Чиновник

Глава 1

— Пап! Ты, главное, не волнуйся. Всё будет нормально, я знаю.

— Уверена?

— Ну, конечно!

— Ловлю на слове.

— Договорились. Ну, всё, пап. Я побежала. Пока.

— До завтра, Машуль…

Младшая скрылась за дверью. Николай Иванович негромко вздохнул, с помощью пульта поднял спинку кровати (эх, такие бы технологии, да на полвека назад) и потянул к себе лежащую рядом на тумбочке подшивку старых газет.

Дочь специально сделала кучу копий в архиве и сшила их вместе.

Удобная штука, если подумать. Раньше, как помнится, ротапринты газетных статей приходилось ждать по неделе и дольше, и то — если дадут разрешение. А давали его, увы, не всегда. Причём, не только «обычным» гражданским, но и по спецзапросу. Секреты Родины, пусть даже их печатали в СМИ миллионными тиражами, отечественные архивариусы хранили, почти как Мальчиш-Кибальчиш — Военную Тайну…

А Машка и впрямь молодец. Сперва в МГУ сама без протекции на бюджет поступила, потом в 26 с небольшим — кандидатская, теперь в Институте Всеобщей истории не на последних ролях… Замуж вот выскочила, и вроде бы по любви…

Жаль, Лидия не дождалась, третья жена Николая Ивановича. Сгорела от онкологии меньше, чем за три месяца. И никакое лечение, ни деньги, ни связи не помогли. Какая-то скоротечная форма, ничего не попишешь…

Подшивку газетных копий Николай Иванович листал минут сорок. Тридцать четыре номера вологодского «Красного Севера» второй половины 1958-го и января-февраля 59-го. Всё, что Машуня смогла найти в ближайшие пару суток после того, когда позвонили из Бакулевского и сообщили, когда операция.

Пообещали: всё пройдёт быстро. День подготовки и ожидания в индивидуальной палате (обошлось это, к слову, не так уж и дорого). Потом, собственно, операция. Шунтирование плюс что-то побочное (сказали: рутина, опасности никакой). Затем вентиляция лёгких, высокотехнологичная ускоренная реабилитация и… короче, «через неделю-другую, господин Петражицкий, будете, как огурчик, даже не сомневайтесь»…

В современную медицину Николай Иванович верил. По крайней мере, по части сердечно-сосудистых заболеваний. Сейчас их и вправду лечили неплохо. Ну, если конечно вовремя диагностировать и не запускать.

Проблемы с сердцем у Николая Ивановича обнаружились ещё три года назад. Однако он всё откладывал и откладывал. Попросту некогда было. Да и гражданскую службу оставлять не хотелось. А когда его всё-таки уговорили, что, мол, пора — возраст, то не нашёл «ничего умнее», кроме как «сбежать» добровольцем на СВО. Правда, подписывать стандартный армейский контракт с ним не стали (всё по той же причине — возраст). А вот в один из отрядов БАРС, пусть со скрипом, но приняли. Опыт двух войн, афганской и первой чеченской, просто так не пропьёшь. Армейские навыки стоят дорого. Тем более, когда они боевые, а не хозяйственные.

Два полугодовых срока Николай Иванович отбарабанил нормально, но третий, увы, не осилил. Списали досрочно. Вчистую, по медпоказаниям. Сказались те самые не решённые вовремя сердечно-сосудистые проблемы…

На номере от 28-го ноября 1958-го Николай Иванович остановился. То есть, сперва пролистнул, как все предыдущие, прошёлся глазами по передовице, проверил «подвалы», колонки, короткие сообщения, а затем неожиданно для себя вернулся на вторую страницу.

«В жизни всегда есть место подвигу». Заголовок, к началу восьмидесятых ставший почти что банальным, а после и вовсе, на фоне развала страны, превратившийся в издевательский. Однако в послевоенные годы и ещё пару десятилетий спустя советские люди, в подавляющем большинстве, воспринимали подобные заголовки как должное. И журналисты, писавшие такие статьи, ещё не держали фигу в кармане и писали их действительно искренне, с восхищением и надрывом, а не дежурными фразами, с плохо скрываемым безразличием.

Демобилизованный солдат. Обычный советский парень, двадцати одного с небольшим. Военный строитель, закончивший службу и возвращающийся домой. Полный надежд и планов. Верящий в собственную страну и готовый её защищать. Готовый защищать её граждан от всяческой нечисти. Да и не только граждан, а всех, кому требуется защита. Остановивший подонков, решивших ограбить женщину. Проехавший почти полстраны и получивший смертельный удар, когда до родного дома оставалось меньше ста километров.

Нет, Николай Иванович не задавался вопросом: а мог бы он сам, вот так же, в одиночку и без оружия? Он просто смотрел на отретушированное газетное фото. На дату. На место. На имя героя. На отчество. На фамилию…

Пятнадцатого ноября пятьдесят восьмого. Тот самый день, когда он родился. И когда умер тот парень. Пал смертью храбрых в неравной схватке с бандитами. Которого тоже звали Николаем Ивановичем. Только не Петражицким, а Стрельниковым. И поезд. Москва-Архангельск. С остановкой на станции Вологда.

И там, и там Петражицкий бывал, и не только бывал, но и жил. В Вологде с 83-го по 94-й, в Архангельске с 71-го по 76-й. А до того в Онеге, где, собственно, и родился. Ранним субботним утром пятнадцатого ноября пятьдесят восьмого…

Николай Иванович вернул подшивку на тумбочку, опустил изголовье кровати и выключил верхнее освещение, нажав кнопку на пульте.

Хорошие нынче палаты в медцентрах. Технологичные. Не то, что в дни его молодости.

А молодость у Николая Ивановича была… Да нет, не такая уж и боевая, как можно подумать, но всё равно — приобретённого опыта, как профессионального, так и жизненного, хватало с лихвой.

Мать — главный бухгалтер на рыбзаводе, отец — начальник строительного участка в лесхозе. Уважаемые в городе люди. Малая толика этого уважения перепадала и Николаю, и эту толику ему постоянно приходилось подтверждать и поддерживать. Дома, в школе, на улице, в секции самбо, на «практике» во время каникул, на вечерних прогулках с девчонками… А когда семья переехала в областной центр, ещё и разборки с местными хулиганами в уравнение жизни добавились. Плюс новоявленным одноклассникам пришлось по новой доказывать, что он не слабак и не нытик...

«Голова, сынок, это хорошо, — любил приговаривать Петражицкий-старший. — Но если ты не умеешь себя защищать, она не поможет. Да и работать надо уметь не одной только головой. Без рук она как кочан капусты на пустом огороде...»

И Николай учился работать руками.

Плотничать и столярничать он начал ещё до школы и годам к десяти уже довольно уверенно владел пилой, стамеской, рубанком, а топором мог не только дрова колоть, но даже венцы у срубов тесать «в охлуп» или «в лапу». А став чуть постарше, принялся под руководством отца осваивать и другие рабочие специальности. Слесарное дело, электромонтаж, сантехника, профессии каменщика, штукатура, бетонщика, арматурщика... Чуть позже, после восьмого класса, когда появилась возможность попасть на спецкурсы в областной ДОСААФ, Николай без раздумий рванулся туда постигать «науки» по управлению автомобилем, бульдозером, экскаватором, краном и ещё кучей других машин-механизмов, что были знакомы ему с детских лет, с тех самых пор, как он впервые попал на настоящую стройплощадку...

Нет, сразу по окончании школы корочки бульдозериста и крановщика Николай Петражицкий, конечно, не получил (из-за возраста и отсутствия опыта), но справку, что курс он прослушал, теорию и практику знает, ему в ДОСААФе всё-таки выдали. Вместе с водительскими правами категории В и С. Правда, с отметкой: допускается к управлению по достижении 18 лет, не раньше...

Применить обретённые рабочие навыки Николай сумел через год, уже будучи студентом престижного московского вуза — приснопамятной «Плешки» (Института народного хозяйства имени Г.В.Плеханова).

Несмотря на все возражения-уговоры родителей (никому, мол, ты там не нужен, там всё давно схвачено, лучше бы шёл по строительной части и ближе к дому), в «кузницу экономических кадров страны» он решил поступать сам. Сам подготовился к сдаче экзаменов, сам выяснил неизвестные рядовому школьнику нюансы поступления в этот вуз, сам смог пробить (через школьную комсомольскую организацию и ДОСААФ) рекомендацию от горкома, сам (на заработанные на строительной практике деньги) приобрёл билет до Москвы... И к удивлению многих, таки сумел поступить и не вылететь после первой же сессии. А после второй, к слову, довольно успешной, без троек, он в составе студенческого строительного отряда отправился в северный Казахстан. Первокуров туда обычно не брали, но Николаю всё-таки удалось убедить командира и основной костяк, что бесполезным он на стройке не будет.

Так, собственно, и случилось. Николай перевыполнил своё обещание на двести процентов: он стал не просто небесполезным, он стал буквально незаменимым, позволив всем заработать за это лето по полторы с лишним тысячи на человека. Подобного, как ему потом объяснили, не ожидали не только те, с кем он вместе работал, но и другие. Так что на следующее лето за него, уже как за мастера на все руки, конкурировали наиболее опытные отряды со всего института. Сам Николай, впрочем, проблемой выбора не заморачивался — остался в той же команде, с которой работал после первого курса. Только на это лето их отряд отправился не в Казахстан, а в Норильск, где бойцы заработали — страшно сказать — в два раза больше, чем год назад. В среднем, три двести на брата — годовая зарплата профессора их «альма матер». Ну, если, конечно, одни трудовые доходы считать, без «приработков».

А в самом начале третьего курса Николай Петражицкий женился. По мнению большинства, довольно удачно. Папаша Татьяны, его однокурсницы, ставшей в одночасье женой, работал в системе столичной торговли. Должность имел не маленькую, связи широкие, положение в обществе, близкое к самому верху. Так что уже в феврале 79-го новоиспечённые молодожёны получили ключи от квартиры, пусть и однушки, пусть и не новой, зато своей. Все деньги, оставшиеся от заработанного в стройотрядах, Николай по совету тестя вложил в какую-то хитрую схему обмена, и эта схема сработала. По форме она являлась законной, но по существу… Нет, никаких подозрительных фактов в цепочке сделок и разрешений Николай не нашёл, но червячок сомнений его всё же глодал. Уж слишком всё прошло гладко, без единой заминки на всех абсолютно уровнях, от райисполкома до ЖЭКа.

Татьяну моральные проблемы супруга не волновали. После вселения в собственное жильё её больше заботило обустройство семейного гнёздышка плюс «встраивание» мужа в тот образ жизни, к какому привыкла.

«Как думаешь содержать семью?» — спросил Николая тесть через пару месяцев после свадьбы.

«Пока учусь, через стройотряды. Потом буду делать карьеру», — ответил ему Николай.

Тесть тогда развивать эту тему не стал, но вспомнил о ней аккурат в тот момент, когда «стройотрядовские» деньги у зятя закончились, а заработать новые он пока не успел. Николаю было предложено время от времени исполнять отдельные просьбы как самого тестя, так и тех, на кого он укажет.

«Можешь не беспокоиться, ничего криминального в этом нет, — сообщил тот в приватной беседе. — Тем более что живых денег ты получать не будешь. Ты будешь получать нечто большее. Опыт и связи. А опыт и связи, мой мальчик, ценятся в этом мире гораздо дороже, чем деньги…»

За полтора месяца Николай выполнил четыре подобные просьбы. Трижды ему пришлось поработать курьером — отвозил какие-то запечатанные документы по адресам известных московских универмагов. А один раз он вместе с тестем побывал на приёме в одной из структур Внешторга. Мероприятие, учитывая присутствие там иностранных гостей, оказалось весьма познавательным. По крайней мере, разговорную практику, причём, сразу на двух языках (английском и испанском) Николай получил. И даже с десяток особых идиоматических выражений запомнил — из тех, что на кафедре в вузе не преподавали.

Однако на этом все поручения-просьбы закончились. По внешней причине. В начале марта тесть Николая попал под подозрение по начинающемуся раскручиваться в столице «рыбному делу» — серии уголовных расследований злоупотреблений в системе специализированных магазинов «Океан».

Информация о случившемся просочилась и в «Плешку».

«Общественность» в лице вузовского комитета ВЛКСМ отреагировала мгновенно. Комсомольское собрание факультета провели в кратчайшие сроки. Главный вопрос повестки: персональное дело четы Петражицких.

Народу набилось — полная аудитория. Даже декан с парторгом припёрлись, по праву «старших товарищей». Последний, к слову сказать, уже давно точил зуб на «шабашника» Петражицкого, «позорящего» своими летними заработками высокое звание комсомольца-студента лучшего экономического вуза страны. Ну, не давали они покоя коммунисту-доценту, аж кушать не мог, а уж пропустить столь знаковое событие — тем более.

Опыта публичных дискуссий такого уровня, да ещё и похожих на откровенную порку (когда все против одного, а кто не против — помалкивает), Николай не имел, поэтому развести его на эмоции оказалось нетрудно. Особенно после того, как «общественность» начала перекладывать ещё не доказанные грехи его тестя на него самого и Татьяну… Причём, в большей степени, как раз на Татьяну, ведь «по мнению большинства комсомольцев вуза и факультета, сия особа ну просто никак не могла не знать про делишки папаши».

И вот тут Николай не стерпел и наговорил на собрании много такого, чего говорить не стоило. А под конец, уже совсем перестав себя сдерживать, в ответ на неявно высказанное «Слабо́?» черкнул на столе у президиума заявление о своём отчислении из института «по собственному». Хорошо хоть, что фразу «по идеологическим соображениям» додумался в текст не вставлять, но и того, что в сердцах написал, хватило с лихвой. Из «Плешки» его вышибли с треском. Буквально день в день. Но, что удивительно, в комсомоле оставили. И в отношении жены обошлись только выговором, «без занесения».

Позднее, когда эмоции улеглись, а поступки остались, Николай наконец-то понял, какую глупость сморозил. Однако пытаться вернуть всё взад, идти на поклон к декану, в партком, ректорат, комитет комсомола даже не помышлял. «Никогда и ничего не просите у тех, кто сильнее вас», — вычитал он когда-то в одном полузапрещённом романе. Поэтому он, как лётчик, «тянул штурвал до конца», а там — будь что будет.

В его случае «будь что будет» реализовалось в быстрый призыв в «несокрушимую и легендарную».

Бегать от армии, искать возможности откосить бывший студент Петражицкий не собирался. Так что в начале мая он очутился сперва в учебке под Нальчиком, потом там же в августе получил две сержантские лычки, затем инженерная горно-дорожная рота в мотострелковой бригаде, а дальше, в марте 80-го — отдельный инжбат разграждения в составе ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан.

Сначала командир отделения, затем замкомвзвода, он строил дороги, мосты, прокладывал горные серпантины, туннели, возводил укрепления, военные городки, занимался инженерной разведкой местности, минировал душманские тропы, сопровождал колонны, попадал вместе с ними в засады, сам принимал участие в засадах на вражеские караваны, расчищал БРЭМами и специальными машинами разграждения завалы в горах, тушил пожары, эвакуировал раненых, поломанную и подбитую технику...

Свой интернациональный долг (без всяких кавычек) старший сержант Петражицкий исполнил достойно. Две лёгких контузии, осколочное бедра по касательной и буквально за месяц до дембеля вручённая перед строем медаль «За отвагу».

Да, эта война была не похожа на те, какие показывали в кино, о каких он читал, но всё же это была война, и награждали на ней не памятными наградами, не гражданскими, не юбилейными, а боевыми. Жаль только, в Союзе тогда об этой войне почти ничего не знали. Советские люди принимали Олимпиаду, строили БАМ, запускали космические корабли, ходили в театры и на стадионы, стояли в очереди за дефицитом, читали газеты и книги, смотрели по телевизору фигурное катание и хоккей и даже не думали, что где-то рядом, «за речкой», их восемнадцатилетние пацаны воюют, как деды и прадеды, по-настоящему, когда или ты, или тебя, и каждый лишний патрон, снаряд, мина, глоток воды, индпакет способны спасти чью-то жизнь и отнять чужую.

Когда в 1981-м Николай возвращался домой, он несколько суток не мог привыкнуть к тому, что лязги вагонных сцепок — это не грохот гусениц по камням, свист пара из водяного титана — не вой от прилёта «мины», а крики носильщиков за окном команду «К бою!» напоминают только отчасти.

А ещё ему каждую ночь, пока поезд мчался с юга на север, снился один и тот же сон. Эпизод того самого боя в августе 80-го, за который ему и дали «Отвагу». Его зависшая над пропастью ИМР-1, отчаянно цепляющаяся отвалом за груду щебёнки. Окровавленное тело мехвода. Горящий огненным факелом бензовоз. Треск автоматных очередей и стрекот турелей «Шилки», вздёрнутых едва ли не к небесам, поливающих 23-мм снарядами засевших на склоне «ду́хов»…

Этот сон не отпускал Николая Ивановича долгие годы, то уходя, то опять возвращаясь — на день, на неделю, на две. Николай Иванович практически свыкся с ним, научился не просыпаться в холодном поту среди ночи, натренировался воспринимать его как игру подсознания. Просто картинки. Просто кадры из прошлой жизни, которая никогда не вернётся, как ни крути…

И вот сегодня, в ночь перед операцией, эти картинки вернулись. Живою волною воспоминаний, словно бы всё это происходило не несколько десятилетий назад, а буквально вчера, и память ещё не успела подёрнуться множеством новых событий и новых эмоций.

Ему опять снились залитые солнцем горы, пылающий бензовоз, почти опрокинувшаяся ИМР, плюющаяся очередями «Шилка», бойцы, укрывающиеся под скальным уступом от огня сверху… И уже мелькающие на другой стороне ущелья «душманы». Для которых запертая на дороге колонна — как на ладони. Стоит им лишь подтащить на позицию миномёты и какую-нибудь «безоткатку», и всё — разгром неминуем. И авиаподдержку не вызвать. В этом горном колодце (типичной радиояме), чтобы поймать волну, надо забраться на самую верхотуру. Единственный выход — попробовать сдвинуть в сторону горящую технику и попытаться прорваться на скорости через опасное место. Но как её сдвинешь, если сзади завал, ИМР вне игры, а коробочки БМП-БТР слишком лёгкие и слишком «горючие», чтобы сковырнуть на обочину бензовоз, заполненный топливом под завязку?

И так же, как раньше, Николай Иванович снова выпрыгивает в своём сне из машины и несётся под пулями к бензовозу.

Ручка у водительской дверцы горячая, раскалённый металл обжигает ладони.

Плевать!

Короткий рывок. Дверца распахивается настежь.

Погибший водитель вываливается наружу. Петражицкий быстро оттаскивает его в сторону и запрыгивает в кабину.

Удивительно! Двигатель до сих пор не заглох, и даже передачи работают.

А вот тормоза уже всё.

Приходится дёргать рычаг на перегазовке в надежде, что КПП не рассыплется раньше времени.

Коробка не рассыпается. Тяжёлый КрАЗ медленно едет к обрыву дороги, переваливая через разлетевшиеся по полотну и обочине каменюки. В последний миг, когда правое колесо бензовоза уже проваливается в бездну, старший сержант выпрыгивает из машины и откатывается от обрыва. Мимо грохочет полыхающая цистерна.

Жар от горящего топлива опаляет лицо, одежда дымится, обожжённые руки хватаются за оголившийся обломок скалы и коротким рывком бросают за него побитое тело. С другого края ущелья бьёт пулемёт. Фонтанчики попаданий взбивают пыль на дороге возле укрытия. Противно визжат рикошеты. «Шилка» разворачивает башню и лупит по площадям. Чужой пулемёт замолкает. Головной БТР движется через завал по расчищенной «тропке», стараясь прикрыть сержанта огнём. Ему надо только подняться. Снова подняться под пулями и нырнуть за броню...

Всё, как тогда. Как полвека назад, на участке дороги Чаугани-Бану...

Надо только подняться. Просто подняться и всё.

Но ноги в сегодняшнем сне почему-то отказывают.

А ещё дико рвёт сердце, словно его пронзили штыком...

Сон обрывается...

Сознание гаснет...

А когда оно возвращается, Николай Иванович неожиданно обнаруживает себя не в больничной палате и не в афганских горах, а в тёмном вагонном тамбуре, на забрызганном кровью полу, привалившимся спиной и затылком к запертой двери...

Глава 2

Пятые сутки в дороге. Сущий пустяк для того, кто едет домой после долгой разлуки. Особенно, если бо́льшую часть пути просто лежишь на полке, читаешь газеты-журналы, смотришь в окно и ни черта... совсем ни черта не делаешь. А за окном мелькают барханы, ковыль, плещется Аральское море, потом снова степь, затем перелески, леса, встречные поезда, вокзалы, перроны...

Вагон убаюкивающе покачивается на рельсах, стучат на стыках колёса, проводница разносит чай, меняются попутчики и попутчицы... некоторые весьма симпатичные...

Поезд Ташкент-Москва... Станция Джусалы, разъезд Тюратам, Аральск... В Кандагаче тепловозная тяга сменяется на паровозную. Скорость движения падает. До самого Куйбышева чёрный угольный дым неторопливо стелется вдоль путей... После Куйбышева к составу опять прицепляют дизель-локомотив, и ехать становится веселее. Больше не надо останавливаться минут на десять-пятнадцать на специальных разъездах с колонками и заправлять водой паровозный тендер...

Пенза, Ряжск... Москва-Павелецкая… Раннее утро… Ярославский вокзал. Воинская касса. Перевозочный документ на имя старшего сержанта Стрельникова Николая Ивановича, следующего по демобилизации к месту прежней прописки. Пункт назначения — город Вологда. Плацкартный билет на поезд Москва-Архангельск. Время отправления — 20:40.

А теперь надо сдать чемодан в багажную камеру и — весь день свободен. Москва большая — «гуляй не хочу».

Прямо у выхода из вокзала военный патруль.

Разглядывают бойца с интересом.

Под расстёгнутой шинелью на правой половине армейской парадки — знак классности «Мастер» (нечасто такой попадается у демобилизованных) и «Отличник Советской Армии». На левой — медаль «За трудовую доблесть». Пусть и не боевая, но тоже награда высокая, гражданский аналог «Отваги», не меньше.

Но документы всё-таки проверяют. А то ведь мало ли что. Империализм не дремлет. Да и мошенники в Советской стране не все ещё вывелись. Как и дезертиры.

Однако документы в порядке. Придраться не к чему. Да, наверно, и незачем...

— Значит, военный строитель, товарищ Стрельников? — тем не менее, уточняет командир патруля. — Заместитель комвзвода?

— Так точно, тарщ лейтенант.

— Что строили?

— Много чего, — улыбается демобилизованный. — Военного, промышленного, гражданского...

— Понятно, — ответно улыбается старший патрульный. — Счастливой дороги!

— Спасибо...

Конечно, старший сержант мог много чего рассказать лейтенанту о трёх годах своей службы в спецчасти Главного управления специального строительства Минобороны и конкретно о том, что он строил, но оба хорошо понимали: есть вещи, о которых рассказывать ни к чему. А если рассказывать, то точно не первому встречному. Даже если он тоже облачён в военную форму и наделён правом устанавливать личность и проверять документы.

Да и потом, если дал в своё время подписку о неразглашении, то какие вообще могут быть разговоры-рассказы? Разве только втихую, мысленно, самому себе.

Научно-исследовательский испытательный полигон № 5. Он же район формирования «Тайга». Он же объект «Тюратам». Плюс административный центр полигона на берегу Сыр-Дарьи, называемый неофициально «Заря», но где-то полгода назад, наконец, получивший официальное имя — посёлок Ленинский.

И специальность «военный строитель» — только одна из пяти, полученных Николаем Стрельниковым на НИИП №5. Ракетная техника — штука серьёзная. Случайных людей не любит, неумелых к себе не подпускает.

Обращаться со сложной техникой старший сержант умел и любил. А ещё он любил учиться. Даже десятилетку окончил, в Молочный после школы хотел поступить и на оплату учёбы в последних трёх классах сам заработал, хотя деньги мог бы у тёти Зины взять, она предлагала — в артели тогда работала и получала неплохо. Обидно, конечно, что плату за обучение отменили всего через год после школы, в 56-м после XX съезда. Но ещё обиднее стало то, что и с вузом ничего не сложилось — срезался на последнем экзамене. А ведь готовился. Крепко готовился. Хотя, с другой стороны, кто знает. Возможно, это и к лучшему. Уже будучи в армии, Николай окончательно понял: работать технологом в молочной промышленности — не его. Совсем не его. Совсем не то, что строителем. А инженером-строителем и пода́вно...

По Москве Николай гулял, как и собирался, до самого вечера.

Прошёлся по Красной площади, отметился в ГУМе, посетил Зоопарк, повосхищался высоткой на площади Восстания (той самой, где дядя Стёпа) и зданиями на Садовом и Горького, рысцой (время уже поджимало) пробежался по Парку культуры...

Эх! Если бы Пашка Аксёнов, его армейский приятель и коренной москвич, дембельнулся на неделю пораньше, уж он бы ему экскурсию организовал настоящую, а не такую — «галопом по европам». Да только на Пашку вышел приказ аж на 18-е, и он пока ещё там, в Тюратаме, дослуживает последние денёчки, но ничего — они ещё спишутся, и оба в гости друг к другу приедут, как обещали... Ну, когда время появится. Отпуск и всё такое. Без дела-то ведь сидеть не придётся...

В архангельский поезд старший сержант запрыгнул за две минуты до отправления (длинную очередь в камере хранения пришлось отстоять, да ещё и в техперерыв угодил). Чемодан и шинель он забросил на багажную полку, снял китель и сапоги, забрался на верхнюю и практически сразу уснул — сказалась усталость от целого дня прогулок по паркам и площадям.

Проснулся ещё до рассвета. К разнице между часовыми поясами организм пока не привык — забыл, что в четыре ноль-ноль по Москве побудку ещё не играют и даже не собираются.

Соседи по купе крепко спали. Вечером Николай их особо не рассмотрел (так, поздоровался, да и только), но двое на нижних полках были вроде семейной парой с кучей корзин и баулов, а тот, кто храпел напротив — командированным откуда-то с юга, не то со Ставрополя, не то с Краснодара (слышал сквозь сон, о чём те трепались внизу до того, как угомониться).

Старший сержант аккуратно слез с полки, натянул сапоги, накинул на плечи китель и двинулся в дальний конец вагона. Помимо обычной физиологии ему ещё дико хотелось курить, но дымить у купе, где проводники, было как-то неловко.

Окно в коридорчике у туалета кто-то уже опустил. Отлично!

Николай достал папиросу, спички, уселся на подоконный ящик...

Поезд шёл ходко. Из проёма между стеклом и притвором тянуло чадом сгоревшей солярки, громко стучали колёса, в лунном свете блестели рельсы двухпутки, мелькали путевые столбы и теряющиеся в ночи силуэты деревьев. С громким протяжным гудком и сиянием проже́кторов-фар прогромыхал по соседней ветке встречный товарный...

Судя по времени, Ярославль и Данилов уже проехали, до Грязовца оставалось сорок минут, а там ещё час и Вологда.

Три года Николай не был дома. Тётя Зина писала: там многое изменилось. Надо бы посмотреть, проверить, прочувствовать... На работу устроиться. А летом, наверно, в стройтехникум... Или сразу же в политех попытаться? А может, вообще в Ленинград, в инженерно-строительный, чем чёрт не шутит?.. Эх! Планы-планы, мечты-мечты...

Из-за тамбурной стенки послышался шум. Словно там что-то упало, а потом кто-то вскрикнул... кажется, женщина.

Николай выбросил недокуренную папироску в окно, отворил дверь и подслеповато прищурился:

— Что случилось? Чего шумим?

Левая лампочка в тамбуре не горела, а правая светила настолько тускло, что старший сержант не сразу сообразил, что тут, собственно, происходит. Он просто увидел две грузные тени, возящиеся в дальнем углу с чем-то светлым... в крупный горошек...

— Вали отсюда, козёл, — прошипела одна из теней.

— А ну, прекратили! Немедленно! — Николай, наконец, разглядел всё, что нужно, и шагнул в темноту.

На пальцах бандита-насильника сверкнул кастет. Николай шустро шатнулся в сторону, пропустил кулак мимо себя и врезал в ответку. Урка брякнулся на пол. В узком вагонном тамбуре демонстрировать какие-то хитрые связки из арсенала бойцов-рукопашников было бессмысленно. Всё решал «примитивный» бокс. Кто быстрее, у кого лучше поставлен удар, тот и выиграл.

Чего не учёл сержант, так это того, что подонки по правилам не играют. Когда он приголубил в челюсть второго оторвавшегося от жертвы грабителя, тот, шлёпнувшись на пятую точку, неожиданно заскулил:

— Всё-всё, начальник, сдаёмся! Не бей! Не надо, мы пошутили...

Николай презрительно сплюнул и, ухватив за шкирку сперва одного, а затем и второго, вздёрнул обоих на ноги. Жалких, грязных, побитых...

— На! — резко выдохнул левый, и в ту же секунду левую половину груди пронзила острая боль.

Николай удивлённо скосил глаза и внезапно почувствовал, как потолок и стены уходят куда-то вверх, а в том месте, где сердце, становится мокро и горячо. Последним, что он услышал перед тем, как сознание милосердно погасло, стали сдавленные женские всхлипы и злобное шипенье над головой:

— Добей его, с-суку...

* * *

Первое, что увидел Николай Иванович, когда очнулся — это блеснувший в потёмках нож.

— Добей его, с-суку! — прорычали откуда-то сверху.

Тело действовало на автомате. Прямо как в молодости. Отреагировало на угрозу броском к стене, с уводом плеча. Лезвие проскользило мимо, даже не поцарапав.

«Вагон. Тамбур. Нерабочая сторона. Крышка подножки. Тут должен быть ящик для съёмного сборника. И инвентарь», — пронеслось в голове за доли секунды.

Ящика в углу не нашлось, зато под руку попало жестяное ведро. В то же мгновение оно полетело в изготовившегося для очередного удара бандита. А ещё через миг Петражицкий был уже на ногах. В узком и тесном тамбуре демонстрировать какие-то хитрые связки из арсенала бойцов-рукопашников он смысла не видел. Всё решал «примитивный» бокс. Особенно если противник ошеломлён и его надо просто добить.

Чтобы отправить в нокаут обоих урок, хватило шести ударов. Два прямых и по два добивающих, чтобы уж наверняка. Лишь после этого Николай Иванович обратил внимание на сжавшуюся в другом углу тамбура женщину.

Немолодая, лет сорока, с наполненным ужасом взглядом, в разорванном белом платье в горошек, одной рукой она безуспешно пыталась стянуть разорванную под грудью материю, второй прикрывала рот, будто боясь закричать и забиться в истерике. Под ногами валялось пальто и распотрошённая бандитами сумка.

— Не стойте столбом! — рявкнул на неё Николай Иванович. — Бегите, зовите на помощь! Проводников, милицию, начальника поезда, кого угодно, только быстрее. А я пока этих гавриков спеленаю.

Женщина вышла из ступора, неловко подхватила сначала пальто, потом сумку, бочком вдоль стены протиснулась мимо распростёршихся на полу бандюганов и бросилась через переходную площадку в соседний вагон.

«Сбежит?» — мелькнула внезапная мысль и тут же ушла, как будто её и не было.

Словно её отверг не сам Петражицкий, а кто-то другой, сидящий внутри, но не способный что-то сказать или сделать. «Она советский человек, она не может сбежать» — послышалось Николаю Ивановичу.

«Какой интересный сон, — снова обвёл он глазами вагонный тамбур и лежащих в отключке грабителей. — Или это всё же не сон?..»

Новая мысль оказалась настолько странной, что Николай Иванович машинально ощупал себя и даже слегка ущипнул.

Он был одет… в военную форму. Но не такую, к какой привык, а какую-то «старомодную». Похожую на недавно введённую в Российских вооружённых силах парадку, но всё же другую. Стойка-воротничок покороче, пуговицы поменьше, ткань попроще… Хотя медаль на месте. И нагрудные знаки. Всё, как после Афгана. За исключением парадного кителя. В те годы таких не шили.

«Одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмой», — неожиданно всплыло из памяти.

Память была не его.

«А чья?»

Николай Иванович размышлял и одновременно вязал уркаганов. Стягивал им за спиной «ласты» их же ремнями. Брезентовыми, вытянутыми из штанов. В тусклом свете единственной в тамбуре лампочки цвета почти не угадывались, но одежда на урках была какая-то… выцветшая, будто застиранная и сильно потёртая. В восьмидесятых такую, как правило, даже бичи не носили. А вот в пятидесятых…

«Неужели и вправду?! Как в той заметке в газете?» — Николай Иванович вскинул левую руку и посмотрел на часы. Ремешок кожаный. Циферблат чёрный. Марка «Победа». Время… Четыре пятнадцать… Если верить тому, что когда-то было написано в детском фотоальбоме (родители сделали запись специально, как напоминание самим себе), он родился как раз в это время — в четыре пятнадцать утра… 15 ноября 1958-го. И это не может быть простым совпадением. Просто не может, и всё. А чтобы понять, почему… надо, наверно, принять своим разумом то, что с силой стучится в сознание. Принять в себя память и душу того, чьё тело он… За́нял?.. Нет, не так. Не занял, а заменил. Заставил родиться заново. Когда умер там, в будущем, в 2025-м…

И едва он решился, тот тоненький ручеёк информации, что с огромным трудом проникал сквозь могучие стены, выставленные собственным мозгом на пути «чужака», вдруг превратился в мощный поток, цунами из образов, мыслей, эмоций, вливающий в душу и разум то, что им не хватало, что требовалось им сейчас больше всего…

Пока шло слияние памяти и упорядочивались нейронные связи, окружающий мир для Николая Ивановича словно исчез. И пускай мозг всё равно обрабатывал приходящие снаружи сигналы и поддерживал жизненные процессы внутри, сознание на то и другое не реагировало. Так что когда Николай Иванович снова пришёл в себя, в тамбуре уже вовсю толпился народ.

— Его этот мелкий ножом пырнул.

— Так как же он их тогда повязал?

— Не знаю. Сначала упал, а после как вскочит.

— Надо его, героя, в наше купе отнести, у нас там аптечка…

— Не надо меня… никуда относить. Сам дойду, — пробормотал «герой» хриплым голосом и приподнял голову.

Новое пробуждение оказалось почти таким же, как предыдущее. Он снова сидел на полу, привалившись к наружной двери, только теперь над ним не нависали бандиты с ножом и кастетом, а хлопотали две дамы. Первая — спасённая им жертва грабителей. Вторая — судя по форме (тёмно-синее мешковатое платье с петлицами и чёрный берет), проводница. Наверное, сменщица той, что проверяла билеты во время посадки…

— Очнулся? — выглянул из-за спин склонившихся женщин человек в милицейской фуражке. — Отлично! Степаныч! — скомандовал он кому-то сзади себя. — Бери за жабры начальника поезда и тащи этих двух уродов в рабочку седьмого. В Грязовце снимем. Уже передали: там примут. Усёк?

— Усёк, командир.

— Добро́. А теперь ты, паря, — опять развернулся старший наряда к Николаю Ивановичу. — Ты точно сам идти сможешь? Порезали сильно? — кивнул он на окровавленный китель.

Николай сунул руку за пазуху и вынул оттуда пробитый ножом мельхиоровый портсигар:

— Вот. Подарок генерал-лейтенанта Нестеренко. Если бы не он… — старший сержант болезненно сморщился. Рана на груди, пусть и не слишком глубокая, до сих пор кровоточила.

— Товарищ старшина! Да что вы его всё какими-то вопросами дурацкими мучаете! — всплеснула руками проводница. — Его же перевязать надо срочно. Потом его спрашивать будете, когда он в себя придёт.

— Так он же вроде пришёл уже, — удивился милиционер.

— Вот когда перевяжем, тогда и придёт, — отрезала проводница. — Эх! Если бы доктора ещё отыскать…

— Ой! А у меня сосед по купе вроде бы доктор, — неожиданно вспомнила несостоявшаяся жертва грабителей. — Только он этот, как его, ну, который детишек лечит…

— Педиатр, — подсказал старшина.

— Да хоть ветеринар! Без разницы, — махнула рукой проводница. — Зови! А мы пока это… Старшина, помогай, — она подхватила демобилизованного под мышки слева, старшина справа, и, кое-как подняв его на ноги, они вместе повели Николая Ивановича вглубь вагона.

— Тебя как зовут-то, герой? — спросила женщина перед входом в купе.

— Николай, — негромко проговорил Николай Иванович. — Николай Иванович Пе… Стрельников… Домой еду, в Вологду. По демобилизации…

Глава 3

Остаток пути до Грязовца Николай Иванович провёл в купе проводниц. Ту, которая его сюда привела, звали Клавдия. Её сменщица представилась как Людмила. Обеим было лет примерно по тридцать, и они суетились вокруг Николая, словно наседки. Заставили снять китель и майку, а когда в купе пришёл доктор (заспанный мужичок довольно преклонного возраста с саквояжем в руках), стали активно давать советы, как надо лечить «подопечного». Доктор сперва пытался отшучиваться, но потом всё же выгнал обеих из помещения и занялся нормальным лечением: обработал, как положено, рану и залепил её пластырем.

«Вам, молодой человек, повезло. Ранение пустяковое, неглубокое. По факту, простая царапина,— сообщил он, закончив. — Но в поликлинику или к фельдшеру, когда приедете, всё-таки обратитесь. Пусть ещё раз осмотрят. Вдруг гадость какая попала. А что до всего остального, голова у вас целая, кости тоже, признаков сотрясения, переломов и вывихов нет, только пара ушибов. До свадьбы заживёт... Да! И ещё вам совет: бросайте курить. И чем быстрее, тем лучше. Иначе проблемы с горлом и лёгкими я вам гарантирую...»

Николай Иванович хотел было пошутить в ответ (что, мол, если бы не курение и, в частности, портсигар за пазухой, доктор сейчас осматривал бы не больного, а труп), но почти сразу же отказался. Прежнего Стрельникова никакой портсигар не спас, а появился он, по всей вероятности, лишь потому, что мирозданию срочно понадобилось хоть как-нибудь обосновать неожиданное воскрешение убиенного. И портсигар за пазухой, нельзя не признать, оказался не самым худшим из объяснений.

Когда доктор ушёл («Эх! Даже спросить забыл, как зовут»), в купе возвратилась Клавдия и принесла Николаю его чемодан и шинель. А следом за ней явился старшина Коротченко (представился, как только вошёл) и без всяких обиняков опять выгнал Клавдию из купе.

Опрос непосредственного участника происшествия длился минут пятнадцать. Пока старшина задавал вопросы, Николай не спеша одевался. Медаль и нагрудные знаки с испорченного кителя пришлось снять и привинтить их на повседневную гимнастёрку. Жалко, конечно, что домой придётся входить не в парадке, зато не вперёд ногами. Да и потом, давно ведь известно, не форма красит человека, а человек форму. А китель... ну, в крайнем случае, другой можно приобрести, если, к примеру, справку в милиции соответствующую получить и в военкомате потом завизировать...

— Справку о вашем содействии органам мы предоставим, — будто подслушал чужие мысли Коротченко. — Кстати, хотелось бы ещё раз взглянуть на ваши документы, товарищ Стрельников.

Почему он это спросил, Николай Иванович сообразил, когда проследил за взглядом старшины, брошенным на раскрытый чемодан. Из-под вещей и подарков для родных и знакомых, купленных в ГУМе и Детском мире, пока гулял по Москве, «выглядывал» небольшой свёрток с торчащими оттуда банкнотами.

— И много по нонешним временам военные строители зарабатывают? — поинтересовался словно бы невзначай старшина, ещё раз внимательно просмотрев военный билет и кивнув на свёрток.

— Неплохо, особенно если специалист, а не подай-принеси, — пожал Николай плечами. — А вообще, у нас даже Главк спецстроительства на хозрасчёте работает. И платят почти как гражданским, включая аккорды и ввод. Могу, если надо, выписку показать из финчасти. Предупреждали, что может понадобиться, вот я и взял.

— Давайте, — протянул руку Коротченко.

Николай передал ему сложенный вдвое листок, потом чуть подумал и вынул из внутреннего кармана ещё один документ с обложкой кроваво-красного цвета:

— Возможно, это подойдёт даже лучше. Тут не только оплаченные взносы указаны, но и месячный заработок.

Сказал и мысленно усмехнулся, заметив, как изумлённо вытянулось лицо старшины.

— Эээмм... время вступления в партию... май 1958-го... партком войсковой части номер... — пробормотал тот, подняв глаза на демобилизованного. — Так что же вы раньше молчали, товарищ Стрельников?

— Так вы не спрашивали, тарщ старшина, — улыбнулся бывший военный, забрав партбилет и спрятав его обратно в карман.

После такой демонстрации опрос-разговор закономерно перетёк просто в беседу. Ведь одно дело опрашивать обычного демобилизованного солдата, и совершенно другое — молодого заслуженного (не заслуженного, как известно, медалями не награждают) коммуниста. Шутка ли — стать членом партии в двадцать с копейками, да ещё в армии, да ещё будучи военным строителем, отношение к которым и в 50-х было не слишком... почтительным. Насколько помнилось Николаю Ивановичу, в эти годы они формально даже военнослужащими не считались. Ну, кроме работников тех частей, которые непосредственно подчинялись Главному управлению спецстроительства Минобороны. А именно такие как раз и использовались на строительстве НИИП№5 неподалёку от станции Тюратам в Кзыл-Ординском районе КазССР...

— И ещё я хотел попросить вас, товарищ Стрельников, сойти с нами в Грязовце, — сказал, завершая беседу, Коротченко. — Простая формальность. Чтобы потом не гонять вас туда-сюда как свидетеля. Ну, если конечно вы не торопитесь.

— Да нет, Глеб Матвеевич, не тороплюсь, — мотнул головой Николай. — До вечера меня дома не ждут, так что располагайте. Положено, значит, положено. Я понимаю...

— Ну, вот и отлично. А в Вологду мы вас на пригородном отправим. Лады?

— Лады...

* * *

В грязовецком привокзальном отделении милиции Николай Иванович провёл три часа. Относились к нему подчёркнуто дружелюбно и даже завтраком накормили. Потом появился прокурорский работник, и начались привычные по более поздним временам «танцы с бубнами». Опрос, протокол, опознание, опять протокол, уточняющие вопросы, очная ставка, шутливые размышления о том, как правильно квалифицировать дело и не перевести ли гражданина-товарища Стрельникова из свидетелей-потерпевших в категорию подозреваемых-соучастников.

Очухавшиеся грабители, ясен пень, изо всех сил пытались представить себя невинными овечками, незаслуженно пострадавшими от сбрендившего солдафона. Хорошо хоть, что это дело относилось к зоне ответственности транспортной милиции и прокуратуры и раскрыть его собирались быстро, на месте и по горячим следам. Плюс личность самого Стрельникова ни у следователя, ни у оперработников вопросов не вызывала. Так же как личность второй потерпевшей — здешней школьной учительницы.

А вот личности обоих задержанных вопросов вызывали целое море. Ни паспортов они с собой не имели, ни подтверждающих документов из сельсоветов-колхозов, ни, соответственно, регистрации, сиречь, прописки... Только справки об освобождении из мест не столь отдалённых, и те просроченные, да ещё и с запретом находиться и проживать в больших городах. Плюс кое-какие вещи явно криминального происхождения при них обнаружились, включая финку с кастетом — орудия только что совершённого преступления.

А вообще, этим чудикам дико не повезло. Причём, из-за собственной глупости. Ну, или жадности, как посмотреть. Наталья Владимировна (так звали учительницу) им, можно сказать, едва ли не с неба свалилась, когда они куковали в тамбуре (вероятно, после какого-нибудь удачного дельца в Ярославле или Данилове), прикидывая, где соскочить и залечь на дно на недельку-другую. И тут — бац! — какая-то тётка, прилично одетая, прётся в соседний вагон и как раз мимо них. Как упустить такой случай? Ну, вот они и не упустили... придурки...

Всё это Николаю Ивановичу рассказал прокурорский следователь. А затем повторил, когда в их комнатёнку ворвался какой-то мужик с фотоаппаратом наперевес, сходу представившись корреспондентом «Красного Севера».

Как сообразил потом Николай, в Грязовце в отделении его промурыжили как раз из-за этого — короткого интервью и нескольких снимков. В форме, с наградами и так далее. Не просто так, видать, старшина Коротченко сошёл с поезда вместе со Стрельниковым и скрученными уголовниками, а после, прежде чем заскочить обратно в вагон, долго кому-то звонил из дежурки. Начальству, в прокуратуру, горисполком, горком, местный корпункт... не суть важно. Главное, чтобы в итоге получилась нормальная такая пиар-кампания. Почти как в двухтысячных, только с поправкой на реалии пятидесятых.

«Моя милиция меня бережёт, преступление пресечено и раскрыто, преступники нейтрализованы, советские граждане никого в беде не оставят, поэтому все вокруг живы-здоровы, а коммунисты, как водится, всегда на переднем крае».

