Д. Лим, Полина Ром

Соединенные Штаты России 3

Глава 1

В криокамере сны не приходят. Эта нелепая фраза из одного старого, очень старого фильма застряла в голове, летала из одного уха в другое, не желая выскакивать. Возможно, потому что она была правдивой. Рим действительно не видел снов.

Толстая, матовая крышка медленно отодвинулась, выпуская Разумовского в мир. Если, конечно, таковым можно было называть зал для гиперсна. Поначалу психика всё же запротестовала, подкидывая подсказки, что это наконец-то первое полноценное сновидение. Руки-ноги пока что не слушались, продолжали лежать неподвижно, погруженные в мягкий материал, маслянистый материал, заполнявший дно камеры. Вот из чего стоит кровати делать. И никаких революций для счастья человеку не надо, достаточно хорошего сна.

«Вытащим полиуретан из сидений», — произнесла воображаемая Фифа. — «Разрежем, на матрасы пойдут»…

Рим сделал медленный вдох — и внутри него словно все завопило. Будто он только что родился, и рёбра еще не привыкли к такой простой процедуре, как дыхание. Ничего, боль это даже хорошо, в таких-то условиях. Иначе сон превратится в кошмар.

Комната перед глазами начала обретать краски и чёткость.

В тишине возник странный человек. Внешность у него была до того неприметная, что в других условиях капитан Петрищев, чтоб ему пусто было, с визгом бросился бы вербовать его в разведчики. «Андроид», — пронеслось в голове Рима непонятное слово. Хотя, почему непонятное? Вроде бы он когда-то знал, что оно значит. Или нет?

Странный человек перед ним нажал невидимые кнопки, или сделал вид, что нажал. Рим почувствовал, как тело снова его слушается. Он сделал второй вдох. Ноздри втянули резкий запах медикаментов, но он, по большей части, никаких ассоциаций не вызывал.

— С пробуждением, Рим, — невозмутимо произнёс человек… нет, андроид. И Рим сразу вспомнил, что это в самом деле никакой не человек. — Не волнуйтесь, память скоро восстановится, — обнадёжил андроид.

Рим с трудом отлепил левую руку, затем правую. Пошевелил ладонями перед глазами, сжал кулаки.

Вестибулярный аппарат тут же спятил — сердце упало в желудок, затем словно подскочило к голове. Перед глазами все поплыло, Рим дернулся вперед и упал бы, ели бы его не подхватили.

Тут же неслышно подкатило парящее в воздухе ложе — не иначе как магнитная каталка, на которую и был бережно возложен капитан. «Нифига себе побудка», — ошарашенно подумал он, глядя, как другие андроиды открывают остальные капсулы.

После уютной заморозки гравитационная жесткая кушетка под собой казалась максимально неудобной. Впрочем, выбирать не приходилось. Главное, что на ней располагались кнопки управления, которые Рим сразу же начал вдавливать. Внутри него каждая клеточка противилась статусу пассивного наблюдателя. Требовалось действовать, и поскорее.

Свободно летать по воздуху гравикровать не могла. Зато свободно поворачивалась в нужную сторону, куда Рим указывал. Он наделся что это, пусть и весело, но все же ненадолго. Смерть никогда не страшила Разумовского, но оказаться в инвалидке, пусть даже такой высокотехнологичной — это было бы чересчур. Надо встать на ноги как можно скорее. Но сейчас Рим максимум, что мог — шевелить ступнями и давить кнопки.

— Не нервничайте, — скучным голосом посоветовал андроид, идя рядом с ним и накрывая Рима, каким-то голубым покрывалом. — Кровоснабжение и нервная система скоро восстановятся. Не нужно ускорять этот процесс.

Рим решил послушаться и чуть откатился на гравикойке в сторону, чтобы никому не мешать. Начал смотреть за происходящим. Андроиды вытаскивали людей из капсул и укладывали в такие же висящие в воздухе платформы. Вероятно, это были вовсе не платформы, а сложное медицинское оборудование. Рим даже ощутил гнев. Эти штуки явно рассчитаны на инопланетян, а не людей. А эти люди — его люди, его команда.

Бык рухнул на гравикойку так, что она едва не просела до пола. Марата вывернуло, и он блевал где-то за собственной капсулой. А вот те двое — неразлучны вообще, сидят на общей платформе, свесив ноги. Чук и Гек, конечно же.

Дальше — Кот. Худощавый, согнувшийся, смотрит тупо в пол, поджав ладони, словно заяц-побегаец. За ним виднеется часть головы — это Дзю лежит. Его только вытаскивают. Рядом стонет Скрип, морщись от неприятных ощущений и глядя на свет сквозь зажмуренные веки.

— Рим, — слабо пискнула Фифа, скрючившись в позе эмбриона на гравикойке. — Рим, ты где?

— Здесь, Анжела, — сухо просипел Разумовский лихорадочно перебирая кнопки. Он уже забыл, какая за что отвечает. Его койку дернуло в сторону — пальцы нерквно сжались от осознания, что произнести имя ему оказалось проще, чем привычный… Позывной? Кличку? Презрительное погоняло? С каких пор он начал озадачиваться подобными мыслями?

Чёртову платформу все ещё качало, и Рим, врезавшись в одну из капсул, нечаянно захлопнул ее, затем подъехал к Фифе. Собрал силы в кулак и накрыл ее плечо ладонью. Казалось, она беззвучно рыдала. Или, в отличие от него, она видела сны. Наверняка Фаэт может узнать, какие. Или «синеглазок» попросить.

В некотором раздражении на самого себя Рим стукнул кулаком по груди. Кровоснабжение, значит? Нервная система? Давайте уже восстанавливайтесь, сволочи! Чертовщина всякая в башку лезет. Рим ещё раз стукнул себя по груди, потом ещё. На четвёртыйраз ему удалось резко прокашляться. Затем, собрав воздуха в грудь, Рим отчетливо проорал:

— Бойцы!

Все, как могли, тут же посмотрели на него.

— Все живы⁈ — добавил Рим.

— Да, командир, — ответил Бык. Тут и там послышались подтверждения — робкие, неуверенные.

— Отлично, — пробормотал Рим, — отлично…

— Больно, — тихо сказала Фифа.

— Что? — повернул голову Рим.

— Больно мне. Давишь…

Рим обнаружил, что левой рукой всё ещё сжимает Фифу за плечо, и сразу же разжал хватку. Синяк, похоже, все же останется, и Рим почувствовал весьма неуместное удовлетворение: всё же не совсем его расколбасило. Какая-никакая сила есть, а остальное вернется со временем.

— Фаэт, — прохрипел Рим, — ты где?

— Там же, где и всегда, — невозмутимо сказал андроид. — В главном зале. Я отвезу вас.

Гравикровать тут уже перестала слушаться команд. Все они развернулись и плавно, гуськом, поплыли друг за дружкой по коридору корабля.

Только сейчас Рим понял, что понятия не имеет, что происходит. Почему их разбудили? Плывя на койке, он моргал, глядя на низко нависающие потолки из неизвестного металла. И пытался собрать мысли в кучу.

Они выполняли боевое задание. Затем странный звук, какое-то силовое поле, Испания XV века, оторванные головы, катящиеся по ступеням пирамиды ацтеков, покачивающийся на волнах корабль, средневековый купец, отвешивающий леща служанке… Мертвая группа бойцов в проржавевшей машине…

Рим не мог расставить эти события по порядку.

Он не знал, что за чем идёт, но понимал, что творится какая-то хренотень в хронологии. Что-то, связанное со скачками во времени. Не было понятно, где прошлое, а где будущее. Что было вчера, и что должно случиться завтра. Где они вообще? Точка отсчёта законов физики, норм природы, этики, морали, военного, кодекса, личных амбиций? Были только он его команда. И это странное пробуждение, которое, похоже, пошло не по плану.

От мыслей Рима оторвало осознание, что и он, и все остальные гравитационные платформы выстроились по ровному кругу. Когда все оказались обращены к центру, там же и загорелась голограмма Фаэта.

— С пробуждением всех, — сказал искусственный интеллект корабля. — Я знаю, вы сейчас не в форме. Реабилитация будет не мгновенной, но быстрой. Вы восстановитесь за считанные часы. Возможны легкая потеря памяти, дезориентация, ощущение падения…

Фаэт продолжал перечислять возможные симптомы. Со своего места Рим и так видел, что симптомы присутствуют у всей команды в том или ином сочетании. Марата мутило. Скрип яростно тёр глаза. Фифа слегка потирала плечо — похоже, что синяк, оставленный Разумовским, оказался её самой большой проблемой.

— Начну с главного, — продолжал Фаэт. — Вы проснулись раньше, чем планировалось. Сейчас 1588-й год.

Команда начала переглядываться. Рим предпочёл глубокомысленно промолчать. В конце концов, ему ничего не говорила эта дата. Ничего, помимо понимания, что они проспали девяносто два года.

— История изменилась слишком быстро, — говорил ИИ. — В известной вами истории случились глобальные изменения. Такие, что могут обесценить ваши знания дальнейшего хода человечества целиком и полностью. И тем самым перевести предсказание будущего в разряд голой теории. А возможно, и не разрешаемого парадокса.

— Подробнее, — потребовал Рим. — Что случилось?

Голограмма это чуть поблёкла, и на его фоне в воздухе комнаты возникло трехмерное изображение карты мира, с поправкой на текущее время.

— Случилась Битва при Гравелине, — говорил Фаэт. — Она прошла не так, как вы предполагаете. Испания нанесла Англии сокрушительное поражение в морском бою. Непобедимая Армада потопила флот англичан и захватила береговую линию. Уничтожены верфи, индустрия, рыболовный сектор экономики. Кроме того, удалось высадить десант, который прорвался в ричмондский дворец и совершил переворот, сместив с трона королеву Елизавету. На престол была возведена Мария Стюарт.

Бойцы снова начали переглядываться. Рим лишь надеялся, что у него самого выражение лица не настолько озадаченное, как у остальных.

— Подожди, — заговорил он, чувствуя, как болят голосовые связки. — Какой, говоришь, сейчас год?

— 1588-й.

— Почти сотня лет, — проговорил Рим. — Мы спали целый век. Сколько же мы пропустили? Почему нас разбудили именно сейчас? Как нам помешает то, что у британцев потопили пару корыт?

— Испания отныне становится крупнейшим военным центром Европы, — объяснил Фаэт. — Она постепенно подминает под себя африканские торговые компании, и продолжает давить сопротивление Британии. Скоро Испания перехватит британские колонии по всему миру.

— Очередная конкиста, — проговорил Цинк. — Экспедиция испанцев в Америку станет мощнее, чем могла бы быть.

— Как один из сценариев — крайне вероятно, — подтвердил Фаэт. — Пущенные вами семена знаний проросли, превратив данный континент в процветающее государство. Со временем его ждёт столкновение с мощью испанской короны, если не вмешаться.

— Да что с того? — спросил Бык, насупившись. Голубое покрывало не могло скрыть очертаний его мощной фигуры. Боец явно рвался в бой. — Что нам эта Армада сделает? Мы с воздуха их всех перечикаем на раз-два! Я так готов прям щас. Даже портков не буду надевать ради такого.

Риму показалось, что Фаэт ответил не сразу. Голограмма словно завибрировала, прежде чем ИИ корабля продолжил:

— Я всегда отвечал вам на ваши вопросы. Но в этот раз я, пожалуй, сделаю исключение. Я предлагаю вам самостоятельно разобраться с этим моментом. Понять, чем грозят вашемумиру возможные перемены. Когда вы найдёте решение — я пойму, что ваша мозговая деятельность восстановилась после криосна в полном объеме.

На этом голограмма погасла. Молчание повисло до того плотное, что хоть ножом режь.

— Ну, так что тогда, народ? — кашлянул Кот. — Может, пожрём?

Глава 2

Отсек для приготовления пищи, или, проще говоря, кухня, оказался достаточно тесным местом, даже клаустрофобичным, но команда из одиннадцати человек без труда там поместилась. Чувство локтя сейчас было более чем уместно. Все уже успели сбегать в личные каюты и переодеться в родные шмотки, которые чудесным образом сохранились. Как показалось Риму, одежда была выстирана, выглажена и даже накрахмалена. Интересно, андроиды всегда умели гладить, или их научила Фифа?

Сама Фифа тем временем, попутно запрягая себе в помощь Кота и Гека, натаскала из оранжереи помидоров, картошки и ещё каких-то овощей. И теперь под ее руководством один из андроидов тушил на плите какое-то варево.

«Синеглазки» особо ждать никого не стали — спокойно трескали синие пищевые кубики синтезированной пищи. Насколько Рим помнил, вкуса в них не было никакого. Но после векового криосна было не удивительно, что приоритеты у ребят слегка изменились.

Сам Разумовский потягивал воду из бутылки, терпеливо ожидая, пока еда доварится. И размышлял над словами Фаэта.

— Что ещё могло измениться? — спросил Цинк, постукивая ногтем по столу, сидя вполоборота.

— Где? — уточнил Рим.

— Да хоть бы и у нас. Новая Россия должна была скакнуть вперёд в прогрессе. Может, попросить Фаэта дать нам лекцию? Там все и узнаем.

— Узнать-то мы узнаем, — усомнился Рим, — а вот поймём ли — не факт. Ты, когда дома ящик смотрел с новостями — сильно понимал, что там, в реальном мире, творится? Или, может, припомнишь хоть один оперативный брифинг, по которому бы понял в мелочах, что там, на объекте? Без личной разведки боем?

Поразмыслив, Цинк отрицательно мотнул головой.

— То-то же, — изрек Рим. — Пока сами не спустимся, вернее, не поднимемся — ничего не поймём.

— А стоит ли подниматься, командир? — спросил Бык. — В смысле, для местных мы стали как бы боги. За век отсутствия мы должны были превратиться в реальный культ.

— И что с того? — спросил Рим, всё ещё не понимая.

— Ну как там Гиппократ говорил… — шмыгнул носом Бык. — Не навреди.

Рим снова задумался: а ведь правду Бык говорит. Не стоит спешить со своим возвращением. То есть стоит, конечно, но не без конкретной задачи. Рим на самом деле планировал срочно вылететь в столицу Новой России сразу после обеда. С другой стороны, час-другой здесь роли не играет, а испанцы быстро не приплывут.

— М-м-м… горячо, — пробурчал Гек, пробуя суп в кастрюле на вкус. Как показалось Риму, тот ел собственной старенькой армейской ложкой. И как только сохранил?

— Не спеши, — зашипела на него Фифа, хватая тарелку и садясь на место. — Сам себе мешаешь.

Надувшийся Гек уселся за общий стол и начал не торопясь постукивать ложкой по нему.

Скрип повернулся к Риму, и командиру на миг показалось, что синее мерцание глаз у того пропало. Рим моргнул — нет, синеглазка выглядел так же, как и всегда: всё то же слабое и мягкое синее свечение радужки.

— Рим, я вот что думаю, — сказал Скрип. — Наружу выбираться рано или поздно надо, конечно. Но не обязательно как боги. Можно, скажем, анонимно. Вспомни, как в испанский городишко выбирались.

— Мимикрируя под местных? — усомнился Цинк.

— Да. — Скрип повернулся к нему и Рим сразу напрягся. Мерцание «синеглазки» снова пропало, и так же быстро появилось.

«Что за черт⁈ — в замешательстве подумал Рим. — Неужели никто больше этого не видит? Или это у меня со зрением что-то?».

Началось обсуждение того, каким именно образом лучше снова показаться людям. В обсуждении приняли участие все без исключения. Рим присоединился, желая отвлечься от мыслей о странных глазах связиста.

Прав был Фаэт. Нужно определиться, вся у него с башкой в порядке, а уже потом выносить суждения глобального характера. В конце концов, среди тутошных богов он самый главный. Стоит принять неверное решение — и все, планете кирдык.

Холодок пробежал по спине Рима от осознания этой простой истины. Раньше обдумать свою божественную природу и расценить ее как ответственность он толком и не мог. Всегда не хватало времени. Они постоянно были чем-то заняты. Возможно, для того Рим и искал себе занятость, чтобы избежать тяжёлых мыслей.

Но без малого сотня лет, проведенных в криосне, невидимым прессом давила на него, отсекала сомнения, оставшиеся там, в 15 столетии. Старые вопросы всплыли по новой.

Что они будут делать со своим всемогуществом?

— Не спать. — Фифа положила перед ним ложку. На этот раз Рим не стал раздумываться, откуда она взялась — просто принялся хлебать горячее варево. Вроде одни овощи и приправы, а вкусно получилось. Наверняка Фифа догадалась затариться специями. И где только нашла, в 15-м веке?

Пока они ели, рядом неслышно, возник андроид и заговорил:

— Николай Валерьевич, Максим Сергеевич — прошу после еды последовать за мной.

Скрип разом проглотил рагу, едва не поперхнувшись, и вопросительно посмотрел. Рим перевёл взгляд на Задрота и замер. У того, похоже, синим осветился лишь один глаз.

Рим заморгал, даже постучал себя ложкой по лбу, не задумываясь о том, как это смотрится. Глянул снова.

Задрот выглядел так же, как прежде, с обычными синими глазами.

— Зачем? — как-то испуганно спросил Задрот.

— В медотсек, — ответил андроид. — Вам требуется сделать дополнительное обследование.

— Требуется так требуется, — пробормотал Скрип, громко шаркая табуреткой и бросая ложку на стол. — Давай, Задрот, пойдём уже.

Рим с тревогой проводил их взглядом. Потом поймал вопросительный взгляд Цинка и пожал плечами. Доверие Фаэту по прежнему оставалось аксиомой, не требующей доказательств. Иначе всем их планам и мыслям о себе — грош цена.

— Ладно, народ, собрались, — сказал Рим, отодвигая от себя пустую тарелку. — Решаем проблему.

— Мог бы и «спасибо» сказать, — пробурчала Фифа, убирая тарелки.

— Спасибо. — Рим не позволил себя смутить. — Возвращаемся к теме. 1588-й год. О каком сражении говорил Фаэт?

— Гравелинское сражение, — сказала Фифа, складывая пустые тарелки в инопланетный очиститель. — Подробности не помню.

— Я помню, — неожиданно хлопнул ладонью по столу Кот. — Сто тридцать кораблей Испании сунулись в Британию и позорно огребли. Почти все пошли на дно. А команда — на корм рыбам. Да, не все кораблики там были военными, были еще торговые, логистические…

— Откуда знаешь? — тут же навострился Цинк. — С каких пор ты у нас фанат истории?

— Да в игрушки играл, — невозмутимо ответил Кот. — С корабликами. Гравелинское сражение — один из базовых сценариев.

— И Испания там проиграла Англии? — уточнил Рим.

Кот кивнул.

— А теперь, значит, выиграла… — Бык задумчиво почесал подбородок. — Интересно, почему?

— Ну, это вопрос нетрудный, — размышлял вслух Рим. — Мы сорвали их планы по захвату Америки, и они направили силы на экспансию внутри Европы. Думаю, Англией дело не обошлось. Наверняка испанцы прыгнули на всех своих соседей. Британский флот в то время был самый мощный на планете. Ну, в изведанной её части.

— Знаешь, командир, — вяло скривился Дзю. — Мне, честно сказать, все эти европейские разборки всегда были до одного места. Только не злись, я объясню суть.

— Объясни.

— Мы, русские, всегда с ней собачились. С Европой. И было неважно, кто там на нас бочку катил. Британцы, хренанцы, пруссаки какие, или басурманы. Со временем огребали все. Так что, если глобально — то какая нам разница? Немцы будут рукоблудствовать, сквайры или лягушатники — не пофиг ли?

Закрыв лицо ладонью, Рим пробормотал безмолвные ругательства и вслух произнёс:

— Знаешь, Дзю, лучше бы ты в игрушки играл. Вместе с Котом.

Дзю деликатно кашлянул и умолк.

— Через пару сотен лет на Россию бочку катить будет уже Наполеон, — продолжал Рим. — А это, я напомню, тот перец, который нагнул вообще всех, кроме России и Англии. Знаешь, почему?

— Генерал Мороз помог, — заулыбался Дзю.

— Фифа, — попросил Рим, — тресни его, пожалуйста, половником по башке.

— Половника нет, — заявила Фифа. — Могу кастрюлей.

— Кастрюля сойдёт?

— Нет, нет, вы что⁈ — «испугался» Дзю и замахал руками. — Лучше на словах объясните. Если тупанул, то признаю.

— Морские пути, — устало произнес Рим. — Наполеон воевал с Россией на земле — и потому проиграл, да. Но с Англией он собачился в морских водах. Кто знает, что было бы, если бы тогда он взял ещё и Англию? Да мог бы позже легко захватить Петербург, достаточно приплыть полным флотом на Неву. Во всем цивилизованном свете остались бы только русские и французы. И неизвестно бы ещё, чем дело кончилось. Короче, ругай британцев или нет, но тогда они нам конкретно подсобили уже тем, что просто не слили до конца бонапартистским корабликам.

— А сейчас британцев, считай, на военной карте уже нет, — закончил Цинк. — Если гегемония Испании теперь надолго — то, возможно, и Наполеона никакого не будет, а появится кто пострашнее. И это полный раскардаш в известной нам истории. Мы ни на что не сможем повлиять, и ничего не сможем исправить. Даже если у нас миллион боевых летающих тарелок будет, и миллиарды лазерных пушек. Мы просто не будем знать, куда и как применить всё это добро. Куда приложить силу. А что есть сила без должного применения — надеюсь, объяснять не надо.

Все присутствующие приобрели крайне сосредоточенные выражения лица. Рим понимал, что почти все подумали об известных им Соединённых Штатах Америки. И надеялся, что хоть кто-то после проведённой аналогии вспомнит участь Орка.

— Значит, наша глобальная задача какая? — произнес Рим.

Никто ему не ответил. То ли боясь сморозить глупость, то ли ждали, пока глупость сморозит он.

Но командира было уже не остановить. Его голова, наконец, заработала на полную катушку — спасибо супу из помидоров. Рим почувствовал даже неуместный азарт при мысли, что сейчас, быть может, играет в интеллектуальные догонялки с самим Фаэтом.

— Мы уже влезли в историю, — сказал Рим. — И, прямо признаем, изменили её бесповоротно. Но мы не можем в неё влезать слишком уж глобально. Мы имеем право только на контролируемые изменения, чтобы общее направление развитие человечества не менялось. Начнем сильно загоняться — и человечество скатится в хаос. И тогда вместо его спасителей мы станем его ликвидаторами. Нельзя допустить, чтобы какая-то из сторон получила слишком сильное преимущество над всеми остальными нациями и государствами.

— Браво, Рим! — послышался с потолка голос Фаэта. — Приятно слышать, что вы всё наконец поняли. И признаете и легко примите тот факт, что Новая Россия слишком уж сильно развилась за время вашего криосна. С этим нужно что-то делать.

Разумовскому потребовалось всё самообладание, чтобы скрыть эмоции от остальных. В своей речи он совсем не имел в виду ограничения развития родной страны, что бы ни понимали под этими словами, но не признать чудовищной правоты Фаэта он тоже не мог.

Время поиска новых врагов прошло. Их новой миссией станет поддержка мира на земле. А для этого потребуется удерживать тонкий геополитический баланс по всей планете.

Глава 3

Поначалу воцарилась тишина. Цинк сидел, упираясь в подбородок кулаками, и о чем-то усиленно размышлял. Кот сделал вид, что ест, хотя уже больше тыкал ложкой в остаток пищевого кубика, скачущий по тарелке. Остальные, озабоченно переглядывались.

Похоже, команда срочно нуждалась в непосредственно команде. Точнее, в конкретной задаче, высказанной слух, внятно, без прикрас. Поэтому взгляды и упирались в Рима.

Командир же пока не совсем представлял, что именно им нужно делать, Впрочем, действовать в условиях недостатка оперативных данных ему было не впервые. И он знал, что нездоровая импровизация — худший вариант.

— Доедайте не спеша, — распорядился он. — Потом отправляемся во внешний мир. Посмотрим своими глазами, что там нового.

— Точно! — Бык с шумом опустил кулак на стол. — Потолкуем с правителем. Власть же никогда не уходит, она всегда есть.

— Лишь бы нас не забыли, — предположила Фифа.

— Забываются боги, которые оказались бесполезны, — прервал Цинк. — А мы принесли им дары.

— Думаешь? — покосился Бык.

— Вот и узнаем, — решительно сказал Рим. — Хватит теорию строить, и из пустого в порожнее лить.

— Я вот только одного не пойму, командир, — подал голос Чук. — Что такого плохого, если Россия станет впереди планеты всей?

Разумовский ответил не сразу. Он знал, что рано или поздно кто-то задаст этот идиотский вопрос. И заранее заготовил ответ, прежде чем половина команды успела открыть рты, чтобы вывалить ответы собственные, которые могли стать еще более идиотскими.

— Потому что грош цена нашей миссии, если благополучие Новой России будет достигнуто ценой краха всей остальной планеты, — жестко сказал он, глядя на Чука в упор. — Наша задача — вести за собой других, а не вампирить за их счёт. Мы не создаем колонии. Мы помогаем, договариваемся о взаимовыручке. Сам пропадай, а товарища выручай. Забыл?

— Я не забыл, командир, — мотнул башкой Чук. — Я не об этом. Может, если Россия станет единственным цивилизованным местом, то так оно и нужно? И это как бы нормальная тема? Ну, типа естественный порядок вещей? Извини, Рим, но затрахало меня, что у любого нормального русского, стоит ему чего-то в этой жизни добиться, вечно возникает такое вот гадкое чувство вины за свой успех. Как будто это всё не моё, и делиться нужно.

— То есть ты бы не поделился с товарищем? — спросил Цинк.

Чук как будто сразу слегка уменьшился в размере.

— С товарищем — без вопросов, — ответил он, тем не менее, твердо. — С нейтральным соседом — может быть. Если бы получил что-то взамен. А с врагом — нет. Не поделился бы.

— Чук прав, — неожиданно вставила Фифа. — Что-то я не помню, чтобы Россия осыпала дарами захватчиков. Вернее, такое случалось в истории, но никогда до добра не доводило.

— Верно! — рявкнул Бык. — Супостатам надо ноги отрывать!

— Так, замолчали все! — резко сказал Рим. — Не для того Фаэт допустил нас к знаниям и технологиям, чтобы мы о своей шкуре заботились. Наша миссия, если кто забыл, то я напомню — поднять благополучие всех народов. Всех стран. Никого не уничтожая и не поглощая. Развеять факелом тьму неизвестности будущего. И позволить развиваться всем. Мир для нас — не ресурс. Мир — беспомощные вагоны, а мы — локомотив. Когда это вы начали больше о своей заднице думать⁈ Или вас клещ покусал, пока в криокамере валялись⁈

Последнюю фразы Рим проговорил с уже ощутимым раздражением, а не произнёс спокойно, чувствуя, как у него колотится сердце. Вся команда смотрела на него, ожидая, что он что-то добавит, но Рим лишь глотнул воды и поднялся.

— Я понимаю, — всё же добавил он. — Вы все остались собой, и это хорошо, но поймите, нет смысла сейчас обсуждать, что есть русская идея. Для остального мира мы боги — но боги нужны, покуда приносят знание, а не меч. Приплывёт Непобедимая Армада? Значит, найдем способ, как отправить ее на дно — но чтобы Испания не пострадала. Приплывут пираты — найдем способ, как мобилизовать их на охрану торговых путей. Но прежде всего — нам надо выбраться в мир и показать себя. Не позорными выползками в город, а торжественно, с полным осознанием и принятием ответственности. Лично выйдем — узнаем всю обстановку на поле.

— Я все равно не понимаю, почему нас именно сейчас разбудили, — признался Кот. — Из-за того, что за тридевять земель отсюда сотня корабликов потопила другую?

— Умный Кот, — похвалил Рим. — Поешь сметаны, заслужил. Ты попал в точку. Объясняю. Нас разбудили, потому что перемены в мире пошли настолько хаотично, что теперь непонятно, чем это кончится. А значит, это повод для нас разобраться в нашей дальнейшей политике. Скорректировать задачи для себя, какими бы они ни были. Если вмешиваться — то решить как. Если нет — то найти себе иное применение.

Сзади послышались шаги. Посторонних здесь быть не могло, но Рим всё уже обернулся. Мало ли какую делегацию снаружи Фаэт захочет пропустить? Но то были лишь «синеглазки» с привычным уже, даже в чём-то ламповым мерцанием глаз.

— Всё хорошо? — спросил Рим.

— Да, командир, — охотно кивнул Скрип. — Андроиды что-то там накалибровали, лучиками в глаза посветили. В башке пока свистит, но пройдёт. Жрать нам оставили?

— Кубики в синтезаторах пожуёте, — бесцветно произнесла Фифа, медленно вставая.

Все несколько расслабленно зашевелились, Рим рывком поднялся и направился к себе в каюту, чувствуя, как в нём копится злость.

Теперь он понимал, что сам внутренне ожидал чётких инструкций. До этого момента все задачи, что выпали на их судьбинушку, имели определённую ясность. Сначала выехать на операцию на боевых машинах. И дальше понеслось — выжить, внедриться, захватить, переубедить. Они долгие годы работали как проклятые, но почти всегда их сиюминутные задачи была ясны.

Сейчас же чёртов 16-й век. Бесконечно далеко как от освоенного прошлого, так от старого доброго будущего. Быть разбуженным сейчас — все равно что оказаться выдернутым за руку из песочницы, когда взрослые поворачивают твоё в лицо к себе и орут: посмотри, что-то натворил! — а у тебя всё ещё в голове замки, башенки, корабли… — и ты не понимаешь, где и как провинился. Виноват ли ты в том, что сделал, или, напротив, не сделал…

В общем, ощущение было паскудное, и Рим начал в бешенстве разбирать свои вещи, чудесным образом сохранившиеся за сотню лет. Шмотки пахли теми же лекарствами, что и воздух в комнате с криокапсулами. Не исключено, что андроиды за время сна попросту собрали шмотки и тоже засунули в свободные отсеки. Хотя, это ведь не морозильники в привычном смысле, так что…

Он облачился в свободную робу и в замешательстве уставился на ленту светодиодных лампочек. При мысли, что эту хреновину сейчас надо нацепить на голову и в таком виде выйти к людям изображая божество, его затошнило.

— Что со мной за хрень… — подумал Рим в слух. — Философию развел тут… Старею…

Он и в самом деле чувствовал, что стал как-то неуловимо иначе думать, чувствовать, говорить. Это криосон так влияет или длительное безделье? И никто же не объяснит. Человечество не знало пока, что делает погружение в криосон или как это вековое лежание отображается на личности. Хотя попытки погружения в известном ему мире будущего были, просто никого пока что не удавалось разбудить.

Рим заграбастал диодную ленту и сунул в карман робы. Если что, перед выходом напялит. А там, может, обойдётся…

— Рим? — послышался сверху голос.

— Да. — Рим захлопнул дверцу шкафа. — Я слушаю.

— Ты повёл себя достойно. Позволь мне выразить благодарность.

— Позволяю, — пробормотал Рим, чувствуя себя ещё хуже от невозможности поговорить хотя бы с голограммой. Голос Фаэта был повсюду на корабле, но проецировать себя он мог лишь в определённых зонах.

— Ты верно расставил приоритеты, — продолжал Фаэт. — Действительно, основная причина, по которой я вас разбудил, более глобальна, чем битва Англии с Испанией. В конце концов, вы настолько глобально повлияли на историю, что подобные отклонения от известного нам развития мира были неизбежны.

— Ты хотел, чтобы мы сами разобрались, что нам с этими изменениями делать, — вымолвил Рим.

— Да, я хотел, чтобы вы сами пришли к этому пониманию.

— То есть, ты просто разбудил всех, когда обнаружил, что мир развивается слишком хаотично, — сделал вывод Рим. — Решил посмотреть, что будет, если бросить нас с этой информацией. Дескать, разбирайтесь, ребята, сами, и о самой причине побудки тоже догадайтесь лично.

— Примерно так, — подтвердил Фаэт. — Ты недоволен?

— Ты оставил нам свободу выбора, — пожал плечами Рим. — Просто, как оказалось, это не то, что мы все ждали. И это наша вина. Но всё же, Фаэт, нам нужно серьёзно решить один момент между нами.

— Да, я слушаю?

— Либо мы сами решаем, как живём, но тогда ты нам оказываешь всяческую поддержку, — либо ты нам говоришь, как жить, но тогда, будь добр, выдавай чёткие формулировки, цели и задачи. Иначе мы друг друга перестанем понимать.

— Насколько я разобрался в вашей психологии, второй вариант мне представляется невыполнимым.

— Это хорошо, — кивнул Рим. — Значит, мы друг друга поняли.

— Я не мешаю вам, — продолжал Фаэт. — И взялся поддерживать вас во всём, чтобы вы ни задумывали.

— Соглашусь, мы сами виноваты, — сказал Рим, теперь уже радуясь, что голограммы Фаэта в комнате нет. Хотя, конечно, искусственный интеллект корабля воспринимает его, Рима, всеми сенсорами, так что он всё равно всё видит. — Мы слишком привыкли, что ты знаешь ответы на все вопросы. Как бы это ни противоречило человеческому самолюбию.

В этом месте Риму не приходилось кривить душой. Он действительно делегировал дальнейший курс их развития Фаэту, сам того не понимая. При этом вряд ли смог бы объяснить искусственному интеллекту, что рабское мышление у них не появилось, и переживать нечего. Просто человек — нечто большее, чем калькулятор на химической основе. И есть такое понятие, как «отец солдатам», которым и стал для всех Фаэт. Ещё не господь Бог, но уже и не равнодушный командир.

Скорее — некто, к кому действительно хочется прислушаться, потому что у него больше опыта. Только потому его и слушались. И Рим не был уверен, что Фаэт, со всем своим зашкаливающим уровнем интеллекта, поймет аналогию.

— Ты прав, Рим, — сказал Фаэт. — Я помню вашу первую реакцию, когда вы попали к кораблю. Это было восхищение, почти религиозное преклонение перед неизведанным. Сейчас важно другое. Для людей снаружи — этой пещеры, этой пирамиды, — вы всё ещё такие же боги. И они ждут вашей воли. Им тоже нужны ответы.

— Значит, пойдём и выслушаем вопросы, — сказал Рим, шагая из комнаты в коридор. — А ответы как-нибудь сообразим.

— Да, Рим, и последнее. — Голос искусственного интеллекта не сопровождал уже Андрея в коридоре, и всё так же слышался из его комнаты, где его больше никто услышать не мог. — Когда вы ознакомитесь лично с развитием внешнего мира и определитесь с вашими дальнейшими действиями — возвращайтесь. Я сообщу лично вам результаты обследования ваших «синеглазок».

Рим резко остановился и вперился тяжелым взглядом в дверной проём. Но больше Фаэт не добавил ни слова.

Глава 4

Тлатоани Акатль, президент Новой России, стоял на ступенях пирамиды. Солнце безжалостно палило, превращая и без того жаркий воздух в раскалённый пар, но Акат не шелохнулся. Ритуальное оперенье Кетцаля и Тлалока давило на плечи, а золотая маска, закрывающая лицо, обжигала кожу. Однако волнение, захлестнувшее его при звуках погребального гимна, пересиливало любой физический дискомфорт.

Позади него притихли жрецы, облачённые в одежды цвета засохшей крови. В руках они держали кадильницы, наполненные смолой копала, чей густой дым медленно взмывал в небеса, словно призыв к тем, кто обитал за пределами видимого мира. Внизу, на площади, толпился народ, затаив дыхание, с тревогой и надеждой вглядываясь в лицо своего нового правителя. Легенды гласили, что явившиеся боги благоволят лишь достойному.

И тогда это случилось. Звук, не похожий ни на что слышанное прежде, расколол тишину. Словно разверзлись врата в иное измерение, и сквозь них прорвался гул, заставивший землю содрогнуться. Акатль почувствовал, как его сознание начинает меркнуть, уступая место древнему, первобытному ужасу. В небе, над пылающей пирамидой, закрутились вихри, окрашивая солнце в багровые тона.

И из этого хаоса, из этой пульсирующей бездны, явились они. Не фигуры из мифов, не изображения из кодексов, а живые, дышащие божества. Их облик был одновременно восхитительным и пугающим, сотканным из света и тени, из звездной пыли и криков миллионов. Акатль, глядя на них, понял, что легенды — лишь слабый отблеск реального величия, что человеческий разум не способен постичь истинную суть богов. И в этот момент он знал: грядут перемены, масштаба которых мир ещё не знал.

* * *

Корабль сотрясло, и Бык, стоявший в коридоре, впереди всех, едва не покатился кубарем, но вовремя совладал с собой, схватившись за стенку. И хорошо, а то он, несомненно, мог бы своей тушей сбить остальную команду.

— Ребята, — проговорил Кот. — Я один себя тупо чувствую?

Тут и там послышалось неодобрительное ворчание. Рим понимал, о чем все думают. Ни на каком концерте, ни на одном массовом мероприятии в истории не было столько зрителей, как у них сейчас. К тому же на концерте зрители в зале вряд ли представляют, что звезда, которая сейчас выскочит на сцену, только что стояла за кулисами в какой-нибудь тесной каморке, ни разу не романтичной, где дизайном и не пахло и размышляла о том, какое впечатление произведёт на зал. Удастся ли сразу «зажечь» публику?

Удалось. Пожалуй, эффект даже был во много раз сильнее.

Их корабль, несомненно, заметили с пирамиды. Да черт побери — заметили со всего города! Вряд ли кто-то из людей подозревает, что боги, перед тем как выйти наружу, теснились на нескольких квадратных метрах узкого предбанника, и толпятся как пассажиры в переполненном автобусе.

— Так, пора включать, наверное. — Кот нацепил на башку светодиодную ленту. — Кто-нибудь «Раммштайн» слышал?

— А то, — отозвался Гек. — Классика. Жалко, что позабытая.

— Вот мы ща на них похожи. Ох, я бы там зажёг.

— А это мысль, — хмыкнул Цинк. — Может, попросим музыку включить? Наверняка у этой тарелки внешние динамики есть, или что похожее. Фаэт нам быстро что-нибудь подобное организует.

— Успокоились бы вы, в самом деле? — только и вздохнул Рим, когда тряска прекратилась.

Выйдя из облаков, корабль завис над вершиной пирамидой. Все прислушались.

— Вроде не стреляют, — озабоченно пожал плечами Задрот. — Типа можно открывать?

Он заткнулся, когда подобие трапа действительно выдвинулось от корабля. «Шипение классное», — подумал Рим совсем некстати. — «Еще бы клубы пара, и хрен с ней, с музыкой…»

— Воздух! — заулыбалась Фифа, расставляя руки и вдыхая полной грудью влетевшей внутрь порыв ветра. Ее волосы растрепались, и девушка стала выглядеть, как статуя на носу корабля, рвущего неизведанное пространство. Бык с одобрением посмотрел на её бюст, красиво натягивающий свободную робу двумя холмиками.

Протиснувшись через команду, Рим начал спуск по лестнице, надеясь, что не свалится со ступенек, поскользнувшись с непривычки. Ступеньки упирались в выступающий из пирамиды балкон — достаточно широкий и мощный, чтобы служить вертодромом. Если соответствующую букву на нем нарисовать и обвести кружком, получится полная аналогия. Рим не помнил тут ранее ничего подобного. Хотя это точно была императорская пирамида — и, если их учение не прошло даром, то уже президентская. Наверняка посадочную площадку надстроили как символ неизбежного возвращения богов, не сейчас, но когда-нибудь. Кстати, не изобрели ли в самом деле местные умельцы вертолёты?

Вступив уже на балкон, Рим остановился, дожидаясь, пока остальные спустится. Трап за ними тоже закрылся, но корабль продолжил висеть. Диодную ленту Рим решил не повязывать на себя. Даже боги порою меняют облик. Особенно когда у простых смертных появляются новые художники, способные это изменение запечатлеть.

— Оп-па, — присвистнул Кот. — Целая делегация пожаловала.

К ним, действительно, по широкому проходу верхнего яруса торопливо двигалась группа людей. Конечно же, в лицо Рим никого из них не знал. Три поколения стёрли всех его друзей и знакомцев.

Но отличительные знаки предводителя мешика оставались теми же. Одежды, украшения, краска на лице. Их встречало лично первое лицо государства — в сопровождении то ли жрецов, то ли сенаторов. Надо бы вопрос лучше выяснить, как тут нынче бояр называют.

— Вечная слава Вам, боги! — восторженно проговорил лидер делегации. Он опустился на одно колено и склонил голову.

Цинк нахмурился. Марат выдохнул в удивлении. Рим сумел совладать с собой.

Он, конечно, не любил откровенного раболепия ни в каком виде, но действительно ожидал, что президент, и тем более его сопровождающие, падут ниц и начнут бить челом о сплошной камень пирамиды. И встанут, скажем, через недельку-другую.

Здешнее же приветствие оказалось не только сдержанным, но и коротким. Президент вдобавок стукнул себя в районе сердца и поднялся. Выглядел он скорее как деловой партнёр, но совсем не как преданный раб.

— Я — тлатоани Акатль, — сказал правитель. — По-вашему — президент Акатль. И я счастлив приветствовать вас, о боги! Вы пришли возглавить наш народ?

Слово «президент» говорило Риму больше, чем возможные кипы устных отчётов. Если здесь верховное лицо и, вероятно, главнокомандующий всех агломераций, называет сам себя именно так — значит, пущенные ими сто лет назад семена дали нужные всходы.

— Приветствую тебя, президент Акатль, — Рим слегка склонил голову, заодно акцентируя дальнейший истинный титул верховного. — Мы спустились посмотреть, как именно несёте вы наше знамя. Не будем уже терять времени. Отведи нас туда, где мы можем поговорить свободно. И ты расскажешь обо всем, что случилось за время нашего отсутствия.

Нечего было и ожидать, что для исчезнувших богов сохранят их троны. И без того было видно, что пирамиду, за время правления всех тлатоке, неоднократно перестраивали. Но президент, похоже, знал, что делать — быстро повернулся к своим жрецам, выкрикнул пару слов, которых Рим не разобрал, — и те, поклонившись, рассыпались исполнять какое-то приказание. Какую бы команду президент ни отдавал, она явно была не на русском языке. Похоже, мешика сохранили свою культуру и язык наравне с русским, превратившись в полноценных билингвов.

Президент показал рукой на центр пирамиды. Выглядел он сейчас точно как статуя дедушки Ленина, вечно указывающего в светлую даль. И боги без лишних слов последовали за ним.

— Народ, посмотрите, — еле слышно пробурчал ошеломлённый Бык. — Вы это видели?

Рим, зная, что на него сейчас снизу пялится полгорода, предпочёл сильно не крутить башкой. Боковым зрением он уже заметил, до чего разросся город. Потому Рим стал не спеша, величественно, поворачивать шею, глядя по сторонам как бы свысока, оглядывая свои владения.

И оглядывать было что. Куда пропала пустыня с убогими хижинами? Если не считать пирамид и налаженных ими же мастерских, конечно же.

Теночтилан весь был усеян каменными постройками — сверху похожими, но вполне привычными. Порою они достигали трёх-четырёх этажей и выше. Имелось некоторое сходство с российской цивилизацией начала 20 века. Разница была лишь в безумном дизайне строений, на которые явно камня не жалели. Здания закручивались в необратимую, извилистую мешанину линий, тем не менее удерживающих неуловимую внутреннюю логику. Словно проектирующий их архитектор вместо линеек использовал школьные лекала. От здешних кривых улиц сошёл бы с ума любой градостроитель будущего.

С растительностью, похоже, дело обстояло сложнее. Все-таки мексиканский климат никто не отменял. В основном сосны и всякие кактусы, разнообразия которых, впрочем, хватало бы на призовую галерею.

Улицы между домами были усыпаны чистым песком, отчего пейзаж слегка напоминал колонизированный Марс. Повсюду стояли столбы пыли, что давало некое представление о том, почему люди стараются жить на высоте.

Отойдя от посадочной площадки, Рим, наконец, оказался в спасительной тени. Тут он предпочёл рассматривать саму пирамиду. Уходящие вверх своды закрывали площадку от солнца. Здесь, похоже, и располагался президент, восседая на троне. И тем необычнее было видеть деревянный стол, щедро покрытый лаком, а на нём — стопки листов настоящей бумаги из коры деревьев амате, и даже чернила с перьевыми ручками. Похоже, президент здесь не просто присутствовал для галочки, а вполне себе работал.

С гендерным неравенством тут, видимо, тоже не было проблем. Потому что за писца, вернее, за секретаршу у президента имелась вполне себе симпатичная женщина средних лет. Если бы не свободные одеяния и утыканная перьями голова с невообразимо сложной причёской, её можно было бы принять за гостью из будущего, таким спокойным и мудрым казался ее взгляд.

Завидев богов, она подскочила, свернулась в поклоне, попутно выдернув из тяжелого стаканчика перо. Выхватила чистый листок аматля, склонилась над столом и принялась что-то писать. Похоже, фиксировала время возвращения богов. Или перо расписывала. Или собирала ребус.

Часами ей служил, по всей видимости, необычный механизм, стоящий тут же, на столе. Рим не стал вникать, как он работает. В конце концов, вести же календарь здешние жители умели и до их прихода. Рим не сомневался, что всё в этом помещении имеет не столько ритуальное, сколько строго утилитарное значение.

— Да будет благословлён этот день и час, когда боги к нам вернулись! — запричитал президент Акатль, едва не смахивая слёзы умиления. — О, великий Рим! Следует ли мне распорядиться поставить для тебя кресло императора?

— При случае — непременно, — кивнул Рим. — Но сейчас нам достаточно просто где-то разместиться. И приготовь для нас надлежащее жилище по всем законам гостеприимства, конечно.

Президент снова стукнул себя по сердцу. Рим решил, что надо бы при случае отучить его от этой привычки. Иначе так старик заработает себе инфаркт, с подобным-то усердием.

— Тогда позволь мне известить народ Теночтитлана о вашем прибытии!

Рим снова кивнул. Президент, повернувшись, направился к помосту, с которого, по всей видимости, обращался к народу. Неизвестно было, как тот собирался извещать жителей столицы. Да и зачем, если лучшим маяком служила гигантская летающая тарелка, зависшая над пирамидой. Неужели кто-то в городе ещё не знает о прибытии богов?

Президент вступил на помост, возвёл руки к небу. Рим ожидал громкой проповеди, но вместо этого президент схватился за еле скрытые рычаги — и с силой опустил их одновременно.

И пирамида содрогнулась. Отовсюду послышался настолько дикий рёв, что закладывало уши. Это был звук тысячи поездов, соединяющийся — нет, не в какофонию, а в удивительно мелодичный аккорд, вибрация которого пробивала через камень, кости, била в мозг.

— Что это⁈ — ахнула Фифа, хотя ее никто не мог слышать в таком адском шуме. — Откуда⁈

Рим скосил глаза вверх, где своды пирамиды соединялись в единую вершину, лишь несколько сантиметров не доходя друг до друга. И заметил там трубы, из которых бил пар.

— Твою же мать! — только и восхитился Цинк. — Эти сволочи изобрели паровой двигатель!

Глава 5

Не прошло и часа, как на площади собралась такая прорва народу, что, казалось, сюда стеклись оба континента — Северный и Южный. Гам стоял невыносимый. Но на королевскую пирамиду никого не пускали. Риму показалось, что охраны внизу было не то чтоб сильно много. Люди сами не решались взойти на вершину, словно боялись дерзнуть стать равными богам. Или хотя бы просто припасть к их стопам.

Рим призадумался, не стоит ли выписать с корабля парочку андроидов для сдерживания толпы, на случай чего. Но потом махнул рукой. Если президент хочет продемонстрировать, как он контролирует ситуацию, то не нужно мешать ему это делать. Пусть работает человек. По крайней мере, в плане безопасности объекта здешняя власть показала себя на высоте.

А когда их всех разместили парой этажей ниже относительно тронного зала, в гигантском атриуме с банкетным столом в центре — Рим и его команда смогли оценить по достоинству и местную кухню. После пустого рагу, изготовленного Фифой на скорую руку, местная стряпня вызывала сплошной восторг: картошка, кукуруза и даже капуста вполне здесь прижились, хоть и выглядели несколько бледновато. Подобные культуры в криосне, как оказалось, не выдерживались.

И все же ощутимо не хватало чистоты воды. Хотя, как уверял один из министров, задорный дядька с острой бородкой и хитро бегающими глазами, страна была изрезана многочисленными акведуками.

Министра звали Ксехуитл. Рим так и не придумал для него подходящего сокращения. Хотя, разумеется, наиболее яркие варианты сами собой вертелись на языке. Но этого и не потребовалось — Бык почему-то сразу запомнил полное имя министра и произносил его с превеликим наслаждением, тщательно выговаривая каждую букву. И болтал с Ксехуитлом на самые разные темы.

Команда отведала сочные овощи и отдала должное котлетам из баранины. Глядя на изящные, хорошо прожаренные кусочки мяса, наколотые на деревянные палочки, Рим с непонятной тоской вспомнил самопальный шашлык из кабана, что стал их едва ли не первой нормальной едой после провала во времени. Как давно это было?

— … Торговля процветает, — говорил президент, и Рим старался его слушать повнимательнее. — Люди из Тескоко занимаются сельским хозяйством, выращивают овощи, злаки, овёс для скота. Затем его перевозят фургонами в Тлакопан, в котором разводят овец и быков. Все проезжают через нас.

— Это что за молоко? — спросила Фифа, глядя на глиняную кружку с изящной согнутой ручкой. — Верблюжье?

— Молоко от коров, — с гордостью произнес Ксехуитл. — Его мы получили от людей с севера, с ними мы ведем торговлю.

— Вот как? — Фифа отхлебнула молока, вытерла ладонью губы, посмаковала, затем проглотила. — Ничего так. На парное не похоже, конечно.

— Коровам жарко в это время года, — признался министр. — Через два месяца, уверяю, вы не узнаете вкуса этого молока. Но пьют его мало, чаще делают простоквашу и сыры. Увы, не у всех взрослых сохраняется божественный дар к приему этой пищи. Только дети могут всегда пить его без вреда для здоровья. Кстати, вот наше лакомство. Его назвали в вашу честь! Попробуйте, о великие. Уверяю, вы никогда такого не видели!

Принесли миски с ровными горками.

— … Попкорн⁈ — поднял брови Цинк.

— Похоже на то, — принюхался Гек. — Охренеть! А ну…

Он зачерпнул из самого центра горсть зёрен, кинул в открытый рот и начал хрустеть так, что едва не сломал себе зубы.

— Реально — попкорн! — И Гек начал хрустеть за обе щёки. — Капец, солёный!

— А ну, дай. — Кот перегнулся через стол и потянул миску на себя.

Рим кашлянул как можно деликатнее. «Боги» тут же вернулись по местам, придав себе благочинный вид. Если им предстоял момент некоторого, скажем, потери реноме, то поводом для этого не должна стать жареная кукуруза, чудом открытая ацтеками.

— Этот момент достоин того чтобы сохранить его в летописи, — выразил мнение президент Акатль. — У нас это блюдо называют «Пищей богов» и его очень любят дети. Приятно видеть, что и богам оно пришлось по вкусу.

Сидящая с ним рядом секретарша заулыбалась и продолжила, что-то быстро строчить пером на листе бумаги. Звали её Иолоксочитл, но Рим не мог её воспринимать иначе как Ёлку. Равно как и её должность таки свёл до секретарши, не особо вникая в безумно долгое слово, которым обозначалась её место при тлатоани-президенте.

Он заметил, что русский язык за столетие неплохо развился, хотя новых слов ацтеки почти не придумали. Видимо, сленговый лексикон «синеглазок», который когда-то лег в основу всей местной лингвистической базы Новой России, оказался достаточно обширен, чтобы покрыть все потребности населения по снятию языковых барьеров между городами-государствами, одним из которых и был Теночтилтан.

— Торговля с северными народами, значит? — произнес Рим. — Чем торгуете?

— Всем сразу, — похвастался Ксехуитл. — Наши купцы возят туда орудия труда, инструменты, еду. Взамен привозят то, чего у нас нет одеяла. Меха, коровы, лекарственные корни и семена. Торговля процветает.

— Обходится без войн? — спросил Цинк.

— Всё проходит мирно, о великий, — заверил президент. — Никто не лезет ни к кому с войной. Исключительно мирная торговля.

— Исключительно мирная торговля подразумевает исключительно надежную охрану, — сказал Рим.

— Наши караваны сопровождаются воинами ягуара, — не смутился президент. — Наше искусство стрельбы из лука достигло небывалых прежде высот. Мы воспитали три поколения мастеров-лучников. Охрана караванов лучше, чем у этой пирамиды, даже лучше, чем на границе.

— Инструктора — это хорошо, — одобрил Цинк. — Но луки надо ещё уметь производить. Полагаю, мастера-изготовители у вас тоже есть?

— Конечно, есть, — заверил президент. — Мы не ограничиваемся луками. Вы видели этот прекрасный механизм, встроенный в пирамиду?

— Да, неплохая система оповещения, — признал Рим.

— Все крупные постройки имеют подобную систему, — сказал президент. — Она работает очень просто…

Он начал объяснять, а Рим с удовольствием слушал. Тем более что это заняло не больше минуты, как он и предполагал.

Местные действительно изобрели паровой двигатель. Несколько десятков лет назад это были достаточно громоздкие машины, и их приходилось встраивать в здания. Зато получалось что-то среднее между классическим поршневым двигателем и музыкальным органом, вследствие чего здание могли извлекать звуки определенной высоты. Так появились звуковые сигналы. Между собой уже могли общаться отдельно района города.

Впоследствии похожие машины удалось уменьшить в размерах, пусть и в ущерб мощности. И тогда музыкальными становились уже отдельно взятые богатые дома, частные особняки и базы купеческих гильдий. Таким образом, весь город превратился в вечно гудящую сеть звуковых магистралей. Это было сложнее азбуки Морзе, но и намного эффективнее. Рим не мог представить ничего подобного в своем мире.

Это значило, что Новая Россия вполне успешно осваивает технологии, которых прежде не существовало ни на одном условии реальности, ни в каком времени.

— А скажи-ка мне, друг мой Ксехуитл, — прогремел Бык, откусывая солидный шмат баранины от кости. — Как у вас дела с военными альянсами обстоят? Города защищены, это я понял. Но есть ли внешняя линия обороны у Новой России? Кто примет удар врага, в случае чего? Короче, что у нас с соседями?

— Кочевники среди индейцев основали передвижные поселения, — ответил министр. — Странствующие племена, огромные, многотысячные орды, кочующие на лошадях и телегах, запряженных быками. Они служат таможней.

— Между вами и северными индейцами какие-то бандиты собирают дань? — удивился Цинк. — И вы позволяете?

— Мы сами настояли на этом, — сказал президент. — Нам не жалко поделиться с голодными. В ответ они служат преградой между нами и возможными захватчиками с Севера. И они примут на себя первый удар, если это понадобится. Конечно же, они с радостью пропускают торговые караваны, и даже обеспечивают им дополнительную охрану.

— Полагаю, за ответный подарок в виде парочки коров, — хмыкнул Цинк. — Понимаю. Кто же откажется?

Принесли новое лакомство — какую-то измельченную зелёную смесь, истолченную в ступе. Есть это, по всей видимости, приходилось руками, и Рим не стал привередничать — запустил пальцы в зелёное месиво.

— Это туны, — пояснила Ёлка. — Плоды растения нопаль. Очень редкое лакомство.

— Ёлка, нарисуй его, — поддразнила Фифа. — Сам великий бог ест туны!

Ёлка ловко выхватила сразу два пера и начала быстро рисовать чернилами на листке в обе руки. Рима настолько захватил это зрелище, что он забыл жевать зелёную смесь. Затем проглотил её и покосился на Фифу.

— Опунция, — сказал он и почувствовал, как вяжет рот. Потянулся за ближайшей кружкой, но то оказалось молоко. Смешивать то и другое в своём желудке Рим побоялся, и предпочёл перехватить у Цинка бокал с каким-то местным самогоном.

Президент, министр и прочая свита, похоже, не видели в поведении богов ничего странного. Напротив, они с восхищением следили за каждым их действием, стараясь сохранить невозутимость на лицах. Получалось не всегда удачно, все же явление богов в их жизни равнялось чуду.

Рим понимал, что про этот день будут слагать легенды. Вероятно, в стихотворной форме. И наверняка наложат на музыку вопящих домов.

Словом, Новая Россия нравилась ему всё больше и больше. И Рим почти жалел, что не мог присутствовать в течение всей пропущенной эпохи её роста и развития.

— Военный союз — это хорошо, — изрёк Бык, как следует куснув на последок хрящ с дочиста обглоданной бараньей кости. — Расскажи-ка мне, мой друг Ксехуитл, мой любезный брат Ксехуитл: серьёзные войны у вас когда были в последний раз?

— О, большая война была в последний раз давно, — погладил бородку министр. — Признаться, ещё до моего рождения, и до рождения почтенного тлатоани. Это было…

Ксехуитл посмотрел на Ёлку, и секретарша сразу ответила:

— На двадцать четвёртом году вашего исхода, великие боги. В год, когда приехал испанец по имени Кортес.

Фифа выронила кружку, разливая молоко.

— Кортес? — переспросила она. — Лидер конкисты? Он всё же приезжал?

Ксехуитл промычал что-то нечленораздельное, и Ёлка поспешно ответила:

— Об этом лучше узнать в музее Винта.

Рим почувствовал взгляды команды на себе. Похоже, не он один начинал терять суть разговора. Ясно было одно: про единственный прецедент столь важного политического контакта Старого и Нового миров он хотел знать подробнее.

— Поехали в музей, — сказал он и поднялся, отряхивая руки. — Добрый Акатль, выдайте нам транспорт. И салфетку — лично мне.

Глава 6

На лошадях, к счастью, ехать не пришлось — им выдали целых две повозки, которые в плане комфорта даже можно было приписать к каретам. Рим в глубине души этому только порадовался. Классным наездником он так и не стал, и рисковать свалиться с коня прямо посреди восторженной толпы — то ещё приключение.

Однако Фифа всё же вырвала себе одну из лошадей — превосходную пегую кобылку, которую и оседлала самолично. Глядя, как заботливо она перетягивает ремни седла в окружении благоговеющей президентской свиты, Рим в который раз уже понял, что что-то важное упускает в психологии своей напарницы. Здесь и сейчас самым мудрым решением ему казалось не мешать. Но присмотреться явно стоит…

С другой стороны, получилось только к лучшему — повозки были рассчитаны от силы на шесть человек. А поскольку к ним подсели ещё министр и Ёлка, то кому-то одному банально бы места не хватило. Непонятно только, почему не добавили еще пару повозок, чтобы все расселись с комфортом.

Так и двинули — две роскошные крытые повозки, каждая запряжена четвёркой лошадей, одинаковых, как на подбор.

Бык с уханьем грохнулся на скамью прямо напротив Рима, расставив ноги так, что несчастный министр скрючился в три погибели. Довольный Скрип рядом с ним уставился в окно, откровенно любуясь то ли проплывающими мимо домами, то ли поражаясь ширине местных дорог. Похоже, его синие глаза распугивали ребятню, но испуг последних быстро сменялся восторгом: за каретой бежала стайка детишек. Изредка они подпрыгивали, пытаясь рассмотреть, что делается внутри повозки.

Худосочные Чук и Гек, которые за время криосна, понятное дело, тоже массы не набрали, сидели справа и слева от Рима. Бык по привычке скользил по ним взглядом из-под сведённых бровей. Затем нахмурился сильнее. Рим понимал, что его смутило: по загадочной причине, садясь в повозки, «сошедшие с небес боги» разбились точно на те же группы, в которых состояли с самого начала. Словно и не было никакого объединения в сплочённую команду из одиннадцати друзей.

Одна только Фифа слегка разбавляла положение, не присоединившись ни к кому и выгарцовывая на лошади снаружи. Риму не было нужды следить за ней, он и так всё прекрасно слышал. Фифа ставила лошадку на дыбы, перепрыгивала без надобности всякие лавки и ящики с товарами уличных торговцев. Скрип лишь ухмылялся в окно, явно фиксируя картину в своей полу-компьютерной памяти.

— Уличная торговля — верный способ умиротворить население, — говорил Ксехуитл, потирая бородку. — Государство следит за этим чисто номинально. Свободный рынок, умеренные налоги… В доходные сезоны, конечно же. Если год неурожайный, то торговля прекращается, и начинается ремонт дорог.

— Это ты, мил человек, ещё стихийную рекламу для себя не открыл, — заметил Бык, иронично прищурившись. — Вот дождёшься, когда столица захлебнётся в мусоре бессистемных вывесок — и кирдык вашей свободной торговле. Рим, ты помнишь Москву при куче рекламы? Ларьки с водярой на улицах, и всё такое?

— Я тогда ещё не освятил Москву своим присутствием, — покачал головой Рим.

Бык сразу заткнулся. Сидящий рядом министр приобрёл то самое деликатное выражение, присущее дипломатам, когда они ни черта не понимают в разговоре, но сохраняют покерфейс, тщательно шифруя за ним своё непонимание.

Здоровяк, похоже, понял оплошность, и больше не поднимал личных разговоров в присутствии посторонних. Так что тайна, что предводитель богов не застал старую Москву, потому что ещё не родился — так и осталась тайной для мешика. Если честно, то и Бык об этом ярком периоде знал только из фильмов и информатория, но чем-то старлея привлекали эти тяжёлые годы и, со временем, он поднакопил знаний.

Зато мысли Разумовского направились в нужную сторону. В самом деле, кто еще из них мог застать времена, когда огромную страну продали дешевле, чем за бусы?

Только Цинк. Тот самый Цинк, что когда-то сформировал команду, утратил руководство группой — а сейчас внезапно снова разбил команду на части, забрав к себе в повозку своих первоначальных подчинённых.

Интересно, что там им Ёлка рассказывает? Да и зачем она вообще с ними едет?

— Дорогой мой друг министр, — обратился Рим.

— Да? — Ксехуитл встряхнулся, словно очнувшись.

— Зачем с нами отправилась любезная…

— Иолоксочитл, — тут же вставил Скрип, вовремя сообразив. Риму стало интересно: он всё это время помнил имя секретарши, или в памяти встроенного компа подсмотрел?

— Она помогала обустроить музей Винта, — сказал Ксехуитл — как показалось Риму, без особого пиетета. — И она же в свободное время ухаживает за смотрительницей музея. Смотрительнице уже много лет, очень много.

— Если много, то что она нам сможет рассказать? — поинтересовался Гек.

Министр посмотрел на него так, словно впервые осознал, что боги перед ним приняли оболочку людей молодых, и, страшно подумать, в чём-то ограниченных. И ответил:

— Чем ближе приближается час смертной тени, тем лучше вспоминаются важные моменты молодости. И тем хуже — всё, что было после.

— Воспоминания? — не поверил Рим. — Смотрительница музея лично застала времена, когда приплыл испанец?

Ксехуитл кивнул, и Риму отчего-то захотелось рявкнуть на него. Он и не сомневался, что то ли министр ему наврал, то ли местные умудрились провтыкать важные моменты собственной летописи.

Кортес должен был приплыть почти семьдесят лет назад. Если верить министру, то какая-то женщина присутствовала при визите испанца в те времена, наблюдала воочию битву его флота с силами ацтеков, пережила сражение. И все это — в уже достаточно сознательном возрасте, чтобы понимать, что именно видит, чтобы поселиться в музее тех конфликтов и посвятить жизнь сохранению этих событий в памяти.

От мыслей его оторвал внезапный свист, идущий снаружи, с обочины. Рим посмотрел в окно.

Каменные дома, выложенные из явно разных по размеру фрагментов, поражали воображение виртуозностью. Ни щелей, ни выступов — только ровные стены и нависающие балконы. В них были вмонтированы трубы, и сейчас из одной с рёвом бил пар. Тощий ацтек в лохмотьях торопливо семенил к месту прорыва, на ходу встряхивая кусок ткани. Лишь дети, похоже, явно веселились, швыряя в пар струйки песка.

— С техникой безопасности тут не очень, — заметил Гек.

— Правила писаны кровью, — сказал Скрип. — Так, первая повозка остановилась.

Сразу за его словами Рима качнуло вперёд — остановились и они. Гек тут же выскочил наружу, за ним вышли остальные. Рим вылез последним и внезапно понял, до чего ему внутри было душно, несмотря на то, что окна, ясное дело, были без стёкол.

Они оказались перед приземистым зданием — иначе и не скажешь. Оно напоминало подстреленную птицу, пытавшуюся хотя бы умереть в одиночестве. От середины с единственным широким входом и коричневыми воротами расходились, как два крыла, две секции, крыша которых доходила до грязной земли. Дом был открыт всем ветрам, и пески его не пощадили, засыпав на треть. Ставня печально трещала, и вдоль неё стекала вода. То ли местные акведуки барахлят, то ли сюда тоже встроили паровые трубы, в которых скапливался конденсат.

— Это и есть ваш музей? — спросил Чук оторопело.

— Да, это музей Винта, — подтвердила подошедшая к ним Ёлка, за которой шла Анжела, встряхивая на ходу волосы и безуспешно пытаясь вычесать из них песок. Дальше виднелся Цинк, который на ходу раскуривал угольком откуда-то взявшуюся трубку.

От такого зрелища Рим потерял дар речи. Такого он за Цинком и не помнил. Чтобы не раскашляться, Рим чуть перешёл за спину министру. «Цинк, твою же мать — подумал он со злостью. — Знает же, что я болезненно переношу эту вонь!»

— Ваш музей давно о ремонте плачет, — почесал голову Чук.

— Марина не подпускает никого, — пожал плечами министр. — Всё делает сама, что может. Но сил у неё уже немного.

— Эээ, — протянул Бык с подозрением, похоже, припоминая знакомые ацтекские имена. — Какая ещё Марина?

Скрип коснулся ладонью виска, прикрыл глаза. Рим оценил. Молодец парень, при первой любопытной информации с базами сверяется.

— Малинели Тенепатль, или Малинче, — несколько монотонно заговорил синеглазка. — Из знатного рода науа. Наложница Кортеса, а также его переводчик. Родилась в 1500-м году, подарена Кортесу в двадцать лет. Родила ему ребёнка, и…

Министр деликатно кашлянул:

— Я впечатлён вашими знаниями, о великие боги, — сказал он — как показалось Риму, вполне искренне. — Без сомнения, вам виднее, что было в те времена. Пусть даже сама Марина и осталась последней, кто их лицезрел. И она же записала их в свитках, которые, увы, не сохранились.

