобных объектов дают действия полка 416-й сд у церкви Петрикирхе на острове с городским дворцом в центре Берлина. Церковь была превращена в долговременную огневую точку. Петрикирхе была обстреляна 305-мм орудиями 331-го ОАД ОМ с расходом 30 снарядов. Двумя прямыми попаданиями церковь была разбита — и тем самым была открыта возможность продвижения штурмовых групп в следующий квартал[606]. То есть потребовалось привлечение средств особой мощности РГК.

Отдельной, крайне деликатной и сложной проблемой было взаимодействие с населением в ходе боев в городе. В Познани население, по существу, разделилось между этническими немцами, вливавшимися в ряды городского «фольсксштурма», и этническими поляками, помогавшими Красной армии. В Бреслау и Берлине такое этническое разнообразие отсутствовало. Однако встречались случаи содействия населения подразделениям штурмующих город частей, по крайней мере рабочими руками. В целом же ситуация была достаточно сложной в военном и этническом смысле. В отчете 20-й гвардейской мехбригады 8-го гв. мехкорпуса 1-й гв. ТА, написанном по итогам боев в Берлине, есть такие слова: «…в борьбе против нас принимает участие и гражданское население и что часть немецких солдат и офицеров умышленно одеваются в гражданскую одежду для того, чтобы исподтишка бить в тыл нашим наступающим подразделениям, нарушать наши коммуникации и связь»[607]. В журнале боевых действий 3-й ударной армии отмечалось: «Очищение кварталов Берлина от войск противника затрудняется наличием неэвакуированного населения. Снайперы и отдельные группы солдат противника переодеваются в гражданскую одежду и скрываются в массе берлинских жителей. Это затрудняет борьбу с ними и ведет к порядочным потерям (особенно в офицерском составе)»[608].

Данная проблема потребовала специальных мер, таких как организация прочесывания уже занятых кварталов, причем для этого выделялась одна дивизия из трех в стрелковом корпусе и один полк из трех в стрелковых дивизиях. При наличии возможности прибегали к эвакуации населения из отдельных районов города.

Здесь также имеет смысл сказать несколько слов о «подземной войне». Ввиду длительности боев в городе Бреслау к середине апреля 1945 года советская сторона имела вполне цельное представление о подземном хозяйстве штурмуемой «крепости». Однако, как указывалось в отчете начальника штаба инженерных войск 6-й армии гв. подполковника Аристова, «в штурме Бреслау подземное хозяйство не сыграло почти никакой роли, если не считать нескольких выходов разведдозоров в тыл противника с задачей выявления маневра его войск»[609]. Это объяснялось тем, что немцы держали подземные коммуникации под постоянным наблюдением, перегораживали коллекторы баррикадами и заделывали смотровые колодцы.

Саперы в районе улицы Штурмовиков в Бреслау подтаскивают ящики с взрывчаткой.

Определенный интерес представляют импровизированные средства, создававшиеся сугубо для ведения боев в городских условиях. Они были характерны для длительных боев за город Бреслау, когда в ходе нескольких недель боев в частях 6-й армии кустарно изготавливались специальные приспособления, облегчавшие действия штурмовых групп. Во-первых, это «торпеды», изготавливавшиеся из стандартных снарядов РС-132 («катюши») в виде надеваемого на снаряд деревянного корпуса, заполненного взрывчаткой. Тем самым облегчался подрыв атакуемых объектов. Во-вторых, в частях создавались импровизированные бутылкометы, увеличивавшие дальность применения бутылок с зажигательной смесью. Они изготавливались из стреляных гильз 76-мм выстрелов. Имелось два типа бутылкометов: в виде ружейного гранатомета с обжатием гильзы на стволе 7,62-мм винтовки и гильзы на лафете кустарного изготовления. Во втором случае решалась задача использовать бутылки массированно с целью вызвать массовые пожары в ближайшем тылу противника. Такие пожары заставляли противника оставлять целые кварталы. В полосе наступления дивизии действовали 60–70 «ампулометов», выбрасывавших в период артподготовки до 1000 бутылок. Бутылкомет был разработан в 59-й инженерно-саперной бригаде майора Д. Г. Новодворского и получил наименование «Ампуломет Новодворского».

Германская тактика ведения боев в городских условиях не была статичной и успела претерпеть определенные изменения — и эти изменения по стечению обстоятельств ускользнули от авторов «Особенностей тактики уличного боя». В Бреслау немцами была разработана принципиально новая схема построения и оборудования оборонительных порядков. Ее авторство может быть приписано генералу Г. Нигофу. Заключалась она в следующем. Находящиеся непосредственно на передовой дома сжигались так, чтобы от них оставались стоять только стены. Следующий ряд домов оборудовался в качестве истинного переднего края обороны. Для этого подвал оборудовался под опорный пункт и укреплялся. Вход в подвал оборудовался со двора, с тыла. Далее в помещениях, квартирах и конторах этих домов сжигалась вся мебель. После этого стены домов аккуратно подрывались — с тем, чтобы обломки осыпались на подвал, но без разрушения его перекрытий.

Дома-призраки: сильно разрушенные здания, готовые в любой момент рухнуть.

Следующий за сознательно разрушенным ряд домов, напротив, оставлялся в целости и сохранности — с оборудованием в них наблюдательных пунктов и огневых точек. В итоге сожженные дома, во-первых, заслоняли истинный передний край от наблюдения. Во-вторых, захват этих остовов зданий не сулил атакующему особых преимуществ: они простреливались из глубины квартала и легко обваливались под огнем либо даже сознательно подрывались оставленными в них фугасами. В качестве таковых использовали авиабомбы, заряды взрывчатки в 300–400 кг или же 1–2 баллона с водородом, либо с ацетиленом, либо с кислородом. Прятали фугасы под горами угля и мусором. В результате взрывов баллонов даже высокий шестиэтажный дом складывался в считаные секунды.

В ходе боя после оставления ложного переднего края дома без заложенных фугасов обстреливались артиллерией и фаустпатронами, тем самым вызывалось их обрушение на атакующие группы. Преодоление же первого ряда домов вынуждало вести бой с заранее не вскрытой системой огня противника, сочетающей узлы обороны из разрушенных домов и возвышающихся за ними целых зданий. Генерал Нигоф на допросе позднее сообщил: «Это устройство чрезвычайно оправдало себя. Солдаты чувствовали себя неуязвимыми в позициях, оборудованных вышеописанным образом». Новая схема способствовала затягиванию штурма Бреслау, несмотря на предпринятые в апреле 1945 года попытки 6-й армии 1-го Украинского фронта его завершить. Однако обмен опытом в вермахте уже давал серьезные сбои, и данная практика не была перенесена в Берлин, что способствовало его достаточно быстрому взятию (что, кстати, вызвало недоумение генерала Нигофа, высказанное им на допросе в плену).

Подводя итог, можно сказать следующее. Бои в городских условиях в Германии в 1945 году показали необходимость разработки специальных наставлений по бою в городе, которые реально вводились приказами на уровне фронта и его управлений. В крупных промышленных городах Германии имелись объекты, штурм которых был сопряжен с большими трудностями и требовал привлечения средств РГК особой мощности либо обхода этих объектов. В свою очередь, опыт организации обороны в городе германским командованием показывает, что наиболее эффективными мерами инженерной подготовки к обороне является частичное разрушение зданий и сооружений, а также опора на наиболее прочные объекты.

Примечания

1

Бобылев П. Н. Репетиция катастрофы // Военно-исторический журнал. 1993. № 8. С. 28–35.

2

Прибалтийский особый военный округ.

3

Западный особый военный округ

4

Киевский особый военный округ.