И как только это окажется в прессе, плюшки и пряники стопудово посыплются на всех участников действия, включая поездную бригаду, милицейский наряд и их непосредственное начальство. Ну, и товарищу Стрельникову что-нибудь обязательно перепадёт от щедрот родимого государства. Какая-нибудь «Почётная грамота» или даже «ценный подарок». Мелочь, а, как говорится, приятно.

Прежний Стрельников ничего бы такого, конечно, не понял и не осознал, но нынешний...

«А милицейские-то, ёшкин кот, каковы! Даром что социализм с коммунизмом строят на ниве правопорядка и соцзаконности, в рекламу они, оказывают, тоже умеют. Причём, не хуже потомков. Кто бы там что бы ни говорил про «тупой и дремучий совок» в ещё не наставшие времена демократии головного мозга и плюрализмов сознаний...»

* * *

Справку с пометкой «по месту требования», как обещал старшина, Николаю в отделении выдали, хотя сам он про неё уже позабыл. И на пригородный поезд потом посадили, причём, не просто на свободное место в каком-нибудь из вагонов (стареньких, жёстких, какие, наверное, ещё Гражданскую помнили), а в купе для сопровождающих в багажном полувагоне, что располагался сразу за паровозным тендером.

Поезда пригородного сообщения здесь ходили на паровозной тяге. Прогресс до них пока не добрался, но Николая это ничуть не расстраивало. В будущие времена, когда дизель и электричество практически вытеснили с железных дорог уголь и пар, а сам Николай Иванович был ещё пацаном, ему всегда нравилось смотреть на стоящие на путях паровозы. В шестидестых-семидесятых их ещё не бросали ржаветь на заброшенных полустанках и не отправляли массово на переплавку, а ставили в спецотстойники и продолжали обслуживать, поддерживая рабочее состояние.

В народе такие отстойники называли паровозными кладбищами. Николаю это казалось до боли обидным. Красивые мощные машины, сверкающие начищенной медью, сталью отбойников, соединёнными шатунами рядами колёс и воронёной гладью труб и котлов, выглядели настоящим воплощением силы и могущества тех, кто их создавал. А ещё, по сравнению с более эффективными и экономичными, но лишёнными внешней брутальности электро- и тепловозами, они казались Николаю Ивановичу своего рода... одомашненными драконами, оставленными хозяевами в приюте ради новых воспитанников, новых игрушек, работающих по заданным алгоритмам и не требующих постоянного живого участия и ухода.

Эпоха огня и пара против эпохи атома и электричества. Вечная механическая красота против сиюминутной функциональной эстетики. Николай Иванович знал, что прогресс не остановить, что хорошее старое будет всегда сменяться таким же хорошим новым и даже, наверное, лучшим, но всё равно — ему было безумно жаль, что когда-нибудь даже самое прекрасное прошлое уйдёт безвозвратно не только из жизни, но и из памяти, оставшись лишь в пыльных архивах, на выцветших фотографиях да в ржавых остовах разрушенной временем цивилизации...

Пригородный поезд шёл медленно, без суеты, останавливаясь буквально у каждого столба, выпуская пары́ и дожидаясь, пока из вагонов выгрузятся одни пассажиры, а вместо них заберутся другие, вечно куда-то спешащие, беспокойные, нетерпеливые, боящиеся опоздать, опасающиеся, что поезд уйдёт без них...

Хотя зачем ему уходить раньше срока, не закончив посадку и высадку, раньше отмашки дежурного по полустанку или даже просто разъезду.

Дальние скорые и пассажирские пролетают мимо таких не задерживаясь, не обращая внимания на суетящихся рядом с путями людей и реагируя лишь на сигнал семафора и флажки постовых. Местные пригородные поезда такой «привилегией» не обладают. Их задача — собрать всех кому нужно, перевезти куда нужно и выгрузить где положено. А если кто-то опаздывает, то такими, как правило, занимается дежурный по станции. И если он полагает, что надо ещё подождать, машинист поезда, конечно же, подождёт. Ведь график движения специально составляется так, чтобы всегда оставалась возможность не торопиться или же, наоборот, поспешить. В зависимости от того, что нужно обычным людям. Обычным советским людям, а не вагонам и паровозам из выдуманного писателями-фантастами мира стимпанка...

От Грязовца до Вологды поезд ехал почти два часа. Трижды Николай помогал почтовому служащему выносить наружу какие-то запечатанные тюки, а всё остальное время просто сидел у окна, рассматривал проплывающие мимо пейзажи и раз за разом прокручивал в голове воспоминания прежнего Стрельникова.

Николай Стрельников появился на свет в городе Ленинграде двадцатого сентября 1937-го года. Отец, Иван Александрович, мастер «Молочного комбината №1», пошёл на фронт добровольцем и погиб на Невском пятачке в ноябре 41-го. Мать, Вера Степановна (до замужества Алексеева) служила в музейном архиве и умерла в блокаду месяцем позже. Следом умер и старший брат Николая Василий. Сам Николай их почти не помнил. Из воспоминаний того периода ничего довоенного не сохранилось, а из военно-блокадного остались только покрытые инеем стены, стук метронома да ощущение нестерпимого голода.

Из Ленинграда его вывезли по Дороге жизни в сорок втором, в феврале. Как это было, Николаю рассказали позднее. И про бомбёжку в пути, и как одна из машин в «детском» конвое ушла под лёд, и как их кормили бульоном и кашицей по ложечке в час, потому что чаще было нельзя, по медпоказаниям...

Вместе с другими детьми Колю Стрельникова отправили в Вологду. Точнее, под Вологду, в посёлок Молочное, где тогда находились военный госпиталь и интернат для сирот. А через два месяца его отыскала там тётя Зина — Зинаида Степановна Красова, родная сестра его матери. Она жила неподалёку, в Заречье, на набережной 6-й Армии. Ну, то есть, не сказать, что совсем уж поблизости, но по меркам огромной страны это было и вправду фактически рядом — километров пятнадцать, не больше.

Своих детей у Зинаиды Степановны не было, двое её сыновей умерли один за другим перед самой войной, муж и деверь воевали на фронте, в двух комнатах в коммуналке проживали только она да свекровь — баба Даша, как её называл Николай.

Жить тогда было, конечно, трудно. Особенно в сорок втором, когда и карточки не всегда отоваривались, и даже на рынке не всегда получалось найти того, кто за деньги, а не на обмен продаст молока или масла. В сорок третьем, когда тётя Зина стала работать в швейной артели, жить стало немного полегче. Да и часть аттестатов от мужа и его брата начали, наконец, поступать как ей, так и Дарье Михайловне. Вот только, увы, это длилось недолго. Похоронка на деверя, Алексея Савельевича, пришла к ноябрьским праздникам. А через полгода Зинаида Степановна получила ещё одно извещение. Что Виктор Савельевич Красов, её законный супруг, погиб на Волховском фронте, под Лугой.

Работать, чтобы прокормить малолетнего Кольку и помогать бабе Даше, тёте Зине приходилось теперь не только в артели, но и на дому. Днём она шил-вязала масксети, чехлы и палатки по заказам для армии, вечерами — чулки и носки для обмена на рынке и у мешочников.

Николай же, едва пошёл в школу и ощутил себя практически взрослым, устроился учеником и помощником истопника дяди Жоры. У последнего не было левой руки и, если с регулировкой котла, задвижками и заслонками он худо-бедно справлялся, то чтобы выгрузить уголь, набрать воды, наколоть дрова, помочь с текущим ремонтом, приходилось привлекать кого-то со стороны. За деньги, за вещи, за часть пайка. Пацан-пострелёнок, как быстро сообразил дядя Жора, невзирая на его явную «слабосильность», обошёлся бы и ему, и жильцам, и жилищной конторе гораздо дешевле. Деньгами парнишке, понятное дело, никто не платил (официально платить во время войны разрешалось только с двенадцати лет), но вот делиться продуктами не запрещалось. Вот дядя Жора с ним и делился. По-божески, отдавая весь доппаёк, положенный ему как работнику горкомхоза.

До сорок седьмого, когда отменили карточки, провели денежную реформу и в первый раз снизили цены, Николай научился многому: работать с трубами и паяльником, менять задвижки и краны, махать топором и лопатой, собачиться с угольщиками и водовозами, играть в футбол и пристенок, драться с посадскими за сараями около Красного, дёргать за косички девчонок из соседней школы (в те годы учились раздельно)...

В сорок девятом их коммуналку на втором этаже разделили на две квартиры. Три комнаты и кухня достались семье участкового Бочкина. Две комнаты и кладовка, в которую провели воду и тоже сделали кухней, достались Зинаиде Степановне, бабе Даше и Николаю. А ещё их дом подключили к центральной канализации — чудо-чудное, диво-дивное. Вот только топить продолжали по-прежнему, от угольно-дровяного котла в пристройке. Хотя всё равно — по меркам послевоенной Вологды, в основном, деревянной, малоэтажной, с люфт-клозетами, водяными колонками, печным отоплением и дровницами во дворах, их каменный дом на набережной с видом на колокольню (до революции в нём проживал какой-то купчина) в глазах окружающих выглядел почти что дворцом.

Жаль, правда, идти до него от станции было далековато, практически через весь город, а потом через мост, за речку...

Глава 4

За прошедшие шестьдесят с лишним лет... ну, если конечно считать в обратную сторону, Вологодский железнодорожный вокзал нисколько снаружи не изменился. Единственное, что в нём с завидным упорством улучшали неугомонные местные архитекторы — это цвет стен.

На памяти Николая Ивановича в будущем их перекрашивали, в среднем, раз в десять лет. Во времена, когда он здесь работал (с 83-го по 94-й), они были сперва коричневые, потом бирюзовые. Позднее, уже по открыткам и фоткам «на фоне», что присылали знакомые, фасад становился то розовым, то бордовым, то каким-то болотным, то снова коричневым.

Сейчас, в 58-м, его стены оттеняли белизну выступающих портиков, карнизов и арок чем-то бледно-салатовым. Последним писком архитектурной моды это, конечно же, не назвать, но, в целом, нормально. Бывало, как говорится, и хуже...

Новенький светло-зеленый автобус с табличкой на кузове «Вокзал — Центр — Заболотная — с/х Заречье» подкатил к остановке на привокзальной площади достаточно быстро, и трёх минут не прошло. Народу в него набилось достаточно. Большинство с мешками-корзинами-сумками. ЗиЛ-158 — отнюдь не «Икарус» и даже не более поздний ЛиАЗ-677. Вместимость у него существенно меньше, однако Стрельникову повезло. В очереди на автобус он был одним из первых, поэтому его просто «внесли» в салон и едва ли не против воли впихнули на задний диван на место возле окна. Чемодан удобно лёг на колени, хоть в карты на нём играй, хоть соображай на троих, хоть мотивчик какой-нибудь отбивай, как на барабане...

Заполненный под завязку автобус двигался медленно, рычал на подъёмах, свистел тормозами на спусках и поскрипывал на остановках раскрывающимися наружу дверями. Кондукторша ловко протискивалась между гражданами, отоваривая их билетами и громко выкрикивая названия остановок: «Горторг номер два... Золотуха... Динамо...»

Проезд стоил тридцать копеек.

Внутреннему «Петражицкому», учитывая предстоящую через два года денежную реформу и установленный по всему Союзу «автобусный» пятачок, цена показалась низкой, внутреннему «Стрельникову» — привычной. Сам Николай Иванович лишь мысленно усмехнулся.

Два разных сознания, будущее и прошлое, мало-помалу притирались друг к другу и почти не ругались, но спорить пока продолжали. Разногласия касались, в первую очередь, их отношения к новой свалившейся на обоих «допжизни»: что делать, к чему стремиться, о чём мечтать. Вопросы большой стратегии жаждал забрать себе более опытный, обладающий послезнанием «Петражицкий». Сиюминутные тактические решения он, так уж и быть, перекладывал на молодого, гораздо лучше разбирающегося в современных реалиях «Стрельникова». Последний, как правило, возражал, он тоже хотел быть стратегом (типа, «не тварь дрожащая и право имею»), и они начинали спорить.

Николай Иванович в их споры не вмешивался. Он просто ждал, когда эта «внутренняя шизофрения» рассосётся сама собой.

В автобусе раздвоение личности практически не ощущалось. Обе его ипостаси, молодая и старая, с интересом разглядывали тот город, в котором первая личность отсутствовала «целых три года», а вторая видела его таким неустроенным лишь в старых фотоальбомах.

Тот, что моложе, удивлялся, как много всего понаделали, пока его не было, как облагородилась парковыми деревьями набережная Золотухи, насколько ровнее стало уличное покрытие и чище на тротуарах, а прямо напротив вокзала выросла пара многоэтажных жилых домов и новое железнодорожное управление.

Тот, что постарше, с грустью и недоумением смотрел на тянущиеся вдоль дороги деревянные дома и домишки и понимал, что скоро, не пройдёт и пятнадцати лет, их снесут подчистую, а на их месте возведут новые, каменные и бетонные, и даже нынешнее название главной улицы города — улица Сталина — заменят на беззубо-нейтральное — Мира. И из всего этого исконно-посконного «великолепия» выживет только Железнодорожная баня, внешне похожая на театр, а не на общественную помывочную, да и то — спустя полстолетия люди там мыться уже не будут, а просто и без затей откроют очередную «Пятёрочку»...

— Люкс, — выкрикнула кондукторша, когда автобус доехал до центра.

На этой остановке вышло до трети салона. Николай, чуть подумав, выбрался следом.

Сегодня была суббота, последний рабочий день на неделе, завтра будут работать лишь рынок и продуктовые, а ему жутко хотелось отправиться оформлять паспорт уже в понедельник.

Для паспорта требовалась фотография, для фотографии — гражданский костюм, сфотографироваться и закупиться, чем нужно, легче всего было в «горте» — главном универмаге Горторга. Ну, или напротив, на другой стороне дороги, в том самом «люксе», который на самом деле не являлся ни магазином, ни остановкой, а являлся тем местом, где ещё до революции продавали всякую всячину, в двадцатых его занимали местные нэпманы, а после войны — кустари и артельщики.

Здание, где находился универмаг, Николай Иванович помнил. В семидесятые главный городской магазин переедет в новое современное здание, а в старом расположится «Детский мир». Прежний Стрельников бывал здесь довольно часто, и с тётей Зиной, и сам, и с друзьями-приятелями, поэтому с уверенным видом сразу же двинулся в секцию готовой одежды.

Ассортимент Николая Ивановича не впечатлил. После московского ГУМа висящие на вешалках четыре типа мужских костюмов выглядели откровенно убого, но цены вполне соответствовали столичным: от тысячи пятисот до двух с половиной.

— А что вы хотите? Босто́н, — пожала плечами продавщица, поясняя дороговизну.

Ну, да. Всё верно. Этот тип ткани дешёвым никогда не считался.

Вопрос, а куда делись прежние, какие были ещё до армии, пиджаки из обычной шерсти и хлопка, Стрельникова слегка озадачил. Да, телогрейки и парусиновые штаны в соседнем ряду, конечно, присутствовали, но всё, что между, что касалось так называемой средней ценовой категории, куда-то из универмага исчезло.

— Так всё дешёвое уже разобрали, — догадалась о мучениях демобилизованного продавщица. — Раньше костюмы артели шили, а теперь их от швейной фабрики получаем. А там уж, как совнархоз решит, так и будет. Могут через неделю поставить, а могут и через месяц. Вам, если срочно, в ателье лучше обратиться. Или самим пошить. Так быстрее получится. А ткани у нас вон там, за колонной. С ними пока нормально.

— Понятно. Спасибо, — кивнул Николай.

Покупать готовый костюм ему расхотелось. Хотя денег хватало. В шинели за пазухой лежала целая тысяча, а в чемодане ещё одиннадцать. Две месячные зарплаты министра, как ему рассказали в финчасти, когда выдавали накопленное за службу. И это ещё не самое-самое. Некоторые, по слухам, умудрялись по двадцать, а то и по тридцать тысяч домой увозить. Но то просто слухи, а тут всё вживую: на сколько наряды закрыли, столько и получил. По особым расценкам, конечно. Поменьше, чем на гражданке...

Из готового он в отделе купил только галстук и две рубашки хэбэ. Их, хвала здешнему совнархозу, в универмаг завезли предостаточно. Всё вместе это обошлось Николаю в двести двенадцать рублей (по восемьдесят семь за рубашку и тридцать восемь за галстук). Еще восемнадцать он потратил в соседнем отделе, взяв там ремень для брюк. Удивительно, но кожаные изделия стоили в 58-м дешевле нейлона и прочего «пластикового» ширпотреба. Не дошёл ещё, получается, научный прогресс до родимых осин, и химия пока что не вытеснила натуральное с отечественных прилавков, заменив его относительно качественным и дешёвым, но — суррогатом...

С фото, как и с костюмами, тоже не задалось. Фотоателье, что располагалось в конце торгового зала, оказалось закрыто. Отчего, почему и когда откроется — Николай выяснять не стал, а просто вышел из универмага и перешёл на другую сторону улицы, где раньше торговали артельщики-кооператоры и предлагали свои услуги кустари-одиночки.

Хорошее, в принципе, дело. Если у пищевой и лёгкой промышленности чего-нибудь где-нибудь не хватает, потребительские лакуны заполняют артели. Они же дают торговле товарное разнообразие. Пусть цены, как на колхозном рынке, чуть выше, чем государственные, зато то, что нужно, в наличии. На памяти Николая, случалось так не всегда — артели ведь и для государственных магазинов продукцию поставляли, причём, по установленным ценам, и ни копейкой выше — но, ежели что, отправить сверхплановые излишки в прямую продажу зазорным ни у кого не считалось.

Вот только, пока Николай служил, многое в этом плане в стране изменилось.

Как писала ему тётя Зина, после 56-го артели начали облагать повышенными налогами, потом ограничивать деятельность, а затем и вообще закрывать. Пусть и не все, и не сразу, но тенденция, безусловно, просматривалась. Товарищ Хрущёв посчитал их ненужными, так же как личные подсобные хозяйства колхозников. Нечего, мол, содержать и поддерживать эти буржуазные пережитки. На пути к коммунизму собственность надо не просто обобществлять, но ещё укрупнять. И чем больше станет в Советском Союзе общественного, чем теснее сроднится оно с государственным, тем скорее наступит светлое будущее.

Прежний Стрельников по этому поводу испытывал что-то вроде недоумения: зачем ломать то, что нормально работало? Стрельников нынешний иллюзий на этот счёт не питал. Ещё в Плехановском он целенаправленно изучал послесталинскую эпоху по части политэкономии, а позже и документы в закрытых архивах читал — в двухтысячных их открыли для всех желающих...

Артель тёти Зины ликвидировали в июне 57-го. Всё имущество передали на баланс швейной фабрики и в школу ФЗО. Сама тётя устроилась наставником-мастером в ремесленное при льнокомбинате. В доходах конечно же потеряла, зато свободного времени стало побольше, а ответственности поменьше. В возрасте за пятьдесят, как она уверяла в письмах, и то, и другое гораздо важнее, чем деньги.

Николай с ней не спорил. Важнее, значит, важнее. Ему до полтинника было ещё далёко. Подумать, как жить в таком возрасте, можно и позже. Ну, когда сорок, к примеру, исполнится или хотя бы тридцать, не раньше...

Москательные товары, книги, галантерея, игрушки, обувь... Названия над магазинчиками в длинном торговом ряду за три года не изменились. На том же месте, хвала исполкому, остались и парикмахерская с фотографией.

«В 60-м отменят всё окончательно, — всплыло внезапно из памяти. — И это лишь самая малость из той фигни, которую стали творить наследники после смерти хозяина...»

Фотограф сегодня работал. В следующем веке его назвали бы самозанятым. Здесь и сейчас он именовался частником-кустарём.

— Что желает молодой человек? Фас, профиль, на документы, открытку или, быть может, художественный портрет? — поднялся он из-за конторки навстречу вошедшему Стрельникову. В жилетке и шёлковых нарукавниках больше похожий на счетовода, а не на мастера художественной фотографии.

— Эээ... мне вообще фото для паспорта нужно.

— Прекрасно! Просто прекрасно! — всплеснул руками фотограф. — Снимайте шинель, садитесь сюда... Да-да, вот на этот вот стульчик. Вы, кстати, действительно не хотите чего-то художественного? Типаж у вас просто великолепный. Девушки от вашего фото в форме и при регалиях с ума сходить будут, поверьте специалисту...

Николай мысленно усмехнулся. «Менеджеры по продажам» со временем ничуть не меняются, как и с пространством.

— Как раз таки форму с регалиями я предпочёл бы убрать. Как-нибудь... заретушировать, понимаете?

— Понимаю, молодой человек. Очень хорошо понимаю. Военному документу — военный мундир. Гражданскому паспорту — гражданские одеяния. Ну, что же. Есть у нас и такая услуга. Без всякой ретуши и совершенно бесплатно. Вот! Выбирайте!

Фотограф выкатил из-за ширмы самодельную стойку-вешалку с висящими на ней бутафорскими плечиками-накидками. Каждая представляла собой верхнюю часть костюма, военного и гражданского, мужского и женского, аккуратно сшитого спереди и разрезанного по спине (видимо, чтобы на любой размер подошло).

— А вы, однако, изобретатель, — уважительно покачал головой Николай Иванович. — Я выбираю вот этот.

Он снял с вешалки один из «костюмов», накинул себе на плечи поверх гимнастёрки и уселся на стул. Хозяин студии включил софиты и, укрывшись чёрной накидкой, наклонился к треноге. Установленный на ней аппарат выглядел до того архаично, что улыбка сама наползла Николаю Ивановичу на лицо.

— Не улыбайтесь. Замрите... Готово.

Фотограф закрыл объектив крышкой, вынул из аппарата кассету с использованным негативом и указал на конторку:

— Прошу. С вас десять рублей.

— А-а-а... когда забирать фотографии?

— Если заплатите ещё пять рублей, будет готово часа через три. Но я не советую.

— Почему? — удивился Стрельников.

— Видите ли, молодой человек, судя по вашей неугомонности, вы хотите уже сегодня подать документы в милицию. Но только опять же, судя по вашей настойчивости, вы не учли одну маленькую деталь.

— Какую?

— Сегодня суббота.

— И что?

— В субботу паспортный стол работает ровно до двух. А сейчас... — фотограф выразительно посмотрел на часы.

Стрельников засмеялся:

— Без пятнадцати три. Уели.

— Не уел, а поправил, — улыбнулся обладатель жилетки и нарукавников. — Поэтому я сейчас выпишу вам квитанцию, вы придёте сюда с утра в понедельник и спокойно, без ненужной никому суеты получите свой заказ. Такой расклад вас устраивает?

— Устраивает, — кивнул Николай, выкладывая на стойку десятку. — А, кстати, я тут подумал...

— Подумали? — вскинул брови фотограф. — Дайте-ка угадаю... Ага. Вы всё же решили сделать портрет. А может быть, даже несколько. Верно?

— Верно, — опять засмеялся Стрельников. — Вы на удивление проницательны, товарищ фотограф.

— Вы можете называть меня просто Арон Моисеевич.

— А вы меня Николаем.

— Договорились...

На улицу Стрельников вышел минут через сорок.

Ноябрьское солнце робко выглядывало из-за разошедшихся над городом туч, лужи на тротуаре подсохли, и даже остовы деревьев уже не навевали такую тоску, какая бывает в позднюю осень, когда снег на землю ещё не лёг и мокрая грязь, перемешанная с опавшей листвой, прямо и ненавязчиво напоминает спешащим гражданам про неизбежное увядание всего сущего.

В кармане шинели у Николая лежали квитанции. Одна на десять рублей за фото на паспорт, другая на сто тридцать два за портретные снимки. И то, и другое Арон Моисеевич пообещал, кровь и́з носу, сделать к утру понедельника. За первое Николай заплатил полностью, за второе — полсуммы. Оставшуюся половину он был должен отдать в понедельник, и если результат не устроит, ушлый фотограф поклялся всеми своими родными до седьмого колена, что перефотографирует демобилизованного без очереди и совершенно бесплатно, а если и новые фотографии не понравятся, вернёт товарищу Стрельникову всё до копейки.

В нарочитую бескорыстность фотографа-кустаря Николай, конечно, не верил, но в то же время не верил и в то, что снимки окажутся бросовыми. Арон Моисеевич старался, как мог. Вместо допотопного аппарата тридцатых годов установил на штатив новейший «Киев-4» (в фотосалоне в ГУМе тот стоил две тысячи двести целковых, что даже по меркам более поздних времён было довольно дорого), вставил в него новую плёнку и израсходовал всю целиком. И ещё свет ставил то так, то эдак, и просил Николая то встать, то сесть, то как-то голову наклонить и, вообще, вёл себя точь-в-точь, как фотографы из двухтысячных, подрядившиеся изготовить суперпортфолио для супермодели.

Моделью себя Стрельников, ясен пень, не считал, но подобным подходом остался доволен. Сто тридцать с лишним рублей — деньги немаленькие. За такие можно и постараться. Зимние ботинки на них, конечно, не купишь, но летние (парусиновые или сандалии) — запросто.

А нормальные зимние ботинки всё-таки требовались. Не в сапогах же всё время ходить, как в армии. Однако подумать об этом можно и после. Дома. Ну, а сейчас…

Николай подхватил чемодан, поправил шинель и двинулся пешочком к мосту. Но не к Октябрьскому автомобильному, а к Красному, пешеходному. Неожиданно, вот вынь да поло́жь, захотелось пройтись по знакомым местам, где куролесил до армии и которые помнил по будущему.

На площади Революции, в сравнении с будущим, изменилось немногое.

Всё так же в архитектурном ансамбле площади кичился богатством фасада «Золотой якорь», уже сорок лет как переименованный в гостиницу «Северная», но до сих пор по привычке называемый горожанами прежним названием. Ближе к Каменному мосту через Золотуху высилось трёхэтажное зелёное здание гостиницы «Эрмитаж», которое сейчас занимали обком и горком. В «Пассаже» напротив располагалась детская поликлиника. Слева от «Эрмитажа» — бывшая городская дума, теперь горсовет, украшенный башенкой-шпилем и вычурным кованым балконом над входом. В Детском парке среди деревьев просматривался на постаменте бронзовый Ильич в пиджаке.

Чего здесь пока ещё не было, так это монумента героям революции, вечного огня и Дома связи, который должны построить через несколько лет на углу Пушкинской и Советского на месте явно не вписывающихся в застройку парочки двухэтажных домов, каменного и деревянного, и втиснутых между ними бараков.

А вот что здесь пока ещё было, но тоже не вписывалось в застройку, только уже не по архитектурным, а по идеологическим соображением — это здание бывшего храма, Спасо-Всеградского собора, которому после революции срезали купол, превратив во что-то похожее на зиккураты ацтеков и майя. В начале семидесятых его снесут целиком, не оставив даже фундамента, а сейчас в нём располагался кинотеатр имени Горького, с двумя залами, кассой, буфетом и отличной акустикой.

В пятьдесят четвёртом под Новый год Стрельников пригласил сюда Светку Барко̂ву. Всё, как полагается, на вечерний сеанс, на последний ряд, кино «про любовь», но, увы, первая красавица класса ему отказала. Николай тогда, помнится, дико переживал. Шутка ли, он под это дело леденцов накупил, брюки нагладил, всем пацанам рассказал, что этим вечером «будет занят», а тут — бац! — и полной афронт. Тем более что именно в этом году как раз отменили раздельное обучение, и все старшеклассники были попросту ошарашены шляющимися по коридорам школы девчонками, без всякого сопровождения, такими, что даже дотронуться можно… Ну, если конечно не думать, что можно в ответ и портфелем по голове получить… А можно и не получить, что, кстати, тоже случалось, причём, не так уж и редко.

Та неудача прежнему Стрельникову сегодня казалась смешной, а нынешнему ностальгической.

Сколько воды утекло с тех пор, сколько событий…

Оставив кинотеатр позади, Николай повернул налево и минут через десять добрался до пешеходного моста через Вологду. Ещё не отремонтированного, скрипящего под ногами, со склизкими, почерневшими за долгие годы перилами и грязью, забившейся в щели между старыми досками.

На другом берегу реки от моста до церкви на Гоголя тянулись сараи. Ту церковь закрыли в конце двадцатых и сначала использовали в качестве пересыльной тюрьмы для крестьян-кулаков, затем внутри изготавливали игрушки, потом отдали под общежитие, а сейчас там катали валенки, и кисловатый запах овечьей шерсти растекался по всей округе.

Сараи Стрельников знал, как облупленные. Именно здесь во второй половине сороковых и в начале пятидесятых сходились один на один или стенка на стенку пацаны из Заречья и пришлые из Нижнего Посада и Города. Потом, после смерти Сталина, это место облюбовали пьянчужки и прочие асоциальные элементы. Причину подобной «замены» никто не знал. Просто случилось, и всё. А как, почему, никому было неинтересно.

Бродить среди покосившихся развалюх Николай не стал. Просто чуть постоял у ближайшей, вздохнул и двинулся по тропинке обратно к ведущей к церкви дороге.

— Эй, паря! Двадцатку на опохмел не подкинешь? — донеслось неожиданно из-за спины...

Глава 5

Стрельников обернулся. Перед ним стоял сгорбленный мужичок, типичный представитель «сарайного» общества. В замызганной телогрейке, дырявых валенках и мятой, словно её пропустили через мельничный жернов, кепке неясного цвета. От незнакомца несло перегаром, голос звучал сипло, плечи тряслись.

— Ну, так чего, подкинешь? — повторил он вопрос.

— Нет, не подкину, — качнул головой Николай.

— Почему?

— Не хочу.

— Чё, жалко что ли?

— Не жалко.

— Эээ… — на физиономии алкаша нарисовалось недоумение. — Тады почему не подкинешь?

— Не хочу, — пожал плечами старший сержант.

Мужичок уставился на него, как баран на новые ворота. Похоже, и впрямь не врубался, что над ним издеваются. Зачем, для чего — Николай и сам поначалу не понял. Просто в сознании вдруг что-то щёлкнуло и — понеслось.

— А закурить? — сменил тему пьянчужка.

— Дал бы, так спичку ведь не зажжёшь, — хохотнул Стрельников. — Синька — зло. Гляди, как грабли трясутся.

— Деловой что ли? — набычился мужичок и сунул правую руку в карман.

— Деловой или не деловой, а масть всё одно не твоя. Так что дыши, пока дышится, дядя. Целее будешь, — Николай хмыкнул и, развернувшись к пьянчуге спиной, двинулся прочь.

Судя по шороху сзади, провокация удалась.

Вообще, Николаю думалось, что его ударят ножом, но ошибся. Пьянчуга решил ударить демобилизованного солдата по голове кирпичом. Точнее, по шапке. Дурак. Ножом бы было вернее. А так Стрельников попросту отшагнул в сторону и аккуратно «помог» бедолаге брякнуться мордой в грязь. А когда тот поднялся на четвереньки и закрутил ошалело башкой, погрозил ему пальцем:

— Не безобразничай. А не то уши на задницу натяну. Уразумел?

Пьянчуга несколько раз хлопнул зенками, видимо, соображая, как его угораздило так опростоволоситься, а затем резво, как спринтер, с низкого старта, рванул куда-то в кусты, пусть по осени и безлистные, зато росли они в этом месте аж до самой воды, и никакой нормальный туда без веских причин не полез бы.

Когда треск ломаемых зарослей стих, Николай вернулся к сараям.

Сбежавший алкаш его не интересовал. Его интересовал другой. Тот, что сидел на корточках у подгнившей деревянной стены и, прижав пальцы к вискам, раскачивался из стороны в сторону. Одетый в рваную куртку-тужурку, грязные кирзовые сапоги, с нечёсаными волосами, без шапки...

— Витька! Ты? — Николай остановился в шаге от второго пьянчуги и помахал у него рукой перед носом. — Ты меня слышишь? Нет?

Тот медленно поднял голову, посмотрел мутным взглядом на наклонившегося к нему военного.

— Стрельник?.. Откуда ты... взялся? — он попытался ткнуть в Николая пальцем и чуть не упал.

Помогать ему старший сержант не стал. Но и отступать в сторону тоже.

— Выпить есть? — хрипло продолжил Витька.

Николай помотал головой.

— Нет. А если б и было, с тобою не пил бы.

— Брезгуешь? — хлюпнул носом старый знакомый.

— Брезгую, — легко согласился Стрельников.

— Все мной теперича... брезгуют. Морды воротят. Пьянь, говорят, подзаборная. И даже руку не подают... твари. Волки́ позорные! — Витька попробовал сплюнуть и снова чуть было не завалился носом в птичий помёт. — Чё тебе надо, Стрельник? Чего ты припёрся сюда? Морали читать?

— Чего мне надо? Да, собственно, ничего, — пожал Николай плечами. — Я просто смотрю на тебя и думаю, куда делся тот Витька Леший, что был моим другом? Нет его здесь. Не вижу.

— Не видишь? Тогда чё стоишь? Есть выпить, давай. А нет, так вали, куда шёл.

Давний, ещё со школы, приятель, пусть и с трудом, но поднялся и вяло махнул рукой в направлении бывшей церкви.

— Я-то уйду, мне нетрудно, — Николай усмехнулся, сунул руку за пазуху и достал портсигар. В нём ещё кое-что оставалось, но курить... нет, курить не хотелось. Совсем не хотелось. Ещё с прошлой жизни. Точнее, с будущей. В будущей жизни Николай Иванович завязал с этим дело в 96-м после первой чеченской. А сейчас понимал: бросать надо было раньше, значительно раньше.

— Вот! Держи, — он вытащил из портсигара четыре последние беломорины, завернул их в обрывок газеты и положил на стоящий поблизости чурбачок. — Хочешь, себе возьми. Хочешь, с дружками своими теперешними поделись. Твоя жизнь, твои правила. Но если не хочешь просрать её до конца, то... Завтра на рынке. После полудня. Где блинная. Но только трезвый. Понял?

Приятель ничего не ответил. Просто сгрёб папиросы и, пьяно покачиваясь, побрёл вглубь сараев.

Николай проводил его взглядом, чуть заметно поморщился и двинулся в обратную сторону.

Витьку Левашова по кличке «Леший» он знал с самого детства. И хотя тот был на полтора года старше, они дружили и общались, как равные. Вместе играли в ножички, свинопаса и вышибалочку, вместе лазили за яблоками в чужие сады, вместе ходили в школу, в кино, на танцы в ДК, вместе дрались с посадскими...

Мать растила его одна, отец погиб в 45-м под Будапештом. В их районе, вообще, безотцовщина была нормой. Война здесь и вправду прошла по каждой семье, лишив кого сыновей, кого братьев, отцов, жён, мужей, а кого и всех разом...

Витька, несмотря на хулиганистый характер, учился нормально, без троек, и даже в музыкальную школу ходил по классу народных инструментов, а чуть позднее гитары. Его мать, Раиса Ивановна, преподавала там игру на баяне. А ещё она давала частные уроки для всех желающих — лишний приработок позволял тянуть сына. Ситуация точь-в-точь как у тёти Зины и Николая и как, наверно, у большинства послевоенных семей...

Стрельников, кстати, тоже ходил к Раисе Ивановне на уроки и, по любительским меркам, играл довольно неплохо. В этом плане, у него с Петражицким случилось практически полное соответствие. Тот тоже играл на баяне и тоже неплохо. Хотя музыкальную школу не посещал и был, как тогда говорили, талантливым самоучкой. Знакомые даже уверяли, что не все профессионалы так могут. Врали, наверное... Не хотели расстраивать...

В армию Левашова призвали в 1954-м. И вроде бы в ПВО, куда-то в район Станислава[1], в Прикарпатский военный округ. По крайней мере, он сам об этом писал в письмах домой и друзьям. А когда через год служить отправился Николай, связь с приятелем прервала́сь и где он, и что с ним, Стрельникову никто не рассказывал, и даже тётя в письмах племяннику о Левашове не упоминала, словно его и не было.

И судя по тому, что увидел сегодня Стрельников, неспроста...

Поскольку не мог его старый приятель...

Ну, просто не мог вот так просто взять, да и стать... вот таким вот...

До дома от церкви на Гоголя идти было минут двадцать. Николай эти полтора километра шёл полчаса. После встречи с опустившимся «Лешим» настроение резко испортилось.

В проклятые девяностые Николай Иванович встречал таких пачками. Но тогда это хотя бы было понятно. Прошлый мир рухнул, а новый принёс большинству населения только боль, нищету и полную безнадёгу. Шоковая терапия оказалась шоком без терапии. Здоровые, полные сил мужики не могли прокормить не только семью, но даже себя, и в результате просто спивались. «Они не вписались в рынок», — говорили про них новоявленные реформаторы.

Куда «не вписался» в нынешние 50-е его друг Витька, Стрельников не понимал. Это было какой-то ошибкой. В Советской стране боролись за каждого. Он знал это наверняка. Любой оступившийся мог рассчитывать на снисхождение. Ну, кроме конечно закоренелых мерзавцев навроде тех, что сегодня утром напали в архангельском поезде сначала на женщину, а затем на него самого...

По мере приближения к дому настроение потихонечку улучшалось. Три года — срок вроде бы небольшой, но дом — это дом. Возвращаться в него — как идти на свиданье с любимой женщиной. Каждый раз, словно первый. И каждый — непредсказуемый. Чем она удивит и обрадует. Или же, наоборот — огорчит, а то и вообще не придёт, и свидание станет последним.

Дом, где старший сержант провёл свои детство и юность, к счастью, не изменился. Он остался таким же, каким Николай его помнил. Белёные стены, деревянные козырьки над подъездами, истоптанные десятками ног крылечки, жёлтые занавески на окнах первого этажа в угловой квартире, покосившаяся скамейка возле пристройки, дым из высокой (метров, наверное, десять) трубы, дровяные сараи напротив, мощёная камнем дорожка...

— Колька! Ты?! — всплеснул руками отдыхающий на скамейке истопник дядя Жора.

— Я, дядя Жора! Я, — улыбнулся Стрельников.

— Вернулся?

— Вернулся...

В отличие от старого дома, годы на старого истопника повлияли существенно. Николай это сразу отметил. Щетина на бороде стала жёстче, седины в волосах прибавилось, как и сутулости, пятна на коже проступали сильнее, глаза... не сказать, чтобы посветлели... скорее, выцвели, как это бывает у стариков.

«А ведь я даже не знаю, какого он года, — мелькнуло внезапно в сознании. — Стыдо́ба какая...»

— Садись, Колька. В ногах правды нет, — махнул истопник культёй.

— Ваша правда, дядь Жор, — кивнул Николай.

— А Зинаида Степановна ещё не пришла, — степенно сообщил тот, когда старший сержант уселся.

— На работе ещё?

— На работе. Утром, когда уходила, сказала, ты телеграмму прислал, мол, должен вот-вот приехать, а ей уж на комбинат бежать, уже почти опоздала. Просила, если увижу, сказать: она Бочкиным ключ оставила. Ну, вот я тут и сижу, тебя дожидаюсь.

— Прямо с утра? — засмеялся Стрельников.

— А ты как хотел? — прищурился истопник. — Я ежели что кому обещал, так сделаю, хоть умри. Такие дела...

Они сидели на лавочке и не спеша разговаривали. Минут пятнадцать, а может, и больше — на часы Николай не смотрел. Он наслаждался беседой, радовался тому, что дошёл, наконец, до дома, что всё здесь по-прежнему, как до армии... На улице, несмотря на приближающийся вечер, неожиданно распогодилось, ветер стих, тучи в небе рассеялись, солнце грело, но не слепило...

— Эх, жалко, Дарья Михайловна тебя не дождалась, — вздохнул дядя Жора в конце беседы, когда Николай уже потянулся к стоящему у ног чемодану. — Преставилась аккурат после майских, царствие ей небесное.

— На Пошехонском похоронили?

— На Пошехонском, — подтвердил истопник.

— Ну, ладно, дядь Жор, пойду я.

— Иди, Коль, иди. Ну, и ко мне, если что, заглядывай. По старой памяти.

— Обязательно, дядя Жора...

Ступеньки на лестнице всё так же скрипели. Дом был, хоть и каменный, а лестницы, всё одно, деревянные. Уж так раньше строили, без стали и железобетона, ничего не попишешь.

Квартир на втором этаже было две. В той, что налево, проживала семья участкового Бочкина.

Стрельников подошёл к двери и нажал на звонок. В квартире послышался шум, стук шагов, детские голоса... В районе замка́ что-то негромко проскрежетало... Дверь отворилась…

— Колька! Вернулся?!

Появившаяся в проёме женщина всплеснула руками практически так же, как дядя Жора.

— Вернулся, тёть Лера! Как есть! — отрапортовал Николай.

— Ох, Колька, тебя прямо не узнать! Ну, прямо как мой Аркашка в молодости. Лиза! Митяй! — обернулась жена участкового. — А ну, выходите! Глядите, кто к нам пришёл. Узнаёте?

И комнаты в коридор осторожно высунулись две детских мордашки.

— Узнаём, — первой рискнула выйти навстречу гостю девчонка. Смущённо потупившись, она теребила оборки у платья и делала вид, что стесняется. За те три года, что Николая здесь не было, она вытянулась на целую голову и выглядела теперь даже не на свои одиннадцать с небольшим, а, минимум, на тринадцать. Ещё не девушка, но точно уже не юни́ца.

— Здравствуйте, дядя Коля, — стрельнула она исподлобья глазами.

— Привет, Лиз. Давненько не виделись, — Стрельников поставил чемодан на пол, присел перед ним на корточки, щёлкнул замками и с хитрецой посмотрел на девочку. — Куклы, как я понимаю, тебе уже неинтересны?

Девочка повела плечами и пренебрежительно фыркнула.

— И даже такие? — старший сержант медленно вынул из чемодана купленную в Москве куклу.

Судя по изумлённому девчачьему взгляду, сюрприз удался́.

За эту куклу Николай отдал в ГУМе девяносто рублей, но она того действительно стоила. Это была не просто кукла для детских игр, а так называемая «кукла на чайник», изготовленная с такой тщательностью, с таким вниманием к мелочам, какие редко встречались даже через полвека, во времена «развитого капитализма». С фарфоровой головой типичной дореволюционной купчихи с нарумяненными щеками, толстенной косой, маленькими серёжками, разодетая, как и полагается для праздничного чаепития, в пышные кофту и юбку из атласа и бархата. Играться с такой, безусловно, можно, но — жалко. Такую лучше и вправду поставить на самое видное место на полке или в буфете и любоваться со стороны, и лишь иногда, когда совсем уж невмоготу, брать в руки и осторожно сдувать пылинки с фарфора и ткани.

Именно так, аккуратно и бережно, Лиза взяла подарок и прижала к груди. Лицо у неё при этом буквально светилось от счастья.

— А мне? А мне? — выскочил из-за её спины младший брат. — А мне, дядя Коля, ты что привёз?

— Митька! Ты что?!— упёрла руки в бока хозяйка квартиры. — Да как же тебе не стыдно подарки выпрашивать!

Парнишка негромко захныкал.

— Да ладно вам, тётя Лера. Он ничего не выпрашивает. Он просто… интересуется, — спас положение гость. — А, кстати, Дмитрий Аркадьевич! Ты вроде бы, помню, милиционером стать собирался, как вырастешь?

— Не, — шмыгнул носом Митяй. — Милиционером — это я раньше хотел, когда маленький был.

— А сейчас?

— А сейчас пограничником.

— Молодец! — похвалил его Стрельников. — И, как будущему пограничнику, тебе полагается собственное оружие. Держи!

Он вытащил из чемодана небольшой пистолетик, практически точную копию «Тульского-Токарева», только размером в два раза меньше, под детскую руку.

— Настоящий?! — ахнул пацан, хватая «оружие».

— Конечно, — кивнул Николай. — Почти. Стреляет пистонами. Вставляешь ленту в приёмник и… бах-бах-бах, все фрицы убитые. Боезапас вот в этой коробке, — протянул он Митяю коробку от пистолета. — Ты только мамку с сестрой не пугай им, лады?

— Лады, дядя Коля.

Так же, как и сестра, он прижал подарок к груди и, нетерпеливо подпрыгивая, понёсся обратно в комнату, желая как можно скорей разобраться с попавшим в руки сокровищем.

— Хоть бы спасибо сказал! — крикнула вслед ему мать, но тот, похоже, её не услышал.

— Ничего страшного, тётя Лера, ему ж только семь, — улыбнулся старший сержант. — Мне бы такое в семь лет подарили, так я не то, чтобы про «спасибо», вообще обо всём на свете забыл бы.

— Ох, Коля-Коля, — покачала головой женщина. — Избалуются они от таких подарков. Такие подарки дарить — это же сколько денег надо потратить, с ума сойти!

— Да не волнуйтесь вы, тётя Лера. С деньгами у меня всё в порядке. Я же не просто служил, я ещё как военный строитель жалование получал… И, кстати, раз уж на то пошло… — он снова залез в чемодан. — Валерия Павловна, это вам! От всей души!

Флакончик духов «Красный мак» стоил восемьдесят восемь рублей, но этих денег Николаю было совершенно не жалко. Поскольку правильно всегда говорили в народе: соседи — они даже ближе, чем родственники. А Бочкины, в самом деле, и когда жили в общей на весь этаж коммуналке, и когда последнюю разделили, были для Николая как родственники. Тем более что после смерти Дарьи Михайловны ни у него, ни у тёти Зины прямых родственников вообще не осталось, всех унесла война.