— У меня сразу вопрос, — сказал Рим, чьи мысли крутились между странным поведением Цинка и непосредственно Кортесом. — Мариной её назвали испанцы, при крещении. Почему вы её так называете?

— Она сама себя так называет, — смутился Ксехуитл. — Поговорите с ней сами, если такова ваша воля.

— Наша, — подтвердил Рим.

Сквозь поднявшиеся столбы песка к ним вышел какой-то прислужник, ведя под уздцы кобылу. Завидев богов, он нервно сглотнул и повернулся к Ёлке.

— Куда Фифу пристроить? — спросил, низко кланяясь, слуга. — Она совсем нервная стала, госпожа.

У Быка отвисла челюсть…

Скрип, казалось, завис и ушёл в перезагрузку…

Чук и Гек нервно зашушукались…

— Как ты её назвал? — побагровел Бык, сжимая кулаки.

— Всё нормально, — спохватилась Анжела, шагая к кобыле. — Я сама её успокою. Веди мою девочку прогуляться, а потом — к воде, — приказала она.

— Фифу? — начал догадываться Рим.

— Да, — повернулась к нему девушка, нежно погладив кобылу по морде. — Фифа моя теперь. Пока это возможно. Не стой, веди, — поторопила она слугу.

И они с прислужником скрылись за левым крылом музея.

— Она назвала лошадь Фифой? — выпучил глаза Бык.

Ответить ему было некому. Рим ощутил, как рядом оказался Цинк, медленно вытряхивающий трубку. Дым мерзко защипал ноздри, но Рим сдержался.

Так, ясно. Команда рассыпается на глазах. Пока у одного-двух выползли личные тараканы. Скоро треснут все. Нужно срочно что-то делать. И как можно скорее. Но сперва — то, зачем приехали.

— Проводите нас, министр, — сказал Рим твёрдо, настраиваясь на выяснение фактов. Сравнивать известную им историю и получившиеся отклонения будут после.

Ксехуитл лишь склонил голову и повёл гостей к входу в музей пока что непонятного Винта. К счастью для нервов Разумовского, он не принялся снова тянуть себя за бородку. Андрей решил, что если министр снова так сделает — он, Рим, попросту дёрнет за бороду лично. Пусть даже затем и придётся признать, что следующим, кто слетел с катушек, стал он сам.

Внутри музей оказался неожиданно чистым. Из него, похоже, регулярно выметали песок, и деревянные полы оказались даже натёрты каким-то маслом — до того они блестели.

— Марина! — взволнованно бросилась Ёлка к низкорослой старушке, закутанной в тёмную ткань. — Марина, как вы⁈

— Кто пришёл ко мне? — скрипучим голосом заговорила женщина, и от её интонации непроизвольно бежали мурашки по коже.

— Это я, Иолоксочитл! — Ёлка едва ли не силой усадила смотрительницу в плетёное кресло. — Марина, твои глаза уже совсем не видят? У нас благородные гости! Сами боги спустились, чтобы навестить тебя!

— Гости? — коротко бросила Малинче и застыла — закрытая тканью фигура, кривая, высохшая, словно победившая само время. — Благородные?

— Да, да. — Ёлка захлопотала вокруг смотрительницы, спешно ища на полках известные ей флаконы с лекарствами.

Из-под ткани на Рима глянули два глаза, и его бросило в холодный пот. Необычайные это были глаза — молодые и светящиеся энергией, в окружении сморщенных нависших век. Они явно не видели прибывших людей, но казалось — видели нечто большее.

— Были у нас уже благородные гости, — медленно проговорила Марина. — Приплыли на кораблях. Тоже вели себя как боги. И тоже хотели одарить нас… милостью.

Риму понадобилось всё самообладание, чтобы выдержать этот взгляд. Казалось, при услышанной аналогии в нём что-то рухнуло.

— Командир, — тихо шепнул Скрип, потянув Рима за рукав. — Посмотри…

Радуясь поводу отвернуться, Рим посмотрел, что ему хотел показать «синеглазка».

В окружении экспонатов вроде мечей и кувшинов, в самом центре музея, на покачивающихся цепях — висел проржавевший гребной винт двухмачтовой каравеллы «Россия».

Глава 7

Флагман ощутимо покачивался на волнах. Чужие воды били в борт, грозя потопить каравеллу.

Эрнан Кортес дернул с себя за ворот рубахи, разрывая шнуровку, обнажая загорелую грудь, на которой висел серебряный крест. Заскорузлые пальцы крепко тёплый металл. Пересохшие губы торопливо и машинально пробормотали молитву.

— Капитан! — послышался голос лейтенанта. — Три корабля уже потоплены, а берег едва виден! Как такое может быть, сеньор Кортес⁈

Эрнан Кортес лишь скривился в ответ. Пушки индейцев били далеко и сильно, но этим лишь заставляли сердце биться чаще. Скорее от азарта, чем от страха. Если бы только удалось заполучить эти пушки! Испания бы захватила весь мир! И к черту золото. Этот металл, мёртвым грузом, осевший в трюме, только замедлял корабли, мешал сражаться.

— Отвечайте огнём! — командовал Кортес, не поворачиваясь. — Высадить десант на берег!

— Но, капитан, в такой шторм…

— Выполнять! — проревел Кортес, и лейтенант скрылся в задней части корабля. Нечего было и думать что группа отчаянных головорезов на лодках доплывут до берега Табаско и смогут захватить форты индейцев. Но пусть попробуют. Хотя бы отвлекут пушки на себя.

Рядом, словно тень, возникла молодая женщина, закутавшаяся целиком в фиолетовую ткань, покрытую сажей, и насквозь пропитанную морской водой. Она беззвучно рыдала.

— Мария, — сказал Кортес, не глядя на наложницу. Ее вид его почему-то успокаивал, и он сам не знал, хорошо ли это или плохо сейчас. — Такого ли ты ждала?

— Они не сдадутся, — прошептала Мария на достаточно чистом испанском. И, несмотря на грохот ядер и шум волн, конкистадор её отлично слышал. От слов купленной рабыни Кортесу стало не по себе. Слишком сильна была вера в её голосе.

— Повтори! — грозно затребовал он.

— Они не сдадутся! — крикнула Малинче. — Они сделают все, чтобы выстоять. Убьют тебя, если на то будет божья воля. Или погибнут, пытаясь.

Каравелла продолжала двигаться к берегу. Вот уже показались первые очертания высоких деревьев, защищавших форт от ядер. И Кортес довольно осклабился.

— Их вера не выше золота, — сказал он. — Тебя же они продали!

Конечно, женщину из своего народа продали не жители Новой России, а островитяне юга, но все равно Малинче умолкла. Кортес это вновь стало нервировать. Наверное, напрасно он взял её на свой корабль на время сражения… Что женщине делать в бою? Особенно если она всего лишь переводит слова.

— Вернись в каюту, — потребовал Кортес — и над головой со свистом пролетело ядро, пущенное откуда-то сзади. Кортес с проклятиями схватился за борт.

— Чертов Берналь Диас! — прорычал он. — Слишком низко стреляет…

— Вы все погибнете, — почти равнодушно вымолвила Малинче.

— О чем ты говоришь, глупая женщина⁈ — рявкнул Кортес.

Глаза на её бледном лице, казалось, успели состариться за считанные несколько вздохов.

— Теперь твои люди сами по себе, — сказала женщина. — И корабли тоже.

Дерево борта, на который опирался Кортес, вновь содрогнулось — возникла новая дыра в борту каравеллы и вокруг щедро брызнула щепа. Ядро влетело, едва не отрывая конкистадору ногу. Оно почти задело одеяние Малинче и сорвало с нее фиолетовую накидку. Девушка поспешно закуталась в то, что осталось, и, согнувшись, побрела обратно в каюту.

Очередное ядро попало в мачту. Сверху послышались вопли матросов. На палубу падали горящие канаты с обрывками парусины…

Кортес грубо схватил наложницу за плечо и потянул её на нос корабля. Он сам не знал, зачем это сделал. Вероятно, в глубине души рассчитывал, что, завидев одну из своих, чертовы индейцы перестанут стрелять.

Очертания берега стали уже вполне разборчивыми, хотя туман, казалось, сгустился. Порыв ветра донес до ноздрей Кортеса незнакомый запах. Это было немного похоже на кипящую смолу, но источник явно был какой-то другим. А запах — ещё более мерзким. Воняло чем-то, отдававшим протухшим маслом из лампы, заправленной ещё в преисподней.

И Кортес сразу понял, что это. Из тумана показалась корабль, которого конкистадор никогда не видел. Он казался похож на каравеллу, хотя, несомненно, построен был очень давно. Если бы каравеллы были живыми, то перед Кортесом, однозначно, выступил их патриарх.

Намётанный глаз конкистадора безошибочно опознал работу родных испанских мастеров. Это был корабль, собранный на его родине. Быть может, даже его дедом, мастером кораблей. Только старые суда так быстро двигаться не могли. Этот же рассекал волны с такой скоростью, словно падал с вершины водопада.

— «Россия», — процедил Кортес.

Легендарный корабль богов, о котором слагали страшные сказки. Кортес вырос на них. Впервые взял в руки оружие при мысли о том, что однажды сможет противостоять богам, которые нанесли столько ущерба его стране. Если бы боги просто захватили корабль у его родины, было бы не столь обидно. Но сказки говорили, что боги его купили. За обычные монеты. И оснастили собственным чудовищным изобретением, похожим на извивающуюся металлическую змею. Кажется, она называлась «гребной винт». А что такое «дизель», Кортес понятия не имел. Сказки сохранили, как произносится это слово, но он никогда не знал, как же оно пишется.

И теперь, когда Кортес увидел «Россию» собственными глазами, его охватила ярость. Это был всего-навсего корабль, пусть и улучшенный. Пусть он и летал со скоростью акулы среди черепах. Это был всего лишь корабль, а значит — его можно было потопить! Главное забыть, что перед ним судно, собранное на родине. Это — вражеский корабль. И поступить с ним следовало, как с врагом.

— Капитан… — Лейтенант снова возник рядом. — Что делать?

— Как всегда, — ответил Кортес. — Брать в клещи. Сигналы остальным, как обычно.

Лейтенант побежал давать команды сигнальщикам. Кортес снова сжал крест на груди. Сейчас оставшиеся семь кораблей его флота, которые ещё держались на плаву, получат приказ разворачиваться и уплывать. Это всего лишь обманный манёвр. На самом деле корабль врага сейчас будут окружать.

Кортес обернулся. Корабли его флота начали обмениваться фальшивыми сообщениями. Тут и там в тумане замигали огоньки, призванные сбить противника с толку.

Только, похоже, на «России» не было дела до того, что там и кому сигналит флагман испанцев. Экипаж на судне, кажется, ничего не отслеживал. Он просто шёл прямо на флагман, пронзая воздух укреплённым тараном на носу.

Кортес никогда не видел, чтобы таран крепили таким образом. Вдоль обоих бортов «России» виртуозно ветвились металлические наросты, словно корабль был одет в доспех. Или в укрепляющую клетку, которую вот-вот попытается с себя сорвать.

С правой стороны показался лениво перекатывающийся борт. Берналь Диас шёл наперерез «России». Кортес мысленно похвалил своего ближайшего друга. И все же подставлять под удар собственный флагман ему очень не хотелось.

— Лево руля, — скомандовал он, даже не оборачиваясь к лейтенантам. Он и так знал, что каждое его слово будет кем-то услышано. Те, кто этого не понимал, уже давно кормили рыб.

И тут случилось невероятное. «Россия» резко остановилась. Воды под ней забурлили, словно под ними яростно грызлись тысячи хищных рыбин. Таран качнулся, и «Россия» поплыла задним ходом. На смену направления ей понадобилось меньше пяти ударов сердца.

Этого просто не могло быть!

— Кто за чёрт⁈ — выпучил глаза Кортес.

Берналь Диас, похоже, настолько быстро не среагировал. Но вряд ли бы и он сумел что-то сделать. «Россия», которая только что двигалась вперед, тут же начала отдаляться, даже не разворачиваясь. Каравелла Диаса по инерции проплыла вперёд — и её тут же разорвало на две части.

Кусок мачты обрушился на корму, довершая удар импульсом сверху. Таран «России» показался из обломков, стремительно приближаясь к флагману.

— Пресвятая… — только и выдохнул Кортес, когда таран врезался в его корабль. Хорошо хоть команда была натренирована. Жесточайшая муштра дала о себе знать. Сотня отборных матросов, щедро подогретых ромом и золотом, тут же сгруппировалась вокруг своего капитана.

В воздух взметнулись катлассы — верное острое оружие. Не дожидаясь сигнала, бойцы побежали прямо по тарану на врага. Матросы, ловко сохраняя равновесие, по очереди запрыгивали на вражеское судно.

Флагман между тем продолжал тонуть. На палубу хлынули холодные волны. Малинче крепко сжала кулаки, молча погружаясь в бурлящую воду. И почему-то при виде этого зрелища Кортес, заморгав, окончательно пришёл в себя. В ярости выхватив катласс, сверкающий острой как бритва сталью, конкистадор тоже запрыгнул на выступающий таран «России».

И скоро оказался на борту. Судно богов, похоже, полагалось не только на свой дьявольский дизель. Здесь сохранились и мачты, и паруса, и весь нужный такелаж. Схватившись рукой за канат, Кортес перелетел в самую середину сражения, по ходу лихо рубанув сталью молодого индейца.

— В рукопашную! Вперед! — орал он. — Никого не щадить!

Следующие минуты своей жизни Кортес помнил до последнего вздоха. И впоследствии за это благодарил богов, даже не зная — собственных или чужих. За то, что его последний час наступил не в тот день, а гораздо позже.

Палуба «России» завибрировала. Винт, находящийся где-то сзади внизу — вероятно, под трюмом, — забурлил с такой силой, что все, кто был на палубе, попадали, иногда напарываясь на клинки друг друга. Корабль заметался среди ставшими ему родными волн. Таран последовательно и безжалостно рассекал первый корабль, второй, третий…

Осколки летали вокруг. Кортеса не посекло только потому, что он был погребён род телами своих людей. Пальцы продолжали сжимать оружие до боли, пока катласс не вырвало у него из рук. Последнее, что он запомнил в том сражении, это корма корабля Берналя Диаса — верного друга. Охваченная пламенем, она погружалась в море. Дико воняло порохом и гарью, палёным мясом и, почему-то — горелой шерстью…

Следом вода накрыла и самого Кортеса с головой. Палуба ушла у него из-под ног. Он надеялся, что проклятый корабль тоже затонул вместе с ним, но понимал, что его попросту скинуло в воду.

И затем, будто бы тысячу лет спустя, его грудь вдохнула воздух. Чьи-то руки вытащили Кортеса на палубу. Под затылком оказалось что-то мокрое и мягкое, и Кортес сообразил, что это колени его наложницы.

Лицо Малинче склонилось над ним. Оно выражение могло бы посоперничать мутностью с туманом. Губы девушки шевелились. Она с кем-то беседовала на своём языке, с кем-то, кого Кортес ещё не видел.

Затем в глазах чуть прояснилось… Рядом возник старый индеец. Он был тяжело ранен. Его поддерживало четверо молодых ацтеков. Их лица не предвещали ничего хорошего. Почему-то Кортес понимал, что, когда умрёт этот старик, то убьют его самого. Сейчас, находясь на пороге смерти, конкистадор отчётливо чувствовал эту странную связь жизней.

— Эрнан Кортес, — произнесла Малинче. — Предводитель испанцев. Встань, если можешь.

Конкистадор, как мог, поднялся и сел, опираясь о палубу трясущейся рукой. Кружилась голова и воняющий дымом воздух казался почти сладким…

Он сидел, раскачиваясь, на палубе «России». И вокруг не было ни единого корабля из его флота. Хотя Кортес не был единственным, кто выжил. По всей палубе проклятого корабля медленно, как земляные черви, и вяло, как замерзающие во льдах, шевелились его люди, включая и окровавленного Берналя Диаса.

Кого-то из испанцев добивали индейцы. Без злости и ненависти, не стараясь причинить дополнительную боль. Кому-то, напротив, тут же перевязывали раны. Видимо, добили тех, кого нельзя было спасти. Но почему решили вылечить остальных? Выкуп? Не будет никакого выкупа. А трофейное золото пошло ко дну вместе с его флотом.

Старый индеец кашлянул. Из его рта полилась кровь. Он что-то пробормотал, и Малинче перевела:

— Я Ксен. Мне скоро умирать. Хороший был бой. Но ты будешь жить, испанец.

— Я буду жить? — переспросил Кортес, снова щупая крест на груди. Не найдя его, он не на шутку испугался. Малинче положила его собственный крест ему в ладонь и сжала его руку сверху.

Старик продолжал что-то говорить. Его покидали последние силы. И Кортес содрогнулся, понимая, что свои последние мгновения Ксен решил отдать именно ему, испанцу, врагу.

— Твоего флота нет, — продолжала переводить Малинче. — Ты проиграл. Но в Новой России не добивают побеждённого. Когда твои раны затянутся, тебя отпустят. Ты вернёшься домой. И расскажи всем, что видел.

Кортеса переполняло дикое смятение. Он помнил, что все ещё главный среди своих людей, сколько бы их ни оставалось. Они смотрят. Слушают. И запомнят каждое слово.

— Я Эрнан Кортес, — проговорил он, глядя старику в глаза и не слушая, как Малинче переводит его слова. Тем более что язык индейцев из уст этой, полюбившейся ему наложницы, его раздражал. — Я благодарю за то, что пощадили меня и моих людей. От имени испанской короны я приношу клятву: больше не нападать на вас. Боги благословят вас за великодушие.

Он перевёл взгляд на раненых испанцев. Берналь Диас, держась за перевязанную голову, одобрительно кивал, слушая речь командира.

Глаза Ксена прикрылись, и губы старика дёрнула последняя в его жизни улыбка, кривоватая и жуткая. Он произнес еще несколько слов на последнем выдохе — и обмяк на руках молодых индейцев.

— Да будет так, — сказала Марина. И, повернувшись к Кортесу, добавила: — Я не поплыву с тобой.

Сорвав с руки перстень — подарок Кортеса, — она бросила его ему под ноги. И наклонилась над неподвижным Ксеном.

Кортес почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Непонятный корабль. Отвернувшаяся наложница. Отвергнутый подарок. Все, что казалось совсем недавно чем-то своим, родным, собственным и привычным, всё внезапно обернулось чужим и непонятным.

И Кортес посмотрел на единственное, что до сих пор его не отвергало — море. Твердо зная, что сдержит обещание. И так же понимая, что этот день, эти запахи и эту кровь будет помнить до последнего своего вздоха…

Со временем этот кровавый и позорный бой уйдёт в историю. Испания никогда не захватит земли Новой России. Эта часть света отныне закрыта для завоевателей. Но мир устроен так, что добыча попроще найдется всегда.

Глава 8

Гребной винт корабля «Россия» продолжал мерно покачиваться на цепях.

За весь рассказ Малинче никто не произнёс ни слова. Рим простоял как вкопанный, всю дорогу сжав кулаки и оцепенело глядя на закрытое капюшоном лицо бывшей наложницы. И радовался, что за все время так этого лица и не увидел.

В его голове был полнейший сумбур. Остальная команда «богов» успела рассесться по табуреткам, аккуратно пристроенным вдоль противоположной стены комнаты. Рассказ закончился, а они продолжали чего-то ждать. Тишину лишь слегка разбавляло приглушённое покашливание Марата в кулак.

— Что случилось с «Россией»? — задал вопрос Рим, тут же поняв, что в устной форме кавычки не поставишь. Однако Малинче сразу поняла, что он говорил про корабль, и ответила:

— Это была великолепная каравелла. — Её старческий тихий и чуть скрипучий голос никак не гармонировал с внешностью фигуры, в которой чувствовалась необычайная сила. — Этот корабль не взяли битвы, не смогли потопить волны. Пожар, пожравший верфи, не смог совладать с каравеллой богов. Но даже «Россия» ничего не смогла сделать с врагом, перед которым бессильно всё.

— И что же это? — спросил Рим.

— Время, — глухо ответила смотрительница.

Наступила давящая пауза, которую разбавляло лишь покачивание винта. Рим попытался разжать кулаки и не смог. На помощь пришло привычное упражнение — сделать обратное и сжать пальцы сильнее. И тогда уже позволить им самим расслабиться.

Следом пришла неуместная дрожь в руках, не положенная ни богам, ни командирам. Рим сунул руки в карманы робы и, ни на кого не глядя, поспешно пошёл к выходу. Толкнул ворота, ловя в лицо налетевшее облако мелкого песка.

Его никто не встречал. Похоже, скучающий Ксехуитл решил подождать в повозке. Оно и к лучшему. Быстрым шагом Рим обошёл музей, сам не зная, куда идёт. И только сейчас понял, признался себе, что просто хотел побыть один.

Какое-то время он продолжал стоять, пока не почувствовал снова мерзкий табачный дым. К нему неслышно подошёл Цинк, попыхивая трубкой. И взгляд у него был не столько озадаченный, сколько изучающий. Будто бы он переговорщик, а Рим — террорист.

— Андрюх, ты как? — спросил Цинк, выпуская дым. — В порядке?

— Цинк, — обратился Рим, не глядя на него. — Сделай одолжение. Не пускай дым в лицо тому, с кем разговариваешь. За такое можно и в зубы получить.

Цинк молча смотрел на него, не говоря ни слова. Затем попросту проглотил дым, разжал пальцы — и трубка упала в песок, где Цинк тут же растоптал её ногой.

— Рим, — произнёс он, вздохнув. — Ты понимаешь, что чем больше всякой херни держишь в себе, тем сильнее она будет накапливаться?

— Я понимаю, что если ты раздавил свою трубку, то на самом деле не особо и хотел курить, — сказал Рим. — Ты просто сам хотел выпустить что-то, что в тебе накопилось. И для этого же поехал со своими отдельно от меня и моих ребят.

Цинк развёл руками.

— Рим, у каждого своя проблема, — сказал он. — Но, как видишь, я свою хотя бы не скрываю. А вот ты что-то в стороне тусуешься. Суетишься много, командир. Нехорошо это. Совсем нехорошо. Я ещё могу тебя понять, но остальные…

— Ты сейчас приподнял себя над остальными? — прервал его Рим.

Цинк словно окаменел.

— О чем спорим, мужики? — Рядом из кучи песка возникли могучие очертания Быка. — Я за Фифу волнуюсь. А у вас, похоже, тоже тёрки какие-то?

— Не волнуйся за Фифу, — произнёс Рим нарочито скучающим тоном. Со стороны становилось отчётливо понятно, что Андрей еле сдерживает себя. — Всё с ней будет хорошо. Её кличка уже перешла на кобылу. Когда мы улетим, кобыле поставят памятник. Может быть, с восседающий сверху девой. А дева будет обнажена, прикрывая срам длинными, до самой попы, волосами. Памятник сбацают в граните, а может даже в мраморе. Через поколение никто не вспомнит, кто это вообще. А залётным туристам с севера станут втюхивать чумовые истории этой кобылы, одна краше другой.

— Что ты несёшь, командир? — спросил Бык с тревогой. — Цинк, что с ним?

— Я только одно знаю, Бык, — ответил Цинк задумчиво. — Есть моменты, когда я рад, что у нашего с тобой командира нет при себе ножа. И вот это один из них. Полагаю, не последний.

Цинк поддел ногой раздавленную трубку, подняв новое облако песка, и пошёл прочь, не оборачиваясь.

— Да что здесь творится⁈ Андрюха, психуешь-то чего⁈ — выдохнул Бык в недоумении.

— Заигрались мы, — сказал Рим, глядя на покосившийся край крыши. — Вот что происходит. Заигрались мы, Бык, в богов. И с этим нужно что-то делать.

Громила понимающе помолчал, покивал, а затем спросил:

— И что нам делать, Рим?

— Сваливаем отсюда.

— Обратно во дворец?

— Нет. На корабль.

И, словно отрезая себе путь к отступлению, а Быку — к дальнейшим расспросам, Рим сунул руку за пазуху, нащупывая металлический диск. Именно такие когда-то Фаэт раздал им всем для связи друг с другом.

— Фаэт, — произнес Рим, понеся диск ко рту. — Нам нужны лётные капсулы, чтобы забрать нас на корабль.

— Даже не скажешь ему «пожалуйста»? — ухмыльнулся Бык.

— Не скажу. Давай-ка вернёмся. Пылевая буря идёт, похоже.

Тут же, не дожидаясь новых расспросов Быка, Рим мотнул головой в сторону, противоположную от той, куда ушёл Цинк.

— Пойдем, — сказал он. — Поблагодарим старушку.

Рим почувствовал на своём локте крепкую хватку Быка.

— Да что с тобой такое? — спросил здоровяк озадаченно. — Рим, ты сам не свой.

— Мы все сами не свои, Бык, — ответил Рим. — Ты разве сам этого не понял ещё?

Бык нервно облизнул пересохшие губы, но продолжал держать руку командира, словно опасался упустить ценную информацию. Определённо, из него переговорщик оказался лучше, чем из Цинка. И Рим даже позволил себе горькую усмешку.

— Мы на вершине мира, — сказал он. — Только нам хреновее, чем даже после прыжка во времени. Понимаешь?

Бык продолжал молчать. Если он что-то понимал, то и не подавал виду. Но локоть все же отпустил.

— Ты такой жизни хочешь для себя? — спросил Рим. — Или для Анжелы?

— Какой жизни? — нервно проговорил Бык.

— Вот такой, — ответил Рим, неопределённо взмахивая рукой и обводя всё вокруг.

* * *

Вернувшись ко входу в музей, Рим услышал знакомый свист в воздухе. Приближались капсулы Фаэта, которые должны были вернуть их на корабль. Не желая их встречать, Рим решительно толкнул ворота, вошел внутрь музея и позвал:

— Уважаемая Ёлка?

Секретарша президента со смешными перьями в волосах, до этого что-то горячо объяснявшая Скрипу, тут же встрепенулась, вскочила и засеменила к Риму. Гек, рассматривавший копьё на одном из стендов, озадаченно повернулся. Анжела аккуратно сняла из себя бусы, возвращая их на полку. Чук и Гек перестали переговариваться и умолкли. Остальные тоже застыли на местах.

— Я здесь, — прощебетала секретарша.

— Благодарю за гостеприимство. — Рим чуть склонил голову. — Но нам пора. Передайте наше благословение президенту Акатлю. Мира и процветания славному городу Теночтитлану.

Не дожидаясь, пока кто-то из бойцов вставит хоть слово, Рим повернулся ним и решительно показал рукой на выход. На сердце немного потеплело, когда он увидел, что десять человек из «божеств» без лишних расспросов побросали свои дела и пошли на выход.

Тарелки прибыли на удивление быстро. Их свист между тем перешёл в мягкое шипение, а на музейные окна надвинулись тени с воздуха.

Открыв рот, Ёлка во все глаза смотрела в окно. С её места ничего увидеть там было нельзя. Рим мог только предположить, что она сейчас испытывает. Конечно же, симпатичная и образованная секретарша слишком молода и не застала этот летающий транспорт «богов». Но, разумеется, слышала о нём. Наверняка изучала.

Но все же Ёлка не бросилась наружу, как ребёнок, чтобы посмотреть на тарелки. Вместо этого она, явно робея перед Римом, сжимала пальцы в кулачки, переминалась ноги на ногу и, наконец, бросилась к Малинче, обнимая её за плечи.

— Марина! — взволнованно сказала Ёлка. — Пошли! Смотри, там воздушные корабли богов! Это такое чудо! Пошли, посмотрим!

Малинче продолжала сидеть на месте. Риму стало противно от такого благоговения перед его персоной. Он подошёл, мягко положил ладонь на плечо Ёлки: та слегка вздрогнула от неожиданности.

— Всё хорошо, — сказал Рим. — Иди, посмотри, если хочешь. Можешь даже внутри посидеть. Понажимать на кнопки.

Дрожащими губами Ёлка попыталась что-то сказать, но только всхлипнула от наплыва эмоций, бросила Риму благодарный взгляд и выбежала.

Рим со смотрительницей остались одни. Тени шатнулись — тарелки пошли на снижение. Снаружи начали дико ржать лошади.

Рим подошёл к покачивающемуся гребному винту, в последний раз провёл по нему рукой. Затем покопался в кармане робы, вытащил ненавистную ему гирлянду, которой в знак собственной «божественности» когда-то повязывал голову. Повесил ленту на винт, глядя, как она покачивается вместе с ним.

Никакие объяснения не нужны. Потомки придумают, каких почестей достоин этот артефакт воплощённого Кетцакоатля.

— Ты не бог, — отчётливо произнесла Малинче.

Она всё ещё не смотрела на него. Со своего места Рим мог видеть лишь её кончик носа, закрытый капюшоном. Длинными седыми прядями спускались гладкие волосы по грубой ткани плаща.

— Меня зовут Андрей Разумовский, — сказал он. — Я простой солдат из будущего. Со своей командой я преследовал цель, чтобы её захватить. Мы потерпели неудачу, и нас выбросило сюда. Похоже, некие высшие силы решили нас пощадить.

Малинче разжала ручки стула, в котором сидела, чуть подняла голову. Открыла Риму лицо и засмеялась — молодым, звонким, искренним смехом, сразу разгладившим все морщины, разорвавшим на части десятки прожитых лет.

— Спасибо за рассказ, — поблагодарил Рим, идя к выходу. — Это был ценный урок.

Малинче продолжала смеяться ему в спину. Рим торопливо накинул на себя капюшон робы, убеждая себя, что хочет просто защититься от пыли. К моменту, когда они вернутся на корабль Фаэта, он уже сумеет сам для себя осознать, что именно за урок уяснил сегодня.

Но пока что он твёрдо знал одно: время — далеко не самый непобедимый враг.

Глава 9

Собрать всех в столовой оказалось непросто. Как только капсулы перевезли всех на корабль, команда сразу разбежалась кто куда.

— Я в душ, — заявила Фифа и убежала вперед — по коридору, ярко освещенному корабельными лампами. Бык, перегородивший половину прохода, с каким-то смущением подтянул робу, словно она могла с него спасть. Как будто он знал, что конкретно Фифа намерена делать в душе.

Хотя само по себе наблюдать за смущенным Быком — уже было минимум странно. Капитан не стал докапываться до него с вопросами. В конце концов Рим решил, что это не его дело. Если у Анжелы и Быка имеются какие-то свои секреты, то его они не касаются.

Андрей стащил с себя робу, оставшись в штанах и футболке, и выбросил «божественное» одеяние в утилизатор. Он всё равно не собирался больше надевать её, а уж приятных воспоминаниях ему этот кусок ткани точно не давал.

Остановив проходившего мимо Чука, Рим сказал:

— Общий сбор в столовой через тридцать минут. Передай остальным.

— Есть, — произнес Чук как-то испуганно.

Постояв на месте, Андрей прошел в столовую и обнаружил там уже сидящего Цинка, потягивающего воду из стакана. Рим тоже взял себе воды, уселся напротив него и тут же проклял себя за беспечность. Как можно подозревать Цинка в отстраненности от команды, если он сам, капитан Андрей Разумовский, постоянно старается провести между ними границу? И сейчас, словно нарочно, сам же уселся так, чтобы их разделял стол.

Разумеется, когда остальные придут, обе боевые группы тут же рассядутся соответствующим образом. Но вставать и присаживаться рядом с Цинком было уже как-то неловко и поздно.

Цинк прервал молчанку первым:

— Знаешь Рим, — произнес он, — будь мы сейчас в штабе, тебе бы пожалуй, свою группу под начало не выдали. Ты бы психиатра не прошёл.

Поразмыслив, Рим пожал плечами, сделал глоток из стакана.

— Может быть, — не стал он спорить. — Даже интересно узнать, какой бы мне диагноз выкатили.

— Никакого, — заверил Цинк. — Вернее, косяков бы в твоей башке нашлось предостаточно — мама не горюй. Но в рапорте бы написали, что ты здоров. Сам понимаешь, здоровых людей не бывает, есть недообследованные. А такими хорошими солдатами не раскидываются попусту. Иначе бы тебя Петрищев не в боевую машину усадил, а за решётку. Но с нормальным командованием — ты не прошёл бы.

Повсюду начали хлопать двери. Команда выходила из своих кают. Вот-вот все должны были собраться.

— Может, именно это и произошло? — предположил Рим. — Меня на задание отправили в наказание. Может, я всегда был негоден в командиры. Просто в нужный момент дал в морду не тому человеку.

— А в жизни всё именно так и случается, Андрюх, — спокойно сказал Цинк и умолк — в столовой они уже были не одни.

Команда заполнила помещение. Все девять человек принялись рассаживаться за стол. Рим с досадой отметил, что он оказался прав. По его сторону стола сели именно бойцы из его группы. А бывшие подчиненные Цинка, соответственно сгруппировались вокруг него. Фифа, судя по мокрым волосам, действительно была в душе. А вот почему мокрая голова оказалась еще и у Быка — Рим предпочел пока не думать.

— Так, — сказал он, ставя стакан на стол перед собой. — Бойцы! Как бодрость духа?

Со всех сторон послышалось неразборчивое мычание, за которым последовало неуверенное шевеление, как будто дали команду «смирно», а присутствующие не торопятся ее исполнять.

— Аналогично, — кивнул Рим. — Я тоже себя так чувствую. Тогда вопрос следующий. Кому понравилось быть богом?

— Мне нет, — мотнул головой Дзю.

— Ни хрена хорошего, — пробурчал Марат.

— И снова я с вами соглашусь, — продолжал Рим. — Ну, а в целом, вылазка в город вам как? Я вот не в большом восторге. Если кому жизнь кажется кайфом — прошу, не стесняйтесь, выкладывайте.

— Что ты хочешь сказать, Рим? — произнёс Скрип. Его синие глаза, казалось, переливались от небесного до цвета морской волны. — Не томи, выкладывай сразу. Уже видно, у тебя есть какая-то мысль.

— И очень простая, — задумчиво ответил Рим. — Где-то мы с вами потеряли цель, ребята. Прямо на дороге потеряли…

Возникшее следом молчание уже не казалось тяжелым. Напротив, Рим ощутил, что попал в точку. Он подобрал нужные слова, и теперь следовало просто довериться себе, довериться чутью. И первым высказать то, о чем, вероятно, думали все.

— Мы не боги, — сказал он. — Это не нужно нам. Это, возможно, нужно гражданам Новой России. Но и это под вопросом.

— Да им, вроде бы, вообще нормально, — произнес Дзю, разглядывая ногти.

— Им вера нужна, — вставил Цинк. — Не сами боги. А вера в богов. Они и без нас неплохо справляются. Для поддержания веры мы им не нужны. Напротив, мешаем, сверкая своими божественными харями.

— Мы им помогли, — тихо сказала Анжела. — Да, я не дура, не смотрите так, всё понимаю… Мы просто выжить хотели. Но, чтобы выжить самим — мы им помогали. Понастроили всякого, дали некоторые знания…

— Во, согласен, — бодро вставил Бык. — Местным аборигенам-то не особо надо крыситься на нас. Я ведь прав? Благодаря нам они пережили испанцев. Если и поумирали, то не в таком количестве, в котором было бы без нас. Мы, можно сказать, им подняли рождаемость. Едрит, да я лично в этом поучаствовал! — Бык довольно хлопнул себя по животу, и его ухмылка тут же слетела с лица, как когда он увидел сникшую Фифу. Тут же, прокашлявшись, Бык промычал что-то невразумительное и, наконец, заткнулся.

— Я понял, к чему ты ведешь, командир, — произнес Кот. — Только вот, если мы не будем богами, то кем?

— Обратного пути нет, — согласился с ним Дзю. — Нас на вилы поднимут, когда поймут, что мы просто люди. Или чего похуже. Если я что-то в этой жизни и понял, то только одно: простой люд очень не любит быть разочарованным. Всегда находит, кому за это отомстить.

— Да, согласен, — кивнул Рим, всем видом показывая, что не считает это проблемой. — Рано или поздно догадаются. Местные не идиоты. И, как правильно заметили Бык с Фифой, мы принесли им знания и процветание. А с ними и соображалку. Иными словами, мы им больше не нужны, понимаете? Мы не нужны Новой России.

— М-да, — произнес Гек, вставая с места. — Фифа, тут есть кофе, или что-то вроде? Я, это, всем наварю быстренько…

— Давайте не отвлекаться, — призвал Цинк. — Серьезный разговор, на самом деле.

Гек с неохотой сел на место.

— Мир изменился, — продолжал Рим. — Его развитие ускоряется. А мы стали тому причиной. Так что нам нужно найти для себя новую цель.

Он оглядел присутствующих и продолжил:

— Если вы не ещё заметили, то мы с вами в уникальном состоянии. С момента прыжка во времени мы впервые находимся в состоянии покоя. У нас нет актуальных задач. У нас нет цели. Когда мы хоть раз так сидели, все вместе, не имея на повестке дня миллиона проблем?

Цинк зашевелился и неодобрительно почесал подбородок, явно что-то обдумывая.

— А ведь ты прав, Рим, — буркнул Бык. — Мы всё время были чертовски заняты. А теперь стоим на вершине мира. Надо бы придумать, чё дальше делать.

— Сходить с вершины, — сразу сказал Цинк.

Бык озадаченно покосился на Рима, словно ожидая возражений с его стороны. Тот в упор смотрел на Цинка.

— Нам всем не очень хорошо далась роль божеств, — говорил Цинк. — Да, мы дров не наломали, уже хлеб. Хотя, может, и наломали. Как ты правильно сказал, благодаря нашему приходу индейцы больше не отсекают друг другу головы и не швыряют их с вершин пирамид. Население возросло, технологии улучшились, но вот стал ли мир лучше от этого? Я, честно сказать, затрудняюсь ответить. И очень рад, что никто этого у меня не спрашивает. Тем более что у нас командир на такой случай есть — давать ответы.

Цинк вернул Риму его собственный взгляд, и Риму этот взгляд не понравился. Он почувствовал, что сжимает стакан, и снова попытался разжать хватку привычным способом — через осознанное напряжение. Но у Рима не получилось — только он попытался сжать пальцы сильнее, как стакан треснул у него в руке.

Дзю даже вздрогнул. Гек снова подорвался с места. Выглядело это так, будто Рим осознанно решил сделать «розочку», чтобы напасть на Цинка. Медленно выдохнув, Рим показал себе и остальным пустую ладонь без малейших царапин.

— Какой я неуклюжий, — пробормотал он. — Видать, башкой в детстве роняли.

Бык расхохотался немудрёной шуточке, мигом разрядив обстановку.

— Давай уберу, — сказала Фифа, вставая с места. Она смахивала осколки со стола какой-то тряпкой на поднос. Рим мог только удивляться: даже инопланетный корабль, стоит в него поместить женщину, со временем обрастает предметами какого-то простейшего быта.

— Цинк прав, — сказал он, не желая и дальше копить напряжение. — Мы все слишком заигрались. Сотня лет в заморозке сильно продвинула мир вперёд. Мы здесь уже не нужны. Если кто-то думает иначе, то скажите: могли ли вы, черт побери, вообразить себе дома, играющие музыку через паровые трубы?

Как и следовало ожидать, вопрос прозвучал неожиданно и явно поставил присутствующих в тупик.

— А причём здесь это? — спросил Дзю с недоумением.

— В том, что мы заснули, оставляя кривое и косое общество, а затем проснулись и увидели процветающее государство, со своей, полностью автономной цивилизацией, — чётко ответил Разумовский, перед которым Фифа поставила новый стакан с водой. — Ничего нового мы им уже принести не можем. Скорее, нам пора учиться у них. Я вот уже научился.

— Где, как, когда успел? — поинтересовался Дзю.

— В музее.

— Да что мы там такого нового узнали? — не понял Дзю. — Что местные аборигены отогнали испанцев? Между прочим, на корабле, который мы сами же и оборудовали! Ну это же круто!

— Круто не то что Кортеса победили, — сказал Рим, — а то что отпустили. Вот тут и кроется наш главный успех по жизни. За время, что мы находимся в вне своего времени, и… так, не стройте такие рожи! Что, у меня единственного такое чувство, будто только я понимаю элементарную вещь⁈

— Ксен отпустил Кортеса, — проговорил Цинк. — Ну, типа гуманизм. Забавно. Я бы не отпустил.

— Наверное, я бы тоже, — признался Рим, и Цинк еле заметно моргнул. — Но кто-нибудь сможет ли тут сказать, что Ксен был неправ?

Присутствующие начали переглядываться.

— Мы солдаты, — продолжал Рим. — Нас учили выполнять боевую задачу. А вот с задачами цивилизованными у нас, друзья мои, большие проблемы. Да, я не жалею, что прирезал того урода, который беззащитным подчиненным отрывал головы и швырял с пирамиды. Но когда я думаю, можно ли было поступить по-другому, то иного способа не нахожу.

— Потому что его нет, — сказал Цинк. — Ты всё сделал правильно.

— Мы все тогда поступили правильно, — согласился Рим. — Добивать врага любой ценой. Не дать оправиться. Давить силой, пока не останешься единственным источником власти. Не просто самым крутым царём на вершине горы, а царём на куче трупов. Это то, на что мы все с вами способны, и это единственное, чего граждане Новой России не приняли. Мы защищали их, убивая всех врагов, но только Ксен оказался способен на великодушие. Поэтому отстроили музей, чтобы было где повесить этот дурацкий гребной винт. Но вот наших с вами ножей в этом музее не висело, понимаете?

— Люди не хотят помнить насилие, — произнесла Фифа. — Они хотят помнить великодушие.

— У всех нас будет время, чтобы обдумать эту мысль, — сказал Рим. — Но сейчас я прошу вас понять следующее. Если бы Ксен безжалостно потопил всех испанцев, не оставив никого — то пирамиды бы не переливались звуками музыки. Медь пошла бы на булавы, паровые двигатели — на катапульты, а сами пирамиды — на кирпичи для бункеров.

Марат в согласии прикрыл веки. Гек, похоже, ничего не понимал, как и Задрот.

— Ты хочешь сказать, что тогда бы Испания прислала других захватчиков? — спросил он. — Индейцы потопили бы и их тоже. Какая разница?

— Я думаю, — осторожно начал Цинк, — Рим хочет сказать, что тогда менталитет население Новой России был бы немножечко другим. Более заточенным на, скажем так, известную нам Америку будущего. Убивать всех несогласных и меньше заниматься саморазвитием, а больше трясти палками. Рим, ты это хотел сказать?

— Более-менее, — ответил Рим. — Всё то хорошее, что мы сделали для ацтеков — школы, технологии, земледелие, сады, строительство, — это всё, конечно, хорошо… Но, народ, я твёрдо убежден в одном. Лучшее, что мы для них сделали — это свалили к чертям собачьим. Год, когда мы легли в в морозильники, стал нашим лучшим вкладом в развитие Новой России. Мы оставили их вариться в их собственном котле, и они продолжили развиваться так, как сами хотели. Рядом с ними больше не было богов — но у них была вера в богов.

— Культура, — произнесла Фифа.

— Идея, — с нажимом произнес Бык.

— Русская идея, — поправил довольно Скрип.

— Сам погибай, а товарища выручай, — пробормотал Кот.

— Возлюби врага своего, — продолжал за ним Дзю, нервно шевеля челюстью. — Ой, это не с той оперы немножко… Да и пофиг, русские так поступали всю дорогу.

— Короче, главное тут не то, что Ксен потопил Кортеса, — неожиданно вставил Марат. — А что он его пощадил. Отпустил. Как бы донёс послание.

— И это послание дошло, потому что новой конкисты не случилось, — сказал Рим, чувствуя как атмосфера неожиданно потеплела, и в воздухе снова повеяло братством. — Местные не стали мстить. Остановились в последний момент, когда могли просто всех уничтожить. А это значит, что мы добились своего. Мы добились самых величайших целей, которые даже не ставили. Не просто водрузили знамя России на эту землю, а сохранили её дух. Зажгли огонек, а потом исчезли, чтобы не мешать ему разгораться.

— Русский дух! — с жаром произнес Бык. — Когда сила есть, но служит, чтобы что-то полезное сделать.

— В точку! — согласился Рим. — Именно поэтому мы местным больше не нужны. Более того, если мы не хотим ничего сломать, нам нужно перестать лезть. Потому что стоит нам вмешаться — и огонь познания превратится в пламя войны, которое сожрёт всех. Ну сами подумайте, что мы теперь можем дать местным? Думаете, было бы лучше, если бы тогда на палубе «России» стоял взвод андроидов?

— Я поняла тебя, Рим, — вздохнула Фифа и зачем-то схватила Быка за запястье, прижимая его руку к столу. — Мы им принесли знания, и это было хорошо, если останемся, то принесём только новые войны, и это будет плохо. Можешь не продолжать, Рим, просто скажи, какой план.

— План простой, — сказал Рим. — Но выполнить его будет чертовски сложно.

— Мы все внимательно слушаем, — развел руками Цинк.

— Вот и слушайте, — сказал Рим, вставая с места. — Сегодня мы покидаем Новую Россию. Навсегда. Прямо сейчас, без прощания с местными. И возвращаемся в Европу, чтобы распространять огонь познания уже там.

Цинк задумчиво присвистнул, но возражать не стал.

Глава 10

— Ты хочешь сделать Новой Россией всю планету? — спросил Цинк, хотя по его голосу было ясно, что он так не считает. Скорее, он подсказывал Риму, что всегда можно сдать назад.

Разумовский не купился.

— Нет, конечно, — ответил он, снова присаживаясь. Он отхлебнул воды из стакана и продолжил:

— Я предлагаю вам, всем нам, распространить русскую идею. Да и то не на весь мир, а лишь донести нужное послание крупнейшим геополитическим игрокам, которых мы, по факту, сами и создали. Нам нужны Испания и Англия, как минимум. Дальше посмотрим.

— Распространить русскую идею… — пробасил Бык. — Именно ту русскую идею, которую сами русские так и не нашли?

— И мы с вами не нашли, — не стал спорить Рим. — Но нашли те, на кого мы повлияли.

— Хм-м… — Бык задумался.

— Смысл ведь не в том что Ксен пощадил Кортеса, — объяснил Рим, — а в том, что он в моменте почувствовал, что это будет правильно. Он не поступил с побежденным соответственно индейским обычаям. Не поступил по закону гор. Хотя, глядя, что мы вытворяли в то время с помощью андроидов — было бы очевидно брать с нас пример и просто гасить всё, что шевелится направо и налево. Но индейцы подхватили лучшее от нас. То лучшее, на что мы с вами лично, все сидящие здесь, уже давно не способны. Понимаете?

— Так может, мы тут ни при чём? — предположил Кот. — Просто Ксен оказался добряком. Или трубку мира раскурил перед боем. Даже не одну. Вот и накрыло старика…

— Дело именно в нас, — прервала его Фифа, все еще сжимая руку Быка, отчего здоровяк, казалось, получил и самый милый поводок, и самый эффективный. — Закон природы гласит: выживает сильнейший. Но сильнейший, который не пожирает слабого, а даёт ему время встать и подумать.

— Русская идея. — Бык выразительно поднял указательный палец. — Типа: давать побежденным второй шанс? Рим, а ты точно уверен, что это то, что нужно человечеству?

— Это как раз то, что надо делать, раз уж мы в этом мире уже потоптались, — не сдавался Рим. — Мы уже поменяли историю. Мы повлияли на гонку вооружений. Если испанцы потопили англичан — то вы точно уверены, что это никак не связано с походом Кортеса? Да если Кортес хотя бы посмотрел, как крутится винт, как бурлит вода, как пахнет дизель, какие звуки издает корабль, и как именно крепится таран на борту — то он вместе с собственной задницей привез обратно в Испанию огромный набор военных стратегических знаний. А с тех пор прошли десятки лет, и один чёрт знает, что сейчас из себя представляет современный испанский боевой фрегат.

Встречных возражений не последовало, но для них и не было места. Из присутствовавших здесь никто не отличался глупостью. По крайней мере, не после всего пережитого. Все понимали, что Рим был прав. Их вмешательство в историю внесло хаос в привычный ход времени. Нужно было компенсировать, но новым вмешательством.

— То есть, ты хочешь слетать в Англию и Испанию не для того, чтобы откатить обратно их военные технологии? — уточнил Цинк.

Рим уже привык к его риторическим вопросам, но все же ответил:

— Совершенно верно. Нечего подливать солярки в чужие костры. Этот мир имеет право на свое развитие, раз уж мы задали новый вектор. Хотят воевать — пусть воюют. Но я считаю — пока что не за всех вас, а только за себя, — что мы несём ответственность за всё, что натворили.

— Можно конкретнее? — спросил Цинк.

— Можно. Наша задача — показать сильным мира сего, как научиться не быть скотами. Как смотреть шире, мыслить глобально. Дипломатически. Последнее, в чём нуждается эта планета — в куче обезьян с гранатами. Особенно когда обезьяны из разных племен, а гранаты вот-вот перерастут в ядерные фугасы.

— А как мы это сделаем? — зашевелился Бык в замешательстве. — Снова богов изображать?

— В тех краях боги не приветствуются, — начал объяснять Цинк. — Если помнишь, мы там уже были. И для местных мы были не боги.

— Демоны, — вставил Задрот, блестящий синими глазами.

— И в чём разница? — не унимался Бык.

Задрот посмотрел на него и произнёс:

— Богом тебе нарекают, когда хотят от тебя что-то получить. Во всех остальных случаях — ты демон.

И Рим был чертовски, прямо вот до кончиков пальцев уверен, что синеглазка выдал эту мысль от себя лично. А не подсмотрел внутри компа в голове.

Фифа неожиданно отпустила руку Быка и вскочила. Её всю трясло, губы дрожали.

— Народ, так вы это серьёзно? — растерянно пробормотала она. — Рим, неужели мы…

— Анжела, — забеспокоился Бык, потянув ее обратно на свое место и фактически заставив девушку сесть. Вернее, рухнуть, как подкошенную. — Ты-то чего? Ты же сама только что сказала, что Рим прав.

— Да, просто я… — Она закрыла лицо руками и всхлипнула. — Не подумала, что… Простите, ребята, я не была готова.

Фифа снова сорвалась с места, и Бык не успел её поймать. Анжела метнулась к выходу из столовой.

— Мы должны решить единогласно! — прокричал ей Рим в спину.

— Согласна! — послышался девичий голос из коридора. — Отстаньте от меня…

— Согласна, — пробормотал Бык, нервно щёлкая пальцами. — Тогда и я согласен. Полетели отсюда, Рим.

— Да, наворотили мы, ребята, знатно, — сказал Цинк так, словно подводил итог всему затяжному разговору. — Пора и честь знать.

— Что ни делаем — только хуже становится, — пожаловался Дзю. — Я чё-то раньше не думал об этом, но сейчас…

— Ты военный, Дзю, — осадил его Рим. — Уж тебе ли не знать? Насилие порождает ещё большее насилие. Фаэт!

— Я слушаю, — раздался с потолка голос корабля.

— Ты можешь доставить нас в Европу?

— Мог бы, на капсулах, — ответил Фаэт. — Но должен заметить, что, хотя я согласен с вашими суждениями насчет дальнейшего влияния на ход человечества, но сам предпочел бы остаться здесь, в Новой России. Я доволен проделанной вами работой. И предпочёл бы присматривать за процветанием Соединенных Штатов России.

— Не проблема, — тут же отозвался Рим. — Твоя помощь в Европе нам не нужна. Просто подбрось нас туда.

— Что⁈ — вытаращился Кот. — Ты предлагаешь туда двигать без Фаэта? Без андроидов? Без вооружения?..

— Да, чёрт побери, именно об этом речь и идёт, — прервал его Цинк, чуть повернув голову. — Если мы возьмём с собой андроидов, которые потопят непобедимую Армаду — что тогда? Подомнём под себя все буржуйские казначейства? А дальше андроиды будут просто уничтожать каждого, кто схватит в руки меч? Это человечеству не поможет. Никто ничему не научится. Будут жить как крысы, загнанные в угол. Никакого развития.

— Понял, не дурак, дурак бы не понял, — шмыгнул носом Кот. — Так что, Рим? Снова Европа? А мы — человеки, вооруженные местными палками.

Рим хотел уже дать чёткий ответ, но, вставая, понял, что ответа у него нет. Картина, нарисованная Цинком, казалась удручающей. И он лишь ответил:

— Поглядим на месте.

* * *

В коридоре Рима поймал Марат.

— Андрей, — произнёс он взволнованно, — слушай, я не хотел там воду мутить. Молчал всю дорогу…

— Говори, — тут же отозвался Рим. — Я слушаю.

— Оставьте меня здесь, хорошо?

— В смысле? — удивился Разумовский.

— Мои сыновья… — продолжал Марат в волнении. — Мои близнецы… Там, в нашем времени. Я хочу знать… Существуют ли они в этом мире, или нет. Или же мы все испортили. Я испортил. Рим, я хочу лечь в криокапсулу. Надолго. До середины двадцать первого века.

— Ты не в своем уме, Марат, — произнес Рим в ошеломлении.

— Я знаю, — раздражённо тряхнул головой солдат. — Мне уже нечего терять. Я не вижу причин… Да, чёрт, какого хрена, Рим⁈ Будь у тебя дети, ты бы меня понял!

Рим положил руку ему на плечо.

— Ты прав, — сказал он. — Я действительно не имею детей. И не понимаю. Но кое-чего не понимаешь и ты, Марат. Перемены навалились слишком быстро. Считай, что Цой накаркал. И даже если случится чудо, что твои дети в будущем всё же родятся, как родишься и ты сам — ты готов, что в этой семье ты будешь лишним? В течение всего времени, пока они растут. Ты готов к тому, что в этом мире будет два тебя?

— Я на все готов, Рим, — твёрдо сказал Марат. — Просто позволь мне вернуться в холодильник.

Чувствуя противную горечь, Рим снял руку с его плеча.

— Не со мной тебе надо об этом говорить, — сказал он. — Спроси Фаэта. Если он будет не против, тогда и я не возражаю.

— Фаэт! — громко крикнул Марат, глядя в воздух. — Я могу лечь в заморозку⁈ На несколько столетий.

— Это невозможно, — отозвался Фаэт. — Сожалею.

— А на какой тогда срок?

— Это невозможно, — повторил Фаэт. — Энергоснабжение камер за время вашего сна радикально и необратимо перестроено. Из за сильного землетрясения возникли некоторые затруднения и я вынужден был изменить схему питания и загрузки, чтобы спасти ваши жизни. Они не включатся снова, если в холодильники не вернутся все до одного. Причём в том же составе. Камеры уже адаптировались под конкретных гостей.

Марат содрогнулся, и как будто стал меньше размером.

— Иди к себе, — мягко посоветовал Рим. — Закройся от всех. Побудь наедине с мыслями. Собери вещи. И возьми в себе в руки уже.

— Да, — пробормотал Марат. — Я попробую… Попробую…

Не зная, что ещё добавить, Рим пошел к себе в каюту.

* * *

Закрыл дверь, чувствуя, как его покидают силы. Рухнул на кровать лицом вниз.

— Рим, — позвал его Фаэт, как всегда невидимый.

— Что еще? — простонал Рим.

— Я расшифровал новые исследования «синоглазок».

Помедлив секунду, Разумовский медленно перевернулся на спину. Заморгал, поняв, что только что услышал что-то очень важное.

— Да, я слушаю, — сказал он, садясь на кровати.

— Как тебе известно, вы провели в заморозке годы. И успешно из неё вышли. Это значит, что криокапсулы превосходно справляются с заморозкой живой плоти.

— Ну, это я уже понял, — кивнул Рим. — Дальше что?

— То, что техника заморозке не подлежит.

— Техника… — нахмурился Рим.

— Механизированные части Скрипа и Задрота.

— Улучшения «синоглазок», — оторопело произнес Рим, начиная догадываться. — Неживые части в их головах!

— Почти сто лет внутри стационарной плоти, — сказал Фаэт. — Электроника в их головах не является вечной константой. Она стареет, разлагается, как и вся материя. Неодимовый корпус, кристаллы кремния в микросхемах, электроды — всё это, по меркам ваших технологий, было высочайшего качества. Но никто не отменял законы физики. Техника в головах Скрипа и Задрота поменялась. Что-то окислилось, у других элементов резко возрос период полураспада…

— Чего? — спросил Рим почти в испуге.

— Здоровью «синоглазок» ничего не угрожает, — заверил Фаэт. — Но случилось полноценное слияние техники и плоти.

— Слияние… — повторил Рим.

— Насколько я сумел в этом разобраться, в вашем мире после улучшений мозга и наращивании электрики слияние на нейрохимическом уровне занимает год. Плюс два месяца реабилитации, через которую проходят все «синоглазки». У Скрипа и Задрота этот срок продлился почти на столетие. Это привело к ювелирному, полноценному симбиозу их мозговой ткани с улучшениями.

— И что это значит? — спросил Рим.

— Это значит, что технические возможности «синоглазок» значительно возросли. Они теперь — совершенные полумашины. И, обследуя их мозг, я сумел наконец-то полноценно получить сведения насчёт важной информации, которая хранилась в необионических частях их тела.

— Какого рода информации? Ты же и так устраивал им полный допрос.

— События, о которых я не мог их спросить ранее, потому что «синеглазки» не могли самостоятельно извлечь их из собственной памяти.

— Это какие?

— Момент вашего хронопрыжка.

Рим подскочил с кровати так, что едва её не сломал.

— Хронопрыжка? — переспросил он.

— Уточняю, что никто из вас не помнил точно, что случилось в момент перемещения во времени, — продолжал Фаэт. — Потому что вы всего лишь люди. Человек не может в полной мере ощутить своими органами чувств электромагнитное колебание, малейшие изменения температуры в одну миллионную градуса, скачки радиации. Иными словами, вы физически не могли рассказать мне, что случилось в ту минуту. Но техника внутри «синоглазок» это смогла. Полная картина случившегося в то время оказалась отпечатана в их головах в формате полноценных, детальных, подробных замеров. Однако «синоглазки» самостоятельно, своими родными мозгами, не могли получить к ней доступ, а значит, не мог и я. Но теперь я смог это сделать. Я сумел составить полную модель вашего хронопрыжка.

— Ты воссоздал технологию путешествия во времени? — захлопал глазами Рим, как Фаэт его тут же успокоил:

— Нет. Более того, могу сказать, что это невозможно. Вы не вернетесь. Никогда.

Рим, который понял, что все это время не дышал, плавно выдохнул. Но всё же, даже находясь в полнейшем замешательстве, он понимал, что Фаэт не просто так начал этот разговор.

— Зачем ты мне все это говоришь? — спросил он. — Ну, получил ты модель хронопрыжка. В чем смысл, если его невозможно повторить?

— Затем, что я могу ответить на вопрос, который давно тебя мучил. — сказал Фаэт. — И не только тебя. Но ты сам примешь решение, стоит ли об этом говорить остальным. Рим, знаешь ли ты, как в средние века — точнее, практически в то время, в котором мы с тобой сейчас находимся, — астрономы Земли составляли карты звездного неба?

— Не очень представляю, — признался Рим. — Смотрели на звезды?

— Не только. Порою ты не видишь звезду, но можешь вычислить, что она там. Смотришь на доступные тебе планеты, астероиды, кометы. Следишь за их перемещением. Прикидываешь, что эта система должна быть в равновесии, и понимаешь, что в ней чего-то не хватает. И так, методом исключения, ты открываешь планету, которую ещё никто не видел. Так аналогия понятна?

— Теперь да, — сказал Рим. — Только все ещё не понимаю, к чему именно эта аналогия.

— Кое-что в вашем хронопрыжке не складывалось. В момент перемещения вас всех отправило в прошлое, но, изучая это явление, я попутно выяснил, что должна была существовать своего рода… побочка. Паразитный эффект.

— Не запутывай меня, пожалуйста, — попросил Рим, нервно утирая ли вспотевшее лицо. — Я и так сейчас не в форме. Что за эффект?

— Дубли, — нашёл Фаэт нужное слово. — Помимо вас, отправленных в прошлое, хроно-поле попутно создало ваши исковерканные копии. Мёртвую материю, состоящую как из плоти, так и техники. Лишённую души, сознания, жизни. Что-то вроде… клонов. Или плохой ксерокопии. Она должна была попасть примерно туда же, куда и вы, с погрешностью в пределах пятьдесяти лет и километров.

Рим моргнул не меньше десятка раз, пока, наконец, не понял, о чём говорил Фаэт.

— Наши мёртвые копии, — вырвалось у него он. — Вот же зараза! Трупы второй группы! Ржавая машина, и наши собственные могилы.

— Да, — подтвердил Фаэт. — Я говорю об этом. Всё это время вы не могли понять, почему вы встретили своих собственных мёртвых двойников. Теперь ты это знаешь.

Фаэт умолк.

Рим стоял как вкопанный не меньше минуты, пока не понял, что совершенно не представляет, что ему делать с этой информацией.

— Всё это время… — бубнил он. — Всё это время я боялся, что мы чего-то недопоняли… Что эти тела — это наши тела. Что нам предстоит как-то закончить свой путь, там, снова в этих машинах… Хотя нет, стоп, мы же разобрали машины и сделали матрасы из кресел тогда…

— Надеюсь, тебя теперь реже будут мучить кошмары, Рим, — выразил пожелание Фаэт.

— Да, конечно, понимаю, — сказал Рим. — Спасибо. Значит, копии? Чёрт возьми… Ладно. Но ты всё равно подбросишь нас до Европы?

— Как только вы будете готовы, — сказал Фаэт. — Но я должен предупредить, Рим.

— О чём?

— Дальше нам придётся проститься. Я запрограммирую капсулы, чтобы они довезли вас через океан туда, куда ты скажешь, и там высадили. После чего капсулы вернутся сюда, и отныне связи со мной у вас никогда не будет. Это момент, где мы прощаемся.

— Я понимаю, — сказал Рим. — Готовь капсулы к долгому перелету. Пусть андроиды занесут туда, я не знаю… воду, провиант, соберут все наши вещи.

— Куда именно мне настроить автопилот?

— В Англию, — тут же сказал Рим. — Отправь нас в Англию, Фаэт. И дальше поступай с цивилизацией на этом материке, как считаешь нужным. Решай свои задачи, продолжай миссию своего ушедшего народа. Соединенные Штаты России отныне твои, а мы будем сами по себе.

— Что, если вам понадобится помощь?

— Мы летим не для того, чтобы просить о помощи, — сказал Рим, снова возвращая ушедшую было твердость в голос. — Мы летим, чтобы оказать помощь сами.

— Это не задача для бойцов, — напомнил Фаэт.

— Знаю, — сказал Рим, открывая шкаф и глядя на висящую в нем кобуру со своим стареньким пистолетом. — Это задача для русских.

Глава 11

В летающей капсуле места оказалось побольше, чем Рим мог подумать ранее. То ли андроиды здесь основательно все перетряхнули за годы, то ли команда похудела за время сна, то ли капсула была предоставлена другая. Но одиннадцать человек поместились в одного единственного летуна, что не могло не радовать. Сейчас делиться на группы Разумовский очень бы не хотел.

Глядя в лица бойцов, он понимал, что они думают о том же. Боевое братство трещало по швам — это было очевидно. Пока капсула уверенно нёслась над океаном, Разумовский всерьёз задумался: а связывало ли их вообще что-либо тёплое? Кто они друг другу? По большому счету — случайные люди, волею судьбы оказавшиеся в двух боевых машинах на общей операции. Конечно, если под судьбой можно понимать бухого неадекватного Петрищева. Пусть дальше приключений было — мама не горюй, но можно ли сказать, что они сроднились как семья?

Фифа сидела на месте пилота. Со своего места Рим не мог понять, действительно ли она управляет капсулой или только вид делает. Скорее да, чем нет. Если карты так легли, что они в последний раз пользуются инопланетной технологией — незачем торчать в автопилоте. Пусть девчонка оторвется, поуправляет от души.

Конкретно в данной капсуле окон в привычном смысле не было. Была куча экранов, через которые проглядывался мир снаружи. Ничего особенного. Лишь две синевы, небесная и водная, разделенные сплошным горизонтом.

— Ребят, может, форточку приоткроем? — предложил Дзю. — А то тоскливо.

Фифа ткнула тонким пальцем в какую-то кнопку, и дверь слегка приоткрылась. Внутрь капсулы вырвался воздух.

— Во, — обрадовался Дзю, дергая себя за воротник. — Так-то лучше.

Оставшиеся десять человек, кроме Фифы, сидели по кругу, вдоль бортов инопланетного транспорта. Все были разодеты в те оставшиеся элементы снаряги, которая была на них в момент ещё самого первого прибытия в Испанию. Шмотки поизносились конечно, но каждый постарался привести внешний вид в порядок. Все было аккуратно зашито-заштопано, настирано-наглажено. Выглядели бойцы вполне прилично, а не как сброд.

Но важнее всего были лица. Разумовский опасался депрессии и падения морального духа у ребят. Однако всё получилось наоборот. Чем дальше оставалась несостоявшаяся Мексика, а ныне — Соединенные Штаты России, тем большее оживление приобретали хмурые мужицкие лица. Они всё меньше походили на уставшие морды и все больше — на сосредоточенных мужиков, которые вместе ни один пуд соли съели. Бойцы явно настраивались на противостояние. На бой.

— Земля близко, — доложила Фифа, щелкая ручками. Капсулу слегка тряхнуло. То ли она переходил на автопилот, то ли что-то ещё.

— Где? — спросил Гек, чуть привставая со своего места, чтобы посмотреть в полураскрытую дверь. — Я ничего не вижу.

— Судя по спутникам, мы пролетаем над Парижем, — доложила бодро Фифа.

— В смысле? — подал голос Задрот. — У тебя чё, геолокация показывает?

«Синеглазка» приложил руку к виску. Нахмурился.

Бык захохотал.

— Фифа, иди ты на хрен со своим Парижем! — выпалил Задрот. — Чёрт, а я как салага купился! Спутников же нет!

— Да они и не нужны, — неожиданно вставил Скрип. Его синие зрачки сверкнули — и заметно прибавили в яркости. — Сейчас я скажу, где мы. — глаза его на секунду вспыхнули как фонарики и тут же притухли.

— Эй, ты чего? — испуганно произнес Марат. — Скрип, ты нормально?