5

Центральный архив Министерства обороны РФ (далее – ЦАМО РФ). Ф. 35. Оп. 11285. Д. 60. Л. 45.

6

ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2589. Д. 92. Л. 10.

7

ЦАМО РФ. Ф. 35. Оп. 11285. Д. 60. Л. 158.

8

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М.: Вече, 2000. С. 303–304.

9

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М.: Вече, 2000. С. 357.

10

ЦАМО РФ. Ф. 127. Оп. 12915. Д. 364. Л. 1.

11

ЦАМО РФ. Ф. 127. Оп. 12915. Д. 75. Л. 74.

12

Хорьков А. Г. Грозовой июнь. Трагедия и подвиг войск приграничных военных округов в начальном периоде Великой Отечественной войны. М.: Воениздат, 1991. С. 15.

13

Гуров А. А. Боевые действия советских войск на юго-западном направлении в начальном периоде войны // Военно-исторический журнал. 1988. № 8. С. 33.

14

1941 г. Документы. В 2 кн. Кн. 2. М.: Международный фонд «Демократия», 1992. С. 244–248.

15

Горьков Ю. А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь: Ред. – изд. фирма РИФ, 1995. С. 70; 1941 год – уроки и выводы. М.: Воениз дат, 1992. С. 73.

16

Национальное управление архивов и документации (США) – National Archives and Records Administration (далее – NARA). T. 311. R. 226, frame 279.

17

Glantz D. Barbarossa: Hitler's Invasion of Russia 1941. Tempus, 2001. P. 206.

18

Волкогонов Д. А. Сталин. Политический портрет. М.: Новости, 1992.

19

Безыменский Л. А. О плане Жукова от 15 мая 1941 г. // Новая и новейшая история. 2000. № 3. С. 58–67.

20

1941 г. Документы… С. 219.

21

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 670. Л. 254.

22

ЦАМО РФ. Ф. 67. Оп. 12001. Д. 19. Л. 209.

23

Там же.

24

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 670. Л. 1.

25

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. М.: ЦНИИ НТИКПК, 1998. С. 37.

26

Расстрелянного в 1942 г.

27

Российский государственный архив экономики (далее – РГАЭ). Ф. 7516. Оп. 1. Д. 711. Л. 379.

28

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1–2). Накануне войны. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г. М.: ТЕРРА, 1993. С. 153.

29

Механическая тяга артиллерии в Великой Отечественной войне. М.: Воениздат, 1957. С. 34.

30

Spielberger W. Die Halbkettenfahrzeuge des Deutschen Heeres 1909–1945. Motorbuch Verlag, 1993. S. 162, 164.

31

Germany and the Second World War. Volume IV. Deutsche verlagsanstalt. Stuttgart, 1983. P. 636.

32

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 759. Л. 142.

33

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Д. 133В. Л. 1, 3, 97.

34

Крупенников А. А. В первых боях: сборник статей и очерков о начальном периоде Великой Отечественной войны. М.: Мемориальный музей немецких антифашистов, 1998.

35

Крещанов А. Л. Владимир-Волынский укрепленный район // Крепость Россия. Историко-фортификационный сборник. Вып. № 3. Владивосток: Дальнаука, 2008. С. 301.

36

Там же. С. 299.

37

Зотов В. Ф. Инженерное обеспечение боевых действий фронта // На Северо-Западном фронте. М.: Наука, 1969. C. 170.

38

Алиев Р. В. Брестская крепость. Воспоминания и документы. М.: Вече, 2010. С. 204.

39

Romanych M., Rupp M. Maginot Line 1940. Battles on the French Frontier. Osprey, 2010. P. 53.

40

ЦАМО РФ. Ф. 344. Оп. 5554. Д. 8. Л. 7.

41

NARA. T. 313. R. 225, frame 7488964.

42

Heydorn V. D. Der sowjetische Auf marsch im Bialystoker Balkon bis zum 22. Juni 1941 und der Kessel von Wolkowysk. München, VerlagfürWehrwissenschaften, 1989. S. 186.

43

Крещанов А. Л. Владимир-Волынский укрепленный район… С. 318.

44

Крещанов А. Л. Владимир-Волынский укрепленный район… С. 318.

45

Там же. С. 339.

46

Там же. С. 340.

47

NARA. T. 312. R. 1455, frame 463.

48

NARA. T. 314. R. 1138, frame 756.

49

NARA. T. 312. R. 1388, frame 295.

50

Артиллерийское снабжение в Великой Отечественной войне 1941–45 гг. М – Тула, 1977. Т. 1. С. 166.

51

Подсчитано по: Действия 1-й армгруппы в Халхин-Гольской операции (май – сентябрь 1939 г.). М., 1940. С. 80.

52

Коломиец М. В. Бои у реки Халхин-Гол. М., 2002. С. 63–64.

53

Подсчитано по: История отечественной артиллерии. М. – Л., 1964. Т. 3. Кн. 8. С. 698–699.

54

Коломиец М. В. Танки в Зимней войне. М., 2001. С. 43.

55

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. М.,1998. С. 35.

56

Там же. С. 37.

57

Балыш А. Н. Военно-промышленный комплекс СССР в 30–40-е гг. XX века: промышленность боеприпасов. М., 2009. С. 48.

58

История создания и развития оборонно-промышленного комплекса России и СССР. 1900–1963 гг. М., 2015. Т. 4. С. 685.

59

Артиллерийское снабжение в Великой Отечественной войне 1941–45 гг. М. – Тула, 1977. Т. 1. С. 257–259.

60

Вернидуб И. И. На передовой линии тыла. М., 1993. С. 406.

61

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 1: Infanteriewaffen, Pionierwaffen, Artilleriewaffen, Pulver, Sprengund Kampfstoffe. Bonn, 1986. S. 214.

62

Ермолов А. Ю. Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 133.

63

Там же. С. 135–136.

64

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. С. 42.

65

Русский архив: Великая Отечественная: Т. 13 (2–2). Приказы народного комиссара обороны СССР. 22 июня 1941 г. – 1942 г. М.: ТЕРРА, 1997. С. 38.

66

Бобылев П. Н. Репетиция катастрофы // Военно-исторический журнал. 1993. № 7. С. 15.

67

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Вып. № 34. М.: Воениздат, 1957. С. 7.

68

Хазанов Д. Б. 1941. Война в воздухе. Горькие уроки. М.: Яуза; Эксмо, 2006. С. 98.

69

ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2589. Д. 91. Л. 10.

70

ЦАМО РФ. Ф. 35. Оп. 11285. Д. 130. Л. 129.

71

ЦАМО РФ. Ф. 127 иап. Оп. 299458. Д. 1. Л. 7.

72

Хазанов Д. Б. Указ. соч. С. 117.

73

Д. Б. Хазанов со ссылкой на ЦАМО, ф. 35, оп. 30802, д. 32, л. 1–32.

74

ЦАМО РФ. Ф. 229. Оп. 181. Д. 33. Л. 21.

75

ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2589. Д. 91. Л. 87.

76

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11353. Д. 5. Л. 139.

77

ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2511. Д. 29. Л. 44.

78

NARA. T. 314. R. 248, frame 1049.

79

Цит. по: Heydorn, Volker Detlef. Der sowjetische Aufmarsch im Bialystoker Balkon bis zum 22. Juni 1941 und der Kessel von Wolkowysk. München, Verlag für Wehrwissenschaften, 1989. S. 294.

80

Ibid. S. 236.

81

Анфилов В. А. Начало Великой Отечественной войны (22 июня – середина июля 1941 года). Военно-исторический очерк. М.: Воениздат, 1962. С. 24.