— Ну, ты, Колька, совсем обнаглел! Аркашка увидит, точно меня к тебе приревнует, готовься, — рассмеялась соседка, рассматривая запечатанную коробку. — А это что, иероглифы?

— Они самые. Эту парфюмерию китайские товарищи производят. По особым рецептам. Специально для нашей страны.

— Лично товарищ Мао? — пошутила Валерия Павловна.

— Лично товарищ Мао, — поддержал шутку Стрельников. — Советские женщины, говорит, должны получать от народа Китая только самое лучшее.

— А, ну тогда хорошо, тогда ладно… Ой! — хлопнула себя соседка по лбу. — Забыла совсем. Мне ж Зинаида Степанова ключи для тебя оставляла. Боялась, что ты приедешь, а её нет как нет, под дверью придётся сидеть-дожидаться. Хорошо ещё, мне только завтра на смену, а то бы ты и меня не застал. Вот. Возьми, — протянула она Николаю связку ключей. — Тут и от квартиры, и от сарая с погребом, вдруг понадобится.

— Спасибо, тёть Лера, — поблагодарил Николай. — И вы, кстати, это… когда Аркадий Семёныч со службы придёт, заходите. У меня ведь и для него кое-что имеется. Ну, и отпразднуем заодно. Зайдёте?

— Зайдём, Николай. Конечно, зайдём. Всем семейством. Нас ведь и Зинаида Степановна уже пригласила. Заранее.

— Ну, тогда до свиданья, тёть Лера.

— До вечера, Коль…

[1]До 1962-го года так назывался город Ивано-Франковск

Глава 6

Квартира, где раньше жил Николай, находилась напротив Бочкиных. Петли с замком оказались смазаны, дверь открылась без скрипа. Стрельников переступил порог и очутился внутри.

Всё выглядело здесь до боли знакомым, родным, домашним, но только как бы… подёрнутым патиной, едва заметным «туманом», скрадывающим те цвета, что раньше казались необычайно яркими, добавляя им полутона и не видимые раньше оттенки. Примерно так, как это бывает, когда на одно и то же смотрят ребёнок и уже повидавший многое взрослый. И пусть даже реальная разница в возрасте совсем небольшая, всего лишь три года жизни, субъективная, по приобретённому опыту, может составить гораздо больше. Словно за эти три года между недавним прошлым и нынешним настоящим появился барьер, перепрыгнуть который единым махом дано не каждому. А кому-то его и вовсе приходится перелезать, да ещё лестницу в процессе перелезания мастерить, и не по одному разу.

Николай поставил под вешалку чемодан, снял шапку, шинель, стянул с себя сапоги, прошёлся босыми ногами по тёплому деревянному полу… Его «старшая» ипостась разглядывала всё, что вокруг, с любопытством исследователя. Аккуратные половички на полу, крашеные стены, массивный сундук в коридоре, «мещанские» слоники на комоде…

На кухне справа от входа обнаружилась эмалированная раковина. Но без смесителя — из крана текла только холодная. Несмотря на то, что в квартире имелись электричество и паровое отопление (от общего котла в пристройке), еду здесь готовили на дровяной печке. Плюс примус рядом стоял, а в углу у окна бидон с керосином.

«Помнится, тётя Зина грозилась всё керогаз прикупить, — всплыло внезапно из памяти. — А почему не купила?.. Ах, да! Она же писала, что газ собираются в Вологду провести. Пусть пока и не в каждый дом, но заправлять баллоны пообещали всем, кто газовую плиту себе установит. А газовая плита — это уже не керогаз и не печка. Это уже, как говорится, цивилизация. Эх! Ещё б холодильник приобрести… И титан поменять на газовый, чтобы горячую воду не греть по часу и больше…»

Холодильник в квартире пока был только «естественный» — специальная ниша под подоконником, «работающая», когда на улице холодно. Летом скоропортящиеся продукты жители дома держали на «ледниках» в подвале, а осенью и зимой — вот в таких вот ящиках-нишах. Не сказать, чтобы офигенно удобно, но зато в погреб по лестнице лишний раз бегать не надо.

А что до титана, то в каждой квартире он стоял в ванной комнате. Его, как и печку, топили дровами, сбоку торчала душевая лейка, и чтобы просто помыться-ополоснуться, а не рассиживаться-разлёживаться в чугунной ванне, как баре, воды из титана хватало с лихвой, ещё и на стирку белья оставалось.

«Холодильник, стиральная машина, — начал складываться в голове список ближайших покупок. — Телевизор? Нет, телевизор пока ещё рано, телевидение до Вологды пока не добралось. Вот как появится… годика через три, тогда и подумаем. А вот о чём можно подумать прямо сейчас, так это о радиоле. После реформы цены на них поднимутся, пусть не намного, но тем не менее, а значит, брать нужно чем скорее, тем лучше, и лучше бы что-нибудь новое, а не устаревший «Рекорд». Не век же, в конце концов, лишь проводное радио слушать да патефон крутить…»

После кухни старший сержант «протестировал» домашний санузел. Совмещённый, конечно. Другие в жилфонде этого уровня попросту не водились.

Ванна и титан оказались на месте. Бачок унитаза, в отличие от аналогичных изделий из будущего, располагался вверху на стене и соединялся с чашей длинной трубой. И никакой пластмассы на сливе. Только чугун, только крутая «чеканка» из смоляного жгута и цемента. Однако всё вместе это нормально работало. Водичка, правда, текла желтоватая, но привередничать по этому поводу было бессмысленно — она отстаивалась в чугунном бачке и ничего, кроме ржавчины, принести из него, чисто технологически, не могла.

Войдя в комнату тёти Зины (с пятьдесят второго по нынешний май она делила её со свекровью), Николай вспомнил ещё об одном бытовом приборе, которого их квартире недоставало практически так же, как холодильника и стиралки — о пылесосе. Ещё будучи в универмаге, старший сержант краем уха услышал, как две посетительницы говорили, что, мол, во втором горторге такие как раз продаются, но — дорогие, заразы, да и вообще, ковры лучше во дворе выбивать, а всё остальное можно и тряпкой помыть, так будет и привычней, и чище.

Чего в этой комнате было в достатке и пополнений не требовало — так это швейных приспособлений. Две швейных машинки (одна даже электрическая), наборы ниток, иголок, пряжи, три утюга, пяльцы разных размеров, вязальные спицы, крючки... А бумажными выкройками, обрезками тканей и недокроенными-недошитыми платьями, юбками и жакетами были завалены оба стола, комод, прикроватная тумбочка, и даже на подоконнике что-то лежало.

На второй прикроватной тумбочке возле кровати, где раньше спала баба Даша, стояла её фотография. В траурной рамочке, перед иконкой. Советские люди в бога, конечно, не верили, однако и яйца на Пасху частенько красили, и куличи регулярно пекли, и похоронный обряд соблюдали, и в гуляньях на Масленицу участвовали… Ну, разве что Рождество, как праздник, переносили на Новый год и какой-то крамолы в этом не видели. Традиция, и ничего сверхъестественного…

Комнату, где до армии жил он сам, Николай посетил последней. С пятьдесят пятого в ней мало что не изменилось. Ну, разве что стало гораздо чище, без привычного для всякого пацана беспорядка. Словно бы тётя Зина сначала прибрала здесь всё, что возможно, а после закрыла на ключ и никого сюда до приезда племянника не допускала.

По сути, так всё наверно и было, и Николай был за это ей благодарен. И больше всего — за отлично ухоженный инструмент, настоящий тульский трёхголосый баян-трёхрядку с семью подбородочными регистрами и клеймом мастера-изготовителя в левой части деревянного корпуса. Его приобрели Николаю в сорок седьмом, на десятилетие, вскладчину, вместе с соседями по тогда ещё коммуналке. Немного поупирался только дядя Аркаша, мол, на кой чёрт пацану какая-то там фисгармония, лучше бы боксом занялся, толку было бы больше, но тётя Лера его уговорила. И оказалась права, поскольку ни бокс, ни музыку Николай не забросил, оставшись верен тому и другому до самой армии.

А на том, чтоб отдать ему свою комнату, настояла сама баба Даша.

«Стара́ я уж стала по кельям сидеть, — заявила она невестке, когда Николай перешёл в восьмой класс. — Мне сейчас лучше с людьми, на виду, а Кольке — наоборот. И чтобы учиться старые тётки ему не мешали, и чтобы девчонок было куда водить, а там и жениться, положим, надумает, куда мы, по-твоему, Зинка, определим их? Смекаешь? Молодым-то без собственной комнаты ни детей по нормальному завести, ни даже просто вдвоём побыть. Сама-то, небось, уж забыла, как вы с моим Витькой ныкались где попало? Вот то-то и оно. А ты говоришь…»

Жениться. О чём, о чём, а об этом Николай сейчас точно не думал. Однако в планах держал. Но о-о-очень далёких. На перспективу. Опыт его попавшей из будущего ипостаси говорил о возможной женитьбе прямо и недвусмысленно: торопиться не стоит...

Вынув баян из футляра, Николай сел на стул, отсоединил удерживающие меха́ ремешки...

Звук у этого инструмента был и впрямь замечательный, во всех регистрах — старший сержант опробовал их по очереди, выбрал четвёртый, выдохнул и решительно пробежался по клавишам...

«Тёплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног.

Звёздная пыль —

На сапогах», —

— зазвучало внезапно в сознании, а пальцы словно бы сами собой принялись выводить на баяне ещё не написанную мелодию, появившуюся четверть века спустя и почти сразу же ставшую легендарной.

«Мягкое кресло, клетчатый плед,

Не нажатый вовремя курок.

Солнечный день —

В ослепительных снах...»

Нет, Стрельников вовсе не собирался отнимать законную славу у ещё не родившегося в этом времени Виктора Цоя, не собирался ничего плагиатить, выдавать за народное творчество и, вообще, играть это где-то на публике. А вот для себя... чтобы просто почувствовать, вспомнить, заново пережить...

И он действительно вспоминал. Своё будущее. Своё прошлое. Дорогу, которую надо пройти. Которую надо пройти по новому. Чтобы, как было написано в книжке (которую через тридцать с копейками лет новые хозяева жизни без жалости выкинут на помойку), ему «не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы»...

«Группа крови — на рукаве,

Мой порядковый номер — на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне:

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне

Удачи!» —

— продолжал надрываться внутренний голос, а в закрытых глазах мелькали охряные горы Афганистана, зелёные склоны кавказских хребтов, утыканные терриконами и изрезанные лесопо́лками южно-русские степи...

Что надо сделать, чтобы ничего этого не случилось? А если бы и случилось, то как-то иначе, чтобы потери несли не мы, а те, для кого наша боль превратилась в лишние нолики на банковском счёте и, хоть и временное, но почти состоявшееся всемогущество. Своего рода «конец истории», как обозвал ту эпоху один будущий «недофилософ» с англо-саксонским именем и японской фамилией[1].

Ответов на эти вопросы у Николая не было, но он очень хотел найти их. И в своём нынешнем настоящем, и в свершившемся прошлом и в своём же ещё не сбывшемся будущем...

* * *

В Москву из Афганистана старший сержант Петражиций вернулся в мае 1981-го.

В столице он остановился у своего армейского друга Мишки Ширкова, демобилизовавшегося на десять дней раньше. Почему не отправился сразу к жене, в квартиру, где был прописан до армии? Причина банальная, известная ещё со времён зарождения человечества. Дома солдата не ждали. Он выяснил это больше года назад, когда Татьяна мало-помалу перестала писать ему письма. А через какое-то время нашлись доброхоты, которые обо всём доложили и обсказали с подробностями: кто, как, когда, почему...

Что удивительно, неприятные новости Николая взволновали не так уж сильно. Он неожиданно понял: возможно, это и к лучшему. И. вообще, если женщина уходит к другому, ещё неизвестно, кому повезло. А что до любовных переживаний... «за речкой» они казались чем-то не слишком существенным. Многие, с кем служил Николай, буквально черствели душой, когда видели раненых и убитых своих, когда убивали в ответ, когда им стреляли в спину прикидывающиеся своими гражданские...

В тот самый день, когда бывший студент узнал про измену жены, на Родину «чёрным тюльпаном» отправились трое бойцов из его отделения, угодивших в ду́ховскую засаду в зачищенном сутки назад кишлаке. Наспех прочитанное письмо от «лучшей подруги» Татьяны отправилось вечером в печку, а Николай просто-напросто накатил со взводным «по десять капель за упокой» и бухнулся спать, а наутро он уже трясся в своей ИМР на внеплановом выходе в зону подорванного душманами серпантина...

Папаня приятеля, к немалому удивлению Николая, оказался едва ли не генералом, только не от военного ведомства, а от гражданского. Железнодорожник в немалых чинах (почти замминистра) и старой закваски — не пытался отмазывать отпрыска ни от армии, ни от Афгана, а внезапному гостю, увидев его награды, без всяких обиняков заявил: «Да живи у нас, сколько влезет, моему Мишке это только на пользу».

Жить, сколько влезет, Петражицкий у них, конечно, не собирался. Но временное пристанище, ненадолго, пока основные вопросы по супруге-изменщице не решит, ему всё-таки требовалось.

В квартиру, где был когда-то прописан и за которую в своё время отдал немалую сумму, он отправился на следующие сутки. При полном параде, с медалью и в форме-афганке.

Увы, но нормального разговора с Татьяной не получилось.

Даже не поздоровавшись, она сразу же принялась предъявлять Николаю претензии, что, мол, это из-за него её папеньку два года назад чуть было не посадили, а её чуть не выперли из института, что теперь она с ним разводится, из квартиры выписывает и, вообще, никакой любви у них не было, он её обманул, заставил поверить в чувства, а на деле просто хотел зацепиться в столице, сделать за её счёт карьеру и вот это вот всё... Когда же старший сержант попытался вставить хоть слово в её монолог, откуда-то то ли из кухни, то ли из санузла выполз какой-то мужик (вероятно, тот самый любовник, про которого докладывали доброхоты) и начал размахивать кулаками.

Недолго думая, Николай прописал ему в челюсть, нокаутом, потом быстро черкнул на бумажке для бывшей супруги, где его можно найти, если возникнут претензии, и, ничего больше не говоря, удалился.

За ним пришли через день. Но только не милиция и не дружки пострадавшего, как думалось изначально, а папаша Татьяны. Он прибыл на чёрной «Волге» с водителем и был исключительно вежлив. Снял шляпу, поздоровался за́ руку и предложил переговорить тет-а-тет в машине или в каком-то приличном месте «на выбор»: кафе, ресторан, скамеечка в сквере около Моссовета...

Николай Петражицкий выбрал скамейку.

— Видишь ли, Николай, — сразу же обозначил свою позицию тесть. — Я знаю, что моя дочь не права, но она моя дочь...

Они говорили около получаса и в результате договорились. С одной стороны, Николай и Татьяна по мирному, без скандалов разводятся, квартира остаётся жене, муж на совместно нажитое имущество и прописку не претендует. С другой, тесть делает так, что Николая не только восстанавливают в институте и предоставляют ему общежитие, но и дают возможность сдать экстерном экзамены и зачёты за третий курс и переводят на следующий.

В принципе, ничего другого от бывшей жены и бывшего тестя ему и не требовалось. Последний сумел в своё время выскользнуть из цепких лап ОБХСС и сохранить своё положение в системе столичной торговли, поэтому при желании запросто мог стереть Петражицкого в порошок, но, тем не менее, предпочёл договариваться. Что именно заставило его так поступить, об этом Николай мог только догадываться. Возможно, что после тревог и волнений двухлетней давности отец Татьяны стал более осторожен в делах семейных и личных. А возможно, что свою роль сыграло текущее местожительство бывшего зятя. Шутка ли — поселиться в квартире, а значит, иметь в покровителях (пусть и липовых) высокого чина из МПС. Бодаться с такими «торговой мафии» не с руки. С такими желательно договариваться, и чем скорее, тем лучше...

Так или иначе, свои обязательства бывший тесть выполнил. Николая действительно восстановили в Плехановском, предоставили общежитие и позволили, причём, в щадящем режиме, сдать все экзамены и зачёты за третий курс...

Четвёртый и пятый курсы студент Петражицкий отучился спокойно. В идеологические дрязги не лез, в общественной жизни участвовал, комсомольские взносы платил, на собраниях голосовал исключительно «за» и даже по стройотрядам не ездил.

А летом 83-го, получив долгожданный диплом, оправился по распределению в Вологду, работать экономистом в системе местного горкомхоза...

* * *

— Коля! Ты здесь?! Приехал? Ну, наконец-то!..

Тётя Зина вернулась с работы в половине шестого.

Честно сказать, Николай даже не предполагал, что будет безумно счастлив увидеть её живой и здоровой, обнять, тихо вздохнуть про себя, заметив, как много у неё стало седины на висках и морщинок на лбу, порадоваться, что голос остался таким же звонким, как раньше, а взгляд всё так же лучился бодростью, домашним теплом и уютом, какие, как помнилось «старшему» Стрельникову, встречались лишь в материнских глазах. Эту маленькую сухонькую женщину за пятьдесят, меньше его на целую голову, Николай, в самом деле, принимал, как родную мать, заменившую ему в страшном 42-м настоящую, умершую во время блокады. Из всех близких родственников она осталась одна у него, а он у неё, когда нынешним маем умерла баба Даша.

Подарком, приобретённым в Москве за двести семьдесят пять рублей роскошным платком из шёлка, тётя Зина явно смутилась:

— Ну, куда мне его, Коля, носить? Старая ведь уже. Скоро, наверно, песок уж посыплется.

— Ой, тётя Зина, да перестань, — засмеялся старший сержант. — Ты у меня самая красивая и молодая. Ещё, небось, замуж тебя успею отдать.

— Ой, да не говори! Невесту нашёл, — засмеялась в ответ тётя Зина и вдруг замерла в испуге, уткнувшись взглядом в раскрытый чемодан Николая. — Что это, Коль?! Это кровь? — прошептала она, схватившись за сердце.

— Эээ... да пустяки это всё, тётя Зин, — нарочито бодрым тоном успокоил её племянник. — Просто запачкался. Курицу в вагоне-ресторане в поезде потрошили, а я просто мимо прошёл, вот и попало... немножко.

— Коля, не ври! — строго сказала женщина, вынув из чемодана окровавленный китель. — От курицы столько крови не будет. Ты что, подрался?

Племянник развёл руками и нехотя повинился:

— Подрался.

— Тут ещё дырка есть... Как от ножа, — продолжила тётя. — А ну-ка, снимай фуфайку, показывай!

— Ох, тётя Зин, тётя Зин, — вздохнул Николай и стянул с себя гимнастёрку.

На груди у него красовался синяк и наложенный доктором пластырь.

Тётя Зина посмотрела на племянника с укоризной. Тот снова вздохнул, обречённо махнул рукой и вытащил из кармана на гимнастёрке милицейскую справку.

Прочитав её, тётя Зина опустилась на стул и устало проговорила:

— Ты знаешь, Коля, я уже даже не знаю, что лучше: ругать тебя или гордиться?..

[1]Имеется в виду Фрэнсис Фукуяма и его книга «Конец истории и последний человек» (1992г.)

Глава 7

Бочкины пришли в гости в половине восьмого. Всем семейством, как было обещано.

Валерия Павловна испекла большой вишнёвый пирог, вернувшийся со службы Аркадий Семёнович прихватил с собой бутылку наливочки, Лиза и Митька... ну те, понятное дело, хвастались друг перед другом подарками. Митька вовсю «пугал» всех своим «стреляющим» пистолетом, Лиза вдумчиво, но не касаясь, примеряла на выставленную посуду, включая пышущий паром и булькающий кипятком самовар, свою «купчиху на чайник».

Тётя Зина наготовила к этому времени целую сковородку оладьев, достала варенья, соленья... Нормальный, короче, стол. Для пятидесятых. Без изысков, зато со скатертью и холодцом в алюминиевой миске, за которым Николай лично спускался в подвал (погреба с ледниками там были у всех жильцов), а когда поднимался, ещё раз отметил в своём виртуальном списке ближайших покупок: «Холодильник — в первую очередь».

Посидели неплохо. Наговорились, наверно, на месяц вперёд.

Дяде Аркаше Николай подарил шикарное кожаное портмоне. Участковому подарок понравился. Но ещё больше он понравился Валерии Павловне. «Будет тебе теперь, где богатства хранить», — сообщила она со смехом любимому мужу. Тот в ответ лишь «зловеще» оскалился и спрятал подарок за пазуху.

Вообще, люди в пятидесятых, «сидевшие» на окладе, а не на сделке, зарабатывали не так уж и много, и Стрельников это прекрасно знал. Аркадий Семёнович, например, со всеми доплатами (за офицерское звание, переработку и прочее) получал в месяц около восьмисот рублей. Валерия Павловна, работая медсестрой в горбольнице в режиме «сутки через двое», зарабатывала пятьсот семьдесят. Если делить на всех, то на одного человека у них в семье приходилось чуть больше трёхсот сорока. Разгуляться, конечно, не выходило, но, в целом, дядя Аркаша и тётя Лера справлялись.

Плюсом, в отличие от более поздних времён, было то, что товарный дефицит в эти годы практически не ощущался. Как бы ни удивлялись этому те, кто в восьмидесятых-девяностых-двухтысячных с непременной брезгливостью вещали через губу, что, мол, в клятом «совке» люди только и делали, что стояли в очередях за самым необходимым.

Да, люди в очередях и вправду стояли. Минут по пять, десять, пятнадцать... Особенно утром, когда в продовольственные магазины привозили свежее молоко, масло, хлеб. И вечером, когда они шли домой после смены. Главной проблемой являлось не отсутствие товара как такового, а недостаток денег. На самое необходимое их, в общем и целом, хватало, но большинству на «излишества» приходилось копить.

А «излишеств» в городских магазинах, как государственных, так и кооперативных, не говоря уж о рынках, было в достатке. По меркам пятидесятых, конечно, а не по меркам двадцать первого века. Бытовые приборы, одежда и обувь, игрушки, книги, музыкальные инструменты, мебель, деликатесы... Всё это было доступно, а временами не особо и дорого.

Стрельников «младший» переживал это всё на собственном опыте. За десять послевоенных лет в стране действительно многое что изменилось, и жить с каждым годом, по крайней мере, до того, как он отправился в армию, становилось всё лучше и лучше.

Стрельников «старший» (он же Николай Петражицкий) в будущем изучал этот период отечественной истории как экономист. А сейчас ему предоставлялась уникальная возможность проверить теорию практикой.

Пока его опыт... точнее, опыт его молодой ипостаси полностью подтверждал: документы в архивах не врали, до 1955-го экономика, в самом деле, росла в стремительном темпе, и люди, обычные советские люди, попросту не могли этого не почувствовать. На мало-помалу наполняющихся прилавках, на снижающихся ценах и растущих доходах, на появляющихся в торговле новых товарах, на постепенном улучшении быта, на появлении свободного времени для досуга, но становящихся всё больше и больше доступными образовании и медицине... И даже на растущих день ото дня возможностях реализовывать не на словах, а на деле уже, казалось, отринутые социализмом предпринимательские таланты.

Директорские фонды на предприятиях. Оплата по сделке, а не по времени. Приличные премии за экономию, рационализацию и изобретательство. Курс на внедрение новой техники и повышение производительности труда. Предоставление максимально комфортных условий, в том числе, и кредитно-финансовых, для развития артелей и кустарей, а так же личных подсобных хозяйств сельских жителей.

Последние, как помнилось Николаю Ивановичу по статистическим данным, более чем наполовину обеспечивали потребительский рынок середины 50-х такими продуктами, как молоко, яйца, картофель, мясо и сало, фрукты и овощи. А многочисленные промышленные артели в эти же времена производили широчайшую номенклатуру товаров, включая радиоприёмники, фотоаппараты, стиральные машины, телевизоры, скобяные изделия, мебель, посуду, стройматериалы, обувь, одежду, галантерею и, что особенно интересно, сто процентов всех детских игрушек.

По факту, артели и кустари в эти годы играли роль рыночного регулятора централизованной плановой экономики, гибко реагируя на перекосы планирования и изменения спроса у населения, причём, как в отдельных районах, так и по всей стране. Товары и услуги кустарей и артелей удачно дополняли крупное производство, обеспечивая товарное разнообразие и исключая появление дефицита. Государство же, в свою очередь, обеспечивало кредитно-налоговую поддержку и технологическое развитие артелей, определяло цены артельных товаров при их производстве из госсырья, а во всех иных случаях регулировало ценообразование через сети специальных уполномоченных от Госплана и министерства финансов.

Такой симбиоз между государственным планом сверху и предпринимательской инициативой снизу (только без использования наёмного труда и отчуждения средств производства), по мнению Николая Ивановича, давал потрясающие результаты, как в экономике, так и в общественных настроениях. Простые люди видели результат, видели справедливость системы, видели, что чем лучше работаешь, тем лучше живёшь. И что государство, с одной стороны, не равняет всех под одну гребёнку, а с другой, не даёт наиболее ушлым и предприимчивым наживаться за счёт других, присваивая себе то, что создавалось не ими.

И хоть артельщики зарабатывали неплохо, сказать, что все остальные такой возможности не имели, было бы в корне неверно. Стрельников «старший» помнил статистику по зарплатам рабочих и служащих госпредприятий пятидесятых. Согласно справке Центрального статистического управления от августа 1955-го около двадцати процентов работников получали зарплату «по сделке» не менее тысячи в месяц. Их, кстати, так и звали в то время — «тысячники». При этом более миллиона из них зарабатывали от двух тысяч и выше, а ещё триста тысяч получали более трёх.

А уж то, что в те годы в Советской стране трудились легальные миллионеры: конструкторы, изобретатели, ученые, деятели культуры, — вообще никого опять же не удивляло. Имеют — значит, заслужили, а не украли. И ни о какой уравниловке, понятное дело, никто тогда не помышлял.

Социальные лифты работали для всего населения, и население это прекрасно знало.

А вот торговая мафия, теневые дельцы, врастание криминала в элиту, откровенное воровство на всех уровнях не только властных структур, но и общества в целом... всё это случилось позднее. Но причины этого крылись в сегодняшнем, во второй половине пятидесятых. Именно в это время началась совершенно бессмысленная и совершенно безумная ликвидация того механизма, той системы организации экономики, что позволила СССР победить в тяжелейшей войне и вырваться в сверхдержавы...

— А ты представляешь, Колька, Митрофан Афанасьевич — помнишь такого? — машину купил, «Москвич»! Краси-и-ивую. Аж за пятнадцать тыщ!

— Когда?

— Так уже год как. Ты разве не знал?

— Откуда? Я ж в армии был.

— А тебе что, тётя Зина ничего не писала?

— Да ничего я ему, Валерия, о том не писала.

— Ну, вот и зря.

— Почему?

— А для интереса. Может, наш Колька тоже на «Коммунар» работать пойдёт и тоже себе на «Москвич» заработает.

— Не, Лер, не заработает.

— А ты-то, Аркаша, откуда знаешь?

— Так мне контингент уже всё доложил. На «Коммунар», говорят, распоряжение поступило из совнархоза. Разнорабочих, мол, на оклады всех переводят, а минималку повышают до четырёхсот. Да и на первой мебельной, слышал, всё то же самое.

— Ну, и чего? Что в этом плохого-то?

— Так откуда они там деньги возьмут? Только у мастеров и отнимут. Местная пьянь, конечно, довольна, а работяги плюются. Я ж с Афанасьичем третьего дня говорил. Жалуется, что премии за экономию срезали, нормы понизили, в переработку идти не дают. План есть, и ладно. А всё, что сверху, по минимальным расценкам. Так что у них теперь вся бригада полдня в домино играет. И больше тысячи нынче, хоть уработайся, всё одно не получишь.

— Жалко.

— Жалко. Хорошие деньги теперь, по слухам, лишь в Казахстане платят, на целине.

— Ещё чего! Нашего Кольку на целину? Да ни в жизнь!

— Чего ты так строго-то?

— Так ты же сам нам рассказывал, что этот твой... как его там?.. контингент говорит.

— Что Сталин сажал, а Никита пашет?

— Вот-вот, оно самое. Все, кого там тогда посадили, теперь там же и пашут.

— Уела, тёть Зин. Признаю́...

Николай слушал, о чём общаются за столом, и мысленно качал головой. Он, к сожалению, не помнил в точности, когда и в какой последовательности в его прошлой реальности принимали свои дурацкие постановления Хрущёв сотоварищи, но хорошо помнил то, к чему они привели.

Совнархозы «кукурзник» учудил год назад. Аж сто с лишним штук — на это число частей разделили, считай, разорвали по глупости хозяйство страны. Типичный такой экономический сепаратизм, когда центр лишь фиксирует, что творят на местах, да деньги в развитие вбухивает и в план их включает, но, увы, не как цели, а «по фактическому освоению». Года через четыре их, кстати, должны укрупнить, а в 64-м вообще ликвидировать, но лишь для того, чтобы тут же бабахнуть по экономике реформой Косыгина-Либермана. Которая уже окончательно обесценит централизованное управление, превратив в подобие совнархозов каждое предприятие.

А до того на этих же предприятиях внедрят убивающую всякую мотивацию «уравниловку». Начиная как раз таки с нынешних лет, сперва осторожно, с оглядкой, но потом всё увереннее и увереннее, прикрываясь трескучими фразами о справедливом распределении и идеалах ещё не построенного коммунизма.

Стрельников «старший» хорошо помнил сказанное когда-то в сердцах одним из руководителей Госплана СССР и зампредов Правительства[1] о том, что «если на хорошо поставленном заводе сменить хорошее руководство на плохое, предприятие по инерции будет хорошо работать ещё три года». И что «в масштабе страны сбить наше государство на худший ритм можно только искусственными или нарочито глупыми мерами... а при нормальном состоянии страны налаженное хозяйство могло сохранить набранные темпы более десяти лет».

В реальности так всё и произошло. Экономика «микроуровня» перестала быть эффективной в начале 60-х. Экономика в целом, как комплекс, продержалась несколько дольше предсказанного и вступила в стадию явного затухания лишь в середине следующего десятилетия, в эпоху «дорогого Леонида Ильича», названную в дальнейшем «эпохой застоя». Вот уж, действительно, «нашу огромную машину непросто было раскачать, но и нелегко остановить...»

Что же касается целины, то меткая шутка, что «Сталин сажал, а Никита пашет» имела, как водится, сразу несколько смыслов. И главный, как считал Николай, заключался вовсе не в том, что при первом трудились под принуждением, а при втором это делали добровольно. Главным там было то, что вместо плана преобразования природы, целенаправленно проводившегося после войны, вместо лесопосадок, мелиорации, бережного, но одновременно и интенсивного развития сельхозугодий уже освоенных и обжитых регионов страны, по инициативе нового Главы государства начал реализовываться проект экстенсивный — целинный.

Под распашку ушли все пригодные земли степей Казахстана, Поволжья, Урала, Сибири. Гигантские площади (более 40 миллионов гектаров) требовали гигантских вложений.

Отдача?

Отдача оказалась не та, на какую рассчитывали.

Катастрофическое обезвоживание лишённой прежних растений почвы, постоянная ветровая эрозия, разорение большого числа популяций местных видов птиц и животных, высокий процент потерь урожая из-за неготовности зернохранилищ и транспортной инфраструктуры, оттягивание на малопригодные для эффективного земледелия регионы огромных материальных и человеческих ресурсов, что предсказуемо приводило к запустению многих хозяйств, расположенных в центральных черноземных районах страны — её хлебной житницы. И, как результат, снижение урожайности, резкое повышение себестоимости производства зерна и вынужденное возмещение потребностей населения через продовольственный импорт.

Вот так, получается, «напахали» в итоге.

Вместо того чтобы просто, как раньше, «сажать»...

— Слушай, Коль, а давай к нам в милицию, а? Парень ты вроде правильный, крепкий, служивший. Вон, даже медаль имеется.

— И не только медаль. Гляди, что он в поезде учудил, когда возвращался. А ну-ка, Коля, давай покажи-ка Аркадию свою бумаженцию.

— Какую, тёть Зин?

— А какую ты в Грязовце получил, в отделении...

Когда Аркадий Семёнович ознакомился с тем, что было написано в справке, он как-то по-особенному посмотрел на Стрельникова, а потом перевёл взгляд на дверь:

— Пойдём подымим…

От предложенной папироски Николай отказался:

— Бросил.

— Когда?

— Сегодня.

— Понимаю, — кивнул участковый. — Ну, тогда, значит, рассказывай…

В квартиру они вернулись через пятнадцать минут.

Полезного из состоявшегося разговора Николай вынес то, что, во-первых, Бочкин пообещал ему шепнуть кому надо в отделе, чтобы с паспортом для товарища Стрельникова там не тянули, а во-вторых, рассказал то, что было известно о Левашове. Ну, плюс поздравил ещё с «боевым крещением» и посетовал, что, мол, всё-таки зря Николай отказывается от службы в милиции. Что органам такие ребята нужны, а набирать в них кого попало не дело. И что именно это (когда набирают кого попало) мешает нормально работать.

— Прости, дядь Аркаша, но я уже для себя всё решил, — ответил ему на это старший сержант. — Решил, что буду строителем. А там уже как получится. Мастером, техником, инженером, начальником управления, главка… министром, в конце концов, чем чёрт не шутит.

— Ладно, я понял, — не стал спорить участковый. — Министром — это неплохо. Но если в министры не выйдешь, помни: моё предложение в силе. В органах нам такие нужны…

Когда они вновь появились в гостиной, Валерия Павловна тут же оттеснила мужа от Николая и потребовала от последнего прямо здесь и сейчас показать ей ранение, пластырь и, вообще, ему надо было сразу ей всё рассказать, поскольку кто ж его знает, того неизвестного доктора, вдруг он какой-нибудь коновал, не дай бог, столбняк, заражение и всё такое.

Следующие полчаса вокруг Стрельникова суетились все, кто собрался в квартире, включая прыгающего с пистолетиком Мишку и Лизу, активно советующую матери, как надо лечить настоящих героев...

— Всей школе теперь и всему району растреплют, — сказала Зинаида Степановна, когда Бочкины наконец-то ушли.

— Ну, да и ладно, — махнул рукой Николай, потом принёс в гостиную чемодан, вынул из него свёрток с деньгами и, отсчитав оттуда четыре тысячи, протянул тёте Зине оставшиеся. — Это тебе. Тут ровно семь тысяч.

Женщина округлила глаза:

— Коля, ты что?! Зачем?!

— Тёть Зин, перестань, — улыбнулся старший сержант. — Ты даже не представляешь, как я мечтал это сделать, когда был маленьким. А теперь, став большим… короче, не обижай меня. Ведь если б не ты, я, наверное, никогда бы их не заработал. Да и потом мы ж семья, разве нет?

В глазах тёти Зины блеснули слёзы.

— Семья, Коль. Конечно, семья, — она устало вздохнула и обняла племянника. — Но только учти, я их тратить не буду. А вот как женишься, тогда они и пригодятся. Уж я-то знаю…

[1]Владимир Николаевич Новиков, заместитель председателя Правительства СССР (1960–1962, 1965–1980), председатель Госплана СССР (1960–1962)

Глава 8

В первую ночь, проведённую дома, а не в казарме и не на вагонной полке, Стрельников спал, как убитый. Ему даже сны никакие не снились, а поставленный на полвосьмого будильник он отключил машинально, не открывая глаз, как в детстве зимой, когда в школу идти не хотелось.

Окончательно его разбудили доносящиеся из кухни запахи. Тётя Зина жарила на завтрак яичницу с салом и помидорами.

На улицу Николай вышел лишь в половине двенадцатого. А до того тётя Зина заставила его перемерить все вещи, что он носил до армии. Кстати, не зря. Мужская мода, вообще, довольно консервативна, а уж в пятидесятых, когда качественные одежда и обувь стоили достаточно дорого, их чаще всего носили, пока совсем не износятся.

Бо́льшая часть вещей подошла. Брюки, пиджаки и пальто тогда шили и покупали на вырост, так что раздавшиеся плечи «подопытного» помехой не стали. Но вот с рубашками, в основном, пришлось распрощаться. А ещё Зинаида Степановна связала племяннику, пока тот служил, несколько свитеров. Ну, и носки шерстяные, аж два десятка. Хватит, как сказал Николай по этому поводу, строительную бригаду одеть.

А вот обуть её точно б не получилось. Из подходящей для поздней осени обуви годными старший сержант, помимо армейских сапог, признал только пару старых ботинок и валенки с галошами. Последние были, конечно, удобны, их и большие начальники не гнушались носить, например, на охоту или «для встреч с народом» (хотя предпочитали, в основном, бурки «как у Никиты Сергеевича»), однако для городского парня выглядели в определённом смысле анахронизмом.

Зато ботинки с шерстяными носками смотрелись нормально. И по холодной погоде носились с комфортом.

На Старый рынок возле Октябрьского моста Стрельников, как обещал Левашову, прибыл к двенадцати. В кепке, тёплом суконном пальто, в поддетых под брюки кальсонах, он мог бродить меж прилавков достаточно долго. И пусть погода в воскресный день была чуть прохладнее, чем в субботу, где-то в районе нуля, зато совершенно безветренная, да и снега с дождём, похоже, не ожидалось.

«Лешего» старший сержант обнаружил через пятнадцать минут. Тот мёрз возле «Блинной», как договаривались, в кургузой тужурке, без шапки, в истоптанных кирзовых сапогах. Хотя и начищенных, что показалось Стрельникову добрым знаком.

— Пришёл?

— Пришёл, — буркнул Витька, засунув руки в карманы. — Чего хотел-то?

— Поговорить, — хмыкнул Стрельников. — Зайдём? — указал он на вывеску с нарисованным самоваром и тарелкой блинов.

— Угощаешь? — дёрнул щекой приятель.

— Угощаю, — кивнул Николай.

Небольшое кафе, работавшее, по слухам, ещё со времён НЭПа, за три года нисколько не изменилось. В нём всё так же продавали «для внутреннего употребления» и «на вынос» пончики, блины, беляши, чебуреки и наливали в стаканы чай, морс и пиво.

Во время войны его ассортимент по части мясной продукции сначала существенно сократился, а затем и вовсе исчез, но в 44-м, благодаря указам о коммерческих магазинах и ресторанах, возродился, как феникс из пепла. Бывшую «Блинную» перевели в Особторг и до денежной реформы 47-го она, действительно, работала как дорогой ресторан, где за несколько суток на деликатесы и выпивку запросто можно было спустить месячное содержание командира полка, директора фабрики, заведующего отделом облисполкома или главного режиссёра городского театра.

После реформы, когда Особторг упразднили, всё быстро вернулось на круги своя, и «ресторан номер два» превратился обратно в артельную «Блинную». Столы и стулья в ней, впрочем, остались теми же самыми, «ресторанными». Плюс через год примерно полпомещения выделили под «стоячие места» и поставили рядом с прилавком титаны с горячим чаем. Что любопытно, чаю здесь можно было наливать себе сколько угодно, платить приходилось только за сахар. Ну, или за леденцы, как кому больше нравилось.

«Стоячую» часть заведения Стрельников проигнорировал — сразу отправился к свободному столику в уголке, кивнул приятелю (мол, садись здесь и жди) и двинулся к стойке. Четыре беляша и тарелка блинов со сметаной обошлись ему в двадцать один пятьдесят. Ни леденцы, ни колотый сахар к чаю Николай брать не стал — вовремя вспомнил, что Витька, так же как он, чай всегда пил несладкий. А пиво... нет, угощать приятеля пивом Стрельников не собирался.

Беседовать они начали, когда Левашов умял свои беляши и выпил два стакана напитка. Видно, и вправду давно уже нормально не ел.

— Как мать? — спросил Стрельников, пододвигая ему тарелку с блинами.

— Мать? — поднял глаза Левашов. — А ты разве не знаешь?

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хочу узнать твою версию.

Витька на миг скривился, словно лимон проглотил, а затем резко тряхнул головой:

— Ты прав. Это из-за меня, — и начал рассказывать.

История была совершенно типичной. Причём, не только для этого времени, но и для будущего или прошлого.

Ушедший в очередной запой «Леший» спёр из квартиры казённый аккордеон, который Раиса Ивановна время от времени «не по инструкции» забирала из музыкальной школы домой для частных уроков, и вместе с дружками продал его какому-то неизвестному.

Раиса Ивановна взяла всю вину на себя, заявив, что случайно уронила аккордеон в реку. Глупость, конечно, но женщина стояла на своём, и дело, хочешь не хочешь, пришлось заводить на неё, а не на вечно пьяного Витьку. На её счастье, до реального суда не дошло — все материалы передали в школу на суд товарищеский.

Далее всё пошло по накатанной, и если бы Левашову «судили» только коллеги, «приговор», вероятней всего, оказался бы достаточно мягким. Ей просто влепили бы выговор и обязали бы компенсировать школе стоимость утраченного имущества. Однако помимо коллег на собрание явились представители гороно и горкома и в дополнение к «стандартному» наказанию потребовали добавить ещё одно. Ужесточить, так сказать. В назидание. Чтобы другим было неповадно. Так что на бедную Раису Ивановну не только «повесили» обязательство выплатить тысячу двести рублей, но и отстранили её от преподавания и перевели (пока не расплатится) на должность уборщицы с окладом триста девяносто вместо привычных семисот сорока, какие она получала раньше.

Витька ничем помочь матери, понятное дело, не мог. За год после армии он поменял три места работы, на постоянную его нигде больше брать не хотели, поэтому приходилось перебиваться случайными заработками, да только и там всё заканчивалось одинаково — практически всё заработанное он просаживал с дружками на водку.

— Сволочь ты, Леший, — заявил Николай, когда тот закончил.

— Сволочь, — согласился приятель.

— А соскочить не пытался?

— Пытался, да бе́з толку, — бросил с горечью Витька. — С моими хвостами нормальные люди даже говорить со мной не хотят.

— Хвостами? Откуда? Неужто из армии? Что ж ты такого там учудил, что аж на гражданке аукается?

— Что я там учудил? Да просто приказ сначала нарушил, а после... — приятель снова скривился, — А после оно уже без меня... само покатилось...

Витька рассказывал долго. За это время слушающий его Николай успел принести ещё по парочке беляшей да трижды за чаем ходил.

Его приятель действительно служил в Прикарпатье, водителем грузовика в зенитно-артиллерийском расчёте. Нормально служил. Как все. До октября 56-го. А двадцать четвёртого числа того самого месяца их полк подняли по тревоге и дали приказ выдвигаться в соседнюю Венгрию. Пунктом временной дисклокации части стал город Гёдёллё в двадцати километрах от Будапешта.

— Ты представляешь, Стрельник, отец мой как раз в тех местах погиб в 45-м, а тут получилось, я тоже туда же. И даже какой-то страх появился, а вдруг и меня... того-этого, — признался «Леший». — С кем тогда мама останется? У нас же, как у тебя с тётей Зиной, вообще никого, ни бабок, ни дедок, ни братьёв, ни дядьёв. Десятая вода на киселе, и тех не осталось... Так что на каждый выход на патрулирование я шёл там, как на последний.

— И много их было?

— Кого?

— Да выходов этих.

— Всего-то четыре. И вот на четвёртом-то всё и случилось...

Про события в Венгрии советские люди знали. О них писали в газетах, да и непосредственных очевидцев хватало. Две армии, общевойсковая и механизированная, плюс отдельные части и соединения, задействованные при подавлении мятежа — это вам не комар чихнул. Хотя цензура, конечно, присутствовала, не без этого. Полную же информацию о случившемся в октябре-ноябре 1956-го Николай Иванович получил в девяностых-двухтысячных, когда появилась возможность свободно работать с архивными документами и воспоминаниями-мемуарами как с той стороны, так и с другой. Соответственно, обе его ипостаси, и молодая, и старая, слушая Левашова, знали в подробностях, что и как там происходило в реальности, и с чем и с кем приходилось там сталкиваться нашим военным.

То, что случилось с Витькой, произошло на первом этапе так называемого «восстания», когда советские части ещё не вступали в активные боестолкновения с мятежниками, а лишь помогали Венгерской народной армии «поддерживать порядок на улицах». Ну, по крайней мере, пытались. В первое время им даже огонь на поражение открывать по мятежникам запрещалось. Максимум, стрелять поверх голов или в воздух, задерживать самых активных и доставлять их в комендатуру.

Вот под это самое «первое время» Витька и угодил...

— Никто ведь даже представить не мог, на что эти твари способны! — со злостью рассказывал Левашов. — Они же не то, что наших, они своих не жалели. Что, мать их, творили, фашисты поганые! Что, мать, творили! Гроздьями на деревьях развешивали. Живьём жгли, глаза выцарапывали, уши ножницами отрезали. Нам ещё объясняли, что местных госбезопасников или сочувствующих эти гады по ботинкам определяли. Ну, то есть, любого, у кого носы у ботинок квадратные[1], подозревали, что, мол, они «ракошисты»[2] переодетые. А с нашими, вообще, поступали по подлому. Вот, скажем, идёт бронетранспортёр, а ему под колёса какая-то девка младенца укладывает. Машина, конечно же, останавливается, старший выходит, чтобы ребёнка убрать, а сверху-то мало того, что брони никакой, так ещё и брезентом десантное отделение закрывать заставляли. Типа, чтобы гражданских никого не пугать. Так эти гражданские, пока машина стояла, зажигалками кузов забрасывали. Я таких БТРов, сожжённых со всем экипажем, не раз и не два видал. А ответно стрелять нельзя. Потому что там, типа, мирные, и кто из них провокатор, а кто зевака, сразу и не поймёшь...