— Нормально. — Губы «синеглазки» растянулись в довольной ухмылке. — Я чувствую залежи минералов под собой. Сравниваю с древними картами.

— Каких ещё минералов? — не понял Задрот, постукивая себя по лбу. — А я ничего не вижу.

— У тебя карты другие.

Поднялся возбужденный гам. Рим задумчиво потянул себя за ухо. Похоже, Фаэт был прав. Возможности «синеглазок» усилились. Техника в их башках наверняка теперь мониторила всякие колебания, идущие из-под земли, или тому подобную хренотень. Иными словами, Скрип теперь мог точно знать, где находится, и без какого-либо GPS.

— Англия, — произнес Скрип.

И запах океана, вырывающийся в дверной прием, почти сразу сменился на лесной.

Капсула опустилась над берегом Европы, продолжая сбавлять скорость. Все повскакивали с мест, уткнулись кто в мониторы, а кто — «синеглазкам» в глаза, словно могли там что-либо увидеть.

— Фифа, замедляйся, — скомандовал Разумовский, вставая с места и цепляясь за ремешок, свисающий с потолка. — Незачем палиться у местных.

Руки девушки бегали по приборной панели.

— Фифа!

— Все! — выпалила девушка. — Готово!

И капсулу ощутимо дёрнуло вперёд. Разумовский полетел бы кувырком, если бы не держался за ремень. В него врезался неудержавшийся Кот, больно саданув плечом в нос. Свист, раздающийся из дверного проема стал просто невыносимым.

— Садимся, чёрт возьми! — заорал Разумовский.

Тарелка, наконец, начала замедляться. Проём открылся полностью.

— Ты что творишь⁈ — завопил Бык. — Закрой, быстро!

— Она не слушается! — воскликнула Анжела. — Стабилизирую, держитесь!

Капсула накренилась градусов на тридцать влево, потом вправо. От стоящего в салоне отборного мата закладывало уши. На миг Рима ослепил блеск четырёх синих глаз — и затем они уткнулись в землю.

Злосчастный ремешок наконец порвался, не выдержав последнего испытания. Рим почувствовал, как на нём валяется сразу несколько тел. Когда обнаружил, что снова может дышать, то в помещении уже резко стало свободнее: те, кто оказался сверху кучи-малы, сразу выпрыгивали на землю, освобождая место.

— Все живы? — чуть задыхаясь уточнил Разумовский.

— Да… Вроде цел… Чёрт, Бык, ногу убери, мне не встать! — вразнобой ответили голоса.

Рим мотнул головой, приходя в себя. Скрывая шатание в коленях спустился по трапу на выход.

Оказавшись снаружи, Андрей первым делом углядел, что находятся они в лесу, пусть и не в сильно глухом. Тропинок рядом не было видно, но многие деревья поблизости свалила явно не буря, а удары топора.

— Мы здесь не одни, — сказал Цинк, озадаченно оглядываясь.

— Логично, — пробормотал Рим, выпрямляясь в весь рост. — Все-таки Англия, а не пустыня… Скрип, где мы конкретно?

— Подожди, командир, — заторопился «синеглазка», пробегая мимо него в чащу и попутно расстегивая штаны. — И так терпел, мочи нет.

— Я тоже, — выпалил Кот, пробегая следом за Скрипом. — Блин, нахрена я это сказал?

Рим и сам почувствовал необходимость прогулятся в кусты. Действительно, поездка отняла время, а санузлов в капсуле не предусматривалось. Один лишь Бык не стал никуда уходить, а преспокойно щелкнул пряжкой ремня и сделал свое дело прямо на стенку аппарата.

— Закончили? — Фифа высунулась последней. — А теперь все отвернитесь. Я тоже человек, если что… — она торопливо выскочила из кабины и отправилась к ближайшим, весьма редким кустам.

— Скрип! — снова крикнул Рим, не торопясь переступая через широкие кусты. — Ты вопрос слышал? Скажи, где мы?

— Шеффилд, — ответил «синеглазка», вжикая молнией на штанах.

— А где это вообще, скажешь?

— Конечно, командир. В Йоркшире.

— Скрип, — обратился Цинк. — Давай не юродствуй.

— Хорошо, не буду. Примерно середина страны, ближе к северу.

— Мы в середине острова? — не поверил Рим. — Фифа, какого черта⁈

— Не знаю! — заорала девушка в ответ. — У автопилота спроси! На черта ты распорядился диски связи с Фаэтом оставить?

Рим медленно вздохнул, перевел взгляд на стволы деревьев, словно прося у них поддержки. И только сейчас понял, до чего он соскучился по привычным деревьям. Понятно, что старушка Англия с ее с ее широколиственной флорой не чета берёзкам из матушки России. Да и здесь, похоже, зелень начали основательно выпиливать. В будущем у Англии вообще лесов не останется. Здесь же они все еще были

— Далеко не расходиться, — велел он. — Здесь, конечно, не Шервудский лес, но и тут могут скрываться хреновы Робингуды.

Возражений не последовало. Получить стрелу в башку никто не хотел.

Дзю показательно вытащил пистолет, покрутил его, сунул обратно в кобуру.

— Ну ладно, мы здесь, — сказал он. — Какие дальше планы? В конфликты не влезать? Первыми драки не начинать? Искать поселение?

— Искать поселение, — подтвердил Рим. — Проходили уже. Или ты забыл?

— Я не забыл, — сказал Дзю, чуть скривившись. — Здесь, конечно, не Испания, но, блин, нам точно всё надо начинать сначала.

Одиннадцать человек собрались возле капсулы. Выглядели они так, словно собирались покорять этот чертов мир. Но каждый понимал, что эта работа, по большому счету, уже проведена. И лучше не стало.

— Чётких показаний я вам дать не могу, потому что мало разведанных, — сказал Рим, глядя по очереди каждому в лицо. — Вы все тут не лыком шиты и не пальцем деланы. Вы повидали некоторое дерьмо. Поэтому надо понять, что в этой Англии происходит.

— Испанцы же всех разгромили, — напомнил Цинк. — Лизку сместили и на трон теперь уселась Мэри Поппинс.

Среди бойцов послышался легкий смешок. Ясно, так Марию Стюарт пока что не называли.

— Совершенно верно, — кивнул Рим. — Наша задача: понять, хорошо ли это. Если почувствуем, что дело закончится кровавой баней — придётся вмешаться. Если нет, то возвращаемся к капсуле и двигаем куда-нибудь еще. Мы с вами не можем жить бесконечно, и вообще — не так много в этой жизни сделать ещё успеем. Поэтому давайте, наконец, просто проконтролируем, куда ветер дует.

— В миротворцы меня еще не записывали, — протянул Чук. — Век живи, век учись.

— Ну так что конкретно, Андрюх? — спросил Цинк. — Конкретики давай наваливай, конкретики. Чё делать-то будем?

— Мигрировать под местных, — ответил Рим. — Опять же, это не Испания. Да и по-английски каждый из нас шпрехает как-то побольше, чем по-итальянски. Меньше учить придется.

— Ты же в курсе, что местное наречие от известного нам инглиша сильно отличается?

— В курсе, — парировал Разумовский. — Будем больше помалкивать — сойдем за скромных иностранцев. Соответственно — дольше проживём. Всё, двинули.

Оставить капсулу в оесу оказалось психологически проще, чем Рим думал. Лишь Фифа взволнованно оглядывалась на этот последний момент относительно знакомого мира. Наконец, слегка подталкиваемая Быком, она присоединилась к основной группе.

Лес всё же был красивым. Идя мимо вековых дубов, Рим мысленно клеймил британцев, которым было суждено в следующее столетие вырубить эти деревья почти под ноль. Вот куда нужно было экоактивистов засылать.

Достаточно быстро вышли к ручью.

— Рядом ещё река, — сказал Скрип. — Большая.

— Какая именно? — тут же спросил Задрот, чьи зрачки постоянно бегали. Видимо, «синеглазка» постоянно ковырялся в собственных мозгах, переписывая карту местности.

— А без понятия, — пожал плечами Скрип. — Может, Шиф. Может, Дон.

— Дон⁈ — буркнул Бык. — Прикалываешься?

— Другой Дон, — успокоил его Скрип. — Не наш.

Они шли вдоль ручья ещё около часа. Рим ожидал, что кто-то начнет недовольно ворчать и двигать речь о том, что это была хреновая идея и нужно вернуться в Теночтитлан, пока не поздно. Однако, похоже, никто этого уже не хотел.

— Не будет здесь никаких других селений, — уверенно заявил Цинк, идя где-то сзади замыкающим.

— Почему? — спросил Рим, не поворачиваясь и отбиваясь от веток, как назло попадавшихся именно на высоте его лица.

— Потому что Шеффилд рядом. Как бы военный замок, на минуточку. Никто не позволит возвести рядом с военным замком, где-то в лесах поблизости, левый населенный пункт.

Рим призадумался и пропустил ветку, которая хлестнула его по лбу.

— А ты прав, Цинк, — сказал он, потирая лоб. — Мыслишь ты стратегически. Никого мы здесь не встретим.

— Тебе бы тоже не мешало башку включать порою, — огрызнулся Цинк. Рим даже остановился, оглянулся на него, словно ожидал нового вызова.

— Вниз! — шикнул Бык, хватая Рима за шкирку и дергая на себя.

И перед лицом Рима промелькнула стрела.

Глава 12

— Ложись! — Рявкнул Цинк таким командирским голосом, которого от него, пожалуй, никто не слышал давно. Очень-очень давно.

Его команда была из тех, которые сразу пригвождают к земле, и это сработало на все сто процентов. Все одиннадцать человек, чуждых в этих лесах, мигом пропали. Кто распластался по земле, кто спрятался в кустах, кто укрылся за деревьями. Стрелу заметили почти все, и направление атаки также вычислили безошибочно. Уткнувшись мордой в землю, противно забивающуюся в ноздри, Рим сообразил, что если их окружили, то, пожалуй, им всем кирдык.

Следом над башкой раздались выстрелы. Встав на одно колено, Марат методично расстреливал драгоценный боезапас персонального табельного оружия. Ещё один звук, которого Рим долго не слышал. Казалось, с каждым выстрелом из него ко всем чертям собачьим выбивается весь долгий отпуск в Мексике. Словно и не было никакой мирной жизни.

Пальцы сами нащупали рукоятку пистолета. Но пострелять не пришлось. Из кустов послышались дикие вопли о пощаде. Простой «хелп» даже на старом буржуйском наречии звучал вполне понятно. Как и вскинутые кверху руки испуганного бородатого местного парня, который, бросив лук, показался из кустов.

— Прочесать! — рявкнул Рим, поняв, что от него пользы в этом бою было не то чтобы сильно много.

— Одного уложили, — сказал Задрот, сверкая синевой из глаз. — Двое бегут.

— И почему последние двое всегда бегут? — вздохнул Бык, взметнув носком ботинка комки земли прямо в лицо пленнику. Тот что-то залепетал, и на этот раз разобрать его болтовню оказалось не так просто.

Да уж, подумал Рим. Похоже, не обойтись в этот раз без уроков английского. Хотя, может, повезёт не задерживаться тут, на этом острове, дольше необходимого…

— Кто такой? — Спросил Скрип, хватая пленника за воротник. — Ты меня понимаешь? Андерстенд? Ху а ю? Кто ты такой?

Слова вылетали изо рта «синеглазки» довольно странно, что было неудивительно. Скрип на ходу корректировал манеру речи под заложенные в его память образцы древней фонетики.

Пленник, лопоча, принялся что-то рассказывать. Рим стоял рядом, внимательно глядя в его лицо. Обычный простолюдин. А бедняки, как известно, везде одинаковы. Он мало чем отличался от таких же молодых испанцев. Разве что борода была с большим числом рыжих прядей. Неряшливые волосы, простая рубаха со следами пота. Ничего особенного.

— Говорит, что не хотел никому навредить, — переводил Скрип. — Он очень сожалеет. Жить хочет.

Рим понял, что во всей ситуации полно странностей. Прежде всего, горе-стрелок почему-то не боялся Скрипа. Не посчитал его за демона. Невзначай посмотрев на лицо последнего, Рим понял, что уже даже не удивлён. Глаза у «синеглазки» были самые обычные. Заметить в них какой-либо неестественный для человека блеск, может, и было возможно, однако только под определённым углом. Похоже, вместе с расширенными способностями оба «киборга» из отряда получили возможность снижать интенсивность синего света в зрачках почти до нуля. Или до условного минимума. Возможно, они сами делали это неосознанно.

И родные глаза у Скрипа оказались и в самом деле голубые… Надо же.

Но больше всего Рим отметил, что пленник действительно боится. Только не за свою шкуру. Слишком много Рим повидал подобных людей, повстречавших демонов, богов, андроидов, индейцев, которые знали, что такое плети, угли и подвешивание на дыбе. Так что лучник перед ними боялся вовсе не за себя. Он переживал за провал миссии. И следовало понять, какой.

— Ещё дохляк… — пропыхтел Бык, выволакивая из лесу сразу два трупа.

Пули Марата поразили одного прямо в переносицу, второго в грудь. Старый боец навыков не растерял. Или же интеллектуальная система наведения на его табельном стволе из будущего работала лучше, чем у остальных.

— Так, вроде понял… — задумчиво сказал Скрип, когда пленник замолчал. — Это местное ополчение.

— Против кого? — с любопытством уточнил Кот, подходя поближе.

— Против испанцев.

— Логично, чё… — хохотнул Дзю. — Если они бритов под себя подмяли, и Мэри Сью у них теперь всем заправляет — то кто-то должен был остаться присматривать за порядком.

— Рядом испанский гарнизон? — спросил Рим, сам не зная, как сумел механически перевести фразу.

— Ноу, — ответил лучник испуганно и удивлённо, но уверенно добавил. — Вы не испанцы!

Рим понял, что всё-таки способен распознавать старинное британское наречие, если просто перестанет напрягать башку и немного расслабится. Вот только расслабляться как раз было опасно.

— Друг мой, — произнес он на русском, отчего пленник вздрогнул. — Всё в порядке. Ты будешь жить.

— Эй, он не понимает, — заметила Фифа, с любопытством рассматривая лук.

— Он поймёт главное, — ответил Рим. — Чтобы мы и в самом деле не испанцы. Язык способен на многое. Он по речи догадается, если не полный идиот. Встань. Гет ап.

Лучник поднялся с колен на ноги, обнимая себя за плечи.

— Слушай, ну приятно увидеть в какой-то век европейскую рожу, — признал Бык, в задумчивости обходя вокруг Лучника. — Имя есть? Ю хэв э нэйм, фрэнд?

— Бен, — ответил тот.

— Бен, — сказал Цинк, глядя то на лучника, то Быка. — Бык и Бен. Нормально смотритесь, ребята. Надёжные, как швейцарские часы. Бык Бен… Ну ты понял, да?

Последовавшая разрядка хохотом была настолько внезапной, что Рим вздрогнул. Больше от осознания, что единственным, кто не смеялся от шутки Цинка, оказался он сам. Хохотали решительно все. Особенно заливисто звучал смех Фифы.

— Всё, успокоились, — осадил их Рим. — Скрип, что ещё он нам сказал? Зачем напал на нас? Если испанцы здесь посадили свою королеву и представляют власть, а он принял нас за испанцев, тогда мы и должны быть для него властью. Что за долбаные партизаны?

Глаза Скрипа снова покрылись синевой. И Бен с отвисшей челюстью начал что-то мычать невразумительное. К подобной реакции на киборгов Разумовский, впрочем, давно привык. И уже почти её не замечал.

— Это сторонники Елизаветы, — продолжал Скрип. — Королева. Квин.

— Квин! — отчаянно затряс головой Бен. Он приложил себя ребром ладони по шее и выразительно постучал. — Квин!

И, двинув рукой куда-то за сторону, прокричал:

— Шеффилд!

— Так, не понял, — нахмурился Бык. — Лизку ещё не обезглавили что ли?

— Похоже, что нет, — сказал Цинк, лихорадочно обдумывая дальнейшие шаги. — Насколько помню, Мария Стюарт была заточена в Шеффилде. Но формально находилась в гостях. Позже её должны были казнить. Где-то, не помню где… Но, если история поменялась, и испанцы ее освободили и сделали королевой — то Елизавету должны были казнить вместо неё, что логично.

— Мария Стюарт никогда бы не позволила этого! — звонко сказала Анжела. — Она любила свою сестру.

— Сестру? — выпучил глаза Гек. — Они что, и сёстрами были? Как много, я не знаю, блин.

— Книги читай, фильмы смотри, — бросила Анжела.

— Теряем время! — прервал всех Рим. — Если местные ополченцы хотят вытащить Елизавету, то, думаю, надо им помочь.

— Зачем? — мягко спросил Цинк. — Ты вроде не собирался вмешиваться. Хотел лишь поговорить.

— Вот и поговорили, — ответил Рим, показывая на два трупа. — Это, похоже, малый ударный отряд. Если Елизавету должны были перевезти из Шеффилда на место казни, то они должны были напасть на конвой. Но теперь у них нет двоих человек, а из Бена боец уже не очень. Чёрт, мы опять вмешались.

— Вот видите, — пожал плечами Дзю, — остались бы поссать у капсулы, чтоб в кусты не бегать — выиграли бы пару минут. И разминулись бы с ополченцами. Эффект бабочки, ёпта.

И он сплюнул в кусты.

— Решаем, народ, — произнёс жёстко Рим, снова оглядывая всех. — Королева ещё жива. Испанцы не могут убить ее по беспределу. Нужна видимость казни. С судами. Плаха, эшафот, палач. Под натиском испанцев Мария не сможет не отдать приказа.

— Много болтаешь, Рим, — вздохнула Фифа. — Бен, покажи путь.

Рим, который уже успел мысленно перестроиться на английский, понял, что даже не даёт себе отчёта, кто в команде и на каком языке в данный момент чешет. Но Бен, коротко кивнув, схватил с земли лук и живо закинул себе за спину. После чего повернулся, приложил руки ко рту и издал какие-то совсем непонятные звуки, видимо, имитируя пение птиц.

— Чё, как там было в старом дурацком фильме? — спросил Бык. — Прокричи два раза сычом, три козодоем? Или наоборот?

Кусты мигом зашевелились. Скрип запоздало хлопнул себя рукой по лбу — видимо, пытаясь снова запеленговать формы жизни. То ли по сердцебиению, то ли по температуре.

Рим стиснул зубы, глядя, как их обступает человек пятьдесят оборванцев. Половина с луками, остальные с палками и топорами. Лица их были совсем недобрыми.

— Твою ж мать! — только и сказал Бык. — Караул не выставили! Расслабились мы, ребятушки…

Бен тут же замахал руками, приказывая своих людей успокоиться.

— Да ты молодец, Бен, — только и признал Цинк. — Мудро внимание отвлекал. Отвлек-таки, засранец.

— Фрэндз! — закричал Бен, продолжая махать.

— Марат, — процедил Рим сквозь зубы. — Ствол убери на хрен.

Старый вояка, помедлив, убрал пистолет в кобуру.

К ним подошло человек пятнадцать. Рим предпочел не дожидаться, пока у них окончательно перехватят инициативу. Он придвинулся ближе, положил руку Бену на плечо и сказал на английском:

— Если вы хотите спасти королеву — мы поможем. Ведите.

Следующая минута ушла на обсуждение, которое скорее было похоже на взаимное перекрикивание. Собравшиеся возбужденно галдели: махали оружием, бряцали палками. Один из партизанов начал бодро рассекать широким дворучником окружающие кусты. Стоить такой меч должен был немало, и, по всей видимости, его сняли с какого-то невезучего трупа. Это был явно боевой трофей.

Были здесь и бритоголовые детины с бородками, напоминавшие викингов прямо с картинок. Находились и тощие, едва ли не высохшие старики, рубахи на которых висели, как на вешалках. Даже без особого разбирательства Рим мог бы относительно точно сказать, кто из них браконьер, кто охотник, кто дровосек и так далее.

И, похоже, все они очень не любили испанцев. И очень любили королеву. Подобного патриотизма Рим ещё не встречал. Каждый из местных готов был добровольно ввязаться в схватку за жизнь королевы, понимая, что может погибнуть. Или же местные просто выбирали меньшее зло?

— Ну так что выяснили? — спросил Бык, у которого, похоже, с английским было не очень. — Где конвой?

— Нет никакого конвоя, — ответил Скрип. — Королеву казнят прямо в Шеффилде. Сегодня. На закате.

— Сегодня? — не поверила Фифа. — Капец, вот это мы вовремя добрались.

Слова Риму показались несколько подозрительными. Он бросил на Фифу короткий взгляд, но девушка спокойно завила:

— Кто же проводит казнь на закате? Всегда с утра было, во всех книгах и фильмах…

— Символизм, — буркнул Разумовский, глядя на постепенно багровеющее небо. — Солнце Англии должно закатиться у всех на глазах. Ладно, Бен. Показывай дорогу в свой Шеффилд.

Глава 13

Ополченцы двигались по лесу быстро, в полуприседе, стараясь не задевать ветки. И даже палки, луки и мечи за их спинами каким-то чудом не вклинивались в листву, густо нависавшую со всех сторон.

Риму и остальным его бойцам приходилось проявлять чудеса акробатики, чтобы придерживаться такого же уровня тишины. От этого лишь хотелось от досады скрипеть зубами. Вроде и проходили обучение, да и сами не желторотики давно. Такие сложные операции проводили, — и это не считая всей шизы, которая происходила после прыжка во времени. А, смотри-ка, простым местным мужикам в опыте штурма лесной местности уступают в разы…

— Рим, — послышался голос Чука, который шел прямо за его спиной.

— Ну?

— Как-то странно они на нас реагируют. Им, похоже, совсем по хрену.

— О чем ты? — устало спросил Рим, не оборачиваясь, чтобы не сбиться с ритма.

— Двоих человек замочил, а им вообще пофиг.

— У них боевая задача — сказал Рим. — Ребята делом заняты. Идут королеву свою спасать. Им не до разборок, они уже считают, что их корешей просто медведь загрыз. Им теперь пора операцию из-за этого осстанавливать?

— Да ёпт, я не об этом, — продолжал Чук. — Марат из из табельного уконтрапупил. Ничего странного тут не видишь, Рим?

— Ты о том, что они не удивились огнестрелу? — послышался внезапный голос Фифы, которая шла за Чуком. — Это конец шестнадцатого века, пистолеты уже давно изобрели.

— Да ладно⁈ — поразился Чук.

— Фигадно, — огрызнулась Фифа. — Не веришь? У «синеглазок» спроси, у них учебники по истории. Первые пистоли изобрел итальянец, по фамилии Пистольеро.

— И потом, — подал голос Рим, — не забывай, что историю мы поменяли. Всё вооружение могло перемешаться. Может, через сто лет уже из плазмогана рассекать будут.

— Рим, береги дыхалку, — посоветовал Бык, идущий следом за Фифой.

Разумовский совершенно не был удивлен, что эта парочка все еще держатся вместе. И снова задумался о том, что сам он даже чисто по-братски не сблизился ни с кем из ребят после таких общих приключений. Напротив, отдаляется всё дальше.

«Пауза нужна…», — думал Рим, уже почти не воюя с ветками, которые открыто начали хлестать ему по лицу, пока он, скрючившись в три погибели, едва ли не на кортах полз за партизанами. — «Отдых нормальный. Русскую деревеньку нам надо. В баню, к свежим булкам, котлетам, парному молочку от астраханских коровушек, или от рязанских — тоже годится. Но не от американских тощих кляч… Чтобы не опунцей лакомиться, а ежевикой и брусничным вареньем. Салату свежего, огурцы-помидоры там, да стопку накатить… Скинуть с себя эти шмотки, напялить старые дачные ковбойки и штаны, скакать до упаду, а после в баню, по жопе веником. И спать… Можно даже не на перине, достаточно под скамейкой… Чтобы вокруг только комары пищали, да мужики от души матюкались. Вот что нам нужно».

После подобного путешествия ноги жалостливо взмолились о привале, но Рим понимал, что его не будет. Он лишь всё чаще искал, что бы отвлекло его от тяжких мыслей. И поэтому обрадовался, когда его нагнал Скрип.

— Шеффилд рядом, — сказал он. — Карты местности вроде точные.

— Твой компас в башке не сбоит? — спросил Рим.

— Не сбоит. Мы идем вдоль залежей меди под ногами. У меня прям в правом ухе жужжит, когда я на неё настраиваюсь, — усмехнулся «синеглазка». — В натуре нам криосон на пользу пошел. В смысле, Задроту и мне. Я ему позже как-нибудь карты в башку перекину. Вообще хорошо без спутников ориентироваться, удобно.

— Главное не забудь, с какой стороны на дереве мох растет, — посоветовал Рим. — Не всегда получится в башке подсмотреть. Придётся у умных людей спрашивать. А что до спутников — не факт, что в этом мире они вообще появятся.

— Да может, они и не нужны миру, спутники эти, — задумчиво сказал Скрип. — План какой, командир?

— Ну, в этой операции я тебе не командир, — сказал Рим. — И Цинк, если что, тоже. Начнем пороть горячку — королеву потеряем. Найди тутошнего главного. Может, тогда что-то расскажет.

— Сделаю, — кивнул «синеглазка» и побежал догонять Бена.

Рим только позавидовал его коленям. Вроде не сильно моложе казался радист, а носится, что влюбленный сайгак.

Хотя каждый в их группе, наверное, был во что-то влюблён. Тот же Марат — в мечту о своих детях, которые когда-то родятся. У «синеглазок» свой интернет в голове, скучать никогда не придётся. Бык, похоже, капитально залип на Фифу. Не иначе как по характеру скоро в мерина перекинется. Остальные особо внутренних взбрыков не демонстрируют, но это не значит, что их нет. Как там они с Цинком выяснили? У каждого своя боль…

Рим оглянулся на ходу. Цинк шел в самом хвосте, замыкающим. Лица его не было видно, но Рим видел очертания ног и плечей бывшего командира второй группы.

Цинк был проблемой. Становился ею медленно, как грызущее дерево термит. И хуже того: было непонятно, чей именно проблемой — самого Цинка, или его, Рима.

И ведь не поймёшь, что именно грызет бывшего командира. Хотя ответ лежал на поверхности. То, что он больше не командир. С другой стороны, Рим не мог представить, что в их положении кто-то захотел бы лезть в командование. Первый и последний раз они это обсуждали ещё во вшивом испанском городишке.

Тогда всё прошло как по маслу. Цинк не проявил себя особым карьеристом. Он, по большому счёту, просто жить хотел. И чтобы выжили остальные. И ни хрена свыше этого.

Вот только если бы Цинк захотел возглавить группу, то ему куда было бы проще это сделать, когда с ними был Фаэт. Пересмотреть, определиться с новыми целями. И между тем — Цинк ни разу по-крупному Риму не возразил. Пусть и особого согласия в нём тоже не чувствовалось.

Группа ополченцев резко остановилась. Рим, погруженный в тяжёлые мысли, едва не влетел лбом в заднюю точку соседа. Он разозлился на себя — за то что потерял концентрацию. Хотя, было бы на чём концентрироваться, в самом-то деле…

Партизаны разбились на мелкие группы и принялись шушукаться. Видимо, обсуждали план действий. Слышалось тихое бормотание сразу нескольких старост — или лейтенантов, или как ещё их было назвать. Судя по дичайшей разнице в наречии, все собравшиеся мужики были из разных углов Англии. И, похоже, говорили на разных подвидах английского. Судя по рожам, здесь тусовались и ирландцы, и шотландцы, и хрен пойми кто ещё. Сборная солянка из народов, которым только предстояло создать будущий плавильный котёл Лондона.

Рим уже настолько привык к гигантомании ацтеков, что совсем забыл, как города могут быть настолько маленькими. Шеффилд на первый взгляд представлял собой какую-то совсем уж несерьёзную деревушку. Словно здесь и вовсе нет никакого селения. Просто от левого края леса до правого кто-то возвёл каменную стену и прокопал перед ней небольшой ров. В него постоянно заливались мутные ручейки, вода в них больше напоминала болотную. Стоял тяжёлый запах гнили и сырости. Громко квакали лягушки — настолько, что заглушали движения часовых на стене, чьи силуэты тоже было прекрасно видно. Хорошим лучникам снять их вообще бы не составило никакого труда.

Бен держался где-то между группой Рима и своими людьми. Он то и дело оглядывался на неожиданное пополнение в компании, словно оценивал их боевые навыки. Но явно опасался подходить слишком близко. Недоверял…

Рим оглянулся. Скрип был занят — видимо, возился с новой картой в голове. Поэтому Рим пальцем поманил к себе Задрота. Когда «синеглазка» подошел, Разумовский ему сказал:

— Убавь-ка яркость, если умеешь.

— Умею, — кивнул Задрот, и его синие глаза погасли, став обыкновенными карими.

— Хорошо, — одобрил Рим. — Как у тебя с английским?

— Не жалуюсь, — пожал плечами Задрот.

— Бен! — позвал Рим и подтолкнул Задрота к англичанину. Тот сразу понял, что от него требуется, тоже сел на корточки и начал переводить.

— Какой план? — спросил Рим и уточнил: — Либо доверяйте нам, либо мы с вами не идём. Если мы не идём, то посмотрим, как справитесь вы. Если у вас не получится — мы вмешаемся. Или же расскажите, что задумали, и тогда будем действовать вместе. Так больше шансов спасти королеву.

— Ворота, — отвечал Бен, показывая на селение. — Должны были быть открыты. На казнь всегда собираются люди из деревень. Там же сама королева!

— Значит, под видом группы поддержки мы не пройдем, — сделал вывод Рим. — Есть предположения, почему ворота закрыты?

Лицо Бена сразу перекосилось, и он пробурчал что-то.

— Испанцы, — перевёл Задрот. — Небольшой гарнизон стоит здесь. Велели не пускать простолюдинов. Знают, сволочи, что королеву захотят отбить.

Словно в подтверждение его слов — послышалось чуть визгливое конское ржание. Рим слегка высунулся из кустов. Ворота открылись, всего на мгновение, выпуская наружу двух конюхов. Те принялись возиться с лошадьми, стоящими снаружи. Явно транспорт испанских элитников, которые, в случае чего, готовы мчаться гонцами. Или отправиться рубить и сечь беглецов. Века идут, а принципы построения боевых команд не меняются.

— Ворота всё же не заперты, — начал думать Рим вслух. — Туда и сюда пускают народ. Не левых, конечно, а своих. Испанцев пропускают.

Бен слушал ее и кивал по мере того, как Задрот переводил ему слова.

— Значит, надо отправить к ним испанца, — сказал Рим и глянулся на своих. Марат слишком высок и гладко выбрит, а так бы подошел. Бык — ну тут без вариантов, как и «синеглазки». Кот слишком подозрителен. Чук и Гек? Вряд ли. Из них актеры не очень. Дзю…

— Дзю! — позвал Рим. — Давай-ка сюда.

Тот перестал о чем-то спорить с Котом, и с ухмылкой на смуглом, заросшем красивой бородкой лице подобрался к командиру. Рим осмотрел его критически.

— Петь умеешь? — спросил он. — На испанском.

— О соле мио, — ответил Дзю. — Та-тран-та-тэ.

— Годится, — сказал Рим и хлопнул Бена по плечу. — Вот тебе испанец.

Объяснить план англичанам казалось непросто. Но кваканье лягушек лучше всякого Биг Бена напоминало, что часики тикают. Солнце и вовсе уже склонилось за высокие башни Шеффилда.

Наконец, когда все ополченцы поняли, что от них требуется, то тихий галдеж стал чуточку громче. И лейтенанты уже начали предупредительно шикать, чтобы так не шумели.

— Снимай шмотки, не кокетничай, — приказал Разумовский и остался стоять над душой, глядя, как Дзю с неохотой скидывает с себя одежду и снарягу.

Ему выдали самые красивые шмотки, которые нашлись у англичан. Какой-то камзол на шнуровке, узкие штаны, вытянутые туфли. Все это изрядно пованивало, но выбора у Дзю не было. Морщился, но напяливал чужие штаны и тихо матерился.

— Туфли тут самое главное, — сказала Фифа. — Без хорошей обуви никто тебя за испанца не примет.

— А я без оружия не сильно подозрительный буду? — поинтересовался Дзю, подпрыгивая с ноги на ногу. — Чёрт, жмут.

— Ничего, потерпишь, — подбодрил его Цинк. — Расслабься. Тело вспомнит все движения.

— Да я и не нервничаю, — усмехнулся Дзю. — Но с пустыми руками как-то не очень.

— Вот, — Фифа поспешно порылась во внутренних карманах, вытащила какой-то листок бумаги.

— Это что? — не понял Бык. — Откуда?

— От Ёлки, — ответила Анжела. — Рецепт варенья записывала. Ну да ладно, запомню.

Она свернула листок свитком и передала его Дзю.

— Нормально, — кивнул Цинк с одобрением и становясь рядом. — Подумают, что ты письмо несёшь. Главное, секунд десять выиграть. Там уже разберешься.

— Разберусь, — сказал Дзю. — А если нет, то прошу не считать меня коммунистом. Никогда.

— Ты и коммунист⁈ — хохотнул Кот. — Вот же балабол…

В этот момент послышался звук выстрела из пушки. Англичане вздрогнули, напряженно всматриваясь в небо.

— Уже скоро, — пробормотал Рим. — Времени нет. Дзю, пошёл.

Боец вздохнул и решительно двинулся из кустов, навстречу воротам замка. Он шёл быстрым шагом по тропе, глядя прямо на охрану. При этом махал руками, жестикулировал, крутился вокруг своей оси. И даже пританцовывал. И всё время что-то бормотал неразборчивое.

— Он что, в натуре поет? — поднял бровь Кот.

— Лишь бы не похоронный марш, — подсказал Рим, кладя руку на пистолет на поясе под одеждой.

Дзю прошел мимо лошадей, не обращая внимания на конюхов. Те, побросав дела, подозрительно уставились ему в спину.

Стража перед воротами перегородила путь. Продолжая разглагольствовать, Дзю подобрался к ним и передал одному из стражников лист бумаги с рецептом варенья из опунции на русском языке. Один из стражников развернул незапечатанное послание и уставился на непонятный текст…

Дзю как-то лениво, не торопясь, плавным вытянул нож из ножен…

Одно движение, второе — и у ворот легли два мёртвых испанских бойца. Каждый из конюхов, топтавшихся ближе к лесу, уже валялся, получив свою стрелу.

— Атака, — скомандовал Рим, и Бен заорал громко, на всю чащу.

Глава 14

Адреналин в крови мигом подскочил. Выхватывая одной рукой оружие, а другой — боевой нож, Рим рванул вперёд, борясь с внутренним желанием возглавить толпу. Ситуация была не та, чтобы геройствовать, но и прикрываться англичанами ему не хотелось. Все нутро противилось этому. Однако следовало смириться. Это был чужой бой. И лишь Рим чувствовал себя ответственным за всё, что происходит.

Это была последняя посторонняя мысль, которую он позволил себе за время короткой перебежки. Дальше зрение сузилось до привычного туннеля — и сразу же расширилось, подмечая всё. Высоту стен, ширину рва — теперь уже бесполезного…

Бесполезного, потому что через ров был опущен мост, на котором, собственно, и топтались две лошади. У одного недобитого конюха хватило сил взять себя в руки и он, придерживая стрелу в руке, гарцанул вдоль рва в западные леса, он неуклюже споткнулся и упал, пронзительно взвизгнув… Второй так остался мирно лежать, глядя в небо тускнеющими глазами.

Задержка стоила бегуну жизни. От толпы ополченцев отделился детина с огромным деревянным молотом и мощным ударом размозжил голову несчастному конюху.

Рим мысленно отметил это как потеря среди мирняка. Ему стало противно. Но законы войны были написаны кровью задолго до того как были изобретены кувалды. Собственно, он и сам был продукцией таких вот законов.

— Атас! — заорал Дзю, пробегая по мосту через ров навстречу толпе.

И вовремя. Через раскрытые двери наружу вырвались стражники замка. Судя по одежде, среди них не было ни единого испанца. Если, конечно, культуры к этому времени не перемешались настолько, чтобы и снарягу общую таскать. Тем более, что там в снаряге этой? Кольчужные доспехи убогой работы, и не более того.

Хотя вряд ли, конечно, передовые и прогрессивные испанцы позволят просто так срисовать у себя дизайн и элементы брони. Так что истинные враги будут где-то внутри Шеффилда.

На узком мосту завязался бестолковый бой. Сумятицы внесли и осиротевшие без конюхов две лошади, которые были привязаны к колышкам рядом с мостом. Они дико ржали, били копытами, скидывали собственными крупами сражающихся вниз, в ров, наполненный болотной жижей. Лягушки стали квакать намного громче, и этот звук совершенно не сочетался с адской какофонией вокруг.

Нечего было и думать, чтобы перескакивать через ров где-то ещё. Ясное дело, что другие входы либо очень далеко, либо отсутствуют вовсе. Поэтому нужно было удержать этот.

Но Дзю и здесь не прогадал. Успев вернуться к воротам, он спрятался за ними. И когда ещё несколько стражников крепости выбежали наружу, Дзю схватил с земли какой-то багор — и мощным ударом заклинил петли одной из створок. Стражники тут же его заметили. Замахнулись мечами.

И Рим второй раз за день услышал, как над его ухом начинают палить. Чук и Гек без лишних слов расстреляли боезапас в стражников.

Один из ударов меча все-таки полоснул Дзю по трицепсу, разрывая ему рубашку. Тот выронил нож.

— Вперёд, — рявкнул Рим, набирая скорость.

Англичане почти взяли мост. Рим умело втесался в колонну между несколькими здоровяками. Двигаясь среди англичан и рискуя вот-вот попасть под дружественные удары топора, Рим добрался до ворот.

Перед ним мелькнуло оскаленное лицо стражника. Рожа у него была далеко не испанская. Наверняка уроженец территории местного Уэльса. Риму даже показалось, что он услышал знакомые киношные матюки на английском.

Но сейчас было точно не время обмениваться культурой. Короткий выстрел — и сражённый пулей Рима стражник свалился с моста. Его напарник тут же получил удар ножом в горло. Выпучил глаза, раскрыл пасть — и на руку Рима из его рта хлынула кровь.

Рим выдернул нож. Встряхнул запястьем, чтобы рука не скользила. Если бы он всё это многократно не видел в прошлом, то бой сейчас для него бы мог и закончиться. Но теперь уже не пристало сопли размазывать.

— Дзю! — крикнул он, кинув короткий взгляд на товарища. Тот слабо махнул здоровой рукой — мол, я в порядке.

Первое волна ополченцев ворвалась на территорию поселения. Рим забежал вместе с ними. Здесь его ожидал новый сюрприз…

Шеффилд оказался гораздо больше, чем Рим думал. Стены, которые он видел из лесу, похоже, закрывали лишь южный вход. Мозг машинально отмечал расположение домов и кривоватых улиц. Здесь, конечно, цивилизация была не такая, как в Новой России. Да и под домами тут можно было понимать разве что низкие лачуги, прижимающиеся к земле. Отличное было бы укрытие для лучников.

Однако мысль про испанский гарнизон взбодрила Рима. Испанцы здесь фактически оккупанты, они не позволят местному населению иметь оружие. Поэтому опасность могли представлять ровно два места.

Первое — это стена. Часть британцев возьмет на себя зачистку башен. А второе — непосредственно замок Шеффилда. Если он тут, конечно, есть. В любом случае должна быть какая-то администрация, штаб.

Слишком непросто было мысленно отмести дальнобойные ружья, пулеметы, «арту» и прочую лабудень, от которой так болит голова во всех смыслах у пехотинцев будущего. И которой, к счастью, здесь, в этом времени, ещё не изобретено. Так что, Рим, не обращая внимания на перепуганных горожан, нёсся вперед, стараясь не сильно отбегать от передового отряда ополченцев.

Он не знал местности. Бессмысленно было спрашивать у Скрипа или Задрота, где конкретно в Шеффилде замок, где эшафот, и всё такое. Логично, что подземные залежи медной руды ничего подобного не показывали. Пожалуй, здесь бы и спутниковая разведка не помогла.

В землю рядом с Римом вонзилась стрела. Он споткнулся об неё и, чтобы не упасть, сам бросился на землю и перекатился. Тут же развернулся, радуясь, что глаза не бьёт солнце, поймал движение в бойнице башни — и пустил туда пулю. Он не видел, попал или нет, но новых выстрелов не последовало.

— Подъём! — гаркнул Бык, пробегая рядом и протягивая широченную лапу. Рим схватил её и позволил Быку рывком поднять себя на ноги. Снова бег.

До города в привычном понимании Шеффилду было еще далеко. Он представлял собой зеленую холмистую местность, покрытую жухлой травой, то и дело перемежаемую чёрными пятнами золы. Хаотично расставленные домики затрудняли перемещение. Лишь некоторое пространство между ними было кое-как вымощено грубыми неотесанными камнями, ходить по которым было сложнее, чем в обход. Видимо, поэтому местность и была испещрена тропинками с многочисленными следами босых ног. Шлепая в грязи, Рим все же предпочел довериться качеству сапог будущего — и перескочил на камни.

И тут же об этом пожалел — до того они оказались мокрыми и скользкими. А запах подсказывал ему, что сюда обильно льют нечистоты. Вот Скрип удивится, если покопается в своей энциклопедии и выяснит, что именно из местных говен в будущем сформируются реки. И Шиф, и Дон, и всё такое прочее.

Прозвучал новый выстрел из пушки. И на этот раз можно было заметить даже ядро, пущенное куда-то по параболе вверх и влево. То ли это очередной сигнал, посланный неизвестно кому и неизвестно кем, то ли местные настолько упоролись, что решили применять церемониальные выстрелы с пушек в качестве оборонного средства прямо внутри города.

Из одной из хижин прямо на Рима прыгнул непонятный мужик с топором, в кафтане на голое тело. Он ревел что-то непонятное, но недолго — Бык без труда перехватил рукоять топора в воздухе, а бегущий рядом Бен от души саданул тому кинжалом под ребро.

Отобрав топор, Бык довольно осмотрел его на бегу. Можно было не сомневаться, что свою мишень лезвие найдет. А вот к тому, что Рим увидел дальше, он оказался не готов. Ещё одна стена, уже внутренняя. Уже без какого-либо рва и, соответственно, без моста. Ворота казались добротными, сделанными на совесть.

Но Бен не растерялся. Он опять приложил руки ко рту и издал непонятную птичью трель. Из восточных домов, пригибаясь к земле, к нему побежали местные. Они тащили с собой лестницы. И судя по качеству сборки, сделаны эти лестницы были не наспех.

Рим только позавидовал подобной собранности. Похоже, у местных ополчение представляло собой не просто стихийную тусу случайных бомжей. Впрочем, всегда и везде, при любой власти, в любом городе, найдутся группы парней спортивного телосложения, вечно недовольные любым режимом, и имеющие на всякий случай заранее заготовленные ништяки и собственную систему коммуникации.

В одно мгновение лестницы были приведены к стене, чудесным образом совпав по высоте. И ополченцы принялись ловко по ним карабкаться. Первый же из них тут свалился со стрелой в горле, попутно своим телом скидывая остальных.

— Даун! — крикнул Рим Бену и полез по лестнице в одиночку. Вытащил пистолет, перекинул руку с ним через крышу. Один предупредительный.

Непонятный звук должен был сбить с толку тех, кто по ту сторону. Рим высунулся на мгновение. Тут же, резко наклонив голову, проанализировал. Высунулся снова и пустил две пули в стоящих внизу лучников. Никакой интеллектуальной системой нацеливания Разумовский никогда не пользовался. Отключил эту шнягу сразу, как только получил табель. Слишком велик был риск привыкнуть стрелять не целясь а потеряв связь оказаться конченым мазилой.

Высунулся в третий раз. Новых стрел не последовало. Однако врагу нельзя было оставлять время на перегруппировку. Перевалившись через стену — по сути, каменный забор без какого-либо намека на башни, — Рим приземлился с той стороны. Почувствовал, как штанина на левом бедре предательски рвётся. Все-таки родной костюм оказался не вечен.

Почему-то именно невпопад треснувшая ткань родных штанов настолько взбесила Рима, что он позволил себе ещё два выстрела во врагов, метнувшихся на него с мечами. Это, впрочем, позволило ему выиграть мгновение. Третий стражник, с копьём, отшатнулся при звуке выстрелов. Рим взмахнул рукой с ножом и сделал выпад. Один — короткий, необычайно быстрый. И этого вполне хватило.

Осиротевшее без владельца копье свалилось в траву, где и скатилось к ближайшему дому — в этот раз каменному. Внутренняя часть Шеффилда уже была похожа на город. Здесь почти везде уже дороги были вымощены камнями — на этот раз это довольно чистыми и ровными.

Толпа перепуганных горожан перед Римом могла похвастаться какой-никакой, но относительно пристойной одеждой. И даже стоящие в воздухе вопли были чуточку более изысканными, чем до этого.

Ещё Рим перед собой видел площадь — чуть большую, чем можно было ожидать. И тем более одиноко выглядел на ней деревянный эшафот, вокруг которого были расставлены стулья для почетных гостей. Сами гости прятались за спинами испанцев, одетых в прочные кожаные доспехи. Ни их позы, ни лица, ни шпаги бойцов не предвещали ничего хорошего захватчикам. Это уже не пастухи и бестолковые селяне, а местные элитные войска.

А на самом верху, на деревянном помосте, лицом вниз, лежала рыжеволосая женщина в белом одеянии. Её волосы собраны были в высокий нелепый пучок, обнажая белую тощую шею.

— Элизабет! — только и произнес Бен, спрыгивая со стены рядом с Римом.

Глава 15

Завидев палача, заносящего гигантский топор над тонкой женской шеей, Рим долго не раздумывал. Тело сделало все само — как он и обещал Дзю.

Плавно выдохнуть, пока рука сама вскидывает пистолет, а вторая обхватывает запястье первой. Целиться не пришлось. Не было иной траектории, кроме как направить ствол пистолета в голову палача, до которого было метров пятьдесят, не меньше. Никакой умной системы нацеливания и прочей пошлости, у которой тоже был свой процент сбоев. Указательный палец обвился вокруг узкого крючка. Правый глаз смотрел точно вдоль ствола, поймав на мушку голову в черном балахоне. Левый глаз Рим не зажмуривал — он просто перестал им видеть.

Не думать. Действовать.

Выстрел — и капюшон слетел с головы, которая, от попавшей в лоб пули тоже откинулась назад. В падении с помоста палач выронил топор, и его лезвие вонзилось ему же в ногу. Массивный труп упал куда-то на землю с той стороны.

— Ложись! — проорал стоящий рядом Бык. И на этот раз Рим не стал дожидаться, пока мощная рука схватит его за шиворот и прижмет к земле, словно котенка. Сам прыгнул вперёд, перекатился — и услышал противный свист над головой. Снова чёртовы лучники.

Разумовский не стал искать откуда пускают стрелы. Просто полежал секунду, пока пули Быка не сделали своё дело. Даже не глядя, где именно опасность, от которой Бык его прикрывал.

Ползком через грязь Рим направился к помосту, рискуя получить по голове чьим-то сапогом. Нужного деморализующего действия выстрелы не оказывали. Не иначе как местным уже были известны эти звуки. Да и очевидно, что оружие будущего стреляет не настолько раскатисто, как современные по текущим меркам пистоли, пищали и прочие мушкеты, — или какую-то там еще хреновину уже успели изобрести…

Совсем некстати Андрей подумал, что если бы они впервые отправились к ацтекам в текущем столетии, а не в прошлом — никаких Соединенных Штатов России случиться бв просто не могло. Равно как не проканала бы и их божественная природа. Вероятно, с вершины пирамиды просто полетело бы на дюжину голов больше.

— Защищайте королеву! — прогремел откуда-то голос. Яснее не стало. Собственно, королев на помосте сейчас было две. Действующая и приговоренная. С этим наверняка бы согласился каждый, кто сейчас отчаянно рубил, колол и протыкал врага. Только которая из королев на каком месте — на этот счёт версия была бы у каждого своя.

Потому и призыв к защите королевы был крайне опасен. Текущая битва, по сути, была братской междоусобицей, которая терзала Европу с тех пор, как на ней появились прямоходящие приматы. Это не был бой англичан против испанцев. Здесь свои бились со своими. Пусть испанцев здесь могли и не любить, но вряд ли кто-то в суматохе сообразит, что группа Рима это не те, на которых стоит катить бочку.

Чёрт, тут и друзей по сути нет. Бен с его партизанами? Они Рима знают меньше часа. Да и, собственно говоря, вовсе не знают.

Всё это, опять же, Рим сообразил меньше, чем за мгновение. Хотел убедить себя в решении, которое подсознательно уже принял: нужно навалять испанцам прямо здесь и сейчас. Публично. Хотя бы из чувства самосохранения. И себя спасти, и ребят. Пусть все присутствующие видят, что это такое — враг моего врага…

Прорвавшись через толпу сражающихся и чудом не получив по хребту ни мечом, ни палкой, Рим оказался у помоста — и наткнулся на дюжину испанских шпаг, направленных в его сторону.

— Нет! — жёстко отрезал коренастый испанец, рубя собственной шпагой по вытянутым лезвиям и тем самым заставляя своих людей отступить. А Рим обнаружил, что испанская речь ему уже как-то более знакома, чем английская. Хоть и раздражает его куда сильнее.

Стоявший перед ним испанец был, похоже, начальником местного гарнизона. Возможно, он был потомком Кортеса или Диаса. Весь его вид сигнализировал, что средние века в Европе все же не были сплошным застоем. Одежда, туфли, обтягивающие штаны с бахромой. Куртка с кожаными вставками, явно работающая как неплохой доспех. Всё выдавало в испанце совершенно другого воина, чем мог быть, например, охранник Торквемады сотню лет назад. Этот и двигался иначе, и шпагой рассекал воздух гораздо филиграннее. Можно было не сомневаться, что его шпага уже не раз отведала крови.

— Я Родриго Веласкес, — сказал он, выпаливая слова из-под густых усов. Его взгляд сверкал как у животного. На крупном породистом носу часто и хищно раздувались ноздри. Начинающие седеть волосы были заплетены в косичку. А из вьющихся бакенбард, казалось, можно было даже сделать небольшие дреды.

Он внимательным взглядом пронзал Рима, шагая из стороны в сторону, отвлекая этим движением внимание противника. Казалось, что такой человек скорее сам бросится на врага, чем отдаст своим людям приказ выполнить эту работу.

— Казнь отменяется, — сказал Рим, вспоминая испанскую речь. Пистолет он держал на уровне груди, подняв дуло вверх. И, похоже, это было ошибкой. То ли дело в усталости, то ли в солнце, которое еще не успело зайти и отчасти слепило глаза. Но Родриго сместился на полметра и сделал выпад шпагой.

Боль пронзила руку Рима, заставив того разжать пальцы. Затем последовал сильный толчок ладонью в грудь. Рим упал на спину, глядя, как его пистолет падает в грязь — и его ловко подхватывает мощная рука Родриго Веласкеса.

Испанец посмотрел на оружие — и что-то дрогнуло в его лице.

— Брось! — послышался над головой Рима голос Цинка.

Цинк стоял, расставив ноги для устойчивости, целясь из собственного табельного в голову испанцу. Тот, не проявляя никакого страха, кинул Риму под ноги его пистолет, повернулся к своим людям и что-то сказал неразборчиво. Дюжина шпаг сразу опустились и ушли в ножны.

— Хватит! — послышался пронзительный женский крик. И на помосте оказалась трясущаяся женская фигура. То ли этот крик ввинтился в сознание всех присутствующих, то ли бой завершился сам собой, просто Рим этого не заметил…

Неизвестно. Он лишь понял, что Мария Стюарт оказалась действительно высокой. Метр восемьдесят, не меньше. Выглядела она такой же красавицей, какой её рисовали на картинах. И смотрелась моложе, чем на свои сорок шесть лет. Её даже за королеву можно было принять только по одеяниям — простым, но чистым.

Рим обернулся на толпу. И у него что-то в душе защемило, когда он увидел, что почти все, кто сражался, остались стоять на ногах. Словно люди и не дрались насмерть. Непонятно было, кто кому выступал врагом. То ли стражники, то ли соседи, — все тут братья и товарищи, по злой судьбе, расколотые на момент прибытия испанцев. Кому-то не повезло остаться за воротами Шеффилда. Кто-то был внутри и оказался вынужден принять новую власть. И, как это бывает с военными переворотами, никогда не знаешь, кто от души его приветствовал, кто смирился, а кто затаил злобу. Сегодня победили люди Бена. И хрен поймешь, почему не наоборот.

— Я за королевой, — сказал Бык, но Фифа удержала его, схватив за руку.

— Не надо, — сказала она дрожащим голосом. — Дальше без нас.

— Почему⁈

— Казнь все равно сорвана, — сказал Рим, глядя, как Мария наклоняется к лежащей Елизавете, падает рядом с ней на колени и тыкается в её спину лбом. И беззвучно дрожит в рыданиях.

Судя по лицу Родриго Веласкеса, тот тоже понял, что казнь отменяется. Без палача не получится придать процессу хоть какую-то юридическую видимость. Даже в эти жесткие времена уже существовало понятие правовой базы. Собственно, благодаря законам, пусть даже дурацким, такое общество в итоге и стало чем-то большим, чем просто стая хищных волков.

Разумовский поймал пристальный взгляд Цинка, который тут же посмотрел под ноги. Проследив за направлением его взгляда, Рим обнаружил свой пистолет, всё ещё лежащий в грязи, куда бросил его испанец. Наклонился и подобрал оружие, стараясь скрыть дрожь в руке. Да и ту, возможно, удастся списать на ранение. Шпага Веласкеса оставила Риму царапину на тыльной стороне правой ладони.

Но, обтирая краем одежды оружие, Рим понимал, что подобный косяк упорол впервые в жизни. Позволил разоружить себя. Выронил табельник, и даже забыл о нём. И как минимум половина его команды это видела.

К испанцам постепенно начала придвигаться толпа англичан. У многих лица заливало кровь. На бледной коже распускались синяки, полученные от ударов. Теперь уже совсем трудно было понять, кто на какой стороне бился. Сейчас люди нашли, на ком можно сорвать зло и…

— Нет! — крикнула Мария, протягивая руки к толпе. — Не трогайте их!

Родриго Веласкес уставился на помост, словно ожидал встретить здесь своих сторонников. Но почетные лорды, похоже, давно разбежались, поняв, что игра проиграна.

Испанец спокойно убрал свою шпагу в ножны. Рим ожидал, что он переломает её о колено. Но, похоже, таинственный Родриго был не настолько прозаичен. Затем, не обращая внимания на агрессивных англичан, Веласкес почти прогулочным шагом, как ни в чем не бывало, направился к замку, держа ладонь на рукояти зачехлённой шпаги. Остальные испанцы направились за ним, и никто не посмел их остановить.

— Можно я его пну? — Спросил Кот, глядя в спину испанцу.

— Можно, — сказал Рим. — Попробуешь?

— Наверное, нет, — ответил Кот. — Пусть пока живет.

— Пусть… Заодно и ты ещё поживешь…

Возбуждённый Бен забрался на помост, едва не свалившись по дороге. Посмотрел на Марию безумным взглядом, Затем на Елизавету. Повернулся к своим — и что-то проорал.

Поднялся дикий гвалт. Кричали решительно все, независимо от того, кто на какой стороне сражался только что. Можно было не сомневаться, что сегодня из погребов Шеффилда выволокут абсолютно все бочки со спиртным и оприходуют ещё к полуночи.

Глядя на Бена, Рим едва скрыл усмешку — такую же горькую, как и вкус грязи во рту, по которой он только что прополз. Если Бен не совсем безнадёжен, то он сообразит, что его бой только начался. И после того, что он натворил, спасти свою шкуру Бен сможет, только если попытается двинуться в пэры. Нельзя заигрывать с властью, если не хочешь сам её заполучить. Ни с одним государством не воюют такими смешными средствами, как сталь, внезапность или случайные союзники.

Марии наконец удалось поднять Елизавету с помоста. Обе уткнулись друг в дружку лбами и зарыдали.

— Жаль, фотоаппарата нет, — вздохнул Кот. — Кто-нибудь рисовать умеет?

Глава 16

Этой ночью в Шеффилдском замке был пир. Рим убедился в своем предположении насчет вина. Бочек было складировано столько, что, казалось, хватит на всю Англию. По поводу новой диверсии можно было не переживать. Запас неожиданностей на сегодня был явно исчерпан. Можно не опасаться очередной попытки переворота сразу же после того, как случился нынешний бунт.

Тем не менее, Бен выставил своих людей в караул, что Рима не могло не радовать. Похоже, паренёк действительно далеко пойдёт. Бен в самом деле оказался простым рыбаком. И, конечно, Мария Стюарт не давала ему никакой власти — по крайней мере сейчас. Но это ни о чём не говорило. Авторитет Бена оказался до того сильным, что простое мужичьё послушалось его без всяких вопросов. Он выставил вокруг замка столько охраны, сколько мог.

Единственное, откуда можно было ожидать удара кинжалом в спину — это изнутри самого замка. Но здесь Рим был спокоен за себя и бойцов. Конечно, от них потребовали сдать ножи, не говоря уже о пистолетах, но Бык и тут выкрутился, оставив всё в норе снаружи замка, когда никто не видел.

— Фух, нормально, — сказал Бык, с наслаждением прожёвывая кусок говядины. — Европейские коровы… Это вам не мексиканские.

— В Мексике не было коров, — поправила Фифа, накладывая себе лепёшек и обильно поливая их мёдом. — Президент Акатль их с севера завозил. Или ты уже забыл?

— Знаешь, забыл. — Бык обтёр жирные губы ладонью, от чего они не стали лосниться меньше. — Мы же решили не возвращаться туда. Не фиг и запоминать, что там случилось. Пусть живут, как жили, мне и без них нормально.

Рим хотел сказать Быку, чтобы тот не расслаблялся, но сдержался. Он уже не был уверен, стоит ли ему вообще командовать — как минимум сейчас. Всё же бойцы поучаствовали в сражении, где вполне могли откинуться. Причем на этот раз — без вездесущих андроидов. Они действительно серьёзно рисковали.

«Может, этого нам и не хватает?» — подумал Рим, крутя в руках кубок вина, к которому не рискнул прикоснуться, боясь опьянеть и утратить концентрацию. — «Слишком много было решений, слишком мало действия… Не предназначена мы, чтобы руководить государствами. Никто из нас для этого не создан. Мы солдаты без армии…»

— Чего пригорюнился, Андрюх? — спросил проходящий рядом Марат. — У нас всё получилось.

Рим промолчал, Он смотрел на двух королев, сидящих в креслах во главе центрального стола. В Шеффилдском замке нашелся настоящий приёмный зал. Он был ярко освещен и застеклен. Солнце уже заходило, и витражи играли сотням красок, превращая зал и сидящих в нем людей в карнавальную процессию. Столов было много, и Рим мог только подивиться местному распорядителю, который настолько умело их расставил, и гостей рассадил за них в положенном их титулам порядке.

Казалось, обе королевы сидели вплотную друг к другу и, хотя их разделяло не меньше метра, но из-за пространства зала выглядело это так, будто сёстры едва ли не прижались локтями. Дальше сидели пэры и лорды, которые глушили вино с таким рвением, что слуги едва успевали подливать. Был здесь, конечно, и Бен с остальными рыбаками и лесорубами. Посадили их, видимо, так, чтобы от них не сильно шибало в ноздри. Гостям предварительно оформили хорошую ванну, но вот с мылом в этом замке, похоже, были проблемы.

— Какой-то тусклый приём, — пожаловался Кот.

— А чего ты хотел? — удивился Гек. — Сочных танцовщиц и лютню с гуслями?

— Я как-то по-другому себе королевский пир представлял, — сказал Кот. — Тем более по такому поводу. Не каждый день королеву спасают. Где пажи, камердинеры? Где белые воротнички, воняющие крахмалом, как белорусская бульба?

— Это тебе во Францию надо, — заметила Фифа. — Пышность и роскошь оттуда пошли. А в Англии ещё долго не будет привычного тебе королевского двора. Тут люди простые. Они сегодня, наверное, весь запас свечек истратили, на которых должны были всю зиму сидеть.

— Так нам типа честь оказали, — хмыкнул Гек.

— Свечками и жратвой, — добавил Бык, пытаясь орудовать вилкой и ножом одновременно. — Чёрт, в левой неудобно…

— Терпи, — посоветовала Фифа. — Может, манерам научишься.

Рим наконец отставил непочатый кубок. Его нервировало, что он постоянно демонстрирует свои сомнения по любой чертовщине. Казалось бы, схватил рюмку — пей. Не хочешь — не хватай. Похоже, дипломатам действительно живется непросто.

Доказательством этого служил стол, противоположный тому, за которым находился Бен, потому что за этим столом разместился весь бомонд испанцев.

Родриго Веласкес, конечно, не был казнён. Также его не поразил кинжал из темноты, который бы нанесла рука представителя людей свободной воли. Иными словами, чертов испанец был всё ещё жив, и ни одна из королев не попыталась его прирезать, как свинью, где-нибудь в замковом сортире.

Более того, Родриго находил в себе силы ещё и аккуратно поедать лакомства. Он филигранно орудовал вилкой, нанизывал кусочки говядины и отправлял себе в рот, даже не пачкая пышных усов. То и дело, он встряхивал голову, отбрасывая назад гриву роскошных седеющих волос, на этот раз распущенных. При этом он встречался взглядом с Римом, но его глаза были совершенно непроницаемы.

Что было на уме у испанца, который не сумел окончательно закрепить Марию Стюарт на троне — можно было только гадать. А гадать Рим очень не любил. Но понимал, что королевы сделали что нужно: Родриго не был арестован. Его не бросили в темницу, не отвели в пыточную, которая, несомненно, была в этом замке, как и во всех других. Его не выгнали из страны. Испанец просто продолжал тут сидеть со своей свитой в непонятном качестве. И Рим, чем больше смотрел, как спокойно тот ест, тем больше понимал, что ни Елизавета, ни Мария, не найдут в себе сил и воли прогнать испанцев или казнить их.

Тем более не сделают этого и лорды. В принципе, Бен технически мог. Но без слова Марии он теперь и пукнуть не посмеет.

Так что у Рима было нехорошее подозрение, что единственный, кто здесь может расправиться с испанцами, — это он сам. И, похоже, Родриго это тоже понимал. Поэтому старался не провоцировать.

— Ну что, народ, делаем ставки? — бодро предложил Кот. — Как думаете, кого отравят первым на этом чудесном пиру?

— Никого, — хмыкнул Бык. — Все будут жить долго и счастливо.

— Думаешь?

— Вон смотри, Андрюха не пьет.

Рим схватил кубок, залпом осушил его до дна и бросил под стол.

— Эй, полегче, — вмешался Кот. — Хотя бы сырком занюхай. Собаки уже всю плесень слизали. Кушать можно.

Словно в подтверждение его слов, на Рима из-под стола уставилась маленькая собака. Сыр она, конечно, не лизала, но нарисованная Котом картина была достаточно яркой, чтобы Рим ощутил рвотные позывы. Впрочем, с ними он справился без труда, а вот крепко приложить Кота по затылку ему до жути захотелось.

Сидящий напротив Скрип с наслаждением умял кусок вареной тыквы.

— Знаешь Рим, — заговорил он, — когда в нашем мире — ну, в том, который мы не меняли, — казнили Марию Стюарт, то у неё из-под платья выскочила собака. Это реальный исторический факт. На этой самой плахе она была в платье — не таком, как сейчас, но в похожем. Сам понимаешь, металлические обручи, типа корсет, и что-то такое. Тогда в юбках можно было хоть мужика здорового спрятать. Легла она на плаху, башку ей отсекли, а из-под платья собачка выскочила. И как давай лаять!

Рим понял, что выпить вина было хорошим решением.

— Скрип, — попросил он, — тебе бы не мешало чувствовать момент. Потому что сейчас ты, ну реально, зря об этом заговорил.

«Синеглазка» осмотрелся и обнаружил, что из остальных бойцов больше никто не ест. Он смущенно проглотил кусок тыквы, остававшейся у него в рту. Хотел что-то сказать, но вместо этого пожал плечами и продолжил жевать.

— Ладно, забыли, — сказал Цинк. — Народ, возьмите себя в руки уже. Надо решать задачу.

И он посмотрел на стол с испанцами.

— Да, согласен. — Бык почесал подбородок. — Тёмная лошадка сама по себе плохо, а тёмный табун — вообще проблема.

— Два тёмных табуна, — поправил его Рим. — Мы здесь еще более дикие, не забывай. Нас терпят потому, что боятся.

— Или хотят использовать, — предположил Марат озадаченно.

— Не без этого, — согласился Рим. — Помните разницу между богами и демонами?

— Нужность в оных, — сказал Бык. — Да все помнят, конечно. Рим, что делать будем?

— Поедим, пока дают, и пойдем спать, — сказал Рим. Забрав у Быка тарелку с говядиной и начхав на приличия, он начал есть его руками. — Жрём, пока дают, и отсыпаемся. Попросим у Бена комнату, он не откажет.

— У Бена? — спросил Цинк.

— Да, у него, — ответил Рим, вгрызаясь зубами в говядину, которая действительно оказалась хорошей. — Только он здесь честно подскажет безопасный угол. И его ребята уже весь замок обыскали.

— Да, ты прав, — сказал Цинк, тоже возвращаясь к еде. — Отожраться надо, пока есть шанс. Завтра нас самих могут на плаху повести.

— А я вообще удивляюсь, что нам пока не задали ни единого вопроса, — сказал Марат.

— Зададут, — пообещал Рим. — Сейчас только между собой решат, как дальше быть. И потом уже за нас примутся. Но не сегодня. А вот завтра хорошо бы, чтобы нас здесь уже не было. Либо придется снова во власть идти, или в новые боги. А здесь католики, так что в пантеоне нам места может не найтись.

— Намёк понял, умолкаю, — сказал Марат.

— Здорово, народ! — послышался голос Дзю. Тот приближался с полностью замотанной рукой от плеча до запястья.

— Братуха! — выдохнул Бык, вскакивая и хватая Дзю в объятия. — Заштопали тебя!

— Ты знаешь, прямо образцово, — похвастался Дзю, садясь между Быком и Цинком. — Здешняя медицина, конечно, на любителя, но резаные раны от меча они латают на ура.