82

См.: Танковый музей «ТМ»: Средние лучше легких // Техника – молодежи. 1980. № 9. С. 47; Танковый музей «ТМ»: Основной противник // Техника – молодежи. 1980. № 12. С. 26–27.

83

Анфилов В. А. Дорога к трагедии сорок первого года. М.: Акопов, 1997. С. 99.

84

Советская артиллерия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1960. С. 12.

85

Отечественная артиллерия: 600 лет. М.: Воениздат, 1986. С. 206.

86

Отечественная артиллерия: 600 лет. М.: Воениздат, 1986. С. 206.

87

1941 год: В 2 кн. Кн. 2. / Сост. Л. Е. Решин и др.; под ред. В. П. Наумова. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. С. 460.

88

Помни войну. Воспоминания фронтовиков Зауралья. Курган: Парус-М, 2001. С. 188.

89

Чирков Б. Т. Гибель второй батареи. Екатеринбург, 2004. С. 15.

90

Полные таблицы стрельбы 45-мм противотанковой пушки обр. 1932 г. и 1937 г. (№ 105). 4-е изд., доп. М., 1942.

91

Попель Н. К. В тяжкую пору. М. – СПб.: Terra Fantastica, 2001. С. 83.

92

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11355. Д. 778. Л. 22 об, 23 об, 24.

93

Там же. Л. 21 об.

94

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11355. Д. 778. Л. 30, 30 об.

95

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 9. Л. 288.

96

1941 год: В 2 кн. Кн. 1. С. 752.

97

1941 год: В 2 кн. Кн. 2. С. 104.

98

Там же.

99

См.: Козлов Л. Совершенствование противотанковой обороны стрелковых соединений // Военно-исторический журнал. 1971. № 3. С. 33; Гусев А. С. Развитие тактики оборонительного боя в первом и втором периодах Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 1988. № 8. С. 16–17.

100

Бирюков Г. Ф., Мельников Г. В. Борьба с танками. М.: Воениздат, 1967. Л. 58.

101

Савушкин Р. А. Развитие советского военного искусства в период между гражданской и Великой Отечественной войнами. М.: ВПА, 1980. С. 91.

102

Оригинал именовался D66. Richtlinien für Führung und Einsatz der Panzer-Division vom 3. Dezember 1940. (Прим. авт.).

103

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts № 3–2. Panzerkampfwagen III Ausf. E, F, G, und H development and production from 1938 to 1941. Boyds: Panzer Tracts. P. 70, 71.

104

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts № 3–3. Panzerkampfwagen III Ausf. J, L, M, und N development and production from 1941 to 1943. Boyds: Panzer Tracts. P. 3.

105

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts № 4. Panzerkampfwagen IV Grosstraktor to Panzerbefehlswagen IV. Boyds: Panzer Tracts, 1997. P. 29.

106

Ibid. P. 38.

107

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts № 8. Sturmgeschuetz. s. Pak to Sturmmoerser. Darlington: Darlington Productions Inc., 2000. P. 6, 10.

108

Калинин А. Panzerkampfwagen 38(t). М.: Тактикал Пресс, 2013. С. 35.

109

Там же. С. 38.

110

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 759. Л. 142.

111

ЦАМО РФ. Ф. 221. Оп. 1353. Д. 79. Л. 3 об.

112

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11569. Д. 434. Л. 45.

113

Анфилов В. А. Начало Великой Отечественной войны (22 июня – середина июля 1941 года): Военно-исторический очерк. М., 1962. С. 24.

114

Шмелев И. Танковый музей «ТМ»: Средние лучше легких // Техника – молодежи. 1980. № 9. С. 47; Шмелев И. Танковый музей «ТМ»: Основной противник // Техника – молодежи. 1980. № 12. С. 26–27.

115

Анфилов В. А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997. С. 99.

116

Отечественная артиллерия: 600 лет / Г. Т. Хорошилов, Р. Б. Брагинский, А. И. Матвеев и др.; под ред. Г. Е. Передельского. М., 1986. С. 206.

117

Там же.

118

Жданов Д. П., Иванов В. П., Хорошилов Г. Т., Кузнецов К. М. Советская артиллерия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. / Под общ. ред. Г. Ф. Одинцова. М., 1960. С. 12.

119

Лобанов А. В. Войсковая артиллерия РККА в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Военно-исторический журнал. 2005. № 5. С. 59.

120

1941 год: Документы: В 2 кн. / Сост. Л. Е. Решин и др.; науч. ред. В. П. Наумов. М., 1998. С. 460.

121

Помни войну (1941–1945: Воспоминания фронтовиков Зауралья) / Сост.: Г. П. Устюжанин и др. Курган, – М., 2001. С. 188.

122

Чирков Б. Т. Гибель второй батареи. Екатеринбург, 2004. С. 15.

123

Полные таблицы стрельбы 45-мм противотанковой пушки обр. 1932 г. и 1937 г. ТС-ГАУ Красной армии № 105. Бронебойно-зажигательный трассирующий снаряд. Бронебойно-трассирующий снаряд и др. М., 1942. 38 с.

124

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11355. Д. 778. Л. 22 об, 23 об, 24.

125

Там же. Л. 21 об.

126

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11355. Д. 778. Л. 30, 30 об.

127

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 9. Л. 288.

128

Козлов Л. Совершенствование противотанковой обороны стрелковых соединений // Военно-исторический журнал. 1971. № 3. С. 33; Гусев А. С. Развитие тактики оборонительного боя в первом и втором периодах Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 1988. № 8. С. 16–17.

129

Бирюков Г. Ф., Мельников Г. В. Борьба с танками. М., 1967. С. 58.

130

Савушкин Р. А. Развитие советских Вооруженных сил и военного искусства в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1988. С. 91.

131

Оригинал именовался D66. Richtlinien für Führung und Einsatz der Panzer-Division vom 3. Dezember 1940. (Прим. авт. АИ.).

132

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts No. 3–2. Panzerkampfwagen III Ausf. E, F, G, und H development and production from 1938 to 1941. Boyds: Panzer Tracts. Darlington, 2007. Р. 70, 71.

133

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts No. 3–3. Panzerkampfwagen III AusfJ, L, M, und N development and production from 1941 to 1943. Boyds: Panzer Tracts. Darlington, 2009. Р. 3.

134

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts No. 4. Panzerkampfwagen IV Grosstraktor to Panzerbefehlswagen IV. Boyds: Panzer Tracts, Darlington, 1997. P. 29.

135

Ibid. P. 38.

136

Jentz T., Doyle H. Panzer Tracts No. 8. Sturmgeschuetz. s. Pak to Sturmmoerser. Darlington, 1999. Р. 6, 10.

137

Калинин А. Panzerkampfwagen 38(t). М., 2013. С. 35.

138

Там же. С. 38.

139

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 759. Л. 142.

140

ЦАМО РФ. Ф. 221. Оп. 1353. Д. 79. Л. 3 об.

141

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11569. Д. 434. Л. 136–137.

142

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12214. Д. 1986. Л. 62.

143

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12074. Д. 8. Л. 42.

144

NARA. T. 312. R. 417; T. 312. R. 420.

145

NARA. T. 312. R. 1693, frame 36.

146

NARA. T. 78. R. 144, frame 6074909.

147

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 1: Infanteriewaffen, Pionierwaffen, Artilleriewaffen, Pulver, Spreng- und Kampfstoffe. Bernard & Graefe, Bonn, 1986. S. 158–159.

148

Манштейн Э. Утерянные победы. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1999. С. 273.

149

NARA. T. 78. R. 144, frame 6074909.