Николай слушал, что говорит приятель, а перед глазами вставали строчки секретных докладов от ГРУ, КГБ и Минобороны по этим и более поздним событиям, уже не в Венгрии, а в Чехословакии 68-го, Польше начала 80-х, Румынии 89-го. Да, собственно, и потом, когда Советский Союз распался, сценарий «цветных революций» нисколько не изменился, и если власть не давила всех этих «революционеров» сходу, как, скажем, в Китае, на площади Тяньаньмэнь, ничем хорошим это для страны не заканчивалось... Хотя некоторые, как обычно, считали иначе. И спорить с ними было абсолютно бессмысленно и бесполезно...

— Двадцать шестого это случилось, после обеда, — продолжал рассказывать Витька. — Нашей группой лейтенант Могилевич командовал, я рулил, а он рядом сидел. Выдвигались к окраине Будапешта, там наши каких-то деятелей задержали, их надо было доставить в Текель, где аэродром, у нас там тоже зенитки стояли. Но мы, как почти до места доехали, так разом и встали. На перекрёстке толпа собралась, проезжать не дают. Ну, лейтенант из кабины вышел, пистолет вытащил, начал орать им, чтоб расходились, а тут из толпы кто-то — шлёп! — и пальнул по нему. А я гляжу, там в нас уже из винтовок целят, суки поганые. Такая меня, понимаешь, злоба в тот миг взяла. Ну, думаю, всё, ща месиво будет. Короче, как дал по газам и прямо на скорости да в толпу. Потом сдал назад и ещё раз, а после ещё. Десятка два их передавил. Как тараканов. Ну, наши из кузова тоже пальбу открыли, но только не по толпе, а по крышам. Там часто снайперы тихарились, бутылки с горючкой бросали. Лейтенант, хорошо, живой оказался, но без сознания, в плечо его ранили, кость раздробили. Так мы его в кузов втащили, и в госпиталь. Дальше проехать всё равно бы не получилось, там улицу мусором завалили, без проводника и соваться не стоило. Короче, вернулись обратно в расположение, доложили всё как положено, а вечером меня под арест. Мол, превышение полномочий, нарушение приказов командования и всё такое. Месяц меня потом из города в город возили, на допросы таскали, всё никак не могли решить, давать делу ход или не давать. Там же ведь, знаешь, всё изменилось потом, и наши уже не стеснялись ни танками их давить, ни арто́й, ни «Катюшами». Как только нормальный приказ отдали, так всех, кто с оружием, смели подчистую...

Да, Николай это знал. В конце октября, не имея конкретного политического указания на применение силы и неся из-за этого неоправданные потери, командование вывело из Будапешта войска. Но лишь затем, чтобы когда указание от руководства страны, наконец, поступило, начать подготовленную Генштабом операцию «Вихрь». Четвёртого ноября советские штурмовые отряды вошли в Будапешт и уже к вечеру овладели мостами через Дунай, захватили аэродром Будаэрш и взяли под полный контроль ключевые точки венгерской столицы. В целом, подавление мятежа заняло четверо суток. Утром 8 ноября Янош Кадар, новый венгерский лидер, объявил в Будапеште о переходе всей власти в стране к возглавляемому им Революционному рабоче-крестьянскому правительству...

— В общем, так ничего на меня и не завели, под трибунал не отправили, а просто вывезли с десятком таких же обратно в Союз и передали всех, типа, «в народное хозяйство». Ты представляешь, Стрельник?! Из армии никого не уволили, погоны не сняли, но, по факту, назначили хрен знает кем. Сказали, дослуживать вы теперь будете не в строевых частях, а в гражданских...

— Слышал о чём-то похожем, — кивнул Николай, припомнив, что в своё время писали о так называемых «солдатских бунтах» середины 50-х, когда специальными директивами руководства страны военнослужащих-срочников снимали с довольствия и по заявкам промышленных министерств переводили в «мобилизованные рабочие», оправдывая свои действия тем, что военных у нас сегодня переизбыток, а вот рабочих в промышленности не хватает, поэтому пусть работают, а не в войсках прохлаждаются.

— Ты слышал, а многие и не знают. И потом удивляются, откуда ноги растут, — криво заметил «Леший». — Иногда даже думаешь, что лучше уж трибунал и зона, чем вот такое. На зоне хоть пайку дают и робу, да ещё место в бараке, а тут... — Витька махнул рукой и негромко выругался. — Отправили нас, короче, в желдорПМК, узкоколейки строить в Северном Казахстане. Нам-то, два года уже отслужившим, ещё ничего, зато остальные — из них половина и больше призывники-желторотики, а где-то примерно четверть бывшие зэки. Вот с этими там постоянно тёрки случались. Всё порядки свои тюремные наладить хотели. Начальству на это плевать было с колокольни. Для них мы там все были контингент. Дешёвая рабочая сила, и только. Да ещё всё схитрить норовили, дольше срока пытались удерживать и наряды расценками закрывали по самому краю, только чтобы не сдохли от голода. Работать на тех условиях никому не хотелось, а уж обидно-то как, аж зубы сводило...

— А обиду, как я понимаю, спиртным заливали? — прищурился Стрельников.

— Так и есть, — не стал спорить Витька.

— А когда дембельнулся, остановиться не получилось?

Приятель залпом выпил оставшийся чай и горестно выдохнул:

— Не получилось. И, думаю, уже не получится. Кончился Витька «Леший». Был, да весь вышел. Нет его больше. Не-ту, — развёл он руками.

— Зря, — покачал головой Николай. — Зря ты себя хоронишь. Тем более что полдела, чтоб получилось, ты уже сделал.

— Полдела? Какие полдела? — нахмурился Левашов.

Николай засмеялся:

— Спрашиваешь — уже хорошо. А ещё лучше, что понимаешь свою проблему и рассказал мне о ней. Это как раз и есть те полдела, что я говорю.

— Ну-у-у... и чем мне это поможет?

— А ты действительно хочешь, чтобы тебе помогли? — ещё раз прищурился Стрельников.

В гляделки они играли секунд пятнадцать.

Первым сдался приятель:

— Хочу.

— Отлично. Ну, тогда слушай...

[1]На самом деле, офицерам венгерской госбезопасности в качестве гражданской обуви выдавали одинаковые туфли светло-коричневого цвета.

[2]Матьяш Ракоши, бывший Первый секретарь ЦК Венгерской партии трудящихся, смещённый с поста в июле 1956-го года.

Глава 9

С утра в понедельник Николай первым делом отправился за фотографиями. Прибыл точно к открытию ателье. Арон Моисеевич встретил его за стойкой:

— Доброе утро, молодой человек. Рад видеть вас в добром здравии. Фото готовы, извольте.

Он протянул Стрельникову два конверта. В первом «стандартном» лежали фото на паспорт, шесть штук, как и было указано в наряде-квитанции. В другом конверте, размером в два раза больше, лежали четыре портретных снимка формата 13 на 18, и столько же — 18 на 24.

— Прошу прощения, что чуть отступил от заказа и отпечатков сделал в два раза больше, — сразу же повинился фотограф. — Я просто не смог удержаться... Нет-нет, доплат я не требую, — замахал он руками, заметив, как гость хмурит брови, разглядывая фотографии. — Вы можете взять их все, и те, что побольше, и те, что поменьше. У меня есть лишь маленькое... ну, совершенно малюсенькое предложение. Или даже не предложение, а просто просьба.

— Просто просьба? Какая?

— Хочу, чтобы вы разрешили использовать эти фото для... ммм... рекламных мероприятий.

— В смысле? — уставился на него Николай.

— Эээ... я просто хотел бы, чтобы какое-то время ваш снимок висел вот тут, — указал на стену, где, как и положено для любой фотостудии, висели разные фото, в рамке и без, каких-то известных людей и обычных граждан, «удачно схваченных объективом». — Мне польза. Вам, хм, популярность... Нет, если, конечно, вы против, то я ни в коем разе...

— Да чего уж там, вешайте, — махнул рукой Николай. — На популярность мне наплевать, а вот лишние отпечатки... Нет, я брать их не буду. Не привык, знаете.

— Не привыкли быть должным? — попробовал угадать Арон Моисеевич.

— Что-то вроде, — неопределённо покрутил пальцами посетитель. — Возьму вот эти, поменьше. Те, что побольше, на стене будут лучше смотреться. Вот их как раз и повесьте.

— Именно так я и сделаю, — шаркнул ножкой фотограф.

Стрельников расплатился за снимки, спрятал конверты за пазуху и вышел из мастерской.

Вообще, оба фото (анфас и вполоборота, каждое по два экземпляра) ему понравились. На них он и вправду выглядел... как какой-то артист. И если бы у него была девушка, он бы и впрямь, по совету ушлого мастера, подарил бы ей какой-то из снимков. А так, раз девушки нет и в ближайшее время не намечается, пусть эти фотографии покоятся дома в альбоме. Ну, если, конечно, их тётя Зина не умыкнёт и поставит куда-нибудь на комод или в книжный шкаф, рядом с другими такими же — её мужа, сестры, шурина, зятя, свекрови...

Из фотомастерской Николай направился в военкомат. Дорога дотуда пешком заняла минут двадцать. Что любопытно, сие учреждение, как и центральный кинотеатр, располагалось в здании бывшей церкви — Храма Покрова Богородицы на Козлёне. Как раз отсюда товарища Стрельникова призывали в Советскую Армию.

Насколько он ошибался в том, что припёрся именно в это здание, Николай понял лишь через два с половиной часа, отстояв длинную очередь к «учётно-призывному окну».

— Тут только призывники, — сообщила ему дама в окошке.

— А кто отслужил?

— А кто отслужил, на Армейскую набережную, где военком...

Мысленно чертыхнувшись, Николай двинулся в обратную сторону.

Знал ведь прекрасно, что горвоенком сидит прямо у них, в Заречье, но почему-то подумал, что после службы на учёт ставят там же, где призывали. Ошибся, однако. Бывает. Хотя, с другой стороны, мог бы и вспомнить. Но только не прошлые времена, а будущие, случившиеся с его другой ипостасью...

* * *

В Вологде 1983-го Николай Петражицкий на воинский учёт вставал тоже не на Первомайской. Призывной пункт убрали из бывшей церкви два года назад и перенесли его в новопостроенный облвоенкомат на Челюскинцев. А городской остался на том же месте, на набережной 6-й Армии, куда окончившего «Плешку» выпускника как раз и направили...

Жильё от работы, как одинокому молодому специалисту, ему предоставили в общежитии «барачного типа» в Завокзальном районе, сказав, что это совсем ненадолго. Бывший «афганец» не возражал. К казармам и общежитиям он привык, тем более что получил он вовсе не койко-место, а целую комнату. Пусть и с «удобствами» в конце коридора, зато отдельную, без подселенцев.

В этой общаге он про́жил три года, успев получить повышение и по службе, и в должности.

Сначала, в 85-м, в самый разгар антиалкогольной кампании его перевели из управления горкомхоза в облисполком, в отдел строительства и архитектуры, старшим экономистом. А потом он познакомился там со второй женой.

Людмила работала в отделе статистики. Роман их был скоротечен, свадьбу сыграли всего через месяц, а ещё через год у пары родилась дочь Надежда. Тогда же, стараниями тестя (довольно важного партийного чина), они получили двушку в Бывалово, рядом с молкомбинатом.

А времена наступили тогда лихорадочные. Николай постоянно мотался по области, по командировкам. Череповец, Тотьма, Кириллов, Сокол, Великий Устюг, Шексна, Верховажье, Вытегра, Белозерск... Везде что-то строили, проектировали, меняли планы и сроки, выбивали бюджеты, жаловались на текучку и недостаток лимитов, но особенно — на идиотские требования из центра: «на́чать, углу́бить, перестроить, ускорить, расширить, повернуться лицом...»

Именно в эти годы Петражицкий впервые серьёзно задумался: а то ли он делает? И то ли делает государство, его руководство, его политическое руководство, чтобы советская экономика была действительно эффективной, не на словах, а на деле.

Будучи студентом, он читал не только учебники, но и журналы, в том числе, зарубежные. В институтской библиотеке их было в достатке, а те, каких не было, добывались в библиотеках академических и ведомственных.

Впечатление, которое бывший «афганец» вынес из их изучения, заключалось, в первую очередь, в недоумении: отчего там, на западе, тоже теперь направляют массу усилий и времени на централизованное планирование? Почему они тратят материальные и человеческие ресурсы не только на максимизацию прибыли, но и на развитие, причём, долгосрочное? И почему, когда помотавшись по вологодской глубинке и уже не в теории, а на практике познакомившись с состоянием местных финансовых и производственных фондов, ему вдруг приходят в голову крамольные мысли?

Окончательное понимание «что не так» появилось году так к девяностому, когда вовсю «заработали» принятые то ли по дурости, то ли по злому умыслу законы «о госпредприятии» и «о кооперации».

Николай тогда мог наяву лицезреть, как ломают последние бастионы недобитой за тридцать с копейками лет экономики СССР — её двухконтурную финансовую систему и остатки Госплана.

Как расплодившиеся, словно грибы после дождя, «производственные» и «научно-технические» кооперативы вместо науки и производства попросту перекачивают на сошедший с ума потребительский рынок миллиарды безналичных рублей, что раньше служили лишь средством взаиморасчётов между госпредприятиями.

Как миллиарды этой не обеспеченной производством и не учтённой ни в каких планах наличности буквально сметают с прилавков практически всё, включая самое необходимое.

Как производимые по госценам товары почти мгновенно перемещаются из госторговли на рынки и в кооперативно-коммерческие магазины, растя при этом в цене даже не в разы, а в десятки раз.

Как обычные люди бьются друг с другом насмерть в диких очередях за сахаром, мылом, маслом, молоком, колбасой, алкоголем, одеждой, бытовыми приборами, электроникой... За чем угодно, на что хватит денег, пока это ещё появляется в магазинах по приемлемым ценам, пусть даже по талонам и карточкам, как в годы Великой Отечественной, а то и вовсе Гражданской...

Чем это всё закончится, сомнений у Петражицкова не возникало — крахом.

Как-нибудь помешать обрушению отечественной экономики, а следом и государства он, понятное дело, не мог, а мог только наблюдать, холодным взглядом учёного. Ну, может, ещё приспособиться. Но приспособиться, к несчастью, не получалось. Поскольку совесть не позволяла. Просто не позволяла и всё. Как бы банально это тогда ни звучало.

Хотя возможности были, и неплохие.

Когда Советский Союз развалился и наступили новые времена, исполкомовская чиновная братия, в отличие от партийной, практически в полном составе, плавно, не меняя своих кабинетов, «переместилась» в аппарат правительства области.

За два постсоветских года к Николаю, продолжающему работать в отделе строительства и архитектуры, не единожды подкатывали с «интересными» предложениями поучаствовать в разного рода «схемах» и бывшие коллеги-чиновники, и «ветераны-афганцы», и новоявленные предприниматели, и откровенные бандюганы, и собственное начальство...

В сулящие выгоду авантюры Николай Петражицкий не ввязывался, а на угрозы научился не реагировать, делая всё возможное, чтобы «просители» думали: любые вопросы можно решить без него, а он — только винтик в крутящейся вхолостую системе. Что он только исполняет порученное ему сверху, получает зарплату и ни на что больше не претендует. Задача одновременно простая и сложная. Простая — потому что «включать дурака» он уже научился. А сложная — потому что всё время казаться в глазах остальных наивным и безобидным сумеет не каждый.

Жалование небольшого отечественного чиновника в начале 90-х шиковать особо не позволяло.

Хочешь не хочешь, приходилось или ловчить, или дотягивать личные заработки до более-менее приличного уровня, занимаясь чем-то ещё, вне службы.

Заниматься серьёзным бизнесом Николай не стремился. Просто пока не мог переступить тот порог, когда надо без чёткого знания, получится или нет, нанимать на работу других, привлекать их финансы, обещая всем золотые горы, а после кидая, потому что «не получилось». А как в «лихих девяностых» кидают и чем это обычно заканчивается, он уже насмотрелся. По самую маковку.

«Уж лучше, — решил Николай, — быть кинутым одному, чем всем вместе, со всеми, кого обнадёжил».

Решил и принялся зарабатывать тем, что хорошо умел делать ещё до института и армии. В выходные и по вечерам он в частном порядке, один, занимался ремонтом сантехники, электропроводки, столярничал, плотничал, шпаклевал, штукатурил, красил, варил, паял, разбирал, собирал, ломал, восстанавливал… Нехитрая, простая работа, требующая только умений и опыта. Ну, если конечно не принимать во внимание реалии новых времён — необходимость активно общаться с людьми и отыскивать тех, кому, в самом деле, кровь и́з носу, нужны такие специалисты.

Единственным преимуществом перед другими подобными мастерами у работника обладминистрации, пусть даже невысокого ранга, было то, что он мог заранее получать информацию о перспективах и настроениях на рынке строительства и ремонта и, соответственно, успевал подготовиться к ним быстрее, чем конкуренты.

Конечно, сказать, что всё у него шло легко и непринуждённо, означало бы погрешить против истины. За время работы «мастером на все руки» ему, бывало, и недоплачивали, и откровенно кидали, и лишние обязательства пытались навесить, и местная шпана наезжала (серьёзные «крышеватели» такой мелочёвкой, как правило, не заморачивались)... В итоге, он просто вывел для себя несколько правил, придерживаясь которых, можно вытерпеть даже тот «мир без правил», что воцарился вокруг в девяностые. Не брать кредитов, не задирать цену, договариваться конкретно, без зауми и без подводных камней, заранее собирать информацию о возможных клиентах, не связываться с криминалом и не выбивать долги, даже если заказчик «обидел» и недоплатил...

Вообще, работая сразу на двух работах — госслужбе и частной — чего-то нового Николай не открыл. Чтобы выжить, чтобы хоть как-нибудь прокормить семью и детей, так делали многие. Даже когда на прежней работе переставали платить, когда закрывались заводы, шахты, дома культуры, общественные учреждения, градообразующие государственные предприятия, они ещё продолжали надеяться, что это не навсегда, что рано или поздно всё образуется, надо лишь потерпеть…

Сам Николай умом понимал, что ничего назад уже не вернётся, но в душе ему очень хотелось верить, что шанс ещё есть и его опыт, умения и способности, чему он учился, к чему готовился, стране ещё пригодятся.

Надежды не оправдались.

В конце 93-го, после октябрьских событий в Москве, выборов в Думу и принятия новой Конституции, его отдел в администрации области объединили с другим, должность, которую он занимал, упразднили, а предлагать ему новую никто и не думал.

И вот тогда наступили действительно тяжёлые времена.

Денег, зарабатываемых только частным ремонтом, для нормальной семейной жизни стало катастрофически не хватать. Плюс социальный статус понизился капитально. Супруга выходить на работу не захотела. Так же, как забирать их дочь из частной гимназии, в которую та поступила как раз в 93-м.

— Я с тобой развожусь, — заявила она через пару недель после Нового года. — Ты неудачник. Папа правильно говорит: мне нужен другой.

— И этот другой у тебя, конечно, уже появился, — заметил с сарказмом муж.

— Представь себе, да! — упёрла руки в бока Людмила…

Ругаться, пытаться вернуть её и уж тем более упрашивать дать ему ещё один шанс бывший «афганец» не стал. Он неожиданно понял: друг от друга они отдалились давно, нужен был только повод. И даже общая дочь уже не могла помешать их разрыву.

По тем временам… да, наверное, и по более поздним, уволенный со службы чиновник поступил благородно. Имущество он не делил, в скандалы не ввязывался, а просто ушёл в никуда, оставив жене и квартиру, и сбережения, и всё, что они успели нажить, пока были вместе.

До осени Николай снимал комнату в том общежитии, где жил до свадьбы и рождения дочери. А в ноябре ему пришла повестка на военные сборы. В восемьдесят четвёртом он на такие уже призывался и по их окончании получил погоны младлея. Обычное дело, как сказали тогда, простая формальность, пустяк, но спустя десять лет эта, на первый взгляд, пустая формальность оказалась в его жизни решающей.

На сборах 94-го Петражицкого повысили в звании до лейтенанта, а потом неожиданно предложили продолжить службу сверхсрочно — заместителем командира роты инженерной разведки.

Немного подумав, Николай согласился.

Пунктом временной дисклокации части в выданном направлении значился город Моздо́к, Северо-Кавказский военный округ…

* * *

В горвоенкомате на набережной Николай проторчал почти до самого вечера. Сначала попал в обеденный перерыв, потом опять простоял в длинной очереди, только теперь не призывников, а уже отслуживших... Короче, права была народная мудрость, что понедельник, мол, день тяжёлый. То учётную карточку у кого-то из очереди никак найти не могли. То тот, кто ставит печати, куда-то вышел, наверно, к начальству. А то и, вообще, в крыле, где архив, отключили свет, и пока не нашли неисправность, ничего нигде не работало.

На улицу Стрельников вышел лишь в половине шестого и сразу же побежал в Зареченское отделение милиции, надеясь, что, может, хоть с паспортом повезёт. Удивительно, но с этим ему и впрямь повезло. Паспортный стол ещё не закрылся, и что ещё удивительнее, никакой очереди перед окном не стояло. На заполнение анкеты и прочего ушло пятнадцать минут. Еще десять было потрачено на проверку старого, полученного сегодня в военкомате, но теперь уже точно просроченного «пятилетнего» паспорта и поиски затерявшейся справки из жилуправления. Про неё демобилизованный как-то запамятовал, но всё обошлось. Документ в отделение часа два назад принёс Аркадий Семёнович. Он же предупредил паспортистку, что Стрельников «свой» и мурыжить его ни к чему.

— Новый паспорт получите в среду, после одиннадцати, не раньше, — сообщила та, сложив все бумаги в папку и убрав её в сейф. — Выдача в соседнем окне. Работает до шести. Перерыв с полвторого до двух. Если будет закрыто, постучите, назовите фамилию и передайте вот это, — она протянула Стрельникову листок с «грозной» надписью «Специальное требование».

— Понял. Спасибо, — выдохнул с облегчением Николай.

Судя по объявлению над окошком, по средам паспортный стол не работал. Точнее, работал, но только по «спецзаявкам».

«Ничего в этой жизни не меняется, — мысленно хмыкнул старший сержант. — Хоть в прошлой, хоть в будущей, хоть в настоящей...»

Глава 10

Вторник бывший военный решил потратить на то, чтобы выполнить обещание, данное самому себе по прибытии в родные пенаты.

Улучшить условия жизни через домашнюю технику — об этом мечтали многие, да только денег, как правило, не хватало.

Деньги, спасибо военно-строительному хозрасчёту, у Николая имелись.

Держать их в кубышке он смысла не видел. Помнил, что после «деноминации» 61-го цены подскочат буквально на всё. Сперва тихой сапой, а потом и открыто, причём, не только в госмагазинах, но и на рынках. А убранный с ценников «лишний» нолик просто создаст иллюзию внешней стабильности и потребительского благополучия.

Нести заработанное в сберкассу разумным тоже не выглядело. Года так до 65-го снять более-менее крупные суммы с предреформенных вкладов было практически нереально. Примерно так же как получить выигрыш от облигаций госзайма, коих за двадцать лет напечатали столько, что не могли погасить их до самого развала Союза.

Вообще говоря, именно этот способ привлечь в экономику средства граждан («невозвращаемый» внутренний госзаём, фактически допналог) Николай полагал не просто неверным, а откровенно вредительским. И если в сороковые эта скрытая фискальная практика оправдывалась военной необходимостью, а после войны и в пятидесятых её компенсировали тиражными выигрышами, регулярным снижением цен и повышением уровня личных доходов, то к началу 60-х годов власти просто махнули рукой на проблему, про обязательства перед держателями облигаций тихонько «забыли» и даже розыгрыши по ним свернули практически полностью.

По факту, такой «добровольный-принудительный» вклад населения в экономику породил, в большей части, не рост «народно-хозяйственных показателей», а рост недоверия к «политике партии и правительства» и к государству в целом. Возможно, что на коротком отрезке истории таким недоверием можно было бы пренебречь, но если учесть перспективу, когда всё хорошее уходит на второй план, а всё отрицательное выпячивается, то даже такая «мелочь» может внезапно стать той соломинкой, что ломает хребет сверхдержаве...

Сегодня в кармане у Стрельникова лежало две с половиной тысячи. На холодильник и стиральную машину этого, в общем и целом, хватало. Ну, если конечно в местный горторг какую-нибудь новомодную «Ригу-55» не завезли или «ЗиЛ» последней модели. Но это, понятно, была бы уже фантастика, а не реальность советской глубинки пятидесятых.

Где в Вологде нынче продаётся быттехника, поведала тётя Зина:

— А на Калинина в «Электротоварах». Их только в апреле открыли...

Сказать, что Николай удивился, значит, ничего не сказать.

Он хорошо помнил этот знаковый для города магазин по будущим временам, но был уверен, что тот построен гораздо позже, при Брежневе. Однако не верить собственной тёте бывший военный не мог, поэтому за покупками отправился сперва на автобусе до вокзала, а дальше пешком по старой Желвунцовской и будущей Зосимовской улице, переименованной в советские времена сначала в Лассаля, а после в Калинина.

До адреса, где должен стоять магазин, от вокзала было примерно полкилометра. После парочки примыкающих к площади новых каменных зданий по обеим сторонам улицы тянулись ряды деревянных домишек разной степени ветхости. Никаких «Электротоваров», отлично знакомых Стрельникову по восьмидесятым, там и близко не наблюдалось. В конечной точке маршрута темнела лишь деревянная двухэтажка рабочей столовой ОРСа железной дороги, а рядом за длинным забором пряталась аналогичная развалюха с огромными белыми цифрами «91» на фасаде.

Почесав недоумённо в затылке, Николай прошёл чуть подальше, до перекрёстка с Ветошкина. Хотя, если верить табличке на угловом доме, Ветошкина нынче именовалась Железнодорожной.

«Там дальше КОР», — подсказала память прежнего Стрельникова, «молодого».

А вот про угловую четырёхэтажку она ничего подсказать не могла. Новое здание с эркерами, балконами и продовольственным магазином внизу появилось здесь, пока «хозяин» тянул армейскую лямку.

КОРом же горожане называли ДК железнодорожников — довольно помпезное здание, сооружённое, к слову, тоже из дерева и носившее раньше название «Клуб 10-летия Октябрьской революции» (отсюда, кстати, и КОР). В нём до сих пор проводились разнообразные тематические и общественно-значимые мероприятия, начиная от самодеятельных концертов и танцев и заканчивая областными партийными конференциями.

Между КОРом и будущей Зосимовской раскинулся Самаринский сад — излюбленное место прогулок всех местных жителей. Левее блестел под солнцем ещё не покрывшийся ледяной коркой пруд, где летом катались на лодках, а зимой на коньках. В будущем на его месте построят здания Областного суда и прокуратуры, а вплотную к Калинина — Дворец спорта.

Кое-как сориентировавшись, Николай наконец-то припомнил, что здесь было и будет и где искать то, что нужно.

Новый дом на углу, если верить архивам, строился по типовому проекту. Верхние три этажа — жилые, нижние — магазин. Здесь, в здании с номером «89» располагались «Продукты». Дальше, ещё через полкилометра в точно таком же угловом доме, только под номером «69», на пересечении Калинина и Урицкого в будущем находился хозмаг, торгующий всякой всячиной. И тот, и тот другой построили в пятидесятых, то бишь, сейчас. А раз тётя Зина сказала, что электротовары — это на Калинина, значит, ничем иным, кроме как этими самыми «Электротоварами», тот «хозяйственный» быть не может.

Логично? Логично.

Мысль оказалась верной. В угловом доме по адресу Калинина 69, действительно, торговали радиоприёмниками, холодильниками, патефонами, пылесосами и прочей электробыттехникой. А ещё музыкальными инструментами, тканями, трикотажем и спортивными инвентарём: гирями, обручами, мячами, футбольными сетками, лыжами, самокатами...

Нормальный такой почти что универмаг, но только не в центре, а чуть поодаль, с прицелом на будущую застройку.

Кстати, прямо через дорогу высилось здание сельскохозяйственной школы, тоже недавно построенной, на четвёртом этаже у которой, как сообщила вчера тётя Зина, ютился сейчас Вологодский строительный техникум. Годика через два он переедет в собственный корпус на набережной, ну а пока... Пока, если планы не поменяются, следующим летом Николай будет поступать конкретно сюда. Не в Ярославский технологический, не в Москву и не в Ленинград, как, наверное, сделали бы на его месте другие, а в обычный провинциальный стройтехникум. Ведь знаний и опыта для получения высшего, а не среднего специального образования ему хватало и так. А вот чего не хватало, так это времени. Времени и трамплина, с которого можно начать путь наверх и не тратить при этом лишних усилий на «пустяки» вроде вузовского диплома...

Ассортимент продаваемой в магазине бытовой техники был, прямо сказать, не ахти. По крайней мере, в том, что касалось холодильников и стиралок. «Саратов» за полторы тысячи и «Ока» за семьсот шестьдесят. Последнюю, как удалось выяснить, изготавливали в Дзержинске Горьковской области. А холодильник, что очевидно — в Саратове.

С пылесосами дела обстояли чуть лучше — в торговом зале стояло аж три модели: «Ракета», «Харьков» и «Вихрь». Но по цене они в имеющуюся у Николая сумму уже не вписывались.

Чего на полках было действительно много, так это радиоприёмников, электропроигрывателей и радиол. Правда, они-то сегодня Стрельникову как раз и не требовались. Так же как швейные машинки и арифмометры. Но вообще, если есть, то и хорошо. Понадобится — понятно, где брать...

На покупки... точнее, на их оформление ушло часа полтора. И если стиральную машину получилось взять прямо из магазина (несколько штук стояли упакованные в подсобке), то за холодильником Николая сперва попытались отправить на склад в Завокзальном, и будь на его месте кто-то менее опытный, неискушённый в вопросах советской торговли, пришлось бы и вправду тащиться чёрт-те знает куда и заново договариваться о доставке.

А о доставке Николай уже договорился, причём, прямо сегодня, сейчас и не переплачивая.

В соседнем дворе стояла пара телег с возницами-кустарями, там же толклись и грузчики. Очень нужные как раз для таких вот случаев, когда горторговские машины все заняты, очередь на доставку расписана на сутки вперёд, а покупателю надо срочно и в ту же цену.

«Живых» холодильников в магазине было всего три штуки, и все они, по уверениям продавщиц, являлись «витринными образцами». Над этим заходом Стрельников лишь посмеялся. После чего со скучающим видом привёл по памяти пункт «номер такой-то» из Правил торговли крупногабаритными непродовольственными товарами и ещё один пункт из недавнего Постановления горисполкома за «номером таким-то» о содержании залов реализации сложной бытовой и электрической техники.

Вообще говоря, номера и названия документов он взял от балды, но в том, что такие правила и инструкции существуют, нисколько не сомневался. Похожие он читал в будущем, а некоторые даже сам составлял, поэтому, собственно, и вёл себя так уверенно.

Продавщицы, понятное дело, тут же прониклись и быстренько вызвали старшего товароведа. Видимо, чтобы тот тоже проникся и взял на себя часть ответственности.

С товароведом проблем не возникло. Тот практически сразу признал в «настойчивом» покупателе «своего» и даже, возможно, кого-то повыше. Почти как в известном фильме шестидесятых годов, где персонаж Георгия Вицина с назиданием выговаривал своему «коллеге» Никулину сакраментальное: «Начальство нужно знать в лицо!»[1] В итоге, уже через двадцать минут один из «выставочных» холодильников Николаю благополучно оформили, упаковали и даже вытащили во двор, где его ожидала телега с возницей и грузчиком.

До дома «доставка в одну лошадиную силу» доехала за час с небольшим. Пусть и небыстро, но, в целом, оперативно — «официальную» грузовую машину пришлось бы ждать до среды.

«Саратов» наверх тащили вдвоём. «Оку» нанятый возле «Электротоваров» грузчик вознамерился поначалу поднять наверх в одиночку, но Стрельников неожиданно вспомнил ещё один фильм из шестидесятых[2], где персонаж теперь уже не Вицина, а Никулина доблестно уронил такую же технику с лестницы, а после и сам навернулся, с понятным для всякого травматолога результатом. Вспомнил и в результате стиральную машину они тоже заносили в квартиру вдвоём.

Доставка и грузовые услуги обошлись Николаю в тридцать рублей. Столько же, сколько стоила бы машина...

От покупок, сделанных любимым племянником, вернувшаяся с работы Зинаида Степановна «пришла в ужас»:

— Коль! Ты с ума сошёл?! Зачем нам всё это? Это же дорого.

— Дорого, но удобно, — возразил Николай. — Да и потом, куда ж ещё тратить деньги, как не на это? Одежда истреплется, обувь износится, продукты... Так вот, чтобы меньше тратить на них, чтобы они даже летом не портились, холодильник и нужен. Ты только взгляни, какой он красивый, да ещё и урчит. А? Тётя Зин? Неужто не прав я? Скажи. Ведь прав же ведь, да? Ты ж просто признаться боишься, ведь так же?

— Ох, Коля, Коля... И откуда ты только такой хозяйственный?.. Ну, прямо как мамка твоя, покойница, спаси-сохрани её там, — указала Зинаида Степанова глазами на потолок, потом поднялась на цыпочках и чмокнула в лоб наклонившегося племянника...

* * *

В паспортный стол Николай наведался в среду в половине двенадцатого. Окошко для выдачи, как и предупреждали, было закрыто, но после короткого стука фанерный лист отодвинулся, и выглянувшая оттуда дама (не та, что была в понедельник) хмуро поинтересовалась:

— Вы что, объявление не читали? Среда — не приёмный день.

— Я по требованию, — Николай быстро просунул в окошко выданную в понедельник бумагу. — Моя фамилия Стрельников.

— Ну, так бы сразу и говорили, — буркнула паспортистка. — А то ходют тут всякие... Ждите.

Она забрала документ и закрыла окно.

Посетитель пожал плечами и принялся ждать.

Ждать, слава богу, пришлось недолго. Всего через пять минут окошко снова открылось, в нём появилась та же сотрудница.

— Держите свой паспорт... Николай Иванович. Проверьте, всё ли там правильно, и если всё в норме, подпишите вот здесь и вот здесь, — ткнула она пальцем в очередную бумагу. — Только с чернилами поосторожней. Кляксу поставите, придётся всё переделывать... Да, с вас ещё три рубля. Можете мне отдать или в финчасть.

— Мне лучше вам, — хмыкнул Стрельников, доставая из кармана мятую трёшку.

— И на работе, как только устроитесь, отметиться не забудьте, — проинформировала его паспортистка, когда все проверки были завершены, а все закорючки проставлены...

По поводу «не забудьте отметиться» всё было сказано верно. В нынешних паспортах отметок ставили много. Помимо привычных «фамилия-имя-отчество, дата-место рождения» имелась ещё и строчка «национальность». Плюс та самая пресловутая «прописка», сиречь, регистрация по месту жительства (с разрешением на проживание в данной местности), сведения о браках-разводах, детях, армейской службе, учёбе, наградах, пребывании в заключении и, что, наверное, самое неожиданное, местах работы держателя паспорта.

Последнее, по всей видимости, считалось необходимым в том плане, чтобы сходу (без трудовой книжки) выявлять тунеядцев и так называемых «бегунков» — лиц, бегающих с места на место и меняющих учреждения и предприятия, как перчатки. Типа инженера Брунса из «Двенадцати стульев». Насколько это помогало кадровикам, неизвестно, но в том, что оно добавляло в отделах шкафов и полок с лишней отчётностью, сомневаться не приходилось.

Только что выданный паспорт был, в этом смысле, «девственно чист». На работу Николай ещё никуда не устроился, а то, что было до армии, в новом паспорте не фиксировалось. Хотя до армии Стрельников успел проработать аж два с половиной месяца — разнорабочим в Стройуправлении №1 облтреста «Вологодстрой». Год назад, после реорганизации министерств и появления совнархозов, трест передали в подчинение облисполкому, Стройуправление упразднили, и сегодня, по сути, «Вологодстрой» стал трестом-площадкой с кучей специализированных участков, жилищно-коммунальных контор и подсобных организаций, разбросанных не только по городу, но и по области.

По факту, трест находился в типичной начальной фазе восстановления дезорганизованного, частично разрушенного, но всё ещё перспективного предприятия. Самое то для развития и будущего успеха. С точки зрения бизнеса, безусловно, а не нынешней непонятно куда идущей модели функционирования экономики.

В отличие от «Вологодстроя», другой местный трест, называемый ныне «Вологдалесжелдорстрой», был передан в ведение совнархоза и свою производственную базу сохранил без изъятий. Да и строили они, в основном, не жильё, не общественные и гражданские сооружения, а промышленные объекты, где, как обычно, и сметы побольше, и премии с орденами чаще дают, и сроки по вводу можно растягивать... пусть не до бесконечности, но на квартал или два — железобетонно...

С точки зрения обычного работяги, устраиваться туда на работу было гораздо выгоднее. Платили там лучше, а увольняли, если конечно влетел не по-крупному, не с «волчьим билетом».

Казалось бы, что тут думать? Такого, как Стрельников, с разрядами по десятку специальностей и корочками крановщика-водителя-экскаваторщика-бульдозериста, с руками там должны оторвать, а после облизывать и сзади, и спереди, и вообще где угодно, только бы не ушёл к «конкурентам»...

Бывший старший сержант, тем не менее, решил по-другому.

Он знал: в уже устоявшейся структуре всякие новшества гасятся на корню. А вот в неустоявшейся... да ещё находящейся под управлением «кризис-менеджеров»... тут шансы внедрить что-то новое выглядели предпочтительнее даже не на проценты — в разы.

Недаром ведь утверждали древнекитайские мудрецы, что кризис — это не только проблемы, но и возможности...

[1]Фильм Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу» (1964).

[2]Фильм Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими» (1961).

Глава 11

Устраиваться на работу Николай отправился в сапогах, шинели и гимнастёрке со всеми регалиями. Мог бы и китель надеть — тётя Зина сумела не только отчистить его от крови, но и зашила так, что он стал, как новенький — но чуть подумав, решил, что для планового выпендрёжа парадка уже перебор. Всё же не на демонстрацию и не на приём в Кремле собрался идти, а в стройуправление. Ну, в смысле, в контору стройтреста, что раньше, как помнилось, находилась на Карла Маркса, в Нижнем посаде, недалеко от Детского парка и площади Революции.

С конторой, увы, случился облом. Почти такой же, как поначалу с «Электротоварами». Добравшись до места, бывший старший сержант неожиданно обнаружил, что здание теперь занимает рабочее общежитие. Хорошо, правда, что оказалось: само общежитие, как и те, кто в нём проживал, относились к «Вологодстрою», и знающие, куда надо идти, там нашлись без проблем. А идти пришлось, вот досада, в обратную сторону. Стрельников даже по лбу себя хлопнул, что не проинтуичил и сразу не вспомнил, что в будущем трест сменит название на «Сельстрой» (ох уж эти дурацкие переименования всех и вся, столь любимые в родимом Отечестве) и его управление будет располагаться в Заречье, точно по тому адресу (улица Гоголя, 88), про который поведали общежитские.

Путь туда пролегал по тому же мосту, мимо старых сараев, где в субботу пятнадцатого Николай встретил пьяного Левашова.

Эх, всё-таки хорошо, что на следующий день они пообщались ещё раз, в «Блинной» на рынке, и Стрельников дал приятелю шанс соскочить. Уйти с той дорожки, которая точно бы привела его то ли в тюрьму, то ли сразу на кладбище.

Хотя самому Николаю данный «Лешему» шанс обошёлся в семьсот пятьдесят рублей, не считая тех, что были потрачены на блины с беляшами. Именно столько он передал Левашову, чтобы тот, в свою очередь, отдал их Раисе Ивановне для погашения «долга» перед музыкальным училищем, которому, собственно, и принадлежал тот злосчастный аккордеон.

Конечно, была вероятность, что Витька просто пропьёт эти деньги с дружками и его матери ничего не достанется, но Стрельников всё же рискнул и не прогадал. Уже тем же вечером к ним в гости пришла Раиса Ивановна и слёзно благодарила и Николая, и тётю Зину за деньги, и обещала при этом, что обязательно вернёт их все до копейки.

Изрядно смутившемуся Николаю (прихода учительницы он явно не ожидал, они с Витькой договорились, что о происхождении денег тот матери ничего не расскажет) пришлось долго и муторно объясняться и с тётей, и с гостьей, что это вовсе не долг и уж тем более не подачка, а как бы... взаимопомощь. «Ведь не чужие же люди, в конце-то концов! Сегодня мы помогли, завтра вы. Всякое в жизни бывает. Всего в ней не предусмотришь, соломки везде не подстелешь». Однако Раиса Ивановна на его уговоры не поддалась, заявив в конце, что, мол, ты, Николай, можешь считать, как угодно, а Левашовы, что так, что эдак, в долгу не останутся, что сама она, что её непутёвый Витька, и отделаться от них у её бывшего ученика не получится.

Правда, потом потихоньку спросила:

— А правда, что ты обещал моему Витюше с работой помочь?

— Правда, тёть Рая. Могу даже перекреститься, если не верите, — так же тихо ответил ей Стрельников...

До нового здания треста он добрался в половине четвёртого. Построили, по всему видать, его не очень давно, год или два назад. Кусты и деревья вокруг пока что не выросли, краска на фасаде не потускнела, а кованый низкий заборчик до сих пор блестел «кузбасслаком».

Вообще, большинство общественных зданий в пятидесятых возводились в традициях так называемого «сталинского классицизма». Будучи включенными в комплекс старинной застройки, они не производили впечатления чего-нибудь инородного. А вот жильё, что нынешнее, что будущее, предназначенное для массового заселения, наоборот, архитектурными излишествами похвастаться не могло. Наверно, необходимости не было. Чай, не дворцы и не храмы. В них жить надо, а не балы устраивать и не обедни служить...

Внутрь Николая впустили невозбранно. На входе даже вахтёра не было, хотя «вахта» была — классический «стул, стол и лампа». А на вопрос «Где тут на работу устроиться?» первый же встречный указал на конец коридора: «Отдел кадров — туда».

Главный трестовский кадровик оказался знакомым. Три года назад он уже принимал Стрельникова на работу.

— Здравствуйте, Фёдор Дмитриевич. Я опять к вам, — начал прямо с порога старший сержант.

Визави снял очки, прищурился, а затем ткнул в посетителя пальцем:

— Стрельников. Николай. Помню-помню. Значит, вернулся из армии и сразу же к нам? Похвально, похвально... Ну, что же, садись, показывай, хвастайся. Медаль, я гляжу, ты себе уже заслужил...

— Хвастаться я буду долго, — Стрельников ухмыльнулся и принялся доставать из-за пазухи полученные в армии профессиональные разрядные корочки. — Четвёртый каменщика, четвёртый маляр-штукатур, третий газоэлектросварка, четвёртый сантехника... допуски по электрике... по подъёмным работам... по механизированным земляным...

По мере того, как стопка удостоверений росла, лицо начальника кадрового отдела вытягивалось всё больше и больше. Последним аккордом устроенного Николаем спектакля стал выложенный на стол партбилет. Конечно, не в том смысле выложенный, что его обладатель собрался «покинуть ряды», а в том, что он этим намекал: по части идеологии и сознательности у него тоже всё в полном порядке.

— А знаешь, что... эээ... знаете, что... Николай Иванович, — пришёл, наконец, в себя кадровик. — А давайте-ка мы прогуляемся к руководству.

— Давайте, — не стал спорить Стрельников...

Кабинеты управляющего трестом и главного инженера располагались на втором этаже, с общей для обоих приёмной.

— Николай Николаевич у себя? — спросил Фёдор Дмитриевич у секретарши.

— Уехал в облисполком. Сказал, что сегодня уже не будет.

— А Александр Григорьевич? — кивнул кадровик на дверь с табличкой «Главный инженер».

— Александр Григорьевич здесь.

— Свободен?

— Свободен.

Начальник отдела кадров шагнул к кабинету, просунулся в приоткрытую дверь:

— Разрешите?

— Заходи, Фёдор Дмитрич, — донеслось изнутри...

Хозяина кабинета Стрельников помнил памятью своей второй ипостаси. В восьмидесятых его портрет украшал галерею «почётных граждан города Вологды» в вестибюле горкома, где Николай Петражицкий бывал, как минимум, раз в две недели, приезжая туда на очередные «разносы» по коммунальным делам.

Александр Григорьевич Трепаков. Фигура в масштабах не только города, но и области, известная и заслуженная. «Человек, построивший ВПЗ» (Вологодский подшипниковый завод), крупнейшее предприятие Вологды, которое наряду со Льнокомбинатом дало название целому городскому району — так отзывались о нём тогдашние вологжане.