— Опыта больше, — изрёк Цинк очевидную истину. — В нашем времени мечами особо не махаются. Раны от них не как от ножа. Каждое оружие специфические следы оставляет. Пожалуй, у нас бы без лазеров тебя так просто не залечили.

— Пальцы вроде шевелятся, — Дзю с гордостью посмотрел на забинтованную руку. — Сказали от силы месяц — и буду в порядке. Но лучше в замке переждать.

Рим начал есть медленнее. Он не планировал оставаться в замке Шеффилда так долго, да и вообще в Англии. По большому счёту, их задача здесь была выполнена. Они хотели донести послание, что не надо идти на поводу у военщины, тем более иностранного государства вроде Испании, что нужно жить своим умом и не идти против совести. Простые, в чем-то наивные истины, но здесь и сейчас они могли сработать как правда жизни. И, похоже, вполне себе срабатывали.

— Эй, а эти куда делись? — спросил Кот, показывая на стол испанцев.

Рим посмотрел в ту сторону. Испанцы ушли.

— Что-то будет, — сказал Рим, возвращая тарелку с недоеденной говядиной Быку. — Ждите, я проверю.

И, несмотря на протесты, встал за стола.

Глава 17

На выход Рима пропустили без проблем. Два стражника распахнули перед ним двери и учтиво поклонились. Как Риму показалось — немного иронично. Или же здесь так было принято? Интересно, как они провожали испанцев?

Стражники были похожи на тех, которых Дзю прирезал у внешних ворот. Это Рима немного напрягло. Слишком похожа была ситуация. Он даже ожидал тычка алебарды в спину. Пронесло.

«Нервы не к черту… — подумал он. — Точно старею».

Ориентироваться в коридорах замка было непросто. На освещении тут явно экономили. Слишком высокие потолки, слишком продуваемые щели. Ветер визгливо свистел в стенах — аж уши закладывало. Интересно, в каком веке люди научатся вешать на стены план этажа со схемой эвакуации? Пожалуй, вот какое знание следовало привнести там, за океаном.

За отсутствием ориентиров Разумовский решил идти туда, куда вели более богатые и красивые ковры. Он сам толком не знал, что хочет здесь увидеть. Но пировать с ощущением, что враг за спиной, он не собирался. И самому было непонятно — то ли это профессионализм, то ли психованные тараканы в башке разыгрались.

— Скучаем, командир? — послышался голос. Рим медленно повернулся.

Всё же от мягких ковров, как оказалось, была не только польза. Задрот догнал его совершенно бесшумно. «Синеглазка» снова включил иллюминацию, сверля Рима синими глазами.

— Следишь за мной? — спросил Рим.

— А нужно? — в свою очередь уточнил Задрот.

— Нет, — отрезал Разумовский. — Хочу за испанскими гостями проследить.

Задрот приложил палец к виску и сказал:

— Чувствовать металлы под ногами я не могу, как Скрип. Но у меня есть карта замка. Хорошо, что его снесут через несколько лет. Стропила шатаются. И подвал плесень разъедает. Куда тебе нужно?

— Туда, куда пошли испанцы. Можешь их видеть сквозь стены? — Рим не стал спрашивать как. И лишь понадеялся, что Задрот не будет задавать встречных вопросов, потому что Андрей понятия не имел, как именно «синеглазка» мог бы увидеть этих испанцев.

— Нет, вряд ли, — сказал Задрот. — Вот услышать — вполне. У меня после заморозки тоже суперсила появилась.

— Какая? — полюбопытствовал Рим.

— Я различаю диалекты на слух, — ответил «синеглазка». — Могу сам имитировать, если нужно.

— А испанцев услышишь?

— Конечно. У них английский не как у местных. Я могу вычислить по акценту в пределах замка кого угодно. Кто тебе нужен?

— Который главный, — ответил Рим. — Родриго. Если не получится, то любой из них.

— Секунду. — Задрот приложил вторую руку к другому виску, словно подкручивал невидимый рычажок громкости. Его лицо перекосилось от легкой гримасы боли.

— Громкость поднял, — вымученно улыбнулся он. — Сейчас, погоди… Слышу. В замке только один испанец. Третий поворот направо, вторая дверь.

— Спасибо, — поблагодарил Рим, собираясь идти.

— Может, с тобой? — Предложил Задрот.

— Нет, не нужно, — ответил Рим интуитивно. — Лучше разберись, куда остальные испанцы делись.

— Наверное, их нет в замке, — предположил Задрот. — А если я выйду, то не факт, что меня без тебя пустят назад. Может, я лучше обратно на пирушку?

— Да, ты прав, — сказал Разумовский, запоздало понимая свою ошибку. — Давай, спасибо ещё раз.

Когда Задрот ушел, Рим остро ощутил, до чего не хватает оружия. И ведь не догадался вилку со стола прихватить. Если верить Быку, то ножи и пистолеты пришлось заныкать там, где вряд ли кто-то их мог найти. В потайной канаве, прямо внутри рва, под мостом. Андрей догадывался, что в таком жирном и популярном месте никаких потайных нычек быть не может. И скорее всего, они просто нашли пустующий схрон для местной контрабанды.

Как бы то ни было, вариантов не оставалось. И приходилось рассчитывать, что за ближайшие часы схрон никто не потревожит.

Третий поворот направо, вторая дверь. Совпадение или нет, но здесь ковры были уже совсем пушистые. Более того — здесь, похоже, мало кто ходил. Гламурный уголок. Наверняка тут должна была стоять стража. Если что-то должно охраняться, но не охраняется, то это не слишком хороший признак.

Ладно, оружия или нет, но руки-ноги при себе, кости-связки целы. Прорвёмся.

У нужной двери свечей или факелов не было вовсе, хотя из-под щели под ней пробивался жёлтый отблеск. Рим аккуратно приоткрыл дверь и заглянул внутрь, На ходу пытаясь придумать возможную отмазку для своего внезапного визита.

Но когда он увидел, кто внутри, то понял, что никакие оправдания не сработают.

— Входите, — сказала королева Елизавета, смотря на Разумовского через зеркало. — Входите, достопочтенный Рим.

Её английское произношение было настолько королевским, до того нежным и плывущим, что Рим решил говорить как можно меньше. Просто чтобы не позориться. Он зашёл в комнату и прикрыл дверь за собой.

Здесь они с королевой оказались не одни. Неподалеку от стола у окна стоял неизвестный испанец, с максимально возможным аристократическим выражением лица — сухим, холодным, надменным. Хотя сама по себе внешность у него была совсем не аристократическая. Он скорее напоминал акулу, притворяющуюся дельфином.

— Это дон Бернардино де Мендоса, — представила королева, и испанец учтиво поклонился Разумовскому.

— Рад познакомиться, — сказал он. — Дон Рим, позвольте узнать, откуда вы?

Не было смысла изображать из себя бравого ирландца. Поэтому Рим ответил максимально нейтрально:

— Мы путники — я и мои друзья.

— Но откуда вы? — спросила Елизавета в зеркале.

Рим пожалел, что не взял с собой Задрота. Если тот, в самом деле, способен распознавать и имитировать акценты, то можно было бы поручить говорить ему.

— Из земель далеко отсюда, госпожа, — сказал Рим. — Настолько далеко, что у вас нет карт, на которых эти земли изображены.

— Вы помогли мне, и потому я не спрашивала этого раньше, — продолжала Елизавета. — Я снова благодарю вас за спасение. Но признайтесь, это был ваш план?

— Нет, госпожа, — ответил Рим, гадая, правильно ли обращается королеве. Не называть же ее «Ваше величество»? Мало того, что его русское нутро сопротивлялось подобному раболепию, так еще и статус Елизаветы в нынешних реалиях тоже был крайне сомнителен. По сути, сейчас это просто сестра коронованной Марии Стюарт, которую сами же испанцы и поставили.

— Сеньора, — подал голос испанец. — Я верю дону Риму. Он и его друзья — мастера военного дела. Это сразу видно. Чего стоит только тот выстрел в палача из неизвестного мне оружия…

Он покосился Риму на пояс — на место, на котором у Рима обычно висел пистолет под одеждой. И Рим сразу задумался, откуда испанец знает, где именно он носил табельник. Ведь видеть его испанец смог исключительно у эшафота. Но тогда Рим всю дорогу держал пистолет в руках. Если не считать эпизода, где уронил его в грязь. То есть либо так, либо эдак — но не в кобуре.

Между тем, Бернардино де Мендоса продолжал:

— Я был там, сеньора Елизавета. Вынужденно присутствовал при этом… печальном событии, против которого не смог бы выступить. Так как ваша казнь проводилась по всем законам. И я уверяю, что дон Рим не прятался за спинами простолюдинов. Он шёл в первых рядах, рискуя жизнью. А люди, задумавшие попытку вас освободить, точно не пошли бы в первых рядах.

— Вынуждена согласиться с вами, сеньор, — кивнула Елизавета. Она схватилась за расчёску и принялась ловко поправлять локоны парика.

Вся сцена Риму показалась какой-то странной. Пусть и небыло возможности, чтобы тут разыгрывали спектакль лично для него. Хотя бы потому, что никто не знал, что он придет сюда. Он и сам этого не знал. Если, конечно, испанцы не завербовали Задрота, который направил его сюда. Риму даже захотелось рассмеяться при этом мысли.

И другой вопрос. Королева или нет, но почему Елизавета прихорашивается в одиночку? Где служанки, портнихи, фрейлины? Где стража, в конце концов? Объяснение могло быть только одно.

Он случайно попал на заговор. Было бы странно ожидать от Шеффилдского замка хоть одного угла, в котором не копошилось бы с десяток-другой заговорщиков. Только его присутствия ни испанец, ни королева не боялись.

Выглядела Елизавета всё же плохо. Даже невзирая на пережитый стресс, по её обильно напудренному лицу это было заметно. Она недавно пережила тяжелую болезнь, причем никак не связанную с возрастом.

— Тогда буду считать ваше появление счастливым совпадением. — Елизавета оставила расчёску и теперь поправляла парик руками. — Скажите, Рим, вы прибыли с моря, чтобы попасть сюда?

— Госпожа, мне и моим друзьям определенно пришлось пересечь море, — согласился Рим. — Уверяю, я прибыл точно не с небес.

— И какая на море погода? — спросила королева. — Мне, видите ли, нужно отправить письмо морем. Я могу рассчитывать, что корабль дойдет без происшествий?

— Сеньора Елизавета, — обратился Бернардино. — Испанским кораблям не страшен шторм.

— Ваш боевой флот не согласился бы с этим, — улыбнулась королева. — Хоть вы и потопили наши корабли, но целая треть вашей армады отправилась на дно в бурю.

— Это так, сеньора, — не стал спорить испанец и положил руку. — Сеньор Рим, когда вы вошли, мы говорили о важных делах. Не соблаговолите ли вы подождать за дверью, пожалуйста? Если у вас дело ко мне или королеве, то прошу подождать, пока мы тут закончим.

— Нет-нет, всё хорошо, — остановила его королева взмахом руки. — Я не возражаю, если сударь Рим останется здесь. Мне так спокойнее. В конце концов, моя жизнь продлилась благодаря его вмешательству. Вы же не будете спорить с этим, сеньор Мендоса?

— Хорошо, — ответил испанец, явно напрягшись. — Я доставлю ваше письмо королю Франции. Следует ли мне добавить к нему подарок?

— Никакого подарка — ответила Елизавета. — Когда-то я осыпала Генриха подарками, и это его лишь разбаловало. А ему не помешает начать действовать, как и должно мужчине. Да и потом, разве не Мария обязана рассылать подарки королям?

— Как вам будет угодно, донна, — сказал Мендоса и поклонился ей. — Сеньор Рим?

И он поклонился Риму. Рим не оказал ему ответного знака внимания, лишь проводил взглядом. Испанец, кашлянув, покинул комнату, хлопнув дверью сильнее обычного.

— Ох уж этот Бернардино! — вздохнула королева. — Вы не встречались с ним раньше, полагаю? Это испанский посол, лично от короля Фелипе. У него быстрый корабль, и он часто бывает то здесь, то во Франции. Мы с ним долго ладили. Жаль, что он не заступился за меня, когда Родриго Веласкес распорядился меня казнить и назначить мою сестру королевой, прикрываясь указом Фелипе. Приходится сейчас писать друзьям, что я жива.

— Полагаю, чем больше королей будут знать об этом, тем больше вы в безопасности, — предположил Рим, становясь на место испанца и тоже глядя в окно.

Снаружи уже было совершенно темно. Неизвестно, как в такую ночь посол доберется до своего корабля от Шеффилда. Чтобы попасть отсюда на побережье, требовалось пересечь половину страны.

Елизавета вдруг опустила руки на колени. Её словно разом покинули силы, пока она смотрелась в зеркало.

— Вы бывали при смерти, Рим? — спросила она.

— Много раз, госпожа, — ответил Разумовский. — А вы, полагаю, впервые?

— Второй и последний раз, — мрачно сказала Елизавета. — Господи, никому не пожелаю пережить это! Мария, моя сестра, всю жизнь боролась за Шотландию. Провела со мной в замке много лет. Считалось, что в гостях. Хотя, конечно, это была тюрьма. Но тюрьма — роскошная. Никогда не жаловалась. И она легко осудила меня. Просто, беззастенчиво, без раздумий. Сразу, как только прибыли испанцы и потребовали суда надо мной.

— Так работает большая политика, госпожа, — мягко сказал Рим.

— Вы и ваши друзья — странники, — продолжала королева. — Вы пришли и, без сомнения, уйдете отсюда в полной безопасности. Обещаю, мы с Марией об этом позаботимся. И будем здесь управлять вместе. Единой Англией.

Рим с благодарностью кивнул.

— Но я не знаю, как стать снова собой, — призналась Елизавета. — Пудра, прически, украшения — это всё непременные атрибуты королевы. Но истинное величие всегда в душе. А моя душа осталась там, на эшафоте.

— Это пройдёт, госпожа, — заверил Рим. — Я бывал при смерти, и очень хорошо вас понимаю. Дайте себе время. Отдайтесь в руки заботливой сестры. И всё у вас будет хорошо.

— Значит, я буду изображать королеву дальше, — решила Елизавета, открывая шкафчик с драгоценностями. Посмотрела туда, нахмурилась. — Кольцо пропало, — сказала она. — Куда же я его дела? Вроде не брала…

— Какое кольцо? — поинтересовался Разумовский из вежливости.

— То, которое мне подарил Родриго, как знак признательности короля Фелипе, — ответила Елизавета. — Сказал, что оно принадлежало итальянской девушке сто лет назад. Попросил надеть его только на самый знаменательный день в своей жизни. Смешно, но я его не надевала ни разу. Сразу положила в шкатулку. А сейчас оно пропало.

— Желаю вам найти свое кольцо, госпожа, — сказал Рим. — Пожалуй, я присоединюсь к своим друзьям.

Королева проводила его благодарным взглядом — на этот раз не через зеркало, а повернувшись всем телом. Её болезненный вид был Риму неприятен, и он поспешил покинуть комнату. В отличие от испанца, он не хлопал дверью, а аккуратно прикрыл её за собой.

Что-то не давало ему покоя. Что-то, с чем было связано кольцо итальянской девушки сто лет назад.

Время, когда они переместились в прошлое.

Глава 18

Рим проснулся с первыми петухами. Он лежал на необъятной кровати, глядя в потолок комнаты замка и пытаясь вспомнить, чем закончился вчерашний день. Кажется, он все-таки напился. И, похоже, успел даже принять ванну, прежде чем отрубиться в своих покоях.

Сев на кровати, Рим увидел, что ванна все еще оставалась здесь. Обычная деревянная кадка, в которой плескалась остывшая за ночь вода мутная вода с серыми, неопрятными хлопьями свернувшейся пены. Его вещи были наскоро выстираны, и кто-то даже заштопал порванные штаны.

Чувствуя признательность к неизвестной ему горничной, Рим неторопливо оделся. Непривычно было ощущать на поясе пустую кобуру, но ничего. За оружием можно будет сходить на выходе. Вряд ли Бык напортачит так, что лишит весь отряд родных пистолетов и ножей.

Андрей подошел к окошку, распахнул его, впуская свежий воздух. Рассвет еще не наступил, но на Шеффилд уже наползал утренний туман. За ночь, похоже, ничего серьёзного не случилось. Интересно, добрался ли посол Бернардино де Мендоса до своего корабля? Вероятно, ему нужно куда-то на юг или на запад. И видел ли его экипаж стремительно летящую сверху инопланетную тарелку? Вот был бы номер…

Рим представил, как провела эту ночь Мария, плача от того, что чуть было не позволила умереть сестре. А в то, что Елизавета сомкнула хоть на мгновение глаза, Рим вовсе не верил. Только не после пережитого. Скорее всего, стареющая королева, последний раз показавшись на пиру, так и провела всю ночь в поисках своей пропавшей драгоценности.

— Кольцо итальянской девушки, — пробормотал Рим.

Выйдя из комнаты, он увидел коридор и сразу вспомнил, кто из его команды в какой комнате находится. И решительно направился к дверям Фифы.

Вламываться к девушке без стука он не хотел, хотя и будить весь этаж очередным стуком в дверь тоже желания не было. Поэтому Рим, чувствуя себя глупо, безуспешно подёргал ручку туда-сюда.

Дверь внезапно открылась. Снаружи стоял Бык в чём мать родила. Совершенно голый, с лицом, готовым убивать, а потом съесть труп убитого.

При виде Рима он отошёл за дверь и сказал:

— Андрюх, заходи,

— Что за?.. — поразился Рим, шагая внутрь и осматриваясь. — Какого чёрта?

Анжела валялась на кровати, наполовину накрытая одеялом. Со своего места Рим видел лишь её обнажённую ягодицу.

— А вы… — только и пробормотал Рим. — Вы, в смысле…

— Ну да… И в смысле, и без смысла… — с иронией в голосе ответил Бык. — А ты типа не знал?

— Да как-то мне всегда было о чём подумать, кроме вас, — сказал Рим честно. — Только какого хрена, Бык, ты дверь голый открываешь?

— Психическая атака, — мрачно буркнул здоровяк, надевая длинную, до колен, рубашку и завязывая на ней пояс. — Если бы стражник какой заглянул, то сперва бы охренел, а потом я бы протёр им окно. Здесь есть места, куда горничные тряпками не дотягиваются. Я дотянусь.

— Хорошая идея, — признал Рим. — Фифа, ты спишь?

— Я в увольнительной, — сонно промычала Анжела, заворачиваясь в одеяло. — Что ты хотел?

— Скажи, когда мы во времени переместились — у тебя были с собой кольца?

Бык смотрел в замешательстве, не говоря ни слова.

Фифа раскрыла глаза, поморгала. Поднялась на кровати, полулёжа, прикрывая грудь одеялом.

— Чего? — спросила она.

— Кольца? — нетерпеливо повторил Рим. — Обычные, которые на пальцах носят. Они были у тебя с собой, когда мы переместились?

— Какие к чёрту кольца, Рим? — спросила Анжела, поправляя пятернёй спутавшиеся волосы. — Мы же на задании были. На задание я колец не ношу.

— То есть не было?

— Нет.

Рим кивнул, понимая, что это была его единственная зацепка.

— Ладно, — сказал он. — Извините, я пошёл. Продолжайте и удачи вам в вашем безнадёжном деле.

— Да я как бы кончил уже… — вслед ответил Бык. Рим почти покинул комнату, прикрывая дверь, когда напоследок услышал сонный голос Фифы:

— А я как бы нет…

Чертыхнувшись про себя, Рим пошёл по коридору в поисках кухни или любого места, где можно попить. Здесь стражники уже патрулировали углы, но на Рима они внимания не обращали. Похоже, союз двух королев оказался на удивление прочным, и они обе приказали не трогать гостей.

Тогда Рим от нечего делать направился обратно в зал для торжеств. Конечно, здесь никто и не подумал за ночь убрать столы. Более того, недоеденные блюда всё ещё остались, распространяя яркий аромат тухлятины и прокисшего пива.

Но зато здесь нашёлся Скрип, который монотонно уничтожал какую-то зелень, сверля синими глазами столешницу.

— Утро, командир, — сказал он не отрываясь от своего занятия. — Садись, фокус покажу.

Рим подобрал с пола кувшин, в котором плескалось пойло. Выплеснул его, подошёл к бочке, открыл крышку и начал черпаком набирать себе воды.

— Ну давай, покажи, — согласился он.

— Смотри, — сказал Скрип, чуть меняя позу. На столе возникло изображение. Четкое, но в слегка синеватом оттенке.

От такого зрелища Рим едва не выронил кувшин.

— Это что, проектор? — спросил он. — Откуда?

— От верблюда, — сказал Скрип довольно, постукивая себе по голове. — Пересобрал некоторые схемы. Теперь вот могу картинку прямо из глаз проецировать. Круто, да?

— Охренеть! — только и мог произнести Разумовский. — Я не знал, что вы так можете.

— Такая технология была, только оставалась заблокирована, — сказал Скрип, — Чтобы сведения врагу не передавать. У меня в памяти столько фильмов закачано… Тебе поставить что-нибудь? Вспомним дом, родину и всё такое.

На столе появилось проекционное изображение Москвы будущего. Рим тяжело вздохнул.

— Знаешь, наверное, не надо, — сказал он. — Спасибо. Я, честно, ценю. Но не нужно. Теперь это мир сказок. Да и истинного будущего мы не знаем.

— Может, оно и к лучшему, — сказал Скрип, выключая картинку. — Будет шанс прожить свою жизнь нормально. Не зная, что будет дальше.

— Может, я посмотрю с тобой позже кино, — сказал Рим, садясь рядом с кувшином. — Просто не готов я сейчас. Надо подумать, что делать дальше.

— Пока ты спал, мы с ребятами обсудили, — сказал Скрип. — И решили, что ты был во всём прав.

Скрип больше ничего не добавил. Рим ни о чём не спрашивал, пока «синоглазка» не заговорил снова:

— Не знаю, правильно ли это считать русской идеей. Только мы верно сделали, что прилетели сюда. Не позволили ни Марии Стюарт в одиночку напялить царскую каску, ни одной лишь Елизавете. И испанцам страну не сдали. И при этом не убили их. Живы все, кто мог выжить. И войны как бы и нет. Дальше, наверное, будет пусть худой, но всё-таки мир. Рим, ты нам поставил верную задачу. Только половина команды тебе в этом не признаются. Стесняются.

— Даже не буду спрашивать кто, — хмыкнул Разумовский.

— Командир, не прибедняйся. Ты нас знаешь, как облупленных. Только нам теперь следующий шаг надо думать. Что делать? Останемся в Англии, или ещё куда-то полетим?

— Капсула, наверное, на прежнем месте, — произнёс Рим, погружаясь совсем в другие мысли. — А скажи, Скрип, у тебя же в башке полная энциклопедия есть, да? С учебниками истории всё в порядке?

— Да вроде в порядке.

— Поищи информацию про Родриго Веласкеса. Кто он такой вообще?

Глаза Скрипа снова замигали синим. И через минуту он ответил:

— Человека с таким именем ни в одних учебниках нет в этих временных границах. Есть только один, но тот помер в 977 году…

— Значит, этого Родриго мы создали, — задумчиво сказал Рим. — Наше вмешательство породило новую элиту. Таинственный Веласкес — один из них.

— Наверное, приближённый короля, — предположил Скрип.

— Если так, то очень странный приближённый, — покачал головой Рим. — Потому что у короля уже был посол. Бернардино де Мендоса.

— Да, был такой, — подтвердил Скрип, очевидно, снова копаясь в исторических сведениях. — При короле Испании Фелипе II. Он был на ножах с Елизаветой. Но потом вроде помирились. Имел какие-то дела с Генрихом III, королем Франции. Ну и с оппозицией, само собой. Со всеми тусил дядя. Сколотил себе имя и состояние. Да, собственно, он сам из небедной семьи.

— Он вчера был здесь, — сказал Рим. — Вместе с испанской делегацией.

— Да, я знаю, — кивнул Скрип. — Я сразу срисовал их рожи. Пробил по базам, кого мог. Бернардино де Мендоса — единственный, кого я опознал. Остальные все неизвестные. Даже странно, что он у них не главный.

— Ясно. Скрип, а нет ли у тебя базы данных итальянских девушек от конца пятнадцатого века?

— Извини, командир, — хохотнул Скрип. — Нет.

— Но кто из них мог иметь кольца, достойные королевы? Такие, чтобы на подарок сгодились?

— Что-то ты странную задачу задаешь, Рим, — поморщился Скрип. — Точно не хочешь расслабиться, фильм посмотреть?

— Ладно, забей, — вздохнул Рим. — В самом деле, что-то я загоняюсь. А на каком корабле путешествовал этот Мендоса? Есть данные?

— Рим, если бы в истории было что-то стоящее — я бы об этом знал, — спокойно сказал «синеглазка». — Видишь ли, история — такая штука, в которую попадает всё примечательное. Если кто-то плавает на выдающемся корабле, то корабль попадает в историю. А если его в истории нет — значит, корабль невыдающийся. Я не знаю, что тебе сказать и куда ты копаешь, но всё равно готов выполнить любую твою просьбу. Знаешь почему?

— Просвети.

— Потому что ты был прав со спасением королевы.

— Да я вообще не знал, что спасать придется! — возмутился Рим. — Это совпадение. Я просто сказал, что надо лететь в Англию и посмотреть, чем можем помочь местным.

— Вот это и было верным решением, — сказал Скрип. — Потому что только ты, один из нас, оказался такой, которому этого хватило, чтобы поднять задницу и начать действовать. Без тебя бы мы решили и дальше торчать в Южной Америке. А ты вдохнул в нас жизнь, вроде как… Ребята тебе не признаются, но они благодарны.

— Ты признался, — усмехнулся Рим. — Может, ещё у кого яйца появятся.

— Может быть, — улыбнулся «синеглазка». — Нет, всё-таки хорошо, что мы в текущем времени застряли. А не в том, куда попали сначала. Пятнадцатый век — хреновое время во всех смыслах. Народ сейчас как-то попрогрессивнее стал. Спокойнее, что ли. Дипломатия вон появилась. Смотри, королеву хотели убить, зато не по беспределу уже, а по закону. А представь, если бы мы вмешались, например, в попытку отравить Родриго Борджиа. Тогда же с людьми быстро расправлялись. Яд в бокал. Кинжал в бочину. Отравленный перстень. Царапнул — и кирдык. Сто лет назад совсем люди другие были. И политику иначе вели.

— Отравленный перстень, — ошеломленно произнес Рим.

— Да это так, — махнул рукой Скрип. — Чисто как пример привел. Хотя да, исторический факт. Папская дочка этим промышляла. Лукреция. Сколько она мужей и любовников потравила — не счесть… Рим ты в порядке?

— Лукреция, — пробормотал Рим, пристально глядя на Скрипа. — Лукреция Борджиа. Сто лет назад…

— Рим ты чего? — испугался Скрип.

Рим подорвался с места, опрокинув стул. Хлебнул в последний раз из кувшина. И шлёпнул его о столешницу.

— Поднимай наших, — велел он. — Я за Фифой.

— Сделаю! — с готовностью выпалил Скрип, следуя за Римом.

Они пробежались по коридору, И Рим с размаху ворвался в комнату Фифы, надеясь, что Бык снова не сверкает голым задом.

— Подъём, народ! — крикнул он. — Фифа, одевайся! Бык, вспоминай куда стволы заныкал! Я к королеве. Скажу, что мы сваливаем.

— Что случилось? — спросил Бык, пытаясь натянуть штаны, не снимая рубахи. — Ты снова что-то придумал?

— Перстень Лукреции Борджиа, — сказал Рим, закрывая лицо руками и пытаясь стряхнуть с него жар. — Итальянская девушка, жившая сто лет назад. Отравленное кольцо. Реликвия папского двора, которая досталась испанцам. Посол де Мендоса привез его в подарок Елизавете. Но она его ни разу не надела. Потому её решили казнить по закону. А кольцо использовать для другой цели. Мендоса согласился доставить письмо Елизаветы королю Франции, где она сообщала, что отныне Англией правят обе сестры. Мендоса настаивал на подарке королю. Елизавета отказала. Мендоса украл кольцо Лукреции из шкатулки Елизаветы — и теперь доставит его королю Франции, якобы от имени Елизаветы. Король наденет кольцо и умрет от яда. Обвинят королеву. И здравствуй, вечная война Англии и Франции.

— Я ни хрена не понял, кроме последней фразы, — признался Бык. — Но я тебя услышал. Анжела, одевайся.

Глава 19

Летающая тарелка проносилась над водной гладью, едва не цепляя брюхом волны.

— Фифа, — обратился Цинк, пристёгиваясь ремнем, — нет смысла лететь ниже радара. Знаешь почему?

— Потому что здесь нет радаров? — предположила Анжела, щёлкая тумблерами.

— Да, — кивнул Цинк, — примерно поэтому.

— В самом деле, поднялась бы, — предложил Бык, проверяя пистолет. — Нас рыбаки засекут. Вопросов не оберёшься.

— Рим, — позвала девушка.

— Что? — спросил Рим, чувствуя, как его одолевает похмелье.

— Выше лететь или так нормально?

— Решай сама, — буркнул Рим. — Ты здесь пилот.

И капсула, не сбавляя скорости, погрузилась в воду. Волны от неё пошли такой силы, что, находись в самом деле рядом рыбацкие лодки — им бы точно не поздоровилось. Сами бы пошли на корм рыбам.

— Эй, ты чего? — испугался Бык, впившись взглядом в экран. — Это тебе не долбаный «Наутилус»!

Фифа хохотнула и вылетела из воды.

— В самом деле, не делай больше так, пожалуйста, — попросил Скрип. — Здесь могут быть рифы.

Бык виновато посмотрел на Рима, словно извиняясь за раздражённую женщину. Рим не стал уточнять, действительно ли верно понял его взгляд, похожий на взгляд провинившегося котенка. Не исключено, что это работало его, Рима, собственное воспаленное воображение: подсказывало ему самые дикие обоснования всего, что происходит.

— Так, я повторяю брифинг для всех, — сказал Рим громко. — На случай, если кто-то пропустил, что происходит, и куда мы летим. Наша цель: Бернардино де Мендоса, испанский посол Англии и Франции. Катается попеременно туда и сюда. Сеет семена раздора, разделяет и властвует. Короче, типичный заокеанский партнер, только без океана. Есть информация, что он везёт королю Франции письмо, от спасённой нами королевы Елизаветы. Здесь содержание письма неважно. Пока понятно?

— Понятно, — кивнул Скрип. — Никакого значения письмо не имеет.

— Так точно, — продолжал Рим. — Значение имеет предмет, который Бернардино везёт, чтобы вручить королю Франции якобы от имени королевы. Перстень Борджиа, принадлежавший папской дочери, Лукреции лет этак сто назад. Если испанец заправил его ядом и вложил от имени Елизаветы, то король Франции окажется отравлен при попытке надеть подарок. И обвинят в этом английских сестер. Начнётся война. Наша задача — найти и перехватить посла. Если не получится обнаружить испанский корабль в этих водах и обыскать его, то будем ждать его у короля. Скрип, напомни всем, кто сейчас король Франции?

— Генрих Третий, — ответил радист. — Должен сейчас находиться в Париже, в королевской резиденции.

— Ты знаешь, где она?

— Вы все знаете, — ответил Скрип. — Королевская резиденция находится в Лувре.

— В музее? — глупо ляпнул Бык.

— Лувр станет музеем гораздо позже, — сказал Рим. — Изначально его строили как королевский дворец. Сейчас он должен быть раза в четыре меньше, чем известный нам музей будущего.

— Значит, мы летим прямо в Лувр? — спросила Фифа. — Франция уже скоро. Мне нужно определяться, где сесть.

— Набери высоту, — приказал Рим. — Желательно, чтобы нас не только не видели, но и не слышали. Место для посадки выбери сама, как можно ближе к Парижу. Но так, чтобы не мозолить глаза местным.

— Блин, вот же в какие времена живём, — покачал головой Кот. — Что Англия, что Франция… Везде куча мертвых зон, где можно на лоб королю приземлиться. В будущем такая лафа закончится.

Рим подумал, что Кот, пожалуй, прав. Фаэту еще, наверное, повезло, что его летающий аппарат материализовался в средние века. Прилети он на несколько столетий позже — и, вероятно, его бы прямо на орбите подбили каким-нибудь лазером будущего. Причём — любая из сверхдержав. Или террористы Австралии.

— Всё, мы над Францией, — сообщила Фифа, вглядываясь в приборы. — Под нами берег.

— Корабля испанцев не было видно? — спросил Рим.

— Нет.

— Наверное, мы давно обогнали его, — предположил Кот. — Сколько там будет скакать этот испанец от Шеффилда? Он, поди-ка, ещё до порта не добрался.

— Я бы не согласился, — пробормотал погруженный в свои мысли Задрот, сверкая синими зрачками, — Думаю, наш Бернардино де Мендоса уже давно во Франции. Хотя не факт, что добрался до Парижа.

— Как он мог обогнать нас? — удивлённо спросил Бык. — Он бы не успел добраться до корабля.

— По реке — мог бы, — ответил Задрот. — Шеффилд стоит на семи реках. Если посла ждала лодка, то у корабля он был уже к рассвету. Плывя на всех парусах, он запросто мог достичь Франции. А там — испанская ставка и свежие лошади.

Бык выругался громко и матерно.

— Тогда будем предполагать худшее, — сказал Рим. — Нет смысла искать корабль посла. Тем более что никто из нас не представляет, какой он. Фифа, ищи место посадки, поближе к Лувру. Есть шанс незамеченными залететь в Париж?

— Есть, — ответила Фифа, и Рим даже вздрогнул от неожиданности. Настолько оптимистичного сценария он и не ожидал.

— И как нам это сделать? — спросил он.

— Канализация.

— Чего-чего⁈ — недовольно зашевелился Бык, дергая тесные ремни кресла.

— Я опустилась под воду не для кайфа, а чтобы проверить, что капсулой удобно будет там управлять, — пояснила Фифа с гордостью. — Значит, мы можем залететь и в реку. Путь в Париж проделаем под поверхностью Сены.

— Вау! — воскликнул Кот с довольным видом. — Экзотика!

— Действуй, — кивнул Рим.

И капсула начала снижение. Никакой искусственной гравитацией в ней и не пахло. Поэтому Рим ощутил себя, будто спускается в скоростном лифте. Ни годы тренировок, ни прошлый опыт полета в Новой России — сейчас ему не помогли. Сотни лет сна в заморозке начисто обнулили его вестибулярный аппарат. И Рима затошнило. Остальные, похоже, или чувствовали себя нормально, или не подавали виду.

Под ними раскинулся Париж. Экраны отобразили тепловую сигнатуру сотен, если не тысяч дымоходов. Город коптил похлеще любой фабрики. Какой там внизу стоял запах — можно было только догадываться.

Рим понял, что ни черта не знает о промышленности Франции в этом временном периоде. Смолу уже изобрели, порох освоили. Об экологичном производстве пока никто не задумывался. Интересно, сумели ли здесь создать паровую машину, как в Новой России?

— Захожу, — сказала Фифа.

Капсула снова погрузился в воду. Снаружи по его бортам сразу что-то застучало. Рим почувствовал, будто находится внутри большого металлического яйца, которое штурмует водопад. Насколько он помнил, Сена даже в мире будущего не отличалась особой чистотой. Здесь же, в воде, могло плавать решительно всё, что производила здешняя цивилизация. От золотых украшений до разложившихся трупов. Сейчас все это добро наверняка кувыркалось вдоль бортов капсулы.

— Скрип! — позвала Фифа, — карту дай!

— Слушаюсь, — сказал Скрип, уставившись взглядом на потолок перед Фифой.

Заработал проектор в его голове. Над приборной панелью возникла синеватая схема с планом канализации. Она была несколько условной. Потому что, разумеется, никаких точных карт у «синеглазки» не было и быть не могло. Скрип просто транслировал данные с внутреннего эхолота.

— Ага, вижу, — сказала Фифа, дёргая ручки управления. — Тесновато, но пройдём. Если только… стукнет разок… ой…

Раздался треск и дёрнуло так, что кресло, на котором сидел Марат, едва не сорвало. Солдат с проклятиями удержался, отталкиваясь ногами от пола.

Последовала новая череда стуков. Похоже, капсула протаранила какие-то внутренние перегородки, немного фильтрующие отстойные воды парижских катакомб, впадавших в Сену. Наконец, тряска закончилась и капсула замерла.

— Может, не стоит открывать? — сказал Кот, с сомнением глядя на дверь.

— Если дышать не будем, то нормально, — сказал Рим. — Открывай.

Дверь медленно отодвинулась. Внутрь ничто не начало заливаться, что уже сильно радовало.

Рим высунулся первым, отметив темноту вокруг, но не кромешную. Похоже, им повезло. Они оказались в каком-то подземном водоёме, причём относительно чистом. По местным меркам, вероятно, это место даже подходило для купания. Хотя запах канализации всё равно присутствовал. Резкий, едкий, терпкий, но не настолько сильный, как можно бы подумать.

— Выходим, — скомандовал Рим, доставая фонарик. Вернее, тактический фонарь из штатного снаряжения. За всё время он почти ни разу не понадобился — обходились, в основном, различными светодиодами. Для наивных мешико да ещё и сто лет назад и того было достаточно. И вот, наконец, время фонаря пришло.

Команда выбралась из капсулы и оказалось, что они находятся в какой-то пещере. Наверх вели грубые ступени из дерева. Стало быть, место было обжитым. Вероятно, будущее расширение канализационной сети.

На какой-то миг Рим даже задумался, откуда вообще в шестнадцатом веке может быть настолько разветвлённая канализация. Но быстро отмахнулся от лезущей в голову ерунды и сосредоточился на текущем моменте.

Дверь капсулы закрылась, отсекая от пещеры внутренний источник света. Фонарики включили все, у кого они были. Не так много нашлось, всего четыре штуки. Но и этого хватило, чтобы пройти по ступенькам наверх в какие-то каменные коридоры.

— Похоже, мы неподалеку от канала Сен-Мартен, — сказал Скрип, подсвечивая своим проектором потолок катакомб, отчего он выглядел максимально сюрреалистично. — Вон в ту сторону — ворота Сен-Дени. Там сможем выйти к Монмартру, а затем…

— Слышь, хватит уже! — прервал его Бык.

— В смысле? — не понял Скрип.

— Ты так заливаешь, как будто кто-то из нас был во Франции, — продолжал негодовать Бык. — Сколько можно наяривать на эти слова? Про Елисейские поля вспомни ещё.

— До них далековато, — мягко сказал Рим. — И тебя Фифа не отпустит.

— Верно, — изрекла Анжела. — Не отпущу. Лучше замолчи.

Бык заткнулся.

— Далеко до Лувра? — спросил Цинк.

Скрип погасил проектор.

— Если не выйдем наружу, то очень, — сказал он. — Если только вы рыть не собрались.

— Да ладно, не обижайся, — пробурчал Бык. — Что-то я погорячился, в самом деле.

— А вот наружу точно надо выбраться, — сказал Цинк, продолжая вышагивать по коридору, который с каждым метром всё сужался. — Давайте, в натуре, выход искать. Дышать нечем.

— Снаружи лучше не будет, предупредила Фифа. — О, смотрите, люк!

— В натуре, люк, — обрадовался Бык, подозрительно светя фонарем вверх. — Точно. Ни хрена себе, мужики, посмотрите! В этом месте уже люки делают. Причём из железки.

— Бык, давай первый, — скомандовал Рим, глядя на пыльную деревянную лестницу, ведущую наверх.

Зажав фонарь в зубах, Бык решительно начал карабкаться в лестнице. Возиться с люком он особо не стал — просто толкнул его как следует основанием ладони, и металлическая крышка вылетела наверх. Бык зажмурился от яркого солнечного света, словно световой столб идущего вдоль лестницы.

— Чисто, — послышался голос Быка сверху. — Давайте сюда.

Фифа начала карабкаться следом, обогнав Рима.

Они оказались на свежем воздухе. Конечно, в привычном понимании он свежим не был. Но, по сравнению с канализацией, здесь можно было даже жить. А вот от увиденного все потеряли дар речи.

— В натуре город, — пробормотал потрясенный Гек.

Рим внутренне с ним согласился. После унылого Шеффилда он ожидал чего угодно. Но только не этого.

Потому что Париж оказался натурально Парижем. Тем самым, который чётко стоит в голове даже у людей, которые никогда в нем не были. Каменные дома, плотная мостовая, наличие тротуаров. Вдоль домов вьются лианы. В окнах стоят горшки с цветами. Бродили по тротуарам прохожие, не обращая на прибывших гостей никакого внимания.

— Да здравствует цивилизация… — почесав голову, неувернно пробормотал Кот. — А почему людей так мало?

Ответ на вопрос он получил даже раньше, чем Рим успел сказать хоть слово. В проулок по направлению к ним бежала толпа оборванцев, вооруженных палками.

— Вот твоя цивилизация, — только и сказал Рим.

Глава 20

— Ходу! — завопил Цинк. Бойцы как один, метнулись по проулку, в противоположную от толпы сторону. Не было смысла останавливаться и выяснять какие-то детали. Или хотя бы пытаться поговорить с преследователями. Обезумевшая толпа — самый паршивый собеседник при переговорах. Особенно если у нее нет ярко выраженного лидера.

— Что случилось? — выдохнул Бык, не отставая от Цинка. — Где закон, где мушкетеры?

— Появится через сорок лет! — проорал Задрот.

— Твою же мать… — пропыхтел Бык, таща Фифу за руку. — Только не падай!

— За собой следи! — почти всхлипнула Анжела, не отставая.

Сверху с балкона в них полетел цветочный горшок. Рим едва увернулся. Почему-то ему показалось, что там была опунция. И понял, что эта чертова опунция теперь ему в кошмарах сниться будет.

Толпа снаружи неистовствовала. Пусть они преследовали явно не Рима с его группой, но легче от этого не становилось. Попасть под сапоги никто не хотел. Рим надеялся, что кто-то из преследователей свалится в люк, из которого они вылезли. Пусть и лучше от этого не станет. Найдут капсулу — и тогда не пойми, что с ним сделают.

Пусть и запоздало, Разумовский сообразил, что и место высадки они не запомнили. Хорошо, если Скрип по своему внутреннему навигатору сумеет сообразить, как вернуться. А если не сообразит?

Цинк схватил Рима за плечо едва ли не силой, втащил его в узкое пространство между домами. Толпа промчалась мимо. От неё отделился какой-то бродяга с надвинутой на самые брови шапкой. Дрожащие руки и сизый нос выдавали в нем матёрого алкоголика.

— Поди прочь! — рявкнул Цинк и пнул того ногой.

И бродяга, шатаясь, побрёл дальше за толпой. От вонючего запаха чужого перегара Рима замутило. Его похмелье стало чувствоваться особенно сильно. Он мысленно выругался на самого себя. О чем он думал, распивая спиртные напитки в замке двух королев⁈

Через дорогу виделись другие тесные дома, между которыми прятались остальные бойцы. Рим попробовал выйти и почувствовал, что застрял.

— Цинк, — позвал он. — Давай сюда. Дерни покрепче…

— Выдохни… — посоветовал Цинк, протянул ему руку и дёрнул на себя.

Рим почувствовал, как давление стен немного его отпускает. Не хватало еще вслед за штанами распороть и куртку. Но пока вроде пронесло.

— Что это было? — спросил Гек, криво глядя на солнечное небо.

— Есть идеи, — сказал Скрип, потирая лоб. — Кажется, мы попали на День баррикад.

— Чего-чего? — не понял Гек.

Фифа тоже нахмурилась. Рим решил, что это скорее плохой признак. Уж если Анжела не знает, что такое День баррикад — значит, в своих дамских романах она про него не читала. И никаких советов дать не сумеет по этому поводу.

— Попытка переворота? — спросил Цинк.

— Не совсем, — покачал головой Скрип. — Скорее, марш оппозиции.

— Активная нация, — хохотнул Кот. — Ты хочешь сказать, что вот эти милые товарищи, ищущие, кому бы башки поразбивать, — это мирная оппозиция?

— А это неважно, — сказал Рим. — Это вообще могут быть местные банды. Люди, в целом, как раз лояльные королю. Если ты точно знаешь, что это за день, то можешь подтвердить, где король. Уверен, что он в Лувре?

— Сто процентов, — заверил Скрип.

У Рима на душе немного отлегло.

— Ну что же, — хмыкнул Бык. — Значит, нам надо в Лувр.

Его слова прервал новый шум. По дороге, через перекресток, катились повозки. Их были десятки. И далеко не все могли похвастаться наличием лошадей, запряженных в них. Напротив, большинство повозок катили люди — человек по шесть-восемь. Ещё больше раздражал невыносимый грохот от катящихся бочек.

Это была совершенно другая толпа. В отличие от оборванцев, она могла похвастаться более-менее пристойной одеждой. Почти все были люди молодые. И повадками напоминали шальных студентов, которых выпустили с лекций впервые за три месяца.

— Да черт побери, — возмутился Чук. — Эти французы, по ходу, скучать вообще не умеют. Вечно у них движуха какая-то.

Фифа закрыла уши руками. Похоже, звуки грохота ей были невыносимы.

— Двигай в Лувр, — скомандовал Рим. — Расскажи по дороге, что за День баррикад.

— Да исторический день, командир, — сказал «синеглазка», в то время как они продвигались, следуя за какой-то торговкой, что везла кувшины с молоком на тележке. — Что такое баррикады, надеюсь, все знают?

— Ну, — буркнул Кот.

— Так вот, сегодня первый день в истории Франции, когда это понятие вообще появилось. Слово было, но почти не использовалось.

— Давай ближе к теме, — попросил Рим. — Основные стороны конфликта. Имена, участники, развязка.

— Развязку не скажу, — сказал Скрип. — А участников вполне назову. Некто герцог Генрих де Гиз пытается выбить с трона законного короля Генриха Третьего. Собственно, того, к кому мы идём. И к кому направился испанский посол…

— Подожди, подожди, — перебил его Бык. — Два Генриха?

— Не родственники, — вставил Задрот.

— Ну ладно, — сказал Бык. — А то знаешь, после вчерашнего я бы не удивился, что они братья. Однояйцевые. И сиамские. Сросшиеся задницами.

— Ну, амбиции у них наверняка одни и те же, — предположил Кот. — Снова борьба за власть?

— Да, только странная какая-то, — сказал Скрип. — Исторически считается, что Генрих де Гиз победил. Он заставил короля бежать из Лувра, да и вообще из Парижа. Только сам на трон не сел. Ему предлагали, но он отказался.

— А кто тогда сел? — спросил Цинк.

— Да никто. Истинный король подождал, пока все перебесятся, вернулся назад и продолжил править. Всё.

Чук с Геком переглянулись и синхронно пожали плечами.

— Сурово, — заметил Кот. — Дзю не хватает. Он бы сказал от души. А я бы с ним поспорил.

Все понимающе помолчали.

Дзю пришлось оставить в Англии, в замке Шеффилд. Его рана не позволяла ему полететь со всеми на боевую операцию. Мария Стюарт обещала о нём позаботиться, как о защитнике короны. Хотя Рим подозревал, что его просто оставили в заложниках. И только на этих условиях отпустили остальных из замка. С другой стороны, та же Мария была такой же заложницей у Елизаветы последние восемнадцать лет. И не похоже чтобы сильно жаловалась.

Улочки сменяли друг друга, становясь все шире и шире. И это было признаком того, что впереди площадь, а на ней — королевский дворец.

Общие принципы градостроения Рим освоил как дважды два. В этом плане одинаково себя вели архитекторы не только европейских городов, но и вообще всех. В разных местах в своей жизни Рим наблюдал одну и ту же картину: чем ближе к политическому центру любого населенного пункта, тем больше плотность населения в жилых местах — и при этом больше пространства в общественных.

Подобно Москве, в которой с каждым десятилетием центр всё больше ломился от наплыва жителей, но, вместе с тем, оставлял пустыми площади. В древнем Париже — хотя, с другой стороны, не в таком уж и древнем, — положение было ровно то же самое.

Поэтому Рим безошибочно понял, что они на месте, когда тесные переулки внезапно закончились. А с ними кончились и дома. Пара роскошных усадеб, вросших напоследок, внезапно сменились широким пространством. Здесь заканчивался богатый квартал и начиналось какое-то подобие дворцовой площади.

А вот сам Лувр узнать было невозможно. Мало того, что он действительно оказался гораздо меньше, чем на картинках, так еще и построен был, похоже, совсем недавно. По сути, это был новейший квартал Парижа. Подсознание так и просилось дорисовать в центре площади стеклянную пирамиду. Но до подобной роскоши, очевидно, было ещё далеко.

Площадь кишмя кишела людьми. Здешний контингент насчитывал самые разные слои населения, от полуголого сброда до знатных господ, путешествующих с личными слугами. Было и много всадников — от богатых вельмож до представителей власти. Так же сновали монахи. Да и те, похоже, отличались друг от друга и одеждой, и повадками. Кто-то замотался в чёрную робу, накинув остроконечный капюшон на голову. Другие, напротив, несли в руках кресты, торчащие из длинных рукавов белоснежных одеяний.

Половина выходов с площади была уже перегорожена теми самыми бочками и телегами, плюс всяким строительным мусором. Кое-где эти кучи неторопливо разгарались, щедро залитые смолой, отчего ближние дома определённо скоро должны были упасть в цене, если вообще выстоять.

— Какого черта? — выпучил глаза Бык.

— Борьба здесь не только политическая, — сказал Скрип. — Ещё и религиозная. Католики против гугенотов.

— Против каких енотов⁈ — неуверенно переспросил Кот.

— Не вникай, — отмахнулся Скрип. — Протестанты. Тебе стало легче?

— Не сильно, — мотнул головой Кот. — А мы в этом конфликте за кого?

— Ни за кого, — отрезал Рим.

— Хотел бы с тобой согласиться, — произнёс Цинк. — Но боюсь, выбрать сторону придётся. Сам понимаешь, хлопцы скоро друг друга резать начнут.

— Начнут, если король умрёт, — сказал Рим, решительно двигаясь в сторону Лувра. — Если исторически заведено, что Генрих Третий просто покинет город, отсидится и вернётся — то пусть так оно и случится. Задрот, есть ли возможность найти на площади испанца?

— Извини, командир, — покачал головой «синеглазка». — Слишком много шума вокруг. Да и испанцев полно среди местных. Нашего дона Бернардино я никак не найду.

— Надо двигать к королю, — размышлял вслух Цинк. — Или к этому герцогу, который тоже хочет к королю. Есть идеи?

Разумовский последовательно осмотрел каждую из перегруженных улиц, пытаясь понять, кто где находится, в каком месте сторонники короля, а в котором — приверженцы герцога Гиза.

— Да, есть идеи, — сказал он. — Поможем оппозиции. Если де Гиз хочет встретиться с королем — сделаем так, чтобы он нас провёл к нему.

— Стоит ли помогать людям с ясными лицами? — усомнился Марат. — Поддерживать леваков? Ну, такое себе.

— Их ярость будет расти, если ничего не добьётся, — сказал Рим. — Тоньше надо быть, Марат. Это Париж. Здесь всё держится на тонких переговорах. А что страной правят через кучу номинальных болванчиков — так для Франции это не новость. Всегда же так было.

И только было Рим задумался, как именно определить, какая из баррикад за какую сторону конфликта отвечает, — как послышался громкий треск, похожий на взрыв.

Узкий проулок, ведущий на Монмартр, оказался охвачен огнём. Баррикада разлетелась на части, словно с той стороны её протаранил поезд. Не иначе как кто-то соорудил пороховую бомбу и умело подкатил её в бочке, замаскировав под элементы баррикады.

Через образовавшийся проём на площадь высыпались всадники в чёрных одеяниях.

— Свита герцога, — с возбуждением сказал Скрип. — Элитники Гиза берут площадь под контроль.

— Нет, не берут, — возразил Разумовский и оглядел своих. — Ну что бойцы, давно коней не воровали?

Глава 21

Быку не нужно было повторять дважды. Он взревел, подбежал к ближайшему всаднику, вцепился за него и попросту стащил с коня. Тот при падении запутался в стременах, и Бык от души наподдал ему ногой по заднему месту, после чего сам вскочил в седло. Конь заржал, заметался, но Бык, тут же преобразившись в доброго и учтивого телёнка, сумел его обмануть и успокоить.

Оставшиеся всадники, конечно, не могли оставить подобные действия без внимания. В воздух взметнулось длинноствольное огнестрельное оружие.

Распознать эти длинные палки Рим попросту не мог. Пусть он в какой-то степени и изучал историю огнестрелов, но на практике навскидку понять, где мушкет, где карабин, а где еще какая-то средневековая хреновина — он не мог. Да это и не требовалось. Его собственный пистолет был всё ещё под рукой.

Рим пустил пулю в плечо всаднику — и тот выронил винтовку, уцепился за рану, склонился над конём, выкрикивая французские проклятия. Этого хватило, чтобы его с той стороны стащила с коня даже Фифа, причём без посторонней помощи. Бойцы уже и без команды поняли, что им следовало просто лично добыть себе коней. Уж если Фифа смогла, то они и подавно.

Минуты не прошло, как все десять человек сидели на лошадях. И даже стрелять пришлось совсем немного. Несколько всадников лежали на мостовой, корчась от боли, остальные торопливо отъезжали, не пытаясь больше стрелять.

Люди притом продолжали сновать по площади во все стороны. Поднялся дикий ор. В этих местах боятся следовало не стрел. Бойцы находились на открытом пространстве, с огромным числом выходов, и с баррикад по ним запросто могли работать из мушкетов или, чем чёрт не шутит, из артиллерийских пушек.

Но двигаться с площади пока было нельзя. Следовало подождать Генриха де Гиза и рассчитывать, что он пройдет в Луврский дворец на аудиенцию непосредственно к королю. Поэтому, пока герцог не приехал, от нечего делать Рим наматывал круги по площади, стараясь попутно привыкнуть к коню, и то и дело ожидая получить шальную пулю в спину.

Это была битва нервов. Следовало показать, что он не боится. Мало ли что могла видеть толпа. Налетели одни всадники, сменились на других. Кем были первые, кем стали вторые — никого волновать не должно. А пока кто-то разберется, в чём дело, они уже будут далеко. И, как Рим надеялся — с живым королем Франции и, возможно, с не совсем живым испанцем.

Но только Рим задумался о возможной участи сеньора Бернардино — как внезапно на него снизошло понимание. Именно эту деталь, очень важную, связанную с испанцем, он и упустил из виду. И совершенно забыл рассказать о нем остальным. В частности — объяснить, почему дона Мендоса трогать никак нельзя.

— Едут! — вскрикнул Скрип.

Его конь встал на дыбы, едва не сбросив «синеглазку» с себя. Все же наездники они были не самые лучшие. Через взорванную баррикаду въехала карета. Всего на двух лошадях, но она и сама была достаточно маленькой. Максимум могла вместить пару-тройку человек.

Рим посмотрел расползшихся с мостовой стражников герцога Гиза. И с облегчением понял, что вряд ли они способны демаскировать подмену. Потому что нищие оборванцы, коими Франция славилась от зари времён, уже успели растащить дорогие шмотки раненых. Вон у одного из домов сейчас как раз разувают очередного бедолагу, раненого в плечо. Тот даже не сопротивляется кучке оборванцев. С другой стороны, эти же мародеры начали перевязывать солдатам герцога раны. Очевидно, всё ещё рассчитывая на серебряную монету в подарок.

Карета герцога притормозила на площади. Конечно, чёрные куртки бойцов, мягко говоря, не были похожи на одежды всадников. Пусть и всегда можно было отбрехаться, что это просто новая испанская мода. А можно было не считать герцога за дурака и предпринять меры.

— Маскируемся, — скомандовал Разумовский и спешно накинул на себя заранее заготовленный чёрный плащ.

Теперь его сложно будет отличить от побеждённых стражников. Главное выгадать пару минут, прежде чем герцог начнет что-то подозревать.

Карета остановилась в центре площади. И Рим, который уже худо-бедно привык к коню, не спеша подъехал к ней, внимательно приглядываясь к охране кареты и кучеру: не заподозрят ли чего, не подадут ли сигнал тревоги герцогу.

Хотя, если их светлость настолько тщеславен, чтобы ставить условия королю, то и к собственной страже будет относиться, как к распоследнему сброду. Не факт, что он и собственного лейтенанта хотя бы узнает в лицо.

Никто не торопился открывать дверцу кареты, и раздраженный герцог самостоятельно толкнул её, выходя наружу. По бойцам Рима он скользнул совершенно равнодушным взглядом, видимо, не считая нужным снисходить до всякого быдла. Что ж, тем лучше.

Зато толпа на баррикадах взревела. Народу на площади стало заметно побольше.

Догадываясь, что им следует держать вокруг герцога кольцо, бойцы, как могли, сгруппировались на лошадях вокруг кареты. Генрих де Гиз тем временем проворно забрался на самую крышу кареты и начал что-то вещать — естественно, на французском. Голос у него был до того противный и крикливый, что у Рима снова заложило уши. Причем толпу он, похоже, особо не заводил.

— Я помогу, — неожиданно сказал Задрот и, спрыгнув с коня, полез на карету. Рим не успел его остановить.

Герцог с подозрением и недоумением посмотрел на странного стражника, разодетого в цвета его фракции. По крайней мере, насколько детали куртки рассматривались через балахон. Однако публично осаживать помогавшего бойца не стал.

И Задрот заговорил — неожиданно громогласно присоединился к лозунгам, выдавая прямо-таки филигранный уровень идеального французского прононса.

— Ни хрена себе, — присвистнул Кот. — Я и не знал, что он так умеет.

— Он чувствует акценты, — сказал Рим. — Значит, может имитировать. Ведь может?

— Ага, — довольно кивнул Скрип. — Мы чуток можем менять голосовые связки, но так даже я не могу.

— А что он говорит? — просил Цинк.

— Да как обычно, — пожал плечами Скрип. — Свобода, равенство, братство. Несёт всякую дичь, которая будет актуальна только во время французской революции. То есть лет через двести.

— Ну, как видно, работает.

Разумовский пришёл в замешательство. Вряд ли это был подходящий вариант, чтобы напрямую, на глазах у всех, что-то командовать Задроту, да еще на непонятном для французов языке.

— Что ты хотел ему передать? — спросил Скрип. — Я ему по внутренней связи сообщу.

— Связи? — нахмурился Цинк с подозрением. — И давно у вас связь?

— Минут двадцать, — коротко бросил Скрип.

Рим с пониманием промолчал. Да уж, похоже, возможности «синеглазок» действительно всё это время были куда выше, чем представляли даже они сами. Попросить, что ли, Скрипа спроецировать на ближайшие дома какие-нибудь красочные картинки будущего? Например, показать им мигрантов и «жёлтые жилеты», которые будут кошмарить их бедную во всех смыслах страну четыре поколения в будущем?

Задрот и герцог тем временем вместе завели толпу настолько, что вопль толпы парижан по громкости перекрыл любое футбольное поле. Спрыгнув с кареты, Задрот помог спуститься и герцогу, после чего запихнул его в карету, а сам сел на место кучера, схватил поводья — и, как ни в чем не бывало, хлестнул двойку лошадей.

Карета бодро помчалась к Лувру.

— У него план, — с восхищением сказал Скрип, держа себя за ухо. — Их впустят во дворец.

— Как? — спросил Рим. — Почему впустят? На каком основании?

— Задрот сообщит Гизу некоторый… компромат на короля. Из того, о котором знают историки, но никогда не пишут в учебниках. Пара слов на ухо дворцовой страже — и им откроют дверь без колебаний.

— Ну и жук, — восхитился Бык. — Задрот реально орден заслужил, если добьётся успеха. Цинк, ты согласен?.. Эй, а где Цинк?

Все принялись оглядываться, включая и осиротевшего чёрного мерина, на котором до этого восседал командир второй группы.

— Он в карете, — первой углядела Фифа, показывая на удалявшуюся двойку. Левая дверь будто свободно болталась, и затем её кто-то захлопнул изнутри.

— Да пусть, наверное, — озадаченно произнес Кот.

Бойцы, оставшись без Цинка и Задрота, начали чувствовать себя глупо.

— Скрип, будь со мной, — скомандовал Рим. — Что бы ни случилось. Ты же у нас радист — будешь передавать, что там Задрот сообщает.

— Да поехали все за ними, — с недоумением предложил Гек. И тут же его лошадь взметнулась настолько, что боец натурально вылетел из седла. Он успел в полете схватиться за гриву коня Фифы но всё равно упал и, похоже, немного зашибся.

Его конь поскакал по мостовой. И что с ним случилось, можно было особо не гадать. Просто очередная орава оборванцев подбежала к ним сзади и начала бить лошадей.

Опасное решение, но мудрое, подумал Рим, на ходу разворачивая своего коня и готовя пистолет. Каждый, кто имел дело с конём, знает, что нельзя подходить к нему сзади — и успешно этим запретом пользуется, нарушая его, когда надо сбросить всадника даже с риском для своей жизни.

Люди короля окружали их. Видимо, в отсутствие герцога их уже ничто не сдерживало.

Рим почувствовал, как остро ему не хватает какой-нибудь палки или сабли. Руки сами нащупали мешочек, пристроенный к сбруе, и нащупали в нём хлыст.

Он принялся хлестать направо и налево, не жалея никого. Всё лучше, чем получить пулю в морду. Но бойцы мало что могли сделать с сердитым мирняком. В этот момент подоспели бригады сторонников герцога. Завязалась потасовка. Большая часть толпы побежала к замку.

— Сдерживайте их! — кричал Скрип, и Рим понимал что он просто передает слова Задрота, который, в свою очередь, слушался то ли Цинка, то ли Гиза. — Дайте нам время!

— Осторожно! — звонко крикнула Фифа, и ей в голову тут же прилетел какой-то фрукт. То ли огромное яблоко, то ли маленький арбуз. Её голова качнулась, как от попадания футбольным мячом. Волосы растрепались, и лоб сразу покрылся красной жижей. Похоже, все-таки арбуз.

Однако Бык наверняка принял это за кровь. Неизвестно сколько самобладания хранилось в этом огромном парне, но даже тогда он не стал стрелять. Зато собственным хлыстом начал махать настолько сильно, что чуть не задел Марата.

— К дворцу! — заорал Разумовский. Он попытался в движении схватить поводья кобылы Фифы, но лошадь натурально цапнула его за запястье, и Рим одернул руку с проклятиями.

Ситуация выходила из-под контроля. Слишком много было неожиданностей, и опасности нарастали, как снежный ком. Ещё минута — и кто-то подберёт мушкеты обезвреженных всадников, и тогда прольется серьёзная кровь.

Послышался новый взрыв. Очередную баррикаду разорвало в щепки. Судя по звериным воплям, не все люди успели с неё сойти.

— Они в замке, — крикнул Скрип, проскакивая на лошади мимо Рима.

«Тогда и нам пора», — подумал Рим, пуская коня в галоп, насколько позволяла неровная мостовая. За считанные мгновения они преодолели расстояние до Лувра. Одинокий всадник вряд ли мог просочиться сквозь толпу. Но восемь всадников — дело другое.

Неизвестно, какой такой компромат на короля герцог шепнул на ушко стражникам, но у одного из охранников в буквальном смысле уха не было. Он держался за окровавленную щеку. Почему-то сильно хотелось оказать ему помощь, но Рим понимал, что времени нет. Да и единственное, что может спасти охрану от толпы — это осада.

— Герцог ведёт меня к королю, — сообщил Скрип, передавая слова Задрота. — Здесь испанец. Сейчас… А-а-а!

Скрипа стащили с лошади. Подоспевший на помощь Марат дважды выстрелил в воздух. Но здешних ребят простые звуки выстрелов уже разогнать не могли. Рим почувствовал, как его самого стаскивают с коня, и в падении он успел прописать по челюсти тому, кто дерзнул сотворить такое.

— Нет, — прохрипел он. — Скрип, передай… Испанца нельзя убивать. Слышишь⁈ Ни в коем случае нельзя! Он нужен живым!

Глава 22

Ответных вопросов Cкрипа не последовало, и это Рима напугала больше всего. «Синеглазка» из его группы мог быть серьёзно ранен, или, что хуже, Задрот с той стороны ничего не передаёт.

С помощью Чука и Гека удалось отбить Скрипа от озверевшей толпы. Риму даже показалось, что Быку для этого пришлось кому-то переломать хребет, и он надеялся, что бедолага просто получил от бойца коленом по печени.

В итоге Скрип им достался весьма ободранный, но без серьёзных травм, и держался бодрячком.

Луврский дворец оказался крайне унылым местом при ближнем рассмотрении. Архитектура его, может, и впечатляла с высоты птичьего полёта, но с земли казалось, что его можно было вписать в правильный куб. И тем меньше выглядели узкие ворота, в которые уже пробежали как минимум человек тридцать из простых горожан. Реальный замес должен был начаться позже, когда они сообразят, что кто-то из них за герцога, а кто-то — за короля. Но зато наверняка никто из ворвавшихся не знал дороги в королевские покои.

Андрей, едва ли не волоча Скрипа за руку, продолжал отбиваться хлыстом, пробивая себе путь по ступенькам роскошной лестницы. Фифа была права. Англия сильно отставала от Франции в плане красот и прогресса. Скошенные картины на стенах дворца. Безумно роскошная и огромная люстра, свисавшая с самого центра потолка. Везде золото и мрамор. Неудивительно, что позже из этого места решили сделать музей.

— Куда идти? — хрипло спрашивал Разумовский. — Скрип, не молчи…

— Вперёд, — отвечал «синеглазка», утирая со лба кровь, заливавшую ему глаза, светящиеся синим. — Король Генрих и испанский посол о чем-то переговариваются в дальней комнате.

— Дальней от чего⁈ — проревел Рим. — Конкретно!

— Карл Пятый заложил основы дворца, — говорил Скрип, по пути саданув локтём очередного пробегавшего мимо парижанина. — Франциск Первый приказал снести донжон по центру. Катарина Медичи…

— Что ты порешь? — рявкнул Рим, ловко подставив подножку выбежавшему стражнику и отправляя его кубарем с лестницы, где Бык добавил ему с ноги. — Задрот, хватит спамить! Где Цинк? Где король⁈

Выстрел с другого конца дворца прозвучал громче всякой сирены, ослепил ярче любого маяка. Выпустив руку Скрипа, Разумовский помчался туда. Однако дворцовая стража тоже оказалась не пальцем делана.