150

Подсчитано автором по донесениям оберквартирмейстера 11-й армии: NARA. T. 312. R. 421, frames 7998967–7998991.

151

Germany and the Second World War. Volume V/I: Organization and Mobilization of the German Sphere of Power: Wartime Administration, Economy, and Manpower Resources, 1939–1941. Oxford University Press, 2015. P. 700.

152

NARA. T. 78. R. 146, frame 6077283.

153

Romanych M., Rupp M. Maginot Line 1940: Battles on the French Frontier. Osprey Publishing, 2010.

154

NARA. T. 78. R. 146, frame 6077283.

155

Ibid., frame 6077285.

156

NARA. T. 78. R. 159, frame 6093228.

157

Ibid., frame 6093984.

158

Forczyk R. Where the Iron Crosses Grow. The Crimea 1941–44. Osprey Publishing, 2014. P. 233.

159

NARA. T. 78. R. 159, frame 6093987.

160

NARA. T. 312. R. 421, frame 7998964.

161

ЦАМО РФ. Ф. 3000. Оп. 1. Д. 1. Л. 9.

162

ЦАМО РФ. Ф. 3000. Оп. 1. Д. 1. Л. 2–3.

163

Сборник военно-исторических материалов Великой Отечественной войны. Вып. № 18. М.: Воениздат. 1960. С. 167.

164

Первоначально проходившая под 12-м номером, но переименованная в 6-ю пд. Стоит отметить, что командовал финской дивизией генерал Ялмар Сииласвуо, достаточно известный финский военачальник, «автор» скандального разгрома советской 44-й сд под Суомуссалми в ходе Советско-финляндской войны.

165

Jentz T. Panzertruppen, The Complete Guide to the Creation & Combat Emloyment of Germany's Tank Force. 1933–42. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1996. P. 193.

166

NARA. T. 312. R. 996, frame 9189232.

167

NARA. T. 312. R. 996, frame 9189234.

168

ЦАМО РФ. Ф. 3000. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.

169

NARA. T. 312. R. 996, frame 9189153.

170

Voss J. Black Edelweiss. A Memoir of Combat and Conscience by a Soldier of the Waffen SS. The Aberjona Press, 2002. P. 86.

171

Возможно, дымовую завесу – из контекста неясно.

172

NARA. T. 354. R. 137, frame 3775895.

173

Ibid., frame 3775896.

174

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск 1939–1942 гг. Том III. От начала восточной кампании до наступления на Сталинград (22.06.1941– 24.09.1942). М.: Воениздат, 1971. С. 89.

175

ЦАМО РФ. Ф. 920. Оп. 1. Д. 1. Л. 21.

176

ЦАМО РФ Ф. 1333. Оп. 1. Д. 263. Л. 67.

177

На Кандалакшском направлении. Мурманск: Кн. издательство, 1975. С. 54.

178

NARA. T. 314. R. 873, frame 766.

179

Ibid., frame 769.

180

NARA. T. 314. R. 873, frame 770.

181

NARA. T. 314. R. 873, frame 772.

182

Ibid.

183

ЦАМО РФ. Ф. 1289. Оп. 1. Д. 11. Л. 4.

184

ЦАМО РФ. Ф. 1333. Оп. 1. Д. 15. Л. 82.

185

NARA. T. 314. R. 873, frame 777.

186

ЦАМО РФ. Ф. 1333. Оп. 1. Д. 15. Л. 68.

187

NARA. T. 314. R. 873, frame 787.

188

ЦАМО РФ. Ф. 920. Оп. 1. Д. 1. Л. 24.

189

Там же. Л. 26.

190

NARA. T. 314. R. 873, frames 788, 789.

191

ЦАМО РФ. Ф. 1333. Оп. 1. Д. 263. Л. 58.

192

ЦАМО РФ. Ф. 3000. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.

193

ЦАМО РФ. Ф. 3000. Оп. 1. Д. 1. Л. 47.

194

ЦАМО РФ. Ф. 3000. Оп. 1. Д. 1. Л. 9.

195

NARA. T. 314. R. 873, frame 1018.

196

NARA. T. 312. R. 996, frames 9189082, 9189116, 9189153.

197

NARA. T. 314. R. 877, frame 0915.

198

В ответ на просьбу Мехлиса сменить Козлова из Кремля последовал ответ: «У нас нет в резерве Гинденбургов».

199

Армейский легковой автомобиль на шасси «Фольксвагена».

200

ЦАМО РФ. Ф. 224. Оп. 790. Д. 1. Л. 33.

201

NARA. T. 312. R. 366, frame 794176.

202

Манштейн Э. Утерянные победы. М. – СПб., 1999. С. 260.

203

Россия и СССР в войнах XX века: потери Вооруженных сил. М., 2001. С. 311.

204

NARA. T. 312. R. 420, frames 7997283, 7997314.

205

ЦАМО РФ. Ф. 215. Оп. 1185. Д. 52. Л. 26.

206

Там же. Д. 22. Л. 224.

207

Там же. Д. 47. Л. 70.

208

Там же. Л. 74.

209

ЦАМО РФ. Ф. 215. Оп. 1185. Д. 79. Л. 12.

210

ЦАМО РФ. Ф. 215. Оп. 1209. Д. 2. Л. 25, 30.

211

NARA. T. 312. R. 1693, frames 141, 142.

212

NARA. T. 312. R. 1693, frame 138.

213

NARA. T. 312. R. 1693, frame 139.

214

ЦАМО РФ. Ф. 215. Оп. 1209. Д. 2. Л. 22.

215

NARA. T. 312. R. 1693, frame 142.

216

ЦАМО РФ. Ф. 215. Оп. 1209. Д. 2. Л. 30.

217

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 644. Оп. 1. Д. 3. Л. 106.

218

Там же. Л. 196–204.

219

Ермолов А. Ю. Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 286.

220

Галлай М. Л. Избранное в двух томах. Т. 2. М.: Воениздат, 1990.

221

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11369. Д. 2. Отчет военной приемки и обзор работы завода ГАЗ за годы Великой Отечественной войны.

222

Рукопись Н. А. Астрова. М.: АО РТИ, 2019.

223

Там же.

224

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11355. Д. 20. Переписка по танкам Т-40 и Т-60.

225

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11355. Д. 20. Переписка по танкам Т-40 и Т-60..

226

Там же.

227

Пашолок Ю. И. Т-60 и машины на его базе. М.: Тактикал пресс, 2013.

228

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11369. Д. 2. Отчет военной приемки и обзор работы завода ГАЗ за годы Великой Отечественной войны.

229

1941 год – уроки и выводы. М.: Воениздат, 1992.

230

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11355. Д. 251. Л. 193.

231

Мельников Н. Н. Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. М.: Яуза-Каталог, 2019. С. 69.

232

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11360. Д. 7. Л. 382.

233

Там же. Л. 352.

234

Там же. Л. 308.

235

Там же.

236

Там же. Л. 291.

237

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11360. Д. 7. Л. 292.

238

Там же. Л. 370.

239

Там же. Л. 357.

240

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11360. Д. 7. Л. 353.

241

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11599. Д. 579. Л. 21.

242

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск. 1939–1942 гг. Том III. От начала восточной кампании до наступления на Сталинград (22.06.1941– 24.09.1942). М.: Воениздат, 1971. С. 264.

243

Цит. по: Постижение военного искусства: Идейное наследие А. Свечина. М.: Русский путь, 2000. С. 355.

244

Мовчин Н. Комплектование Красной армии (исторический очерк). М.: Издание военной типографии упр. делами Наркомвоенмор и РВС СССР, 1926. С. 101.

245

1941 год: В 2 кн. Кн.1. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. С. 608.