Здесь и сейчас, ещё не познавший славы и почестей, он с интересом смотрел на вошедших, машинально покручивая зажатый в пальцах огрызок карандаша. Стол, от которого Трепаков, по всей видимости, только что оторвался, был завален «синьками» чертежей и листами с какими-то графиками, таблицами, рукописными схемами...

— Вот. Привёл вам, — коротко сообщил кадровик, указывая на Николая. — А вы не тушуйтесь, товарищ Стрельников. Показывайте товарищу главному всё то же самое, что и мне...

Заметив, что гость замешкался, Александр Григорьевич одним движением сдвинул бумаги в сторону, освобождая участок стола для «показа»:

— Так. Что у нас тут?.. Штукатур... сварщик... каменщик... электрик... сантехник... Ого! Крановщик?.. И бульдозерист? Где это вы так навострились, товарищ... — заглянул он в очередное удостоверение, — товарищ Стрельников... Николай Иванович?

— В армии, товарищ главный инженер, — пожал плечами старший сержант. — Ну, и до армии тоже... умел кое-что.

— Он ещё и член партии, между прочим, — «наябедничал» на всякий пожарный начальник отдела кадров.

— Член партии, говоришь? — изобразил задумчивость Трепаков. — А вот скажи-ка мне, коммунист Стрельников... вот это вот что такое? — выудил он из кучи бумаг какой-то чертёж и развернул его перед гостем.

— Однолинейная расчётная схема питающей и распределительной сети от щита ВРУ, — улыбнулся тот.

— А это? — показал инженер ещё одну «синьку».

— Техкарта монтажа перекрытий пустотными плитами, товарищ главный инженер.

— А это?

— ППР на прокладку наружной теплосети.

— Правильно, — Трепаков чуть прищурился и достал из бумажного вороха новый чертёж. — А теперь посмотри вот сюда, Николай... Это план-схема с разрезом. Стена и фундамент. Кирпичные, старые. Их требуется сохранить, но при этом вплотную к ним надо устроить бетонный подвал. А пол у подвала ниже подошвы фундамента на метр семьдесят. Понимаешь, в чём сложность?

Стрельников склонился над планом.

— В чём сложность, понятно. Решается забивкой шпунта́. Но лучше его, конечно, не бить, а вдавливать. Ковшом экскаватора, например. Мы так, помнится, делали на стене у газоотвода стола...

— А если шпунтом не выходит? — перебил его Трепаков.

— Ну... есть ещё пара способов, — Стрельникову неожиданно вспомнился чем-то похожий случай начала двухтысячных, когда он уже перебрался в Москву.— Первый: инъекционными сваями сквозь фундамент пройти, но только, боюсь, это дорого и техники здесь такой не найдётся.

— А второй?

— Второй... — почесал Николай в затылке. — Второй способ, мне кажется, должен быть вот таким. Смотрите... — забрал он у главного инженера огрызок карандаша и принялся рисовать...

Придуманную конструкцию они с Трепаковым обсуждали минут пятнадцать, а когда обсудили и признали её «интересной», Александр Григорьевич внезапно спросил:

— Ты, кстати, ЕНиРами и ЕР’ЕРами[1] работы когда-нибудь закрывал?

— Последний год только этим занимался, — честно признался Стрельников. — Я ж замковзвода был, по должности приходилось.

— А где ты служил-то хоть?

— В Казахстане. Главное управление спецстроительства Минобороны, — отрапортовал Николай.

— Спецстроительство... газоотвод стола... Казахстан... — задумчиво проговорил Трепаков. — Я так понимаю, это что-то... вот это? — указал он глазами на потолок.

— Ну, что-то вроде, — наклонил голову старший сержант.

— Тогда понятно, откуда в тебе это всё, — усмехнулся Александр Григорьевич. — Видал, Фёдор Дмитрич, каких у нас в армии специалистов готовят? А ты говоришь, — взглянул он на кадровика. — Ну, прямо готовый мастер, а то и прораб. Жаль только, диплома нет, а то бы я сразу его на отдельный объект бы поставил. А так... — повернулся он вновь к Николаю. — Ну, и что мне прикажешь делать с тобой, друг мой ситный? Мастером тебя принять не могу, обычным рабочим — жалко... Бригадиром на сантехмонтаж или кладку пойдёшь?

— Бригадиром? Ну, можно и бригадиром, — кивнул Николай. — Но только... предложеньице есть одно, Александр Григорьевич.

— Какое? — заинтересованно подался вперёд инженер.

— Знаете... скажу вам, как коммунист коммунисту. Не дело, считаю, когда бригады на стройке постоянно меняются. Сперва землекопы заходят, потом бетонщики, плотники, каменщики, штукатуры, электрики... И каждый... Каждый, заметьте, ругает того, кто был перед ним. Что, мол, подоснова неровная, фундаменты не на отметках, стены кривые, закладных нет, проёмы с отверстиями не по плану, и надо всё переделывать... ну, почти переделывать, а это и время, и деньги, а ни того, ни другого всегда не хватает...

— Ты это к чему? — нахмурился Трепаков. — К тому, что прорабы плохо следят за работой?

— Нет. Не прорабы, — мотнул головой Николай. — Сами рабочие. Им ведь что надо, в первую очередь? Чтобы наряды закрыли, а там хоть трава не расти. Их недоделки будут другие доделывать. И никакая сознательность тут не поможет. Я этого в армии вот так насмотрелся, — провёл он рукой по горлу. — А вот если б за каждый объект отвечала одна бригада. Комплексная. Как раньше в артелях, но только на новом уровне...

— Специалистов тебе в бригаду не дам! Даже не думай, — быстро сообразил, что к чему, Александр Григорьевич.

— Так я их и не прошу.

— А что тогда просишь?

— Прошу дать в бригаду ко мне обычных крепких ребят, можно даже разнорабочих. По возможности, молодых, чтобы учиться хотели. И зарабатывать. Кого остальным не жалко. И я вам слово даю, Александр Григорьевич, что за три месяца сделаю из них спецбригаду. Ту самую, комплексную, что сможет строить объекты от первого колышка и до сдаточной ленты. Идёт? — протянул он собеседнику руку.

— Идёт! — пожал её Трепаков. — Оформляй его, Фёдор Дмитрич. А завтра мы ему и людей, и объект подберём. Не сказать, чтобы сложный, но повозиться придётся. Я обещаю...

* * *

Вернувшись домой, Николай до позднего вечера просидел над тетрадкой, записывая мысли о будущем. Всё, что он сумел вспомнить о так называемом «бригадном подряде», широко распространившемся по стройкам Союза в семидесятые годы. Все его тогдашние плюсы и минусы.

Увы, планомерное и поэтапное возведение любого объекта в позднехрущёвские и брежневские времена (не говоря уж о горбачёвских) было, как правило, редкостью из-за острейшего дефицита стройматериалов и постоянной текучки кадров. Вместо размеренной и спокойной работы строительство оборачивалось то штурмовщиной, то долгостроем.

Квалифицированные арматурщики, каменщики, монтажники, штукатуры, кровельщики, сантехники могли неделями куковать без нормального дела, и чтобы не потерять в зарплате, производили бессмысленную работу, которую на другой день сами же переделывали. Однако прораб закрывал им при этом наряды, и люди получали вознаграждение фактически ни за что. За обычное нахождение на объекте, а не за его строительство.

Когда же стройматериалы, наконец, подвозили, то план уже поджимал, горела квартальная премия, и начиналась дикая гонка. Главным было сдать объект в срок, а то, что акты приёмки пестрели огромным количеством замечаний, никого не смущало. А ещё сдать что-нибудь к празднику, «в подарок съезду» или просто, чтобы отрапортовать руководству о досрочном выполнении плана, становилось обычной практикой. Причём, нередко за строительство даже совсем небольшого объекта отвечали сразу по три, по четыре подрядчика, не согласующие свои действия не только друг с другом, но и внутри себя.

И только сами строители не отвечали вообще ни за что. Они просто работали. Работали, как умели, и получали, сколько положено, вне зависимости от результата.

А получать им хотелось больше. И это было нормально. По-человечески.

Но многие вместе с тем хорошо понимали: просто так им никто оклад не повысит. А вот за работу... за правильную, результативную, позволяющую сэкономить на чём-то другом, а не на зарплате... почему бы и нет?..

Тем более что к началу эпохи застоя среди мастеров и рабочих ещё не выветрились воспоминания о промысловых артелях сороковых и пятидесятых, об общей работе и общем заработке, о нацеленности на результат, а не на битьё баклушей.

И что бы ни говорили потом записные антисоветчики, инициатива бригадных подрядов шла действительно снизу, а не от верхов. Как помнилось Николаю, первые попытки такой «производственной самоорганизации» случились ещё при Хрущёве. Первым из бригадиров, кто сперва предложил, а после сумел добиться того, чтобы внедрить этот метод, стал не то Владислав, не то Вячеслав Сериков (к своему стыду, Стрельников так и не вспомнил его точное имя), работающий на строительстве горно-обогатительного комбината в Мурманской области. В 1962-м у него даже получилось прорваться на встречу к Косыгину (история почти детективная), а затем выступить на комиссии Госстроя СССР, и в результате метод строительства крупных объектов комплексными бригадами всё же решили опробовать на заполярном ГОКе и, если там всё пройдёт на ура, применять повсеместно.

Свою эффективность «метод Серикова» доказал. А вот с повсеместностью приключился полный облом. Начальство всех уровней его попросту игнорировало. Причина простая. Работать как раньше, по валу, было значительно проще, а дополнительных премий и почестей от внедрения нового метода ни руководство, ни инженерно-технические работники не получали. Повременные оклады равняли всех под одну гребёнку и приводили любые инициативы к стандартному «сколько планом предписано, столько и заработаете, ни больше, ни меньше».

Словом, понадобилось ещё десять лет, чтобы всё же внедрить «бригадный подряд» на советских стройках (и не только на них, но и на шахтах, заводах, электростанциях, пищевых комбинатах, в торговле), только уже не снизу, а сверху, и назвать его «методом Злобина», бригадира из Подмосковья.

Однако это внедрение так и не стало для экономики панацеей.

Во-первых, из-за того, что во многом это была кампанейщина, когда новый способ внедряли просто для галочки, на бумаге, а не для дела.

А во-вторых, что гораздо важнее, изменение, пусть даже в лучшую сторону, единственного элемента системы уже почти ни на что не влияло. Реформировать систему хозяйствования следовало целиком. Начиная от возвращения к централизованному планированию сороковых, когда планы считались не в стоимости, а в натуральных объёмах (тонн, штук, кубических метров) и чёткой номенклатуре. И заканчивая материальной заинтересованностью в результатах производительного, а не бессмысленного труда не только рабочих, но и всех остальных, включая «новых артельщиков» и высшее политическое руководство.

Строительство же, как считал Стрельников, всегда было одновременно и локомотивом развития, и его маркером. Особенно в части инфраструктуры. Железных и автомобильных дорог, гидротехнических сооружений, энергообъектов, крупных промышленных предприятий, вокруг которых, словно грибы, росли средние, мелкие и мельчайшие.

Поэтому именно со строительства, по мнению Николая, следовало начинать любые реформы, любые пусть даже самые маленькие шаги, ведущие к возрождению медленно скатывающейся в застой экономики.

Вот только сопротивление этому обещало быть колоссальным. Поскольку прямо сейчас его мысли шли строго вразрез с установками идеологических схоластов-догматиков из Президиума ЦК и Секретариата и окопавшихся там новых троцкистов, приверженцев мировой революции, продвигаемой за счёт собственной Родины, её собственного развития.

Недаром ведь уже в марте 1953-го «наследники» Сталина в срочном порядке приняли совершенно секретное постановление о ликвидации крупнейших промышленных и инфраструктурных проектов, включающих такие знаковые, к каким руководство страны возвратилось лишь через десятилетия, а то и существенно позже — Трансполярную магистраль, тоннельный и мостовой переход из Приморья на Сахалин, БАМ, Волгобалтийский путь, Кольскую железную дорогу, судостроительные предприятия на Дальнем Востоке, нефтехимические производственные объединения в Южной Сибири и на Урале...

Когда Стрельников-Петражицкий читал об этом в архивах, у него складывалось ощущение, что Хрущёв сотоварищи просто не понимали, что такое планирование пространственного развития, что без видения перспективы, без стратегических, инфраструктурных проектов, связывающих огромнейшую страну, она просто обречена на развал, а её экономика — на бесконечное отставание от конкурентов...

Стрельников даже поужинать сходить позабыл, пока размышлял о грядущем и составлял «грандиозные» планы. А отвлёкся от них лишь тогда, когда тётя Зина сама вошла к нему в комнату и сообщила с тревогой:

— Там тётя Рая пришла. Плачет, что Витька пропал...

[1]ЕНиР — единые нормы и расценки на строительные, монтажные и ремонтно-строительные работы. ЕРЕР — единые районные единичные расценки на строительные конструкции и работы.

Глава 12

— Витька?! Пропал? Когда? — не сразу врубился Стрельников.

— Да если б я знала? — развела руками Зинаида Степановна. — Это надо у Раи спросить. Она говорит, что Витька бумагу какую-то написал. А что там, наверное, только ты и поймёшь.

Старший сержант выскочил из-за стола и ринулся в коридор.

Раиса Ивановна сидела около двери на табуреточке, не снявши пальто, со сбившимся на затылок платке. Из-под платка выбивались растрёпанные волосы, лицо казалось осунувшимся, глаза припухшими.

— Вот, — протянула она Николаю бумажный листок.

«Стрельник, сегодня я соскочу. Ровно как ты говорил. Надеюсь, что всё получится. А не получится, значит, судьба такая. Мама поймёт».

— Я ничего, Коль, не понимаю. Совсем ничего, — голос у тёти Раи дрожал, но всё же она пыталась держаться. — Куда соскочить? Зачем? Может быть, ты что-то знаешь. Я с работы пришла, а Витюши нет, и он до сих пор пришёл. И это письмо ещё непонятное...

Стрельников посмотрел на часы.

Двенадцать пятнадцать. Неплохо, однако, он засиделся. И насчёт Витьки тоже не очень понятно. Хотя...

— Раиса Ивановна, — посмотрел он на Левашову. — В вашей школе и музучилище аванс когда выдают?

— Двадцатого, — удивленно ответила та.

— А привозят вечером девятнадцатого, — припомнил старший сержант ещё доармейские разговоры с «Лешим» и прочими, кто брал уроки баяна у тёти Раи.

— Ну да, девятнадцатого. Наша бухгалтер сама за деньгами ходит. До банка там недалеко, всего два квартала, но её всё равно всегда кто-то сопровождает. Кто-нибудь из мужчин.

— И деньги в кассе всю ночь лежат?

— Ну, наверное. Где же им быть-то?

Стрельников дёрнул щекой.

Он не помнил, был ли в кассе училища и объединённой с ним музыкальной школы даже не сейф, а хотя бы металлический шкаф, но подобная безалаберность — оставлять в общественном здании на ночь крупную сумму (хоть на зарплату, хоть на аванс) вместо того, чтобы раздать её сразу... нет, его «молодого» это ни разу не удивляло. А вот другого, более опытного, искушённого, отлично помнящего, что частенько случалось в таких ситуациях в будущем, буквально в ступор вводило...

То, что бухгалтерша музучилища ходила в банк на день раньше положенного, было по-житейски понятно. Двадцатого, когда туда сходятся и съезжаются со всех городских предприятий, там, наверное, не протолкнуться. А стоять в очереди никому неохота. Вот поэтому самые «хитрые» и приходили туда заранее. И даже не думали, что «житейская мудрость» и «безопасность» могут быть абсолютно несовместимы...

— Идите домой, тётя Рая, и никуда больше не выходите. Я постараюсь выяснить, что да как... И не волнуйтесь, — добавил старший сержант, заметив, как дёрнулась женщина. — С Витькой ничего нехорошего не случится. Вернётся домой, как миленький. Я прослежу...

Ничего больше не объясняя, он надел сапоги, накинул на плечи старую куртку, взял с полки фонарик и, бросив «Я к Бочкиным», вышел на лестничную площадку.

Сосед-участковый обнаружился дома и, как оказалось, спать ещё не ложился. Хотя и зевал.

Выслушав Стрельникова, он негромко вздохнул и принялся одеваться. Через пару минут они вместе вышли на улицу и двинулись в сторону Октябрьского моста.

— Вообще-то, это не мой участок. И даже район не мой, — пробормотал Бочкин через пару минут. — Ты точно уверен, что музыкалку сегодня хотят подломить?

— Точно.

— И что твой Витька не соучастник, а наоборот?

— Уверен, — кивнул Николай. — Уверен, что он там в засаде засел. Думает, идиот, помешать этим гаврикам. С поличным взять хочет.

— Действительно, идиот, — покачал головой участковый. — Хотя, если честно, не верю я в это всё.

— Так зачем же тогда со мною пошли? — удивился Стрельников.

— Сигнал поступил, надо его отработать, — объяснил Бочкин. — Если там никого не окажется, а скорее всего, так и есть, поставим отметку «информация не подтвердилась».

— А если я прав?

— А если твой Левашов там и вправду в засаде сидит, то произведём необходимые оперативные действия.

— Что-что мы произведём? — недопонял Стрельников.

— По обстановке мы будем действовать, вот что, — бросил Аркадий Семёнович, ускорив шаг...

Музучилище располагалось на другом берегу реки и примыкало с тыла к Старому рынку. Главный фасад выходил на улицу Маяковского. Свет ни на первом, ни на втором этаже не горел.

— Вон там должен сторож сидеть, — указал Николай на окошко слева от входа. — Спит что ли?

— Да. Непорядок, — проворчал озабоченно участковый. — Открывайте, милиция! — забарабанил он в дверь кулаком.

Из здания не доносилось ни звука.

Стрельников поднял с земли камушек и аккуратно бросил в окно «где сторож». Стекло отчётливо звякнуло, однако и в этом случае реакции изнутри не последовало, и даже собаки нигде поблизости не залаяли.

— Чёрный ход есть? — спросил Бочкин.

— Есть. Со двора. Но это через рынок идти.

— Значит, пойдём через рынок...

Рынок по ночам не работал. Правда, чтобы проникнуть на территорию, стучаться в закрытые ворота не требовалось. В оградах между лабазами ещё дореволюционной постройки лазеек и дырок хватало. В одну из них Бочкин со Стрельниковым как раз и пролезли. Ещё один «необозначенный на картах» проход нашёлся в заборе, отделяющем задний двор музыкалки от торговых рядов...

— Стоять, суки! — завопили откуда-то из темноты Витькиным голосом.

Зазвенело выбитое окно, послышались звуки ударов, мат, шум упавшего тела...

Какая-то тень, подволакивая ногу, метнулась к калитке в дальнем конце двора.

— Стоять! — рявкнул Бочкин и бросился следом, свистя в милицейский свисток.

В свете выглянувшей из-за тучи Луны Николай углядел металлический отблеск.

— Ё-о-о! — болезненно вскрикнули в полутьме у стены.

Стрельников выхватил из кармана фонарик и рванулся на вскрик. В неярком фонарном круге замер, сощурив глаза, какой-то мужик в телогрейке. В руке у него был нож. Рядом, на пару метров правее, держась одной рукой за живот, а другой опираясь о стену, стоял Левашов. Точнее, пытался стоять, пошатываясь, будто пьяный или «поплывший» после чужого удара.

— Руки в гору! Милиция! — заорал Николай.

Неизвестный кинулся в сторону. Недолго думая, бывший старший сержант швырнул ему вслед подвернувшийся под ботинок кирпич.

Бросок оказался удачным. Получив кирпичом по хребту, бегущий споткнулся и выронил финку. Но не упал, а только зло зашипел и согнулся, раскинув руки, словно хотел кого-то схватить и заломать по-медвежьи.

Бороться с этим придурком Стрельников не собирался. Он просто швырнул в идиота ещё одну каменюку (во дворе их валялось достаточно), а затем прыгнул вперёд ногами, целя противнику в грудь.

Прыжок и удар вышли на загляденье.

Мужик в телогрейке впечатался в стену и сполз по ней наземь, закатив зенки.

Николай сразу же навалился на упавшего сверху, заломил ему руки и начал вязать их ремнём, так же, как в поезде, не своим, а вырванным из штанов уркагана.

— Стрельник?.. Ты это что?.. Откуда?..

Кое-как доковылявший до приятеля «Леший» продолжал держаться за стену и зажимал бок рукой.

— Живой? — оглянулся на него Николай.

— Да вроде бы... да...

Будто не веря себе, Левашов осторожно убрал с живота свою левую руку и посмотрел на пальцы. Потом расстегнул тужурку и вытащил из-за подкладки, разорванной около пояса, давешний портсигар. Тот самый, что утром в субботу спас жизнь Николаю, приняв на себя нож бандита. Стрельников сам отдал его Витьке в «Блинной», сказав, что пускай тот теперь и его талисманом немного побудет. В шутку, конечно, без какой-либо задней мысли.

— Вот... За подкладку упал... Свезло, так свезло, — растерянно пробормотал Левашов, глядя на смятую крышку из мельхиора.

— Свезло, — кивнул Николай. — А говорили, что дважды в одну воронку не падает.

— Эт-точно, — выдохнул Витька и, плюхнувшись прямо на мокрую землю рядом со Стрельниковым, протянул ему дважды пробитый ножом подарок. — Сработало, значицца. Возвращаю.

— Уверен, что не понадобится?

— Только после тебя, — засмеялся приятель...

За теряющимся в потёмках забором раздавались трели милицейских свистков, рычала мотором машина, кто-то истошно вопил, словно его пытали, выкрикивались отрывистые команды, заливались лаем собаки... «проснулись-таки... болонки сторожевые»... а Стрельников с Левашовым сидели возле спелёнатого бандита, привалившись спиной к спине, и ржали, как кони, отходя от случившегося... или, скорее, от неслучившегося, так и не ставшего непоправимым...

* * *

— Детский сад, штаны на лямках! — бросил в сердцах Аркадий Семёнович ранним утром, когда Левашова и Стрельникова наконец отпустили из отделения и он лично сопровождал их домой, чтобы они снова чего-нибудь не отчебучили. — Вас же придурков могли на пятёрку закрыть, а если бы я был судьёй, то и десятку впаял бы. Ну, это же надо додуматься! Иметь железобетонные подозрения и не сообщить о них, куда следует. А потом ещё кирпичом злоумышленника... едва не убить... И самим, мать, чуть было не окочуриться.

— Ну, ведь всё же нормально прошло, дядь Аркаш, разве нет? — улыбнулся Стрельников.

— Нормально, потому что других фигурантов всех повязали, — отрезал Бочкин. — И эти фигуранты дали показания... в вашу пользу. Хотя могли бы и потопить этого идиота, с гарантией, — сердито кивнул он на благоразумно помалкивающего Левашова...

Участковый был абсолютно прав. И Николай это хорошо понимал, но в то же время ни в чём не раскаивался. Нынешней ночью Витька действительно «соскочил». Да так, что теперь за него уже точно не стоило беспокоиться.

Вообще, около музучилища повязали целую шайку. Все — бывшие дружки-собутыльники «Лешего». Тот, кого «уронил» Николай, носил погоняло «Сыч». Второго, за которым погнался Бочкин, сарайная публика знала, как «Шпинделя». Оба — сидельцы, освободившиеся из мест не столь отдалённых около года назад. Ещё двоих прихватили на рынке. Васька Шадрин и «Сарафаныч» стояли на стрёме и, по словам Бочкина, зону ещё не топтали, но это упущение, как опять же уточнил участковый, будет исправлено в самое ближайшее время.

Месяц с лишним назад, после того, как Витька унёс из дома аккордеон, его дружки ненавязчиво, под рюмашку, в течение нескольких суток выясняли у находящегося в сильном подпитии Левашова, что вообще интересного может храниться в училище. Плохо соображающий Витька выкладывал всё без утайки и даже не думал, чем это может закончиться.

Что конкретно задумали бывшие дружбаны, он понял только вчера, когда встретивший его возле дома «Шпиндель» (кстати, тот самый придурок, что клянчил у Николая в субботу деньги на выпивку) вдруг предложил прогуляться вечером к Старому рынку, сказав, что одно интересное дельце там намечается и что без «Лешего» его проворачивать западло.

Сложить два и два Левашову удалось без труда. После воскресного разговора со Стрельниковым он долго думал над способом, как, пока не устроился на работу, не вернуться к прежнему образу жизни. Ведь дружки-собутыльники никуда не исчезли. И стоит лишь дать слабину, поддаться на уговоры, и аллес — пиши, пропало, о возможности «соскочить с этого несущегося к обрыву состава» можно забыть навсегда.

Вот поэтому, собственно, Левашов и решил не идти с подозрениями в милицию, а сделать всё самому. Самому устроить засаду во дворе музучилища, самому взять воришек с поличным, самому сдать их скопом, куда положено. Одного не учёл: воришки — не дети, и для них он — добыча, а не охотник. И если б не школьный друг «Стрельник», валяться бы сейчас «Лешему» под забором с распоротым брюхом или, при диком везении, давать показания в качестве соучастника, а не свидетеля.

А так — да, и впрямь соскочил. Не подкопаешься...

Сто́рожа, кстати, в эту ночь в музучилище, действительно, не было, как и в две предыдущие. По словам Левашова, такое и раньше случалось — уволился, заболел, другого найти не успели... И вообще, занятия заканчивались в восемь вечера, последние представители педсостава покидали свои кабинеты в одиннадцать, истопник выходил на смену примерно в полтретьего... ну что может произойти непредвиденного за три с половиной часа?.. Ведь если раньше прокатывало, так почему бы и нынче такому не повториться? Тут главное, сразу наверх не докладывать, не суетиться, волну не гнать, перетерпеть кое-как недельку-другую, а там уж оно само по себе всё наладится, не впервой...

Жаль только, что злоумышленникам при этом не объясняли, что в эти ночи им тоже, как всем, лучше дома сидеть, а не в чужие дома забираться и шариться там, надеясь поживиться чем-нибудь ценным. Кто ж знал-то, что злоумышленник нынче хитрый пошёл и злоумышляет теперь лишь в те ночи, когда сторож на месте отсутствует...

— Бдительность, бдительность и ещё раз бдительность, — с назиданием повторял Аркадий Семёнович, когда они уже подходили к «левашовскому» дому. — Милиции на всех лоботрясов может и не хватить. Спасение утопающих, в первую очередь, дело рук самих утопающих. Граждане сами должны это понимать, а уж ответственные лица — тем более...

* * *

Поспать перед тем, как идти на работу, удалось всего три часа. Ещё час ушёл на то, чтобы рассказать тёте Зине о том, что случилось, во всех подробностях. Ну, за исключением тех, что касались ножа с портсигаром. Волновать её Николай не хотел и очень надеялся, что Витька и дядя Аркаша тоже не будут касаться этих «тонких материй» в своих объяснениях с Раисой Ивановной и Валерией Павловной.

Хорошо хоть, что первый рабочий день начинался у Стрельникова не с девяти, как у всех, а с одиннадцати.

— Завтра к одиннадцати приходи, — объявил ему вчера Трепаков. — Раньше мы всё равно ничего тебе не подберём. И если меня не будет, зайдешь на третий этаж, к Поликарпову, прорабский участок номер четыре. Он примет, я ему всё объясню...

Ясное дело, Трепакова на месте в одиннадцать не оказалось, и Николай направился на третий этаж, к товарищу Поликарпову, Фёдору Кузьмичу, начальнику 4-го участка, который, как помнилось, станет впоследствии руководителем одного из стройуправлений треста, и его фото тоже будет висеть на Доске почёта в горкоме.

— Так ты и есть этот самый «универсальный солдат», о котором мне главный всё утро талдычил? — усмехнулся Фёдор Кузьмич, когда Николай представился.

— Выходит, что тот, — не стал спорить Стрельников.

— Ну, тогда садись вот сюда и сам выбирай, что тебе подойдёт, — указал Поликарпов на стол с разложенным на нём городским генпланом, где были отмечены красным карандашом все трестовские недострои.

— А расклад по текучке где посмотреть?

— На листе номер два. Там данные на каждый объект плюс сроки и процент выполнения.

— Понял. Спасибо...

На выбор ушло минут десять. Просмотрев с десяток объектов, Николай попросил:

— А можно чуть поподробнее вот про этот, что на Урицкого?

— Что именно тебе надо?

— Ну... последние исполнительные, например. Или там... протоколы производственных совещаний, докладные прораба.

— Экий ты шустрый! — засмеялся начальник участка. — Если решился, выбрал, то всё это можешь там посмотреть, а здесь... Здесь это надо искать, в бумагах копаться. А ради тебя никто своё время тратить не будет. Ну, если конечно ты в наш партком не пожалуешься, а от него уже управляющему цидуля придёт. Уловил?

— Уловил, — кивнул Стрельников. — Поеду прямо сейчас на Урицкого.

— Выбрал?

— Выбрал.

— Кота в мешке?

— Его са́мого.

— Ну, вот и ладненько, — хмыкнул Фёдор Кузьмич. — А людей, значит, мы тебе завтра туда подгоним. Хотя парочка там уже есть. Но такие... чисто подай-принеси.

— А мастер-то хоть на месте?

— Мастером там Геладзе Георгий Гурамович. Товарищ заслуженный, опытный, боевой... Скоро, правда, на пенсию, но дело знает. Сработаетесь...

Глава 13

Выбор объекта по рабочему адресу «улица Урицкого, владение 46-2» был обусловлен двумя причинами.

Первая — вполне объяснимая, в чём-то даже банальная. Строительство специализированной школы-интерната по улучшенному типовому проекту 2-03-23у Гипропроса сложным не выглядело. Два этажа плюс подвал, кирпич, вальмовая четырёхскатная кровля из шифера, два входа, лестница, общая площадь меньше тысячи метров — стройотрядовцы семидесятых-восьмидесятых возводили такие коробки за пару месяцев. Особенно, если заказчик со стройматериалами не мурыжил и с техникой не подводил. Самое то для учёбы. А если учесть, что нулевой цикл уже пройден, стены по большей части стоят, внешние коммуникации подведены, внутренние инженерные сети запроектированы по полному профилю (ГВС, ХВС, центральное отопление и канализация), а с окончательной сдачей никто пока не торопит, то лучшего, чтобы учить на таком объекте бригаду, нельзя было и придумать.

Вторую причину подобного выбора Стрельников сам про себя обозвал «трансцендентной», навеянной свыше, словно бы кто-то там наверху и вправду решил посмеяться. Всего в полусотне метров от будущего интерната располагался так называемый «Дом Левашова» — памятник деревянной архитектуры, но одновременно типичный образец классицизма прошлого века, с колоннами, портикам, капителями, руста́ми и арками. И хотя к статскому советнику Левашову из эпохи Лермонтова и Пушкина нынешний Витька «Леший» никакого отношения не имел, Николай посчитал это совпадение знаком, на фоне которого любая альтернатива выглядела, как минимум, спорной...

Сам объект находился внутри квартала, застроенного со стороны улиц домами из дерева, в основном, частными одноэтажными. Из общественных, помимо уже упомянутого «Дома Левашова» выделялась станция скорой помощи, построенная, пусть и из дерева, но относительно недавно, и в ней уже было и центральное отопление, и горячая вода, и нормальная канализация, не говоря уже о телефоне и электричестве.

Во многом здесь помогла Вологдская ТЭЦ, введённая недавно в эксплуатацию. Её первый турбогенертор запустили в феврале 1955-го, когда Николай учился в 10-м классе. А пока он был в армии, там установили ещё один генератор и два котла второй очереди. Так что энергии, что тепловой, что электро, в городе стало, можно сказать, хоть залейся (ну, если конечно сравнивать с прежними временами, а не с перспективой развития). И главной задачей городских энергетиков стало теперь довести эту энергию до потребителей, как промышленных, так и гражданских.

Больше всех, понятное дело, повезло расположенному рядом с теплоцентралью Льнокомбинату. Собственно, ради него этот проект, в первую очередь, и затевался, ещё до войны. Вторыми по значимости стояли в этом ряду элеватор, мясокомбинат и хлебозавод. Ну а дальше, по цепочке, общественные и жилые многоквартирные здания, как строящиеся, так и уже построенные по улицам Урицкого, Герцена и Советскому проспекту, что расходились от ТЭЦ, как лучи, к обоим вокзалам, железнодорожному и речному, и в центр города.

Магистральные теплотрассы и новые линии электроснабжения начинали мало-помалу связывать городские районы в общую сеть не только дорогами, но и новым качеством жизни. И это качество становилось не просто целью. Вкупе с энергией, с каждым новым мегаваттом доведённой до потребителя мощности, оно становилось ещё и средством, позволяющим ускорять развитие городской экономики, строительство новых жилых домов, школ, заводов, больниц, предприятий торговли, инфраструктуры, всего того, без чего в недалёком будущем уже просто нельзя было обойтись...

Пройти на строительную площадку со стороны Урицкого не получилось. Часть улицы в этом месте была перекопана, часть огорожена глухими заборами домовладений, стоящих буквально стык в стык. Проход и проезд имелись только с Калинина. Остатки каких-то сараев, снесённых ради проезда техники, чернели по краю дороги. Проход к стройке «обозначался» протоптанной между кустами тропинкой. Проезд — отсыпкой из щебня и несколькими бетонными блоками по обочинам.

Сторож на стройплощадке отсутствовал. Видимо, потому что день.

Мастера Николай отыскал в бытовке.

— Георгий Гурамович?

— Он самый. Что вы хотели?

— Я Стрельников. Вас должны были предупредить.

— Стрельников? Николай?

— Да.

— О! Давно тебя жду! — всплеснул руками сидящий за столом мастер, чем-то неуловимо похожий на грузинского киноактёра Баадура Цуладзе. — Заходи, генацвале. Присаживайся... Сам... — указал он пальцем на потолок. — Сам главный звонил, вот прямо только что, про тебя спрашивал. А до этого Фёдор Кузьмич. Так что давай, дорогой, рассказывай, кто ты, что ты, что там наши начальники ещё напридумывали.

— Да ничего они не напридумывали. Это, скорее, я напридумывал, теперь вот расплачиваюсь, — улыбнулся старший сержант, усаживаясь напротив и кивая на стоящий на столе перед мастером телефон. — Видимо, ваш объект действительно важный, раз сюда даже связь провели.

— Что верно, то верно, — не стал возражать Георгий Гурамович. — Объект, действительно, важный. Дети — что может быть в нашей жизни важнее? Особенно, кто и отца, и мать потерял. Вот, помнится, до войны я в Харькове жил. В двадцать четвёртом туда переехал из Гори. Как тогда в партию по ленинскому призыву вступил, так сразу и переехал, по партийной путёвке. Тоже такие дома вот строил и перестраивал. С самим Макаренко был знаком, с Антоном Семёновичем. Ух, как у него там всё было... Беспризорники, малолетние уголовники, а как работали, как учились! Фотоаппараты ФЭД знаешь?

— Знаю, конечно.

— Так их эти бывшие беспризорники в своей трудовой коммуне первые собирали. А электрические сверлилки, их теперь дрелями обзывают! Тоже они их первыми начали делать. ФД-1, ФД-2, ФД-3. Ты представляешь, Нико́! Дети! Сопливые пацаны! А пользы больше иного взрослого приносили. Думаю, половина всех электросверлилок, какими мы сейчас пользуемся, из этой коммуны пошли. Так я с тех пор, как только стройка детского сада, школы или детского дома какая-нибудь намечается, сразу прошу: поставьте меня туда мастером, а уж я прослежу, чтобы всё было сделано так, как надо. Вот такая у меня, понимаешь, генеральная линия... генацвале Нико́... Кх-кхм... кх... — негромко прокашлялся мастер, потянувшись за кружкой.

— Покажете? — заполнил паузу Стрельников.

— Что? Генеральную линию?

— Объект. Хочу объект осмотреть, — объяснил Николай. — А потом исполнительные и чертежи. А если ещё и журнал работ мне покажете, так и совсем хорошо.

— Вай мэ, какой хитрый Нико́! — засмеялся мастер. — Вместо меня хочешь стать?

— Не вместо, а вместе. Вместе хочу этот дом построить и сдать. Я как бригадир, вы как мастер. И чтобы без замечаний, без недоделок и в срок.

— Вот это правильно! Вот это ты молодец, генацвале! Пойдём, покажу тебе, что да как, и обскажу, как положено, не будь я Георгий Геладзе! Чеми дэдас впица́вар!..[1]

С объектом старший сержант знакомился около часа. Облазил его снизу-доверху на пару с Геладзе. Мастер пыхтел, кряхтел, но от нового бригадира, что был в три раза моложе, старался не отставать. В чём он не обманул — это в том, что за строительством он, в самом деле, следил и работу свою исполнял хорошо. По крайней мере, в вопросах качества и бережливости.

В ещё недостроенном здании даже все «пробки» в дверных и оконных проёмах были заложены строго по технологии, прямо в кладку, чем, на памяти Стрельникова, в семидесятых-восьмидесятых частенько пренебрегали, не говоря уж про те времена, когда в связи с массовым появлением перфораторов их ставить вообще перестали.

И мусора на площадке практически не было. А всё, что, хотя бы теоретически, могло пойти в дело, включая обрезки досок, горбыль, колотый камень, металлолом и обрывки толя, Георгий Гурамович аккуратно сложил под навесами вдоль забора — и от осадков защита, и украсть не так просто, как кажется.

Из основных материалов мастер хранил снаружи кирпич, песок, шифер, прокат и арматурную проволоку. А всё остальное держал внутри здания.

— Оно ведь как, — сказал он по этому поводу. — Подальше положишь, поближе возьмёшь. Народ-то здесь появляется разный, кто-то и на́ руку бывает нечист. Упрёт чего-то по мелочи, по одному вроде и незаметно, а если вместе сложить, получается ого-го сколько.

— Неужто и кирпичи таскают? — хохотнул Николай.

— Не. Кирпичи не таскают. Печку из красного рядового не сложишь, а на другое можно из боя набрать. Вон его сколько в мусоре. Так-то кирпич всё равно больше бьют, чем воруют. А вот доску́ упереть или, скажем, цементу в мешок отсыпать — это частенько. Про вентили, муфты, гвозди, электрический провод я и говорить не хочу. Это тут самое ценное... Ну, ещё толь в рулонах. Поэтому и держу это всё под замком, чтоб спокойнее.

— И доску́? Её тоже всю под замок?

— С доскою хитрее, — сощурился мастер. — Всю, что не пиленная, я под стропила отправил. Пойдём, покажу...

На второй этаж и на крышу они поднимались по временной лестнице. Лестничная клетка была готова чуть больше, чем наполовину. Её стены сейчас доходили только до низа оконных проёмов верхнего этажа, как, впрочем, и остальные стены центральной части будущего интерната. Правая и левая части строения были доведены до карниза и перекрыты пустотками, а на левой даже стропила стояли, причём, обрешёченные и покрытые шифером почти что до самой лестницы.

— А дырка-то здесь зачем? Кирпича что ли не хватило? — поинтересовался Стрельников, окинув взглядом не доведённые до нужного уровня стены и не перекрытый проём размером практически в полэтажа.

— Не кирпича, а каменщиков, — дёрнул щекой Геладзе. — И плиты, какие надо, не подвезли когда нужно. Вот так и пришлось мне... и пиломатиралы под кровлей прятать, и консервировать всё... до лучших времён...

Когда они вернулись в прорабку, Николай ещё минут сорок изучал чертежи, исполнительные и рабочий журнал. Мастер сперва пил чай, наблюдая за бригадиром. Затем куда-то звонил, говоря на грузинском. Потом ненадолго вышел, вошёл, снова начал пить чай...

— Срок сдачи, как я понимаю, июнь, — проговорил Николай, закончив с бумагами.

— Июнь, — подтвердил Георгий Гурамович.

— И вы опасаетесь, что если всё будет идти, как сейчас, весной пойдёт штурмовщина.

Мастер вздохнул:

— Всё так, как ты говоришь, Нико́. Да. Мой объект считается небольшим и несложным. Людей мне дают по возможности. А когда где-то что-то горит, то сразу же забирают. Думают, раз у меня тут готовность процентов на восемьдесят, то, значит, как станет тепло, всё можно быстро закончить.

— А вы, получается, так не считаете? — взглянул на него с интересом Стрельников.

— Всё так и есть. Не считаю. Начнётся гонка, вылезет столько всего, что замучаемся исправлять. А ведь мне тут всего-то и надо, что...

— Как можно скорее закрыть тепловой контур, — продолжил старший сержант. — И включить отопление. И до весны спокойно работать. Пусть даже малыми силами. Угадал?

Несколько долгих секунд Геладзе смотрел на него изумлённым взглядом, а затем резко взмахнул руками и радостно (у него даже кавказский акцент усилился от волнения) выпалил:

— Угадал, дарагой! Ты даже нэ представляешь, как ты сэйчас угадал, да. Тэпловой контур! Самое то, что нужно...

— Тепловой контур я вам обеспечу, Григорий Гурамович, — остановил его Стрельников. — До Нового года железно. И может, даже отопление включим.

— У тебя есть в бригаде сантехники? — удивился Геладзе. — Плотники, сварщики, кровельщики, монтажники, каменщики...

— Нет-нет, вы всё не так поняли, — снова остановил его Николай. — У меня сейчас и бригады-то нет. И люди, что завтра придут на стройку, тоже, возможно, ничего, что вы перечислили, не умеют. Ну, или плохо умеют, без разницы. И, тем не менее, до Нового года мы контур закроем. Качественно и надёжно. И кладку закончим, и кровлю, и отопление пустим. Я обещаю.

— Ты обещаешь? Вот так вот с бухты-барахты? — скепсиса в голосе мастера не заметил бы только ленивый.

— Не с бухты-барахты, а как коммунист коммунисту, — твёрдо ответил Стрельников.

— Ну, дай-то бог, дай-то бог, — совершенно не по-пролетарски пробормотал Георгий Гурамович...

Знакомиться с остальными обитателями стройплощадки Николай отправился сразу после беседы с мастером. Первый из них был собачьего рода. Пёс по кличке Дато́ (по-грузински медведь) внешне и, правда, напоминал небольшого медведя. Совсем небольшого — сантиметров сорок в длину и почти столько же в ширину, с лобастой башкой и мохнатыми, очень мохнатыми лапами. Прямо какой-то шерстяной шарик с клыками. И гавкал достаточно грозно. А рычал так вообще — если не видеть вживую, можно и медвежью болезнь заработать.

Дато сидел на цепи у собственной будки, рядом с воротами.

Когда Николай входил на площадку, пёс лишь дежурно гавкнул, но бросаться на гостя не стал. Видимо, сразу почуял, что «этот из наших», начнёшь на такого пасть раззевать, могут и без обеда оставить.

Сейчас, после куска краковской колбасы (натуральной, приобретённой с утра в коопторге), он позволил себя погладить и даже помахал бригадиру хвостом. Правда, добавки не получил, поэтому, грустно зевнув, убрался обратно в будку.

Двое других находящихся на объекте помимо Дато и Геладзе такой привилегией — игнорировать бригадира — не обладали. Обоих, электрика Сашку Запятного и техрабочего Мишку Шестакова, отвечающего на объекте за подъёмные механизмы, Стрельников обнаружил в каптёрке в подвале.

В каптёрке было тепло. В углу стояла буржуйка, труба от неё выходила наружу через окошко в цоколе.

— Привет честно́й компании, — поздоровался Николай, входя в помещение.

Густой запах пота и старых портянок щемил глаза, но эта проблема для стройки (как, впрочем, для большинства тех мест, где собирались одни мужики) являлась привычной и решалась достаточно просто — регулярным проветриванием и уборкой.

— Да-а-а... сральник у вас тут знатный, — поморщился бывший старший сержант. — Вы в армии хоть служили?

— А ты кто такой, чтобы спра... — начал было приподниматься с лежанки один из «аборигенов», но Стрельников остановил его взмахом руки:

— Лежи, драгоценный. Лежи. Умаялся ведь, поди. Весь день на ногах, в делах и заботах. А тут кто-то — бац! — отдыхать культурно мешает. Ах, да! Я ж ещё не представился. Стрельников Николай Иванович. Ваш новый, так сказать... бригадир. Ну, да не буду мешать. Отдыхайте, товарищи. Отдыхайте. Пролетарскую революцию как раз для того и делали, чтобы рабочий класс побольше отдыхал и поменьше работал, а трудиться за них прослойка должна, интеллигенция всякая, мастера, инженеры, прорабы. Пойду, кстати, звякну в контору, доложу Поликарпову: на этом объекте электрики и механики свою работу закончили, обоих можно вот прямо сейчас на желдоруправление отправлять. Он сегодня как раз таки сетовал: людей не хватает, у них там канализацию на магистрали прорвало, вторые сутки из котлована вычерпывают. Так что готовьтесь. Работы там каждому — хоть залейся. Ну, а я всё. Побежал. Бывайте.

Николай развернулся и взялся за ручку двери, делая вид, что и вправду собрался уйти.

— Э-э, начальник! — вскинулись оба «представителя рабочего класса».

— Чего вам? — бросил с неудовольствием Стрельников.

— Мы это... Не то, что ты думаешь... Тут просто это... Работа такая... То пусто, то густо... А то и вообще нема...