Рим мчался по длинному коридору со сплошной ковровой дорожкой, перед роскошью которой попросили бы пощады все ковры замка Шеффилд, вместе взятые — пока не почувствовал, как в него справа врезаются сразу двое недоделанных мушкетёров.

Интерпретировать иначе эти синие одеяния Рим никак не мог. Возможно, это просто были случайно подобранные стражниками плащи. Возможно, именно героизм конкретно этих двух гвардейцев приведет в итоге к появлению нового элитного вида войск из личной охраны короля, о приключениях которых позже некто Дюма напишет легендарный роман-фельетон.

Но сейчас для Рима имело значение только то, что эти двое молодцев без труда вытолкали его на балкон этажа, где Рим грохнулся на стол, расколов его на три части. На него сверху попадали какие-то лилии в горшках. Они почему-то напомнили Андрею осточертевшую опунцию, и он в бешенстве запустил этим горшком прямо гвардейцу в голову… И даже не удивился тому, что попал, отправив вояку в нокаут.

Но второй страж выхватил шпагу. Рим поднял пистолет. Помедлил секунду, чувствуя ярость на все вокруг, и на себя в первую очередь. Потянул спусковой крючок — и пистолет щелкнул вхолостую.

На лице стражника широкая улыбка. Настолько широкая, что, казалось, свою карьеру он начинал с придворного пажа.

В этот момент сверху с балкона на него спрыгнул Скрип. Стражник выронил шпагу, и радист приложил его головой о мрамор. Широкая шляпа с пером смягчила удар, но прилечь поспать стражнику всё же пришлось.

— В порядке? — спросил Андрей, глядя, как Скрип шатается и шумно дышит.

— В полном, — сказал радист, отрывая от несчастного горшка листок лилии и вытирая им лицо. — Сейчас, подорожник приложу, и буду как новенький.

— Передай Задроту, — сказал Рим, восстанавливая дыхание. — Испанца нельзя убивать.

— Уже передал, — задышал радист.

— И?

— Он молчит.

— Цинк что-то непонятное творит, — сказал Разумовский и перезарядил пистолет.

Осмотрел загоревшийся огонёк на нем. Приложил палец. Всё нормально, пистолет распознал владельца. Рим сорвал с себя мешавшую робу. Ему хотелось стащить с себя и куртку, но бронепластины здесь лишними бы не оказались. Учитывая, что местный народ вполне себе постреливал.

— Подсади, — скомандовал Рим.

Скрип послушно прислонился к стене, сцепив ладони. Рим опёрся на них сапогом, и ему удалось допрыгнуть до края балкона. Подтянулся, перекатился. Сердце застучало сильнее обычного.

— Давай, — сказал он, подавая Скрипу руку.

Когда Разумовский втащил «синеглазку» к себе, то ему уже казалось, что он потерял очень много времени. Как назло, других бойцов рядом не оказалось. То ли они, лишённые связи, прочесывают дворец в случайном порядке, то ли сдерживают толпу внизу.

— Стойте, Ваше Величество, — внезапно произнёс Скрип, глядя в пустоту. — Этот человек хочет вас убить в нарушение законов используя привилегии посла.

— Цинк, — выдохнул Рим, глядя в синие глаза. — Он там? Задрот, не молчи.

— Там испанец, — сказал Скрип. — Держит под прицелом.

— Стоп, — отчетливо произнес Рим. — Цинк, нельзя так поступать. Мы пытаемся спасти короля Франции, чтобы избежать войны с Англией. Но если убьем испанца, посла, — начнём войну Франции с Испанией. И тогда опять все пойдет кувырком. Мир опять сгорит в огне войны. Цинк, ты понимаешь? Нельзя убивать посла.

— Королева Елизавета — ваш верный союзник, — продолжал монотонно читать Скрип, передавая по внутренней связи сообщение. — Она будут править Англией и Шотландией как единым государством вместе с Марией Стюарт. То кольцо, которое пришло вам с этим письмом, ни одна из королев вам не посылала. Его доложил от себя испанец. Тот, который пытается отравить вас, Ваше Величество. Мендоса — изменник собственной короны. Волк в овечьей шкуре…

— Merde! — послышалось возмущенное восклицание.

Скрип замолчал. Рим повернулся.

К ним по коридору шел возмущенный герцог Генрих де Гиз. Он представлял собой сплошь воплощение оскорбленной добродетели — видимо, злой, что его бросили. Подойдя к Риму и Скрипу, он принялся что-то кудахтать на французском.

Надобности в герцоге больше не было и Разумовский от души прописал ему в рыло. Несостоявшийся оппозиционер отлетел, как мешок с тем самым «мерде».

— Помолчи, — процедил ему Рим, пока герцог с выпученными глазами валялся, пялясь через балкон в солнечное небо. Шляпа съехала ему на рожу, пальцы рук слегка подрагивали.

— Идём, — потянул «синеглазку» Андрей, и они снова пустился бежать по коридору. — Задрот тянет время, или он с Цинком?

— Не разберу, — сказал Скрип. — Когда он на французском чешет — я его с трудом понимаю.

Здесь были стражники. Много гвардейцев с огнестрельными ранениями. Похоже, Цинк, добираясь до короля, не считался ни со средствами, ни с методами. С другой стороны, лежащие и корчащиеся тела служили Риму лучшим ориентиром, куда идти.

Поэтому они без труда добрались до дверей с позолоченными ручками. Потянул их, рискуя получить пулю. Вошёл внутрь.

Конечно, это был не тронный зал. Что в Англии, что здесь, что в любой другой точке планеты, во все времена и при любой власти — истинно серьёзные вопросы решались в таких вот простых комнатах, в неприметных закутках. В местах, именно для этого и существующих во всех замках, организациях и бункерах.

Король сидел за столом, наполненным кучей бумаг с перьями и чернилами. На письме, лежащем на столе, красовался перстень Борджиа, на который король смотрел немигающим взглядом. Самого короля было нетрудно узнать по парику и выражению лица. Только парик был не клоунский, а выражение не комичное. Перед Разумовским действительно сидел лидер мощного государства с лицом типичного человека, который не понимает, почему его снова обманули, да еще на таком высоком уровне.

А у окна, в привычной позе, как ни в чём не бывало, стоял невозмутимый посол Бернардино де Мендоса. Между ним и королем стоял Цинк, с непроницаемым лицом, целящийся из пистолета в лицо послу. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Задрот, который, завидев Рима, запнулся и перестал что-то чесать по-французски.

Цинк же на визит командира не обратил вообще никакого внимания.

— Стой, — сказал Рим, обнаружив, что запыхался, а сердце колотится, как бешеное. — Цинк, не нужно, послушай меня…

— Это ты послушай, — мягко сказал командир второй группы. — Андрей, тебе пора прекращать изображать главного. Когда-то я пообещал тебя слушаться, сейчас я об этом жалею.

— Цинк…

— Ты забыл, что среди нас было две боевые группы, — продолжал Цинк. — Твоя и моя. Мы всё время действовали, как одно целое. Но то было скорее вынужденная мера — до тех пор, пока не появится важная задача, которая снова потребует разделиться. И такие задачи нам попадались постоянно. И ты, Андрей, прогавкал их все.

Рим в замешательстве посмотрел на Задрота, и тот пожал плечами. Король перестал смотреть на перстень итальянской девушки, который должен был принести ему смерть, а его державу — вовлечь в войну. Он с напряженным лицом смотрел на неизвестных гостей, то и дело обращаясь вопросительным взглядом к испанскому послу. Видимо, хотел, чтобы тот ему перевел непонятный язык.

И это заставило Рима похолодеть. Похоже, ситуация зашла до того далеко, что сильные мира сего по-прежнему вынуждены больше доверять геополитическим врагам, чем им спасителям.

— Я согласен, что нужно было спасать короля, — говорил Цинк, продолжая пристально смотреть в лицо Бернардино и целясь в него же из пистолета. — У нас было два варианта действий. Работать в сторону поиска испанца во дворце — или внедриться в охрану герцога. Истинный командир сразу бы понял, что это две разные миссии, для двух разных боевых групп. Но ты просрал такую простейшую стратегическую вилку. Равно как и до этого не сообразил, что, если есть две английские королевы — значит, есть и две задачи. Спасать силовым путём Лизку или надавить на Машку. Но ты, как баран, пёр вперёд, и тащил за собой остальных, ни разу не сообразив, что здесь уместно вспомнить, как грамотно делегировать.

Рим шумно втянул воздух.

— Андрей, я так не могу с тобой работать, — сказал Цинк. — Позволь мне в этот раз решить самому. Иначе я решу сам без позволения.

— Нельзя убивать испанца, — повторил Рим. — Хочешь обсудить моё командование? Хорошо, я согласен. Решим между собой, или поставим на голосование. Хочешь — дуэль устроим. Но не ломай всё, что мы сделали. Цинк, мы не имеем больше права начинать войны, понимаешь? Надо спасти как можно больше игроков на этой чертовой шахматной доске, что мы сами же и создали.

— А если я не согласен? — спросил Цинк мрачно.

Рим перехватил пистолет.

— Значит ты не выполняешь ни приказ, ни просьбу, — сказал он.

— Почему же? — спокойно проговорил Цинк. — Ты ведь не высказал ни того, ни другого.

Палец Рима на пусковом крючке зашевелился…

— Нет! — воскликнул Задрот, когда Рим собрался выстрелить Цинку в руку.

Пистолет Разумовского дёрнулся. Прозвучал выстрел.

И у Рима потемнело в глазах, когда он понял, что радист из его группы падает с пулей в груди.

— Ты чего⁈ — выдохнул Скрип, обегая Рима и хватая товарища. — Рим, какого чёрта⁈

Цинк опустил пистолет, омертвевшим взглядом глядя на своего радиста. Затем посмотрел Риму в глаза, и в его взгляде не было ничего хорошего.

— Твою же мать, — только и произнес Цинк, срывая с пояса санитарный пакет. — Скрип, помоги мне! Оттащим его на балкон! Где тут вода⁈

Цинк со Скрипом выволокли Задрота наружу.

Оставшись без команды, Рим в гневе нацелился на испанца, сам не понимая, что творит. Но Бернардино де Мендоса только хохотнул, и Рим сразу опустил пистолет, понимая, что больше это не аргумент в споре. И, похоже, уже никогда не станет.

Король принялся что-то говорить на французском, но Рим не понимал этого языка.

— Ваше величество, — бормотал он на русском, не зная, что ещё тут можно сделать. — Король… Генрих!

По сузившимся глазам короля было видно, что собственное имя он распознал. Пусть его и произносил очень странный человек на очень странном языке. Но большего контакта можно было не ждать.

— Он хотел убить вас! — сказал Рим, с отчаянием понимая, что король не поймет ни слова. — Этот испанец, сэр, обманом привел к власти в Англии Марию Стюарт, пожелав убить истинную королеву, Елизавету! Он точно так же хотел отравить вас, чтобы трон во Франции занял герцог де Гиз! Вы меня не понимаете! Эй, ты, переведи!!!

В ярости Разумовский проревел последние слова испанцу. Лицо Бернардино приобрело выражение скучающего дипломата.

— Переведи, — повторил Рим, чувствуя, как пистолет дрожит в руке. — Скрип! Кто-нибудь здесь говорит по-французски⁈

Король сидел не шевелясь. Зато пошевелился Бернардино де Мендоса. Скучающим взглядом посмотрев на раненого Задрота на балконе, он поклонился королю, подошёл к его столу и как ни в чем не бывало забрал перстень Борджиа. Вытащил платок, аккуратно завернув перстень в него, положил себе в карман и спокойно пошел к выходу, мимо Рима. И бросил напоследок на испанском:

— Похоже, вы проиграли, сеньор Андрей.

Рим тут же развернулся в его сторону — но испанец ушёл, не оглядываясь, и позолоченные двери закрылись за ним.

Глава 23

Задрот выжил, и при этом не то, чтобы сильно пострадал. Однако пробовать перевозить его, или хотя бы поднимать с места, было бы смертельным решением.

— Заброневая травма, — говорил Скрип, сверля синими глазами рану товарища. — Броник выдержал, но не то чтобы прям нормально… Ребра сломаны. Я стабилизировал, как мог. Двигать его нельзя, дни. Может, недели…

Рим плохо помнил, чем кончился тот день. Бернардино де Мендоса ушел, никем не остановленный. А королю Франции при помощи лингвистических способностей Скрипа, который всё же уступал Задроту, кое-как удалось объяснить, что здесь происходило.

Герцог Генрих де Гиз был брошен в Бастилию. День баррикад закончился до заката солнца. Во избежание погромов был установлен комендантский час во всем Париже.

Задрота разместили в отдельных покоях, ниже этажом. Оставлять его в Лувре в полном одиночестве жутко не хотелось. Но распылять команду ещё сильнее было просто нельзя.

— Я буду в порядке, ребята, — обещал Задрот, накрывая рукой перебинтованную грудь и глядя на Цинка. — Сваливайте, у вас и так дел полно.

— Что будет с тобой? — взволнованно спрашивала Анжела.

— Да мне и на этой перине хорошо, — говорил Задрот, кое-как ерзая в постели. — И клопов нету. Скучать не буду, у меня в башке целая же библиотека… Буду «Трёх мушкетеров» читать.

— Точно всё норм? — спросил Кот.

— Да я всегда хотел чего-то такого, — отвечал «синеглазка». — Карьера, двор короля… Там, глядишь, и до собственного замка в Версале дослужусь.

— То есть ты отделяешься? — спросил Рим, всё ещё чувствуя себя виноватым. Остаешься во Франции навсегда?

— Да. — Лицо раненого приобрело серьёзное выражение, он посмотрел на Цинка и кивнул.

— Я принимаю твою отставку, боец, — сказал Цинк. — Вольно. И удачи в жизни.

— Чего-чего? — спросил Кот, прищурившись. — Цинк, в смысле? Разве ты…

— Отставить! — рявкнул Цинк, и Кот заткнулся.

Осмотрев тяжёлым взглядом всех присутствующих Цинк продолжил:

— Это боец из моей группы. Только я могу дать отставку своему бойцу. Прошение подано. Я удовлетворил. Никаких вопросов.

На Разумовского он не смотрел вовсе, чему Рим был только рад. Хоть и радость эта была тяжелой.

— Чувак, ты, это… — протянул Гек, — ты быстро как-то решил… Внезапно…

— Нормально решил, — сказал Задрот. — Не быстрее, чем пуля летела.

Все уставились на Рима. Тот с трудом проглотил поступившие было к горлу слова извинения. Конечно, извиниться следовало. Но стало бы только хуже для всех. Бык не стал дальше напрягать атмосферу и спросил прямо:

— Так что теперь, Рим? Война по Франции отменяется? Мы уже двух правителей спасли.

— Возвращаемся в Шеффилд, — сказал Рим. — Забираем Дзю. А потом… — он пожал плечами — В общем, там видно будет…

— Испанца бы приструнить надо, — предложил Марат. — Ребята совсем берега попутали.

— К испанцам мы не подберемся, — сказал Рим. — Раньше я этого не понимал. Но эта страна отныне для нас закрыта. Слишком специфическое место. Слишком мы наследили там ещё в прошлом. И память о нас не остыла. У нас нет никаких шансов поболтать с Филиппом Вторым.

— Погодь, разве не в этом был весь понт? — недовольно спросил Бык. — Дать понять всем типа сильным правителям, что надо уважать соседа. Остановить все войны.

— Возможно, мы вернемся к этому вопросу, — сказал Разумовский. — Только предлагаю обсудить это в Англии. Если Задрот решил остаться, то не вижу смысла его переубеждать. Может, окажется, что он единственный, кто понял жизнь, а мы ни хрена не поняли.

— Андрюха, ты странные слова говоришь, — сказал Марат. — Я понимаю, что на тебя до фига свалилось. Но тебе бы отдохнуть.

— Отдохну, — кивнул Рим. — Когда вернемся в Шеффилд, то обсудим моё командование.

— Эй, Рим, ты чего? — зашевелился Задрот, скривившись от боли. — Я не в обиде… Здесь все понимают, что ты сделал и почему стрелял.

— Понимаешь только ты, — уточнил Рим. — Остальные знают только с чужих слов, потому что их здесь не было.

— Рим, ты не в себе, — заявила Фифа. — Хотя — как скажешь. Я согласна сваливать. Полетели обратно в замок. Задрот, выздоравливай. Ещё увидимся.

Она обняла «синеглазку», и по бойцам словно рябь пробежала, будто только сейчас все поняли, что Задрот отделяется навсегда. Более того, жизнь так повернулась, что и подобные расколы уже стали казаться чем-то естественным. И дальше их будет только больше.

* * *

Капсула нашлась на прежнем месте. Странно, но после дня баррикад никто даже не попытался укрыться в канализации. Вероятно потому, что именно в этих местах королевские гвардейцы обычно и ищут заговорщиков прежде всего.

На этот раз надобности спешить не было. Фифа умудрилась развернуть капсулу прямо в тесной пещере и плавно вывела её в воды Сены. Она не поднималась, пока Париж не оказался сзади. Затем направила экипаж в Англию.

В полёте атмосфера внутри капсулы была неоднозначной. Пожалуй, даже более чуждой, чем снаружи. Бойцы вроде бы и находили себе силы шутить и смеяться, но звучало всё как-то неловко. Разумовский чувствовал нарастающую усталость в группе. Хотя, какая это теперь группа, в самом-то деле? И чья?

Цинк не избегал встречаться с Римом взглядом, но сказать ему, похоже, тоже было нечего. Все понимали, что командовать будет если не Рим, то только Цинк. Но тогда и повестку дня тоже задавать придется ему.

Так что, если присутствующим было интересно мнение Рима по поводу дальнейших действий, то лучше всего было это мнение выяснить сейчас. Но Андрей на все вопросы лишь отмалчивался и только бросал в ответ:

— Позже поговорим.

Фифа не стала искать новое место для посадки — смущать англичан видом летающей тарелки всё ещё не стоило. Поэтому она села в том же месте, где упали в предыдущий раз.

Весь путь до замка также пришлось проделать пешком. Рим чувствовал, как его ноги натурально отваливаются. И пожалел, что в аппарате не было места, чтобы взять лошадей. Пожалуй, приличных французских жеребцов можно было бы даже загнать за неплохие деньги в Англии.

«Давно мы честно не зарабатывали, — подумал он, проходя по знакомой тропе. — Сколько ни веди мирное хозяйство — война всё уравнивает. И дальше либо в гроб, либо в бой. Присваивать, мародерить, обманывать… В русскую деревеньку мне надо… Домик, банька, огород…»

Рим уже понимал, какое предложение действительно следует внести. Следовало сдать командование Цинку — и смириться с последствиями.

* * *

— Здорово, народ! — завопил Дзю, встречая гостей прямо у входа в замок.

Он уже выглядел заметно получше. Хотя, казалось, прошел всего день, как он получил ранение.

— Братан! — Бык на радостях заграбастал его в объятия.

— Тихо, — сказал Дзю. — На руку не дави, слышишь!

Все по очереди похлопали Дзю по спине.

— Ну что, как всё прошло? — спросил он.

— Нормально, — сказал Цинк. — С той разницей, что Задрот остался.

— Остался? — Дзю продолжал улыбаться. И, казалось, его улыбка стала лишь шире. — Слушайте, ну это круто. Я рад за него.

Рим посмотрел на Дзю с беспокойством.

— Рад? — спросил он. — Ты даже не расстроился? Ничего не спросишь?

— Да как сказать… — шмыгнул носом Дзю, ведя всех в замок. — Я на самом деле тоже с вами поговорить хотел. На ту же тему.

— Что значит «на ту же»⁈

— Не знал как сказать, но, раз Задрот меня в чем-то опередил…

— Да говори уже! — не выдержал Марат.

Дзю остановился, повернулся к ним, и с гордостью сказал:

— Мария Стюарт и Елизавета Первая сегодня производят меня в рыцари.

— Слышь, это не смешно, — сказал Кот. — То есть смешно, но прям уныло.

— А я не смеюсь, — сказал Дзю. — Это правда. Я попросил подождать начала церемонии, пока вы не вернётесь.

— Хм, — только и сказал Бык. — А за какие заслуги? Королеву вроде мы все спасли.

— Это верно, — задумчиво произнес Цинк, глядя на своего бойца с гордостью. — Только Дзю единственный, кто был ранен. Именно он вынес стражников у моста. И позволил англичанам ворваться в замок. Без него ничего бы не было.

— А-а-а! — заорал Бык, хватая Дзю. — Качать его, мужики, качать!

Бойцы тут же обступили хохочущего рыцаря — и начали подбрасывать его вверх, стараясь не задеть руку. Ни Рим, ни Цинк не присоединились к веселью.

Разумовский обдумывал новость. Дзю, конечно, заслужил. И не важно, что именно он, Рим, придумал план проникновения в Шеффилд. Ему-то самому английский титул даром не упал. С другой стороны, если бы две королевы решили произвести Рима в рыцари — у него бы не хватило ни фантазии, ни духу, чтобы отказаться.

Только вот для себя он подобного очень не хотел. Но, если Дзю считает это за благо — то какого чёрта, почему нет? Сперва Задрот, затем Дзю… Оба в ходе боёв нашли что-то полезное для себя.

— Ну, круто, поздравляю, — сказал Цинк наконец. — Но ты понимаешь, что рыцарство — это не просто титул? Это земли, деньги. Может, даже собственный замок.

— И увольнение, — добавил Рим.

— Да, — Цинк бросил на него быстрый взгляд. — Будет теперь, что на пенсии вспомнить, боец. Правда?

— Так точно! — сказал Дзю, становясь по струнке. — Только прошу отныне обращаться ко мне «сэр». Как-никак, статус обязывает!

Новый взрыв хохота казался Риму уже невыносимым. Скрип незаметно оказался возле Рима и шепнул ему:

— Слушай, а гражданство здесь тоже раздают просто так? Кто полезен, тому и все ништяки?

— Здесь мы не первые, — ответил ему Рим с настроением человека, которому с утра отрубили палец, только чтобы сейчас отрезать второй. — Россия тоже так поступала.

Глава 24

Свечей в тронном зале было не меньше, чем в прошлый раз.

— За заслуги перед короной Англии посвящаю вас в рыцари! — торжественно молвила Мария Стюарт, касаясь мечом плеча Дзю, который склонился перед ней на одно колено. — Встаньте, сэр Нокс!

Дзю встал, смущенно улыбнулся, но тут же опустился на колено снова. Елизавета пожелала повторить ритуал, перехватывая меч у своей сестры.

— Вот так вот русский встает на колени перед бриттами, — иронично буркнул Бык. — За алюшки и ништяки.

— Да хватит тебе уже, а? — возмутился Кот. — Дзю заслужил. А вот насколько это всё серьёзно — ещё посмотрим.

— Серьёзно, серьёзно, — заверил Бык. — Еще одного бойца потеряли.

— Отставить панику, — бросил Цинк. — Дзю хотя бы хватило ума не присягать короне. Будет чисто русским пацаном сидеть на самой верхотуре местной власти. Идеальный шпион.

— Да здравствует лорд Нокс! — громогласно крикнул Бен, поднимая воздух бокалом.

И, встречая одобрительный вопль своих людей, Рим заметил, что всего за сутки Бен обрёл не просто ванну с чистой водой, но и цирюльника, а также раздобыл чистую одежду. Более того, новоиспеченный герой сопротивления испанским оккупантам, который, насколько помнил Рим, буквально вчера хлестал пиво из глиняных кружек — сейчас уже смаковал королевские вина из погребов Шеффилда.

Ну, точно парень делает себе карьеру. Присмотрит, чтобы у Дзю всё было в порядке. Или, напротив, Дзю будет присматривать за ним. Как бы то ни было, бывший боец из группы Цинка здесь не пропадёт.

— А почему лорд Нокс? — спросил Марат.

— Предыдущего Нокса убили, — отвечал Скрип. — Ни к чему пропадать хорошему имени. Да и если у лорда Нокса имелся свой замок — прислуге будет проще запомнить нового хозяина.

— Интересно, как бы звали меня? — задумчиво произнесла Анжела. — Леди Фифия…

— А что, звучит, — одобрил Бык, кидая в рот кусок жареной говядины.

Разумовский, который твёрдо решил сегодня ничего не пить, не присоединялся к общему веселью. Его мучила мысль, что его собственный статус так и не обговорили. И, похоже, остальные бойцы тоже не намерены касаться этого вопроса — по крайней мере сегодня. Наверное, вопрос командования и вовсе спустят на тормозах, или посмотрят по обстоятельствам. В чём смысл бороться за лидерство в команде, которая распадается быстрее, чем солнце успевает зайти и встать снова?

— Интересная началась у нас жизнь, — заметил Кот. — Это который по счету пир с тех пор как мы из холодильников выползли. Третий? Четвёртый?

— А здесь так и живут, — сказал Бык, обнимая леди Фифию и уже откровенно никого не стесняясь. — Повоевал, попировал, отоспался — и по новой. Повторять пока не помрёшь. Если повезет, проживешь достаточно, чтобы сколотить состояние и cпиногрызов оставить после себя. Надо же кому-то наследовать твои владения.

— Мне уже все равно, в каком времени жить, — тихо сказал Марат. — Я очень хотел обратно в холодильник… Дождаться нашего века. Но Рим был прав. Нечего нам там делать. Времена везде одни и те же.

Рим начал раздражённо жевать хлебную лепешку, чтобы не открывать рот. Он и сам уже сбился со счёта, сколько раз слышал в свой адрес, что он был прав. Только если он постоянно прав, то почему ему так хреново от всего, что происходит? Почему Цинк настойчиво хочет его сместить? Почему его самого, Рима, мучает комплекс самозванца? И стало ли лучше вообще от всего, что он тут напридумывал, и преподал бойцам как новую жизненную философию?

Риму снова захотелось проклясть себя. Нечего лезть с идеями к людям, если у них в голове другое. Но пока его дела привели лишь к тому, что к лорду Ноксу будет в гости накатывать граф Задрот.

— Кто-нибудь хочет пойти спать? — спросила Фифа. — Я, если что, не хочу. Я бы лучше полетала.

— Ну, если выпила не сильно много… — хохотнул Бык, заглядывая в её кубок. — Ладно, ладно, я пошутил! — в ответ на гневный взгляд Анжелы он поднял руки вверх, показывая, что сдаётся без боя.

— А если серьёзно, народ? — спросил Кот. — Дзю и Задрот отвалились. В Испанию, как сами говорите, пока что отбой. Давайте уже цель по жизни установим. Только побыстрее. Неопределенность убивает.

— Что-то ты разболтался, Кот, — сказал Чук. — Но я с тобой согласен. Рим, Цинк… Мне пофиг, кто из вас командует. Решайте уже, что нам делать.

— В Россию хочу, — сказал Цинк.

— Обратно к пирамидам? — тут же спросил Кот.

— Нет, — мотнул головой Цинк. — В Россию.

— Создашь машину времени и двинешь в сорок девятый? — уточнил Бык.

— Нет. — Цинк хлопнул ладонью по столу. — В Россию.

— В Русское царство, — смог наконец вслух выговорить Рим. — Здесь. Сейчас. На родину. Прямо при Борисе Годунове.

Тишина длилась недолго и была теплее обычного.

— Я тоже, — тихо произнесла Фифа. — На родину хочу. К берёзкам.

— Согласен, — закивал Бык, оглядывая остальных. — Сэр Нокс, похоже, остаётся. Ну, как минимум сейчас.

— Он не будет скучать, — сказал Скрип. — К нему будет заезжать достопочтенный граф Задрот. Они будут изредка напиваться и станут налаживать тёплые международные отношения между Англией и Францией. И чтобы они не противоречили интересам России. Ребята, это же идеально.

— Пожалуй, да, — согласился Рим. — А раз в Испанию мы не полетим… Нам остаётся, в самом деле, только уйти на покой. Уже если в чужих для себя краях мы неплохо работали, и местами даже успешно… То на родине точно найдём себе угол.

Разумовский обвёл всех внимательным взглядом и добавил:

— И там окончательно разбежимся на все стороны.

Ему стало легче. Вот и всё, опостылевшая всем проблема командования решится сама собой. И он очень надеялся, что ребята примут эту мысль без слов.

— Давайте сбежим, — предложила Фифа. — Прямо сейчас. Не хочу задерживаться. Хочу летать.

— Да, давайте, — сказал Бык. — Шепнём Дзю пару прощальных… Может, он нам втихаря лошадей выправит. И уйдем.

— Возражения будут? — спросил Цинк.

Возражений не последовало.

— Ну, раз так… — промолвил Андрей, — то и я согласен. Покидаем замок по одному. С разницей в пять минут. Я последний. Встаём — и двинули, пока не передумали.

* * *

Покидать Шеффилд во всех смыслах оказалось легче, чем Рим думал. Все успели попрощаться с Дзю. Лорд Нокс всё понял. И впервые в жизни не сказал ни слова, не отпустил ни единой шуточки. Словно молча благословил, одними глазами. Можно было не сомневаться — всё в этой жизни у Дзю пройдёт просто замечательно.

Лошадей решили всё же не брать, чтобы не привлекать внимания.

Рим покинул замок последним, уже при мягком свете полумесяца. Похоже, что Дзю шепнул стражникам пару слов в нужный момент, потому что у ворот никого не оказалось. Его без проблем выпустили.

— Эй, Рим, — послышался голос из кустов, и на тропинку выбрался Цинк.

Рим остановился.

— Ты что забыл там? — спросил он.

— Да так, просто… — сказал Цинк, отряхиваясь. — Решил — может, ты поговорить захочешь. Без ребят.

— Цинк, я всё тебе сказал в кабинете короля Франции, — сказал Рим. — Что тебе ещё нужно?

— Ты подстрелил Задрота, Андрей… — сказал Цинк. — Бойца из моей группы.

— Цинк, перестань валять дурака, — попросил Рим так тихо, что, казалось, его голос перебивался ночным пением цикад. — Ты поставил под угрозу нашу миссию. Задачу по сохранению мира между королевствами. Мне следовало действовать. Я действовал. И действовал быстро. А если ты не выговорился, то можешь выговориться сейчас. Я выслушаю. Потом принимай командование, если хочешь. Но, Цинк, перестань трахать мне мозг. Мне и так хреново. Очень.

— Андрюх… — устало обронил Цинк, шагая к нему. — У нас, в самом деле, мало времени. Фифа и остальные уже у летуна. Нас заждались. Так не будем тупить. Они пойдут нас искать. И вопросов только прибавится. А в этой долбаной ночи и потеряться не грех…

— Тогда будь короче, — прервал его Рим. — Чего ты хочешь?

— Услышать извинения за то, что ты пострелил моего бойца, — сказал Цинк. — А затем мы пожмём друг другу руки.

Цинк выставил ладонь — вперёд и куда-то в сторону. Он смотрел на Рима, не мигая.

— Пожалуйста, — сказал он. — Сделай то, о чем я попросил.

— Попросил или потребовал? — осклабился Рим.

— Андрей, — тихо вымолвил Цинк. — Не усложняй задачу. Даже если ты сдашь мне командование, то всё равно поступишь под моё начало. Нет, мне тебе на хрен мстить не нужно, да и не за что. Просто, если к тому времени я не буду знать, что смогу тебе доверять, то у нас снова будут проблемы. И я тоже в армии не первый день. Я умею вертеться, когда чувствую, что не могу доверять командиру. Потому что просто знаю, что в лепёшку расшибусь, но выполню приказ. Доверие командованию — это то, к чему можно себя принудить. И я себя принуждал. Научился ещё задолго до того, как тебя встретил. Поэтому с тобой мне было терпимо. Но, Рим, всё изменится, если главным буду я, а ты подчинённым. Потому что, когда не можешь доверять подчиненному — это полная задница. Мы просто контакт с концами потеряем. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, — сказал Рим, глядя на протянутую ему ладонь. — Как теперь понимаешь и ты, что я не мог доверять тебе. Хотя, по твоим словам, ты был моим подчинённым. Только на кой хрен тебе мои извинения, Цинк? Ты и так уже решил, кто из нас двоих ублюдок.

Рим проигнорировал протянутую руку и, повернувшись, быстрым шагом пошел к капсуле. Цинк следовал за ним, не говоря ни слова. И лишь у самого летательного аппарата снова заговорил:

— Андрей, последний шанс помириться.

— Я не воевал с тобой! — заорал Рим, нисколько не заботясь, что остальные бойцы могут его услышать. — Цинк, если ты скучал по тому, как снова всех заставить ходить строем, то это твои проблемы, понимаешь? Не мои!

— Андрей…

— Хочешь командовать? Хрен с тобой, командуй, если остальные не против! Но не смей на меня давить! Потому что принимать от тебя присягу я не буду. Ты меня слышишь? А если не согласен, то попробуй отправить меня на гауптвахту. Но обещаю: ты узнаешь про меня много нового.

Цинк откинул край плаща и большим пальцем правой руки отстегнул крепление на кобуре пистолета. Его глаза в отражении полумесяца засверкали так, что позавидовал бы любой киборг.

Рим плавно занес руку над собственным пистолетом.

— Уверен? — спросил он.

Цинк стоял, не шевелясь.

— Может, все к этому вело? — сказал Рим, не отводя взгляда. — Ты хотел командовать? Доминировать, требовать извинений, как девка с дискотеки? Вот твой шанс.

Цинк моргнул. Рим не отвёл взгляда.

— Один хрен мы попали в мир, где все воюют, — проговорил Рим. — Я хотел это предотвратить. Но, похоже, не судьба. Начинай. Ну!

Ни один из них не обратил внимания, что на их крики никто из команды не сунулся узнать, в чём, собственно, дело. Цинк продолжал стоять, словно статуя…

И в этот момент с обеих сторон от тропы и немного сверху в несостоявшейся дуэлянтов полетели сети.

Следом из кустов выскочило человек двадцать незнакомцев. Цинк развернулся, выхватил пистолет, следом и Рим — но никто из них выстрелить не успел: сети дернули и оба упали. В одно мгновение их распутали, уткнули мордами в землю, не забывая крепко держать за руки и разоружили.

Разумовский почувствовал вкус пыли во рту, а ему в спину уперлось чьё-то колено. Перед глазами возникли тяжелые кожаные сапоги, на которых бряцнули шпоры. Рим, насколько мог, поднял голову и увидел знакомую фигуру Родриго Веласкеса.

Седовласый стоял перед ним, держа в руках оба пистолета — его и Цинка. Он смотрел на мигающие огоньки оружия будущего. И нехорошо усмехался.

— Дон Рим, — произнес он по-испански, — вот мы снова встретились.

— Где моя команда? — требовательно спросил Рим. — Что с ними?

— Ваши люди в плену, — ответил испанец. — Сейчас их перенаправляют на берег этого острова. Откуда кораблём они будут доставлены в Кадис. Как и вы. Король Фелипе решит их судьбу. Как и вашу. Или, во всяком случае, так напишут в бумагах. Я чувствую в вашем молчании вопрос… — усмехнулся испанец. — Вы сильно мешаете моим планам, дон Рим.

— Я отвечу за себя, — прохрипел Рим, пытаясь восстановить дыхание, но испанцы крепко держали его. — Остальные… Они мне подчинялись. Я их командир. Я отвечаю за всё!..

— Похоже, здесь было два командира, — сказал Родриго, посмотрев на Цинка. — Вы отважные солдаты, дон Рим, я это признаю. Но о порядке вы не слышали. Из-за этого вы поплатитесь жизнью. Поднимите его!

Рима рывком поставили на ноги, но тут же от мощного удара он снова упал на колени. Рука в кожаной перчатке ухватила его за волосы, и лицо Родриго Веласкеса оказалось совсем рядом, перед глазами, так, что Андрей отчётливо различил запахи вина и пота, приторный аромат благовония и резкую вонь чеснока, идущие от благородного испанского дона.

— Я знаю, кто ты, — прошипел Веласкес, тряся перед ним пистолетами. — Вы — те демоны из прошлого! Из-за вас великий Торквемада впал в немилость и умер, брошенный бывшими союзниками и подчинёнными. И, это ваше оружие… Я уже видел его прежде. И всегда хотел посмотреть, что будет, если кинуть его в огонь.

— Нет, — послышался голос Цинка, который, видимо сплевывал кровь. — Нельзя в огонь. Вы все умрёте.

— Не здесь, и не сейчас, — сказал Родриго и махнул рукой.

Дверь капсулы открылась. Испанцы, нисколько не боясь непонятной машины, попросту отодвинули, точнее — выдрали трап силой рук, тихо ругаясь себе под нос от усилий. Родриго зашвырнул внутрь оба пистолета, и один из солдат закинул следом горящий факел.

Изнутри капсулы сразу же донесся противный смрад горячей смолы и пластика.

— Оружие вашей команды тоже внутри, — сказал Родриго. — Закрывайте.

Испанцы с усилием задвинули дверь на место и, похоже, для надёжности, подперли её палками снаружи. Убежать достаточно далеко они с Цинком всё равно не успели бы, даже если были бы свободны. Разумовский, не делая попыток освободиться, с перекошенным лицом смотрел, как из всех вентиляционных щелей летающей тарелки сочится чёрный дым. Минута, две, три…

И раздался взрыв…

Летающее яйцо, казалось, даже слегка раздулось. Табельное оружие из будущего, с драгоценным боезапасом и пастой Туманова в своем составе, сденировало так, словно капсула была напичкана тонной тротила. Инопланетная сталь стен выдержала чудовищное давление. Но можно было не сомневаться, что внутри все выгорело до состояния пепла и пыли…

Родриго выхватил шпагу и её кончиком приподнял подбородок Рима, обратив его лицо к себе.

— Торквемада описал вас как демонов, — сказал он. — Возможно, он даже верил в это. Но знаете что, дон Рим? Я не верю в бога. И не верю в демонов. Я верю в силу и власть.

И, размахнувшись, Родриго Веласкес наотмашь ударил Рима рукой, облаченной в перчатку с клепаной кожей.

— Уроды! — только и выдохнул Цинк, увидев, как бесчувственного Рима волокут прочь.

— Попрощайся с ним, чужак, — зашипел ему на ухо один из испанцев. — Ты больше не увидишь своих друзей.

— Тащите его к кораблю! — крикнул Веласкес.

Последним, что почувствовал Цинк этой ночью, был мощный удар по затылку.

И месяц потух…

Глава 25

— Цинк!

Сознание окутывала сплошная темнота. Но и у неё, как оказалось, была гравитация. Темнота качалась во все стороны и издевалась над внутренним компасом.

— Цинк проснись!

Кое-как удалось открыть глаза, хотя лучше не стало. Голова болела невыносимо. В ней словно ритмично лупил молоток, будто ярость пыталась пробить себе путь наружу, не щадя черепа.

Цинк заморгал. Плавающие детали перед глазами кое-как сошлись в мутную картинку.

— Проснулся? — послышался насмешливый голос. — Приходи в себя, командир.

Цинк плавно вздохнул. По постоянной качке, скрипучим доскам вокруг и соленому запаху он уже понял, что находится в брюхе корабля. Причём хорошего корабля, испанского. Мир вокруг немного плыл и раздваивался, мысли напоминали ленивых рыбин, застывших в стоячей воде. Не иначе как попал в плен, и его везут черт пойми куда…

Но даже пленный не перестает быть военным. И даже в таком состоянии Цинк сообразил, что никто не мог с ним разговаривать на русском в этом месте. А те, кто мог, вряд ли бы назвали его командиром.

— Вот, уже на человека похож, — насмешливо сказал сидящий рядом парень с солдатской стрижкой. Хотя какой парень — мужик. Почти горилла, даже покрупнее Быка. И пожирнее…

Цинк попробовал потереть лоб и обнаружил, что его руки прикованы кандалами к борту корабля. Он сидел на сырых досках, прислонившись спиной к столь же сырой палубе. Лишь мокрые пучки соломы тут и там давали понять, что он в бреду ворочался, бился и царапал пол босыми ногами.

Боец напротив него выглядел совершенно обычно. Вернее, смотрелся бы обычно где-нибудь в военной части будущего. Или на сиденье боевой машины. Собственно, сейчас он на нём и сидел. Стандартное полиуретановое кресло, стоившее безумных денег сотню лет назад.

Такого просто не могло быть…

Цинк снова прикрыл глаза, спасаясь от мира, который расплывался всё сильнее. Открыл, уставился в лесу бойца.

— Орк? — спросил он — и поразился, как глухо звучит его голос. Цинка тут же бросило в кашель.

— Признал, командир, — заулыбался Орк. — Значит, не совсем пропал.

— Какого черта? — хрипел Цинк, пытаясь вырваться из кандалов. Боли Константин не чувствовал, но и отпускать его кандалы не спешили. — Я сплю или умер?

— Ты не умер, командир, — ответил Орк. — Думай что происходит. Ты же у нас экстрасенс. Пусть даже Рим этого и не видит. Романтик хренов.

— Помолчи, — замотал головой Цинк. Ещё раз прокашлялся. Горло пронзило приступом боли. Но голос более-менее восстановился.

— Орк, — заговорил он. — Живой или мёртвый — но ты бы никогда не назвал Андрюху романтиком. Ты и слов таких не слышал.

— Конечно, не назвал бы, Костя. — сказал невозмутимо Орк. — Я уже никого никогда так не назову. Я умер, или ты забыл? Мне башку прострелили. Арбалетным болтом.

— То есть ты мне кажешься, — сказал Цинк и снова посмотрел на сиденье. — Я сошёл с ума. Я говорю сам собой.

Орк продолжал смотреть на Цинка, не мигая.

— Так, исчезни, — попросил Цинк. — Не хочу… Не хочу бреда про чувство вины, про внутренний голос. Не нужны мне сраные чертоги сознания. Просто подскажи, как снять эти наручники.

— А что изменится, Цинк? — спросил Орк, противно ухмыляясь. — Ты ведь спишь. Даже если выдерешь эту сталь из стены, то это все равно лишь сон. А когда проснёшься — будешь всё ещё прикован.

— Плевать, — прошипел Цинк. — Мне надо проснуться… Орк, как мне проснуться?

— Охрана разбудит тебя, — ответил Орк. — А-а-а, тебе интересно, откуда я знаю про охрану?

— Оттуда же, откуда знаю я, — буркнул Цинк и снова попытался осмотреться.

Куча коробок, бочек. Небрежно кинутые канаты. Ничего особенного. Хотя ублюдок Петрищев за подобное обращение с такелажем посадил бы на гауптвахту. Затем бы прописал сотню плетей и, что самое паршивое — лишил бы рома на неделю.

— Откуда я знаю, как выглядит корабль, если я сплю? — размышлял вслух Цинк. — Наверное, я успел просмотреть детали окружения, когда меня волокли сюда. Испанец дал мне сапогом по башке. Затем, наверное, меня били. И привезли на лодке в порт. Бросили в трюм корабля. Контузия, провалы памяти. Это всё понятно. Плавали, знаем.

— Отличный каламбур вышел, — похвалил Орк. — Ты и сейчас плывёшь.

— Когда я проснусь, то уже буду хотя бы знать, где я, — сказал Цинк. — Охрана… Если бы я только знал, как снять кандалы…

— Забудь о кандалах, Цинк, — посоветовал Орк. — Подумай лучше, Почему ты здесь, со мной?

— Почему я с тобой? — оторопело переспросил Цинк, чувствуя, как снова начинает болеть голова. — В смысле, почему не плыву с остальными?

— Верно думаешь, командир. Продолжай.

Корабль продолжал покачиваться на волнах.

— Долбаный астрал, — пробурчал Цинк. — Скоро проснусь, наверное.

— Ну, когда тебе вломят с ноги по печени — точно проснёшься, — не стал спорить Орк. — Поэтому ты бы лучше поторопился. Просыпайся, чтобы спящему удар не прилетел.

— Почему я здесь с тобой? — прошептал Цинк. — Где остальные? Где ребята?

— Если ты командир, то должен сам дать ответ, — заметил Орк. — Не спрашивай, меня здесь нет. Спроси себя.

— Нас все взяли в плен, — сказал Цинк, чувствуя, как все тело начинает ныть. — Командира держит отдельно от остальных, чтобы деморализовать команду. Меня посадили на отдельный корабль. Значит, нас везут на двух кораблях…

— Неверно, Цинк! — почти с азартом воскликнул Орк. Выхватив нож, он начал резать сиденье под собой. Мертвец вонзал нож по рукоятку в полеуретан снова и снова. — Думай дальше!

— Два корабля, — продолжал настаивать Цинк, — хотя, стоп… Испанцы на нас накинулись, когда мы с Римом стреляться собирались. Выясняли, кто главнее, как два сопляка, ей-богу. Мальчишки позорные…

— Правильно, — хищно осклабился Орк, медленно поворачивая клинок, воткнутый в несчастное кресло.

— Это значит, что они не знали, кто из нас командир, — сделал вывод Цинк. — Рим, или я. Они взяли команду и двух командиров. Значит нас везут на трех кораблях. Андрюха, я — и все остальные.

Орк выхватил нож из кресла, наслаждаясь мерзким чавкающим звуком и воткнул его снова.

— Ты бесишься, — сказал Цинк, прикрывая глаза. — Значит, это я бешусь. Агрессия сжирает мои силы. Надо взять себя в руки.

— Почему я здесь, командир? — спросил Орк.

— Не знаю, — прошептал Цинк, мотая головой. — Мне нечего извиняться перед тобой… Ты сам отделился от группы, ты сам огрёб проблем на свою задницу. Ты сам виноват, что тебя убили. Я не должен видеть тебя сейчас.

Орк встал с истерзанного кресла. Подошел к Цинку, схватил его за горло обеими руками, сжал. Цинк почувствовал, как давление в голове грозит разорвать ему черепную коробку.

Орку, похоже, подобная участь не грозила. Он чуть повернул голову — и стала заметна зияющая рана от болта арбалета.

— Почему я здесь с тобой⁈ — заорал Орк — и пропал.

Вместе с ним пропала и картинка. Острая боль пронзила рёбра Цинка, и он окончательно проснулся.

— Вставай, пёс, — злобно произнес испанский охранник.

Цинк не хотел вставать. Да и не мог, потому что всё ещё был прикован. Уже по-настоящему.

Зато голова перестала болеть. В какой-то степени даже тяжелая реальность оказалась лучше собственного кошмара.

— Орк, — простонал Цинк. — Убей их, пожалуйста…

— На каком языке ты говоришь, собака⁈ — проревел испанец. — Кто ты? Из какой страны?

Цинк попробовал вспомнить какие-то испанские слова. Затем вспомнил, что довольно-таки существенный, пусть и короткий кусок жизни провел в средневековой Испании — не далее чем год назад. Пусть и в реальном мире прошли годы, а сон в морозильнике никакого развития ему не принес. И неизвестно, насколько убежал мир вперёд.

В любом случае, это корабль производства европейской демократии, в цитадель которой, похоже, его сейчас и везут.

— Кадис… — произнёс он, вспоминая последние слова Родриго Веласкеса. — Мы плывем в Кадис…

— Ты поплывёшь, куда тебе скажут, собака, — начал злиться стражник.

И снова занес ногу для удара, как его остановил напарник:

— Стой, Хорхе. Он нужен живым.

— Точно! — Хорхе усмехнулся.

Цинк шевелил руками и слушал, как именно звенят кандалы. Может, так удастся определить хотя бы число звеньев в цепочке и найти слабое.

— Слушай внимательно, Хорхе, — проговорил он. — Я нужен живым Родриго Веласкесу. А вот вы не нужны.

Стражники ничего не ответили, мир стал тускнеть и Цинк почувствовал, как снова впадает в беспамятство…

— Эй, не спать, командир! — снова послышался голос Орка. — Здесь очень хреново могут приводить в чувство. Будут топить в морской воде. Или пару костей сломают. Это современная цивилизация, Цинк. Здесь пытают до потери сознания — и снова пробуждают через пытки. Круговорот цивилизации в природе.

— И кто после этого романтик? — спросил Цинк, опять пробуждаясь.

Ему прилетела пощёчина — старый добрый шлепок ладонью, нанесённый столь старательно, что голова мотнулась в сторону и приглушенный факельный свет в трюме, мигнув, стал казаться ярче. Костя приходил в себя.

Голову Цинка откинул вправо и при свете факелов сумел рассмотреть блеск кандалов. Массивные, тяжёлые. Без видимых трещин или деформаций. Крюк в стене тоже был бы здоров. Такие так просто не выдернешь.

Рука испанца взяла его за подбородок и грубо повернула к источнику света.

— Раскрой рот, собака, — потребовал Хорхе. — Откуда у тебя такие зубы хорошие? Ты из знати, да? Богатый вельможа?

В руке испанца показались клещи, а его лицо искривилось в мерзкой и довольной ухмылке.

— Хоть ты и нужен живым, пёс, — сказал Хорхе, — но не обязательно целым.

И он потянулся клещами к роту Цинка. Константин дёрнулся почти непроизвольно, отворачивая лицо в сторону. Испанец довольно оскалился, наслаждаясь моментом…

Корабль резко тряхнуло. Левый борт содрогнулся с такой силой, будто они на полном ходу врезались в скалу…

Хорхе полетел кувырком, роняя клещи и смаху врезался головой в угол какого-то ящика. Его товарищ, выругавшись, выхватив кинжал и помчался по лестнице на верхнюю палубу, но почти тут же скатился вниз со стрелой в груди. Цинка тоже рвануло и он почти повис на цепях, пытаясь восстановить равновесие и одновременно отмечая судорожно подёргивающийся труп испанца…

С верхней палубы в трюм быстро забежало несколько человек в непонятных одеяниях.

Их можно было бы принять за матросов, если бы не слишком разухабистые движения и стремление грабить, которое ясно читалось в позах и движениях. А также судя по тому, как хищно они принялись вскрывать и проверять содержимое бочек и ящиков. На прикованного Константина никто пока внимания не обратил — грабителям явно было не до него.

Затем по лестнице спустился человек лет сорока. Неплохо одетый — что-то среднее между испанцем и англичанином. Не проявляя интереса к грузу, он уставился на Цинка. И его брови поползли вверх от удивления

— Добрый день, сэр! — сказал он по-английски. — Вы не против, если я нарушу ваше уединение?

И, бросив короткую команду своим людям, он добился того, что с Цинка молниеносно сняли кандалы, с помощью молотков и клещей с пола.

— Кто вы? — спросил Цинк, потирая натёртые запястья.

Предводитель пиратов стукнул себя кулаком в грудь и коротко поклонился.

— Подданный Её Величества Королевы Елизаветы капер, на службе короны, сэр Фрэнсис Дрейк, — отчеканил он. — Направляюсь в славный город Кадис, топить проклятых испанцев. Приятно познакомиться.

Глава 26

Без одежды было холодно. Цинк стащил с убитого Хорхе одежду, которая оказалась на удивление впору. Про туфли было такого не сказать, поэтому он стащил обувь со второго испанца. Мародёрствовать настолько откровенным способом ему ещё не приходилось. Но и выбирать тоже.

Цинк поднялся на палубу вместе с пиратами Дрейка. Сам капер, задав пленнику всего несколько вопросов, уже перебрался на свой флагман с изображением золотого льва. Цинка перевезли туда на лодке. Пахло дымом и порохом, матросы были чуть пьяны от боя, но Константина не цепляли — приказа Дрейка было достаточно.

По пути он был как на иголках, постоянно слыша звуки выстрелов из пушек. Что-то важное происходило по другой борт английского флагмана.

Когда Цинк поднялся на палубу, то обнаружил, что на горизонте ведётся побоище. Перед ним было не менее сотни кораблей самого разного размера, которые вели бой. За ними виднелся берег — очевидно, испанский. Фрэнсис Дрейк в своей экспедиции на Кадис, похоже, перехватил караван Родриго Веласкеса перед самым портом.

— А это снова вы, сэр, — жизнерадостно произнес Дрейк, оторвавшись от подзорной трубы, в которую осматривал бой. — Рад вас видеть в добром здравии. Желаете сойти на берег?

— Не только, — сказал Цинк. — Благодарю вас за спасение, мистер.

— Мистер? — хохотнул Дрейк. — Надо же какие слова вы говорите. Можно узнать, откуда вы?

— Из России, — ответил Цинк. — Русское государство.

— Что-то слышал, — понимающе покивал капер. — Может, когда-то навещу ваши края.

— Может, — не стал спорить Цинк. — Хотя я бы не советовал.

Дрейк снова расхохотался. Он нравился Цинку всё больше и больше.

— Не хочется отрывать вас от дела, капитан, — заговорил Цинк. — Но я плыл не один. Здесь было как минимум два других испанских корабля. Вы не видели их?

— Сперва не видел, пока не вычислил, что они существуют, — сказал довольно Дрейк. — А когда стал искать — то без труда рассмотрел в трубу. Если бы вы, мой друг, были мореходом, то быстро бы поняли, что корабль, на котором вас перевозили — это судно снабжения. Оно не шляется по морям само по себе. Оно предназначено для сопровождения боевого галеона и судов поменьше. Но при этом оно и ходит медленнее. Когда мы упали этому судну на хвост, другие корабли неизбежно дали дёру, бросив на произвол судьбы несчастное корыто. К счастью — вместе с вами, — галантно добавил капитан. — В настоящий момент два моих корабля преследуют их. «Бонавентур» идет за «Сен-Мартеном» а «Радуга» преследует «Нативидад».

— Два испанских корабля, — проговорил Цинк. — Там мои друзья.

— Увы, могу лишь пожелать, чтобы Господь позаботился об их душах, — сказал Дрейк, снова следя в подзорную трубу. — Потому что «Нативидад», насколько я вижу, серьезно повреждён. Хотя скоро доберется до берега. Догнать «Сен-Мартен» у нас шансы есть. Но воевать с ним или нет — уже решит капитан «Бонавентура».

— Что это значит? — спросил Цинк с тревогой.

— То, что в подобных боях пленники могут выжить лишь чудом, — сказал Дрейк сочувствующе. Он даже опустил трубу, посмотрел на Цинка и невозмутимо пожал плечами. Видимо, это был максимальный уровень сочувствия, на который он был способен.

Цинк сжал губы, затем кулаки. Тут нечего было ответить англичанину. Нечего было и ожидать, что по его просьбе Дрейк спешно начнет орать, чтобы «Бонавентур» и «Радуга» отказались от преследования испанских судов.

И всё же у него забрезжила надежда.

— Вы говорите, испанские корабли могут достичь берега, прежде, чем вы их потопите? — уточнил Цинк.

— Примерно так, — кивнул Дрейк. — Полагаю, вы захотите узнать, что там, на берегу.

— Так точно, сэр, — сказал Цинк.

— Увы, «Золотой Лев» не собирается причаливать к берегу, — заметил пират. — Но я понимаю вас, сэр Цинк, — голос его стал чуть серьёзнее. — Если вы не будете знать, что случилось с вашими друзьями, то не найдёте себе покоя до конца дней. И будете всячески пытаться приближать свой смертный час. Я знаю, каково это, сэр. Когда-то мне не дали шанса выяснить правду. Но у вас он будет. Эй, приготовить шлюпку!

И к Дрейку тут же бросились несколько пиратов, которым он начал бросать отрывистые указания. Минута — и Цинка уже повели к шлюпке, ждущей его у противоположного борта. Похоже, Дрейк действительно не терял времени зря.

— Удачи! — крикнул Дрейк и отдал честь.

Цинк помахал ему в ответ, затем забрался в шлюпку. Четверо пиратов мощными гребками весел направили ее к испанскому берегу. Никто из них не разговаривал с Цинком. А тот, в свою очередь, всю дорогу до берега молчал, глядя на волны. И лишь в самом конце, снаряжаясь подаренным ему кинжалом, Цинк уточнил:

— В какой стороне Мадрид?

* * *

Шлюпка мягко коснулась песка на безлюдном участке берега. И Цинк, поблагодарив пиратов, перепрыгнул на песок, чувствуя, как трофейные туфли противно увязают. Он скучал по своим армейским сапогам, которые пережили с ним все невзгоды. Нечего было и ожидать снова когда-то увидеть их. Как, конечно, и собственный табельный пистолет, взорванный внутри капсулы вместе с оружием остальных ребят. У него ничего не было, кроме кинжала. Можно было подобрать где-то саблю или снять с убитого испанца, который попадется по дороге.

Оставалась проблема — Цинк не умел фехтовать. По крайней мере, не на таком уровне, чтобы противостоять даже рядовому бойцу испанской армии, который со шпагой чуть ли не родился и имеет значительно больше опыта. Равно у него были невеликие шансы при стрельбе из арбалета, да и то, арбалетом много не навоюешь.

Оставались только собственные кулаки и мозги. Но Цинк не жаловался. Двигаясь по берегу, он углубился в лес, представляющий собой прореженную чащу в предместьях Кадиса. Это место не могло быть целиком безлюдным.

Морскую границу охраняют всегда и везде, где есть мореплавание. Другое дело, что сейчас все испанцы оттеснились на рейд Дрейка с моря, и потому никто не заметил пиратский десант. У Цинка было еще немного времени, прежде чем он на кого-то наткнётся, и он решил это время сократить.

Береговая батарея Кадиса обнаружилась неподалёку. Выстрелы из пушки были лучше всякого ориентира. Небо заволокло тучами, и Цинка никто не видел.

А вот и часовой, оглядывает укрепления. Просто отлично. Хорошо, что в этом веке ещё не изобрели тепловизоры. Зато уже существовало множество способов снять часового, которые сейчас Цинку очень даже пригодились.

Испанец прошел мимо, и Цинк, не теряя ни секунды, рванулся к нему, снова проклиная скрипучие туфли. Он врезался плечом в испанца, добавил ему в горло локтем. Рука так и дернулась довершить дело ударом кинжала, но Цинк сдержался. Куда лучше будет, если испанец очнется и поднимет тревогу. Может, тогда у Дрейка появится больше шансов вывести батарею из строя.

Впрочем, сама батарея тоже была Цинку не нужна. Ему было нужно то, что всегда находится при любом укреплении. Транспорт. А именно — хороший осёдланный конь. Свежий, накормленный, отдохнувший.

При мысли о том, что самому неплохо было бы отдохнуть, Цинка закачало. Все же лёгкое сотрясение у него, пожалуй, было. Константин чуть мотнул головой и взял себя в руки — времени на отдых нет… Огибая каменную крепость, наткнулся на ряд факелов.

Здесь уже начиналась цивилизация. Цивилизация — это хорошо. Это не только бесконечные пытки пленников, но и дороги, купцы, таверны, сниженные риски напороться на лесное зверьё и послужить ему обедом.

Удивительно все же, до чего удачно военная тактика будущего ложилась на реалии позднего средневековья. Ещё двое испанцев, о чем-то возбужденно переговариваясь, шли навстречу, ведя в поводьях несколько коней. Цинк побежал на них, сразу забыв о пацифизме. Удар кинжалом в бедро одному и апперкот второму…

И вот уже двое лежат на песках Кадиса, стеная и выкрикивая ругательства. Цинк от души добавил ногой по бородатым мордам. А затем перерезал поводья всех лошадей, смачно хлопая их по гладким крупам с возгласом: «Пошла, милая! Пошла!» — и сам запрыгнул на последнего коня.

Через минуту он уже вовсю несся прочь от тусклых огней, порохового дыма и звуков пушек. Прочь от кораблей Дрейка и чужих вод, отделявших его от Англии. Все дороги отсюда вели в Мадрид, вглубь страны.

Никакого эффекта туннельного зрения при постановке боевой задачи Цинк не испытывал. Просто мир становился гораздо проще. Был он, были два испанских корабля, на одном из которых везли Рима, а на другом — остальных ребят. Всех должны были доставить на аудиенцию к высокому столичному чину. Предположительно, послу Бернардино де Мендоса. Который, без сомнения, уже добрался из Парижа в Мадрид, чтобы рассказать королю о странных чужеземцах, дважды помешавших их интригам.

Король Фелипе II не упустит шанса поговорить с предводителем этой странной группы демонов, описание которых, подробнейшем образом сделанное сто лет назад и сохраненное до нынешних времён, оставил Великий Инквизитор Торквемада. Демонов во плоти, которые вернулись спустя век, чтобы мешать Великой Испании завоевывать мир. И наверняка король полагает, будто сможет допросить столь удачно взятых в плен демонов.

Но он просчитался. Потому что один из них был на свободе. И сейчас мчался на аудиенцию к королю лично. Цинк собирался уточнить некоторые условия допроса и, если понадобится — внести коррективы.

Глава 27

Два дня спустя к воротам Мадрида подходил путник. Его покрывали дорожная грязь и многочисленные ссадины. Он шатался, словно больной. Или только что побывал в тяжких боях. Всё это было недалеко от истины.

Коня он давно потерял. Его трофейная испанская военная форма треснула почти на всех швах. И он постоянно бормотал, изредка бросая фразы, словно отвечал невидимому собеседнику. Слова словно сами вырывались из его рта. Небритое лицо изредка слегка кривилось, как будто странник спорил с кем-то и был недоволен собеседником.

Он выглядел точно, как испанский солдат. Шёл так же — военной походкой, впитанной за долгие годы. И лишь перед самыми воротами замедлился, опираясь о дерево. На его голову был накинут капюшон, который в ночи полностью скрывал его лицо, а руки заметно дрожали. Путник в бессильном бешенстве обхватил ветку.

— Тише ты, — успокоил Орк. — Так и поцарапаться можно. А руки тебе еще понадобятся. Мало ли с кем воевать.

— Заткнись, — мотал головой Цинк. — Тебе нет. Ты умер. Ты просто сдох…

— Ну, случается, — пожал плечами Орк.

— Я сошел с ума, — пробормотал Цинк.

— Ну-ну, не все так плохо, — утешил его мёртвый подопечный. — Все куда более прозаично. Ты спишь на ходу. А я тебе снюсь каждый раз, когда ты не бодрствуешь. Депривация сна еще не такие штуки вытворяет.

— Скучаю по старому Орку, — вздохнул Цинк. — По тяжёлому, тупому, циничному балбесу.

— Не серчай, командир, — сказал призрак. — Напоминаю: ты со своей головой говоришь.

— Зачем я тебя вижу? — прошептал Цинк, прислонившись лбом к стволу дерева. — Что ты мне хочешь сказать?

— Поправочка, — Орк поднял палец. — Ты сам себе что-то хочешь сказать. Хрен с ними, с комплексами. Не мальчик уже. Упускаешь что-то тактически важное, что позволит тебе спасти остальных. Ты ведь этого хочешь, Цинк? Снова почувствовать себя командиром? Всё в твоих руках. Ребята в плену, а на свободе — ты один.

— В гробу я видал такую свободу, — выдохнул Цинк.

Но услышанные мысли слегка его взбодрили. Он внимательно уставился на стражников у ворот, машинально отмечая детали.

— Что там? — спросил он. — Я псих, конечно, что говорю сам с собой. Но разве псих понимает, что он псих?

— Ничего не могу сказать, командир, — сочувствующе ответил Орк.

— Ладно, шут с тобой, раз ничего не видишь, — буркнул Цинк. — Сам разберусь.

— Конечно, разберёшься, — не стал спорить Орк. — Смотри. Давай, я тебе подскажу. Будем считать, что ты — Цинк, который забыл, как командовать, а я — та часть Цинка, которая это помнит. Итак, что мы видим?

— Защищённый объект, двое боевиков.

— Чем вооружены?

— Огнестрел, — четко ответил Цинк.

— Точнее? — потребовал Орк.

— Пистоли. — Цинк прищурился, пытаясь рассмотреть тип оружия в руках стражников при свете жирного полумесяца, частично затянутого легким облачком. — Темно, зараза. Но да, это пистоли.

— Примитивное оружие, — фыркнул Орк. — Для близкой дистанции. На средней же опасности не представляет. Что надо делать?

— По пуле в башку каждого из штатного вооружения, — ответил Цинк механически. — Только у меня его нет. У меня только нож.

— Кинжал, скорее, — занудно, но совершенно точно поправил Орк. — Но не суть. Хорошо, две цели. С помощью нормального ствола ты бы прошел через них как нож… виноват, кинжал сквозь масло. — А что это значит?

Цинк поразмыслил. Военная задача пробудила в нем почти была позабытую сущность лидера боевой группы, которой у него уже не было. Хотя, почему не было? Группа есть, из одного человека. Это он сам. Только бы собрать мозги в кучу, чтобы Орк наконец пропал. Понять, что эта часть тактического сознания пытается ему сказать. Что именно в этой военной головоломке он, Цинк, упускает из виду. Что-то очень важное во всей этой ситуации.

— Охрана у города — элитные гвардейцы, — размышлял вслух Цинк. — Значит, внутри города остальные вооружены точно так же. Как минимум охрана дворца.

— Зришь в корень, — похвалил Орк. — Думай дальше.

— Если бы я имел огнестрел из своего времени, то смог бы вынести стражников, — сказал Цинк. — А затем я бы вошел в город и смог бы точно так же попасть на любой другой объект. Например, в тюрьму, или даже к королю.

Орк неслышно, чисто символически, похлопал в ладоши.

— Ну, вот ты сам все знаешь, — похвалил он. — Цинк, проснись.

— Подожди, — зажмурился Цинк. — Зачем ты здесь, Орк? Что ты хотел мне сказать? Что, мать твою, ты символизируешь? Что я выпускаю из виду, связанное с тобой?

— Проснись, — потребовал Орк. — Проснись!

На плечо Цинка легла грубая рука.

— Проснись, собака! — проревел кто-то по-испански. И Цинк едва машинально не заехал тому локтём в лицо, вспоминая такое же обращение на корабле. И лежать бы испанцу хладным трупом, дёргаясь в конвульсиях, если бы у Цинка вообще были силы кого-то приложить. Но он лишь вздрогнул и вяло посмотрел на того, кто к нему обратился.

Перед ним, судя по знакам отличия, стоял кто-то из испанских капитанов.

— Ранен? — спросил капитан и чуть смягчился. — Так ты ранен, амиго? Откуда ты?

— Кадис, — пробормотал Цинк, снимая с себя капюшон. — Я воевал в Кадисе. Велели обойти англичан. Отбился от своих…

— Это не страшно, амиго, — довольно сказал капитан испанцев. — У нас не хватает людей в городе. Присоединишься к моему отряду. Мы идём в город. Не отставай. Не то тебя придется добить!

И капитан захохотал, радуясь собственной остроумной шутке.