246

Там же. С. 613.

247

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. док. Т. 2. Кн. 1. Начало. 22 июня – 31 августа 1941 г. М.: Русь, 2000. С. 125.

248

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11569. Д. 434. Л. 18.

249

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Д. 133В. Л. 1.

250

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11569. Д. 434. Л. 105.

251

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 1. Л. 154.

252

Там же.

253

1941 год – уроки и выводы. М.: Воениздат, 1992. С. 106.

254

Там же. С. 109.

255

Там же.

256

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Д. 133В. Л. 2.

257

См.: РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 8. Л. 114.

258

Кардашов В. И. Ворошилов. М.: Молодая гвардия, 1976. С. 174.

259

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12214. Д. 1954. Л. 67.

260

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 12. Л. 123.

261

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Д. 133В. Л. 3.

262

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 13. Л. 120.

263

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12214. Д. 1954. Л. 63.

264

Там же. Л.41.

265

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 15. Л. 16.

266

Там же.

267

Русский архив: Великая Отечественная: Т. 13 (2–2). Приказы народного комиссара обороны СССР. 22 июня 1941 г. – 1942 г. М.: ТЕРРА, 1997. С. 53.

268

ЦАМО РФ. Ф. 56 Оп. 12214. Д. 1954. Л. 127.

269

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Д. 133В. Л. 3.

270

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Д. 25. Л. 79.

271

Там же. Д. 133В. Л. 5–6.

272

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Л. 13.

273

Там же.

274

Там же. Л. 97.

275

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12234. Д. 25. Л. 2.

276

1941 год – уроки и выводы. М.: Воениздат, 1992. С. 109.

277

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12234. Д. 133В. Л. 77.

278

Там же. Л. 78.

279

Манштейн // Военная энциклопедия: В 8 т. М.: Воениздат, 1999. Т. 4. С. 560.

280

Там же.

281

Манштейн Э. Утерянные победы. М.: ACT; СПб. Terra Fantastica, 1999. С. 257.

282

Манштейн Э. Утерянные победы. М.: ACT; СПб: Terra Fantastica, 1999.

283

NARA. T. 312. R. 366, frame 7941352.

284

Отчет об атаке на Корпечь 20.3.1942 г. 22-я тд, 23.3.1942. См.: NARA. T. 312. R. 366, frames 7942228–7942235.

285

Op. cit., frame 794176.

286

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 80038. Д. 27. Л. 76–80; Мощанский И., Савин А. Борьба за Крым. Сентябрь 1941 – июль 1942 г. М.: БТВКНИГА, 2002. С. 48.

287

Отчет об атаке на Корпечь…

288

NARA. T. 312. R. 420, frame 7997158.

289

Op. cit., frame 7942041.

290

ЦАМО РФ. Ф. 224. Оп. 790. Д. 1. Л. 32.

291

NARA. T. 312. R. 366, frame 7941977.

292

Op. cit., frame 7941991.

293

Georg Tessin. Band 4: Die Landstreitkräfte. Nr. 15–30 // Verbände und Truppen der Deutschen Wehrmacht und Waffen SS im Zweiten Weltkrieg 1939–1945. 2. Osnabrück: Biblio Verlag, 1976. Bd. 4. S. 179.

294

Отчет об атаке на Корпечь…

295

NARA. T. 312. R. 366, frame 7942081.

296

Op. cit., frame 7941471.

297

ЦАМО РФ. Ф. 215. Оп. 1185. Д. 53. Л. 140.

298

ЦАМО РФ. Ф. 406. Оп. 9837. Д. 56. Л. 52.

299

Там же. Л. 53.

300

ЦАМО РФ. Ф. 406. Оп. 9837. Д. 89. Л. 126.

301

Там же. Д. 141. Л. 5.

302

Отчет об атаке на Корпечь…

303

NARA. T. 312. R. 366, frame 7941971.

304

Jentz T. Panzertruppen, The Complete Guide to the Creation & Combat Emloyment of Germany's Tank Force. 1933–42. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1996. P. 227.

305

NARA. T. 315. R. 784, frame 361.

306

NARA. T. 315. R. 784, frame 317.

307

Op. cit., frame 7941977.

308

ЦАМО РФ. Ф. 224. Оп. 790. Д. 1. Л. 33.

309

Отчет об атаке на Корпечь…

310

Там же.

311

ЦАМО РФ. Ф. 224. Оп. 790. Д. 1. Л. 33.

312

Там же. Л. 35.

313

NARA. T. 312. R. 366, frame 7941968.

314

Op. cit., frame 7942041.

315

Jentz T. Op. cit. P. 228.

316

Мощанский И., Савин А. Указ. соч. С. 50.

317

ЦАМО РФ. Ф. 215. Оп. 1209. Д. 2. Л. 25, 30.

318

Отчет об атаке на Корпечь…

319

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Кампании и стратегические операции в цифрах: В 2 т. Т. 1. М., 2010. С. 378.

320

NARA. T. 312. R. 1448, frame 839. Не учтены XIV и XXIV танковые корпуса, переданные позднее.

321

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Кампании… Т. 1. С. 441.

322

Там же. С. 430.

323

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 71. Л. 48.

324

Россия и СССР в войнах XX века. Статистическое исследование / Под ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 2001. С. 279.

325

NARA. T. 312. R. 1685, frames 95, 102.

326

NARA. T. 312. R. 1683, frame 899.

327

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 71. Л. 48.

328

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 71. Л. 48.

329

NARA. T. 312. R. 1448, frame 206.

330

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12079. Д. 97. Л. 19.

331

NARA. T. 312. R. 1448, frames 120–122.

332

NARA. T. 312. R. 1448, frame 156.

333

ЦАМО РФ. Ф. 345. Оп. 5512. Д. 10. Л. 6.

334

Сталинградская битва. Хроника, факты, люди: В 2 кн. Кн. 1. М., 2002. С. 208.

335

NARA. T. 312. R. 1449, frame 135.

336

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 82. Л. 130.

337

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 77. Л. 69.

338

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 10. Л. 3.

339

Там же. Л. 8.

340

NARA. T. 312. R. 1685, frame 849.

341

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11360. Д. 120. Л. 13.

342

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 3. Л. 4.

343

NARA. T. 312. R. 1683.

344

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 72. Л. 85–86.

345

NARA. T. 312. R. 1449, frames 63, 105.

346

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления: В 2 т. Т. 1. М., 2002. С. 79.

347

Подсчитано автором по: NARA. T. 312. R.1449, frames 688–690, 882–892; R. 1450, frames 32–42.

348

Подсчитано автором по: NARA. T. 312. R. 1448, frames 1106, 1241, 1304, 1393; R. 1449, frames 688–690, 882–892; R. 1450, frames 213, 230, 353, 354, 525, 600, 798, 1012, 1125.

349

Axworthy M. Third Axis. Fourth Ally. Romanian Armed Forces in the European War 1941–1945. London, 1995. P. 86.

350

Россия и СССР в войнах XX века… С. 279.

351

Вернидуб И. И. На передовой линии тыла. М., 1993. С. 406.

352

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Bd. 1. Bonn, 1998. S. 21.

353

«Совершенно секретно! Только для командования». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. М.: Наука, 1967. С. 502.

354

Jentz T. Panzertruppen, The Complete Guide to the Creation & Combat Employment of Germany's Tank Force. 1943–45. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1996. P. 55.

355

Ibid. P. 58.

356

Jentz T. Germany's Panther Tank The Quest for Combat Supremacy. Schiffer Military History. Atlegen, PA, 1995. P. 130.