— Нема, говорите, работы? — прищурился бригадир. — А если найду? — и, не давая ответить, продолжил. — Короче, так. Даю вам тридцать минут, чтобы всё тут убрать, проветрить и чтобы вот этого... — указал он на стоящие в уголочке пустые бутылки, — и духу здесь не было. Ещё раз увижу или, не дай бог, унюхаю, вылетите с работы с волчьим билетом и по горбатой статье. Понятно?!

— Понятно, товарищ начальник... Чего ж не понять-то?

— Отлично. Тогда приступайте. Время пошло...

С заданием попавшие под раздачу «Сашка и Мишка» (или, как звал их Геладзе, Сандро и Мишико) справились вовремя. Не сказать, чтобы на «отлично», но, в целом, терпимо. Когда Стрельников спустя полчаса вернулся в каптёрку, там уже почти не воняло, пустые бутылки исчезли, мусор был выметен, грязные шмотки убраны, инструменты с расходниками разложены по «сусекам», а оба работяги стояли посреди помещения с веником и мешком.

— Ты? — ткнул он пальцем в того, что с веником.

— Запятный. Александр Сергеевич. Дежурный электрик. Допуск по электробезопасности — третья группа, — сообразил, что хочет начальство, электрик.

— Шестаков. Михаил Михайлович. Дежурный техник-механик. Допуск по безопасности... эээ... стропальщик, третий разряд, — отрапортовал следом тот, что с мешком.

— Сами откуда?

— Из Верховажья, — сказал Запятный.

— Из-под Шексны, — сообщил Шестаков.

— Деревенские?

— Да... Ага...

— Живёте где?

— В общаге на Карла Маркса.

— Служили?

— Я в связи... Я в танковых...

— Кишкомот и мазута. Понятно, — усмехнулся старший сержант. — А теперь вводная. Сонное царство я отменяю. Дежурных электриков и механиков на этом объекте не будет. Все работают сдельно и сообща, в бригаде. Диспозицию уяснили?

— Да.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Коту под муда! — рявкнул Стрельников. — Профессии смежные будем осваивать...

[1]Мамой клянусь! (груз.)

Глава 14

С Запятным и Шестаковым бригадир провозился до самого вечера. Даже рабочий день продлил ради этого, и им, и себе. Но результат того стоил. Резонно прикинув, что раз оба они деревенские и, значит, плотничать должны уметь стопроцентно, бывший старший сержант сначала устроил им что-то вроде экзамена по стропильным системам и установке дверей и окон, а после проверил, как это выходит на практике. По стропилам — «условно» (фронт работ на крыше пока отсутствовал), по окнам-дверям — реально.

Двери и окна Георгий Гурамович хранил на первом этаже, в той части, что была перекрыта до самого верха. Оконные блоки, уже остеклённые, изготавливались на нескольких местных фабриках, одна из которых входила в структуру треста. С оборудованием для них проблем не было. Заводы «Строймаш» и «Северный коммунар» производили станки и машины для лесопромышленных и деревообрабатывающих предприятий не только Вологды и близлежащих районов, но и других областей — Архангельской, Кировской, Ленинградской, и автономных республик — Карельской и Коми.

Все оконные блоки запасливый мастер завёз к себе на объект ещё в сентябре, но из-за постоянной смены кадрового состава на стройке их успели установить лишь четыре штуки. Остальные сейчас пылились на складе и места там, вместе с дверьми и дверными коробками, занимали едва ли не треть.

Совмещение «полезного и приятного» (найти «лоботрясам» работу, начать закрывать, как было обещано, тепловой контур и одновременно освобождать помещение склада) получило со стороны Геладзе полное одобрение. Время от времени он даже сам подходил, чтобы понаблюдать, как Стрельников учит «Сашку» и «Мишку» монтировать окна в четверть с отливами и круговой изоляцией. С советами, к счастью, не лез. Хотя, наверное, мог бы. Соображал, видать, что авторитет подрывать нельзя, а если какие вопросы и возникают, то лучше их позже перетереть, не в присутствии обучаемых.

К слову, пока обучаемые промеряли проёмы и соотносили размеры с хранящимися на складе изделиями, Стрельников ненавязчиво проверял их (не блоки, а обучаемых) на соответствие текущим обязанностям и должностям.

Электрик Запятный свой «тест» почти провалил. Сдал на троечку с минусом. И немудрено. Связистом он в армии был, можно сказать, номинальным. Обретался в хозвзводе, провода и антенны видел лишь на плакатах, а о чём-то чуть более сложном слышал только в курилке возле казармы.

На его фоне техник-механик-стропальщик Шестаков выглядел почти профессионалом. Башнёр-заряжающий на пятьдесятчетвёрке — это вам не хухры́-мухры́. Что и как перетащить, перекантовать, поднять, уронить — знал назубок. И механизмов, имеющихся на стройке, ничуть не боялся. Но это-то как раз и пугало.

А что не пугало, так это то, что механизмов на стройке было не так уж и много. Пара консольных кранов на втором этаже, каждый грузоподъёмностью на двести кило, не больше. Управляемый снизу двухтонник МБТК-2у, установленный перед центральным фасадом. Сломанная бетономешалка на четверть куба. Сварочный трансформатор СТН-300. Циркулярная пила на станине. И «совершенно убитый» (если верить механику) воздушный компрессор, тоскующий по ремонтникам с середины лета возле навесов с «мусором». Плюс в бытовке у мастера лежали четыре строительных дрели, но он выдавал их только под роспись, для конкретных работ, а не просто «попробовать, авось не развалится».

Одну из таких Георгий Гурамович как раз и выдал сегодня Стрельникову, под его «личную ответственность». Дрель оказалась массивная, с двумя ручками, способная сверлить кирпич и бетон, а уж древесину-то и пода́вно.

Кирпич, впрочем, в этот день сверлить почти не пришлось. Деревянные закладные в боковых откосах стояли, забивать пробки надо было лишь в основания, и то вспомогательные, только чтобы подкладки под рамные короба на кирпиче зафиксировать.

Ещё хорошо, что сами оконные блоки шли с фабрики уже «проолифеннные», и дополнительно обрабатывать их до установки в проёмы, в общем и целом, не требовалось.

«Весною окрасим, вместе с фасадом, — заявил по этому поводу мастер. — Одна зима — это ерунда, продержатся...»

Николай с ним не спорил. По его личному опыту, дереву больше вредило солнце, а не мороз. А под покраску имеющуюся на объекте столярку уже и так подготовили.

Стеклопакетами в это время, ясен пень, и не пахло, но сама по себя технология монтажа мало чем изменилась.

Стекло из несъёмных рам и рамные створки, как внутренние, так и наружные, включая форточки, приходилось перед установкой снимать. Во-первых, для облечения — стекло, оно вообще не из легких. А во-вторых, чтобы последнее попросту не побилось при монтаже. А чтобы коробку при этом не перекашивало (тут технологии будущего и прошлого отличались), требовалось вставлять внутрь раскосы.

Пока Шестаков и Запятный устанавливали первый блок, бригадир попутно читал им «лекцию» на тему тепло- и пароизоляции ограждающих конструкций, фазовых переходах и «точке росы». Голую теорию он сопровождал практикой. Подробно, со знанием дела рассказывал-объяснял, нафига между кладкой и деревяшками надо закладывать пергамин, потом заполнять зазоры минватой, а дальше ещё и заделывать их смоченной в алебастре паклей...

На установку первого блока со всеми сопутствующими работами ушло часа полтора. Следующие три смонтировали быстрее, всего по часу на каждый. Остаток рабочего дня потратили на жестянку.

Ножницы по металлу, и ручные, и гильотинные, а также киянки на складе, к счастью, имелись, поэтому Николай сперва сам изготовил из жестяного листа стандартный оконный отлив, а после заставил повторить свои действия Шестакова с Запятным.

Заготовки те вырезали достаточно сносно. А вот дальше случился затык. Загнуть металл по краям, пускай и неровно, у них получилось, но выполнить капельник оказалось задачей намного более сложной.

— Да ладно, тут пока можно не напрягаться, — подытожил наблюдающий за их потугами мастер. — В зиму отливы можно не ставить. Под них всё равно подстилающий слой надо класть, а он в такую погоду закиснет.

— Или замёрзнет, — кивнул Николай.

— Или замёрзнет, — подтвердил мастер.

— Но отливы, считаю, надо всё-таки ставить, — выдержав паузу «на подумать», заявил Стрельников.

— Поясни, почему, — включился в «режим обучения» Георгий Гурмович.

— Стяжки на нижних откосах нет. Дождь, ветер, снег, солнце, мороз, оттепель, переход через ноль, постоянные циклы оттаивания-замерзания. Настанет весна, часть кладки на месте отливов разрушится. Нам это надо? — взглянул на навостривших уши электрика и механика.

— Не надо, — помотали те головами.

— Значит, придётся ставить.

— Уговорил, — засмеялся Геладзе. — А как закончите, подходите в прорабку. Посмотрим, сколько вы за сегодняшнее заработали...

Отливы на установленные четыре окна ставить всё же не стали. Чуть поразмыслив, Николай решил подождать. Специально готовить раствор под «подстилку» не было смысла. Вот когда кладка пойдёт, тогда можно и заморочиться. Но сами отливы надо всё-таки подготовить. А после, как минимум, прогрунтовать. Ведь оцинковку на стройке в пятидесятых, как правило, не использовали, покрытия делали из простого металла, а потом красили; и кровлю, и сандрики, и флюгарки, и водосточные трубы.

Закончив с работой — капельники на заготовках Николай сделал сам, грунтовку поручил обучаемым — все двинулись к мастеру.

— Ну, что? Шабаш на сегодня? — поинтересовался Геладзе, когда они ввалились в бытовку.

— Шабаш! — Стрельников бросил на тумбочку рукавицы и плюхнулся на табурет перед мастером.

— Будем считать?

— Считаем...

Подсчёты заняли около четверти часа. И хотя калькулятора у Геладзе, понятное дело, не было, зато были счёты, обычные «магазинные», и мастер ими довольно умело пользовался.

— Ну, вот, — сообщил он, когда закончил щёлкать костяшками. — Если всё закрывать по ЕНиРам, без хитростей и без зимних наценок, то получается, что сегодня вы на троих заработали... восемьдесят четыре рубля шестьдесят копеек.

— А если зиму включить? — спросил Николай.

— А если зиму... ноябрь... там по разным работам наценки разные... — полистал мастер справочник. — То выйдет рублей примерно на семь, на восемь побольше...

— Без всяких накруток? — уточнил Стрельников.

— Да. Без накруток... Почти...

— Так это что, значит, получается? — почесал в затылке Запятный. — Мы, получается, неполный день отработали чисто по сделке, и чисто по сделке нам полагается по полторы полли́тры на брата? Ну, в смысле, где-то по тридцать с копейками?

— А в месяц тогда выходит... семьсот-восемьсот, да? — задумался Шестаков.

— Да. Где-то так. А, возможно, и больше, — подтвердил Николай. — Но это если работу любую производить, а не по специальности, на которую нанимался. Работаешь каменщиком, будь готов, если кладки нема, штукатурить, трубы тянуть, провода, окошки с дверьми устанавливать, траншею прокладывать, фундаменты ставить, плиты монтировать, кровлю... А будете только что-то одно уметь... Ну, кто же вам тогда доктор? — развёл он руками...

Когда Шестаков и Запятный, озадаченные свалившимся на них «откровением», отправились по домам, Георгий Гурамович поставил на плиту чайник, достал из подстолья сахар, заварку и с интересом взглянул на задумавшегося непонятно о чём бригадира:

— А ты-то, Нико́, чего домой не идёшь? Полвосьмого уже, рабочий день кончился.

— Кончился — это верно, — огладил несуществующую бороду Николай. — Да только ведь завтра всё повторится.

— Что именно?

— Новые люди придут. Им надо фронт работ назначать. Смотреть, что умеют, а что не умеют. А умеют, я полагаю, они существенно меньше, чем не умеют...

— Хочешь, чтоб я помог? — прищурился мастер.

— Да было б неплохо. Да.

— Ну, значит, помогу. Учить людей через труд, через... материальную заинтересованность — это правильно. Как раз по заветам Макаренко. Пусть даже это не дети, а взрослые... Взрослые дети... Ты чай, кстати, будешь?

— Буду.

— Ну, вот и чудненько...

Заваривать чай Геладзе умел. И явно не только из чайных листьев солнечной Грузии, но и из чего-то ещё, навроде кинзы или какого-нибудь, прости господи, бергамота.

— А вы сами-то, Георгий Гурамович, чего домой не идёте? — спросил Николай, отхлёбывая из чашки.

— Так а чего мне там делать? Нино́ моя тоже с работы приходит поздно, в полдевятого-девять, не раньше. Вот я и стараюсь, чтоб вместе с ней приходить.

— А что у неё за работа?

— Заведующей в кооперативном хозяйственном. Это на Герцена, ближе к речному. Вёдра, лопаты, грабли, топоры, молотки, москате́ль...

— Лаки, краски, извёстка, — продолжил Стрельников, улыбнувшись.

— Ага. Удобрения, химикаты, конский навоз в мешках... Можно даже крысиный яд прикупить, если нужно.

— Не-а. Крысиный яд мне не нужен, — хохотнул Николай. — А вот химикаты...

— Фотографией увлекаешься? — попробовал угадать собеседник.

— Да нет, другое, — покачал головой бригадир. — Прикидываю, чем можно раствор зимой затворять, чтобы при минусе не замерзал.

— А тут и думать-то нечего. Спиртом! — предложил со смехом Геладзе.

— Спиртом нельзя, — вернул смешок Николай. — Если начнём туда спирт добавлять, раствор тогда есть начнут. А если всё же замёрзнет, то грызть. Поэтому спирт отпадает. Хотя если честно, идея богатая. Одобряю...

Они чуток посмеялись, а затем мастер припомнил, что раньше в раствор золу добавляли. Ну, и соль иногда, но от неё вреда больше, чем пользы. А вообще, у них в Вологде, да и в области, здания невысокие, поэтому чаще всего кирпичную кладку кладут или способом замораживания или же в тепляках. Но тепляки — это муторно и не всегда получается. А ежели, скажем, бетон укладывать, то только в фундаменты. Там масса большая, а цемент, когда схватывается, тепло выделяет и, получается, сам себя греет. Ну, если, конечно, бетон привозить горячим, опалубку утеплять и следить, чтобы раньше положенного не остыло...

Стрельников слушал его и размышлял. До Нового года кладку, так или иначе, надо закончить. А потом ещё плитами второй этаж перекрыть, стропила доставить, кровлю, окошки. Плюс отопление попробовать запустить, а не то все его обещания, что главному инженеру, что начальнику стройучастка, что мастеру окажутся пшиком. И это означает одно: к нему будут относиться, как к балаболу, и никакое экономическое и иное прогрессорство будет уже невозможно. Но если, наоборот... если он сделает, что обещал... перспектива появится. Вместе с авторитетом. Пусть сперва небольшим, в пределах одного управления, одного треста, района, города... А там уже можно и вширь идти, по «горизонтали». Нарабатывать связи, соратников. Без них никакого рывка не случится. Хоть политического, хоть хозяйственного, хоть просто карьерного...

Сейчас же всё упиралось в зимнюю кладку.

Способы Николаю были известны. Причём, и в теории, и на практике. В начале двухтысячных, работая в крупной московской компании, он отучился заочно в МГСУ, а ближе к десятым перешёл на службу в стройдепартамент сперва префектуры, а после и мэрии. Строили в те времена достаточно много и проблемы строительства в зимний период обсуждали достаточно часто.

Электропрогрев, тепляки, противоморозные добавки...

Прогревать электричеством стены, хоть проводом, хоть электродами, хоть тепловыми матами — все эти способы бывший старший сержант отверг без особых раздумий. На нынешнем производственном и технологическом уровне, да ещё при цейтноте и неподготовленных кадрах — это лишь перевод денег и времени.

Организация тепляков? Тут Николай был согласен с мнением мастера. Суеты дофига, но не факт, что получится.

А вот по методу замораживания он с Геладзе не соглашался. Слишком уж много там было подводных камней, и результат слишком сильно зависел от чёткого соблюдения технологии. Да, в нынешних пятидесятых это было привычно, но тех же аварий, неравномерных осадок и обрушений весной, когда кладка оттаивала, случалось достаточно. Стрельников, помнится, даже про Трепакова читал, что его в своё время понизили в должности и перевели из «Вологодстроя» в какую-то ПМК как раз из-за одного из таких «замораживаний». И повторять этот негативный опыт Николаю совсем не хотелось.

Хочешь не хочешь, из всех возможностей выбора оставалась, по сути, одна — использовать «незамерзайку»...

— Скажите, Георгий Гурамович, а у вашей супруги в хозяйственном нитрит натрия продаётся?

— Нитрит натрия? Что за зверь? Почему не знаю? — усмехнулся Геладзе.

— Химикат есть такой. Пищевая добавка. Его в колбасу на мясокомбинатах кладут, чтобы срок годности увеличить, как консервант. Из-за него она ещё красным цветом становится, как обычное мясо.

— Надо же! Как интересно. И каким боком эта добавка к нашим делам?

— Она не даёт воде замерзать при низкой температуре, помогает раствору твердеть и нейтральна по отношению к арматуре. Мы её в армии применяли, на спецстроительстве, результаты я видел. Нам даже журнал испытаний показывали.

— И до какого минуса этот твой... нитрит натрия действует?

— Примерно до минус пятнадцати. Но, наверное, может и ниже работать, нам ниже просто не позволяли.

— До минус пятнадцати — это хорошо. До минус пятнадцати — это просто отлично. Ну, если, конечно, ты не ошибся и всё так и есть, — хозяин бытовки в задумчивости побарабанил пальцами по столешнице, а затем резко хлопнул ладонью. — Ладно! Спрошу у Нино́. Вот прямо сегодня об этом твоём нитрите всё и спрошу... Ты, кстати, чай-то пей, а не то глазом моргнуть не успеешь, остынет.

— Да я пью, Георгий Гурамович, пью, — Николай опять отхлебнул из чашки, потом поставил на стол и долил в неё кипятку.

— И сахар тоже бери, — кивнул Геладзе на блюдце с колотыми кусками. Сыпать их в чай, растворять в кипятке, как в будущем, здесь не привыкли. В этом месте и времени сахар, как правило, употребляли вприкуску, как леденцы. — У нас в Гори тебя бы ещё вином угостили, а ещё персиками, алычой, мандаринами, но здесь не Гори, а Вологда, так что не обессудь, генацвале. Что есть, то есть.

— А вы там часто бываете?

— В Гори-то? Нет, дорогой. И хотел бы, да не получается. Вот как на пенсию выйду, так, наверное, и уеду. Родственников-то полно, помогут. Ну, если, конечно, Нино согласится. Она-то уже здесь жить привыкла. И дети все нынче по севера́м живут, а не на юге. В Мурманске, в Северодвинске, в Ухте. Вот думать-то и приходится, что, как, куда...

— А Гори... ведь это товарища Сталина родина?

— Ха! — всплеснул Геладзе руками. — Ну, ты сказал, так сказал, дорогой! Я, если хочешь знать, ещё его матушку помню. Кеке Геладзе, она жила на соседней улице, мимо нашего дома часто ходила, с мамой моей иногда разговаривала.

— Она тоже Геладзе? — удивился Стрельников.

— Конечно! Мы там полГори Геладзе. Все родственники, все знают друг друга вот с такого вот возраста, — мастер провёл ладонью на уровне чуть пониже столешницы. — И знаешь, Нико́, скажу тебе, как на духу... Зря у нас нынче в ЦК и в газетах про товарища Сталина небылицы рассказывают. Не таким он был. Совсем не таким. Уж я-то помню...

Глава 15

Вернувшись домой и наскоро запихнув в себя тарелку остывшей каши (тётя Зина приготовила её загодя, а подогреть не успела), Николай снова взялся за писанину. После дня, проведённого на объекте, картина, в общем и целом, сложилась. Теперь её стоило формализовать на бумаге.

Полагаться в делах экономики на импровизацию Стрельников-Петражицкий уже давно перестал. Графики, планы, дедлайны, схемы поставок, наполнение кадрами — всё это и в спокойный период требовало подготовки, а уж в неспокойный и ограниченный по ресурсам — тем более.

Спать бывший сержант завалился лишь в половине второго. А в семь был уже опять на ногах.

Позавтракал чаем и бутербродами с ливерной колбасой. Последняя стоила в магазине всего шесть рублей за кило, поэтому её частенько использовали как готовый к употреблению фарш. Например, в макаронах по-флотски или вот так, как сейчас, намазывая на хлеб вместо масла.

К купленному три дня назад холодильнику тётя Зина привыкла, на удивление, быстро и уже не пугалась, когда тот внезапно включался и начинал, по её словам, рычаться и тря́саться, как оглашенный. В морозилке теперь лежала целая курица, а в основном отделении стояли банка сметаны, двухлитровый бидон с молоком, завернутый в вощёную бумагу большой кусок масла, четыре банки рыбных консервов и лоток с десятком яиц. Зелень и овощи Зинаида Степановна класть в холодильник пока опасалась («А вдруг усохнут?»).

Чай, кстати, она пила с сахаром «по нормальному», насыпая в чашку песок, а не по местной моде «вприкуску». Соседи, как правило, удивлялись. Колотый стоил дешевле, выглядел «эстетичнее», и покупали его, соответственно, чаще. Песок же во всех магазинах был желтоватый, с комками, сырой и обходился гражданам в девять рублей сорок копеек за килограмм. Как такой в чай класть? Зачем? Уж лучше от «сахарной головы» понемногу отламывать и грызть, словно леденец, а когда надоест, оставлять недогрызенную «ледышку» на блюдечке до следующего чаепития...

На объект Николай прибыл в восемь пятнадцать. До начала рабочего дня оставалось ещё три четверти часа, но вчера вечером он сам обещал Геладзе, что будет пораньше.

— А Гурамыч уже на месте, — сообщил вышедший из сторожки сторож.

Сторожа звали Иван Матвеевич. По словам мастера, ему было за шестьдесят, детей и жены пенсионер не имел и запросто оставался на стройке не только в ночь, но и по воскресеньям и праздникам.

Дато́ встречать бригадира из своей будки не вышел. Только дежурно гавкнул, обозначая присутствие на посту.

Георгий Гурамович, в самом деле, оказался на месте. И, едва поздоровавшись, сразу же заявил:

— Есть у Нино́ в магазине этот твой нитрит натрия, но мне он не нравится.

— Почему?

— Потому что он яд...

Следующие десять минут мастер с жаром и снова прорезавшимся кавказским акцентом рассказывал, как Нина Арчиловна прочла ему целую лекцию на тему пищевых добавок и «почему ими травят народ». Георгий Гурамович, конечно же, возмущался, но жена терпеливо объясняла ему азы биохимии и принятых в пищевой промышленности технологий. О том, что в тех дозах нитритов, какие используются на мясокомбинатах для приготовления нынешних «Краковской», «Чайной», «Докторской» и «Любительской», её кмари Георгий за один присест должен съесть такой колбасы килограммов двадцать, и только тогда нитриты и вправду начнут отравлять его мужественный организм. Что это как со змеиным ядом. В больших дозах яд, а в малых лекарство. Ну, или как с никотином, капля которого убивает лошадь, но папиросы все для чего-то курят и бросать почему-то не собираются...

— Ты прэдставляешь, Нико́! Она да-а сих пор упрекает мэня, что я кагда-та курыл! — кипятился Геладзе. — Как будто я нэ мужчина, а какой-то бичо! А всё из-за этой добавки, вот бы и нэ знать её никогда...

Стрельников слушал, согласно кивал и в мыслях ругал себя, что сразу не рассказал «хозяину стройки» о тех подводных камнях, которые неизбежно бы всплыли, когда бы он притащил на объект мешок «ядовитой химии». Кто ж знал, что жена «Гурамыча» не только официально торгует в своём коопторге нитритами, но и в курсе, где и как они применяются. Честно сказать, Николай совсем не рассчитывал, что этот весьма специфический химикат продаётся в обычном хозмаге. Он поначалу хотел сказать мастеру, что противоморозную добавку в раствор надеется раздобыть на мясокомбинате, «закоррумпировав» там какого-нибудь работягу. Метод, конечно, рискованный и не слишком законный, но ведь чего не сделаешь ради доброго дела...

А по поводу ядовитости азотистокислого натрия Нина Арчиловна была совершенно права. Права в том смысле, что если знаешь, как с ним работать, вреда чьему-то здоровью не возникает. В девяностых-двухтысячных этот модификатор продавался свободно, причём, не только в сухом, но и в жидком (уже растворённом) виде, в мешках и в канистрах. Мало того, Николай сам не раз и не два наблюдал, как его применяют на растворобетонных узлах и прямо на стройплощадках. Сам, помнится, открывал и откупоривал мешки и канистры и проверял прорабов и личный состав на предмет соблюдения мер безопасности и соответствия ППР и техкартам. Словом, чисто технологически, проблем с применением «натрия эн о два» он не видел. Проблемы таились исключительно в области психологии. Нормальной такой паранойи, без которой в строительстве никуда. Особенно, если это касается охраны труда и техники безопасности.

Положа руку на́ сердце, Стрельников для себя уже всё решил. Тему нитритов, так или иначе, следовало отработать до конца, с понятным всем результатом. И только потом, на его основе спокойно, без лишних усилий провести другое решение, устраивающее и мастера, и его самого, и рабочих, и даже начальство, пусть даже оно об этом ещё не знает... Стандартная управленческая интрига, работающая в любом коллективе...

— А давайте, Георгий Гурамович, мы сделаем вот что. У нас тут во сколько обеденный перерыв?

— С часу до двух.

— А у Нины Арчиловны?

— С двух до трёх. А к чему это? — нахмурился мастер.

— Так давайте мы с вами вместо обеда сходим к ней в магазин и посмотрим на месте, что представляет собой этот самый нитрит.

— Надеешься, что из-за этого он перестанет быть ядом?

— Нет. Не надеюсь. Я просто хочу убедиться: не всё то яд, что не съедено...

О тех, кого согласились прислать Николаю в бригаду, Георгий Гурамович выяснил по телефону. Лично позвонил Поликарпову и записал в тетрадку имена и фамилии.

Стрельников изучил этот список мельком. Запоминать не стал. Лучше это было делать вживую.

Новые кадры, по одному и по двое, прибывали на объект часа полтора. Всего таких набралось пятнадцать бойцов. Плюс «старожилы»: Шестаков и Запятный. Мастер и бригадир общались с каждым отдельно. Геладзе, как ИТР, проводил инструктаж по ТБ и отмечал прибывшего в ведомости, а дальше, в основном, наблюдал, как общается Стрельников. Стрельников, в свою очередь, выяснял, кто есть кто, что умеет, откуда родом, давно ли на стройке и сколько до этого зарабатывал.

Большинство, как и предполагалось, были разнорабочими. Профессионалов, понятное дело, с других участков никто бы не отпустил. Тем не менее, «склонность» к какой-нибудь из специальностей просматривалась и прослеживалась у всех. Кто-то пришёл на объект с участка сантехники, кто-то раньше работал с бригадой каменщиков, кого-то держали в разряде «подай-принеси» в «Электроспецстрое», кого-то в дорожниках, а у кого-то вообще весь опыт строительства сводился к колхозно-совхозным будням по возведению сараев, навесов, полевых станов и прочих «курятников»...

Последнее, между прочим, не выглядело таким уж пустяшным, как мысленно отмечал для себя Николай. Плотничать бывшие деревенские умели, и умели неплохо. А как раз плотники здесь и сейчас нужны были в первую очередь. А ещё каменщики, изолировщики, кровельщики, монтажники, сварщики...

В сварке он, в перспективе, видел свой главный затык. Ну, то есть, сам-то варить умел, в том числе, трубопроводы, газом и электричеством, но чтобы включить отопление к Новому году, одного его было мало. Он бы просто не успевал замещать собой все специальности сразу. А работы вести сейчас надо было именно так — параллельно.

Предварительно, в будущие сварные Стрельников определил двоих — Смирнова Геннадия из Шексны и Павла Щербатого из Череповца. Оба приезжие, обоим было под тридцать, оба проработали в Вологде несколько месяцев у сантехников, а до того: один на деревообрабатывающем на своей малой родине, другой — на судоремонтном. Причём, Щербатый, судя по оговоркам, какое-то отношение к сварке имел, но прямо признаться в этом почему-то отказывался.

Николай, впрочем, ни на каком «признании» не настаивал. Кто знает, из-за чего тот сбежал из Череповца? С работой там было даже получше, чем в Вологде, так что, скорее всего, Щербатый на прежнем месте так накосячил, что оказалось, что легче сменить место жительства, чем место работы.

Потенциальных каменщиков из новоприбывших было четверо.

Братья-погодки Калюжные из Верховажья (Константин и Роман).

Только-только вернувшийся из армии Володька Тарнавский, проработавший в «Вологодстрое» всего две недели и ещё ни черта не умеющий, но жаждущий (он так и заявил) приобщиться к высокому искусству «кирпичеклажения».

И самый старый из «претендентов» — сорокалетний Петренко Василий Иванович, фронтовик без двух пальцев на левой руке, полгода назад уехавший из леспромхоза под Тарногой в поисках лучшей доли в областной центр. По словам самого Василия Ивановича, в строительстве он всего умел понемногу. Немного копал и таскал, немного ковал, немного крыл, пилил и рубил, немного крутил, немного печи выкладывал...

Последнее-то как раз Николая больше всего и заинтересовало. Особенности печной кладки они обсуждали минуты четыре. Из разговора Стрельников уяснил: Василий Иванович, действительно, «что-то немного умеет», но насколько немного, можно было определить лишь на практике.

Ещё четверо новичков представляли собой настоящий интернационал.

Молдаванин Михал Нгуряну, прежде работавший на подсобке и изолировке в «Электроспецстрое». Аварец Ахмед Гаджиев из Дагестана, сказавший, что до армии занимался тем, что крыл крыши в кошарах. Увалень-белорус Сергей Штапаук из-под Мозыря, надолго задумавшийся над вопросом «Чего умеешь?» и секунд через двадцать ответивший: «Жалезныя карыта кляпаць». И армянин Артур Балоян, сходу похваставшийся бригадиру: «Магу щикатурить. Что хочишь, магу. Ты только скажи, гиде, и, мамой клянусь, всё сделаю. Я это сы детства умею...»

Про умение «чуть-чуть штукатурить», немного помявшись, сообщил бригадиру и следующий рабочий, Алексей Жихарев, стеснительный местный парень, этим летом окончивший школу и в армии ещё не служивший.

«А чего в техникум не пошёл или в ФЗО?» — спросил его Стрельников.

«Я в институт хочу, — вздохнул Жихарев. — А без рабочего стажа в два года туда сейчас не берут».

В ответ Николай только крякнул. Об этой практике, введённой недавно Хрущёвым, он слышал, но, поскольку ни его самого, ни знакомых это никак не касалось, довольно быстро запамятовал.

Ещё двое здешних, родившихся в городе, а не «понаехавших», Васильев Олег и Шишкин Степан, в отличие от остальных, считали себя настоящими профи. Но только не строителями, как таковыми, а строителями-дорожниками, несколько лет занимавшимися только укладкой щебня-бетона-асфальта, а не тем, на что Николай рассчитывал прямо здесь и сейчас.

Витька «Леший» появился на стройке примерно без четверти десять, пусть и не в первых рядах — важнее, что не в последних. Он ещё день назад сообщил, что тоже устроился на работу в «Вологодстрой» и что «протекция» Николая ему действительно помогла. Помогла тем, что взглянув в его паспорт и обнаружив, что ни на одной из работ этот «желающий стать строителем» в течение года не задержался, начальник отдела кадров вспомнил, о чём его попросил протеже самого Трепакова, и всё же оформил товарища Левашова на испытательный срок в бригаду товарища Стрельникова.

То, что они приятели, бывший старший сержант перед Георгием Гурамовичем не скрывал. Просто смысла не видел. Рано или поздно этот факт всё равно бы открылся, так зачем тогда делать вид, что они не знакомы. Уж лучше, как водится упредить, чем после оправдываться.

Геладзе подобное обстоятельство не возмутило.

— Главное, чтобы любимчиком ты его не назначил, — сказал он, когда Витька вышел. — Начнёшь потакать, будет хуже обоим.

— А вам?

— А мне-то с чего? — удивился мастер. — Начнёт куролесить, отвечать за него тебе. А я его просто выгоню. Есть у меня это право, ты знаешь...

О том, что он тоже, как и Геладзе, может выгнать кого-нибудь из бригады, Стрельников вспомнил, когда на площадке появился последний направленный к ним с другого объекта. Тоже дорожник, как Васильев и Шишкин. По фамилии Сапуньков. Кирьян Афанасьевич. Двадцати девяти с копейками лет.

— Давно откинулся? — спросил его Стрельников, разглядев характерные наколки на пальцах.

— В пятьдесят пятом. Вчистую.

— Где срок отбывал?

— В Печорлаге.

— По политической?

— Обижаешь, начальник, — осклабился бывший сиделец. — Сто шестьдесят вторая, пункт «д». Пятёрочка. От звонка до звонка.

— Воровал, значит?

— Что было, то было и быльём поросло. Я теперь чист, как слеза младенца, начальник. Исправляюсь, как говорится, честным трудом. Во благо советского общества.

— Ну, и чего ты умеешь во это самое благо?

— Могу работать, — хмыкнул Кирьян. — А могу не работать. Могу копать, а могу не копать. Короче, что скажут, то и могу. Я человек маленький, подневольный. За меня тут другие решают.

— Другие — кто?

— Вот ты, например. Или, вон, мастер. Вы умные, вы при должности, вам виднее...

— Не приживётся, — сказал Георгий Гурамович, когда дверь за Кирьяном закрылась. — Был бы помладше, можно было и побороться, а тут... — махнул он рукой. — Нет, с этим кадром лишь время терять.

— И никакие Макаренко не помогут? — усмехнулся старший сержант.

— С этими не помогут. Я таких уже навидался. Вот здесь они все сидят, — хлопнул себя Геладзе по шее. — Распустили их, понимаешь, после пятьдесят третьего, спасу нет.

— Ну... поглядим, как работать будет, — дипломатично заметил Стрельников. — А выгнать — дело нехитрое...

Спецодежду на стройках в пятидесятых, как правило, не выдавали. Точнее, выдавали, но редко. И не любому, а только в особых случаях и по особым специальностям. Например, боты резиновые электрикам для работ на подстанциях. Или робы сварным для работы с ответственными конструкциями. Максимум, что мог получить обычный рабочий — это брезентовые рукавицы раз в месяц, а бывало, что и в два, в три. Всё остальное работяги носили своё. Старые телогрейки, вытертые плащи-штормовки, куртки-полуперденчики, ватные шаровары, сапоги-кирзачи, реже ботинки, бахилы, валенки (в осенне-весенний период с галошами)...

Короче, выстроившаяся перед объектом бригада выглядела весьма разношерстно, одетая и обутая кто во что горазд.

Геладзе ничего удивительного в этом не видел.

Стрельников, соответственно, тоже.

Первым короткую речь толкнул мастер. Сказал, что объект архиважный и архинужный, что их бригада экспериментальная, комплексная и что руководство треста уверено: строительство интерната будет закончено в срок и с хорошим качеством. А если кто не согласен с такой постановкой вопроса, пусть сразу валит отсюда на все четыре стороны, и «плевать я хотел на ваши хотелки».

«Всё. Теперь ты, — буркнул Георгий Гурамович Николаю, когда закончил. — А я пока разнарядкой пойду займусь. Бумажный частокол вокруг наших задниц никто ведь кроме меня не построит...»

Бригадир своё выступление построил немного иначе. Не стал налегать на мораль, а сразу без обиняков объявил:

— Ну, что, граждане разнорабочие, подсобники, повремёнщики. Кто хочет сегодня заработать?

— Только сегодня? — негромко поинтересовался кто-то с левого фланга.

— Кому зарабатывать лень, — хмыкнул Стрельников, — тот только сегодняшним и обойдётся. А кто хочет нормальным строителем стать, кто хочет в месяц домой не по триста-пятьсот приносить, а, минимум, по семьсот, тому здесь самое место. Мне для того бригаду и дали, чтобы люди в ней не баклуши били, а зарабатывали.

— А ты не врёшь, бригадир?

Николай повернулся к сказавшему:

— Вру? Я?.. А вот скажи мне, товарищ Шишкин, асфальтоукладчики в вашем Дорстрое больше тебя получали?

— Ну, эээ... — смутился бывший дорожник.

— Понятно. Больше. А крановщики и монтажники, которые плитами набережные укрепляют? А плиточники, что мостовую кладут? А те, что пикеты с геодезистами выставляют и верстовые уклоны дают?.. Молчишь? Ну и правильно. Я лично два дня назад нормировочные ведомости в бухгалтерии треста смотрел. Так там эти парни, специалисты, знающие и умеющие в своём деле больше вас всех вместе взятых, хотя, по факту, такие же рабочие, как и вы, в месяц по тысяче с лишним на руки получают... Хотя почему получают? Зарабатывают. Именно зарабатывают. Теми знаниями и умениями, каких у вас нет и к каким вы, по-моему, не стремитесь.

— Чего это не стремимся? — подал голос один из братьев Калюжных, который постарше, Роман.

— Если б стремились, то вас бы сюда не направили.

Утверждение достаточно спорное, однако у Николая не было цели быть абсолютно точным в формулировках. Цель заключалась в том, чтобы быть убедительным.

— Короче, так. Моя задача на этом объекте — сделать из вас настоящих спецов. В двух-трёх профессиях, минимум. Причём, основная — чтобы не меньше четвёртого разряда. Хороший каменщик, например, а по второй специализации, чтобы неплохой штукатур или плотник. Понятно?

— А можно это... чтобы весь список? — опасливо попросил недавно окончивший школу Жихарев.

Стрельников еле сдержался, чтоб не заржать.

Один в один, как в комедии Гайдая: «Огласите весь список, пожалуйста».

— Весь список, боюсь, за три месяца не осилить. Но попробовать можно. Потом, когда интернат сдадим. Если, конечно, бригаду не раздербанят и поручат ей новый объект.

— А что надо сделать, чтобы её... эээ... не раздербанили?

— Что-что... Работать. Работать вместе и сообща, не разделяя расценки на выгодные и невыгодные. Что сказано, то и делать. А всё заработанное делить на всех, по степени участия каждого.

— Как трудодни в колхозе? — презрительно фыркнул бывший сиделец Сапуньков.

— Как трудодни, — кивнул Стрельников. — Но только платить за них будут не натурой, а живыми деньгами.

— То есть, как раньше в артелях? — уточнил фронтовик Петренко.

— Почти. Отличие будет в том, что у артельщиков всё своё. Механизмы, инструменты, машины, стройматериалы... частично. А нас этим всем обеспечит трест. А если ещё и аккорд дадут... к Новому году, к примеру, контур закрыть или там сдачу на пару месяцев раньше устроить, то по деньгам так вообще будет всё в шоколаде. Ну, если, конечно, с качеством и со сроками не обдрищемся. Жиденько так, с подливкой.

Рабочие, подобравшиеся во время этого спича поближе, предсказуемо заржали над шуткой, а Николай неожиданно ощутил себя эдаким Бендером, распинающимся перед васюковскими шахматными любителями из «Двенадцати стульев». Разница между ним и книжным Остапом была только в том, что он, действительно, собирался исполнить, что обещал.

— А условий, чтобы не обдристаться, будет всего три штуки. Первое: работать, не сачковать. Второе: соблюдать дисциплину. И третье... — он сдвинул брови и бросил суровый взгляд на влившихся вместе со всеми в бригаду электрика и механика. — Чтоб никакого спиртного на стройке. Сухой закон, как в двадцатых в Америке. Хоть запах у кого-то учую, сразу на вылет. Сперва из бригады, а после вообще со стройки. Понятно?

Собравшиеся негромко загомонили. Начали переглядываться...

— А ты не слишком ли круто берёшь, бригадир?

Стрельников развернулся к Кирьяну. Тот стоял, сунув руки в карманы и нацепив на «морду лица» выражение независимое и небрежное.

— Имеешь что возразить? — усмехнулся старший сержант. — Нет проблем. Ворота вон там, возражай, сколько хочешь... Не хочешь. Ладно. Так и запишем... Ещё у кого-нибудь возражения есть? Нету? Отлично. Тогда приступаем. Работа у нас сегодня будет такая...

Глава 16

Работы на этот день хватило с лихвой.

Шестеро под командой уже вкусивших первые прелести сделки Шестакова с Запятным занимались установкой оконных блоков.

Братьев Калюжных бригадир отправил колотить подмости для каменной кладки.

Сиделец Сапуньков и двое бывших дорожников Васильев и Шишкин готовили внутри здания места под песок и рыскали по площадке в поисках «какой-нибудь хрени, из какой можно сгоношить новый цементный короб».

Потенциальным сантехникам, а, возможно, и сварщикам Щербатому и Смирнову Стрельников выделил фронт работ «по специальности» — растащить и промаркировать все трубные заготовки, разметить места под пробивку отверстий и монтаж закладных.

Жихареву, как самому молодому и ещё не забывшему, как надо считать и писать, он поручил перепись-пересчёт всего «наиболее ценного» на площадке. Начиная от кранов и задвижек и заканчивая металлопрокатом. Полёта мысли от недавнего школьника Николай, конечно, не ждал, но проверить, насколько тот, в самом деле, готов учиться, как говорил, было действительно интересно.

Сам же на пару с «Лешим» занялся подъёмными механизмами.

Опыт работы с ними Левашов, по его же словам, имел, и немалый. А ещё он, как бывший армейский водитель, неплохо разбирался в автомобильных моторах и ходовой. За год на узкоколейках в Северном Казахстане он успел поработать и с автокранами, и с кранами-укосинами, и с передвижными бетономешалками, и даже (хотя Николай в это не поверил — наверное, друг что-то перепутал) с железнодорожным аналогом «автомиксера».

Теперь эти его навыки стоило протестировать.

Строповкой, как выяснилось, Витька владел на нормальном уровне. Ему даже ничего показывать не пришлось. По крайней мере, пару оконных блоков он застропалил на одном из консольных кранов быстро и грамотно. А затем, уже на втором консольнике показал, что может управлять им не хуже, чем Стрельников. После чего они оба отправились проверять двухтонник МБТК — производимый в Харькове кран с трубчатой башней и подъёмной стрелой, активно используемый по всей стране для строительства низкоэтажных зданий. Управлялся он снизу, кабины в нём не было, машинист-оператор на верхотуру не лез.

В будущие времена этот условно-башенный кран заменят более мощные полноповоротные пневмоколёсники и дизель-электрические МКГ, но здесь и сейчас без него мало где обходились. Во-первых, он собирался и поворачивался вручную, и только подъёмы и спуски производились электролебёдкой. Во-вторых, чтобы его передвинуть, хватало парочки направляющих швеллеров, уложенных прямо на землю, и мускульной силы нескольких крепеньких мужичков. В-третьих, на максимальном вылете в десять метров он мог поднять груз весом в целую тонну. Для кирпичных поддонов, бадей с раствором, элементов стропил и малоразмерных балок и плит этого было более чем достаточно.

Двигать МБТК сегодня не стали. Пока этого для работы не требовалось. А вот поднять на верхний этаж пакет из четырёх окон попробовали. Следом туда же отправились четыре кирпичных поддона. Почти тысяча кирпичей, на два с лишним куба кладки и день работы для парочки опытных каменщиков. Ну, или для пары звеньев неопытных, вместе с подсобниками, «подносчиками снарядов и ездовыми».

Георгий Гурамович наблюдал за ними в течение часа и остался, в общем и целом, доволен. А потом указал на стоящую возле цементного бункера растворомешалку:

— Отремонтировать сможете?

— Сможешь? — переадресовал Николай задание Левашову.

— Посмотрю, — кивнул тот...

— Нормально пошло. Одобряю, — похвалил мастер Стрельникова, когда наступил обеденный перерыв.

Горячим питанием, кстати, личный состав на площадках никто в этом времени и в этой организации официально не обеспечивал. Ну, за исключением отдалённых объектов, и то там, как правило, старались свалить всё на принимающую контору-заказчика — какой-нибудь местный колхоз-совхоз или сельсовет.

Большинство работяг предпочитали, как Шурик из известного фильма, во время обеда попросту перекусывать. Чем-нибудь скромным, непритязательным, принесённым с собой, а не приготовленным «на стороне». Хотя некоторые иногда позволяли себе «заправляться» в одной из рабочих столовых, каких в ближайшей округе насчитывалось не менее четырёх.

Лучшей, как заявил днём раньше Запятный, была ОРСовская железнодорожная: «Идти недалече, народу немного, дрянью не кормят».

Вчера они трое (сам Стрельников и электрик с механиком) на обед туда как раз и ходили.