Мимо него шли нестройные ряды солдат. Почти все были или контужены, или ранены. Лишь несколько человек держались бодрячком. Без лишних слов Цинк присоединился к этой длинной процессии.

Стражники без хлопот пропустили их.

— Орк, я прошёл, — зашептал Цинк и оглянулся. — Орк, ты где?

Орк исчез.

«Значит, я не сплю», — подумал Цинк. — «Или… Или же я уже все понял, и ты мне больше не нужен».

Проходя мимо стражников, Цинк украдкой бросил взгляд на их оружие. Действительно, средневековые пистоли больше похожи на что-то среднее между домкратом и кочергой. В лучшие времена Цинк бы без труда выхватил такой из рук левого охранника и пристрелил бы их одного за другим.

Но, во-первых, Цинк был не в форме для полного контакта. Это он и сам понимал. А во-вторых, в этом не было смысла, поскольку в город он фактически уже прошел.

За два дня Родриго Веласкес должен был успешно добраться от берегов Кадиса до Мадрида и доставить пленников с собой. В том, что они живы, Цинк не сомневался. В том, что они в Мадриде — тем более. Король наверняка потребует к себе командиров, столь важных пленников. Судно снабжения, на котором везли Цинка, следовало считать потерянным. Оставался только Рим. С ним король и захочет побеседовать. А потом — примет решение казнить всех. Или… Никаких «или» не было. Бойцов в любом случае ждала незавидная участь.

Капитан испанских солдат выкрикивал приказы, не обращая никакого внимания на Константина. Поэтому он без особого труда отделился от процессии и скрылся на улицах города.

Мадрид позднего средневековья не то, чтобы сильно отличался от Шеффилда или Парижа. Но экономика королевства явно была на высоте. Чувствовалось что это столица процветающего государства: шире улицы, наряднее дома и статуи. Даже грязи, кажется, немного меньше. Возможно, это столица самого важного сейчас на планете государства, если не считать, конечно, Новой России.

Но Цинку было не до разглядывания мостовых, архитектурных изысков домов и зелёных насаждений. Для него существовала только боевая задача. Орк не появлялся. Картина в голове уже сложилась полностью. Цинк точно знал что делать. Просто от усталости не мог сформулировать нужное…

Ноги сами привели его к королевскому дворцу. Константин внимательно смотрел на монументальное строение и несколько десятков гвардейцев перед ним. Те же пистоли, тот же ближний радиус поражения, то же отсутствие преимущества, пока он не получит…

— Пистолет из моего будущего, — пробормотал Цинк, обалдевая от собственной догадки.

И тучи в голове словно рассеялись…

«Орк, ты зараза, я тебя почти люблю, сукин ты сын!».

Повернувшись, Цинк побежал прочь от дворца. У него не было четкого ориентира, но он примерно знал, куда ему нужно. И машинально отслеживал солдат, которые попадались ему на пути, отмечая наиболее подготовленных по осанке, выправке, внешнему виду, элементам кожаной брони.

Ему был нужен Родриго Веласкес. Враг, место которому точно не во дворце.

И Цинк нашел нужный каменный дом. Опознавать его даже не пришлось. Потому что на нем натурально висела табличка на испанском языке. И, согласно кривой надписи, здесь был штаб гвардии. А ещё герб с изображением меча, воткнутого в землю. Он очень напоминал перевернутый крест. Геральдических отличий Родриго Веласкеса Цинк не знал. Но помнил, что тот не верит в богов.

И, что удивительно, у штаба Родриго почти не было охраны. Точнее, стояли шесть человек, которые не столько стояли, сколько усаживались на коней. Разъехались они двумя группами в противоположные стороны. Двое — к центру столицы, четверо свернули куда-то влево.

Не считать же теперь за охрану молоденького разряженного испанца, которого явно пристроили сюда по большому блату. То ли оруженосец, то ли просто фанат. Вон как сияют начищенные шпоры.

Это была удача. С более серьёзным противником, пожалуй, Цинк бы сейчас вряд ли справился.

Но одного толчка ногой вполне хватило, чтобы отправить молодого дурня поспать. По всей видимости, ударившись спиной о стенку и сползя по ней, горе-охранник даже не задумался, почему вообще позволил к себе приблизиться.

Вторым пинком Цинк выбил дверь вовнутрь. Там никого не было, кроме самого Родриго.

Повернувшись спиной, он стоял перед столом, углубившись в бумаги. При звуке выбитой двери испанец повернулся, с недоумением глядя на Цинка.

Неизвестно, что заставило испанца промедлить секунду. Вряд ли страх. Может, сомнения. Или он не узнал Цинка вовсе. Или же узнал, но вспомнил про демонов, в которых не верил.

Как бы то ни было, этого хватило, чтобы Цинк схватил подсвечник с полки и с размаху огрел Родриго Веласкеса по башке.

Испанец упал. Цинк выхватив кинжал, приставил к его горлу, пресекая все попытки заговорить. Вместо этого заговорил сам.

— Сто лет назад твоя страна встретила демонов, амиго, — мягко сказал Цинк бесцветным голосом. — Карьера инквизитора Торквемады не пережила этой встречи. Вам удалось убить одного из демонов. Вы забрали вещи, принадлежавшие ему. Бродяги растащили одежду. Но оружие…

Испанец сглотнул, в то время как лезвие кинжала чуть процарапало его шею.

— Ты забрал у нас оружие, — продолжал Цинк, — когда позорно накинул на нас сетки из засады. Ты бросил наши табельные пистолеты в непонятную машину. И поджег их. Машина оказалась уничтожена взрывом. Ты помнишь это, испанец?

Родриго не отвечал. Лишь смотрел на Цинка, не мигая.

— Ты знал, что это такое, — говорил Цинк, медленно вращая кинжал у горла испанца и чувствуя, как к нему самому постепенно возвращается сила. — Ты понял, что это именно оружие. Ты уже видел такие вещи раньше. А значит, она у тебя. Та вещь, которую забрали у убитого демона сто лет назад. Реликвию демонов должны были передать в церковь. Но, если ваш посол добыл оттуда столетний перстень Борджиа, то мог добыть и другие реликвии. В том числе и эту. Она мне нужна, испанец. И ты отдашь её мне. Или я убью тебя.

Цинк отступил на шаг, не убирая кинжала.

Родриго медленно поднялся. Он даже не попытался вступить в драку. Хотя, стоило ему выхватить шпагу — и у Цинка в таком состоянии шансов было бы немного.

Но Цинк был не просто солдат. Он был командир группы элитного спецназа из будущего. А это круче любого демона. И он сам это знал. Он должен был переиграть Родриго. Не допустить контактного боя. Сыграть на любопытстве испанца, выросшего на легендах о демонах. Он просчитал алчность Веласкеса к власти и знаниям, дающим эту власть.

И, глядя на мучимое жаждой любопытства лицо Родриго Веласкеса — Цинк понял, что победил. Он переиграл испанца. Тот очень хотел знать, что это за странная реликвия, похожая на пистоли, но из которой явно нельзя стрелять.

Поэтому испанец порылся под столом и достал из сундука маленькую шкатулку, которую поставил на стол.

— Отойди, — потребовал Цинк, взмахнув кинжалом.

Испанец шагнул в сторону. Его страх уже полностью прошел, если вообще был. На седых усах мелькнуло что-то похожее на ухмылку.

Цинк вставил лезвие кинжала в шкатулку, не желая возиться с замком, и без труда раскрыл её. Внутри лежал пистолет. Табельное оружие Орка, которое Рим пытался забрать у Торквемады и не сумел.

Пистолет из будущего смотрелся превосходно. Похоже, за ним ухаживали поколениями. Может даже смазывали. Но выглядел пистолет примерно так же, как и собственные табельники бойцов, за которыми ухаживали андроиды во время криосна.

Перехватив кинжал в левую руку, Цинк правой вытащил пистолет Орка. Головоломка сложилась.

— Значит, это в самом деле оружие, — довольно сказал Родриго. — Тебе не повезло. Из него нельзя стрелять. Никто не может. Если попытаешься — загорается только холодный огонь. Похоже, твоя штука сломана, демон. — Последнее слово он произнес с нескрываемой иронией.

Заметив огонёк, Цинк осмотрел пистолет. Светодиод был на месте. Каждый, кто пытался коснуться спусковой скобы, видел, как тот загорается красным. Потому что стрелять из пистолета мог только покойный Орк. Биометрия не позволяла пользоваться оружием другим пользователям.

— Ты прав, — сказал Цинк. — Ни у кого нет доступа к табельному оружию бойца. Не считая непосредственного командира, который ему это оружие выдавал. Меня.

Цинк положил указательный палец на спусковой крючок. Диод, спавший целое столетие, загорелся зелёным. Потрясенный испанец испуганно отшатнулся — такого он еще не видел, хотя и держал странную пистоль в руках множество раз. В глазах мужчины мелькнул страх. Похоже, слово «демон» больше не казалось ему забавным…

А Цинк из вновь обретённого оружия будущего не раздумывая прострелил ему голову.

Родриго Веласкес, политическое порождение переписанной истории, властолюбец и игрок, комом свалился на пол собственного штаба, увлекая за собой скатерть со стола. Его тело засыпало бумагами с несостоявшимися военными планами.

А грохот выстрела, похоже, слышала половина Мадрида.

Константин проверил боезапас: почти полон. Орк оказался экономной скотиной в последние часы жизни.

Цинк несколько раз пощелкал затвором, возобновляя свободный ход, плавность пружин, проверяя люфт. Снова вставил в магазин. Посмотрел на бумаги, засыпавшие тело испанца. Наклонился, собрал их в пачку и бегло прочитал, беспечно бросая на труп ненужное. Его внимание привлекли только несколько листков.

— Хм, — сказал Константин. — Любопытно-любопытно…

Он спрятал листки в карман плаща и уверенно вышел из штаба на улицу.

Глава 28

Величайший правитель своего времени, король Испании Фелипе II, пребывал в своих покоях в эту непростую ночь. Он сидел у камина, но не в кресле, как можно было бы подумать, а на тесном стуле, который скрипел при каждом движении. Мучимый подагрой, король не проявлял признаков слабости и хранил стойкость духа в свои шестьдесят лет.

Перед камином возвышалась стопка книг. Фелипе брал их по очереди, открывал на случайной странице, внимательно изучал — а после бросал в костёр. Он не ставил целью сжигать книги, просто ему было очень холодно. Как и всю свою жизнь.

— Бернардино, — проговорил скрипучим голосом король, не оборачиваясь. — Вы сделали свой ход?

Бернардино де Мендоса сидел в полумраке центра комнаты. Фигура короля заслоняла пламя камина, и ничего не было видно. Хотя смотреть было особо не на что. Потому что сидел он за круглым столиком, покрытым бархатной тканью, на котором лежала шахматная доска с расставленными фигурками. Партия его игры с королем шла уже шесть месяцев. И трудно было сказать, кто побеждает.

— Я поостерегусь сделать ход, Ваше Величество, — осторожно сказал Бернардино.

— Долго думаешь, друг мой, — вымолвил Фелипе, отправляя очередной фолиант в огонь. — В политике надо работать быстрее.

— Мы сработали быстро, — не смутился посол. — В Англии и Франции. Но оба раза нам помешали.

— Ты про гостей, привезенных доном Веласкесом? — чуть повернулся король.

— Именно так, Ваше Величество. Они никакие не демоны.

— Их главный, — сказал король, — который называет себя «Рим». Он так ничего и не сказал?

— Ничего, Ваше Величество. Я даже не уверен, что это его имя. Его так называл дон Веласкес. И ещё к нему так обращались его люди.

— Рим, — задумчиво произнес король. — То есть обод, окантовка…

— Ваше Величество, я не думаю, что это на нашем языке, — предположил Бернардино. — И вряд ли на английском. Хотя на этих языках демоны, безусловно, разговаривают. Они могут знать всё на свете.

— Если они люди, то не могут, — отрезал король. Он хотел было сжечь последнюю книгу, но передумал и поднялся, скрывая гримасу боли.

— Дорогой Бернардино, — сказал он твёрдо, — я хочу поговорить с Римом наедине. Если хочешь, можешь тоже присутствовать, но без стражи. Распорядись, чтобы его привели сюда.

— Но, Ваше Величество… — Бернардино поднялся — как показалось королю, без особого волнения. — Это может быть опасно для вас. Демон или нет, но Рим точно воин.

— Значит, приведи его в кандалах, — спокойно сказал король. — Если ты так его боишься.

Бернардино не стал более возражать. Он поклонился королю и покинул комнату.

Его величество ещё какое-то время посидел в размышлениях, глядя на шахматную доску, борясь с желанием перевернуть её. Пока не услышал снаружи волнения и невнятный шум. Кто мог развлекаться под окнами короля в такое позднее время⁈

Фелипе II неохотно встал со стула и сильно хромая подошел к окну. Странные переливы тусклого света привлекли его внимание и взгляд короля невольно взметнулся к небу — к тучам, почти полностью закрывшим полумесяц.

И тут же его величество схватился за сердце, чувствуя, как немолодые ноги подкашиваются, а подагра парализует всё тело.

Тучи, обычные тучи напугали короля почти до обморока: на них, быстро сменяя друг друга, проносились огромные, в полнеба незнакомые символы.

* * *

Цинк продвигался к королевскому дворцу, не обращая внимания на бегающих испанских горожан. Что во Франции, что в Англии, что в известной ему Старой России, что в Новой России, да где угодно в мире — люди были одни и те же. В любом форс-мажоре мобилизуются только солдаты, а мирняк вечно бегает под ногами. С другой стороны, именно для защиты мирняка и существует вся армия мира, когда-либо созданная. Вернее для защиты именно собственного мирняка, причём лояльной его части. Чужой и нелояльный обычно интересуют гораздо меньше.

Вот и Цинк мало интересовался сохранностью психики горожан Мадрида. А переживать ему было из-за чего. Потому что на ночном небе вовсю мелькали голографические русские буквы гигантского размера.

«Мы во дворце», — гласила надпись. — «Иди к королю, четвертый этаж».

Дальше шла информация про численность охраны, расположение комнат и прочее. Затем сообщение повторялось. Очевидно, место, где держали бойцов, имело какое-никакое окошко или нечто похожее. Вот почему Скрип получил возможность вовсю воспользоваться своим проектором, транслируя прямо на ночное небо важную тактическую информацию прямиком для Цинка.

Как Скрип узнал, что Цинк именно здесь, в городе, и активен — можно было долго не гадать. Несомненно, он услышал знакомый звук выстрела. Или же «синеглазка» воспользовался своими чудесными сенсорами.

Цинку это колоссально упростило задачу. Тем более, что королевский дворец оказался воистину огромен. Цинк краем уха что-то слышал о том, что он насчитывает три тысячи комнат. Его средневековая версия, конечно, была поменьше и не такая роскошная. В этих краях уже вовсю должен был работать Караваджо, расписывающий убранство дворца. Цинк сам понятия не имел, откуда он мог почерпнуть эту информацию, и на хрена она ему в собственной жизни была нужна.

Стражники у ворот пялились вовсю на небо и иногда даже стреляли из пистолей. Цинка это позабавило, хотя смеяться ему совсем не хотелось. Вместо этого он шел вперед, как танк. И когда на него в замешательстве нацелились стражники — снова вытащил пистолет Орка.

Интеллектуальной системой наведения, в отличие от Рима, Цинк не брезговал. Он открыл огонь.

Компьютер в оружии действовал надёжно и быстро. Подсвеченные мишени сразу же оказались поражены пулями по центру массы. Кому-то из них, кажется, повезло. Хотя здешняя кожаная броня мало что могла сделать даже экспансивной пуле. Остальные были поражены либо насмерть, либо нет — в любом случае, сразу подбитые не поднимутся. Психическая атака неба, плюс непривычно громкие и частые звуки выстрелов деморализовали почти всех стражников.

Но, похоже, покойный Веласкес сумел вымуштровать некоторых из них. Или же, в самом деле, здесь далеко не все верили в богов и демонов.

В Цинка начали стрелять. Он всё ещё находился вне зоны попадания пистолей. Но, как известно, раз в год и палка стреляла. Подставиться под особо удачную пулю не хотелось. Поэтому Цинк нырнул вправо, перекатываясь за каменного тигра, на рефлексах вспоминая все движения. То ли каменный тигр оказался не в духе, то ли всегда так встречал гостей — но соприкосновение с ним быстро напомнило спине Цинка, что он уже не такой и молодой.

Разумеется, ситуация этого все равно не меняла. Возраст означал лишь стаж в военном деле. И время до пенсии, которой уже не будет. И это лишь добавляло раздражения. Возраст лишь служил показателем, что после боевых действий, как и любой физической активности, просто придётся чуточку дольше восстанавливаться. И не более того.

Поэтому Цинк, высунувшись из-за каменного тигра, поймал в огнестрельный «компьютер» ещё несколько испанских фигур и отправил их прилечь. Затем шустро метнулся через узкое пространство, наперерез через ступеньки, ко входу в дворц.

Его не интересовали пафосные ворота, когда на первом этаже были столь удобные окна. В одно из них Цинк и влетел. Сгруппироваться в воздухе не получилось, и он больно ударился. К счастью, не о каменный пол, а о пушистый ковер. Хотя, похоже, один из зубов зашатался. Покойный Хорхе бы позлорадствовал.

Отсюда не были видны сообщения на небе, но они уже стали не нужны. И, мигом сообразив расстановку комнат во дворце, Цинк рванулся в лабиринт коридоров, в поисках смежных комнат правого крыла, или хоть какой-либо лестницы. Уж лестницы тут просто должны были быть.

И Цинк, наткнувшись на винтовую, быстро добрался до нужного этажа. Ещё одну драгоценную пулю пришлось потратить на массивный навесной замок, закрывавший деревянную дверь. Толкнув её плечом, Константин вывалился в какую-то кладовку.

Здесь было много прислуги. Кухарки завизжали, побросали сковородки и кинулись от Цинка в ужасе. Пошатываясь, он вышел в коридор — и тут же убрал голову, избегая удара молота. Видимо, здешние стражники прекрасно умели противостоять рыцарям в тяжелых доспехах.

У Цинка не было доспехов, тем более тяжелых, и он не считал себя рыцарем. Поэтому широко замахнувшийся стражник получил наконец свой тычок локтем в лицо. И на этот раз выпад у Цинка получился вполне терпимым. Так, на троечку, но и этого хватило, чтобы вояка, выронив молот, без чувств растянулся на ковре.

Снова подскочив к окошку, Костя уставился на буквы на небе. Теперь к ним добавились картинки. Схема дворца — видимо, прямиком из старинных карт.

Пока ситуация наводила на мысль, что, может быть, чем черт не шутит, всё получится. Цинк с ухмылкой понадеялся, что Скрип взял эти карты из энциклопедических пособий, а не любовных романов Фифы, закачанных в его башку.

Всё же следовало спешить. Потому что Константин чувствовал, что вот-вот вырубится. Он по опыту знал, что скоро именно это и случится. Поэтому бой следовало выиграть гораздо раньше, а желательно — войну целиком. Других боев ему уже повидать не удастся, если он сейчас рухнет без чувств на этих самых коврах.

В глубине души: для себя Цинк, пожалуй, не мог бы пожелать более экзотической участи. Но сейчас он работал не на свои интересы, а на интересы своих бойцов.

Открылась одна из дверей. На Цинка уставился придворный паж и тут же снова спрятался в комнате, захлопнув дверь за собой. Цинк услышал, как спешно брякнула щеколда.

Где все стражники? Ответить себе на такой вопрос Цинк мог бы и без участия Орка. Конечно же, охраняют королевские покои. Вот только согласно схеме с небес, король вовсе не в тронном зале сидел. Цинку нужна была комната с камином, которых на самом деле во дворце было не так уж и много. Схема Скрипа показывала расположение дымоходов. Поэтому Цинк без особого труда определил нужную комнату. Разумеется, далеко не самую приметную.

У входа стояли два человека. Судя по одеждам, гвардеец и секретарь. С секретарем оказалось проще всего. При виде Цинка он банально свалился в обморок — тихо сполз по стенке и больше не мешал.

К сожалению, телохранитель короля не присоединился к нему. К сожалению для него.

Охранник выхватил пистоль и тут же получил пулю в грудь. Он свалился замертво. Его оружие с глухим стуком упало на ковровую дорожку.

Цинк распахнул двери, резко дернул вниз складчатый кусок бархатных штор, за которым вполне можно было бы спрятать бригаду охраны, и, перешагнув кучу тряпья на пороге, вошёл внутрь.

Король Фелипе II сидел за шахматным столом, бледный как смерть. Напротив него, видимо, играя чёрными, сидел Рим. Он выглядел сильно избитым, но был в сознании. И без кандалов.

При виде Цинка Рим даже не пошевелился с места. Похоже, он вёл с королем тяжёлый разговор. Или же, напротив, молчал всю дорогу. Но в любом случае, явно не Андрей был инициатором беседы.

У окна стоял посол Бернардино де Мендоса. Безошибочно определив в нём главную угрозу ситуации, Цинк нацелился ему в голову. И усмехнулся, глядя на Рима. Затем произнес:

— Дежа вю.

Посол недоуменно поднял бровь, видимо, услышав знакомые слова. Рим посмотрел на пистолет Орка и словно окаменел. А король повернулся к Цинку и скрипуче произнёс:

— Вы, должно быть, и есть главный в этой группе?

— Я устал от этого вопроса, — сказал Цинк, не глядя на короля, но глядя на Рима. — Слишком много времени спустили на этот бред. Рим, ты как?

— В порядке, — хрипло ответил Рим, облизывая пересохшие губы.

— Остальные?

Рим кивнул.

— Так с кем из вас мне говорить? — медленно спросил король. — Кто из вас главный?

— Знаешь, дядя, это неважно, — крайне неуважительно произнес Цинк, вытаскивая из кармана смятую пачку бумаг, взятых им из кабинета Родриго Веласкеса. — Потому что ты сам скоро потерял бы полномочия с кем-то разговаривать. На вот, почитай.

И он хлопнул этими бумагами по столу. Несколько шахматных фигур упали, и стоявший у окна посол вздрогнул. Король, который никогда не сталкивался с подобной грубостью, замер на некоторое время, тупо глядя на мятые листы перед собой и не рискуя притронуться к ним.

— Что это? — спросил король, пытаясь в свете камина рассмотреть бумаги.

— Переписка Родриго Веласкеса с вашим господином послом, — ответил Цинк. И увидел в глазах Рима крайнюю заинтересованность. — Вы, Ваше Долбаное высочество, решили убить всех монархов Европы, включая Англию и Францию. Мирового господства захотелось? Понимаю, бывает… Только вы упустили из виду, что сами должны были попасть в их число.

Король схватил письма и впился в них глазами.

— Не уверен, знаете ли вы почерк Веласкеса, — продолжал Цинк, — но почерк своего посла, думаю, знаете. Вы видите, что письма настоящие.

— Заговор, — пробормотал король, не веря своим глазам. Он убийственным взглядом впился в посла. — Бернардино, как ты мог⁈

— А почему нет? — спросил Цинк. — Сначала должны были казнить Елизавету в Шеффилде. Затем отравить короля Франции кольцом Лукреции Борджиа. Там, глядишь, под шумок подставили бы итальянцев. Скандал, новые религиозные войны, анархия. А затем — смерть Вашего Величества. Думаю, вас не стали бы казнить на эшафоте. Скорее всего, ваше тело нашли бы упавшим из окна этой чудесной комнаты, под которой так удачно расставлены металлические пики на заборе. А рядом с вашим телом нашли бы, например, шведский кинжал.

Король поднялся со стула, зажимая письма в своих костлявых пальцах.

— Бернардино, — просипел он. — За это тебя казнят!

Бернардино де Мендоса продолжал стоять, убрав руки за спину. По его телу пробежала дрожь. Но не от страха.

— Рим? — произнес Цинк.

Тут же опрокинув стул, Рим вскочил и бросился к послу. Но было поздно. Изо рта посла тонкой струйкой побежала пена. Он отшатнулся и рухнул, увлекая за собой стеллаж с книгами.

Рим перехватил его запястье и поднял повыше. На пальце умирающего посла виднелся перстень Борджиа.

— Поздно, — сказал Рим, поворачиваясь королю. — Он покончил с собой.

Король в замешательстве посмотрел по очереди на обоих бойцов, в компании которых остался.

Цинк подошёл к столу, убирая пистолет. Посмотрел на шахматную доску.

— Мат, — сказал он.

И щелчком пальцев отправил короля чёрных в недолгий полет по доске, сшибая остальные фигурки.

Глава 29

Последующие минуты, а может быть и часы, Рим помнил плохо. Он продолжал сидеть за шахматным столом, тупо хлопая глазами и наблюдая, как король Испании о чём-то разговаривает с Цинком.

Сам Цинк поначалу казался Разумовскому привидением, до того он выглядел исхудалым, и даже каким-то диким. Лишь в движениях и в горячем взгляде чувствовалась тактическая мысль. Находясь в плену на испанском корабле, Рим потерял счет времени и не знал, как долго они сюда плыли. По пути его почти не кормили, и тем тяжелее было понимать, что он не видит остальную команду и не знает, что с ней. Хорошо ли с ребятами обращаются, кормят ли их и всё такое. А мысль, что они сюда попали из-за его, Рима, персональной мании всех на свете помирить — добивала Андрея окончательно.

И он так и сидел, глядя на шахматную доску с половиной сваленных фигур, пока в комнату не ворвались остальные бойцы.

— Рим!!! — заорал Бык, обнимая его за плечи и хорошенько встряхивая. — Живой, чертяка? Как ты тут?

— Рад видеть командир, — выдохнул Марат с другой стороны.

Фифа повернула голову Рима к себе, озадаченно смотря в лицо. Выглядела она столь же исхудавшей, но вроде была в порядке.

— Что? — встрепенулся Рим, встряхивая головой.

Скрип хлопнул его по спине, едва не пересчитав Риму все кости. Мигнул синевой из голубых глаз. И Рим окончательно пробудился.

— Живы? — только и спросил он.

— Живы, командир, — подтвердил Гек. — Всё хорошо. Цинк договорился, нас всех освободят. На вот, попей.

Риму в руки сунули кубок с водой, в которую Чук заботливо капнул вина. Выпив эту смесь, Рим закашлялся.

— Значит вы в порядке, — сказал он, вставая со стула — и тут же снова рухнул на него.

— Эй, полегче, — забеспокоился Бык. — Тебя морили голодом, чтобы сломать. Но сейчас мы хорошенько отожрёмся. Цинк позаботился.

— Цинк позаботился, — пробормотал Рим. — Слушайте, по поводу командования…

— Стоп, — послышался голос Цинка, и Рим заткнулся.

Цинк наклонился перед ним. Выглядел он уже не так, как призрак в черном капюшоне. Цинк успел переодеться, и теперь его испанская броня напоминала снаряжение не то королевских стражников, не то теневых убийц на службе какого-нибудь кардинала.

— Мы уже всё обсудили с бойцами, — спокойно сказал Цинк. — Команда твоя. Теперь уже навсегда. Спасибо, что терпел меня все это время.

Эти слова словно вогнали в Рима стержень. И он внутренне испугался, что, может быть, только что открыл себе до этого неизвестный ему самому комплекс. Неужели ему настолько важно было чувствовать себя главным? Или все не так плохо, и он всего лишь как мог пытался уделить внимание личным тараканам Цинка, в то время как сам их не имел?

— По глазам вижу, много думаешь, — сказал Цинк. — Расслабься, Андрюх. Всё хорошо. Ты победил.

— В смысле «победил»? — спросил Рим с недоумением.

— Ты остановил войны, — спокойно сказал Цинк, — которые ещё даже не начались. Короли Испании, Англии и Франции теперь дружат. Неизвестно сколько это продлится, но, Рим ты сделал невозможное. Добился того, что все мощные геополитические игроки на планете в один момент помирились. Жить то им всем хочется, а вот ощущать себя марионетками заговорщиков — не очень. Они будут вынуждены дружить. Ты установил равновесие сил, хотя мало кто из нас верил, что это получится. Ты был прав. Твоя миссия закончена. Можешь объявлять новую, или уйти на покой. Дело твоё.

Только сейчас Рим нашел в себе силы самостоятельно подняться на ноги. Он схватил кубок со стола, залпом допил его, чувствуя, как туман в голове постепенно рассеивается.

— Всё закончилось? — спросил он.

Массовые кивки были ему ответом. Рим огляделся, словно ожидал подтверждения еще от кого-нибудь. Но в комнате был все такой же камин, постепенно гаснущий, поскольку больше никто не подбрасывал в него книги.

Тело посла уже унесли. Лишь брошенная шахматная партия свидетельствовала о том, что в этом кабинете велись затяжные противостояния.

«Так, наверное, оно и заканчивается», — подумал Рим. — «Любая игра. Если долго не можешь выиграть шахматы, просто ломай доску и перемешивай фигуры. Или жди, пока кто-то из игроков умрет сам»…

— А как будешь ты, Цинк? — спросил Рим. — Извини, что говорю это про всех, но ты очень хотел командовать. Я не знал, как пойти тебе навстречу. И я не мог.

— Все хорошо, Андрей, — мягко сказал Цинк. — Я выпустил зверя. Считай что самореализовался. Спасибо Скрипу, кстати. Без этой карты на небе я бы хрен что смог.

— Я радист, — смущенно сказал «синеглазка». — Это моя работа. Разведка, шифровка, передача тактических данных…

— Значит, мир? — глухо уточнил Разумовский.

Цинк протянул ему руку, и Рим без колебаний скрепил рукопожатием устный договор.

— Я должен был понять, — сразу сказал Цинку Рим, чувствуя, как колотится сердце. И надеялся, что это от переутомления, а не от избытка чувств. — Всё это время — при Торквемаде, у ацтеков, — тебя посылали убивать. Но ты желал кого-то спасти. В этом твоя сущность. Беречь бойцов. Заботиться о своих, а не убивать чужих. Рад, что ты выпустил зверя. Не будешь загонять обратно?

— Поглядим, — усмехнулся Цинк, разжимая руку. — А сейчас отдыхайте. Король Филька теперь к нам благосклонен. Как восстановим силы — он отправит вас кораблем домой. В русское царство.

Рим ожидал изумленных восклицаний со стороны бойцов. Но команда хранила спокойствие. Похоже, все уже знали о дальнейших планах, кроме него самого. Спокойно ждали, пока он придёт в себя. Прямо здесь, на этом кресле.

— Домой, — медленно произнес Рим. — Долгий путь…

— С навигацией из моей головы гораздо быстрее, — заверил Скрип. — Корабль дадут купеческий, не военный. С королевскими приказами, на все случаи жизни. На испанский корабль никто не рыпнется. Разве что пираты Дрейка. Но их мы и при случае тоже уболтаем. Нам три дня на восстановление сил. Отоспаться, отожраться. Затем корабль будет готов.

— Хватит, Андрюха, отвоевался, — сказал Цинк. — Езжайте-ка домой, забирай остальных. Кот, Марат — поступайте под начало Рима. Считайте, что бывший командир дал вам своё благословение.

— Подожди… — обратился Рим. — Ты что, не плывешь с нами?

— Нет, — ответил Цинк. — Я остаюсь здесь, в Мадриде.

— Зачем?

— Буду присматривать за порядком тут, — спокойно сказал командир второй группы. — А также за внутренним зверем. Уж больно непредсказуемая оказалась животинка. Глаз да глаз за ней нужен.

— То есть ты при короле Испании? — спросил Рим. — Как Дзю и Задрот?

— Я буду сам по себе, — заверил Цинк. — Мне как-то так проще. Найду, чему заняться и как передвигаться. Тем более что у меня теперь вот это.

И он вытащил оружие.

— Пистолет Орка, — сразу понял Рим. — Так вот в чём дело… И твой доступ к нему. Да, я должен был сообразить.

— Я тоже, — сказал Цинк. — Надеюсь, этот хрен теперь не будет мне мерещиться по ночам.

— Да Цинк справится, всё нормуль! — выразил убеждение Бык, глядя с уважением на Цинка. — Только вот, конечно, патронов у него теперь не густо. Да и мы свои потеряли.

— С патронами разберусь, — сказал Цинк. — При здешних технологиях я смогу клепать их самостоятельно. Займет время, конечно, но времени у меня теперь — вся жизнь. Зато будете знать, что в Испанском королевстве у вас отныне свой человек.

— Свой, — сказал Бык, слегка толкая Константина в плечо кулаком. Цинк пошатнулся. — Конечно свой, чувак! Спасибо тебе.

— Ну что тогда? — спросил Кот, как ни чем не бывало. — Может, пожрём?

От последующего хохота у Рима закружилась голова, и он отвернулся, скрывая рвущуюся улыбку. Надо же, теперь веселье команды затрагивает и его самого.

* * *

Корабль отплыл через три дня, точно по плану. Капитан сразу понравился Риму. Это был весёлый купец по имени Сантьяго, который говорил, что его фамилия слишком известна, чтобы её называть. Он действительно по повадкам был скорее торгаш, чем мореход. Но дело своё знал, команды отдавал чётко и уверенно, и матросы его слушались.

И, отплывая от берегов Испанского порта на север, Рим стоял на корме, глядя на удаляющийся берег. На пристани, словно изваяние стража, стоял Цинк в развевающемся плаще, демонстрирующем элитную броню испанского типа. В изготовленной на совесть новенькой кобуре на плече виднелся пистолет Орка, а грудь Цинка наискосок пересекал патронташ с рядом вручную изготовленных патронов.

Цинк поднял руку в знак прощания, и Рим помахал ему в ответ, как и остальные бойцы.

— Красиво, — изрекла Фифа. — Плывем домой. Кстати, а куда плывем?

— Я набросал маршрут на карте, — ответил Скрип, сам становясь рядом и тоже глядя на берег. — Если с погодой повезет, доберёмся за две недели. Если нет, то месяц.

— Из Испании — прямиком в Русь? — усомнился Рим. — Туда вообще прямой путь по воде есть? Скрип, ты уверен насчет своей карты? И насчет погоды?

— С картой — да, с погодой нет, — сказал Скрип. — Собственно о погоде мы с тобой позже поговорим. Есть пара интересных замечаний по этому поводу… Ну, и маршрут извилистый, тут согласен. Штурман у них прикольный дядька. Сказал, доберёмся без проблем. А вот Сантьяго танцевал тарантеллу с этой картой. Говорит, что если она окажется верной, и мы в самом деле так доплывем до русского царства, то он нам по мешку золота отвалит.

— На родине нам не понадобится золото, — сказал Рим. — Только больше проблем огребём.

— Да, я знаю, — пожал плечами Скрип. — Конечно, хрена с два нам хотя бы по медяку выпишут. Но в этих местах бесплатный билет на корабль, да ещё и в чужую страну — это такой братский подгон, за который не просто в матросы нанимаешься. Люди почку продадут, лишь бы цельным куском свою задницу до места дотащить.

Как показали последующие дни, и даже недели — Скрип оказался прав. Маршрут оказался извилистым. Корабль, согласно карте, пересёк Северное море, затем вплыл в Баренцево, и миновал при этом едва ли не десяток различных крепостей, то и дело мерцавших огоньками маяков в непроглядные ночи или поблескивавших светом факелов в утреннем тумане.

Рим, сколько себя помнил в этом путешествии, постоянно сидел на корме рядом с рулевым, монотонно всматриваясь в уходящие вдаль волны. Они так и не встретили флотилию Дрейка, миновали берег Англии, протиснулись в узкий канал между датским королевством и Швецией, чудом не встретив врагов.

Иногда им попадались местные рыбаки, которые, спешно выбирая сети, предпочитали ретироваться с курса испанского корабля. Ещё один раз к ним пристала шлюпка, но Сантьяго, показав её экипажу внушительную бумагу с нужной печатью, добился того, что на шлюпке предпочли погрести прочь, вслед за рыбаками.

Словом, до самого берега их ничто не остановило. Единственное, что погода действительно стала портиться. По ощущениям, начинались холода. Следовало скорее достичь русской земли и найти там себе место, в котором можно было бы спокойно досидеть до весны — желательно без приключений.

И лишь когда корабль бросил якорь у берега Русского царства — Рим наконец понял, что у них всё получилось. Его ждал новый жизненный этап. Возможно, короткий, возможно и долгий, но определённо — последний.

Глава 30

Стоял непроглядный туман. Рим напряг слух, пытаясь услышать звуки с земли, в чём бы они ни выражались. Может, шелест дубовой листвы, или воющий волк. Ничего этого не было.

Зато Рим услышал свист крыльев. Из тумана показался крупный сокол, который, сделав круг над кораблем, уселся на мачту и начал пристально разглядывать собравшихся внизу людей.

— О, здравствуй! — заулыбался Сантьяго, вытягивая руку. — Давай сюда, халькон!

Птица тут же спикировала ему на руку, сев на локоть. Сантьяго живо подсунул ему миску с мясом. Сокол начал отрывать большие куски, а Сантьяго тем временем аккуратно вытащил из-под него притороченный шнурком листок бумаги. Развернул его, прочитал, для чего ему пришлось пересадить сокола на жёрдочку у мачты. Затем удовлетворительно хмыкнул, быстро написал ответное письмо и тем же шнурком привязал к соколу.

— Лети, халькон! — сказал он. И птица тут же взмыла в воздух и отправилась в сторону леса. Рим с любопытством смотрел на всё это и, наконец, спросил:

— Куда полетел этот сокол, Сантьяго?

— Ни один корабль не может пристать к этому берегу, если не обозначил себя, — ответил купец. — Сокольничий с башни присылает птиц, которые садятся на корабли купцов. Если я не дам нужного ответа — нам не дадут высадиться. Расстреляют из пушек, а выживших добьют всадники.

Рим почувствовал растущее уважение к местным жителям, и даже некоторую гордость за страну. Похоже, на необъятной Руси без надзора не оставался ни один клочок берега. Ему стало любопытно, куда они приплыли. Им удалось втиснуться незамеченными в Финский залив. И значит, где-то рядом, должно быть, будущий Петербург.

— А что за крепость? — спросил он. — Как называется?

— Ладога, — сказал Сантьяго.

— Ладога! — воскликнула Анжела, тут же вылетая из каюты. — Бык, давай сюда! Мы на Ладоге!

— Главное, не называйте ее Старой Ладогой, — предупредил Скрип, разодетый почему-то в рваные лохмотья. — А вы чего ещё не переоделись народ? Давайте скорее!

— В смысле? — не понял Рим. — Что происходит?

В ответ купец отдал приказ, и матрос быстро притащил кандалы на цепях.

— Какого черта? — спросил Рим. — Что вы делаете?

— Мне бы тоже хотелось знать, — сказал подошедший Марат, с подозрением глядя на одеяние «синеглазки».

Сантьяго укоризненно посмотрел на Скрипа и промолвил:

— А я думал, вы уже сообщили своим друзьям.

— Не успел, — виновато сказал Скрип. — Короче, братва, смотрите. Высадиться просто так нам здесь не дадут. Купеческое судно или нет, но купец имеет право лишь на торговлю. Не могут восемь каких-то мутных ребят спортивного телосложения, даже если среди них женщина, просто так ступить на русскую землю. Даже если они на местном языке худо-бедно говорят. Да и речь у нас, сами понимаете, сильно отличается. Короче, от вопросов не отвертимся.

— И как мы тогда попадем домой? — спросил Гек.

— Как рабы, — ответил Скрип. — Или, если хотите, невольники.

— Чего-о? — вытаращился Бык. — Да я ни в жизни!..

— Вася, хватит, — остановила его Фифа. — Скрип дело говорит. Мы не продумали легенду насчёт наших прав здесь.

— Напишем всякие подорожные да грамоты, — продолжал настаивать Бык. — Придумаем, что мы донские казаки, или что-то вроде. Да здесь даже читать никто не будет, потому что не умеют.

— Скорее, мы не умеем, — сказал Рим, принимая у матроса кандалы. Он понимал, что нужно первым дать знак действовать, как предложил Скрип. — Невольники — значит, невольники. Будем считать, что Сантьяго привёз рабов из Испании и обменял их на что-нибудь ценное. Сантьяго, на сколько золота мы потянем?

— Ты там ещё за карту обещал! — напомнил Скрип.

— Амигос, к чему вам золото на этой земле⁈ Я с радостью снабдил бы вас монетами, но… Откуда у рабов может быть золото? — спросил купец так, словно впервые слышал про карту.

Долго спорить никому не пришлось: в трюме судна споро работал один из матросов, заковывая пассажиров. И вскоре вся команда Рима в полном составе уже стояла на прибрежных песках — в кандалах и в рубище.

«Вот, значит, как пришлось встретить русскую землю», — подумал Рим, понимая, что, в принципе, не испытывает никакого сожаления по этому поводу. — «В цепях. В чужих странах, значит, с порога двери ногой открывали, творили что хотели. А здесь вот так начали. Со смирения. Что ж может, и к лучшему…»

Возвращения сокола не последовало. Вместо него из тумана на берег выступила конница. Всадников было не меньше двадцати. Все, как на подбор, крупные ребята в лёгких доспехах и круглых шлемах, закрывающих переносицы.

Сантьяго встретил их без малейшего смущения. Предводитель всадников, нисколько не беспокоясь, что копыта коня увязали в песке, внимательно осмотрел пленников, глядя каждому в глаза.

— Русские люди? — спросил он.

У Рима чуть кольнуло на сердце, когда он услышал родную речь. Слова звучали несколько непривычно, но понять вполне было можно.

— Русские, — сказал он.

— Кто главный?

— Я, — ответил Рим.

— Как тебя зовут, человече?

— Андрей, — ответил Рим, и словно перестал дышать. Надо же, как просто оказалось в этих краях назваться настоящим именем.

— Вы воины?

— Да, — твёрдо ответил Разумовский.

Всадник перевел взгляд на Сантьяго и спросил:

— Откуда эти будут захвачены?

— У датского королевства, — соврал купец на максимально ломаном русском, не моргнув глазом. — Не знаем, что с ними делать. Вот, решили привезти. Забирайте.

— Забираем, — сказал всадник. И, повернувшись к своим людям, трижды махнул копьём.

Из тумана послышался цокот новых копыт и скрип колес. На берег медленно выехала телега, гружёная людьми. Они торопливо сокакивали оттуда, и их толпой повели на корабль.

Рим с любопытством осмотрел свою смену: люди с телеги не были похожи на пленников. Одеты одинаково просто, хотя у каждого при себе была котомка или узелок. Похоже, не получит Сантьяго здесь золота. Вместо этого он обменял одних невольников на других.

На корабле пришедшим начали задавать какие-то вопросы. Но в этом бормотании Рим не смог разобрать ни слова. Ему стало дико любопытно, что же это за люди такие. Если и рабы, то явно не простые. Получается, русские с испанцами ведут работорговлю в обе стороны? И они готовы принять незнакомцев типа Рима и остальных просто за русскую речь? Либо чтобы освободить, либо для использования на других работах.

Последнее вряд ли, потому что никто не знает, на что способны пленники с корабля. Хотя за них не глядя, отдают своих людей. Это всё было очень странно. И Рим пообещал себе, что как можно скорее в этом разберётся.

— Благодарю вас! — слащаво сказал Сантьяго, отвешивая поклон до земли. — Король Испании приносит свои глубочайшие…

— Скройся с глаз моих! — гневно потребовал всадник, и Сантьяго с поклонами попятился на борт.

Корабль отчалил быстрее, чем пришёл. Никто не озаботился возобновить запасы воды и провианта. Или хотя бы размяться на берегу. А ведь плыли сюда долго. То ли Сантьяго найдёт себе еще какую-нибудь пристань, более дружелюбную, то ли он действительно получил то, зачем сюда плыл. А именно — людей с телеги.

Бык озадаченно посмотрел на Рима. Действительно, необычный обмен. Похоже, у русских с испанцами была налажена какая-то странная контрабанда, о которой не писали в учебниках. А если вспомнить, что до помощи Скрипа испанский купец вообще понятия не имел, как напрямую приплыть из Испании через несколько морей в Русь, при этом не заходя ни в какие порты — то ситуация выглядела ну просто нереальной.

— В телегу, — скомандовал всадник. — Не бойся, Андрей, вы теперь дома. Кандалы снимем по приезду в крепость.

Рим попробовал забраться в телегу — мешали скованные ноги. Им помогли, и даже вполне бережно, подставляя колени и руки. Смятение в душе Рима всё нарастало от каждой мелочи. Или от того, с каким уважением на них смотрели хмурые витязи. Или от того, как любезно ему на скамью в телеге подсунули какую-то подушку из гусиных перьев. Возможно, будь в крепости карета, прислали бы и её — перевозить гостей.

Предводитель всадников медленно вёл коня рядом с телегой, с заботой осматривая гостей.

— Меня зовут Степан, — сказал он. — На башне замка я главный. Скажи, Андрей, ты и твои люди — точно воины?

— Да, — кивнул Рим. — Но мы долго были на чужбине. Мы вспомним, как держать копьё и меч, если дать нам потренироваться.

Степан кивнул так, словно это был лучший ответ, на который он надеялся.

Анжела сидела тихо и смотрела во все глаза вокруг, казалось, она скрывает внутреннее ликование. Долго же девчонка рвалась на родину. Пусть даже родина пока выглядит максимально странной и загадочной.

До крепости, похоже, путь был не близкий. Рим понятия не имел, где начиналась Ладога в эту временную эпоху. И как они вообще сюда доплыли? С Финского залива есть морской путь в Ладожское озеро? Тогда это как бы и вовсе не озеро никакое.

Рим посмотрел на «синеглазку». Скрип сидел, зажмурившись, словно внутренне рисовал карту местности. Чук и Гек лежали на дне телеги, совершенно расслабившись. Словно были сельскими парнями, которых местный дядя Стёпа подбросил с утра домой после ночи на дискотеке.

Кот и Марат, два оставшихся бойца из отряда Цинка, демонстрировали восторг не меньший, чем Фифа. Бык молча смотрел вверх, на небо в тумане, словно изображал ёжика из мультика. Похоже, в его могучей голове вертятся мысли о том, как он для Анжелы поставит дом, заведёт гусей и будет долго-долго, не спеша, выдалбливать из полена колыбельку для их первенца.

В другое время при таких обстоятельствах подобная картина, натянутая на образ Быка, заставила бы Рима рассмеяться от души. Сейчас же ему казалось стыдно, что он сам никаких таких возвышенных мыслей не имеет.

Телега мирно покачивалась по дороге. Колёса подскакивали при каждом ухабе, но Рим всё равно почувствовал, как его накрывает: сильно хотелось спать.

Прикрыв глаза, он думал. Из головы все не выходил образ своего дома. Бревенчатый сруб заботливо проконопачен паклей… Из трубы весело валит дым… Где-то довольно тявкает собака…

— Эй, проснись! — послышался голос.

Рим открыл глаза. Кот озадаченно смотрел на него, сидя напротив.

— Ну ты и соня, — говорил Кот. — Тебя даже вчерашний шторм не разбудил. Говорят, мы уже приехали в Ладогу. Нас выпустят, это точно.

Гек еле слышно прыснул в кулак. Рим обалдел и уставился по сторонам, не понимая, что происходит. Кот захохотал.

А туман уже немного рассеялся. Теперь были видны суровые башни Ладожского замка. Именно суровые, а не мрачные. Они предупредительно сверлили небо, словно намекая, что чужакам здесь не рады.

Открылись ворота по приказу Степана. Лошади завезли телегу внутрь. И даже при промозглой погоде у Рима захватило дух от открывающегося великолепия.

Ладога оказалась необъятной деревней со множеством домиков. Скорее даже, это были настоящие теремки, как из старых, ещё бумажных сказок: расписными или резными ставнями, аккуратными огородами и курочками, неторопливо гребущими землю во дворах.

По улице пробежала стайка детей в длинных рубахах, толкаясь и догоняя друг друга. На мгновение застыли, разглядывая людей в телеге и убежали по своим делам. Женщина несла от колодца воду, закрепив ведра на ярко разрисованном коромысле. Широкий свободный сарафан, льняная блуза с закатанными рукавами. Молодая, крепкая, здоровая; толстая коса у нее — мало не до пояса.

К телеге подходили взволнованные горожане. Мужики в простых рубашках и штанах, подпоясанные ремнями. Женщины в платьях и ярких платках. Они смотрели на людей, которых привезли в телеге. И, похоже, пали духом — до того ясно читалось в глазах огорчение. Словно они до последнего рассчитывали, что телега обратно привезет тех, кого увезла. Но никак не новых, незнакомых людей.

— Мир вам! — зачем-то сказал Бык.

Одна из женщин принялась плакать. Но, как показалось, Риму не от горя, а, скорее, от досады и бессилия. Так могла плакать жена, от которой муж ушел к другой.

— Выходите! — торопливо сказал Степан, помогая спускаться с телеги. — Кузнец! Где кузнец⁈ Матвейка!

Он поймал одного сорванца за ухо.

— Дуй за кузнецом, и пусть инструменты возьмет!

— Степан, что случилось? — не утерпел Рим. — Скажи, кто ехал на этой телеге до нас? Кого вы отдали на корабль?

— Дрожко, ответь ему! — потребовал Степан у одного из мужиков.

— Писарь уехал! — ответил Дрожко, гладя по спине плачущую женщину. — Один был, на Ладогу и на все деревни на сотню вёрст вокруг. Теперь нет его. Оба бондаря уехали. Медник. И еще Милослав, который на все руки мастер. Кирпичи делал так, как никто не может.

— Самых грамотных людей забрал испанец, — сказал Степан с досадой. — Велел привезти лучших молодцев. Сказал, что взамен отдаст восемь русских воинов. Ты ведь не соврал, Андрей? Скажи от сердца! Вы все воины?

— Да, мы воины! — сказал Рим и огляделся на деревню. К ним подходило всё больше людей. — Степан, вы отдали самых важных людей? Взамен за нас? Пленников, которых даже не знали?

— Не могли мы братьев в беде оставить, — сказал Степан горько. — Даже тех, кого глаза наши не видывали ни разу. Ты уж не подведи, Андрей. Нам сейчас, быть может, воины важнее, чем писари. Пусть и без мастеров Ладога захиреет… Эй, где там кузнец, дьявол его возьми⁈

Новоиспечённое подкрепление Ладожской крепости, все восемь человек, принялись переглядываться.

— Сантьяго… — пробормотал Рим. — Чтоб тебя, тварь поганую, свиньи в луже затоптали…

Глава 31

Баня в Ладоге оказалась высший сорт.

Рим подозревал, что она здесь не единственное заведение такого типа. И что их наверняка пригласили в самую крупную. Потому что в парилке разместилось бы при желании человек сто. Но сейчас там сидели только он сам, да остальные бойцы. Лишь Фифа отправилась в женское отделение, безапелляционно заявив, что не станет раздеваться перед знакомыми мужчинами, а тем более незнакомыми.

И, сидя на полке на высоте в добрых две сажени над полом, упираясь головой в нависающий потолок, Рим, покрываясь потом от стоградусной жары, чувствовал наконец себя дома.

— А-а-а! — выкрикивал Кот и морщился, покуда Марат умелыми движениями ладоней массировал ему спину. — Блин, хорошо как! Шею только не трогай, слышишь?

Довольный Гек набрал горячей воды в ковшик, прямо из бака, щедро плеснул в раскалённую трубу, заходящую глубоко в печку. Пар повалил с такой силой, что, казалось, закинь туда ядро, и оно вылетит, как из пушки. Остро пахнуло луговым духом — вода в баке была вовсе и не вода, а травяной отвар.

— Хорошо как… — мечтательно повторил за Котом Бык, сидя под полкой. На ней он бы банально не поместился. Но ему, казалось, было и тут неплохо. Хотя с пяток березовых веников себе под зад он всё-таки постелил.

На миг открылась дверь, которую никто старался открытой не оставлять, чтобы не выпускать жар. Заглянул Степан.

— Хорошо ли вам, братья? — спросил он. Услышав массовые одобрительные ворчания, Степан выразительно посмотрел на Рима — и снова исчез.

— Пойду окунусь, — сказал Рим, спрыгивая с полки, и тоже вышел.

С небес покрапывал легкий дождь, быстро впитывавшийся в распаренную кожу. Рим прям с порога нырнул в небольшой пруд с головой, немного жалея, что до зимы ещё далеко. Вынырнул, вдыхая влажный запах свежести.

Вдоль лесной полосы за стенами Ладоги пронёсся ветер, срывая всё ещё крепко держащуюся листву. Скоро осень вступит в свои законные права, и можно будет, наконец, увидеть золотой листопад.

Рим вылез из пруда, взял одно из полотенец, лежащих на скамье. Закутался в него. Он и не помнил, чтобы в Европе видел хоть одно нормальное полотенце. Вроде не такая уж и сложная технология, но вот с ней пришлось столкнуться лишь на родине.

За столом, на свежем воздухе, обедали мужики. Все крепкие, поджарые. Хотя немного худощавые. Ладога не голодала, хотя избытка харчей здесь явно не водилось. Впрочем, как и нигде в России в эти времена. Да и не только в эти.

Один лишь Степан выглядел более мускулистым, чем остальные. Но и здесь намётанный взгляд Рима сразу определил генетику как основную причину этого. Рим уселся напротив него, наливая себе квасу в деревянную кружку. Выпил, смакуя каждый глоток — и почувствовал, как по жилам разливается эйфория.

— Вкусно? — спросил Степан, и Рим лишь покивал. — Это Ганна готовит, жена моя. Когда меня дома нет, она всегда волнуется. И кухарить начинает. Только дома меня уже толком и не бывает. Работать много приходится. Служить…

— Скажи, Степан, — обратился Рим, — те мастера, которые вместо нас взошли на корабль — сделали это по доброй воле?

— А что есть добрая воля, Андрей? — развел руками Степан. — Вот живёт русский человек, не жалуется… И поди ж узнай, что у него в душе за черти поселились? Может, работа в тягость была. Потому как талант — он может быть, а душа к нему не лежит. Бывает и такое.

— Не жалуется… — повторил Рим. — Да, наверное, в этом причина. Если бы русский человек жаловался — так все бы знали, чем он не доволен. А жаловаться нас всех отучили. И тебя, и меня. Слушай, Степан. Ты сказал, что крепости воины больше нужны, чем мастера.

— Это так, — сказал Степан. — Набеги на нас частые. Каждый раз, как месяц с небес ночных пропадает. Сейчас ратник больше подмоги приносит, чем десяток писарей.

Со стороны пруда послышался всплеск. Бык, видимо, не вынес просиживание под шконкой и решил окунуться вслед за Римом. Когда он вылазил, то ему понадобились целых два полотенца. Он сел сбоку от стола, потому как поместиться за ним уже просто не мог.

На его габариты Степан смотрел с уважением, видимо, прикидывая, какого размера двуручный молот следует вручить такому богатырю.

— За мастеров не переживай, Андрей, — сказал Степан. — Это не первый раз, когда мудрый народ Ладогу покидает. Да и эти, можно сказать, не совсем местные были. Из государства Московского пришли. Из Новгорода ходят. Все к морю идут. На Ладоге останавливаются. Но долго им на месте не сидится. Принесут пользу селению — и дальше счастья ищут, уплывают в заморские края. Только вот крепости соседские — все под шведами давно. Поэтому лодками уплывают. Один раз за лето корабль приплывёт, как сейчас. Тогда и приходится торговать.

— Невольниками? — вырвалось у Рима.

— Почему бы не взять взамен людей русских? — пожал плечами один из ратников, сидящий рядом со Степаном. — Вот так и вас получили.

Рим переглянулся с Быком и увидел, что не он один чувствует вину. Вроде как их команду и не спросили, но… Это за их шкуры расплатились чужими судьбами.

Конечно, было очевидно, с чего вдруг внезапно мастера со всей Руси внезапно принялись эмигрировать в заморские края. Да и не куда-нибудь, а конкретно в Испанию.

Тенденцию задали они сами, сто лет назад, когда решили строить корабль «Россия» ещё при Торквемаде, в Испании. Рим уже забыл, кто тогда из группы предложил за большие деньги выписывать со всей страны мастеров. Видимо, после их отплытия кое-кто в Испании смекнул, что тактика покупки мозгов может быть крайне выгодной для внутренней экономики.

И за сотню лет политика привлечения умных людей начала затрагивать даже очень дальние страны. И теперь из-за их необдуманных решений — Разумовского и остальных — Русь теряет ежегодно десятки, если не сотни умных, умелых, мастеровитых. А образованных и знающих во все времена было не так и много. Здесь фраза «на вес золота» уже не казалось смешным преувеличением.

— Мы заменим их, — сказал Рим. Бык, моментально почувствовавший, нить разговора, еле заметно кивнул.

— Кого? — не понял Степан.

— Мастеров. — Рим посмотрел на него. — Друг мой Степан. Так уж получилось, что мы не просто воины. Мы еще и грамоту знаем. Все восемь человек.

— Вот как? — изумился один из витязей. — И баба тоже?

— И баба тоже, — недовольно подтвердил Бык, сжав ручищи в кулаки.

— Попробуй кваску, — тут же спохватился Рим, двигая к нему кувшин. — Классный, холодный.

— В натуре квас? — проворчал Бык, заграбастав кувшин. — Ну, ладно…

— Степан, расскажи про набеги, — попросил Рим. — Шут с ней, с грамотой. В самом деле, не к спеху. Если вам только прямо сейчас что-то почитать не надо.

— Карта в замке осталась, — почесал голову Степан. — Ну да ладно. Объясню, как и есть.

Его палец прочертил на столе мокрую от кваса линию.

— Это берег, — сказал он. — Вот это — Ладога…

Он поставил на край линии солонку.

— А вот это — Копорье…

На противоположный край линии легла краюшка хлеба.

— Его взяли шведы, — сказал Степан, помрачнев. — Завоевали несколько зим назад.

— Их оттуда не выбить? — спросил Бык, опорожнив неалый кувшин с квасом почти на половину.

— Выбить-то можно, — сказал с досадой Степан. — Да вот нельзя никак нам это делать. Из Москвы приказ пришел: не трогать шведов. Оставить крепость Копорскую за ними.

— Не понял, — покачал головой Бык. — Это с чего вдруг такая честь?

— Не нашего ума дело, — ответил Рим. — Раз приказ — значит, так надо. Степан продолжай.

— Оттуда копейщики по ночам идут, каждый тёмный месяц, — сказал Степан. — Пешком, без лошадей. Места эти уже лучше нас знают. На сам город не нападают. Но если кто из наших дружин им попадается в лесах — то пиши пропало. Ни один живым не вернулся.

— А мёртвыми? — спросил Бык.

— Мёртвыми находим, — ответил Степан.

— Ага. — Могучая ручища Быка опустилась на стол. — Значит, не дезертировали.

— Бык… — попросил Рим. — Не надо.

И принялся внимательно изучать линию на столе.

— Разве приказы оставить за шведами Копорье не подразумевают дополнительных условий? — думал он вслух. — Не нападать Ладогу, например.

— Ты странно молвишь, Андрей, — озадаченно сказал Степан.

— Да, виноват, — признал Рим. — Прости, долго был в неволе. Словечек заморских нахватался. Ничего, я снова вспомню… Береговая линия им нужна, Степан, Вот что. Они хотят взять берег. Чтобы корабли заморские к вам не шли. А шли, например, к ним.

— Тогда им нужно было взять всю крепость нашу, — сказал Степан.

Рим помолчал. Нападение на одинокие патрули — не то же самое, что на ставку гарнизона. Да и не будешь же объяснять Степану про тактику банального террора. В этом плане Русь — светлая страна. Многие вещи у местных просто в голову не уложатся. А если и уложатся, то точно не в сердце. Степан, похоже, верил в честный бой, как и его витязи. Более того, можно было не сомневаться, что шведы сольют русских в честном бою, как щенков безмозглых.

Между тем Степан начал переглядываться со своими витязями.

Рим приподнялся, уселся поосновательнее и заявил:

— Слушайте, добрые молодцы! Если вам нужны новые люди в дружину для патрулирования берега — это ни к чему не приведёт. Нас рано или поздно по одному зарежут в этих лесах. А если мы нападем на Копорье, то будет разгневана Москва.

— Так что же делать нам посоветуешь? — послышались вопросы со всех сторон.

— Подумать надо, — сказал Рим и вышел из-за стола. — Бык, поешь нормально. Ты, вероятно, будешь нужен. И выясни у ребят, что у них по оружию есть.

— Сделаю, — кивнул Бык, принимаясь за жареную курицу.

Рим вернулся в парилку. Кот, охая, лежал на полке, подальше от входа — видимо, приходя в себя после массажа в исполнении Марата. Сам же Марат взялся за Гека, продолжая отрабатывать на нем ребристые удары ладонью, как смутно заподозрил Разумовский. Чук, в ожидании своей участи, отмачивал в тазу с горячей водой веник — похоже, не березовый, а вовсе какой-то мятный. Или ещё с какого-то сорта дерева, который Рим не мог разобрать.

— Отдыхаете? — спросил Рим. — У кого есть идеи, где спать будем?

— Я знаю, — ответил Марат, не поворачиваясь. — Владислава, хозяйка с постоялого двора за церковью, даст нам ночлег.

— Какая ещё Владислава? — спросил Рим. — Где ты её нашел?

— Фифа нашла, в женской бане.

— Ясно, — сказал Рим, всё равно не понимая, где и как Марат мог перекинуться парой слов с женщиной за стенкой. — Это хорошо. А Скрип где?

— Слабак оказался, — фыркнул Чук. — Только в сауну залез — сразу сказал, что жарко, и вылетел.

— Поди-ка за девками сейчас подглядывает, — довольно хохотнул Марат.

Рим кивнул и снова вышел. Второй раз лезть в озеро ему не хотелось. Поэтому Рим, подправив на себе полотенце, обогнул баню с левого угла.

Скрип нашёлся здесь — целиком завёрнутый в какой-то халат. Он сидел на скамейке, постукивая по ней пальцами, и смотрел на небо, словно считал падающие дождевые капли.

— Хочешь побыть один? — спросил Рим.

— Нет, командир, всё нормально, — махнул рукой Скрип. — Садись.

Рим устроился с ним рядом.

— Всё хорошо? — спросил он.

Скрип постучал себя пальцем по виску и сказал:

— Техника в башке плохо на жар реагирует. В сауну ей можно, но ненадолго.

— Понятно, — сказал Рим. — В самом деле, смотри, не перегрейся.

— Нормально всё, — ответил Скрип. — Погоду смотрю. Изучаю.

— Изучай, — согласился Рим. — Слушай, Скрип, объясни-ка мне, куда мы вообще попали? Ну, в смысле, эпоха, время, место, специфика… Кто с кем воюет, кто кому подчиняется. Только самое главное. Так сказать, выжимку из фактов.

— Сообщаю, — ответил Скрип. — Фактов нет. Мы вмешались в историю и переписали её, если ты не забыл.

— Не скажи, — покачал головой Рим. — Русское царство — штука достаточно изолированная, как Китай. Вряд ли мы могли на что-то сильно повлиять. Кто во власти?

— Если ничего не поменялось, то Фёдор Иоаннович, — ответил «синеглазка». — Сын Ивана Грозного. Один из двух выживших сыновей, если быть точнее. Вернее, второго вроде как прибили в детстве. Но и сам Фёдор — это лишь фикция. Реально правил Борис Годунов.

— Бориску на царство? — усмехнулся Рим. — Ну, это мы с тобой знаем, как и остальное. Ребёнка жалко.

— Да, — коротко изрёк Скрип. — Жалко.

Что-то в его интонации звучало не совсем натурально. Но Рим решил в это сейчас не влезать.

— Что нас ждёт? — спросил он. — В ближайшие годы. Если мы тут останемся навсегда, с чем нам придётся столкнуться?

— Голод, — ответил Скрип. — Должен вроде начаться, лет через пятнадцать. Но время у нас есть что-то сделать с этим.

— Серьёзный голод? — уточнил Рим.

— С массовыми потерями населения, — ответил «синеглазка». — Голод, который выкосит часть населения России. За ним наступит Смутное время. Оно продлится недолго, лет четырнадцать. Но, думаю, к его концу мы не доживём.

— Значит, хорошей жизни можно не ждать, — вздохнул Рим. — Может, уехать куда-то подальше от Ладоги? Вглубь страны, прочь от политики. Мы все от неё устали, Скрип. Мы имеем право на отдых.

— Имеем, — сказал радист и заморгал. Он закрыл лицо руками и с силой одернул ладони. — Только у нас и этого времени может не быть, — сказал он.

— Ты о чём? — спросил Рим с тревогой.

— О погоде, — ответил «синеглазка». — Проверял её на корабле, пока плыли сюда. Слежу, сверяю, так сказать, реальные данные с теми, что заложено мне в голову из исторических баз данных.

— И что, не совпадает?

— Совпадает, — мрачно проговорил Скрип. — До мелочей. Только не в плане времени. Движение циклонов, антициклонов, температура в Гольфстриме, направление ветров… В общем, всё говорит о том, что в этом мире на какую-то ничтожную долю процента погодное время ускорилось. Похолодание идёт быстрее нужного. Возможно, виноваты технологии Фаэта, которыми мы злоупотребляли.

— В смысле? — спросил Рим, холодея. — Ты про конец света, что ли?

— Да нет, всё не настолько серьезно, — отмахнулся радист. — Ситуация нормализуется при следующем приближении Венеры. Не спрашивай, как — долго объяснять… Короче, всё должно стать снова хорошо, лет через пять. Но холод, который должен был наступить через пятнадцать лет, обрушится на Россию уже через два года. И если не задуматься о серьёзной продовольственной проблеме прямо сейчас, то Русскому царству в текущей форме осталось пара лет. После чего поля перестанут рожать, и половина населения вымрет.

— Если мы не вмешаемся, — сделал вывод Рим.

— Да, — кивнул Скрип. — Если мы не вмешаемся.

Глава 32

Три недели, которые команда провела на берегах Ладоги, пронеслись как один миг. Жизнь, так сказать, била ключом, и Рим едва успевал замечать изменения, настолько каждый день был полон новых событий в этом, ещё не освоенном крае. Прошлая жизнь, с её путешествиями по дальним странам, теперь, казалась блеклым и далёким воспоминанием.

Они нашли пристанище в гостевом доме, которым управляла тихая и скромная Владислава. Женщина жила вместе с двумя своими дочерьми, настолько похожими друг на друга, что их было сложно различить. Постоялый двор оказался просторным — места хватало всем, и даже оставалось: у каждого появился свой отдельный угол.