357

Kursk: The German View. Translated, edited, and annotated with new material by Steven H. Newton. Cambridge, Mass.: DaCapo Press, 2003. P. 388.

358

Jentz T. Panzertruppen, The Complete Guide to the Creation & Combat Employment of Germany's Tank Force. 1943–45. Schiffer Military History. Atlegen, PA, 1996. P. 100.

359

Jentz T. Germany's Panther Tank The Quest for Combat Supremacy. Schiffer Military History. Atlegen, PA, 1995. P. 134.

360

Ибрагимов Д. С. Противоборство. М.: ДОСААФ, 1989. С. 383.

361

Spielberger W., Jentz T, Doyle H. Heavy Jagdpanzer: Development – Production – Operations. Schiffer Publishing, 2007. P. 83.

362

Munch K. -H. The Combat History of German Heavy Anti-Tank Unit 653 in World War II. Stackpole Books, 2005. P. 50.

363

Spielberger W., Jentz T., Doyle H. Heavy Jagdpanzer: Development – Production – Operations. Schiffer Publishing, 2007. P. 86.

364

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск: Русич, 1999. С. 413–414.

365

NARA. T. 314. R. 864, frame 41.

366

Ibid., frames 47–48.

367

Ibid., frame 312.

368

ЦАМО РФ. Ф. 315. Оп. 4440. Д. 18. Л. 6.

369

Munch K. -H. The Combat History of the 654th Schwere Panzerjager Abteilung // Action in the East and West with the Ferdinand and the Jagdpanther. 2001. P. 64.

370

NARA. T. 312. R. 339, frame 7911539.

371

Munch K. -H. The Combat History of the 654th Schwere Panzerjager Abteilung // Fedorowicz J. J. Action in the East and West with the Ferdinand and the Jagdpanther. 2001. P. 64.

372

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 102.

373

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7.

374

Там же. Л. 120.

375

Щекотихин Е. Е. Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ. В 2 кн. Кн. 2. Орел, 2008. С. 469.

376

Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование / Под ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 2001. С. 286.

377

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 21. Л. 2

378

Там же. Л. 15.

379

Щекотихин Е. Е. Указ. соч. С. 477.

380

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 325. Д. 8. Л. 120.

381

Битва под Курском. Книга 2. Разгром Орловской и БелгородскоХарьковской группировок немцев (июль – август 1943 г.). М., 1947. С. 18.

382

Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Военно-исторический очерк. Том II. М.,1958. С. 262.

383

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 100.

384

Там же. Л. 19.

385

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 139. Л. 76 об.

386

Lage Ost иNewton S. Op. cit. P. 455 (схема).

387

Schneider W. Tigersin Combatl. Stackpole Books, 2004. Р. 225.

388

Ibid.

389

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 139. Л. 76.

390

ЦАМО РФ. Ф. 427. Оп. 11105. Д. 43. Л. 10.

391

Munch K. -H. The Combat History of the 654th Schwere Panzerjager Abteilung. In Action in the East and West with the Ferdinand and the Jagdpanther. J. J. Fedorowicz. 2001. Р. 64.

392

NARA. T. 312. R. 339, frame 7911539.

393

Munch K.-H. Op. сit. Р. 64.

394

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 102.

395

Там же. Л. 105.

396

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 129.

397

NARA. T. 312. R. 339, frame 7911539.

398

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 153.

399

Там же. Л. 155.

400

Там же. Л. 154.

401

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 325. Д. 8. Л. 141.

402

Там же. Д. 12. Л. 166 об.

403

Там же. Л. 136.

404

Щекотихин Е. Е. Указ. соч. С. 499.

405

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 100. Л. 282.

406

Курская битва. Хроника, факты, люди: В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 291.

407

Schneider W. Tigersin Combatl. Stackpole Books, 2004. P. 225.

408

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 100. Л. 290.

409

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 134.

410

Щекотихин Е. Е. Указ. соч. С. 500.

411

Schneider W. Tigersin Combatl. P. 225.

412

Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы. 1943 год. Т. 16 (5–3). М., 1999. С. 181.

413

Шеин Д. В. Танки ведет Рыбалко. Боевой путь 3-й гвардейской танковой армии. М., 2007. С. 114.

414

Шеин Д. В. Танки ведет Рыбалко. Боевой путь -3й гвардейской танковой армии. М., 2007. С. 119.

415

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 325. Д. 8. Л. 151–152.

416

NARA. T. 315. R. 220, frame 710.

417

Nevenkin K. Fire Brigades. The Panzer Divisions 1943–1945. J. J. Fedorowicz. Winnipeg, 2008. P. 160.

418

Schneider W. Tigersin Combatl. P. 225.

419

NARA. T. 312. R. 339, frame 7911539.

420

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1988. C. 55.

421

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 136.

422

Там же.

423

Шеин Д. В. Указ. соч. С. 121.

424

Там же.

425

Schneider W. Tigersin Combatl. P. 225.

426

Шеин Д. В. Указ. соч. С. 125.

427

Колтунов Г. А., Соловьев Б. Г. Курская битва. М., 1970. С. 267.

428

Шеин Д. В. Указ. соч. С. 123.

429

NARA. T. 312. R. 339, frame 7911539.

430

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 33.

431

Шеин Д. В. Указ. соч. С. 128.

432

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 343. Д. 7. Л. 45.

433

Там же. Л. 100.

434

NARA. T. 314. R. 1086, frames 570–572.

435

Рокоссовский К. К. Указ. соч. С. 279.

436

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 2015. С. 174.

437

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 437. Л. 38.

438

Там же.

439

Coox A. D. Nomonhan: Japan Against Russia, 1939. Stanford University Press, 1990. P. 511, 516.

440

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. М.: ЦНИИ НТИКПК, 1998. С. 35.

441

Там же. С. 37.

442

Балыш А. Н. Военно-промышленный комплекс СССР в 30–40-е гг. XX века: промышленность боеприпасов. М.: МАИ-ПРИНТ, 2009. С. 48 и далее.

443

Механическая тяга артиллерии в Великой Отечественной войне. С. 34.

444

Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945. Военно-исторический очерк. Том. 1. М.: Воениздат, 1958. С. 526.

445

Подсчитано автором по донесениям оберквартирмейстера 11-й армии: NARA. T. 312. R. 421, frames 7998967–7998991.

446

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12079. Д. 97. Л. 19.

447

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 71. Л. 48.

448

NARA. T. 312. R. 1448, frame 206.

449

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 2 т. Т. 1. М.: ОлмаПресс, 2002. С. 79.

450

Подсчитано автором по: NARA. T. 312. R. 1449, frames 688–690, 882–892; R. 1450, frames 32–42.

451

Вернидуб И. И. На передовой линии тыла. М.: ЦНИИ НТИКПК, 1993. С. 406.

452

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 1: Infanteriewaffen, Pionierwaffen, Artilleriewaffen, Pulver, Spreng- und Kampfstoffe. Bernard & Graefe, Bonn, 1986. S. 214.

453

Op. cit. S. 228.

454

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12075. Д. 307. Л. 1.

455

Там же. Л. 40.

456

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. С. 41.

457

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 1… S. 214.

458

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. С. 42.

459

Подсчитано автором по: ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12075. Д. 307. Л. 2–7 и далее.

460

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 2: Panzer- und Sonderfahrzeuge, Wunderwaffen, Verbrauch und Verluste. Bernard & Graefe, Bonn, 1986. S. 247–249.

461

NARA. T. 313. R. 304, frame 8580420.

462

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. С. 41.

463

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 1… S. 214.

464

Подсчитано автором по: ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12075. Д. 43. Л. 30–37.

465

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 2… S. 278–280.