Два куска чёрного хлеба, жидкий куриный бульон, макароны по-флотски с ливером и компот обошлись новоиспечённому бригадиру в пять с половиной рублей. Для того, кто за месяц зарабатывал семьсот-восемьсот, цена приемлемая. Для того, кто триста-четыреста — не ахти. В его бригаде, если судить по зарплатной ведомости прошлого месяца, большинство относилось к тем, кто был ближе к «триста-четыреста», а не к «семьсот-восемьсот». Переломить тенденцию — каких-то особенных сложностей Николай здесь пока что не видел. А если бы они и возникли, то, как говаривал недавно почивший вождь всех народов, «нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять большевики»...[1]

Сегодня он на обед не пошёл. Сегодня вместо обеда они с Геладзе как и договаривались, направились в кооперативный хозяйственный, где работала супруга строймастера.

Идти было недалеко, всего три квартала. Нина Арчиловна оказалась на месте, в небольшом кабинетике рядом с подсобкой. В синем халате, нашейном платке, с зачесанными назад, чёрными, словно смоль волосами, она выглядела как типичная уроженка Кавказа, для своего возраста весьма симпатичная, чем-то неуловимо похожая на грузинскую шахматистку семидесятых, не то Нону Гаприндашвили, не то её вечную подругу-соперницу Нану Александрию (Стрельников-Петражицкий их постоянно путал)...

— Здравствуй, Георгий... Здравствуйте... Николай, — поздоровалась она по очереди с мужем и с Николаем. — Георгий мне говорил, вы интересовались нитритом натрия, верно? — спросила она у Стрельникова.

— Всё верно, Нина Арчиловна, — кивнул гость. — Георгий Гурамович сказал мне, что он у вас есть.

— Есть, как не быть? — женщина поднялась из-за стола и подошла к стоящему в кабинете железном шкафу. — Сейчас покажу. Вот, смотрите.

Дверца открылась. Внутри на полках стояли картонные коробки.

— Я тут яды храню, — продолжила Нина Арчиловна. — Ну, то есть, вещества, причисляемые по определённым условиям к ядовитым. Натрий эн о два, он же натрий азотистокислый, он же нитритная соль, — она открыла одну из коробок и вынула оттуда стеклянный пузырёк объёмом чуть больше стакана. — В малых дозах безвреден. В больших... больше двух грамм при попадании внутрь вызывает сильное отравление. Вы, Николай, были правы, когда сказали Георгию, что его применяют на мясокомбинатах как пищевую добавку. В тех концентрациях она неопасна. Совсем неопасна...

— Вы её здесь для продажи артельщикам держите?

— Именно так, — кивнула заведующая. — Раньше нитриты, в основном, покупали колбасно-мясные артели, но в прошлом году их закрыли, и теперь вот... — она развела руками. — Теперь вот их «Трикотажник» и «Северный лён» покупают. Как элементы красителей. Они с анилином хорошо сочетаются. Но объёмы у них небольшие. Берут раз в месяц, по две, по три баночки.

— Значит, если нам будет нужно килограммов... ну, где-то примерно сорок, у вас в магазине этого нет. Так?

— Так. И вряд ли когда-то появится, — подтвердила Нина Арчиловна.

За спиной бригадира послышался облегчённый вздох.

— Ну, я же тебе говорил. Не нравится мне твой этот нитрит, — с удовлетворением в голосе объявил мастер. — В наших краях это птица редкая. Да к тому же ещё ядовитая. Сам видел, — указал на нарисованные на коробке «череп и кости».

— Но ведь добавка от замерзания нам нужна? — взглянул на него Николай.

— Нужна.

— Значит, надо найти другую. И чем скорее, тем лучше.

— Где ж мы её найдём-то? — поднял бровь мастер.

— А помните, Георгий Гурамович, вы говорили, что раньше в раствор золу добавляли?

— Помню. Да. Говорил.

— А какое вещество есть в золе, что работает как антифриз? — развернулся Стрельников к Нине Арчиловне.

— Поташ, — ответила та, чуть подумав. — Карбонат калия. Калий два цэ о три. Этого добра у нас много. Его мыловары используют. И кустари, и артельщики, и для себя.

— Нина Арчиловна! Я восхищён! — бригадир коротко поклонился и щёлкнул каблуками, почти как старорежимные офицеры. — И откуда вы только всё это знаете? И про нитрит, и про карбонат, и... вообще, про всю эту химию?

— Ну... — женщина явно смутилась. — Я всё-таки техникум в своё время окончила. Ярославский химико-механический. В тридцать первом. Мы с Георгием там, кстати, и познакомились. А он меня потом в Харьков увёз. А как война началась, сюда эвакуировались...

— Подтверждаю, — сказал Геладзе.

— Георгий на фронт всё рвался, а его не пускали...

— И это тоже, — добавил мастер.

— Но своего он добился. Аж до Берлина потом дошёл...

— Сапёрной ротой командовал, — с гордостью заметил Георгий Гурамович.

— А я в это время на «Красном партизане» работала, начальником лаборатории.

— Канифольный завод? — уточнил Николай.

— Он самый, — сказала женщина. — Пока что артельный, но только боюсь, через год, через два его тоже, как «Северного кондитера» с «Мебельщиком» под Совнархоз отдадут. Я, правда, там уже не работаю, в пятьдесят пятом я в коопторг перешла, но всё равно обидно. Хорошее предприятие, загубят его совнархозовцы.

— Почему загубят? — не понял Стрельников.

— Все связи с соседними областями обрубят, как на «Кондитере», всю продукцию только по нашей области распределять начнут, а комплектующие-то и кое-какое сырьё туда раньше из Ленинграда да из Архангельска шло. Прежний объём производства поддерживать не получится. А если объём упадёт, упадет и зарплата. И люди потом начнут уходить, а новых не будет. Придётся тогда себестоимость поднимать, а следом конечную цену. Но цену формально поднять нельзя — план, и тогда надо будет что-то другое придумывать, завод перепрофилировать на другую продукцию, а это опять же люди и время. И деньги, конечно, куда же без них-то? Чай, коммунизм-то ещё не построили. А без денег, скажу я, даже в войну не работали. Вот как-то так, да.

— Ясненько, — почесал Николай в затылке. — Скажите, Нина Арчиловна, а у вас связи на «Партизане» остались?

— Остались? Конечно, остались, а как же? — удивилась заведующая. — Света Коровина... Светлана Петровна. Моя ученица. Лабораторией после меня там командует. А тебе-то это зачем?

— Знаете... есть такая группа веществ... технические лигносульфонаты...

— Знаю такие. В лесохимии они считаются бросовыми отходами. На «Партизане», как помню, их просто девать было некуда. Месяца три-четыре копили, а после вместе с мешками сжигали.

— А тебе-то это зачем? — повторил Георгий Гурамович вопрос супруги.

— Не мне, а нам, — поднял палец Стрельников. — У нас в армии эту фигню добавляли в растворы вместе с поташем, как пластификаторы. Поташ же, он же не только против мороза, он ещё схватывание ускоряет. А когда кладку ведёшь, надо чтоб смесь пластична была, как можно дольше, а иначе всё будет бессмысленно.

— И сколько минус твой этот поташ выдерживает?

— До минус тридцать — железно.

— До минус тридцать?! — уставился на Николая Георгий Гурамович. — Так какого тогда... ты мне про нитрит рассказывал?

— Так потому и рассказывал, что это одна добавка, а не две, как с поташем, — пожал Николай плечами. — Не знал, что их обе здесь можно найти, вот и думал: нитрит надёжнее.

— И сколько нам надо этого... лингвосу... тьфу ты, язык сломаешь!

Стрельников ухмыльнулся:

— Лигносульфоната. В нашем спецстрое его С-3 обзывали. И надо его на всю нашу кладку килограмма четыре, не больше.

— А поташа?

— Поташа-то? — Николай сделал вид, что задумался. — Ну, для начала килограммов, наверное, двадцать. А дальше посмотрим.

— Гарантируешь?

— Как коммунист коммунисту. Могу даже перекреститься, если не верите...

Поташ в коопторге Николай купил на свои. Семь пакетов-мешков по три килограмма, такая там была расфасовка (в расчёте на частников-мыловаров или красильщиков). Обошлись они бригадиру в сто сорок рублей. На объект он их нёс в рюкзаке (специально взял с собой на работу, уверенный, что понадобится). А ещё в рюкзаке лежали три пары толстых резиновых перчаток, пять марлевых масок и мотоциклетные очки «как у немцев». Нина Арчиловна настояла, чтобы он тоже их взял для работы с поташем, объяснив и ему, и мужу, что при гидратации карбонат калия переходит частично в щёлочь, а от щёлочи требуется защита.

Очки, перчатки и маски оплатил Георгий Гурамович. Когда они шли обратно, он всю дорогу бурчал, что так они все без копейки скоро останутся. Однако едва только Николай заикнулся, что деньги у него есть, осталось от армии, мастер сразу же заявил: «Покупать будем вскладчину. И не спорь. Если всё пройдёт так, как надо, расходы мы премией компенсируем...»

Лигносульфонаты Нина Арчиловна пообещала сама раздобыть. Сказала, что созвони́тся с Коровиной и договорится. И что килограмма четыре им этого лигносульфоната за так отдадут и даже бумагу выпишут...

* * *

С бетономешалкой «Леший» после обеда закончил. Ну, в смысле, отремонтировал.

— Да просто контакт закислился, вот и не фурычило, — ткнул он пальцем в коробку с электроподключениями. — А с механикой всё в порядке. Лет десять работать будет, ломаться там нечему... Ну, разве только подшипник накроется.

Мастер и бригадир мешалку проверили. Мешалка работала.

— А компрессор смогёшь? — указал мастер на давно уже неработающий ЗИФ-55.

— А что с ним?

— А не включается.

— Движок или воздух?

— Движок.

Левашов чуть подумал. Хмыкнул. Наклонил голову...

— Двигло́ на этом воздушнике от сто двадцатого ЗИЛа. Перебирал такие под Станиславом. Попробую завести. Но только, возможно, понадобятся расходники. Фильтр, масло и ещё кое-что, посмотрим... Да! А бензин у вас в баке есть?

— Бензин есть в бочке, — ответил Геладзе. — А по расходникам ты скажи, как узнаешь, что надо. Я на автобазу заявку дам.

— Ладно. Тогда приступаю...

На следующее утро Георгий Гурамович лично притащил на объект пластификатор к противоморозной добавке. Тот самый лигносульфонат с приставкой «технический». Четыре кило розовато-коричневого порошка в двух бумажных пакетах.

— Самому пришлось вечером на Канифольный переться, — сообщил он Стрельникову. — Нино́ обо всём там договорилась, надо было только забрать, ну, я и пошёл. Когда будем пробовать? Мне аж самому интересно.

— Завтра.

— А почему не сегодня? И потом завтра же воскресенье.

— Правильно. Воскресенье. Народу на стройке не будет, никто помешать не сможет. А то технология новая, мало ли что.

— Что значит мало ли что? — опешил Геладзе. — Ты ж говорил, что в армии так уже делали.

— Делали. Да. Но то армия, а это гражданка. Там приказ, а тут добровольно. Там мы сами не думали, за нас командиры решали. А здесь и сейчас ответственность лично на мне, а не на командирах. Поэтому и хочу сперва на себе всё опробовать.

Мастер прищурился. Окинул Николая пристальным взглядом...

— Да. Наверное, это правильно. Сперва на себе. Но только учти, Нико́. В воскресенье я тоже буду. Уж раз на моём объекте какой-то бардак намечается, его обязательно надо возглавить, не будь я Георгий Геладзе...

До обеда в субботу «оконщики» (уже в уменьшенном до шести человек составе) установили аж восемь блоков. Мастер их даже похвалил, сказав, что ещё немного и можно в самостоятельное звено оформлять.

Белоруса Штапаука бригадир поставил с утра на формовку и резку отливов. Чтобы, как говорится, вживую увидеть, как он «жалезныя карыта кляпаець». Удивительно, но с работой тот более-менее справился и даже загрунтовал изготовленные изделия, не позабыв пометить, какое куда.

Братья Калюжные продолжали мастырить подмости и вдобавок к основному заданию ещё кирпичи по этажам разносили.

Шишкин, Васильев и Сапуньков таки сумели найти вчера лишнюю жесть и фанеру и успели слепить из найденного самопальный цементный короб. А сегодня, строго по известному правилу (инициатива наказуема, даже если она исходит от руководства), перетаскивали в него цемент из дворового бункера. Одновременно просеивая слежавшуюся за пару месяцев серую массу через тканую сетку и глухо матеря при этом «неизвестно кого». Работа конечно пыльная, муторная, но отказаться от неё было нельзя. От лишних камушков в растворе под зимнюю кладку следовало избавляться заранее. И сам цемент должен был быть, как минимум, не промороженным. Как и песок...

Счетовода-любителя Жихарева, забрав у него каракули с описью «что ещё не украдено на объекте», Стрельников отправил на помощь бывшим дорожникам. А сам, наконец-то, занялся тем, что думал сделать ещё вчера. Спустился в подвал, отыскал на складе в каптёрке питающий кабель, маску и электроды и пошёл тестировать сварочный трансформатор.

Оба «сантехника» к этому времени рабочее место на улице уже подготовили и даже СТН к нему подтащили поближе.

— Трубы когда-нибудь гнули вручную? — спросил у них Николай.

Смирнов покачал головой, Щербатый пожал плечами.

— Ладно. Тогда объясняю. Видите этот старый слесарный верстак? Так вот. Мы сейчас гибочный стенд из него сгоношим...

Минут пятнадцать Николай резал электросваркой трубные заготовки и арматуру, попутно объясняя «сантехникам», как и что делается. После чего передал маску Смирнову и указал на очередную трубу:

— А теперь ты.

— Резать?

— Резать...

Резка у товарища Смирнова выходила не очень. То электрод у него залипал, то дуга исчезала, то он просто промахивался по трубе и тыкал вилкой-держателем «не туда, куда нужно».

— Да уж. Расти ещё и расти, — резюмировал бригадир. — Ладно. Теперь смотрите, как сваривать.

Он взял один из арматурных штырей и быстренько прихватил его в нужной точке на железной столешнице. А потом начал аккуратно вести электрод по кругу, образуя правильный шов... Ну, в смысле, правильный с точки зрения дилетанта, а не нормального сварщика.

Уловка сработала на все сто.

— Ну, ведь не так же, не так! — не выдержал наблюдающий за потугами прямого начальства Щербатый.

— А как? — откинул Стрельников маску. — Давай-ка показывай, раз груздем назвался.

Щербатый дёрнул щекой, вздохнул и взял в руки держак...

Чтобы приварить к столешнице все заготовки ему понадобилось двадцать минут.

— Ну, и зачем скрывал, что умеешь? — спросил его Николай, когда тот закончил.

Череповчанин снова вздохнул:

— Корочек нет.

— Отобрали?

— Ага.

— За что?

— Потом расскажу.

— Ладно. Потом так потом, — махнул рукой Стрельников. — Про трубогиб понятно, как делать?

— Понятно. Конструкция не такая и сложная.

— Сам доваришь?

— Да без вопросов.

— И если можешь, напарника хоть немного поднатаскай, — кивнул Николай на Смирнова. — Хотя бы на что-то простое.

— Попробую. Но обещать ничего не могу. Тут уж не от меня зависит.

— Я понял. Лады, — бригадир показал кулак переминающемуся с ноги на ногу Смирнову и двинулся к навесу возле бытовки, где Витька «Леший» возился с компрессором.

Следующие полчаса они возились там вместе.

— Свечи нужны. Желательно новые, — подытожил приятель. — А эти всё уже. Обгорели по полной.

— Только свечи и всё?

— Ну, остальное уже, типа, мелочь.

— Отлично. Значит, пошли к Гурамычу. Напишешь там список, чего не хватает, и пусть заявку даёт.

— Заявку долго.

— И что предлагаешь?

— На автобазу пусть просто звякнет, а я туда сам сгоняю, договорюсь. Так быстрее получится...

Быстрее конечно не получилось. Список-то Витька составил, но прежде чем позвонить напрямую на базу, Геладзе довольно долго, с матом и прибаутками согласовывал все позиции сперва с трестовским ПТО, а после со службой Главного механика. И лишь получив добро от тех и от тех, звякнул на автобазу. А там уже и обеденный перерыв подоспел.

— Обедать будешь или вместо обеда поедешь? — спросил мастер у Левашова.

— А растворобетонный там рядом? — вмешался в разговор Николай.

— На одной территории, — ответил Геладзе.

— Отлично...

В кармане у бригадира лежала копия подписанной в тресте заявки на две тонны цемента.

Мастер согласовал её ещё вчера днём и подписал у плановиков. Доставку, сказал, обещали на понедельник. Поэтому, кстати, Стрельников так и спешил с устройством второго цементного бункера. Но вот по поводу понедельника он был пока не уверен. Подписанную заявку требовалось обязательно проконтролировать. И по возможности, «подтолкнуть» напрямую в диспетчерской РБУ.

— Ну, так чего, погнали на автобазу? — взглянул он на Витьку. — Ну, и на РБУ заодно?

— Погнали. Чего зря время терять?..

[1]Цитата из доклада И.В.Сталина «О работах апрельского объединенного пленума ЦК и ЦКК» 13 апреля 1928 г. на собрании актива Московской организации ВКП(б)

Глава 17

До трестовской автобазы и расположенного там же завода ЖБИ Стрельников с Левашовым доехали на автобусе. Хорошо, что последние ходили туда достаточно часто. Из центра в сторону ТЭЦ, элеватора, мясо- и мелькомбината, пивоваренного завода и швейных цехов народу, как правило, ездило много. Плюс ещё главный водозабор и насосная станция находились поблизости. Нормальная такая промзона на окраине города рядом с железкой.

Дорога заняла около четверти часа. По Урицого новенький ЗиЛ двигался забитый битком. После поворота у ТЭЦ в салоне стало немного просторнее. А ещё через остановку друзья-приятели вышли.

— Ну, что? Ты налево, я направо? — спросил Левашов, когда автобус отъехал.

— Наоборот, — хмыкнул Стрельников, глядя на пару цементных силосов, возвышающихся за забором правее ворот. — Я направо, ты налево. Встречаемся здесь же, без четверти два. Вперёд, граф. Нас ждут великие дела...

В сравнении с будущим производством железобетонных изделий нынешнее Николая не впечатлило. Всего один цех, выпускающий весьма ограниченную номенклатуру пустотных плит, перемычек, ступеней, бордюров и фундаментных блоков. Для текущего состояния городского строительства этого, вероятно, было достаточно. Но на перспективу здесь пока много чего не хватало. В первую очередь, территории. Как открытой, так и закрытой. Во вторую, механизации, охватывающей всю площадку, а не только цеха́. Краны, погрузчики, эстакады, конвейеры, камеры постоянной пропарки, спецавтотранспорт...

Отсутствие всего этого, по мнению Стрельникова, существенно тормозило развитие не только «Вологодстроя», но и стройкомплекса в целом, причём, как города, так и области.

Хотя, нельзя не признать, первый шаг в этом направлении был уже сделан. Растворобетонный узел на здешнем заводе буквально сверкал. Новенькие, ещё не обтрёпанные и не изгвазданные транспортёры; шнековые конвейеры, тянущиеся от цементных резервуаров к блокам дозаторов; скиповые подъёмники; свежеокрашенные контейнеры для щебня, песка и другого инертного заполнителя... И, самое главное, активно «фонящие» тепловыми излишками парогенераторы, позволяющие узлу спокойно работать в холодный период.

Энергия! Именно её всегда не хватало стремящейся к расширению экономике. Но как только она появлялась, всё вокруг тут же менялось разительным образом. Три паровых установки недавно построенной ТЭЦ, работающей на интинском угле, уже давали Вологде и окрестностям электричество и тепло, ввод четвёртой намечался в ближайшие год или два.

Дело оставалось за малым — донести появившиеся у города дополнительные мегаватты до потребителей, пустить их в работу, заставить их превращаться в новые предприятия, промышленное оборудование, дороги, стройматериалы, потребительские товары, свет в домах и на улицах... Надо было лишь не потерять их и не растратить впустую — на становящиеся всё больше и больше привычными безалаберность, безответственность и бесхозность...

Диспетчерская узла и завода располагалась в цеху возле проходной. Окошко было прикрыто, но изнутри доносились чьи-то голоса. Точнее, голос. Один. Женский. Похоже, его хозяйка ругалась с кем-то по телефону.

Стрельников обошёл диспетчерскую и постучался в чуть приоткрытую дверь:

— Не отвлекаю?

— Чего вам? — развернулась сидящая за узким столиком девушка.

Вид у неё был сердитый, в правой руке застыла телефонная трубка.

Пару секунд они смотрели друг другу в глаза, затем девушка тихонечко ойкнула и машинально поправила «сбившуюся» причёску.

— Коль, ты что ли?

— Он самый. Привет, Свет. Давненько не виделись, — Николай прикрыл за собой дверь и шагнул вперёд. — Присесть у тебя тут можно?

— Да-да. Конечно. Садись, я сейчас... — засуетилась бывшая одноклассница, быстренько положив на рычаг телефонную трубку и убрав со стола какой-то бумажный свёрток. — Вообще, у меня обед, но... Ты к нам на работу что ли устраиваться?

Николай сел на стул. Смущённо прокашлялся.

Он чувствовал себя немного неловко. Светка Барко́ва, та самая, которую он четыре года назад пригласил в кино, а она отказалась, сидела теперь напротив, повзрослевшая, «приятственно» округлившаяся, и буквально-таки пожирала его своими глазищами. И его самого, и сверкающую под шинелью на гимнастёрке медаль. Бывший старший сержант специально оделся так для визита на РБУ, чтобы казаться солиднее, и даже не думал, что встретит здесь свою школьную пассию. Ну, то есть, не пассию, а ту девчонку, в которую в школе были, наверное, влюблены все парни из их параллели и он, в том числе. Хотя сейчас она, безусловно, была уже не девчонка, и называть её Светкой, как раньше, Николай бы, наверное, не решился.

— Да нет. Я вроде бы как бы... уже устроен.

— Куда?

— В наш трест, на четвёртый участок. В субботу приехал, в среду устроился. Поговорил с Трепаковым, потом с Поликарповым. Отправили бригадирствовать на Урицкого. Ну, где интернат всё никак не достроят.

— Интернат на Урицкого? Знаю такой, — Светлана открыла гроссбух, пролистнула до нужной страницы. — Вот, у меня тут даже заявка отмечена. Урицкого 46-2, цемент М400, две тонны, отправка двадцать четвёртое тире двадцать шестое.

— Так я здесь как раз по этому поводу! — обрадовался Николай. — Хотел всё проверить, проконтролировать, а тут ты. Вот прямо не ожидал. Честно-честно.

— Ты знаешь, я тоже... не ожидала, — покачала головой девушка и неожиданно покраснела.

Бывший старший сержант смутился ещё сильнее.

Честно сказать, он не очень-то понимал, как ему реагировать на все эти... женские штучки. Словно и не было у него за плечами опыта прожитой в будущем жизни.

С одной стороны, она и сейчас ему нравилась. Но, с другой, он больше не чувствовал к ней той влюблённости, какую испытывал раньше, до армии. Ну, да, симпатичная... Да чего симпатичная — красавица, каких поискать! Однако внутри у него ничего теперь больше не переворачивалось. Ни, когда он смотрел на неё, ни, когда просто думал и представлял, как всё могло быть, если бы он тогда оказался чуть-чуть понастойчивее.

— А помнишь, ты меня в «Горького» пригласил? — выпалила внезапно Светлана. — На «Анну на шее»?

— Ну... помню. Да. Только, по-моему, там тогда шла не «Анна на шее», а этот, как его... «Запасной игрок», вот.

— Ну да, ну да... точно. Я уже как-то забыла. Мы ж всё равно не пошли.

— Не пошли, — кивнул Николай.

Они опять замолчали, будто и впрямь разговаривать было не о чем.

— Вот даже интересно, — не выдержала первой Светлана. — Если бы ты, к примеру... сейчас бы меня в кино пригласил, мы бы пошли или нет?

— Ну... не знаю, — пожал плечами бывший старший сержант.

— А ты попробуй, — прищурилась бывшая одноклассница.

— Попробуй что?

— Пригласить.

— Хм... — задумался Николай. — Ну, хорошо. Ладно. Давай попробуем. Свет, а пошли сегодня в кино?

— Сегодня? Нет. Сегодня я не могу. У меня смена сегодня поздно кончается.

— Понятно. А завтра?

— А завтра могу.

— Ну, вот и отлично. В «Родину» или в «Горького»?

— Ха! Так это ведь ты кавалер, тебе и решать.

— Тогда, значит, в «Горького».

— А что за кино?

— Понятия не имею.

— Здо́рово! А во сколько?

— Ну, на вечерний сеанс, я так думаю. Он там, по-моему, в восемь?

— Не знаю. Я там давно не была. Не приглашает никто.

— Ну, давай тогда в семь перед входом. Придёшь?

— Приду.

— Точно придёшь?

— Вот завтра вечером и узнаешь, — рассмеялась Светлана.

Николай вымученно улыбнулся.

Если честно, он не понимал, зачем он повёлся? Зачем ему... вот это вот всё?..

Ну, разве только для дела...

— Слушай, а ты чего приходил-то? — вспомнила бывшая одноклассница. — Просто, чтобы заявку проверить?

— Да, в общем-то, да, — кивнул Стрельников. — А ещё знаешь... хотел бы узнать, нельзя ли нам на объект не машиной цемент привезти... ну, в смысле, не россыпью, а в мешках? Я видел, они у вас тут лежат. Тонн двадцать, наверно, а то и больше.

Светлана наморщила носик.

— Вообще-то, их для горкома зарезервировали, на декабрь, там тоже кладку кладут... Хотя, ты знаешь... А, ладно! — махнула она рукой. — У меня в понедельник первая смена. Допишу сейчас, что вам там тоже в мешках... И двадцать четвёртое подчеркну. Скажу, если что, мол, сверху распорядились, всё равно никто не проверит... Всё, написала.

— Спасибо, Свет, — с чувством поблагодарил Николай, поднимаясь. — Что бы я делал, если б не ты.

— Уходишь?

— Ага. У меня ж сейчас тоже обед. В два надо быть на объекте, как штык.

— Значит, до завтра?

— До завтра.

— В семь возле «Горького»?

— Возле «Горького» в семь. Железно...

На автобусной остановке Николай оказался без двадцати пяти два. Левашов появился там же спустя пять минут.

— Во! Гляди, чего раздобыл, — похвастался он жестяной канистрой в руках. — Масло моторное. Как раз то, что нужно. Давать не хотели, я с ними ругался-ругался, ругался-ругался, а потом им из управления ка-ак позвонили. Сразу всё выдали и чуть ли не ленточкой с бантиком обвязали, — демонстративно тряхнул он висящим на плече вещмешком.

— Кто позвонил-то? — меланхолично поинтересовался Стрельников.

— А я знаю? — хмыкнул приятель. — Наверное, кто-то важный. Может быть, даже сам управляющий. Ты, видать, верно сказал: наш объект там на особом контроле... О! Гляди! Уже и автобус подъехал. Значит, не опоздаем.

Автобус подъехал, действительно, вовремя. В другой раз Николай бы этому точно порадовался. Однако сейчас его мысли были заняты вовсе не тем, что они с «Лешим» могли опоздать с перерыва, пусть даже по причине вполне уважительной: не для себя старались, для дела.

Народу, на удивление, было в салоне немного. Видимо, в «мёртвый час» угодили, когда в город с работы мало кто едет, рабочий-то день ещё не закончился. Приятели плюхнулись на одно из свободных сидений, двери закрылись, автобус тронулся с места.

Витька трепался о том, как он выбивал из завсклада на автобазе запчасти к компрессору, пихал Николая в бок, а тот только молча кивал и смотрел «куда-то в пространство».

— Стрельник, ау? — надоело, наконец, «Лешему». — Тебя там чего, мешком долбанули? Что молчишь-то?

— Что-что? Ты что-то спросил? — Николай оторвался от дум и взглянул на приятеля.

— Я говорю, ты чего, не в себе? Чего там на этом твоём РБУ? Всё плохо, да?

— Да там всё нормально, — дёрнул плечом бригадир. — Я просто в диспетчерской Светку Барко́ву встретил.

— Светку? Баркову? Не помню такую.

— Да ты не знаешь её. Она в нашу школу в 54-м пришла. Ты тогда уже не учился.

— В 54-м — да, — кивнул Витька. — В 54-м меня уже в армию взяли.

— Тогда раздельное обучение отменили, — продолжил Стрельников. — Часть девчонок из женской одиннадцатой в нашу тринадцатую перевели, а часть пацанов из тринадцатой — к ним...

— Эх, жалко, что я это времечко не застал, — посетовал Витька.

— Может быть, может быть, — пробормотал рассеянно Николай. — Короче, как Светка в классе у нас появилась, так почти все наши парни сразу в неё и втюрились.

— А ты?

— Ну, а чего же мне от других отставать-то? Тоже, как помнится, слюни пускал, да бе́з толку.

— Ну, а сейчас?

— Сейчас-то? — Стрельников почесал себя за́ ухом. — Да чёрт его знает. Поговорили вроде нормально. А после я взял и в кино её пригласил.

— А она?

— А она согласилась.

— Ух ты! И в чём проблема?

— Да я, понимаешь, на завтра её пригласил, в воскресенье. А завтра я думал весь день на объекте пробыть. Так что теперь получается, ни черта я в кино не успею.

— Стрельник, ты чё, дурак? — уставился на него Левашов. — Девица, считай, согласная, а ты про работу. Эх, был бы я на твоём месте, уж я бы...

— Не гони лошадей! — остановил Николай приятеля. — Ты завтра мне тоже понадобишься. Завтра нам надо опыт один провести на площадке. Кстати, Гурамыч тоже там будет, так что отказы не принимаются, я тебя уже подписал.

— Эх! Вот так вот всегда, — махнул рукой «Леший». — Как дело какое хорошее намечается, так — хлоп! — и с подвывертом, чтобы другим неповадно. Когда хоть тебе на свиданку идти? Надеюсь, не днём.

— В семь вечера договорились, у «Горького».

— А то гляди, я могу и вместо тебя с ней в кино прошвырнуться, — хохотнул Витька. — Дама-то, говоришь, ничего? Со всем, чем положено?

— Со всем, со всем, и даже очень со всем, — ответил в тон ему Стрельников. — Но ты пока обойдёшься. Сам успеть попытаюсь.

Сказал и внезапно подумал: а может, и вправду Витьку вместо себя к ней послать? Ну, не хотелось ему сейчас завязывать серьёзные отношения с женщинами. А несерьёзные... Нет, с такой, как Баркова, несерьёзные у него не получатся. Увлечётся, как со второй женой (та, помнится, тоже... ух, хороша была, умереть и не встать), и, как говорится, пиши-пропало...

Компрессор к концу рабочего дня Витька таки добил. Ну, в смысле, отремонтировал и даже сумел запустить. Пусть и с «кривого стартера» (аккумуляторы с лета, ясное дело, сдохли), но движок всё же затарахтел и за следующие полчаса не заглох. Бензин, правда, жрал по-чёрному, как не в себя, но это было понятно. Даже по паспорту сей агрегат потреблял не менее десяти литров в час, а по факту (особенно, под нагрузкой), бывало, и до двадцати доходило.

Мастер на Витькино достижение отреагировал поднятым вверх большим пальцем.

Группа «дорожников» (Сапуньков, Шишкин, Васильев и примкнувший к ним Жихарев) известие о заработавшем ЗИФ-55 восприняла с плохо скрываемым облегчением. Цемент из наружного бункера они за день полностью перетащили во внутренний, а на понедельник бригадир и Гурамыч отрядили всех четверых на долбёжку отверстий под трубы в стенах и перекрытиях. Делать это вручную (кайлом и кувалдой) никому из четвёрки ни разу не улыбалось, поэтому новость, что теперь им дадут отбойные молотки, оказалась для них едва ли не манной небесной.

Братья Калюжные к вечеру с подмостями закончили. Плюс кирпича в правую от ворот, уже застеклённую часть строения натаскали достаточно. «Стекольщики» за «после обеда» установили там все оконные блоки и перекрыли проходы в «закрытую» зону дверями-времянками. Теперь в этом крыле ещё не построенного полностью здания можно было затопить печь и добиться устойчивой положительной температуры на весь холодный период. Главное, чтобы дров для топки хватило, а печка, как таковая, уже имелась. Проектировщики из Гипропроса на всякий пожарный заложили в документацию зданий подобного типа резервное отопление, и две кирпичные дымовые трубы торчали над перекрытием верхнего этажа, словно живые памятники уходящей эпохи.

Стрельников, кстати, пока не смонтировали «нормальное» отопление, очень на них рассчитывал. Только ещё надо было подбить на это Геладзе, чтобы он (в порядке исключения) позволил, когда будет нужно, использовать в качестве топлива накопившиеся на площадке горбыль и обрезки досок.

Интереснее всех отработали на нынешний день «сантехники». Щербатый доварил трубогиб до конца, и они со Смирновым его даже опробовали — перенесли верстак с «приспособой» в подвал и согнули на нём с десяток отводов из полдюймовки и столько же из трубы на три четверти.

— Что по напарнику? — спросил Николай у сварного, когда, наконец, добрался до их закутка в подвале.

— Нормально, — скупо похвалил тот шекснинца. — Режет уже на троечку, ещё денька три погонять и будет прихватки мастырить. Но шов я ему пока не доверю. Рано...

К половине седьмого мастер собрал все данные по сегодняшнему выполнению, а затем объявил, сколько они сегодня все заработали. Получилось примерно по двадцать два с половиной целковых на брата.

Конечно, пока это было вовсе не по семьсот-восемьсот в пересчёте на месяц, как обещал бригадир, но, в целом, выглядело нормальным. Ведь пока их бригада не приступала к самому главному — к кладке, и к следующему по денежной значимости монтажу. Да и ремонт того же компрессора или изготовление трубогиба ЕНиРами 50-х годов не учитывались. Они шли по отдельным расценкам и по другому отделу стройтреста. Вот только ждать, пока кто-то другой изготовит и отремонтирует всё, что требуется для работы здесь и сейчас, означало бы потерять сперва время, а следом и деньги.

И, похоже, что работяги, столпившиеся возле бытовки мастера, это отлично поняли.

Даже без дополнительных объяснений со стороны бригадира...

Глава 18

Сторож Матвеич появлению на объекте в воскресное утро мастера, бригадира и одного из рабочих не удивился — на стройке бывает всякое, и «производственную необходимость» никто ещё не отменял. А вот Дато́ изумлён был доне́льзя. Он даже вылез из будки и долго бродил вокруг на цепи, принюхиваясь и облизываясь. Чуял, видать, это жжж неспроста, и, возможно, ему с этого нарушения распорядка тоже чего-нибудь перепадёт.

И он ничуть не ошибся.

Минут через десять Георгий Гурамович выбрался из бытовки и высыпал перед будкой кучу костей. Дато в благодарность, прежде чем захрустеть угощением, несколько раз подпрыгнул на задних лапах, норовя лизнуть Гурамыча в нос, крутнулся на месте, позволил мастеру потрепать себя по загривку и выдал затем целую серенаду горлового собачьего пения. До чукотских шаманов, конечно, не дотянул, но, в целом, вышло неплохо. В тундре от его воя-рычания всем окрестным песцам наверняка бы как следует поплохело.

Стрельников и Левашов с Дато не возились. Переодевшись, они сразу направились к растворомешалке. Перетащить её внутрь здания в субботу забыли, пришлось это делать в воскресенье с утра. Ещё полчаса, и тоже незапланированные, были потрачены на формы для «кубиков». Николай вспомнил о них, когда подошедший Геладзе сказал, что для опытного раствора нужны контрольные образцы.

Формы смастырили из фанеры и досок. Сто на сто миллиметров, как положено по нормативам этого времени.

А дальше Стрельников наконец приступил к тому основному, что было намечено на сегодня.

В маске, резиновых перчатках и мотоциклетных очках он, по словам Левашова, выглядел, словно работник морга. Смешно, но уже через десять минут обоим стало понятно, что работать с карбонатом калия без защиты и, в самом деле, не стоит. Щелочные пары, если стоять над ведром с водой, где растворялись поташ и пластификатор, щипали глаза и раздражали гортань, а капли раствора, попав на открытую кожу, запросто бы оставили на ней язвы, как от ожога.

Хотя если отойти от ведра чуть подальше, едкий запах уже не так ощущался и, в целом, особой опасности не представлял. Тем не менее, Витька тоже, как Николай, надел на руки перчатки и нацепил на физиономию марлевую повязку.

Немного полегче стало, когда Стрельников догадался открыть окно. Холодный воздух освежил атмосферу, а когда щелочной раствор из ведра Николай вылил в растворомешалку и они с Витькой начали насыпать во вращающуюся «грушу» цемент и песок, запах щёлочи практически полностью выветрился.

Воду для раствора брали горячую. Витька таскал её из подвала. Наружные сети к объекту были подведены, и это серьёзно облегчало работу. По дозировке для нынешних «от нуля до минус пяти» поташа потребовалось всего полтора кило на тридцать цемента, плюс четверть стакана пластификатора. А ещё, чтобы выдержать проектную марку раствора, пару вёдер воды и пять с половиной песка.

Все расчёты Николай сделал в пятницу вечером, Геладзе он показал их в субботу, сегодня же требовалось просто реализовать их в натуре.

— Ну, что? Готово? — поинтересовался дежурящий на улице мастер, когда Стрельников вытащил из «закрытой зоны» первую ёмкость с раствором — стандартное оцинкованное ведро на двенадцать литров.

— Мягкий, как масло. Кушайте на здоровье, — бригадир плюхнул ведро на стоящую возле выхода подмость и указал на лежащую рядом кельму. — Сами будете пробовать или доверите профессионалам?

— Сам, — засмеялся Гурамыч...

Первая порция раствора с добавками (примерно ноль один куба) была израсходована за полтора часа. За это время смесь не заморозилась, не закисла и пластичности не потеряла. Её десятая часть ушла на десять контрольных кубиков, ещё часть — на оконную стяжку под установку отливов, оставшиеся пять с лишним вёдер использовали для кладки внутренних стен и перегородок в «закрытой» зоне.

Георгий Гурамович участвовал в процессе наравне с Николаем и Витькой. «Вспоминал рабочую молодость», как он сам приговаривал. И «вспоминал», между прочим, неплохо. Ещё три раза они затворяли в мешалке раствор и употребляли его для кладки, причём, как на первом этаже, так и на втором, и в подвале. Каждую стену, конечно, доверху не доводили, а выкладывали лишь её контур на пять-шесть рядов и переходили к следующей. И даже обедать не стали, так увлеклись...

— Эх! Давненько я так уж не разминался, — признался по окончании мастер. — Полтора куба осилили, если не два. Рублей на сотню можно закрыть, не будь я Георгий Геладзе!

— А как раствор? — не преминул поинтересоваться Стрельников. — Работать с ним можно?

— Можно, Нико́. А если и кубики на испытаниях покажут нормальную прочность, то... я даже не знаю, что дальше. Надо, наверное, будет по всему тресту твои добавки внедрять, а может, и по всей области.

— Не мои, Георгий Гурамович.

— Что не твои?

— Добавки, говорю, не мои. Я их рецептуру в армии подсмотрел. И вообще, их надо в лабораториях проверять, а после уже и решать, пойдут они в дело или не пойдут. Тут ведь ещё и по стоимости надо смотреть, и по безопасности, и по условиям применения. Подводных камней там много. Мы сами их все не увидим, не посчитаем, туда-сюда, того-этого.

— Эх... что верно, то верно. Туда-сюда, того-этого, — махнул рукой мастер. — Ну, да и ладно. Мы у себя это дело опробуем, а дальше пусть управляющий с главным решают. И, кстати, — развернулся он к Николаю. — Других твоих из бригады на кладку натаскивать будешь?

— Буду, Георгий Гурамович. Обязательно буду. А иначе зачем тогда огород городить?..

Домой Стрельников прибыл в шесть вечера.

— Ох, что-то ты долго сегодня, — попеняла ему тётя Зина. — Ведь выходной же! Неужто вот прямо, вынь да положь, без тебя там не обошлись бы?

— Может, и обошлись бы, а может, и нет, — пожал Николай плечами.

— Ну, ладно. Тогда давай раздевайся, ужинать будем. Я в обед курицу отварила. Обедать-то, там, небось, и не ел ничего, всё всухомятку?

— В столовку ходил, — соврал Николай.

— Столовка — это не то, — заявила глубокомысленно женщина. — Ну, всё, иди руки мой и на кухню.

— Не, тётя Зин. Умыться-то я умоюсь, а ужинать не пойду.

— Чегой-то?!

— В кино тороплюсь. Могу не успеть.

— В кино-о-о? — протянула тётя. — Витька что ли, разбойник такой, сманил? Сам-то, небось, весь день дома сидел, а теперь тащит тебя куда-то под вечер. Вот уж я всё тёте Рае скажу. Пущай она всыплет ему, лоботрясу.

— Да не, тётя Зин. Он тут ни при чём? Он тоже сегодня работал. А я вчера просто девушку одну в кино пригласил... Ну, в общем, так получилось... не очень удобно. Не знал, что придётся сегодня на стройку идти... Короче, нехорошо будет, если она придёт, а я нет.

— Девушку?! — всплеснула тётя руками. — Так что ж ты молчал-то? А, кстати, какую? Я её знаю?

— Да Светку Баркову. Мы в одном классе учились, помнишь?

— Эээ... это такая рыженькая, с косичками?

— Не. Без косичек и светленькая.

Тётя Зина наморщила лоб.

— Да. Точно. Припоминаю, — она подошла к комоду и вынула оттуда фотоальбом. — Вот эта? Слева вверху? — показала она фотографию школьного выпуска 55-го.

— Она самая, — кивнул Николай.

— Симпатичная. И родителей помню. На Комсомольской живут, там рядом новую баню построили. Отец у неё инвалид. С войны без ноги пришёл. Ух, строгий!

— Ну, строгий и строгий, мне-то чего?

— Ну, мало ли что, — усмехнулась тётя. — Вдруг жениться захочешь?

— Не захочу, — помотал головой Николай.

— Даже так?

— Ага.

— Ну, и ладно. Девок у нас нынче много, не то, что перед войной. Понадобится — какая-нибудь да найдётся.

— Вот это правильно, тётя Зин. Вот это по-нашему, — засмеялся племянник. — Когда понадобится, тогда и найдётся. Факт...

* * *

На площади Революции перед зданием кинотеатра имени Горького Николай появился ровно в семь вечера, тютелька в тютельку, как договаривались. Бывшая одноклассница опоздала «в пределах разумного» — всего лишь на четверть часа, не придерёшься. По местной моде, выглядела она очень даже неплохо, в длинном тёмно-синем пальто, пуховом платке, вязаных варежках и коротких ботинках-сапожках.

— Извини, опоздала, — сразу же расставила она все точки над «Ё». — Автобус сломался, пришлось пешком добираться.

Николай сделал вид, что поверил:

— Бывает. Я тоже чуть было не опоздал и тоже из-за автобуса. Тебе, кстати, не холодно?

На улице к вечеру чуть подморозило, примерно до минус пяти, так что вопрос оказался в тему. Как с точки зрения бытовой, так и в плане заботы кавалера о спутнице.

— Ой, да, действительно холодновато.

— Ну, тогда, может, войдём? — кивнул Николай на двери кинотеатра. — Пока билеты возьмём, пока то да сё, как раз запускать и начнут.

— Давай. А что, кстати, за кино?

Стрельников бросил взгляд на афишу:

— «Девушка без адреса», начало сеанса: двадцать ноль-ноль...

Чтобы купить билеты, пришлось отстоять небольшую очередь, минут примерно на десять. В отличие от двадцать первого века, в пятидесятых в кинотеатры ходить любили. Да и как не любить, если в отсутствие телевидения и интернета кинофильмы — это, считай, единственное окно из мира скупой повседневности в мир «настоящий», где можно вживую, своими глазами увидеть то, чего не представишь по радио, не извлечёшь из газетных статей и не нафантазируешь из написанного в романах...

К счастью, билеты в кассе ещё не закончились. Лучшие места, правда, были уже разобраны, и Николаю со спутницей достались самые дальние, рядом с проходом.

Хотя, с другой стороны... последний ряд — не так уж и плохо. Особенно для запозднившихся парочек. Сзади-то уже никого, и, значит, целоваться во время сеанса можно сколько угодно.

Два билета обошлись Николаю в десять рублей. Ещё семь с полтиной он потратил в буфете, купив два сока (сливовый и томатный) и два пирожных «Картошка».

— Обожаю «Картошку», — сказала бывшая одноклассница, и спутник, понятное дело, устоять перед этим не смог.

Сам, впрочем, он сладкое не любил, поэтому оба пирожных, в итоге, достались даме.

В остающиеся до начала показа минуты она болтала почти без у́молку, кавалер успевал лишь кивать да вставлять в монолог короткие междометия: «Да», «Ясно», «Конечно», «Жаль», «Неужели» и «Никогда б не подумал».

Пока она говорила, Николай неожиданно вспомнил Светкино отчество — Афанасьевна. А следом, наконец, догадался, кого она внешне напоминает. Её полную тёзку — учительницу Светлану Афанасьевну из «Большой перемены», жену креативного и харизматичного раздолбая Ганжи в исполнении Александра Збруева. Как звали артистку[1], её игравшую, Стрельников так и не вспомнил, хотя и пытался...