Марат, казалось, расцвёл на этом новом месте. Вопреки прожитым годам, в его глазах загорался тёплый огонёк при виде хозяйки, а когда он смотрел на её дочерей, Рим замечал в его взгляде отблеск тоски по своим сыновьям-близнецам, оставшимся где-то в далёком прошлом мире — в их России. Об оплате никто не заикался, и не нужно было объяснять: денег с них не возьмут.

Все прибывшие, словно по негласному сигналу, принялись помогать по хозяйству. Чук и Гек, не теряя времени, отправились собирать урожай, взяв с собой Кота. Фифа увлечённо изучала тонкости местной кухни и непривычные способы стирки белья. При этом с содроганием вспоминала, что в «просвещенной» Европе для стирки использовали мочу. Даже профессия такая существовала. Разумеется, пугать местных женщин этакой гадостью Анжела не собиралась.

Скрип же почти все дни проводил в своём небольшом помещении, а по ночам, словно находясь в трансе, чертил что-то пером на листах бумаги, освещая их не свечой, а «зловещим» синим светом, исходившим из глаз. Однажды Рим не сдержался и спросил, чем занимается этот «синеглазый». Связист ответил, что работает над детальной картой Ладожского края.

От залежей полезных ископаемых, которые, казалось, он угадывал своим разумом, до анализа воздуха и воды — Скрип, похоже, заранее видел приближение продовольственного кризиса, который мог наступить следующим летом, ведь сейчас уже было поздно начинать посев.

Рим наблюдал за его работой с плохо скрываемой печалью. Какими бы гениальными не были планы «синеглазого», донести их до местных властей они не могли — да и как таковой администрации в Ладоге не существовало. Формально всеми делами руководил священник, отец Феофан — глава поселения.

Но Феофан уже несколько месяцев отсутствовал, находился в Москве. То ли царь Фёдор Иоаннович не отпускал его, хотя за спиной священника наверняка стоял Борис Годунов, ещё не вступивший на престол, то ли сам отец Феофан опасался оставаться в поселении, боясь нападения шведов из захваченного Копорья.

Других причин Рим не находил. Но отсутствие Феофана казалось ему странным. Дядьку здесь знали и уважали, хотя было непонятно, как священник мог надолго оставить своих прихожан.

Прибывшие в церковь не ходили, и каждому было понятно — посещать её просто из любопытства не стоит. Рим старался не затрагивать религиозные темы в разговорах с товарищами — это личное дело каждого. Зато ему регулярно приходилось бывать в замковой башне.

Во-первых, он оставался солдатом — русским солдатом. И находясь в русском поселении, которому угрожали захватчики, не мог оставаться в стороне от вопросов обороны.

Во-вторых, он хорошо помнил истинную причину обмена пленными: Степан отдал лучших мастеров Ладоги в обмен на бойцов, чтобы усилить защиту границ. Так что семерым витязям и женщине рано или поздно придётся вмешаться в местные дела.

Поэтому в свободное время Рим и Бык посещали тренировки. Витязи Степана оказались не мифическими героями, а обычными людьми — и старыми, и молодыми. Каждый сражался, используя свои навыки — согласно возрасту, здоровью и умениям.

Недели, проведённой в тренировках с копьём, мечом, пикой, алебардой и пращой, хватило Риму, чтобы понять: это долгий путь, и в ближайшем будущем — бесполезный. Как только они освоятся с местным бытом — начнётся долгая шестимесячная зима. Тогда можно будет набрать форму и как следует изучить это оружие.

Огнестрельного оружия здесь не было и в помине — либо технология ещё не достигла этих мест, либо оказалось оно местным не по карману. Скорее — второе. Люди жили пусть и сыто, но не слишком богато.

Бык поглядывал на командира, пока не задавая вопроса, но Рим понимал его и без слов, отвечая похожим внимательным взглядом. Оба они осознавали собственное нежелание провести остаток жизни, защищая Ладогу от шведов на стенах крепости, не имея даже возможности дать достойный отпор.

Они привыкли к другим методам ведения боя, и отказ от использования их умений и тактического преимущества казался недопустимым упущением. Рим трижды втайне покидал Ладогу, чтобы издали оценить укрепления шведов. Однажды его задержал ладожский патруль.

К счастью, в темноте ночи Рим сумел представиться и объяснить ситуацию воинам. Его под конвоем вернули в замок, где Степан обрушился на него с гневной речью. Рим безмолвно выслушал строгий выговор молодого командира.

Это не были Мексика, Испания или Англия с Францией. Это была Россия, где он хотел жить как обычный человек, пусть даже понятие о гражданских правах здесь было слабо развито. Он стремился сюда — и вот он здесь, в гуще тысячи забот, трудностей и переживаний.

Прежде всего, необходимо было решить: продолжать ли плыть по течению или попытаться повлиять на свою судьбу. Но Рим не хотел действовать вслепую. Это его Родина, и относиться к ней нужно с осторожностью. Да и в целом, приключений и историй им всем уже хватило. Аж по самые гланды. Хотелось определенности и немного покоя.

Вечером, во время общего ужина, Рим решил поговорить с бойцами.

* * *

Ели в общей комнате трактира. Вместо свечей помещение освещалось лучинами, установкой которых занимался Кот. Он сновал между источниками света, добавляя новые щепки и искусно располагая их так, чтобы всем было комфортно.

— Хорошо… — пробормотал Гек, измученный работой в огороде, с аппетитом поедая похлебку из деревянной миски, — картофель свежий… Просто чудо! Вроде бы мелочь, а как не хватало.

— Потому что сам копал, — усмехнулся Марат, ставя на стол глиняный горшок с крышкой. — Когда сам добываешь пищу, она всегда кажется вкуснее.

Он взял половник и открыл горшок. По комнате распространился насыщенный, аппетитный аромат.

— Что это? — спросил Скрип.

— Галушки со шкварками.

— Объедение! — радостно воскликнул радист, предвкушая трапезу и энергично потирая руки.

Рим поел плотно, от души, а затем, наливая себе кружку кваса, обратился к собравшимся:

— Ну что, ребята… нам пора определиться с нашими дальнейшими планами. Если мы решаем остаться в Ладоге надолго, то нужно подумать, как здесь обосноваться. Если же уйдём, то сейчас, пока не начались холода.

— Уйти? — Марат нахмурился. — Ты о чём вообще?

— Я просто ставлю вопрос ребром, — терпеливо ответил Рим.

— Тогда получи ответ сразу, — отрезал Марат. — Я никуда отсюда не уйду. Я здесь пустить корни собираюсь. Делайте что хотите, но я не брошу Владу и её детей.

— Никто и не предлагает тебе уходить, — успокоил Рим. — Речь идёт о том, что нам нужен план действий. Откровенно говоря, пока пользы от нас никакой. Мы покопали картошку, повертели в руках местное оружие. Скрип молодец, разработал программу по добыче всего полезного. Но пока толку от этого мало. Что мы дали городу, нашей новой малой Родине?

— Пока ничего, — признал Кот, заменяя очередную гаснущую лучину и вправляя на ее место новую. — Ты прав, Рим. Нужно определяться. Только, прошу, не спрашивай, хочет ли кто-нибудь уехать отсюда. Таких здесь нет.

— Все так думают? Тогда я опираюсь на словах Кота, — кивнул Разумовский.

— Опять корону надел? — проворчал Чук. — Или в местные боги подался?

— Заканчиваем с богами, — оборвал Рим. — Хватит кривляться. А что касается власти… Меня тревожит отсутствие сильного лидера. Скрип, что тебе известно о местном управлении? Кроме отца Феофана здесь кто-то правит?

— В основном всё осталось по-прежнему, — пробормотал радист, с удовольствием отпивая квас. — В Москве сидят те, кто должен там быть. А здесь, в провинции, сложное разделение на посады. Бояре переплелись между собой через браки, династии тянутся веками. Вряд ли наши действия как-то повлияли на родословные этих знатных семей.

— Говори по существу, — попросил Рим. — Кто сейчас управляет Ладогой?

— Никто, — последовал короткий ответ.

— Быть не может, — возразил Бык. — Если бы это было так, крестьяне давно бы разбежались. Здесь должна быть жёсткая система контроля. А у Стёпки, как мы видели, даже солдат не хватает.

— А что мы будем делать в ноябре? — задумчиво спросил Скрип.

— Юрьев день, — объяснил радист, не отрываясь от галушек. — Единственный день в году, когда крестьяне получают плату за свой тяжёлый труд. Мало кто согласится работать бесплатно круглый год. Кроме того, в Юрьев день крепостные могли менять хозяина, переходя от одного помещика к другому.

— И к чему ты клонишь? — спросил Бык. — До ноября ещё далеко.

— К тому, что Юрьев день отменили совсем недавно, — ответил Скрип. — Возможно, в нашей реальности указа об отмене ещё не было, либо эта новость не дошла до Ладоги. А что происходит, когда новости из столицы не достигают провинции, вы и сами знаете.

— Всё логично, — мрачно согласился Рим. — Похоже, Ладогу просто бросили. Вместе с жителями.

— Что⁈ — Марат чуть не выронил половник.

— Именно, — твердо сказал Рим. — Город фактически предоставлен сам себе. Вся верхушка власти исчезла. Гонцы из Москвы не приезжают. Купцов нет. Зато испанцы спокойно заходят в порт, а шведы совершают набеги на крепость, оставаясь безнаказанными. Как говорил Стёпка, им приказали «не трогать Копорье» и махнули рукой на Ладогу и её жителей.

— Не верю, — упорствовал Бык. — В таком случае крестьяне давно бы разбежались.

— Нет, — мрачно согласился Марат. — Андрей прав. Город действительно бросили. Но пока идёт сбор урожая, никто не уйдёт. Урожай — это святое. Это жизнь и хлеб. Чтобы и себя прокормить, и помещика порадовать.

— Согласен, — кивнул Скрип. — В армии никто перед дембелем не убегает, зачем рисковать, если скоро можно уйти по закону?

— Значит, у нас осталось мало времени до бунта, — подытожил Рим. — Всего пара месяцев, до ноября. Когда крестьяне поймут, что плату не выплатят и Юрьев день не наступит, они восстанут. Они готовы будут разорвать Стёпку и витязей, а возможно, даже сдать город шведам — мы это уже видели.

В этот момент с улицы послышались топот копыт и свист.

— Что там случилось? — нахмурился Марат и направился к выходу.

Восемь бойцов встали у дверей. Их взору предстала богато украшенная телега, подъезжающая к трактиру. Из телеги вылез коротышка с пухлыми щеками. Увидев Рима, Марата и других, он спокойно кивнул, после нескольких недель в Ладоге бойцы мало чем отличались от местных крестьян.

— Влада! — крикнул толстяк. — Это я, из Москвы вернулся! Скоро прибудут гонцы! Готовь постель!

— Влада спит, не кричи, — спокойно ответил Марат, скрещивая руки на груди и как бы показывая гостю, что он здесь не главный. — Ты отец Феофан? Местный батюшка?

— Да… — медленно произнёс толстяк, словно вспоминая. — Раньше, сын мой, я тебя здесь не видел.

Марат промолчал, а Рим с интересом следил за происходящим. Ему было любопытно. Хотелось понять, что из себя представляет неожиданный гость и что он привёз.

Внезапно Феофан глубоко вздохнул, обвёл взглядом незнакомцев и упал на колени перед Римом, начиная кланяться и касаться лбом земли.

— Князь Андрей! — прошептал он. — Это ты!

— Что? — удивлённо спросил Рим. — Ты меня знаешь?

— Как же не знать! — продолжал кланяться Феофан. — Андрей Разумовский! Великий новгородский князь! Не отправляй на казнь, княже!

— Что за чертовщина, Рим? — удивилась Анжела. — Вы знакомы?

— Не помню, — пробормотал Рим, всё ещё ошеломлённый.

— Встань, добрый человек, — сказал он толстяку. — Хочу убедиться, что ты действительно меня узнаёшь. Расскажи всем, кто я такой.

Феофан встал, сурово перекрестился и заявил:

— Даже если бы я вечность скитался по русским землям, я бы не смог забыть тебя, великий князь Новгорода Андрей Разумовский!

Глава 33

Рим плеснул водой в лицо, надеясь взбодриться. Тщетно… Он остался сидеть у ручья, наблюдая за тем, как его отражение искажают падающие капли. Вытянуь из священника почти ничего не вышло. Опознал святой отец князя, а что и как — даже и спросить то было невозможно…

Андрей повторил процедуру умывания.

— Рим? — обеспокоенно произнес Марат. — Ты хочешь поделиться чем-то с нами?

— С кем это — «с вами»? — проскрипел Рим. Не выдержав, зачерпнул воды ладонями и жадно напился. — Вы что, все здесь столпились? — Оглянулся.

Действительно — все. Анжела смотрела на Рима с тревогой. Кот — с непониманием. Скрип — с явным замешательством. Бык опустил голову, уставившись в траву, погруженный в свои мысли. Чук и Гек глядели на Рима с неподдельным восхищением.

— Что вы уставились? — рявкнул Рим, поднимаясь и отряхиваясь. — Мне что, теперь вытянуться по стойке смирно? Или кепку набекрень надеть, и гопака сплясать? Лучше идите Феофана ищите.

— Феофан уже колокол обрывает, — ответил Марат. — Бежал, теряя обувь, и кричал, что сам великий князь Разумовский почтил своим визитом Ладогу. Рим, теперь нам с местными объясняться.

— Кстати, да, — поддержал Бык. — Андрюха, надо срочно придумать легенду. Очень срочно. А то тут народ в курсе, что тебя испанцы в кандалах на берег вытащили.

— Вот зараза, — только и вымолвил Рим. — Князь, значит? Ладно. Буду князем, а вы — моей свитой. Мы попали в плен к испанцам, но вы, даже под пытками, не выдали меня. И так выкрутились, и нас обменяли. А на месте я не раскрывался, потому что… Боялся шпионов. Знаю, бред. Но сейчас ничего лучше не придумаем. А там посмотрим, как быть.

— Согласен, — кивнул Бык, сжимая кулаки. — Что, возвращаемся?

— Да, в гостиницу, — ответил Рим, нервно проходя мимо товарищей. — Скрип!

— Я, — отозвался радист.

— Пошли со мной. По дороге расскажешь, что известно про новгородских князей.

— Да нет там никаких князей, — сказал «синеглазка», спеша за Римом. — В известной нам истории Иван Грозный их всех извел. Окружил себя верными боярами — «доверяю только вам». Так и пошло — опричники, то есть доверенные люди. А князем, по сути, оставался только он один, из Рюриковичей. И его потомки, кто уцелел.

— Замечательно, — буркнул Рим, открывая заднюю дверь и заходя на кухню постоялого двора. Оттуда прошел к обеденному столу и сел на свое место.

— Рим, — сказал Бык, входя следом, — тебе бы пересесть. Тебе сейчас во главе стола надо сидеть. Ну, или хотя бы посередине.

— Что-то вы быстро перестроились, — заметил Рим с подозрением. — Уже слышали что-то про появление князя в Ладоге?

— Да так, слухи, — уклончиво ответил Гек. — Мужики в поле говорили, что один из пленников больно на князя похож.

— В смысле? — удивилась Фифа, тоже усаживаясь за стол. — Местные крестьяне своего князя в лицо знают?

— Думаю, да. Не все, конечно, но кое кто видел, — осторожно предположил Марат, о чем-то задумавшись и глядя на Рима с еще большим подозрением. — Времена такие. Телевизоров нет, книжек с картинками — тоже. Увидеть кого-то важнее священника — большая удача. Если князь хотя бы раз приезжал в Ладогу, его узнают все.

— С одной поправкой, — вмешался Скрип. — Князья тут могут меняться чуть ли не каждый год. Если только конкретно в этом мире князь Андрей Разумовский не правит уже очень давно. Настолько долго, что успел объездить все города Новгородской земли и пообщаться с народом.

— То есть его здесь любят, — заключила Анжела. — Рим, слышишь? Тебя тоже должны полюбить.

— Так, помедленнее, — остановил ее Рим. — У меня уже голова кругом идет. Скрип, ты говорил, что князем здесь может быть только царь?

— Ну, формально Борис Годунов тоже был князь, — ответил Скрип. — Когда стал править. Но это, опять же, не в текущем году. Сейчас здесь правит Федор Иоаннович, сын Ивана Грозного. Один из двух выживших.

— А кто второй? — полюбопытствовала Фифа.

— Царевич Дмитрий, убитый в детстве, — ответил Скрип.

— Да, точно, — вспомнил Бык. — Годунов его и прикончил, вроде.

— Ложь! — воскликнул «синеглазка», поднимая палец. — Наглая ложь! И циничная пропаганда! Последние исследования показали, что Борис Годунов не виновен в смерти царевича. Он погиб, когда… — Скрип осекся.

— Что? — уточнила Фифа. — Когда это случилось?

— Неважно, — отмахнулся радист.

Рим уже научился понимать, когда Скрип включает и выключает свечение глаз. И сейчас «синеглазка» явно нервничал. Что-то утаивал. Странно…

В конце концов, Рим решил, что это не имеет значения. Все, что Скрип знал об истории, уже давно потеряло актуальность. Неважно даже, что он, Рим, похож на князя, да еще и которого тоже зовут Андреем. Гораздо важнее, что в созданной ими версии вселенной в России вообще есть князья. А значит, изменения уже коснулись не только мировой истории, но и конкретно Русского государства.

Плыл над землей колокольный звон. Вдалеке слышались голоса горожан, сливающиеся в гул…

— Князь выйдет к народу, или будет здесь сидеть, как сыч? — спросил Марат.

Рим помедлил с ответом и тут же разозлился на себя, заметив, что подсознательно начинает вживаться в роль и пытается изобразить на лице глубокую задумчивость. На самом деле, выйти, конечно, следовало. Показать, что новгородский князь не боится простого люда, и получить хоть какое-то публичное подтверждение от Феофана.

С другой стороны, оставался шанс, что поп ошибся. Хотя, почему шанс⁈ Черт возьми, Феофан точно ошибся, это и дураку понятно. Какой из Рима князь? Стоит показаться народу, как они начнут спрашивать. И будут задавать такие вопросы, на которые и ответить-то невозможно.

Давать обещания, которые нельзя выполнить, Рим не собирался. Нет, новгородский князь не выйдет к людям, решил Андрей.

— Марат, ты вроде отцу Феофану запомнился, — обратился он. — Сходи к храму, послушай, что говорят люди. И когда будет момент, шепни Феофану, что князь Разумовский хочет видеть его на аудиенции. Там и поговорим.

* * *

Ожидание не затянулось. Марат вернулся с духовником приблизительно через полчаса.

— Не серчай, княже! — пролепетал Феофан, с испугом глядя на Рима и почти прячась за спиной Марата. Впрочем, его солидный живот едва ли можно было скрыть за худощавой фигурой воина. — Я уже сообщил местным жителям о твоем приезде. Весть быстро разнесется…

— Присаживайся, святой отец, — Рим кивком указал на стол справа от себя.

С опаской поглядывая на воинов великого князя, городской глава поспешно занял предложенное место.

— Угощайся супом с галушками! — распорядился Рим и махнул Марату рукой.

Тот, усмехнувшись, налил Феофану тарелку супа, при этом ухитрившись налить так, чтобы толстяку не досталось ни одной галушки. Феофан, разумеется, не стал жаловаться и восполнил отсутствие теста обилием кусочков хлеба, щедро накрошив их себе в тарелку. Кушать, впрочем, не торопился. Смотрел на князя преданно, ел, что называется, глазами.

Рим внимательно наблюдал. В поведении священника читалась вся политика Ладоги, Новгорода и Русского государства в целом.

— Скажи мне, Феофан, — заговорил Рим, — почему ты покинул Ладогу в трудный час? Я давал тебе такой приказ?

— Князь, ты не давал мне никаких указаний, — забормотал Феофан испуганно, отбросив ложку. — Как только дошла весть о твоем исчезновении, я сразу отправился в Москву, чтобы лично доложить царю Фёдору.

— А из Новгорода не могли этого сообщить? — нахмурился Рим. — Что заставило тебя, святого отца, главу самой Ладоги, лично мчаться в Москву?

Феофан потупился, но упорно молчал, только пухлые пальцы подрагивали возле тарелки. Казалось, священник скрывает не только тревогу, но и сильное замешательство. Марат, сжалившись над ним, всё-таки добавил ему галушек в тарелку, отчего святой отец стал, как ни странно, более разговорчивым.

— Дело не только в твоем исчезновении, княже, — пробормотал Феофан, двигая галушку по тарелке. — Воины на башне врагов отгоняют. Нужно было и об этом сказать царю.

— И ты лично поехал? — скептически заметил Рим. — Разве нельзя было послать гонцов? Например, тех самых, что примчались в Ладогу с вестью о пропаже князя.

Феофан продолжал смотреть на родного князя-батюшку такими жалобными глазами, что Рим махнул рукой, позволяя ему продолжать есть. И без того было ясно, что поп попросту испугался и бросил Ладогу на произвол шведов. Если же он к тому же не сообщил Москве о проблемах, то за это можно было поплатиться жизнью.

— Расскажи, какие новости в столице, — потребовал Рим. — Как там наш царь?

— Царь-батюшка жив и здоров, — ответил Феофан и перекрестился. — Правда, давно отошел от мирских дел. Все больше о Боге думает, о спасении души заботится, благодетель наш. Борис Годунов сейчас всем управляет.

Скрип едва заметно кивнул.

— Хорошо, что ты вернулся, княже, — неожиданно произнес Феофан, вздохнув, словно с него прямо сейчас сняли часть бремени. — Теперь мы успеем на собрание к царю.

— Что за собрание? — поинтересовался Рим.

— Это… — замялся поп в замешательстве. — Земский собор скоро созывается. Все князья со всей земли русской съедутся, чтобы решать важные государственные вопросы. Или ты, великий князь, не планируешь там появиться? — осторожно уточнил он.

Рим, стараясь не выдать своего удивления, посмотрел на ошеломленного Скрипа. Ему не нужна была историческая справка. Андрей прекрасно помнил, что такое Земский собор: собрание знати, которая решает дела государственной важности. Собор обладал властью, например, мог сместить царя и избрать нового. Как раз такое собрание и должно было однажды официально возвести Годунова на трон.

Но такое произойдет лишь через несколько лет. Неужели в этом времени все так ускорилось, что воцарение Бориса случится уже в этом году⁈ И ему, Риму, придется участвовать, как новгородскому князю⁈

Рим почувствовал, что еще немного, и он не выдержит такого потока информации: слишком много возможных вариантов вырисовывалось, а ведь он, Разумовский, не Скрип с его компом в мозгах.

— Когда состоится собор? — спросил он как можно более равнодушно.

— Через десять дён, княже — ответил Феофан, с некоторой грустью отодвигая недоеденный суп. — Если ты, батюшка, решишь ехать, то нужно собираться и отправляться завтра с первыми петухами прямо из Ладоги до Москвы. Дорога, ежли Господь поспособствует, займет дней восемь.

— Значит, едем, — твердо решил Рим. — Слушай меня, Феофан. К народу я не выйду. Пусть никто не беспокоит меня до отъезда. Если мужики что-то спросят — скажи, что мы вместе едем в Москву, чтобы решать городские дела.

— Заступник наш! — воскликнул Феофан, вскакивая со стула и падая на колени перед Римом. — Батюшка-князь, спасибо тебе!

Марат поспешил выпроводить Феофана за дверь, то ли что-то шепча ему на ухо, то ли подталкивая пинком под зад — Рим не разобрал. Казалось, старый солдат умудрялся делать и то, и другое одновременно. Когда дверь закрылась, все словно выдохнули.

— Ну и дела, — только и сказал Кот. — Становится все интереснее. Мы вовремя сюда попали.

— Может, теперь не придется в полях работать, — сказал Гек. — Мы же теперь опричники.

— Дружинники, — поправил его Чук.

— Не вздумайте отлынивать, — тут же пресек Рим. — Завтра пойдете на уборку урожая, как миленькие.

— Зачем⁈ — хором воскликнули Чук и Гек.

— Затем, что… — Рим вздохнул и посмотрел на Быка. — Вась, тебе объяснять?

— Тут три причины, — немедленно ответил Бык с видом человека, который импровизирует на ходу. — Во-первых, новый статус Андрея еще юридически не оформлен. Чтобы он вступил в права князя, ему нужно съездить в Москву, чтобы кто-то из тамошних бояр официально признал его князем и представил всем остальным в присутствии Феофана. Во-вторых, поработайте в полях, поговорите с мужиками, узнайте, какие настроения в городе.

— Ну и в-третьих, — закончил за него Марат, — кавардак может начаться такой, что вам в натуре безопаснее будет в полях.

— Решено, — подвел итог Рим. — Завтра я еду в Москву с Феофаном. Скрип, подготовь мне какие-нибудь заметки о возможном неурожае и холодах, потому что этот вопрос действительно придется обсудить в столице. Бык, сходи к Степану и узнай, что там со шведами на данный момент. Нельзя подвергать Ладогу опасности. И продолжайте этим заниматься в мое отсутствие. Возможно, меня не будет месяц: неделя туда, неделя обратно, и сколько времени займут дела на месте — неизвестно.

— Э-э-э… — начал было Кот, но Рим обратился к нему:

— Кот, ты на подхвате. Оставайся в городе, ходи по округе, держи ухо востро. Особенно следи за тем, о чем говорят женщины и дети. Они могут рассказать то, о чем молчат мужики. Марат, ты остаешься здесь. Эта гостиница — наша база на случай неприятностей. Анжела?

— Да, — откликнулась Фифа.

— Ты едешь со мной.

Бык с тревогой взглянул на возлюбленную, потом снова на Рима и спросил:

— Уверен?

— Князю нельзя ехать одному, — ответил Рим. — Анжела, тебе пока здесь делать нечего. Прокатишься со мной в Москву. Карету не обещаю, но повозку, если что, нам дадут.

— О, класс! — воскликнула Фифа и прямо засияла.

— Ну, смотри, — Бык шутливо погрозил Риму пальцем. — Ты за нее отвечаешь.

— С этим закончили, — сказал Разумовский и поднялся. — Скрип, пойдем со мной. Расскажешь мне про князей — манеры, одежду, привычки, может, какие-то особенности речи…

Рим поднялся на второй этаж постоялого двора и вошел в свою комнату. Ему было немного совестно, что за все время он так и не перебрался в прибрежные башни и не помог Степану с обороной стены. Но, похоже, в этом мире у каждого своя судьба. И не факт, что его новый статус сделает его жизнь проще, чем если бы он остался простым стражником.

— Рим, — обратился Скрип, заходя следом за ним.

— Уже нашел информацию? — спросил Рим.

— Я не искал, — ответил Скрип, закрывая за собой дверь.

— Что-то случилось? — спросил Рим. — Ты как-то странно выглядишь.

«Синеглазка» посмотрел на Рима без тени улыбки и произнес:

— Не бери Фифу с собой в Москву.

— В смысле? — не понял Рим. — Почему? Что случилось?

— Просто послушай, — сказал Скрип. — Это плохая идея.

— Ты можешь назвать точную причину?

— Могу, — ответил Скрип, — но не буду.

Рим долго смотрел на него. Очень долго.

— Я тебя понял, — сказал он. — Давай поговорим о князьях.

— Ты уверен, что тебе не нужна причина? — спросил радист.

— Да, — спокойно ответил Рим. — Если ты хочешь, чтобы я дал тебе ответ, который ты хочешь услышать. Но даже тогда я его не гарантирую.

Губы парня задрожали. Он хотел что-то сказать, но в итоге закрыл рот и покачал головой.

— Успокоился? — участливо спросил Рим.

— Да пофиг, — пробормотал «синеглазка». — Если бы было что-то действительно важное, я бы сказал, а так… Может, я зря волнуюсь. Все, проехали. Итак, про князей. Первым делом тебе понадобится богатый кафтан…

Глава 34

Выезд состоялся с первыми лучами солнца. Владислава успела сотворить восхитительный суп, а Марат на скорую руку наделал каких-то котлет, явно по старому рецепту.

Бугай долго обнимал Фифу, что-то нашептывая ей на ухо. От такого брутала следовало бы ожидать, как максимум, громкого и недовольного ворчания, поэтому наблюдать шепчущего Быка было довольно странно.

Рим, глядя на это, только теперь осознал, что группа, по сути, никогда и не расставалась. Все свои приключения они переживали вместе. Но даже если всё пройдет гладко, это расставание не последнее. Страна огромна, и будущее предсказать невозможно.

Будущее…

Что-то внутри Рима зацепилось за эту мысль, крутилось в голове, не желая обретать конкретную форму. И только когда Рим принял приглашение, обращенное к нему, уважаемому князю, залезть в телегу, он понял, что именно смущает его в представлении о будущем.

Картина мира, известного с последующей историей России на сотни лет вперед, вступала в противоречие с тем, что видел Рим вокруг. Было трудно совместить одно с другим. Взять хотя бы тот факт, что в русском государстве все еще существуют князья. Это не вызвало бы такой сильной реакции, если бы они сразу приняли, что мир вокруг мог развиться по любому сценарию.

«Все никак не привыкну… — подумал Андрей, устраиваясь поудобнее в телеге. Хорошо, что туда набросали ковров и шкур, которыми щедро обшили сиденья. — Когда же я смогу просто расслабиться? Жить обычной жизнью, не зная, что случится завтра, но и не опасаясь этого самого завтра…»

«Знакомая» картина будущего все еще стояла перед глазами Рима как образец, этакий эталон. Словно прежний мир — это незыблемый закон, от которого нельзя отступать. Шаг в сторону — расстрел. Что там говорили в лозунгах об истории, которая несется галопом?

Рим уже сбился со счета, сколько раз его эта история била копытом по башке, и решил пока больше мучить себя дурными мыслями.

Ему действительно нашли богатый расшитый кафтан, но Андрей решил его пока не надевать. От недельной тряски в телеге от этой роскошной ткани с золотой нитью ничего не останется. Поэтому кафтан остался в сундуке под скамейкой, аккуратно сложенный и обернутый в чистую холстину.

Утро выдалось прохладным. Телега оказалась наполовину укрыта, но Рим сомневался, что выдержит неделю пути в таком состоянии, даже под одеялами. Ладно, главное — не ударить в грязь лицом и выбраться из Ладоги, а там они с Фифой что-нибудь придумают.

Фифу нарядили в осеннее платье, на плечи накинули яркую шерстяную шаль, а голову, как и положено замужней женщине, повязали платком. И Бык, увидев в Анжеле настоящую русскую красавицу, потерял дар речи. А в самой Фифе что-то словно надломилось.

Разумовский заметил, что боевая девица с каждым днем становится все тише и менее язвительной. Будто добрее стала, что ли. Хотя не похоже, чтобы приключения ее сломили. Напротив, сейчас Фифа словно обрела цель, но нуждалась в небольшой передышке. Чувствовалось, что ей требуется провести некоторое время вдали от команды, включая Быка.

Собственно, это была чуть ли не главная причина, по которой Рим взял ее с собой. Если не считать, конечно, что, по мнению остальных, князю обязательно нужна свита.

От мысли, что они едут на встречу с самим Борисом Годуновым, не говоря уже о действующем правителе, Федоре, сыне Ивана Грозного, в душе Рима ничего особенно не происходило. Возможно, виной тому личные знакомства с большинством правителей Европы. Но, мысленно взвешивая их на весах, Рим понимал, что фигуры легендарных правителей Руси перевешивают с таким свистом, что все европейские клоуны серьезно теряют в цене.

Вот про себя Андрей такого сказать не мог. Если он, столкнувшись с явно странным поведением Скрипа, не смог додавить радиста и выудить из него информацию о том, что должно произойти в Москве, значит ли это, что командирского духа у Рима давно нет, и слушаются его остальные только по старой дружбе?

Так что сейчас Разумовский не мог понять двух вещей. Во-первых, почему Скрип был так против путешествия Фифы в Москву именно сейчас? А во-вторых, почему он, Рим, теперь сидит в телеге и мучается этим вопросом, вместо того чтобы выскочить, схватить радиста за шиворот, хорошенько встряхнуть и потребовать объяснений?

Все-таки Цинк сказал тогда достаточно мудро: если ты командир, но не можешь доверять подчиненному, то это действительно полная засада.

Поэтому Рим решил, что Скрипу он все же будет доверять, но поступит по-своему. В конце концов, если бы Фифе угрожала опасность, то «синеглазка», без сомнения, был бы более активен в своих советах.

На выезде Рим даже оглянулся, проверяя, не стоит ли радист где-нибудь поблизости. Но Скрип оказался единственным из бойцов, кто не пришел их проводить. Возможно, это было неспроста.

— Князь! — гаркнул Бык, самолично поднимая Фифу на руки и сажая ее в телегу, — на твое попечение оставляю благоверную свою!

— Как зеницу ока сохраню ее, друг мой! — пафосно воскликнул Рим. Фифа, скрывая улыбку, уселась на скамью у противоположного борта.

Рим не ожидал, что пыхтящий Феофан тоже заберется к ним. Разумовский поморщился, но, сжав зубы, решил перетерпеть — не до капризов и удобств сейчас. Опять же, до момента, пока Ладога не останется позади. Потом попа придется пересадить в обоз или фургон, в общем, в продовольственную тележку.

Караван оказался небольшим. Помимо двух телег их сопровождали четыре всадника. Двое из них были гонцами на случай, если потребуется срочно передать сообщение. И еще двое — витязями из дозора на башне.

Степана рядом не было. Он так и не пришел представиться великому князю. И Рим был этому только рад. Видеть раболепствующего командира боевой группы — зрелище не из приятных. И Рим решил во что бы то ни стало оградить от этого и себя, и всех остальных.

С другой стороны, они еще не достигли настоящего боевого братства. Степан нравился Риму. Он был настоящим патриотом своей страны и своего города. Без колебаний отдал бы жизнь за товарища. И, несмотря на простоту, знал военное дело в совершенстве.

Тут же Рим понял, что вся ситуация со Степаном — это, опять же, его княжеский прокол. Если смотреть на ситуацию глазами витязей, то они спасли из испанского рабства новгородского князя и его самых верных соратников. Более того, они сделали это, не зная, что Рим — именно князь. То есть они спасали обычных русских людей. Своих людей, простых крестьян, попутно воинов. И даже не побоялись заплатить за это жизнями тех, кто поднимал экономику и образование Ладоги. По большому счету, Степан заслужил повышение, медаль, почетную пенсию — и в какой-то степени свободу действий. И как вся эта ситуация выглядит с точки зрения самого Стёпки — неизвестно.

Разумовскому стало неловко от этих мыслей, даже, пожалуй, стыдно. Он должен прямо сейчас произвести Степана в воеводу, какого-нибудь боевого ратника, или какая там еще в местной табели о рангах система… Но об этом даже Скрипа не спросить. Мало того, что «синеглазка» теперь вечно старается что-то скрывать, так еще и все их знания о современном мире могут оказаться устаревшими или вообще неверными.

Похоже, в этих княжеских делах разобраться будет непросто. Но ничего, впереди целая неделя, за которую можно поговорить и с ратниками, и с гонцами, да и Феофан наверняка много чего интересного расскажет.

Возница запрыгнул на свое место, хлестнул лошадей. Повозка тронулась, и Рим почувствовал, как его клонит в сон. Он попытался прогнать это ощущение, но, бросив взгляд на Фифу, с удивлением заметил, что девушка уже спит. Поэтому, пользуясь молчанием Феофана, Рим махнул рукой, отвернулся и прикрыл глаза. Княжеские дела подождут ближайший час-полтора.

* * *

Феофана незамедлительно пересадили с повозки в общий обоз, как только Ладожское озеро осталось позади. Рим воспользовался минутой, когда кучер остановился, чтобы отлучиться в кусты. Он был даже доволен, что тот не справлял нужду прямо на ходу, хотя и ожидал, что его хотя бы предупредят о таких действиях. Впрочем, невзирая на субординацию, в дороге главное слово за возницей.

Подумав о вознице, Рим взглянул на Фифу. Она не спала, сняла платок, и её волосы свободно струились по плечам. Она смотрела на птиц, летящих в небе.

— Мы недооценивали тебя, — признал Разумовский, сам толком не понимая, зачем сказал это.

— Что? — Фифа повернулась к нему. — О чем ты?

— О том, что мы не проявляли должного уважения, — неуклюже пояснил Андрей. — Ты слушалась нас, по сути, чужих тебе людей. Пахала вместе с нами, рисковала… И не жаловалась. Тяжело было, Анжела?

Фифа помолчала, а затем как-то натужно и кривовавто усмехнулась.

— Рим, — сказала она, — не забивай голову мыслями обо мне. Пусть Вася мучается, а у тебя своих забот полно.

— И каких же? — спросил Рим, тоже улыбаясь.

— Что ты будешь делать, когда в Москве столкнешься с настоящим князем?

Вопрос подействовал на Рима словно ледяной душ: все ситуация строилась на том, что настоящий князь сгинул. Андрей промолчал, только плотнее закутался в одеяло и огляделся по сторонам. Возница был всецело поглощен лошадьми и что-то тихонько напевал себе под нос.

— Думаешь, подлинный Разумовский тоже будет в Москве? — наконец поинтересовался командир.

— А он и не исчезал никуда, — ответила Фифа. — К тому же, там этот Земский собор собирается. Все аристократы будут.

Рим растерянно моргал, пока Фифа снова не рассмеялась.

— Да я пошутила, — сказала она. — Я узнала всё о твоем князе.

— Когда успела? — непроизвольно вырвалось у Рима.

— Поговорила с ребятами, — Фифа кивнула в сторону всадников. — У гонцов всегда есть информация. Твой предок, Андрей Разумовский, был большим любителем женского пола. И пропал.

— Думаешь, его убили? — предположил Рим.

— Вряд ли, — возразила Фифа. — Скорее, он сбежал, потому что кто-то вывез на телеге часть новгородской казны. Телегу, разумеется, быстро перехватили, казну вернули, но не всю нашли. Под шумок, как ты понимаешь, можно было незаметно вынести несколько симпатичных мешочков. Одному человеку скрыться с ними — проще простого. Смешно будет, если истинного князя в самом деле поймали испанцы. Никто и не заметит подмены.

— Да, повезло, — пробормотал Рим, не зная, что и думать о своем предке. Неужели реально такой скотиной оказался?

Впрочем, каждый волен выбирать свой жизненный путь. Главное, чтобы сейчас с него, Рима, не спросили за украденную новгородскую казну. Но если князь объявится, придется что-то придумывать. Всегда можно будет выставить его самозванцем или признать себя всего лишь его двойником. К счастью для Рима, в Ладоге он не называл себя князем прямо. Не претендовал официально на этот титул. Пока…

Так что если подлинный Андрей Разумовский появится на собрании в Москве лично, засветится перед царем, Рим вполне может туда просто не пойти. А то, что Феофан ошибся, — его проблемы. Попа, почему-то, жалко не было.

Самозваный князь…

Рим снова прилег, глядя в небо. Мысли текли лениво, цепляясь за мелкие детали. Прокричал журавль в вышине и стая откликнулась тоскливым плачем… Небо — голубая бездна… Когда телега не скрипит, кажется, что плывешь в этой осенней синеве…

Самозваный…

Самозваный князь…

Самозваный царь…

России не привыкать к самозванцам. Был же такой царь — Лжедмитрий. Или ещё будет…

Рим, ощущая тряску телеги, попытался собраться с мыслями. Странная личность — этот Лжедмитрий. Андрей неважно помнил историю. По крайней мере, в текущей эпохе. Но если поднапрячься, можно вспомнить, за кого он выдавал себя.

«За невинно убиенного царевича», — пронеслось в голове. То ли из фильма какого-то, то ли вычитал где-то. Сына Ивана Грозного…

Разумовский понял, что снова задремал, и открыл глаза. Птицы уже исчезли, но это ненадолго. Скоро стаи потянутся на юга…

А не на это ли случайно намекал ему Скрип? Точно! У покойного Ивана Грозного осталось двое наследников. Один — Федор Иоаннович, действующий царь, за которым стоит Борис Годунов, готовящийся взойти на престол. А второй — Дмитрий, которого убили в детстве.

В каком же году это произошло?

Рим осторожно помассировал лоб, пытаясь привести мысли в порядок. А был ли царевич уже убит? Или это еще только должно произойти?

— Ратибор, — обратился Рим к одному из витязей, ехавшему рядом с телегой.

— Да, князь, — тут же повернулся ратник. — Слушаю тебя.

— Что тебе известно о царевиче Дмитрии?

Ратибор, похоже, удивился вопросу, но ответил по-военному четко:

— Его отправили в Углич. Подальше от столичных дел. Живет там в крепости под присмотром, ему уже восемь лет от роду.

«Восемь лет, — подумал Рим. — Значит, ещё жив…»

— Спасибо, — сказал он, снова вытягиваясь на скамье.

Они направляются к царю, чей малолетний брат, Дмитрий, всё ещё жив. Юный и последний из династии Рюриковичей. Которому суждено быть жестоко убитым в ближайшие годы где-то в Угличе.

Что должен думать солдат, когда знает о неминуемой гибели ребенка? Того ребенка, чья смерть ляжет почти проклятием на многие жизни после него. Вопрос риторический…

Рим беспомощно закрыл глаза, подавив стон.

Жизнь, всё же, порой бывает очень жестока….

Глава 35

Через девять дней путешествия вдали показались московские стены.

Разумовский отметил: дорога тянулась дольше положенного. Остановок оказалось больше, чем предполагалось, а тихая, еле слышимая ругань кучера была густо наполнена недовольством всякими там князьями и священниками.

Единственное, кого мужик любил — это его собственная лошади. За эту любовь Рим был готов простить возчику все грехи его предков и потомков, ведь сам Андрей не сомневался, что дети кучера продолжат его дело. Такая школа не забывается, а менталитет не выветривается, какие бы перемены не ждали Россию в будущем.

Впереди поднималась пыль — возвращался один из гонцов.

— Успели, князь? — задыхаясь, спросил он. — Государь созвал собор сегодня вечером.

— Вечером? — переспросил Рим. — А не утром?

— Гости прибыли, решили не откладывать. Кто не успел, тот не участвует в решениях.

— Значит, успеваем, — ответил Рим. — Отдыхай. Скажи другому, пусть скачет в город и найдет нам постоялый двор, чтобы привести себя в порядок.

Второй гонец, получив приказ, тут же погнал коня к городским воротам.

Со своего места Рим мог разглядеть белокаменную Москву. Кремль окружала беленая стена, высотой аж с пятиэтажный дом. Пусть эта Москва и уступала размерами будущей, но на фоне скромных придорожных деревень смотрелась она, как центральный рубин в имперской короне — дух захватывало еще сильнее, так как контраст между ровными лесами и неожиданно выросшим городом был слишком велик. До этого лишь поля и редкие патрули напоминали, что караван из Ладоги уже сутки, как двигался по территории будущей Москвы, еще не построенной.

— Постоялый двор? — спросила Фифа.

— Переодеться, — успокоил ее Рим. — И сразу во дворец.

— Ванну! — потребовала девушка, стуча ногами по дну повозки. — Хочу ванну!

— Две закажем, — пообещал Рим. — Если повезет, дадут в разных комнатах.

Анжела лишь фыркнула.

— Да хоть бы и в одной, — заявила она. — Мне не привыкать. Главное, чтобы воду сменить успели.

— Да уж, — усмехнулся Рим. — Все забываю, что ты не только женщина, но еще и солдат.

— Сама стараюсь забыть, — ответила Фифа, встряхивая платок и повязывая его на голову. — Блин, голова грязная… Фу, мерзость!

Через ворота проехали быстро. Повозку новгородского князя никто не посмел задержать. Рим гадал, как стражники узнали княжескую повозку. Это же была обычная ладожская телега. Да и Феофана вряд ли кто знал в лицо. Разве что гонец предупредил.

Скорее всего, так и было. Обвешивайся гербами, штандартами и знаками отличия, но простые гонцы и стражники всегда будут основой любой оборонной системы, когда знаешь своих и чужих и действуешь, исходя из этого. Отчасти поэтому в армии всегда беспорядок. Но армия остается действенной структурой, переживающей любые смены власти.

Москва наполнила Рима внутренним спокойствием. Контраст с Ладогой не был таким сильным, как он ожидал, но он чувствовал себя дома. Он был уверен, что здесь ему подадут на обед блинчики с вареньем и бараньи ребрышки с хреном и горчицей. И никакой опунции.

На постоялом дворе управились быстро. Князя проводили в его покои, которые были настолько роскошными, что хотелось упасть на кровать с периной и проспать три дня, просыпаясь лишь для того, чтобы съесть кусок мяса с кашей. Может, выпить чарку чего-нибудь покрепче, сходить в баню и снова уснуть.

«Когда-нибудь, — пообещал себе Рим, — обязательно! Если живы будем…».

С ванной Рим управился за десять минут. Переоделся в чистое, оценив качество кафтана. С зеркалами было не очень, но отшлифованная медная пластина размером метр на полтора сделала свое дело. Рим отметил, что он выше большинства мужчин. Неудивительно, люди здесь были ниже ростом. Зато Фифа смотрелась настоящей красавицей, пусть и пришлось ей плести в косу мокрые волосы.

— Готов? — забарабанила в дверь расписная красавица. — Давай, нам уже подали карету!

— Иду! — крикнул Рим и открыл дверь.

— Сапоги, — указала Анжела на его ладожские лапти.

— А, черт, — вырвалось у Рима, — забыл. Сейчас.

Вернувшись в комнату, он вытащил сафьяновые сапоги. Оказались теснее на размер, да и каблук был непривычно высоким. Это, конечно, можно было выяснить и раньше, ну да ладно. Андрей поморщился, но… Назвался груздем — полезай в кузов. Рим поправил меховую шапку и снова вышел к Анжеле.

— Как я, норм? — уточнила Фифа, разворачиваясь перед ним.

Только сейчас Рим понял, во что она одета. На ней было выходное платье с шелковым вышитым воротником и бархатным поясом. На голове — узкий венец с драгоценными камнями. Анжела даже где-то раздобыла свеклу или что-то вроде того, которой натерла щеки. Чем она обработала ресницы, вообще было непонятно, но выглядела девушка сногсшибательно и помолодела лет на десять.

— Жаль, Василий не видит, — сказал Рим.

— Спасибо, — улыбнулась Фифа. — Это лучший комплимент. Я же из свиты князя, статус обязывает.

— Тогда пойдём, — сказал Рим, спускаясь по ступенькам. — Но на собрание тебя, скорее всего, не пустят.

— Ничего, — ответила Фифа, осторожно спускаясь следом. — Зато Кремль изнутри посмотрю. Спасибо за приключение, Рим.

Феофана и повозки уже не было. Зато стояла карета, присланная из Кремля. Двое молодцев в кафтанах открыли дверцу и поклонились в пояс, приветствуя князя. Рим, нарушив приличия, пропустил вперед Анжелу, а затем забрался следом. Неважно, что подумают слуги, у Рима и так хватало хлопот, чтобы еще разбираться, кто тут кравчий, кто сокольничий, кто окольничий, а кто постельничий. При своей работе мужики наверняка видели и не такое.

Карета плавно тронулась, погружая их в мягкую тряску. Фифа, прильнув к окну, с восторгом рассматривала пейзаж города. Рим же, напротив, сидел напряжённо, собираясь с мыслями. В памяти всплывали наставления Скрипа — не перебивать, не спорить, даже если кажется, что несётся полная чушь, смотреть в глаза, но не в упор, пасть на колени и не обращаться внимание на обращения. И самое главное — помнить, что любое неосторожное слово или жест может стоить головы.

— Погуляй пока, — сказал Рим, когда карета остановилась. — Далеко не уходи.

— Не пропаду, — ответила Анжела. — Ни пуха, Андрей.

— К черту, — от души отозвался новоявленный князь, выходя из кареты.

Площадь оказалась тесной и простой. Стены, башни, колокол, колодец. Рим понял, что осматривает место стратегически, как солдат, а не как князь. Вряд ли что-то могло ему угрожать. Разве что казематы с кольями или что-нибудь пострашнее. Если здесь сохранились князья, то могла сохраниться и опричнина. А вдруг жив какой-нибудь Малюта Скуратов?

К Риму вышел местный «дворецкий». Рим не узнал его одежду, но по осанке и взгляду понял, кто перед ним.

— Прошу за мной, княже, — церемонно, с поклоном, сказал мужик.

Разумовский решил не отставать. Ближний слуга, насколько помнил Рим, был по сану выше боярина и мог управлять несколькими городами или даже волостью. Дураков на таких местах не держат. Значит…

Значит, нельзя показывать, что он здесь впервые. Настоящий Андрей Разумовский наверняка тут бывал, так что не стоит двойнику глазеть на массивную кладку, яркую роспись стен и дизайн ступенек.

В этом месте титул князя не имеет особого веса. В Ладоге ему бы отдали любую девку и выполнили бы любой приказ. Здесь же опальные князья быстро могли понять, что их не сложно менять каждый год.

Поэтому, идя по узким коридорам, Рим запоминал пути отхода. Если он впадет в немилость у царя, лучше не возвращаться в Ладогу, чтобы не подвергать опасности остальных.

Слуга распахнул двери, вошел боком и привычно поклонился в пояс, громогласно объявив:

— Князь Новгородский Разумовский Андрей!

Рим, склонив голову из-за низкого потолка, вошел внутрь и тут же, упав на колени, коснулся лбом прохладного каменного пола, ощущая, как в висках стучит кровь.

«Так надо, так надо», — твердил он себе, вспоминая слова Скрипа: перед царем преклоняют колени, царь — помазанник Божий, его воля — закон. Он оставался в таком положении, пока не услышал властный голос:

— Поднимайся, Андрейка.

— Приветствую тебя, великий царь, — отчеканил Рим, разглядывая трон и человека на нём.

Федор Иоаннович был словно не от мира сего. Ни мантия, ни скипетр не могли скрыть тщедушности, болезненности, скучающего вида и полного отсутствия харизмы. Зато шапку Мономаха Рим узнал бы даже во сне.

Мощную фигуру рядом с троном Андрей опознал сразу: Борис Годунов был внушительным. Величия его бородатому облику придавала медвежья шкура на плечах, не скрывавшая мускулов. А внимательный взгляд исподлобья мог принадлежать и деспоту, и любящему отцу. Взгляд Годунова был полон жесткости и интереса.

На визит князя из Новгорода никто особо не обратил внимания. Сидели на широких скамьях вдоль стен бояре и другие князья, кто-то даже кивнул вновь прибывшему, но в основном или шептались тихо о своем, или же преданно глазели на государя. Рим успокоился, увидев, что кто-то кивает ему, как старому знакомому. Похоже, новгородского князя сейчас признали. Уже легче…

Андрей сел на свободное место, приняв естественную и удобную позу, опираясь на колено, чуть повернувшись плечом к царю.

Царь молчал, поглощенный, казалось, созерцанием собственных рук. Годунов же не сводил глаз с Рима, прожигая его испытующим взглядом. Князь постарался не выдать волнения и тоже посмотрел на Годунова с прямой, но сдержанной учтивостью.

«Не сломить», — подумал он, вспоминая наставления Скрипа. «С ним нужно говорить как с равным, хоть и с почтением».

Наконец, Борис Годунов заговорил:

— Чего молчишь, князь Андрей из Новгорода? Рассказывай, как дела на твоих землях.

Разумовский встрепенулся. Он не ожидал, что ему придется говорить сразу, а хотел сначала послушать, поймать ритм и стиль речи. Но импровизировать не пришлось, потому что за девять дней болтанки в повозке Рим определился со своими вопросами.

— Обстановка, как обычно перед наступлением холодов, вполне сносная, боярин, — уверенно произнес Рим. — Объездил я земли Новгородские, остановился в Ладоге. Шведские отряды бесчинствуют, по-прежнему удерживают Копорье. Нас невзлюбили.

Услышав о шведах, царь Федор еще больше помрачнел и поскучнел лицом, и Рим сразу понял, что на него рассчитывать не стоит. Стало ясно, что этот человек не принимает здесь никаких решений.

Зато Годунов — совсем другое дело. Глядя Андрею прямо в глаза, он дважды моргнул и увёл взгляд в сторону, словно показывая — разговор будет в другое время и в другом месте. Не при всех.

В зале повисла напряженная тишина. Князья и бояре, до этого момента поглощенные своими разговорами, теперь внимательно слушали каждое слово. Рим почувствовал на себе десятки изучающих взглядов. Он старался не выдать своего смущения, сохраняя невозмутимое выражение лица и даже приопустил веки, стараясь ни с кем не встречаться взглядами. Слушал, что спрашивают у других князей, мотал на ус: здесь просто «показательные выступления». Все будет решать Годунов, только после, в приватной беседе с каждым.

По окончания официальной части приема, когда государь Федор покинул палаты, а большая часть свиты начала расходиться, Годунов жестом остановил Разумовского.

— Князь Андрей, останься, поговорить надобно, — произнес он властным тоном, не терпящим возражений.

Бояре, переглянувшись, поспешили удалиться, оставляя двоих политических тяжеловесов наедине.

Борис повел Разумовского в отдельную комнату, убранную скромнее, чем царские палаты, но все еще демонстрирующую достаток. Тяжелые дубовые столы, с покрытыми резными узорами ножками, лавки с бархатной обивкой и огромный иноземный камин, в котором весело потрескивали дрова, создавали атмосферу уюта и делового настроя.

— Итак, князь, — начал Годунов, усаживаясь в обитое бархатом кресло напротив Разумовского, — ты прибыли в Москву с жалобой на шведов?

Рим оценивающе посмотрел на Годунова. Вблизи его лицо казалось еще более волевым и проницательным. Князь понимал, что перед ним человек, который видит на несколько ходов вперед.

— Я бы сам с удовольствием разделался со шведами, — откровенно сказал Рим, глядя Годунову прямо в глаза и видя в них необходимую решимость. — Но ходят слухи, что государь из Москвы запретил их трогать. Что мне делать, боярин? Как поступить?

Кажется, давно Годунов не слышал подобных речей. Либо остальные князья оказались мельче, либо больше беспокоились о собственной безопасности, чем Рим.

— Нельзя сейчас нападать на шведов, — наконец произнес Борис. — Когда-нибудь мы им покажем. Но не сейчас. Ты прав, князь, близится зима. Еще много вопросов нужно решить.

— И у меня есть что предложить, — выпалил Рим, почти перебивая Годунова. Он достал из кармана кафтана сложенные в свитки бумаги, написанные Скрипом.

Годунов с интересом наблюдал за действиями Разумовского. Он взял предложенные свитки, развернул один и пробежал глазами по строчкам, начертанным витиеватым почерком. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Рим заметил едва уловимое движение бровей, свидетельствовавшее о том, что прочитанное его заинтересовало.

— Что это? — спросил Годунов, откладывая свиток в сторону.

— Приближаются холода, — заявил он тоном, не допускающим возражений, — а с ними и голод. Ладога находится на севере, и тамошние крестьяне лучше нас знают, когда ударят морозы. Здесь наш писарь записал все необходимое. Семена, рассаду, коренья. То, чего у нас нет, но что может расти на нашей земле. Только достать все это можно через торговлю с испанскими купцами.

Годунов внимательно выслушал Разумовского, не перебивая. Он медленно прошелся взглядом по лежащим на столе свиткам, словно взвешивая каждое слово, каждую букву, каждое предложение. Наконец, он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо князю.

— Испанские купцы, говоришь? Интересно. И что же, по-твоему, они захотят взамен?

— Меха, лес, пеньку. То, чем богата наша земля. У них же — диковинные семена и знания. Выгода обоюдная. Но для этого нужна поддержка, боярин. Поддержка Москвы.

Годунов откинулся на спинку кресла и задумался. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

Разумовский терпеливо ждал, не пытаясь подгонять его. Он знал, что сейчас решается многое, и дать Годунову возможность обдумать все последствия — лучший способ получить желаемое. И совершенно некстати задумался о том, что сейчас делает Фифа.

Глава 36

На темнеющем небосклоне медленно сгущались облака. На их фоне зубчатые очертания московских кремлевских башен казались причудливыми, почти нереальными. Разросшийся сквер в западном секторе еще не мог похвастаться большими деревьями, но на имеющихся уже пока не начиналось увядание листьев. Поэтому воздух был наполнен чудесным, почти лесным ароматом.

Осторожно ступая по тропинкам, Анжела залюбовалась травой — настолько живой, насколько это было возможно. В юности у нее не было частых посещений Кремля будущего. Только единожды на параде, да и то в роли подруги одного из высокопоставленных генералов. Тогда повсюду господствовали камень и бетон, поэтому зеленая трава представлялась настоящим чудом.

Еще более удивительным было видеть белокаменные стены. Кремль так прочно ассоциировался с кирпично-красным цветом, что Анжеле не приходило в голову ничего подобного. Хотя выражение «Москва белокаменная» она слышала и раньше. Сад, куда ее проводили, представлял собой правильную линию деревьев, расположенных на прямоугольной территории с множеством тропинок.

Здесь почти никто не гулял, исключая мальчика в противоположном конце, за которым ухаживали две няньки. Они были одеты просто, но со вкусом, будто сами выбирали свои туалеты. Даже с ее поверхностными знаниями о Кремле времен Бориса Годунова, взятыми в основном из любовных романов, Фифа понимала, что этим женщинам предоставлено больше свободы, чем казалось на первый взгляд. Ее платье издавало шуршание при каждом движении, а у нянек, как ей показалось, юбки были бесшумными. Вероятно, это было сделано для удобства ловли маленького непоседы, если ему вздумается убежать или спрятаться.

И воин, и женщина.

Задумавшись об этих словах, Фифа даже немного покраснела. Надо же, Бык оказался не единственным, кто в конце концов разглядел в ней женщину, а не просто воинское украшение…

Громко, гулко зазвучал колокол, звук поплыл, накрывая сад. Анжела посмотрела на колокольню сквозь листву. От огромного медного колпака отходили даже не веревки, а канаты, и их тянули, наверное, человек шесть, не меньше. Отчего колокол, с трудом раскачиваясь, ударял в неподвижный чугунный язык.

Фифа никогда не понимала, почему иногда в России, вместо прямого удара по языку, предпочитают двигать сам колокол, целиком. Это тяжелее, да и не слишком логично. Но смотрелось, безусловно, впечатляюще. Возможно, и звук был иным.

Когда Анжела почувствовала, что начинает глохнуть, она поспешила удалиться в дальний конец сада. Неизвестно, сколько ей здесь придется оставаться, пока Рим ведет переговоры. Интересно, как они обращаются к Риму? С его репутацией сердцееда, доставшейся от другого новгородского князя? Какое совпадение — получить полного тезку на свое место, да еще и с тем же лицом. Наверняка родственники. И будут называть его «Ваше сиятельство», или как-то в этом роде.

Фифе стало забавно: вспомнила, как она сама в начале обращалась к Риму. Господин капитан! Смех да и только! Как же удивительно повернулась судьба…

В этот момент в нее кто-то влетел, ударившись головой о живот.

Анжела отвлеклась от размышлений. Посмотрела на мальчугана, который, по всей видимости, убегал от нянек со смехом, не глядя по сторонам.

— Ой, — произнес мальчик. — Это я виноват. Прощения прошу, сударыня.

Необычные манеры мальчика поразили Фифу даже больше, чем его роскошный наряд. Очевидно, это был не простой ребенок, учитывая, что крестьянских детей здесь быть не могло. Да и дворянские в этом возрасте часто бегали босиком. И неважно, что в те времена люди жили меньше и всё делали гораздо быстрее.

Ребенок, на вид лет восьми-десяти, был одет в рубашку и штаны из ткани, похожей на ту, из которой был сшит княжеский кафтан Рима: очень толстый, плотный и тяжелый шелк. Только на ногах простые туфли — видимо, чтобы бегать было удобнее. И с деревянными набойками, чтобы этот бег не был совсем бесшумным.

Выглядел малец смышленым и улыбчивым, а еще — чуть растрепанным и довольным. Он бегал по саду, словно бывал здесь нечасто и сейчас старался выжать максимум удовольствия от прогулки. Похоже, они с Фифой оба были здесь гостями.

— Здравствуй, — обратилась Фифа. — Меня зовут Анжела, а тебя как величать?

— Дмитрий, — ответил мальчик уверенно, но вместе с тем несколько смущенно. — Дмитрий Иванович я, а ты княгиня?

— Я… — Фифа на мгновение растерялась. — Ну, если хочешь… — она хитро взглянула на ребенка, — Буду для тебя княгиней. Хочешь — царицей. А хочешь — стану владычицей морскою!

— Я сам буду владыкой над морями, — гордо сказал мальчик, краснея еще больше. Его улыбка так не вязалась с тем, что он говорил, что зрелище было одновременно и умилительным, и завораживающим.

— Вот ты где, батюшка, — запричитала одна из нянек, приближаясь к ним.

Обращение от взрослой женщины к ребенку странным словом «батюшка» поразило Фифу, но она промолчала, не рискуя спрашивать.

Заметив няньку, Дмитрий хитро улыбнулся и тут же спрятался за Фифу, прикрываясь ее широкой юбкой. Няня, в свою очередь, прекратила семенить и уставилась на Анжелу, видимо, раздумывая, стоит ли ей отвесить поклон. Она взглянула на чепец гостьи, затем окинула взглядом ее платье.

— Я Анжела, — представилась Фифа, — приехала с новгородским князем. Гуляю в ваших прекрасных садах.

— Мира и здоровья тебе, Анжела, — произнесла няня и все же решила поклониться.

Фифа ответила ей тем же, отчего Дмитрий захихикал. Можно было не сомневаться, мальчик в свои восемь лет уже отлично знал, какие ритуалы положены кому по рангу. Но смеялся он, очевидно, не над Фифой, а над всей ситуацией.

— Меня зовут Людмила, — сказала няня, — я присматриваю за этим непоседой. Это сын сокольничего.

Мальчик высунулся из-за юбки Фифы и прокричал что-то тонким голосом, напоминающим птичий крик.

— Если это был сокол, то очень странный, — улыбнулась Фифа. — Не прячься, малыш, иди к Людмиле.

— Не хочу, — надул щеки Дмитрий.

— Вот ты, сорванец, где! — запыхалась вторая няня, подбегая к ним. Она выглядела старше и полнее Людмилы. — Меня зовут Глаша, сударыня. А на мальчика не обращайте внимания, он глупенький.

— Все в порядке, — сказала Фифа, беря мальчика за шиворот и подталкивая его к нянькам. — Можете не притворяться, я знаю, что он никакой не сын сокольничего. Говорит, что когда вырастет, будет повелевать морями.

Лица нянек стали каменными. Фифа поняла, что, видимо, об истинном происхождении ребенка здесь никому не полагалось знать. С другой стороны, вряд ли кто-то этого здесь не знал. И пока обе няни стояли в замешательстве, не зная, как реагировать, мальчик раскинул руки в стороны, словно изображая сокола, наклонился вперед и с криком помчался по дорожке.

— Ловите, — сказала Фифа, смеясь и указывая на беглеца.

И Глаша с Людмилой, подхватив юбки, бросились ловить будущего властителя морей. Фифа решила им не мешать. Хотя, наверное, она бы поймала ребенка быстрее. Похоже, она ему понравилась. Как, впрочем, все новое и блестящее. Да и вряд ли ребенок часто видел новые лица в этих садах.

«Вот тебе и сад», — подумала Фифа. — «Для кого-то веселая прогулка, а для кого-то заточение. Сколько таких детей рождается и взрослеет в золотых клетках, а скольким не суждено вырасти…»

Ее мысли прервал короткий крик. Фифа обернулась.

Людмила лежала без сознания посреди сада.

Анжела оглянулась почти в панике. Ее паника была вызвана не тем, что одной из нянек стало плохо, а тем, что никто из стражников не спешил на помощь. То ли никто не следил… то ли следить было некому.

Фифа бросилась по тропинке, но замедлила шаг, увидев, что из-под затылка Людмилы течет струйка крови.

Не останавливаясь, она сошла с дорожки и прошла по траве меж деревьев, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Людмила? — тихо спросила Фифа и заметила движение справа.

Напасть на неё сзади было не так-то просто. Особыми навыками борьбы она не обладала, но ведь никто и не ждал от теремной барышни хоть какого-то сопротивления. Не тому женщин обучали, чтобы они защитится могли…

Она резко наклонилась, позволив вражеской руке с ножом рассечь чепец.

«Зацепил…»

Выпрямилась, извернувшись как кошка и сделав шаг назад. Главное — на ногах удержалась. Теперь они лицом к лицу…

С пронзительным воплем Анжела увернулась от очередного удара и, собрав остатки своих сил, всей массой обрушилась на противника, врезавшись в него плечом.

К счастью, рост людей в то время был невелик, и нападавший не намного возвышался над ней. На убийце был надет зелёный плащ, возможно принадлежавший садовнику, а может служивший камуфляжем.

Но в этот момент это обернулось против него. Не ожидая такой дерзкой атаки от хрупкой княгини, он пошатнулся, наступил на край собственного плаща и, неуклюже взмахнув руками, повалился на землю.

«Только не паниковать», — отчаянно твердила про себя Фифа, борясь с желанием убежать и ощущая бешеное биение сердца. «Иначе он догонит и расправится со мной, как с этой…» — в панике даже имя няньки из головы выпало.

С воплем она заскочила на живот убийцы, обхватила его ногами, насколько позволяло платье, и вонзила ногти в лицо. От неожиданной боли мужчина зажмурился и заорал, когда острые ногти прочертили на его коже кровавые полосы. Он вновь попытался ударить её, только вот ножа в руке у него уже не было.

И тут в женщине проснулся первобытный инстинкт. Не отдавая себе отчёта в действиях, Фифа перехватила его руку одной рукой, а другой начала выворачивать пальцы в обратную сторону. Она хотела сломать ему кисть, но сил не хватило. Тогда, быстро сменив тактику, она надавила коленом ему на горло.

На Фифу обрушился шквал ударов — по спине, в бок, по затылку. Лежа на земле и придавленный женским телом, нападавший не мог размахнуться в полную силу. Но каждый удар отдавался болью.

Изо всех сил она пыталась удержаться на противнике, припоминая возможно нестандартные, но эффективные в данной ситуации приёмы. Голова была пуста и вспомнить что-то не получалось — слишком быстро менялась действительность. Главное — не дать ему скинуть себя… И Фифа продолжала выкручивать руку нападавшего, пока из горла убийцы не вырвался громкий стон от нестерпимой боли.