466

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1–2). Накануне войны. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г. М.: ТЕРРА, 1993. С. 365.

467

Отечественная артиллерия: 600 лет. М.: Воениздат, 1986. С. 283.

468

Советская артиллерия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1960. С. 610

469

Широкорад А. Б. Артиллерия в Великой Отечественной войне. М.: АСТ, 2010. С. 327.

470

Сборник тактических примеров из Великой Отечественной войны. Вып. 6. Наступательный бой стрелковой дивизии по опыту Восточно-Прусской операции 1945 г. М.: Воениздат, 1952. С. 153, 155.

471

Артиллерийское снабжение в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М. – Тула, 1978. С. 154–155

472

Ащеулов О. Е. Артиллерия Красной армии в боях за Познань. М.: ЭКЛИТ, 2011.

473

Боевой и численный состав вооруженных сил СССР в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): Стат. сб. № 1 (22 июня 1941 г.). М., 1994. С. 71.

474

Центральный архив Министерства обороны РФ (ЦАМО). Ф. 7. Оп. 11569. Д. 434. Л. 11.

475

Germany and the Second World War. Vol. IV. Deutsche verlagsanstalt. Stuttgart, 1983. Р. 636.

476

ЦАМО РФ. Ф. 67. Оп. 12001. Д. 19. Л. 177.

477

Там же. Л. 203.

478

Там же. Л. 203.

479

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 670. Л. 254.

480

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12104. Д. 670. Л. 289.

481

Там же. Л. 290.

482

Там же. Л. 290.

483

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 7516. Оп. 1. Д. 1832. Л. 92.

484

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschenHeeres 1933–1945. Band 1: Infanteriewaffen, Pionierwaffen, Artilleriewaffen, Pulver, Spreng- und Kampfstoffe. Bernard &Graefe, Bonn, 1986. Р. 156.

485

Hogg Ian V. German Artillery of World War Two. StackpoleBooks, 1997. Р. 103, 108.

486

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschenHeeres 1933–1945. Band 1: Infanteriewaffen, Pionierwaffen, Artilleriewaffen, Pulver, Spreng- und Kampfstoffe. Bernard &Graefe, Bonn, 1986. Р. 161, 170.

487

Ibid.

488

Яковлев Н. Д. Об артиллерии и немного о себе. М.: Высш. шк., 1984. С. 90–91.

489

ЦАМО РФ. Ф. 32 ОАД ОМ. Оп. 91717. Д. 1. Л. 14.

490

ЦАМО РФ. Ф. 229. Оп. 161. Д. 6. Л. 78.

491

РГАЭ. Ф. 7516. Оп. 1. Д. 1826. Л. 16.

492

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 644. Оп. 2. Д. 4. Л. 31.

493

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 2. Bernard& Graefe, Bonn, 1986. S. 161.

494

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 2. Bernard& Graefe, Bonn, 1986. S. 161.

495

ЦАМО РФ. Ф. 204. Оп. 89. Д. 2. Л. 54.

496

ЦАМО РФ. Ф. 354. Оп. 5816. Д. 13. Л. 162 об.

497

ЦАМО РФ. Ф. 315 ОАД ОМ. Оп. 695812. Д. 2. Л. 5.

498

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12079. Д. 169. Л. 5.

499

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12075. Д. 307. Л. 2.

500

Там же. Л. 1.

501

РГАЭ. Ф. 7516. Оп. 1. Д. 1826. Л. 16.

502

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 2. Bernard& Graefe, Bonn, 1986. S. 279–281.

503

ГАРФ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 319. Л. 4.

504

ЦАМО РФ. Ф. 330 ОАД ОМ. Оп. 185499. Д. 2. Л. 61.

505

Барсуков Е. З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). В 4 т. Т. 2. М.: Воениздат МВС СССР, 1948–1949. С. 248.

506

РГАЭ. Ф. 7516. Оп. 1. Д. 1826. Л. 16.

507

Широкорад А. Б. Артиллерия в Великой Отечественной войне. М.: АСТ, 2010. С. 237.

508

1941 г. Документы. В 2 т. Т. 2. М.: Международный фонд «Демократия», 1992. С. 161.

509

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 437. Л. 38.

510

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Кампании и стратегические операции в цифрах. В 2 т. Т. 1. М.: Объединенная редакция МВД России, 2010. С. 53.

511

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Кампании и стратегические операции в цифрах. В 2 т. Т. 1. М.: Объединенная редакция МВД России, 2010. С. 110.

512

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил: Стат. исслед. Под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 473–474.

513

БУА – Боевой устав артиллерии.

514

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12035. Д. 57. Л. 61.

515

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т. 16 (5–1) / Под ред. В. А. Золотарева. М.: ТЕРРА, 1996. С. 73.

516

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12094. Д. 16. Л. 80.

517

Советская артиллерия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1960. С. 58.

518

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы. 1942 год. Т. 16 (5–2). М.: ТЕРРА, 1996. С. 34.

519

Советская артиллерия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1960. С. 84.

520

Оружие победы / Под общ. ред. В. Н. Новикова. М.: Машиностроение, 1985. С. 53.

521

ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2092. Д. 86. Л. 103.

522

Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М.: Госполитиздат, 1948. С. 73.

523

Соколов Б. Роль ленд-лиза в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. // Стеттиниус Э. Ленд-лиз – оружие победы. М.: Вече, 2000.

524

Быстрова И. В. Ленд-лиз для СССР: экономика, техника, люди (1941–1945 гг.). М.: Кучково поле, 2019. С. 6.

525

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005. С. 70.

526

Рыжков Н. И. Великая Отечественная: ленд-лиз. М.: Экономическая газета, 2012. С. 270.

527

Быстрова И. В. Ленд-лиз для СССР… С. 285.

528

ЦАМО РФ. Ф. 41. Оп. 11584. Д. 395. Л. 15.

529

Там же.

530

ЦАМО РФ. Ф. 41. Оп. 11584. Д. 395. Л. 14.

531

Бережной С. С. Флот СССР. Корабли и суда ленд-лиза: справочник. СПб.: Велень, 1994. С. 22–23.

532

ЦАМО РФ. Ф. 67. Оп. 12001. Д. 225. Л. 1.

533

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920– 1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: РОССПЭН, 1996. С. 123.

534

Там же. С. 168.

535

Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М.: Издательство Института Гайдара, 2019. С. 720.

536

Там же. С. 720–721.

537

Вернидуб И. И. На передовой линии тыла. М.: ЦНИИ НТИКПК, 1993. С. 330–331.

538

Гальвиц У., Мигрина Б. А. Артиллерийские пороха и заряды. М.: Оборонгиз, 1950. С. 170.

539

Там же. С. 169.

540

РГАЭ. Ф. 7516. Оп. 1. Д. 656. Л. 129.

541

РГАЭ. Ф. 7516. Оп. 1. Д. 711. Л. 353–355.

542

Балыш А. Н. Военно-промышленный комплекс СССР в 30–40-е гг. XX века: промышленность боеприпасов. М.: МАИ-ПРИНТ, 2009. С. 48 и далее.

543

РГАЭ. Ф. 7516. Оп. 1 Д. 711. Л. 121.

544

ЦАМО РФ. Ф. 67. Оп. 12001. Д. 19. Л. 163.

545

Вернидуб И. И. На передовой линии тыла. М.: ЦНИИ НТИКПК, 1993. С. 406.

546

Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres 1933–1945. Band 1: Infanteriewaffen, Pionierwaffen, Artilleriewaffen, Pulver, Spreng- und Kampfstoffe. Bernard & Graefe, Bonn, 1986. S. 214.

547

РГАЭ. Ф. 7516. Оп. 1. Д. 711. Л. 373.