Нож отлетел недалеко — краем глаза она Анжела видела чуть поблескивающее лезвие. Резко почти легла на нападавшего, одновременно выкинув руку в сторону и заскребла пальцами по земле…

«Черт… где же он… где…» — рука наткнулась на холодный металл и она схватила нож, одновременно ощущая запах чесночной вони от пыхтящего под ней мужика.

Рывок… Она оттолкнулась рукой с ножом от плеча противника, чтобы снова сесть, коротко замахнулась и вонзила железо в плечо врага. Тот взвыл, извернулся и всё же сумел сбросить её. Проклятое платье мешало движениям.

Но теперь Фифа была вооружена, и нанесла ещё один удар, уже не глядя, просто вперед…

И ещё один, вслепую, не прекращая орать…

Нож вонзался уже не в плечо, а в грудь, в шею, в лицо. Фифа остановилась, лишь осознав, что больше не в силах продолжать. Рыдания сдавливали горло, силы покинули её.

Тело в зелёном плаще замерло, и Фифа медленно, с трудом, поднялась, задыхаясь и хватая ртом воздух. Нож дрожал в её руке, словно вторя дрожи, охватившей всё тело.

Недалеко раздался испуганный крик. Кричал ребенок.

«Ах ты ж… Димка! Он там…» — Фифа рванула вперед даж не размышляя. На бегу потянула пояс одежды, резко дернула лезвием, натягивая плотную ткань и скинула мешающую юбку, чуть не упав при этом. Освобождение от складок тяжелой ткани оказалось очень кстати. Нижняя сорочка была чуть ниже колена и бежать больше ничто не мешало.

Второй няньки не было видно. У стены, дальнем углу сада, второй убийца, одетый в такой же зелёный плащ, держал за пустой рукав маленького Дмитрия — руку мальчишка успел выдернуть и сейчас она горбом натягивала рубашку у него на груди.

Он вырывался и верещал, как раненый заяц, изворачиваясь при этом ужом и не давая мужику возможности зафиксировать себя: скакал влево-вправо, норовя выдернуть скользкий шелковый рукав из рук убийцы, потом вдруг резко нагнулся, целиком вываливаясь из собственной рубахи, но при этом упал…

Фифа ударила ножом в спину наклоняющегося убийцы не раздумывая, куда достала, а затем принялась с рычанием и резким хэканьем наносить беспорядочные удары. Второй мужик оказался крупнее и сильнее первого, но она била и била…

В этот момент Димка, отъезжающий от места схватки на пятой точке и судорожно перебирающий руками по земле, наконец сумел вскочить, но так и не побежал, растерянно глядя на завалившегося мужика и шатающуюся над ним Анжелу, щедро измазанную кровью.

Она шагнула назад, прислонилась щекой к шершавой коре дерева и обхватила ствол дрожащими руками, чтобы не потерять сознание и медленно сползла на траву.

— Анжела! — закричал Дмитрий, дёргая её за ногу. — Анжела, вставай!

Он плакал. Фифа со странным равнодушием посмотрела на лежащую фигуру в зелёном, которая все еще чуть шевелилась и подергивалась, на обширную лужу крови рядом с телом, набегающую так быстро…

Протянула руки к ребёнку, и будущий повелитель морей бросился к ней в объятия.

— Ничего… Димка… ничего… — она машинально гладила светлые волосы липкой от крови рукой и все еще старалась отдышаться. — За одного… битого, говорят, двух небитых дают… Не реви… Лучше закрой уши…

— З-зачем? — мальчишка всхлипывал и чуть заикался, но, кажется — приходил в себя.

— Кричать буду, — пояснила Фифа. — Очень громко кричать…

Глава 37

Голос Фифы был настолько громким, что казалось, мог вернуть к жизни даже покойника. Но на её вопли в первую очередь откликнулись церковные служители, дежурившие на колокольне. Высота стен представляла для них проблему, но быстро опущенная верёвочная лестница помогла им преодолеть препятствие.

Фифа отпрянула назад, пытаясь заслонить собой ребёнка, а в другой руке всё ещё крепко держала запачканный кровью нож. Однако, увидев искреннее недоумение и страх в глазах пожилых звонарей, она безмолвно выронила оружие в траву.

Лишь потом появились стражники.

— Дима, — едва слышно прошептала Анжела, — Беги!

Дрожащий мальчик бросился бежать, но звонари перехватили его и стали успокаивать ласковыми голосами. Похоже, тут беды ждать не стоило.

А вот вид стражников не сулил ничего хорошего — мрачные, угрюмые, жестокие. Если и они подкуплены — дело плохо.

Однако вместо преследования беглеца, воины остановились у тела убитой няни. Один из них, выронив копьё, опустился на колени, схватился за голову, а потом завыл, закрывая собственно лицо руками…

Анжела наконец-то поняла смысл происходящего: охранников намеренно отвлекли. Возможно, это была работа Глаши. За годы, проведённые в кругах высшего офицерства, Фифа усвоила важный принцип: в низовых структурах редко встречаются завербованные шпионы. Нет смысла подкупать десятки или сотни рядовых исполнителей, когда можно купить одного генерала. Очевидно, враги добрались до одной из нянек.

— Бей, — проскрипел один из старцев своему более молодому товарищу, указывая дрожащим пальцем на колокольню. — Звони в набат…

Стражники тоже решили поднять тревогу — стали стучать копьями о крепостные стены и громко кричать.

Затем раздался набатный звон. Он был гораздо сильнее, чем обычно. Казалось, что все колокола вращаются с невероятной скоростью, словно сделанные из тонкой фанеры, которую раскачивает ветер.

«Вот зачем они двигают колокол», — пронеслось в голове у Анжелы, — «чтобы звук был громче…»

— Госпожа, это вы его так? — спросил стражник, указывая копьём на тело убийцы.

Фифа молча кивнула.

— Вы, госпожа, самого царевича спасли! — воскликнул воин. Он торопливо снял с себя кафтан и накинул Анжеле на плечи. — Вот, госпожа… Прикрыться вам… — добавил тихо и смущенно, отводя взгляд от грязных коленок девушки.

Она молча кивнула, чувствуя прохладу и заворачиваясь в плотную ткань: «Пусть кто-нибудь другой уже займётся этим. Рим, где ты? Рим⁈» — с отчаянием подумала Анжела. Чувствовала она себя опустошенной и странно уставшей. Как будто реальный марш-бросок пробежала.

Рим не заставил себя долго ждать. Он шел следом за крепким мужчиной, на плечи которого была накинута медвежья шкура. Держался мужик с медведем на плечах очень уверенно, ни секунды не сомневаясь, что любое приказание его будет тут же исполнено. Кроме Разумовского мужика сопровождали и стража и еще какие-то люди.

Фифе никогда не приходилось видеть портрет Бориса Годунова, но во всем Кремле, пожалуй, только он мог выглядеть и вести себя так.

— Анжела… — выдохнул Рим, приближаясь к ней. По пути он бегло окинул взглядом лежащие тела и слегка замедлил шаг.

— Что здесь произошло⁈ — прогремел голос Годунова. — Где царевич⁈

Мальчик снова появился из-за спин стариков. Он схватил Фифу за руки. Его ладони были обжигающе горячими. И Анжела поняла, что это её собственные руки стали холодными как лёд.

При виде царевича у Годунова словно перехватило дыхание. Он пошатнулся и, возможно, упал бы, если бы не опирался на посох.

Свита бояр вряд ли смогла бы удержать такую крупную фигуру.

— Дмитрий… — прошептал он, растирая грудь кулаком где-то под медвежьей шкурой. — Жив, значит… Слава Богу!

Фифа растерянно посмотрела на Рима. Затем — снова на фактического правителя русского царства. Она не знала, стоит ли намекать на то, что всё это выглядит крайне подозрительно. Но лично у неё по поводу Годунова сейчас никаких подозрений не возникало. Она никогда не считала себя знатоком человеческих душ, но сейчас была почти уверена: Борис Годунов искренне рад, что ребёнок жив. И при этом — он совершенно не удивлён покушению. Эти две вещи никак не вязались друг с другом.

«Что за подстава⁈» — в панике думала Анжела. Она надеялась, что Рим поймёт всё по её глазам.

И, похоже, Рим действительно понял.

— Враги в Кремле, — произнёс он, наклонившись над телом в зелёном плаще. Он перевернул мертвеца на спину и откинул капюшон.

— Кто-нибудь знает его⁈ — громко спросил Рим.

— Я знаю, — ответил один из стражников и с опаской взглянул на Годунова.

— Говори! — рявкнул тот. — Говори прямо.

— Это из свиты шведского посла, — сказал стражник. — Отстал от остальных, когда посла провожали на корабль. Мы решили, что он сбежал.

— Но посла проводили уже две недели назад! — воскликнул какой-то боярин. — Значит, он всё это время прятался в Кремле. По кладовкам…

Рим кивнул, как будто это всё объясняло.

Заметив второе тело, новгородский князь двинулся к нему и задал тот же вопрос. Второго убийцу тоже опознали. Но легче от этого не стало.

Второй убийца оказался не из шведской делегации, а представителем датского посольства, которое гостило в Кремле ещё за полтора месяца до приезда шведов.

— Ищите Глашку! — закричал Годунов, ударяя посохом о землю.

— Уже нашли, — ответил светловолосый стражник, подходя с опущенным копьём. — Кухарка нашла и крик подняла. Зарезана Глашка, только не в светлице у себя… А в руке у неё связка ключей. Среди них ключ от погреба. Видимо, она открыла двери кладовки, где они прятались, и выпустила их. А они её и порешили… В кладовку ту редко заглядывают, это вот сегодня тетке Марфе запонадобилось…

— Прятались в погребе? — перебил Рим. — Хорошо, любезный, проводи меня туда.

— Князь… — обратился к нему Годунов, немного повернув голову. — Твои действия кажутся мне странными.

— Странным кажется спасение твоего царевича, — ответил Рим, не моргнув глазом. — Её благодари, — он кивнул на стоящую в мужском кафтане Фифу, затем повернулся и пошёл за стражником в сторону погреба.

Тело второй няни лежало там. Не сразу у дверей кладовки, а дальше по коридору, ближе к повороту. По характеру раны на горле и положению трупа Разумовский сразу понял, что произошло.

Сомнений не было — нападение совершил кто-то из близких, кто не вызывал подозрений. Человек шел некоторое время за девушкой, а не сразу накинулся на нее, как только она открыли дверь и выпустила его. Значит — знакомы были, и доверяла она ему. Это доказало вину Глаши в заговоре.

— Я посмотрю, — сказал Рим, пригибаясь, чтобы пройти через узкий дверной проём. Подземелье как подземелье. Ямы, предназначенные для хранения продуктов питания в отсутствие холодильников, за столетия не изменились. Идеальное место, чтобы спрятаться на несколько месяцев. Особенно, если у тебя есть подкупленный человек снаружи, имеющий доступ к ключам от всех дверей. Всё было предельно ясно.

Сегодня в Кремле, прямо во время Земского собора, была совершена попытка покушения на царевича Дмитрия Иоанновича. Будущего наследника престола, которого, согласно истории, должны были убить. Но, насколько помнил Рим, это должно было произойти совсем в другом году и в другом месте — в Угличе, который находится довольно далеко от Москвы.

Поэтому сегодняшний случай не вписывался ни в какие рамки. Покушение, которое Фифа случайно сорвала, просто оказавшись в нужное время в нужном месте. Фифа, которая, хоть и имеет минимальную военную подготовку, но никогда не принимала участия в настоящих боях.

Вот Бык бы не дал в обиду свою возлюбленную! С другой стороны, только Бык мог бы постараться взять хоть одного убийцы живым. У Фифы такой возможности не было. Здесь нужна подготовка совсем другого уровня. Она и так выжила чудом. А молодец деваха! Это же надо! Не растерялась, не заблажила от страха, еще и мальчишку смогла уберечь!

— Я посмотрел, — сказал Рим стражнику и вернулся в сад.

Фифа уже сидела на скамейке. Рядом с ней приткнулся царевич Дмитрий, категорически отказываясь покинуть спасительницу. Принялся так орать, что оторвать его от девицы не рискнули. Они оба внимательно слушали вопросы, но отвечать пока не торопились — были в шоке от произошедшего.

Глядя на испуганного, но старающегося держаться храбрым мальчика, Рим немного успокоился. Что бы ни случилось, царевич ответит на вопросы и снимет с Анжелы любые подозрения. Да и все его поведение сейчас говорит в пользу Фифы. Скорее всего, у неё не будет никаких проблем. Но у кого-то они точно будут. Это Рим пообещал и себе, и мирозданию, и берёзам вокруг.

Два убийцы, прибывшие из враждебных Русскому царству государств. Покушение, которое исторически приписывали Годунову, хотя доказать это так и не удалось. И сам Годунов, который совсем не удивлен.

Пожалуй, тут непросто разобраться. Наезжать на королей европейских держав было куда проще. Будь Рим один, он бы даже и не стал пытаться. Оставил бы королевские интриги будущим историкам. Но после вмешательства Фифы он не мог это просто так оставить.

— Боярин! — уверенно окрикнул Рим, подходя к Годунову. Слово «государь» так и вертелось у него на языке. Но до избрания царем Годунов таковым не являлся. А после сегодняшних событий он мог им и не стать.

От уверенного голоса новгородского князя бояре почти машинально расступились в разные стороны. Звонари, всё ещё топтавшиеся поблизости, даже поклонились Риму. А Годунов повернулся так, словно повадки медведя проникли в него через шкуру на плечах.

— Что тебе, Андрей? — спросил он с недовольством.

— Нам поговорить, боярин, — сказал Рим, глядя ему прямо в глаза и радуясь тому, что почти не уступает ему в росте. — Без лишних ушей.

— Дело… — медленно кивнул Годунов, соглашаясь, и махнул посохом в сторону дальнего угла сада.

Рим подмигнул Анжеле, бросил внимательный взгляд на царевича и последовал за боярином Годуновым.

— А ты не так прост, князь, — констатировал Годунов. — И девица твоя — он покачал головой то ли с осуждением, то ли с восхищением.

— Глупых девок я с собой в Москву не беру, — ответил Рим, засунув большие пальцы за пояс. — Да и ты не так прост, боярин. Расскажи мне, что это были за убийцы?

— Ты меня допрашиваешь, князь? — Годунов нахмурился.

— Нет, — спокойно ответил Рим. — Я прошу тебя рассказать то, что тебе известно. А если нет, то, конечно, я не вправе тебя спрашивать. Это правда. Допрашивать тебя должен государь Фёдор, чьего малолетнего брата спасла спутница новгородского князя. Если ты не захочешь говорить, то они напрямую спросят Государя. Кто знает, к кому после этого царская милость оскудеет и чьи головы полетят с плеч. Бояре все здесь, собор не распущен. Можно принять любой указ, если один князь шепнёт нужное слово другим князьям.

Годунов резко остановился, повернулся к Риму и дотронулся посохом до его плеча. Было ясно, что не только слова князя вызвали его гнев. В душе у Годунова бушевали демоны. Но он справился с ними.

— Берегись, князь, — предупредил он. — Берегись не за себя, а за свою новгородскую землю, за Ладогу. Садись на коня и скачи обратно. Предупреди людей о грядущей битве.

— Продолжай, Борис, — сказал Рим, не отводя взгляда, хотя посох на плече был тяжёл. — Облегчи душу. Я не дьяк, но помогу, как друг. Мне нужно лишь знать правду.

— А правда тут проста, — прошипел Борис. — Тяжела шапка Мономаха, даже когда она на ком-нибудь другом. Велика Русь, широка её граница. Но и враги сильны. За всем не уследишь.

— Так ты знал о заговоре, — подвел итог Рим, хотя уже сам давно об этом догадался.

— Знал, — пробормотал Борис, убирая посох с плеча князя. — Хотя сердце моё рвали вороны на части.

Годунов посмотрел на белые стены, покачал головой, скрывая боль — и продолжил:

— Шведские и датские послы войной Руси грозились. Хотели взять все крепости на озере Ладожском. Но лишиться выхода к морю мы не могли. Отдали Копорье, и ряд других застав. За собою Ладогу оставили. Но цену заплатить пришлось.

— Согласиться на убиение царевича, — понял Рим.

— Сказали — бастард он, ублюдок, — горько произнёс Годунов. — Царь Фёдор ни о чём не знал. Оставили послы своих убийц в Кремле ютиться. Не знал я, где они, но знал, что рядом.

— И мальчика позвали из Углича в Москву, — сказал Рим. — Под предлогом посмотреть собрание князей, которые на Земский собор приехали. И должны были царевича зарезать во время собора, чтоб под подозрение не попал ни ты, Борис, и никто из бояр или князей. А взамен шведы бы перестали нападать на Ладогу.

— Всё так, — молвил Годунов. И по его бородатым щёкам покатились слёзы.

Рим огляделся на дальний угол сада. Ребёнка уже увели. Фифа продолжала сидеть, обняв колени и покачиваясь.

— Но вмешалась свита князя Андрея из Новгорода, — закончил Рим. — Покушение сорвалось. Царевич выжил. И убиты супостаты. А у тебя, Борис, опять чистые руки. Так получается?

— Не быть им чистыми уже никогда, — стиснул зубы Годунов.

И снова посмотрел на Рима, оживляясь:

— Седлай коней, князь, — сказал он, сдвигая вместе брови. — Скачи обратно в Ладогу свою. Предупреди людей.

И теперь Рим понял, что он имел в виду.

Соглашение между врагами русского царства и Годуновым нарушено. Ребёнок выжил. Покушение сорвано, шпионы мертвы. Пусть вести здесь и расходятся медленно, но…

Но когда шведы обо всём узнают — им не будет причин сохранять Ладогу целой. Не пощадят не только витязей Степана. Всех жителей города пустят под мечи. Города, которым Годунов фактически распорядился, велев бросить на произвол судьбы. Города, который чудом не захирел после бегства власти, потому что люди в нём оказались хорошие. Города, который Рим уже окончательно воспринимал как свой дом до конца дней.

— Коней мне выдай, — сказал Рим Годунову. — Самых быстрых. Для меня и Анжелы. И грамоты сообрази, с печатями. Чтобы принимали нас на постое, как своих.

Годунов еле заметно кивнул.

— И быстро, — сказал Рим, отворачиваясь от него и переходя на бег.

Глава 38

И хорошо, что в Москве зря времени не теряли. Царь Фёдор Иоаннович, узнав о покушении, словно очнулся. Не стал орать, топать ногами, как, видимо, ожидали многие из бояр. Лишь прижал к себе младшего брата и уставился в одну точку, разговаривая то ли с Богом, то ли с дьяволом.

Он стоял так, пока маленький Дмитрий плакал, уткнувшись ему в живот. А Рим и Фифа объясняли, что случилось, под одобрительные кивки стражников и старцев. Годунов же стоял рядом, мрачнее тучи, не произнося ни слова.

Однако единственным вкладом Фёдора в случившееся было его обещание — отправить в Ладогу целое войско. В помощь тамошним витязям. Если окажется, что война со шведами неизбежна, то её придётся начать с удержания берега. Да и обещанное войско, по сути, станет лишь передовым отрядом. Первой линии обороны, в то время как истинная армия могучей поступью двинется к Ладожскому озеру. Но и прибудет значительно позднее.

Отдельно Рим говорил с Годуновым, когда рассвет уже стучался в окно.

— … и помни, Борис, — голос подводил от усталости и сипел, но Андрей давил мужика взглядом, — моих людей ты не вычислишь никогда. Но и следить за тобой будут, как положено. Ты уже видел, на что мои люди способны. А ведь Анжела — просто в учебе девка, но двоих и она уработала. И, заметь! — для пущей убедительности Рим поднял палец качнул им под носом Годунова пару раз, — и на ней — ни царапины, и царевич жив. А то, что она шок изображала… Ну, так и актёрка она неплохая. И если с Димо… с царевичем что-то случится — даже разбираться не стану. Сперва тебя под нож пущу, а там уж…

— Хватит, Андрей! — Годунов поморщился и повысил голос. — Думаешь, я к власти рвусь и кровью дитяти невинного заплатить готов⁈ Теперь ты и сам все знаешь, так скажи, что делать нужно⁈ Федор… Ты сам видишь, — Борис торопливо перекрестился и пробормотал: Прости меня, Господи, — Негожий он, совсем негожий… Что бы ты на моем месте сделал, а⁈

— Некогда мне разбираться и расклады тебе расписывать, но… — Разумовский встал с лавки и, уже открыв дверь, стоя на пороге обернулся и сказал: — Я бы, Боря, лучше бы сам на нож полез, чем вот так… Как жить то с таким на душе дальше будешь?

Дверь захлопнулась за новгородским князем. Борис Годунов еще некоторое время сидел на лавке, а потом, не вставая, с рычанием впечатал кулак в стену. Брызнула кровь…

* * *

Даже на эти разговоры ушел весь остаток дня и половина ночи, так что выехать получилось только поутру. Благо, царские кони оказались выше всяких похвал.

Москва уже осталась позади — вместе с белыми стенами, политическими заговорами и тяжёлыми эмоциями для одних высоких людей и светлыми для других, пониже.

Рим и Анжела неслись во весь дух, и оставалось только радоваться, что была Россия-матушка испещрена трактами и колеями вдоль и поперёк еще с самых древних времен. Компанию им никто не составил, и двигались они налегке. Фифа, как более опытная наездница, вырвалась вперёд, и Риму оставалось лишь следовать за ней, постёгивая коня. А спешить было куда.

Нечего было и рассчитывать, что после отбытия вражеских послов единственными заговорщиками оставались убийцы да одна из нянь. Конечно, в Кремле оставались другие купленные люди, которые быстро смекнули, что покушение сорвалось. Знают, что Годунов не сдержал слова, не позволил прерваться линии покойного Ивана Грозного даже наполовину. Никто не будет разбираться, что случилось и кто помешал заговору.

Главное другое. Сейчас наверняка впереди Рима и Анжелы во весь дух скачут гонцы. Возможно, по другой дороге. Возможно, в разные точки страны. Скачут сообщить представителям датского и шведского королевств, что Годунов не пошёл на сделку по прореживанию числа носителей царской крови. Что договор нарушен и теперь берег Руси можно захватывать целиком там, где это возможно. И начнут они с города, который ближе всего к Копорью. С Ладоги.

Догнать бы гонцов, конечно, и заставить их замолчать навеки. Но на такую удачу Рим даже не рассчитывал. Как и на то, что удастся проскакать неделю, не слезая с седла. Потому воспользовались тактикой марш-бросков. Отдыхать, не дожидаясь усталости.

Фифа первая нашла общий язык со своим жеребцом. То двигалась рысью, то пускала в галоп, то приструняла и давала отдохнуть. От Годунова Рим получил не только грамоты, скрепленные печатями, но и перстень самого государя Фёдора. При виде этих реликвий все корчмари и трактирщики отвешивали поклоны и спешили услужить.

Не говоря уже о том, что на Разумовском по-прежнему были княжеские шмотки. Скакать в них оказалось на удивление удобно. И от дорожной пыли и грязи одеяние князя Андрея оберегал плащ.

На постоялых дворах они и с Фифой не задерживались. Короткий двухчасовой сон, покуда кормят и чистят лошадей, наскоро поесть — и скакать дальше. Коней старались не менять, чтобы не привыкать к новым. Но к концу второго дня кони жеребцы уже не выдерживали. Приходилось, скрипя зубами, брать свежих. И чудом оказалось, что на дворах можно было лошадей ещё и выбирать.

Один лишь раз попалась корчма до того убогая и забитая, что внутрь невозможно было войти, не потеряв сознание от алкогольного духа. Сам хозяин впервые видел и грамоты и перстень, и даже княжеский наряд. Ставить ему это в вину Рим не мог. Но в морду от души всё-таки заехал. После чего оставил корчмарю двух породистых кобыл и забрал единственного молодого гнедого, который был в округе. Хоть и пришлось буквально вырывать поводья из рук плачущих детей.

Вдвоём с Фифой они залезли на гнедого. И проскакали ещё полсотни верст, понимая, что в следующий раз с таверной может и вовсе не повезти.

Однажды так и случилось, и заночевать пришлось прямо в лесу. В тот раз коней было, к счастью, двое, а потому их снабдили ещё и припасами. Эта формально считалась новгородской землей, то есть владениями князя Разумовского. Поэтому Рим, покуда кони пили, а Фифа собирала подобие палатки, срубил ржавым топором несколько деревьев, чтобы хоть как-то пометить это место. В будущем здесь придется устроить поселение. Потому что на данном тракте путникам потребовался отдых получше, чем выпал им с Анжелой в этот раз.

И, глядя на условный знак из трёх стволов, составлявших ровный треугольник, Рим понял, что примерно так во все века и рождались города и села. Появится в глуши случайный путник, зацепит его душу это место — и здравствуй, новая деревушка. Затем колодец, строительство, телеги, грузы. Путь до речки, поля, забор и частокол. А через пятьсот лет — громадный мегаполис, миллионов на двадцать человек, не помнящих истории…

И сейчас, пока Рим скакал вслед за Фифой, временами даже обгоняя её — благо что колея чётко вырисовывалась протоптанными линиями в траве, — он попутно понимал, что это не выход. Хотя бы потому, что он устал от войн и всё ещё старался их не допускать. Всю жизнь в обоих мирах старался. И сейчас — старается… Не только среди экономически прогрессивных держав, но и, разумеется, у себя на родине.

А потому у него оставался один шанс. Пока ни русские, ни шведы не собрали армию — нужно разобраться с ситуацией на берегу своими силами. Форы у него было ровно столько, насколько быстро они с Фифой скакали. Подобно тому, как слово движется впереди меча, так и они должны добраться до Ладожского озера быстрее чужой армий.

Рим должен был не допустить масштабных столкновений. Но при этом — ни пяди русской земли между тем не уступить.

* * *

Ладога показалась впереди, и Фифа словно всхлипнула. Только сейчас она позволила себе выказать усталость.

— Я сам всё объясню, — сказал Рим, чувствуя, как тоже срывается с дыхания. — Давай к Васе, отдыхай.

У Фифы даже не было сил мотнуть головой в знак благодарности. Ноги её лошади уже заплетались, и Анжела медленно повела её к месту для водопоя.

Рим спрыгнул с коня перед постоялым двором, чувствуя, как подкашиваются колени и гудят забитые мышцы ног. Даже здесь его местные мальчишки опередили, мигом разнеся весть, что князь Андрей вернулся.

Дёрнув за шнуровку плаща, Рим скинул походное одеяние прямо на пороге. Вошёл в двери в пропотевшей рубашке и потертых штанах. Бойцов здесь не было. Похоже, Чук, Гек и Кот были на полях. Марат, значит, убаюкивает дочек. Бык — наверняка на башне замка.

Потому лишь Влада оставалась здесь — медленно помешивала компот, варящийся в огромном котелке. Завидев Рима, она радостно улыбнулась.

— Вы вернулись, — сказала она.

— Да, — просипел Рим, подходя к котелку.

Хозяйка тут же налила ему фруктовый взвар, немного разбавив его холодной водой. Рим выпил залпом. Поблагодарил кивком — и метнулся вверх по лестнице. После чего уже неторопливо вошел в комнату Скрипа.

«Синеглазка» был на месте — за столом, окружённый рядом бумаг, на которых писал пером. При виде Рима он оставил свое занятие и чуть привстал.

— Ты знал? — требовательно спросил Рим.

Синий свет в глазах Скрипа чуть погас.

— Про царевича? — тихо спросил он. — Да. Знал.

Рим зашёл, с шумом захлопывая дверь за собой. Смахнул со стола бумаги и уселся на него, потому как лишнего стула здесь не было.

— Тогда я слушаю, — сказал он жёстко.

Скрип медленно провел рукой по лбу и спросил:

— Димитрий жив?

— Жив, — подтвердил Рим. — Фифа вмешалась.

Скрип пробормотал тихое ругательство.

— Ну что же, — сказал он наконец. — Видать, такова судьба.

Рим молчал.

Радист вздохнул. Подсунул стул под себя и уселся сверху, постукивая по нему ладонями. Он собирался с мыслями. И наконец начал говорить:

— Ты хорошо помнишь историю нашего мира.

— Более-менее, — сказал Рим.

— У Ивана Грозного, как я уже сказал, было два наследника, — продолжал Скрип. — Фёдор и Димитрий, или Дмитрий. Это ты помнишь. Долгое время считалось, что, когда Дмитрия убили в одиннадцать лет — то есть через три года после времени, в котором мы с тобой сейчас живём, — Годунова обвинили в этом. Собрали Земский собор, и на нём решили, что Годунов в этом замешан. А ещё через несколько лет объявился странный человек, который называл себя выжившим царевичем Димитрием. Сказал, что ему удалось избежать покушения и бежать из Руси. И что теперь он вернулся, чтобы сесть на трон и стать новым царём… Слушай, Рим, но ты сам должен про Лжедимитрия знать. Столько фильмов и книг про него было сделано…

— Давай к главному, — прервал Рим. — Почему Фифа не должна была присутствовать сегодня? Почему покушение состоялось на три года раньше?

— Не раньше, — поправил Скрип. — Всё верно.

Рим молчал.

— История изучается и пишется постоянно, а данные регулярно обновляются, — говорил «синеглазка». — В нашем с тобой времени историки сумели как следует профильтровать вопрос покушения. Как-никак, это в корне поменяло власть на Руси. С помощью новейших технологий заново просканировали все реликвии, все документы. Целая команда историков занялась этим вопросом по новой. Спасибо России-матушке, после победы над Европой у неё образовалось много свободных людей, свободных денег и свободного времени, чтобы заняться восстановлением страниц прошлого.

— И что выяснили? — спросил Рим.

— Сначала умные головы задались вопросом, — продолжал Скрип, — а как так получилось, что какой-то хрен с горы в принципе смог нарисоваться в Москве, назвать себя царём — и все ему поверили? Причём не важно, был ли причастен Годунов к его якобы убийству, или не был. Как так получилось, что Борис просто принял все обвинения и уступил трон?

Скрип замолчал, видимо, ожидая встречного вопроса. Но его не последовало. Рим лишь молча смотрел на него, постепенно теряя терпение.

— Короче, начали копать, и всё оказалось очень просто, — вздохнул Скрип. — Принятие нового царевича прошло без сучка и без задоринки, потому что это уже случалось ранее.

Рим начал понимать. Он озадаченно почесал себя за подбородок.

— Таков истинный ход истории, — говорил Скрип. — В нашем с тобой известном времени, настоящего царевича Димитрия убили не в одиннадцать лет. А в восемь, на три года раньше. Во время Земского собора. То есть на прошлой неделе, как раз тогда, когда вы с Фифой были в Москве. Его зарезали в саду Кремля, где он гулял с двумя нянями. Это всё что известно. Нет ни имён нападавших, ни лиц заказчиков. Они сделали свое чёрное дело — и скрылись. После чего, буквально в тот же день, Годунову предоставили другого ребенка. И велели считать царевичем Димитрием. Неизвестно на каких условиях, но Годунов согласился. Причём не только Годунов, но и сам царь, Фёдор. Что очень странно. Даже не могу предположить, чем купили молчание таких ребят.

— Обещаниями отказаться от претензий на береговую линию, — ответил сразу Рим. — Заверениями, что Ладога останется русской.

— В самом деле? — озадаченно произнёс Скрип. — Интересно. Жаль, не могу это передать историкам будущего. Возможно, это бы многое объяснило. Как бы то ни было, Годунова прогнули. Он имел влияние на царя, и смог заставить того смириться с потерей младшего брата. Все сделали вид, что новый восьмилетний ребенок — это и есть царевич. А потом, видать, нужно было сообщить на самые верха, что Годунова успешно прогнули. Ему навязали нового человека, якобы царских кровей. И он согласился. Эдакий психологический маневр. Вскоре и новый царевич на замену оказался уже не нужен. И три года спустя, в одиннадцать лет, зарезали и его.

— И всё это время историки считали, что это всё был один и тот же ребенок, — понял Рим. — Никто же не знал о первом покушении, зато второе разрекламировали в политически выгодный момент.

— Да, так что ор стоял до небес, — сказал Скрип. — В общем, Годунову вменили убийство царевича. Вот он и проходил, как опущенный, остаток дней. Так что потом, когда Фёдор умер и появился Лжедимитрий — внешние силы влияния смогли навязать Бориске свою повестку дня. Потому что так на него прежде уже успешно надавливали и имели дичайший компромат. Понимаешь, почему, Рим? Это получилось, потому что они уже делали это прежде.

— Значит, Годунова развели, как лоха, — сказал Рим. — И никто не узнал, чего ему это стоило.

— Да по ходу, только ты один это сейчас знаешь, — сказал «синеглазка», вставая со стула. — Рим, послушай… Если вы сорвали покушение, то я искренне рад, что так карты выпали. Теперь ты понимаешь, почему я не хотел, чтобы Фифа там была. Потому что я знал, что произойдет убийство. Как раз тогда, когда там будешь ты. Нетрудно было догадаться, куда именно отправят гулять спутницу новгородского царя.

— Ты знал, что Фифа вмешается в покушение, — сказал Рим. — Знал — и все равно был против этого.

— Рим, она сама могла пострадать, — попытался оправдаться Скрип. — Её могли убить там, вместе с царевичем!

Рим долго смотрел на него. Затем произнес:

— Скрип, я слишком много нервных клеток сжёг, пытаясь смириться с ролью командира. И, раз уж мне это удалось — сделай одолжение, оставь для меня тяжкие муки выбора. Любого. Пусть каждый занимается своим делом.

— Хорошо, — потупился Скрип. — Но и ты должен понимать, Андрей. Вы спасли линию рода Рюриковичей. Если на ребенка не будет нового покушения — то это значит, что никакого царя Годунова тоже больше не будет. Отныне и навсегда будущее России нам не известно. Изменение, которое вы все сделали сейчас — это самое колоссальное из всех.

— Лучше подумай, где зерна достать, — бросил Рим, выходя из комнаты.

И, спустившись по лестнице, Рим выбежал из гостиницы и быстро пошёл в замок.

Глава 39

Путь от Ладоги до Северной башни Рим запомнил хорошо. В первый раз, когда их привезли сюда на телеге в кандалах, эта дорога ему показалась вечностью.

Но сейчас Рим тоже был бы не против проделать всю эту дорогу снова в телеге и точно так же успеть в ней поспать. Почти неделя на конях с редкими перерывами на сон основательно потрепала его организм, а разговор со Скрипом сил тоже не добавил.

Поэтому, когда Рим добрался до башни, выступавшей из неизменного тумана, стелящегося с Ладожского озера, то почувствовал, как у него начало колотиться сердце, а перед глазами всё плывёт.

— Кто идет⁈ — послышался голос с башни.

— Свои! — проговорил Рим, пытаясь не сорваться на хрип.

— Андрей! Андрей идет, братья! — раздался крик одного из витязей. Послышался топот.

Рим, шатаясь, вошёл в башню — и тут же влетел в Степана, который как раз собирался выбежать ему наружу.

При виде Рима на глазах боевого командира показалось едва ли не отчаяние. Можно было не сомневаться — Степан не дрогнет ни перед какой опасностью, и с радостью отдаст жизнь за родную Ладогу. Но что делать сейчас с Римом — он, похоже не знал. На его лице читались и обида и разочарование, и непонимание.

— Андрей, почему ты не сказал мне, что ты князь? — заговорил Степан сразу. — Почему ты молчал⁈ Я же к тебе, как к другу… как к брату!

— Степан, — устало сказал Рим, — у нас мало времени.

— Так что, мне кланяться в ноги тебе теперь? — продолжал гнуть свое парень.

— Не надо кланяться! — крикнул Рим. — Я пришёл к тебе сейчас не как князь, а как друг и брат. Мне нужна твоя помощь.

— Сделаю что смогу! — сказал Степан, вытягиваясь в струнку.

— Вольно, — махнул рукой Рим, прислоняясь к стене и, кривясь, оглядывая развешанное на стенах оружие. — Слушай, Стёпа, тут такое дело… Кстати, где Василий?

— Отправился изучать новую тропу наудачу, — сказал один из витязей. — Версты четыре отсюда будет, на запад.

— Далеко, — покачал головой Рим.

Значит, Быка нет в башне. Что ж, может, оно и к лучшему. Хотя его помощь сейчас бы не помешала. Но после того, как пришлось невольно рискнуть жизнью Фифы — ставить под угрозу ещё и Быка было бы попросту неправильно.

— Когда Василий придёт — отправь его в Ладогу, — сказал Рим. — Передай ему, что Анжела вернулась.

— А сам ты что, Андрей? — спросил Степан с искренним братским участием.

И Риму захотелось сразу поменяться с ним местами. Лучше бы, наверное, Феофан в нём опознал не князя, а одного из стражников на стене. Стоять здесь с копьём, всматриваться в туман на водной глади, не думать ни о каких делах государственной важности, не мыслить категориями веков, континентов и вселенских хлопот, чтобы наибольшей проблемой твоей было, какое письмо принесёт Сокол в этом году с очередного корабля.

— Степан, дело наше изменилось, — заговорил Рим, наконец собираясь с мыслями. — Я был в Москве и говорил с царём и с боярами. Запрет на драку со шведами отныне снят. Если кто от них к вам сунется — вольны вы перебить их на месте.

Витязи радостно взметнули в воздух мечи и копья. Лишь Степан выглядел напряжённым. Чувствовал подвох.

— Слушайте, братья, — сказал Рим, выпрямляясь во весь рост. — Враги — скорее всего, шведы, — скоро попробуют взять Ладогу. И начнут они с вас, с этой крепости. Ладоге на помощь войско придёт из Москвы. Но это займёт много дней. А сами мы город не убережём. Нас слишком мало.

— И что же делать? — спросил Степан.

— Молиться, — ответил Рим едва ли не механически. — И быть готовыми к сражению, да стоять насмерть. Атака может быть в любой день и час. Быть может, к нам уже идут из Копорья. А может, будут ждать недели. Так что будьте здесь, братья, и готовьтесь к обороне.

— Что будешь делать ты, Андрей? — спросил Степан.

— То, что умею лучше, — сказал Рим, наконец отобрав себе взглядом предпочтительное оружие. Он подошёл к стене и взял два ножа.

— Броню бы мне… — пробормотал Рим. — Стёпа, дай свою.

Командир витязей тут же с готовностью стащил себя доспех — кожаный, с железными пластинами, — надел на Рима через голову, помог ему подпоясаться ремнём.

— Тяжеловат, но справлюсь, — сказал Рим. Мечом и копьем он всё ещё воевал плохо. Взять, что ли, щит для обороны?

Нет. Любая снаряга или оружие, которыми не умеешь пользоваться как следует, лишь снижают твои шансы выжить. Так что Рима не оставляло чувство, что на дело он отправляется всё равно что голый.

— Пойду встречать гостей, — сказал он, открывая дверь.

— Давай я пойду с тобой! — воскликнул Степан.

— Нет, братья, не надо, — сказал Рим. — Это не ваш бой. Не поминайте лихом.

Забыв про усталость и сон, Рим быстрым шагом углубился в лес — на восток, в сторону Копорья.

* * *

Как это обычно и бывает, в самый неподходящий момент погода стала ухудшаться. Туман с озера пополз настолько густой и промозглый, что, казалось, зубы стучат сами по себе. В этом Рим старался находить и положительную сторону. Например, что так он точно не заснёт.

В своей оценке действий врага перед Степаном он, конечно, поскромничал. Не было в их распоряжении никаких недель. Даже дня не было.

Расклад был очень простым. Враг в Копорской крепости, скорее всего — уже в курсе, что покушение сорвалось. И война почти неизбежна. Поэтому, чтобы не допустить войны, шведы попробуют взять берег. С той разницей, что Рим не был уверен, действительно ли это будут шведы. Да и, в сущности, какая разница? В Копорье могли заседать гости откуда угодно. На Ладогу могли двинуться поляки, датчане, ливонцы, германцы. И это не считая десятков самых разных народностей попроще, силами которых прогрессивная Европа обычно и предпочитала пользоваться в своих захватнических войнах. Любой, кто сейчас придёт с востока — враг. Это главное.

Рим прислонился к дереву, весь превратившись в слух. Он старался подмечать всё. Шелест травы, хруст веток, направление движения птиц над головой — перелетные как раз косяками двигались по известному им одним маршруту. И, главное — он старался подмечать всё необычное, все что не впишется в мирное течение лесной жизни.

В этом вопросе конечно, у витязей из башни было больше опыта. Но в этом и крылось их слабое место. Степан со своими ратниками вели бой по своим правилам. Вели себя предсказуемо. Рим в этом плане был всё-таки человеком из другого времени.

И, отдыхая, прислонившись к древесному стволу, Рим думал о том, как странно все-таки порою меняются судьбы целых государств. Подобно тому, как три оставленных им бревна где-то по дороге в Москву в будущем лягут в основу города — так и будущее Ладоги, а вместе с ним, возможно, и всей Руси, зависело от того, кому будут принадлежать обе крепости на этом берегу.

Рим достаточно хорошо изучал военное дело, чтобы понимать простые истины. Все войны происходят от того, что кто-то с кем-то не договорился. Но даже в случае провала переговоров судьбоносное влияние имеет фактор того, кто раньше займет выгодную позицию на нужной локации.

Весь его военный опыт служил лишь подтверждением этой простой мысли. Баррикады на улицах Парижа — казалось бы, тьфу, мелочь. Какие-то несчастные телеги с бочками. Но в альтернативной вселенной герцог Генрих де Гиз благодаря ним сумел прогнать из Лувра самого короля. И не захватил трон лишь потому, что это ему не было нужно.

В Англии собирались казнить то одну королеву, то другую. Просто потому, что в определенный момент рядом с актуальным монархом тусовалась дюжина ребят крепкого телосложения. В нужных условиях этого вполне достаточно. Покойный Родриго Веласкес не даст соврать.

Судьба огромнейшей испанской державы оказалась переломлена тем, что один-единственный боец смог запрыгнуть в окно в нужный момент, пройти на определенный этаж, зайти в конкретную дверь и подсунуть королю под нос нужное письмо.

Куда ни кинь — везде один и тот же сценарий.

Убийство эрцгерцога Фердинанда, который, по сути, прославился только этим печальным событием.

Высадка зелёных человечков в Крыму.

Красные бригады, жёлтые жилеты, голубые каски.

Всё начинается с каких-то совсем уж смешных в историческом плане мелочей.

И сейчас Рим понимал, что стал одной из таких. Маленькая пешка в большой игре.

Всё было просто. Если сейчас до Ладожской крепости доберется шведский разведотряд — пиши пропало. Это не значит, конечно, что Русь падёт. Это всего лишь значит, что следующий отряд будет большей численностью, и разведывать станет активнее. И сопровождать его будут телеги, пушки, конница, обозы с продовольствием. Возможно даже, это окажется передовой отряд из русских крестьян-смертников, недовольных какими-нибудь решениями Феофана, пусть даже вынесенными по недосмотру или из благих побуждений.

И по воде поплывут шведские ладьи, польские пироги, да какие-нибудь датские конвои. На берег Ладоги, конечно, тем временем прибудет первичный гарнизон московских рыцарей, за которыми ступает мощная армия. Только к тому времени ни дипломатия, ни тем более передовые разведотряды уже ничего не будут решать.

Где-то под шумок подсуетится очередной заокеанский партнёр. Возможно, Сантьяго нарисуется на своей каравелле гораздо раньше задуманного. Только уже не будет ждать сокола, чтобы попросить разрешения на высадку. Он бросит якорь самовольно и, сойдя на русский песок, начнет с неизменной улыбкой продавать вооружение обеим сторонам.

Ничего этого Рим допускать не собирался. Поэтому любой, кто придёт сейчас с востока, должен будет здесь и умереть — и ни коем случае не вернуться назад. По крайней мере, пока добровольно не бросит оружие. Покойный Ксен, когда прогонял не менее покойного Кортеса, знал, что делал. И Малинче знала, раз пронесла эту историю через всю свою жизнь.

Лишь бы выиграть немного времени. А там, глядишь, Бык вернется в Ладогу, поговорит с Фифой, всё поймет, свистнет ребят… Может даже организует мужиков из крестьян — и побегут укреплять оборону крепости.

Жаль только, что к судьбе самого Рима это уже отношения иметь не будет. Он был один, а враг всегда бесконечен.

Вдалеке тихо хрустнула ветка. Рим перестал дышать, медленно прислонился лбом к дереву, словно пробовал поймать вибрации влажной земли. Прочувствовать шаги врагов, подбирающихся к нему, но ещё не знающих о его присутствии.

Сделать это, конечно, не удалось, поэтому Рим подождал, пока хоть кто-то из гостей не проявит себя.

И вскоре из-за соседнего дерева показалось копьё, нацеленное вперед. Следом вышел его обладатель. Воин в непонятных доспехах, но знакомого уже европейского типа. Волосы желтоватые, длинные, завязанные сзади в косичку. Солидный наплечник — всего один. Голова повязана платком с узлом над левым ухом.

Рим позволил ему пройти. Подождал, когда следом появится второй. И, не дожидаясь третьего, метнулся наперерез. Шевеление сзади усилилось. Его заметили.

Только для условного шведа, идущего вторым в цепочке, это было слабым утешением. Рим перекатился через него, по пути вонзая нож ему в горло. И скрылся в кустах по ту сторону тропы.

Послышались короткие вскрики: маскировке разведчикам теперь не было нужды.

В кусты, где прятался Рим, полетели копья — только его там уже не было. Он тихо сместился левее, и вместо того, чтобы дальше скатываться в овраг, поступил наоборот — выбрал совсем уже непролазные заросли и полез по ним вверх по склону, обдирая руки об острые камни.

Четверо солдат встали на тропе в полный рост. Вытащили мечи и пошли проверять.

Рим плавно извлёк второй нож, перехватил в ладони — и метким броском воткнул в шею ближайшему врагу. Его товарищи не сразу поняли, что случилось.

Рывок из кустов — и Рим врезался в четвертого по счету шведа, всовывая ему рукоятку оставшегося ножа между пластинами брони. Тот захрипел, пробормотал что-то невнятное на языке, которого Рим не разобрал. Похоже, в самом деле, никакой это не швед. Наверняка наёмник. А из какой страны — пусть его собственная семья помнит. Риму до этого дела никакого не было.

Двое оставшихся подскочили к нему с мечами. Рим увернулся от удара, пнул нападавшего в коленную чашечку, ударил его с двух сторон по ушам. Тут же схватил за голову… и Разумовский резким рывком свернул ему шею.

Заслонился трупом как щитом. И вовремя — рассекающий взмах стали просвистел резче боевой птицы, пикирующей с небес. Удар пришелся по броне мертвеца. Рим тут же позволил телу упасть, увлекая за собой чужой меч, наклонился вперёд, поворачиваясь в пируэте. Выбил меч из рук — и ткнул пальцами в глаза. Затем в шею. В солнечное сплетение уже не стал, побоялся сломать себе пальцы.

Но и этого было достаточно. Наёмник, не знакомый с подобным ведением боя, обхватил себя за горло и медленно осел наземь. Рим ногой помог ему скатиться в овраг.

Итого вынес шестерых. Уже неплохо. Знать бы, сколько осталось…

Стрелу, пущенную из арбалета, Рим не заметил. Она вонзилась ему в плечо, которое сразу обмякло.

Сустав будто разорвало прессом. Хотя по характеру тупой, внезапной боли Рим понимал, что, быть может, эта рука еще будет работать когда-нибудь. Если, конечно, по нему перестанут стрелять.

Новая стрела почти вонзилась Риму в живот. Спасли подкосившиеся ноги. Рим упал на колени, и стрела лишь пропорола ему кожу доспехов. Но и этого было достаточно, чтобы Рим от удара комом свалился в мокрую траву.

К нему бежали сразу трое. Рим лежал, глядя в небо, придерживая простреленное плечо, в котором стрела всё ещё торчала наполовину. Лежать в такой позе было безумно больно. Но перевернуться не было сил. А те силы, что ещё оставались, были ему нужны. Ещё хотя бы на последний рывок.

Небо заслонила фигура врага. Он поднял меч, и Рим, собрав все силы, от души зарядил ему ногой в пах. А когда тот согнулся — выхватил его меч здоровой рукой, чуть подкинул, неуклюже перехватил в воздухе и вонзил юойцу в шею.

Оставшиеся двое оказались профессионалами. На то они и шли последними. Они не стали подходить к Риму, чтобы добивать его холодной сталью. Вместо этого приготовили арбалеты. Нацелились.

И один из них тут же скатился с разбитым черепом, в который прилетел пущенный из пращи камень.

Второй наёмник мгновенно опустился на колено, развернулся, выстрелил в заросли — скорее наудачу. Однако за этими деревьями удачи не водилось. Вместо удачи на него мчался Бык. И Рим не без удовлетворения заметил, что Вася всё-таки получил двуручный молот.

Он прикрыл глаза, чтобы не видеть, что станет с последним оставшимся разведчиком. Вариантов здесь было не то, чтобы сильно много. И потом, ему очень сильно хотелось спать…

— Андрюх, братан! — послышался голос Быка, и Рим почувствовал, как ему под шею подсовывается знакомая ладонь. — Ты чего, Рим⁈ Не спать! Стёпа, нужна помощь! Помоги мне!

Рим отпустил все мысли. Конечно, помогут. Тебе всегда здесь помогут, дружище. Мы ведь дома. Мы, наконец-то — дома…

Глава 40

Зима закончилась неожиданно быстро, оставив весне клочья ноздреватого снега, быстро редеющие на полях. Холода начались действительно раньше обычного, как и предсказывал Скрип, но быстрее и прошли. А когда деревья покрылись первой зеленью — в Ладоге проходил пир.

Перед постоялым двором Владиславы и Марата уже расставили столы, прямо на улице. Сидящий на крыше голубь, склонив голову, с любопытством уставился на скатерти, которыми покрывали столы. Кругом сновали радостные крестьяне, таскавшие самовары, утварь, стулья.

Не прошло и часа, как пиршество уже было в самом разгаре. В бочках пенилось пиво, искрилось вино. Розовощёкие девчонки, очумевшие от весны, таскали яства туда-сюда. Хлеб, икра, колбасы нашли свое место на плетёных тарелках. Рядом, в фарфоровых судочках, похожих на плывущих уточек, плескался крепкий ягодный взвар. А во главе стола, в самом центре, возвышался пирог в три уровня, пахнущий мясом, луком и даже пряностями.

И за столом сидели жених с невестой. Он — здоровый детина, в белых одеяниях, чуть тесноватых для его могучих мускулов. Рядом с его стулом был прислонен двуручный молот, коим жених самолично выбивал крышки из бочек со спиртным, пуская вверх фонтаны игристой жидкости.

Невеста же была краше самой весны. Такое же белое хлопковое платье без изысков. Очень простое, но вместе с тем и ослепительно белоснежное. Словно чистый холст, на котором только следовало написать историю своей жизни.

Отзвенели своё колокола, и только кольца из переплетенного лозою золота свидетельствовали, что это не жених с невестой, а уже настоящие муж и жена.

— Горько! — заорал Кот, вскидывая вверх руку с пивной кружкой и расплёскивая пену. — Вася, Анжела — ура!

Бык заграбастал Фифу в объятия и поцеловал — совсем мягко, нежно, словно держал в руках хрупкую птичку.

— Слушай, меня даже пробирает как-то, — смутился Гек и толкнул Чука локтём. — Смотри, они же в натуре радостные!

— Ну и пусть, — сказал Чук и отхлебнул яблочного сидра. — Они нам пример показывают. Баб только нам найти надо.

— Как же, найдёшь тут, — буркнул Гек. — На полях, что ли? Там кроме репы не растёт ничего. Бабы тем более.

— А нефиг отлынивать от сенокоса, — поддел его Чук. — На сеновале знаешь девок сколько? А красивые!

— Хватит про девок, — вымолвил Марат, протискиваясь мимо их стола. Домашний фартук шёл старому солдату ничуть не хуже, чем бронежилет. — Будете хулиганить — сладкого не получите.

— Молчим, молчим, — послушно закивал Гек и повернулся к правому столу. — Слышь, Скрип, а у тебя в башке этот, как его, фотик есть? Сфоткай эту парочку!

Скрип аккуратно вытер губы салфеткой, в качестве которой использовал один из своих драгоценных листов. Потом выставил вперед руки и сложил пальцы в подобие объектива камеры.

— Чик! — сказал он.

— Ладно, ладно, подколол так подколол, — сказал Гек с досадой. — Фиг с тобой. Тут вон художник зарисует.

И в самом деле, перед столом новобрачных прямо в траве сидел московский художник. Он, завернув на левое ухо шапку, напоминавшую берет, тщательно зарисовывал молодоженов.

Столичных гостей здесь хватало с избытком. В Ладогу стекались новые мастера. Не только художник, но и плотники, строители, торговцы, даже механик приблудился. Одних лишь писарей не было: Скрип не собирался делиться ни с кем своим статусом мудреца, библиотекаря и зануды в одном лице.

— Горько! — снова заорал Кот, хватая уже другую кружку с пивом. И тут же почувствовал, как его руку на лету останавливает могучая ладонь.

Кот едва не выпал в осадок, когда огромный человек преспокойно забрал у него пиво, опустошил кружку до дна и вытер губы рукою.

— Хорошо пошло, — похвалил Борис Годунов. И похлопал Кота по плечу, отчего тот рухнул обратно на скамейку, не выдержав такой массы. — Неплохо варите. Хорошая пшеница в Ладоге растёт… Лепота!

— Присаживайся, боярин, — обратился к нему Марат. — Чувствуй себя как дома.

— Ты прав, Марат, — кивнул Борис, беря голыми руками мясо и накладывая ломоть себе на тарелку. — Дома — всегда славно. Отдохновенно у вас тут…

— Что, на Москве так привольно не бывает? — усмехнулся Марат.

— Забот много… — чуть нахмурившись, отмахнулся Годунов. — Еле вырвался к вам, вроде как — самому посмотреть, что да как. Взял охраны малость да и сбежал.

— Хорошо… — глубокомысленно покивал Гек и повернулся к Чуку. — Прикинь, чувак, если бы мы с тобой генералы были? Ни свободы, ни радостей по жизни. Вот и когда бы так посидели бы ещё, а?

— Тьфу, сплюнь, — возмутился Чук.

Годунов только усмехнулся, слушая подначки.

Анжела взяла со стола ножик, начала разрезать пирог. Мясной запах усилился.

— А где князь ваш? — спросил Годунов.

— Здесь я, — послышался голос, и боярин повернулся.

Из ворот постоялого двора, немного гримасничая, вышел человек, заметно исхудавший за тяжёлую зиму. Весь его вид говорил, что он тяжело оправлялся от ран и болезней, но выбил у судьбы право на жизнь.

— Рим! — заорали синхронно Чук и Гек и вскочили, по пути опрокидывая скамейку.

— Князь, — одобрительно кивнул Годунов. — Садись рядом, Андрей. Хорошо тут у вас, без чинов, по простому… Перекуси с нами — сам хозяин Марат готовил.

— Не премину, — усмехнулся Рим, садясь на подставленный ему стул, на который предусмотрительно положили подушки. Он старался не шевелить рукой, хотя держать ею вилку, в принципе, уже мог.

— Не волнуйтесь, ребята, — заверил он, — к лету буду снов здоров.

— Выпьем за это, — сказал Кот. — И даже не пивка. Кто хочет водки?

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы, включая самый дальний край стола, где сидели крестьяне, старательно прислушиваясь к разговору хозяев и московских гостей.

Бык шустро подскочил, взял отрезанный Фифой кусок пирога и самолично отнес Риму.

— Поздравляю, — сказал Рим, пожимая ему руку. — Ты молодец. Путь был долгий. Сделай его длиннее.

— Сделаю, — пообещал Бык. — Непременно сделаю!

С севера послышался свист крыльев. Подлетел сокол с письмом. Он сел на плечо Скрипа, и радист, ныне библиотекарь, снял с птицы письмо. Прочитал и тоже вскочил.

— Едут! — сказал он возбужденно.

— Едут? — спросил Рим. — Сколько их, Скрип? Все трое?

— Не трое. — «Синеглазка» весь светился счастьем. — Четверо!

— Четверо? — удивился Бык. — А кто четвёртый?

Скрип щелкнул сокола по клюву и напутствовал:

— Лети обратно, друг. Порожняком давай. Быстрее будет.

Рим, усмехнувшись, позволил ему потянуть интригу. А себе дал время разобраться с пирогом — последнее время аппетит вернулся.

Ждать долго не пришлось. На площадку с пиром вскоре пришла целая процессия. Возглавлял их Степан, чью боевую кольчугу украшали знаки отличия.

— Воевода идет! — сказал Рим, вставая и прислоняя ладонь к виску.

Степан отсалютовал князю, и Рим убрал руку только после того, как это сделал воевода. Разумовский без вопроса признавал верховенство Степана в военных делах — по крайней мере пока они находились в Ладоге.

— Вот, привёл гостей, — сказал Степан, делая шаг в сторону.

— Чувак! — заорал в слезах восхищения Кот. — Здорово, друже!

— Не просто друже, — с гордостью объявил визитёр, одетый по последнему писку французской моды. — Граф Задрот, на минуточку! Попрошу вас блюсти приличия.

— Да, будьте внимательнее, почтенные сэры, — поддел его Дзю, щеголяя английским воротником поверх жилета из коровьей шкуры. — Не то я покажу вам, как мы ведем дела у нас, в нашей маленькой Англии.

Чук и Гек бросились к Коту на выручку, которого те двое уже начали было подбрасывать в воздух. Поэтому Рим поднялся и беспрепятственно подошёл к третьему гостю.

— Цинк, — сказал он, протягивая здоровую руку.

— Андрей, — кивнул ему человек с испанской бородкой. На его левом боку, почти доставая до травы, висела шпага с золотой рукоятью. На правом виднелась кожаная кобура с пистолетом будущего.

— Всё хорошо? — спросил Рим.

— Всё, — кивнул Цинк. — Получили весточку от тебя. Вот, приехали на свадьбу. Ну и попутно помочь России. У нас посольские печати, Рим. Испания, Франция и Англия готовы сотрудничать с Москвой по вопросам безопасности и экономики. С кем мне поговорить здесь?

— Давай сначала поедим, — предложил Рим, показывая ему на место за столом рядом с собой. — Говорить позже будешь, с Борисом. Он уже не царь. И никогда им не станет.

— Значит, всё правда? — спросил Цинк. — Будущее теперь неизвестно?

— Да, — сказал Рим. — Пирог вкусный, Марат испёк… Слушай, а как вы втроём в одно время приехали? Вы плыли на общем корабле, что ли? На испанском?

— Не совсем, — лукаво улыбнулся Цинк. — Нас подбросил конкретно вот этот гражданин.

И только сейчас Рим обратил внимание на четвёртого гостя, который с восхищением топтался на месте, оглядывая теремки.

— Да ладно, — вырвалось у Рима. — Бык! Глянь кто здесь!

Новоиспечённый муж, который в данный момент облизывал пальцы, политые мясным соком, думая, что его никто не видит, после обращения Рима уставился на гостя и завопил во всю мощь огромных лёгких:

— Ксехуитл!!! Добрый друг мой Ксехуитл!

— Да, это я, — заволновался министр Соединенных Штатов России, подходя к Быку.

— Ну всё, — хмыкнул Годунов. — Сейчас будут объятия.

Чук и Гек уставились на него с самым обалдевшим видом.

— Да уж, — скривился Цинк. — Культурный обмен порой принимает такие вот странные формы.

— Так вы с ним приплыли? — спросил Рим.

— Ацтеки воссоздали дизель, — сказал Цинк. — Я сам охренел, когда увидел их корабль. Он плывёт быстрее, чем плавала «Россия». Дзю и Задрот у меня гостили. Мы ждали, пока нам снарядят каравеллу. А увидев этот линкор, не могли уже отказаться. Решили двигать все вместе.

— Значит, мы победили? — спросил Рим.

— Андрюх, у тебя точно синдром самозванца, — рассмеялся Цинк. — Узнаю тебя. Каждый раз, когда ты побеждаешь, ты сам не замечаешь этого. Тебе вечно кажется, что ты сделал мало, что нужно ещё куда-то пойти и решить какой-то вопрос. Вечная гонка успешного полководца, не проигравшего ни единого сражения.

— Кто знает? — пожал здоровым плечом Рим. — Может, это и есть признак хорошего солдата?

— Ну вот, даже сейчас сомневаешься, — сказал Цинк, качая головой. — Неисправимый ты человек, Разумовский. Или теперь нужно обращаться к тебе «князь»? — с улыбкой поддел он.

— Да брось, Цинк, — сказал Рим и тоже облизал пальцы. — Помоги мне лучше пирожков собрать.

— Куда-то собираешься?

— Да. — Рим встал. — Проводи меня на берег. Хочу посмотреть на ваш линкор.

С пира они ушли незаметно. Рим подозревал, что Бык и Фифа отлично видели их уход, но из уважения не мешали, не окликали в спину. Цинк шёл, придерживая руку на эфесе шпаги, откровенно любуясь зеленеющей травой.

— Хорошо здесь…

— Хорошо, — подтвердил Разумовский, сделав вид что не заметил недоговоренного «у вас».

Они добрались до берега. При виде их ратники Степана учтиво склонили головы — не в поклонах, а в лёгком приветствии.

Рим встал на песке, любуясь вечными туманами и тучами Ладожского озера. Вода едва не лизала ему туфли, быстро впитываясь в песок и снова слегка отступая. Цинк стоял чуть сзади и справа, словно телохранитель.

Корабль Соединенных Штатов России покачивался перед ними. Он был огромен — раза в три больше, чем самая большая каравелла. И казался слегка приплюснутым. Рим насчитал три палубы. Такое судно могло исполнять какую угодно роль, от баржи до боевого транспортника.

— А ведь когда-нибудь они сделают летучий корабль, — проговорил Рим.

— Непременно, — сказал Цинк. — Но по мне, и этот прекрасен.

— Да, ты прав, — согласился Рим. — Они молодцы.

На корабле слышались голоса: кто-то отдавал команды. Шёл процесс разгрузки. Мешки переносили на пристань.

— Министр привёз зерно, — сказал Цинк. — На Ладогу хватит точно, а то, что вырастет на Ладоге — пойдёт уже на прокорм всей Руси. Ещё у него семена, коренья, разные культуры и знания. Пока я плыл сюда, то читал их книги. Странное было чувство, Рим. Вроде бы на русском языке и пишут о понятных вещах, которые, в конце концов, они сто лет назад от нас же и узнали. Только нового было — не перечесть. Как будто у тебя ребёнок, и ты не заметил, как он вырос и стал взрослым. И он говорит с тобой. И ты вроде его понимаешь, но не можешь привыкнуть к его словам.

— Кажется, понимаю, — сказал Рим.

— Андрей, ты хоть представляешь, как мы всё изменили?

Волны озера продолжали методично набегать на берег.

— Цинк, — проговорил Рим. — Я думаю, мы ничего не изменили.

— О чём ты?

Перестав разглядывать корабль, Рим повернулся к товарищу.

— Я думаю, все идёт, как и должно быть, — сказал он. — Знаешь, боевое ранение, — Рим чуть смущенно повел плечом, — даёт тебе много времени для раздумий. Я полгода провалялся почти мёртвым, Цинк. Я всё ещё чувствую стрелу в своём плече хотя её уже нет. Кости срослись, рана затянулась. И чтобы отвлечься, я думал снова и снова о том, что нам всем удалось пережить. Знаешь, что я для себя решил, Цинк? Что мы ничего не изменили.

— Это как? — спросил Цинк, хотя чувствовалось, что он не намерен спорить.

— Я думаю, что если есть Бог, или судьба, или квантовое поле, называй как хочешь, — заговорил Рим, — словом, если есть высшие силы, и что-то в этой жизни предопределено — то всё, что с нами произошло, должно было именно так и произойти. Мир, который мы знали, в котором были Пётр Первый, товарищ Микоян и Владимир Высоцкий — он никуда не пропал. Он остался в мировой энтропии. Мы не переписывали историю, Цинк. Миру всегда было суждено дожить до 2049 года, после чего нужно было отправить нас назад, где мир получил возможность просуществовать по новой — уже чуточку иначе. Неважно, создали ли мы новую реальность, или всё ещё продолжаем нашу собственную.

— Как-то это всё непросто уяснить, — сказал Цинк и начал разворачивать сверток с едой. — Давай, что ли, мяса поедим. Остывает.

— Ешь, я не хочу, — сказал Рим, снова глядя на корабль с явным восхищением. — Цинк я лишь хочу сказать, что нет никакой переписанной истории. История всегда одна. Мир, который мы с тобой знаем, и мир, в котором живем сейчас — это один и тот же мир, Цинк. Просто для всех остальных, кроме нас, будет существовать лишь какая-то одна его часть. А нам посчастливилось попасть из одной его фазы в другую. Но это не значит, что должна была существовать всё время только какая-то одна из них, условно истинная. Они существуют обе. А мы — земноводные, которым просто повезло выбраться из океана бытовухи и попасть в совсем другую среду. Мы не боги, Цинк. Мы просто огромные везунчики. Люди, которым повезло попасть в неизведанное.

— Пожалуй, мне бы тоже не помешал годик-другой свободного времени для философии, — признался Цинк, жуя пирог. — Надеюсь, для этого ранение не обязательно.

— Решай сам, — махнул Рим. — Теперь мы свободные люди. Даже невзирая на то, что несём службу по-прежнему. Каждый свою — но всё ещё несём.

— И будем нести, пока существуем — кивнул Цинк. — Если это плата за то, чтобы почувствовать себя… энтропийным земноводным — то, должен сказать, плата это весьма символическая. Я «за».

— Я тоже, — сказал Рим. — После всех невзгод и приключений мы получили дар, которого возможно, не заслуживали. Радость неведения. Новый мир до того отличается от старого, что будущее теперь по-настоящему неизвестно. Мы получили шанс прожить жизнь, как все люди. Не зная, что принесёт завтрашний день. Мы можем жить полноценно.

— И мы доживем полноценно, Андрей, — сказал Цинк, о чём-то задумавшись. — Кажется, теперь я тебя понял.

— Вот и хорошо, — кивнул Рим.

Он продолжал смотреть на корабль.

— Да, — повторил Рим. — Теперь всё хорошо…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Соединенные Штаты России 3

Content

Д. Лим, Полина Ром
Соединенные Штаты России 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Nota bene