548

Вернидуб И. И. Боеприпасы Победы. Очерки. М.: ЦНИИ НТИКПК, 1998. С. 58.

549

Балыш А. Н. Реактивное вооружение в России: из истории создания и развития. М.: Изд-во МАИ., 2016. С. 108.

550

Там же.

551

Вернидуб И. И. На передовой линии тыла. С. 420.

552

Балыш А. Н. Военно-промышленный комплекс СССР в 30– 40-е гг. XX века: промышленность боеприпасов. М.: МАИ-ПРИНТ, 2009. С. 92.

553

Baxter C. The Secret History Of RDX The Super-Explosive That Helped Win World War II. University Press of Kentucky, 2018. P. 105.

554

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 12. Д. 10949.

555

Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне. М., 1958. Т. 1. С. 549.

556

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка Верховного Главнокомандования: Документы и материалы. 1943 год. Т. 16 (5–3). М., 1999. С. 73.

557

NARA. T. 78. R. 587, frame 597.

558

Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Т. 2. М., 1958. С. 308.

559

Там же. С. 310.

560

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Кампании и стратегические операции в цифрах. Т. 2. М., 2010. С. 101.

561

Цит. по: Воронов Н. Н. На службе военной. М., 1963. С. 386.

562

Бронированное пулеметное гнездо.

563

ЦАМО РФ. Ф. 201. Оп. 390. Д. 32. Л. 21.

564

Истомин В. П. Смоленская наступательная операция (1943 г.). М., 1975. С. 105.

565

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12075. Д. 307. Л. 2.

566

ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12075. Д. 307. Л. 2..

567

Воронов Н. Н. На службе военной. С. 377.

568

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб – М., 1999. С. 434.

569

Россия и СССР в войнах XX века. Статистическое исследование. М., 2001. С. 288.

570

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Кампании… Т. 2. С. 114.

571

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16 (5–4). М.: ТЕРРА, 1999. С. 278.

572

Там же. С. 57.

573

Там же. С. 58.

574

От немецкого Kesselschlacht – буквально «котельная битва», сражение на окружение.

575

NARA. T. 313. R. 71, frame 7308010.

576

Ibid., frame 7308022.

577

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 2 т. Т. 2. М.: ОлмаПресс, 2002. С. 211.

578

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: ТЕРРА, 1995. С. 66.

579

Davies N. Rising 44: The Battle for Warsaw. Pan Macmillan, 2008. P. 211.

580

Ciechanowski J. Powstanie Warszawskie. Zarys podloza politycznego i diplomatycznego. Pultusk-Warszawa. Bellona, 2009. S. 547.

581

ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2309. Д. 18. Л. 149.

582

ЦАМО РФ. Ф. 345. Оп. 5487. Д. 216. Л. 52.

583

Forzyk R. Warsaw 1944. Poland's bid for freedom. Osprey, 2009. P. 35.

584

Ibid. P. 42.

585

Ledwoch J. Warzaw 1. Tanks in the Uprising. August 1944 – October 1944. Leandoer & Ekholm, 2011. P. 64.

586

Освобождение Юго-Восточной и Центральной Европы войсками 2-го и 3-го Украинских фронтов 1944–1945. М.: Наука, 1970. С. 320.

587

Там же.

588

Будапешт, Вена, Прага. М.: Наука, 1965. С. 81–82.

589

Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945. Том III. Операции советских вооруженных сил в период решающих побед (январь – декабрь 1944 г.). М.: Воениздат, 1958. С. 597.

590

Малахов М. М. Освобождение Венгрии и восточной Австрии (октябрь 1944 г. – апрель 1945 г.). М.: Воениздат, 1965. С. 66.

591

Nevenkin K. Take Budapest! The Struggle for Hungary, Autumn 1944. Spellmount, 2012. P. 54.

592

См.: Лощагин Н. Н., Яковлев Б. Н. Особенности тактики уличного боя. М.: Военное издательство Народного комиссариата обороны, 1945; Штурм Берлина: Воспоминания, письма, дневники участников боев за Берлин. М.: Воениздат, 1948; Боевые действия стрелкового полка (Сборник боевых примеров). М.: Воениздат, 1958; Берлинская операция 1945 г. М.: Военное издательство военного министерства Союза ССР, 1950.

593

Димарко Л. Уличные бои. Специфика подготовки и ведения – от Сталинграда до Ирака. М.: Эксмо, 2014.

594

NARA. T. 311. R. 228, frames 1019–1021.

595

Mammach K. Der Volkssturm: Das letzte Aufgebot 1944/45. Köln: Pahl-Rugenstein, 1981. S. 183.

596

ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12480. Д. 33. Л. 29.

597

ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12480. Д. 33. Л. 20.

598

ЦАМО РФ. Ф. 1234. Оп. 1. Д. 45. Л. 142.

599

См.: Боевой устав пехоты Красной армии. М.: Воениздат НКО СССР, 1942.

600

См.: ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 429. Л. 64 и далее.

601

ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 429. Л. 91 и далее.

602

Там же. Л. 66.

603

ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 547. Л. 6.

604

Боевой устав пехоты Красной армии. М.: Воениздат НКО СССР, 1942. С. 42.

605

ЦАМО РФ. Ф. 9621. Оп. 1. Д. 202. Л. 472 об.

606

ЦАМО РФ. Ф. 331 ОАД. Оп. 167482. Д. 1. Л. 69.

607

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 704. Л. 20.

608

ЦАМО РФ. Ф. 317. Оп. 4306. Д. 552. Л. 280.

609

ЦАМО РФ. Ф. 236. Оп. 2673. Д. 2745. Л. 212.

Content

Алексей Исаев
Белые пятна Великой Отечественной войны

Предисловие

К вопросу о готовности СССР к войне в военном и экономическом отношении и причинах поражений Красной Армии летом 1941 года

Укрепленные районы на новой границе в боях первого дня Великой Отечественной Войны, 22 июня 1941 года

«…и танки наши быстры!»

Личность Д. Г. Павлова: реальные и мнимые ошибки и вина за неудачу

Проблема борьбы с бронетехникой Германии летом 1941 года: тактика, техника и люди

«Перекаленные» снаряды: ввод М. Н. Свириным в оборот информации о кризисе бронебойных боеприпасов Красной Армии в 1941 г.

Место штурма Севастополя в общем балансе вооружения и расхода боеприпасов вермахта в 1941–1942 гг.

Танки у ворот Заполярья

«Наличие снарядов, пробивающих броню КВ…»

Танк Т-60 как «пробой» системы управления

Анатомия «перманентной мобилизации» лета — осени 1941 года

Крымская ошибка Манштейна

Сталинград. Трудное начало

К вопросу о значении Курской битвы в западной историографии

Применение новой немецкой бронетехники на Курской дуге: ожидания и реальность

Оборотная сторона преднамеренной обороны: Кромско-Дмитровская операция Центрального фронта

Артиллерийская дуэль Германии и СССР в 1941–1945 годах

Артиллерия большой и особой мощности Красной Армии в Великой Отечественной Войне 1941–1945 годов: военный, экономический и технический аспекты использования

Массирование артиллерии в Красной Армии в годы Великой Отечественной Войны: передовое решение или нужда, выданная за добродетель?

«Узкие места» в военной экономике СССР в 1941–1945 гг. и поставки по ленд-лизу

Долгожданное освобождение. Смоленская наступательная операция

Война и политика: взаимное влияние и противоречия на примерах операций на Советско-Германском фронте в 1944–1945 годах

Восточная Пруссия — «крепкий орешек»

Особенности ведения частями Красной Армии боев в городских условиях

Примечания