В зал они вошли вместе с третьим звонком. Куда сесть, искали недолго — их места располагались почти у самого входа. Свет в зале неспешно погас, сеанс начался. Правда, пока ещё не самого кинофильма, а киножурнала, предваряющего основную картину. Стандартная практика всех советских кинотеатров. В постсоветских её, кстати, тоже активно использовали, только показывали не журналы, а блоки пустопорожней рекламы, почти как на телевидении.

На детских сеансах крутили, как правило, что-нибудь развивающее. «Хочу всё знать», например, или «Звёздочку» (для младшеклассников), или «Науку и технику» (для тех, кто постарше). На сеансах для взрослого зрителя чаще всего показывали «Новости дня» — документальную киновыжимку из наиболее значимых для страны и мира событий одно-двухмесячной давности.

Ничего удивительного, что именно этот журнал показывали и сегодня.

За все советские годы, какие застали и Петражицкий, и Стрельников, начиная с сороковых и заканчивая девяностыми, заставка журнала ни разу стилистически не поменялась, как и мелодия. Кто написал последнюю, в титрах никогда не указывали. О том, что автором музыки был известнейший композитор Борис Мокроусов, создатель таких шедевров, как «Сормовская лирическая», «Бьют свинцовые ливни» (из «Неуловимых мстителей») и песни «Вологда» (будущего хита «Песняров»), Николай Иванович узнал лишь в двухтысячных, и то совершенно случайно.

В целом, показанные в журнале сюжеты чем-то особенным из сотен таких же, выпущенных что десятилетием раньше, что через многие годы, не выделялись. Нормальная отечественная пропаганда эпохи социализма, не лучше, не хуже, предсказуемая и стабильная. Смотреть её было легко и привычно. А ещё — ностальгически.

Встреча товарища Хрущёва с прибывшими в Москву руководителями Объединённой Арабской Республики.

Очередная челябинская домна – подарок молодых строителей приближающемуся XXI съезду КПСС.

Богатый урожай хлопка в Узбекистане, где на помощь хлопкоробам-колхозникам из городов приехала молодёжь.

Художественная выставка в Москве, посвящённая 40-летию Ленинского комсомола.

Сюжеты о стройке на Дальнем востоке, о школьниках, познающих рабочие навыки в классах трудового обучения, о молодых артистах Московского цирка, о выдающихся открытиях советских физиков из лаборатории ускорителей и фотоядерных реакторов Физического института Академии Наук СССР...

Внутреннего Петражицкого от просмотра журнала чуть на слезу не пробило.

Однако внутренний Стрельников его удержал, и окружающие ничего не заметили.

А потом начался фильм художественный, виденный Николаем Ивановичем хрен знает сколько раз и в кинотеатрах, и по телевизору, и в сети.

И хотя снявший эту комедию Эльдар Рязанов не очень потом любил о ней вспоминать и даже считал неудачной, зрители его «Девушку без адреса» встретили с почти таким же восторгом, что и выпущенную в 56-м «Карнавальную ночь». Да и как этому кинофильму можно было не стать успешным с таким актёрским составом?

Николай Рыбников, Юрий Белов, Эраст Гарин, Рина Зелёная, Ирина Мурзаева, блестящий дуэт Зои Фёдоровой и Сергея Филиппова... А ещё песни. А ещё фразы-цитаты, ставшие в одночасье крылатыми, наподобие «Масик хочет водочки», «Я не мужчина! Я — ответственный квартиросъёмщик» и «Советская девушка должна смело носить то, что мы внедряем».

Фильм Николай смотрел с удовольствием. Как, впрочем, и все, кто пришёл этим вечером в кинотеатр, включая сидящую рядом спутницу. Они даже целоваться в потёмках не пробовали, лишь чуть наклонялись друг к другу время от времени, так увлеклись картиной...

— Хорошее кино, мне понравилось, — сказала Светка, когда они вышли на улицу, а после негромко пропела. — Быть может, она далеко, далеко...

— Быть может, совсем она близко... — тут же продолжил Стрельников.

— Найти человека в Москве нелегко...

— Когда неизве-естна пропи-и-ска[2], — закончили они вместе и рассмеялись.

К себе в Заречье они шли пешком через Красный мост, по Добролюбова и бывшей Подле́сной в сторону школы, где когда-то учились.

Бывшая одноклассница ненавязчиво взяла Николая под руку, что-то в пути говорила, смеялась, а тот её слушал, кивал, поглядывал по сторонам... Нет, никаких лиходеев им по дороге не встретилось. Ни возле сараев, ни в сквере, ни где-то ещё. Стрельников даже слегка удивился и немного порадовался за соседа по лестничной клетке дядю Аркашу. Ведь это как раз был его участок и до армии он считался в районе одним из самых неблагополучных. И, кстати, вполне может быть, что и сам Николай с приятелем Витькой этому давеча поспособствовали, когда вместе с Бочкиным прихватили у музучилища «сарайную» шайку Сыча и Шпинделя...

А тётя Зина, к слову, оказалась права, когда сказала племяннику, что Барко́вы живут где-то на Комсомольской, недалеко от новопостроенной бани.

— Вот здесь я живу, — Светка остановилась у двухэтажного деревянного дома с резными наличниками и верандой-балкончиком над подъездом.

— А мне туда дальше идти, — махнул рукой Николай в направлении набережной.

— Ну, тогда всё? Пока?

— Пока.

— На следующей неделе увидимся?

— Ну... наверно. Всё же в одном районе живём... и в одном тресте работаем...

Стрельникову снова, как и вчера в диспетчерской, стало как-то неловко. Словно бы это не он за дамой, типа, ухаживает, а она за ним. И сейчас эта дама стояла напротив и будто чего-то ждала от своего тугодумного нерасторопного кавалера. А затем вдруг шагнула вперёд, быстро чмокнула его в щёку и, прошептав «Увидимся», убежала в подъезд.

Николай секунд пять постоял, почесал в затылке, вздохнул и тоже двинулся к дому.

Мысли в голове мелькали самые разные. От «может, и вправду гори оно всё синим пламенем, закручу с ней роман, а потом и женюсь» до «ну её нафиг, пусть кто-то другой с ней мучается».

И всю дорогу в сознании, лейтмотивом к мыслительному процессу, крутилась ещё одна песенка из только что просмотренного кинофильма:

«Ей – налево, мне – направо... Ну и до сви-да-ни-я!..»

[1]Наталья Васильевна Богунова (1948-2013)

[2]«О чём я печалюсь, о чём я грущу» — песня из к/ф «Девушка без адреса» (музыка — Анатолий Лепин, слова — Владимир Лифшиц)

Глава 19

В понедельник с утра на стройку пришёл «технадзор». Усатый дядька лет сорока – сорока пяти в клетчатой кепке и бурках с галошами. Как потом рассказал Геладзе, звали его Виктор Михайлович Зубарев, инженер из строительного отдела горисполкома. С мастером они просидели в бытовке два с лишним часа и трижды выходили наружу смотреть, что творится на стройплощадке.

А на площадке творилось всё то же, что и в субботу. Стекольщики продолжали стеклить, сварные варить, разнорабочие разнорабочить, прикидывающиеся каменщиками таскать кирпичи и месить раствор. Братьев Калюжных и Петренко с Тарнавским бригадир наконец-то поставил на кладку. Правда, пока не снаружи, а во внутренней зоне, где они с Витькой и мастером практически весь выходной намечали «в натуре» проектные стены и перегородки.

Приготовлением раствора с добавками занялся Левашов. В пару ему Николай дал снятого с оконных работ Балояна. Уроженец Армении, жаждущий с первого дня хоть чего-нибудь «пощикатурить», новое назначение принял с энтузиазмом. Наверное, полагал, что от замеса раствора до собственно «щикатурки» всего ничего.

Сам Николай основную часть времени провёл до обеда с сантехниками и «долбёжниками». Пробивать дыры в кирпиче и бетоне и ставить в них закладные под трубы (гильзы из тех же труб, только большим диаметром) — задача на первоначальном этапе даже более важная, чем монтаж. Компрессор, хвала Левашову, тарахтел, как положено, и воздух в пару отбойников подавал исправно. Сапуньков и Васильев, работая в два молотка, пробивали отверстия быстро, почти как шахтёры в забое. А когда уставали, их меняли стоящие на подхвате Шишкин и Жихарев.

Вообще, Николай планировал прогнать всю бригаду через весь комплекс работ на объекте. И уже после, ближе к Новому году, определиться с основными и дополнительными специализациями для каждого...

В районе одиннадцати на стройку приехал бортовой ГАЗ-51 с цементом.

Молодец, Светка! Всё же смогла протолкнуть заявку с мешками, а не врассыпную, и не во вторник и среду, а с утречка в понедельник.

Сорок пятидесятикилограммовых мешков разгрузили быстро и перенесли их сразу на склад, обустроенный рядом с «растворной комнатой».

За разгрузкой с большим интересом наблюдал инженер по надзору. А как только машина уехала, они вместе с мастером зашли в «закрытую» зону посмотреть, как готовят раствор с противоморозкой.

Стрельников, как и положено, крутился поблизости. Вдруг что-то потребуется объяснять и, вообще, игнорировать технадзора — последнее дело на стройке. Даже если ты не материально ответственное лицо, а «просто рабочий».

Гостю из горисполкома дополнительные объяснения не понадобились. Он говорил только с мастером.

— Сложный он человек, Нико́, — сказал про него Гурамыч после обеда. — И сложности у него рабочие соответствующие. Давно его знаю. Инженер он хороший, но только уж слишком... принципиальный что ли.

— Добавки бодяжить в раствор запретил? — попробовал угадать Николай.

— Да как бы это получше сказать... — тронул себя за ухо Геладзе. — Категорически он ничего конечно не запрещал, но в целом... Короче, потребовал, чтобы в рабочем журнале всё отражалось по полной, чтобы все испытания были проведены, как положено, и чтобы разрешение на добавки дали хотя бы в тресте, а ещё лучше, от авторского надзора. Вот как-то так, Нико. Даже не знаю, что теперь делать.

— А что делать? Ничего, — пожал Николай плечами. — Что нужно, мы и так уже сделали. Кубики вчера все забили? Забили. Запись в рабочий журнал занесли? Занесли. Начальство проинформировали? Проинформировали..

— Вчера вечером, — подтвердил Геладзе. — Я лично звонил Поликарпову.

— Во-о-от, — поднял палец Стрельников. — Технадзору сказали всё честно? Всё честно. Теперь, получается, дело за ним.

— За ним? В каком смысле, за ним? — нахмурился мастер.

— В том смысле, Георгий Гурамович, что вы доложили о нашем деле по своей линии, а товарищ Зубарев, если он, в самом деле, принципиальный, доложит сегодня же по своей. И если так всё и будет, к нам на объект уже завтра примчатся и Поликарпов, и Трепаков, а возможно, и Вологди́н.

— Вологдин? — задумался мастер. — Нет, Вологдин, пожалуй, что не приедет. Наш управляющий, он по таким вопросам всё Трепакову на откуп отдал, а сам, в основном, заказчиками занимается и бухгалтерией. Разделение труда, понимаешь. Но это с нашей всё стороны. А вот по поводу исполкомовских я не уверен. Эти могут и не приехать.

— А зачем они нам? — удивился Стрельников.

— Ну... — снова потрогал себя за ухо Гурамыч. — Чтобы типа... баланс соблюсти.

— А зачем им баланс? Им ввод интерната нужен, и чем скорее, тем лучше. Но влезать в технологию никто напрямую не станет. А вот подставить подрядчика — это запросто. Мы, типа, сигнализировали, они отрапортовали, что всё под контролем, мы поверили на слово и... — бригадир замолчал и, хитро прищурившись, посмотрел на Геладзе.

— Ну, и что дальше? — не выдержал тот.

— Зависит от результата. Если всё пройдёт хорошо, товарищи исполкомовские бодро заявят: «Строители сомневались, что этот объект можно сдать досрочно, но мы поддержали их начинание, и всё получилось. Мы — молодцы».

— А если всё пройдёт плохо?

— Георгий Гурамович?! — вскинул бровь бригадир.

— Ну да, ну да, чего это я? Совсем, видать, старый стал, — рассмеялся Геладзе. — Если всё пройдёт плохо, исполком ни при чём. Ну, почти ни при чём. Мол, мы им так верили, так им верили, а они обманули. И нас, и горком, и по хозяйственной линии, и по партийной. Нехорошо, знаете, товарищи, так поступать. Надо делать оргвыводы и кого-то наказывать.

— Всё так и есть, — кивнул Николай. — Обычная аппаратная интрига и только.

— То есть, нам сейчас главное — своих убедить, — подытожил Геладзе.

— Да, Георгий Гурамович. Главное, чтобы свои в это дело поверили. А уж с чужими мы как-нибудь разберёмся...

* * *

Всё вышло так, как предсказывал Николай. Во вторник на стройплощадку действительно прибыло трестовское начальство. В составе главного инженера, начальника стройучастка и — чего Стрельников и Геладзе не ожидали — секретаря парткома.

В бытовке у мастера они засиживаться не стали. Сразу пошли по стройке и, обойдя по кругу объект, заглянули в «растворную».

— Ну, и что тут у нас? Готовим компот из чего найдётся? — поинтересовался вместо приветствия Трепаков.

Работающие у мешалки Гаджиев и Балоян, оба в марлевых масках, очках и защитных перчатках, оглянулись на голос, но работу не прекратили.

— А запашок тут... не очень, — покачал головой парторг.

— Щёлочь, Павел Никифорович. Без защиты тут долго лучше не находиться, — отозвался стоящий возле цементного короба Николай, тоже в марлевой маске, но не в перчатках, а в рукавицах, с лопатой в руках.

— Стрельников? Ты? — узнал его Трепаков.

— Он самый, Александр Григорьевич.

— Отлично. Маски на нас у тебя найдутся?

— Найдутся, товарищ главный...

Масок было и вправду в достатке. Сегодня утром пару десятков их плюс дополнительные очки «как у мотоциклистов» притащил на стройку Геладзе, сказав, что «на всякий случай». И случай, как это часто бывает, тут же представился.

Когда высокие гости стали похожи на врачей-инфекционистов, Стрельников начал объяснять и показывать, что да как. Трепакова и Поликарпова живо интересовало всё, что он говорил. Вопросы, по крайней мере, они задавали конкретные, а если что-то не понимали, не стеснялись и переспрашивали. Парторг Судаков, в основном, помалкивал. То ли боялся показаться некомпетентным (в трест его «перебросили» год назад, с мебельной фабрики, на «укрепление»), то ли просто присматривался к бригадиру и честно пытался вникнуть в процесс. А вопрос задал лишь один, в самом конце «технической лекции» о преимуществах противоморозных добавок и способах, как их использовать.

— А эти товарищи, они тут долго работают? — указал он на Балояна с Гаджиевым.

— Вы хотите узнать, не опасно ли им так долго работать с раствором поташа? — уточнил Николай.

— Да, — кивнул Судаков. — Мы-то здесь с вами недолго, зашли и вышли, а им тут целые сутки работать.

— Не сутки, Павел Никифорович. На каждом замесе звено на мешалке меняется, — объяснил Стрельников. — И больше двух часов в смену никто из бригады здесь не работает.

— Так ты, получается, всю бригаду через это проводишь? — вмешался в разговор Трепаков.

— Конечно. И не только вот это вот самое. Каждый в бригаде должен на этом объекте пройти все виды работ, от самых простых до достаточно сложных. От обычной подсобки до кладки, электрики, сварки и монтажа.

— Это и есть твой учебный метод? — прищурился главный инженер.

— Да, Александр Григорьевич. Только это не просто учёба, а своего рода... — Николай сделал вид, что задумался. — Бригадный подряд. Вот так я его назвал бы.

— Бригадный подряд, говоришь? — заинтересовался парторг. — То есть, ты хочешь сказать, что... можно поставить любую собранную с миру по нитке бригаду на какой-то объект, поставить задачу, сроки, обеспечить стройматериалами, техникой и всё будет выполнено?

— Ну, не любую конечно и не на каждый объект, и при определённых условиях, но, в целом, да, где-то как-то похоже, — не стал вдаваться в подробности Стрельников.

— Да. Инициатива, прямо скажу... интересная, — хмыкнул парторг. — Как думаете, Александр Григорьевич? — повернулся он к главному инженеру.

— Я думаю, этот вопрос мы обсудим позднее, — объявил Трепаков. — А сейчас я хотел бы пойти посмотреть, как этот раствор с добавками ведёт себя в деле. Покажешь, товарищ Стрельников? Или Георгий Гурамович не позволит?

— Чего это не позволит? — усмехнулся «дежурящий» возле двери Геладзе. — Очень даже позволит. Нам с товарищем Стрельниковым скрывать нечего...

Как работают каменщики и как ведёт себя на кладке раствор, трестовская комиссия смотрела около часа.

«Слабоваты», — сказал Трепаков про каменщиков.

«Согласен. Пока ещё слабоваты», — не стал спорить Стрельников.

А вот раствор главный инженер похвалил, заявив, что при минусе он и вправду внешне ведёт себя очень неплохо, как летом. Но насколько он окажется прочным весной, когда всё оттает, пока непонятно. Было бы не лишним проверить всё это заранее, заблаговременно, в лаборатории Промлеспроекта. Последняя в плане испытаний конструкций считалась в городе самой надёжной и точной.

«В лаборатории, — сказал Николай, — надо проверять обязательно».

Сказал и повёл всех на крышу показывать кубики-образцы, изготовленные в воскресенье, плюс те, что залили в формы сегодня.

«Будем делать их каждый день. Шесть штук сюда, — указал он на ящик с крышкой. — Четыре в бытовку к мастеру. Чтобы было с чем сравнивать».

«Логично, — поддержал этот ход Трепаков. — Четыре штуки в тепле, шесть при естественных погодных условиях. И когда собираетесь отправлять их на испытания?»

«А это уж как вы скажете, — развёл бригадир руками. — Но я предложил бы первую партию отправить через семь дней, вторую через четырнадцать, а третью спустя двадцать восемь. Как раз и будет понятна динамика, как что прочнеет».

«Согласен. Так мы и сделаем», — дал добро Трепаков.

Перед тем как покинуть стройку он попросил Николая набросать на бумаге что-то вроде отчёта. Личные, так сказать, мысли-соображения, как можно готовить такой противоморозный раствор на месте и на растворобетонном узле. Ну, и примерную рецептуру, какую тот помнил по армии.

Стрельников пообещал, что напишет всё завтра к утру и сам занесёт в управление...

— Вроде бы пронесло, — облегчённо выдохнул мастер, когда гости ушли.

— Вроде бы да, — кивнул бригадир. — Теперь, главное, самим не обделаться, и всё будет зашибись...

* * *

В среду с утра Стрельников, как обещал, принёс в управление треста свои «Соображения о применении противоморозных добавок в строительные растворы» и передал их секретарю в закрытом конверте, с сопроводиловкой «Для т.Трепакова. Срочно. Облисполком».

Шутка, конечно, но так было больше шансов, что бумаги не затеряются и до главного инженера дойдут максимально быстро...

— Сегодня ночью мороз обещали до минус пятнадцати, — сообщил мастер, когда Николай появился в бытовке.

— Мороз — это плохо, — посмотрел в окно бригадир.

— И снег, обещали, весь день идти будет, — взглянул туда же Геладзе .

За окном, в самом деле, шёл снег. Пока ещё мокрый, но на земле он уже не таял, а покрывал её толстым слоем. Самое то, чтобы снежную бабу лепить и в снежки играть.

— А полный прогноз у вас есть? Хотя б на неделю.

Георгий Гурамович фыркнул:

— Ну, я ж не синоптик. А вообще, по радио передали, до воскресенья у нас будет холодно.

— А после?

— А после ещё холоднее.

— Да уж. Зима наступила внезапно, — почесал Николай в затылке. — Ну, ладно. Чего ж тут поделаешь? Зима так зима...

В этот день почти вся бригада пахала на «окнах». Закончить их установку везде, где только возможно, стало задачей первостепенной. Исключение Стрельников сделал лишь для сварных-сантехников Щербатова и Смирнова и работающих на компрессоре Шишкина и Васильева.

С задачей закрыть по времянке два крыла здания, хвала небесам, управились.

А к вечеру — прогноз не ошибся — и вправду похолодало. Морозец стоял на улице градусов десять. Мастер под это дело даже дал разрешение затопить печку в правом крыле, там, где уже кровля имелась. Но, правда, предупредил, что тогда на объекте должен кто-то остаться. Не сторож, а кто-нибудь из рабочих, причём, на всю ночь, а то мало ли что.

Стать добровольцем вызвался Левашов.

А до этого бригадир выявил парочку нарушителей объявленного ещё в пятницу «сухого закона». Нарушителями оказались «молотобойцы-долбёжники» Васильев и Шишкин. Примерно за час до конца рабочего дня от обоих уже изрядно разило. Они даже шланги компрессора нормально смотать не смогли, а молотки просто бросили возле входа в подвал.

— Ваше? — указал Стрельников на пустую водочную бутылку, валяющуюся там же, около входа.

Васильев, узрев бригадира, вжал голову в плечи, зато Шишкин, наоборот, хотя и пьяно шатнулся, но плечи таки расправил:

— Ну, наше и чё?! Нельзя что ли для сугреву?

— Я вас предупреждал, что на объекте никаких пьянок?

— А ты чё, прокурор? — Шишкин попробовал сплюнуть, но угодил себе же на воротник.

— Так. Понятно, — нахмурился Николай. — По-хорошему не понимаете. Значит, попробуем по-плохому. Ты и ты, оба, — ткнул он пальцем по очереди в бывших дорожников. — От работы я вас отстраняю. Сейчас собираете свои манатки и ва́лите по домам, а завтра...

Договорить Николай не успел.

— Бригадир! А ты берега не попутал?! — Шишкин резко качнулся вперёд и выбросил правую руку, пытаясь то ли ударить, то ли просто схватить за грудки.

Бить его бывший старший сержант не стал, а лишь отшагнул, позволив придурку брякнуться наземь самостоятельно, по инерции.

— Эге! А чего тут? Никак хануриков учим? — прозвучало из-за спины с нарочитой весёлостью.

Николай обернулся.

Выбравшиеся из того же подвала Сапуньков и двое сантехников смотрели на происходящее с интересом.

«С пятерыми не справлюсь», — мелькнуло у Николая в мозгу.

— Ты кого тут... хануриком обозвал... чухан уголовный? — поднялся, мотая башкой, поддатый дорожник.

— Тю! Какие наглые нонче чмыри пошли, — нехорошо прищурился Сапуньков, сунув руку в карман.

— Кирьян! — рявкнул Стрельников.

— Слухаю вас, гражданин начальник, — развернулся тот к бригадиру.

— Руку... вынь.

— Не вопрос, — хмыкнул бывший сиделец, достав из карман сухарь и тут же им захрустев. — Ты извини, бригадир. Жрать охота, аж сил нет.

— Ы-ы-ы! — метнулся к Кирьяну кое-как оклемавшийся Шишкин, и через мгновение оба покатились по снегу. А ещё через миг Сапуньков неожиданно оказался вверху. Точнее, верхом на противнике, ловко заломив тому руку и сунув мордой в сугроб.

— Оставить! — скомандовал Стрельников. — Замёрзнет, замаешься нахрен отписываться.

— Отставить значит отставить, — не стал пререкаться Кирьян.

Неспешно поднявшись, он отряхнул снег с коленей и внезапно уставился на что-то рядом с ворочающимся Шишкиным:

— Ух, ты! А это чего? — подобрал он с земли четыре латунных кран-буксы .

— А ну-ка, поднимите его, — указал Николай сантехникам на поверженного. — И заодно карманы проверьте. На всякий случай.

В карманах у Шишкина обнаружилось ещё шесть таких же кран-букс — основных элементов любого смесителя, без которых его можно смело выбрасывать на помойку. По сметному справочнику каждая такая хреновина стоила примерно пятнадцать рублей.

— Крысятничает гадёныш! У, крыса! — зло прошипел Сапуньков.

— Крысёныш, — уточнил Стрельников.

— Крысёныш, — согласился Кирьян. — Мусоро́в будем звать, или так разберёмся?

— Милицию вызывать не будем... Отпустите придурка, — приказал Николай удерживающим пойманного с поличным ворюгу Шербатому и Смирнову.

Сантехники отошли в сторону.

— А теперь... пошёл вон отсюда, — скомандовал он протрезвевшему Шишкину. — Вон, я сказал! И чтобы духу твоего здесь больше не было. Понял?.. Пошёл...

— Отмудохать его надо было, — пробормотал Сапуньков, когда изгнанный из бригады Шишкин исчез за воротами. — Так сказать, на дорожку, чтоб помнил.

Вместо ответа Николай повернулся ко второму дорожнику, который, пока шли разборки, скромненько переминался возле компрессора, стараясь прикинуться ветошью:

— Теперь по тебе... товарищ Васильев... Олег Николаевич. Карманы для начала покажь!

Приятель Шишкина вывернул без каких-либо пререканий карманы на телогрейке, а затем на штанах.

— Чистый. Уже хорошо. Итак, как я уже говорил, от работы я тебя отстраняю. За сегодняшний день по работе тебе будет проставлен пропуск. А завтра... если, конечно, не хочешь закончить, как твой приятель, завтра ты будешь весь день учить справочник молодого арматурщика. Здесь, на объекте. В пятницу послезавтра ты сдашь мне по этому справочнику экзамен. А если не сдашь... ну, значит, тебе ни работать с нами не нужно, ни зарабатывать. И на этом с двумя прогулами ты отправишься к Поликарпову. А там уж, как он решит с тобой, так решит. Понятно?

— Понятно... тащ бригадир, — промямлил Васильев.

— Ну, вот и ладно. А теперь двигай отсюда... Глаза б мои на тебя не смотрели... Тьфу...

Глава 20

Наутро в четверг, как и обещали синоптики, мороз усилился до минус двадцати. На улицах стало больше народа в тулупах и валенках, и даже женщины вместо платков и шляпок начали надевать шапки-ушанки. Не все, безусловно (красота, как известно, требует жертв), но очень и очень многие.

В правом крыле интерната, том, где топилась печка, температура на втором этаже держалась около минус пяти, на первом — в районе ноля, и только в подвале была устойчиво положительной. Тепло реально держалось лишь в помещениях вокруг дымохода. Их успели отгородить за три предыдущих дня, и это оказалось решением правильным. Было, по крайней мере, теперь, где погреться, если замёрз, где можно сушить одежду и обувь и держать кой-какие инертные материалы навроде песка и цемента.

В левой части строения воздух не прогревался, но разница с улицей там, так или иначе, присутствовала — градусов эдак в десять по Цельсию. Стены и окна, как мог убедиться любой, удерживали тепловую энергию существенно лучше, чем одни только стены, и ветер там не гулял сквозняками, как в незакрытой и недостроенной средней части.

В целом, рабочий день прошёл без накладок и сбоев.

Бригада, вся целиком, включая сантехников и компрессорщиков, стояла на внутренней кладке.

Учебный процесс продолжался.

Уже немного поднатаскавшихся братьев Калюжных, а также Петренко с Тарнавским бригадир отправил в «холодную» часть, передав им в помощники «интернационал» в лице Балояна, Нгуряну, Гаджиева и Штапаука — пусть тоже опыт приобретают под руководством вчерашних учеников, превратившихся в одночасье в наставников.

Сам Стрельников сегодня решил поработать с теми, кто ещё не вкусил пока прелести полноценной работы с кирпичом и раствором. Новичков, что понятно, следовало начинать обучать в более щадящих условиях. То есть, в той зоне, где было теплее и где уже выложено по десятку-другому рядов — как говорится, бери да клади, до самого потолка. Знай только шну́рку точно натягивай да горизонт выставляй и выдерживай с помощью «ватерпаса» — устройства, во многом забытого и заменённого в будущем на более удобные «уровни», водяные и лазерные.

Как это ни удивительно, учить других оказалось даже сложнее и тяжелее физически, чем класть самому. К концу рабочего дня Николай вымотался, словно бурлак на Волге. Но всё же надеялся, что остальные этого не заметят. Не дело, когда начальник выглядит утомлённее подчинённых. А не то у последних запросто может возникнуть желание спихивать на него всё самое трудное и тяжёлое. Мол, раз начальство впахивает вместо них, то самим им можно не напрягаться.

Проштрафившийся вчера Васильев весь день просидел в подвале, листая «Справочник молодого арматурщика», готовясь к завтрашнему экзамену. Брошюрка, в принципе, небольшая, написанная простым языком. С пометкой на титуле: «Для учащихся школ ФЗО».

Стрельников обнаружил её ещё в прошлый четверг на полке у мастера и попросил его выдать брошюру на сутки. Георгий Гурамович отказывать бригадиру не стал.

Быть в эту ночь «дежурным по печке» вызвался сам Николай. Тётю Зину он предупредил об этом с утра, а на вечер ему так и так, кровь и́з носу, требовалось посидеть с чертежами и планами. Появилась мыслишка заделать для этой площадки нормальный сетевой график, чтобы не дёргаться каждый раз, когда чего-нибудь вдруг не хватает, когда что-нибудь неожиданно отключается, кого-то снимают с объекта, а вдобавок ко всему этому снаружи (опять же внезапно) наступает зима-лето-осень, льёт ливень, сходит с крыши лавина, начинается землетрясение, ураган, нашествие помидоров-убийц и другие напасти. И эту мыслишку стоило отработать как можно скорее.

За бумаги Николай засел сразу, едва работяги ушли. Заступивший на смену сторож ему не мешал, в комнатке около печки было тепло, собранный из фанеры и досок стол вполне заменял собой кульман. Как говорится, работай себе и работай, однако работать спокойно, не отвлекаясь, Николаю не дали.

Примерно в половину десятого дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возникли двое небритых субъектов.

— Ты что ли здесь бригадир? — презрительно бросил левый, довольно амбалистый, одетый в засаленный чёрный бушлат и овчинную шапку-конфедератку с отвисшим ухом.

— А стучать перед тем, как войти, тебя не учили? — оторвался Стрельников от бумаг и окинул вошедших нахмуренным взглядом. Второй из незваных гостей комплекцию имел чуть помельче, но выражение на физиономии было такое же неприятное, и вёл он себя столь же нагло.

— Стучат стукачи, а не люди, — плюхнулся «мелкий» на ящик с другой стороны стола и довольно ощерился. — Спросить мы с тебя пришли, бригадир, почто Шишку обидел? Приятель он наш. Старый. Хороший. За такого, ты знаешь, и впрячься не западло.

— Так чего же он сам не пришёл? — усмехнулся строитель. — Этот ваш, как его... Шишка.

— Болеет он нынче. Серьёзно болеет. А капиталу нема. Вот такая вот, понимаешь ли, закавыка. Поэтому ты, бригадир, давай думай. Соображай, как помочь человеку. Но только быстрее. А то ведь, сам понимаешь, люди мы занятые, нам долго ждать не с руки.

Стрельников еле сдержался, чтоб не заржать. Ему неожиданно стало дико смешно. Двое дружков «дорожника» Шишкина, застуканного вчера на крысятничестве, изо всех сил изображали из себя бывалых блатных. Вот только до настоящих блатных им было как до Пекина пешком.

— Так вы, получается, хотите поговорить о взаимопомощи?

— Хотим, бригадир. Так хотим, что аж руки в карманах чешутся.

— Ну, что же. Могу и поговорить. Отчего бы не поговорить-то, раз просят.

Николай неспешно поднялся. Надел на правую руку перчатку, затем рукавицу. Потом так же неторопливо развернулся к стене... И со всей дури шарахнул по ней кулаком. Прямо как в фильме (его название Стерльников-Петражицкий не помнил), где главный герой вот таким же вот образом тренировался с обычным календарём. Вешал последний на стену, лупил по нему целый день, потом отрывал листок и на следующие сутки повторял всё по новой. И так целый год, триста шестьдесят дней подряд, без перерыва. И в результате, когда по сюжету он очутился в вагоне с зэками и там начался типичный базар-вокзал с наездами не по делу, то этот товарищ попросту проломил кулаком вагонную стенку и инцидент оказался исчерпан[1].

Конечно, перегородка из кирпича была существенно твёрже, чем точно такая же деревянная. Но только в том случае, если не знать, что место, в которое бьёшь, выложили не очень давно и кладка на этом участке схватилась, дай бог, процентов на десять, не больше.

Разлетевшиеся, словно кубики, кирпичи произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Амбалистый даже и́кнул от неожиданности, а его кореш, который помельче, чуть с ящика не свалился, на котором сидел.

— Ну, так чего, пацаны? Базарить по-свойски бу́дем или шнифты задраим и разойдёмся? По мне, так и то, и другое без разницы.

Стрельников энергично встряхнул руками и вышел из-за стола.

Костяшки пальцев, конечно, саднили, а завтра они, скорее всего, распухнут, но что поделать. Понты, как известно, дороже денег.

— Эээ-кхымх, — закашлялся сипло амбалистый.

— Ты чего сявкаешь, дурик? — внезапно раздалось из-за его спины голосом Сапунькова. — Бугор же спросил, базарить-то будешь или лучше по тапкам?

А ещё через миг появился и сам Сапуньков.

Точнее, его рука с финкой, и эта финка аккуратно пристроилась к горлу незадачливого «быка».

— Дёрнешься, сдохнешь, — пообещал негромко Кирьян. — И ты, фраер, тоже, — кивнул он второму гостю, замершему посреди помещения.

Стрельников мысленно выругался. Ситуация ему совершенно не нравилась. Это был перебор. Причём, перебор конкретный, с плохой перспективой.

— Убери нож, Кирьян. С ножом двое на́ двое — это не по понятиям, — покачал головой Николай. — А граждане просто погорячились. Но теперь, как я вижу, всё осознали и претензий ни к кому не имеют. Не так ли? — взглянул он сперва на мелкого, затем на громилу.

Первый тут же кивнул, второй снова и́кнул.

— Ну, вот и чудненько. Претензии сняты, расходимся. — Кирьян убрал нож и отшагнул в сторону.

«Гостей» уговаривать не пришлось. Чтобы смыться из этого «страшного» места, им понадобилось всего три секунды. Дверь хлопнула, Николай повернулся к Кирьяну.

— Финку сюда положь, — указал он на стол.

— Да какая ж то финка, начальник, — хохотнул Сапуньков. — Обычный кухонный ножик. Я им колбаску в каптёрке резал, вдруг слышу, грохочет чего-то. Пошёл посмотреть. А эти придурки, — кивнул он на дверь, — прям-таки обдристались от страха, гоп-стопщики хреновы.

— Ты зубы-то не заговаривай, — дёрнул щекой Николай. — Кухонный ножик... Ха!.. Зарезать можно и вилкой. Так что давай, клади его вот сюда и рассказывай, чего ты делал в каптёрке...

Бывший сиделец вздохнул, положил нож на стол («Действительно, кухонный») и вытащил из-за пазухи справочник. Тот самый, который сегодня весь день изучал наказанный за вчерашнюю пьянку Васильев.

— Видишь ли, бригадир... Мне как-то вот интересно стало, что ж в нём такого есть важного, раз ты учить заставляешь. Ну, я и взял его... почитать.

— В каптёрке?

— В каптёрке.

— И даже домой не пошёл?

— А что там в общаге делать? Нажраться и морду кому-то набить? — пожал Сапуньков плечами. — Не, мне это надоело. Мне хочется чего-нибудь... умного. Как в этой книженции, например. Но только я не всё понял там. Слова там местами какие-то слишком мудрёные.

— Какие? А ну, покажи.

— Да хоть бы вот эти, к примеру...

Они уселись за стол и принялись разбирать брошюру. Николай как учитель, Кирьян как учащийся...

* * *

Бывший сиделец ушёл с объекта в районе полуночи. Стрельников его еле выпроводил. А после ещё два часа дописывал свой план-график, но так и не дописал — голова уже совсем не варила.

А утром, не выспавшись, примерно за час до работы он уже принимал «экзамен» по арматурным делам сразу у двух «подопечных» — Васильева и Сапунькова. Последний не только сам на то напросился, но и заставил первого прийти на объект пораньше, чтобы, как говорится, лишнего времени не потерять. Экзамен и тот, и другой, в принципе, сдали. Теоретический. Где-то в районе «четвёрки с минусом». Выше у них всё равно бы не получилось, поскольку на «пять» сдать могли только те, кто имел хоть какую-то практику. А практику ещё следовало организовать. Однако, во-первых, на этом объекте её имелось не так уж и много, а во-вторых, по плану, сложившемуся у Стрельникова в голове и частично в бумаге, бетоном и арматурой он собирался заняться дней через десять, не раньше. Хотя, с другой стороны...

— Ты ответственные конструкции много варил? — спросил Николай у Щербатого, когда тот появился в каптёрке.

— Достаточно, — буркнул сварной.

Бригадир мысленно усмехнулся. Ну, не хотел «опальный» череповчанин вспоминать предыдущий опыт, о котором он так до сих пор никому и не рассказал.

— Тогда пошли, поглядим кой-чего. Не скажу, что особенно сложное, но сделать хотелось бы побыстрее.

— А сам? — попытался Щербатый скинуть с себя непонятную работёнку, но попытался достаточно вяло, и Стрельников это сразу почувствовал.

— Сам-то могу, но тогда нахрена здесь ты?

— Логично, — вздохнул Щербатый. — Пойдём, поглядим...

К работе он приступил спустя полчаса.

— Два дня, — ответил он на вопрос о сроках. — Но лишь при условии, что отрывать меня на что-то другое не будут, что у меня будет пара помощников и, когда нужно, кран и компрессор.

— Договорились...

Помимо Смирнова бригадир выделил ему в помощь Васильева и Сапунькова — пущай привыкают к работе с металлом, раз вызвались.

Сантехника на эти два дня, конечно же, встанет, но это сейчас не страшно. Трубы можно и чуть погодя протянуть. А без нормальной внутренней лестницы лазить на крышу — геморрой ещё тот. Особенно, если внутри и снаружи мороз...

До обеда двенадцать членов бригады продолжали тренироваться класть стены в «холодной» и «тёплой» зонах, а Щербатый с командой размечали швеллера́ под раскрой.

Компрессор Щербатому понадобился после обеда.

— Гнёзда надо пробить, а ещё закладные поставить, — объяснил он сперва бригадиру, а потом мастеру. И тот, и другой его объяснения приняли и одобрили, и к концу дня четыре опоры для лестничных балок были готовы. Почти готовы. Оставалось только дождаться, пока окрепнет раствор, подлитый под стальные пластины.

— Суток, я думаю, хватит, — заявил мастер, проверив конструкцию и отметки.

А после вдруг хитро прищурился и хлопнул Стрельникова по плечу:

— Пошли, побалакаем...

Когда они оказались в бытовке, Георгий Гурамович вытащил из подстолья свежий номер «Красного Севера» и протянул Николаю:

— Читай! Вторая страница. Там про тебя.

Бригадир уселся на стул, развернул газету.

С газетной страницы на Стрельникова смотрел его же портрет. В гимнастёрке, с медалью... Малость подретушированный, но всё равно узнаваемый.

«Просто один из нас», — гласило название очерка.

А следом шёл текст.

«Героями не рождаются. Герои нашего времени не носят плащи и маски, они не имеют сверхчеловеческой силы и не держат в руках оружия. Нынешние герои — простые советские люди, которые готовы спасти совершенно незнакомого человека, рискуя собственной жизнью...»

Николай, в самом деле, про эту газету забыл. Забыл, каким образом попал в это время. Как сидел в Грязовце на вокзале в милиции и как его там расспрашивал корреспондент.

Прочитав статью до конца, он вновь посмотрел на дату. Двадцать восьмое ноября. Всё верно. Всё так же, как в прошлой жизни, изменилось лишь содержание очерка. Теперь там рассказывалось не о солдате, погибшем от рук бандитов, а о солдате, сумевшем их обезвредить.

— Ну, ты и скромник, Нико́, — покачал головой Геладзе, когда Николай отдал газету обратно. — Чего не рассказывал-то?

— А чего там рассказывать? — пожал тот плечами. — Дал по рогам одному, потом второму. Ничего интересного. Домой из-за этих козлов опоздал, полдня в отделении просидел, объяснения писал-переписывал, чтобы за хулиганку не привлекли, а то ведь с них станется.

— Писал-переписывал, полдня потерял? — засмеялся Геладзе. — Ну, это дело привычное. Помню, вот тоже случай на фронте был. Попёрлись мы как-то с комбатом в соседнюю часть, а на дороге там мост стоял, его мои хлопцы только-только восстановили...

Минутка воспоминаний растянулась минут на сорок.

Гурамыч взахлёб рассказывал «байки» о своих фронтовых «приключениях». Стрельников слушал. За окошком шёл снег. На плите кипел чайник. С улицы за воротами доносились гудки машин. Настоящее прошлое казалось таким неизменным, незыблемым, что даже закрадывались сомнения, а стоит ли вообще его трогать, пробовать всколыхнуть, направить в другое русло? Глобально, а не для себя. И не сведутся ли все потуги угодившего в это место и в этот год попаданца к обычным кругам на воде, как от брошенного в океан камня? А так называемый «эффект бабочки», описанный фантастами будущего, окажется просто игрой подсознания, а не реально действующим законом...

Когда Николай вернулся в каптёрку, чтобы переодеться, то застал там практически всю бригаду. Не хватало лишь Витьки «Лешего», тот отпросился сегодня на час пораньше, сказав, что зуб заболел и надо в больничку сбегать.

Рабочий день кончился, но народ почему-то не расходился.

Все столпились вокруг стола-верстака, активно шумели и что-то рассматривали, но когда Николай вошёл, развернулись, как по команде.

— Фарто́вый ты, бригадир, — выдвинулся вперёд Сапуньков и помахал тем же номером «Красного Севера», который только что показывал мастер. — Заделать двоих копчёных по рупь шесть семь[2] — это, знаешь, не мыло по шайке гонять. Уважаю...

[1]Персонаж Сергея Шакурова из 4-хсерийной кинокартины Алексея Сахарова «Вкус хлеба» (1979) о начале освоения целины.

[2]«По рупь шесть семь» — быть судимым по статье 167 (за разбой) Уголовного Кодекса РСФСР в редакции 1929 года.

«Копчёный» — бывалый, опытный (в уголовной среде)

Глава 21

Досмотреть до конца, как Щербатый с командой справляются с лестницей, Стрельников не успел. В середине последнего на неделе рабочего дня его неожиданно вызвали в трест. Во время обеда ему сообщил об этом Георгий Гурамович.

— Требуют, понимаешь, тебя в управление, — сказал он, явившись лично в тот закуток около дымохода, где два дня назад Николай разбирался с непрошеными гостями.

— Требует кто? — уточнил бригадир, оторвавшись от «тормозка» с кашей и фаршем из курицы.

— Сам Вологди́н позвонил.

— Николай Николаевич?

— Да. Сказал, что не позже, чем в половину третьего, надо явиться на Гоголя...

Проигнорировать прямой приказ управляющего Стрельников, ясное дело, не мог. Быстренько дообедал, собрался и двинулся пешочком в Заречье.

Зачем его вызвали в трест — сомнений по этому поводу не возникало. Наверняка это было связано с недавним визитом на стройплощадку трестовского руководства и предложенного Николаем метода зимней кладки.

Хотя, по большому счёту, метод был вовсе не нов (противоморозные компоненты добавляли в бетоны-растворы и раньше), но именно эту комбинацию (поташ плюс технический лигносульфонат) в нынешние времена никто не использовал. Использовали, в основном, или обычную поваренную соль, или хлорид кальция, или натриевую селитру — химикаты распространённые и дешёвые.

К чему это приводило в строительстве, пусть и не сразу, показал пример станции «Ленинские горы» в Москве, которую, как помнилось Стрельникову-Петражицкому, должны были открыть в начале 59-го. В подарок съезду, как водится. Внеочередному, затеянному ради перекройки всех прежних планов на новые, гениальные, семилетние, прозренческие и провидческие, призванные одним махом решить все нынешние проблемы, как реальные, так и надуманные.

Ради удешевления и ускорения строительства станции и метромоста в районе Лужнецкой набережной, зимой в бетонную смесь решили добавлять нитрат натрия. Не нитрИт, о котором Стрельников знал и поначалу надеялся использовать его на этом этапе «прогрессорства», а нитрАт — разъедающую арматуру селитру. Результаты такой «рацухи» проявились практически сразу. Уже через пару лет железобетонные опоры и перекрытия станции и моста начали разрушаться, и впоследствии станцию, хочешь не хочешь, пришлось закрывать, а движение автомобилей по верхнему мостовому ярусу полностью прекратить.

Предполагали ли архитекторы и конструкторы, что всё будет именно так? Вероятно, что да, но под влиянием мощного интеллекта и несгибаемой воли партийных руководителей города и страны, вооружённые строго научной теорией, что прогрессивная идеология способна менять физические законы, всё-таки принимали такие не слишком продуманные решения. Тем более что по нынешним временам за это уже не расстреливали, не сажали, а максимум, переводили на другую работу, когда с понижением, а бывало и вовсе на ту же должность, только в соседнем ведомстве или районе...

А впрочем, разве не так же достаточно часто происходило в российской истории и в давнем-предавнем прошлом, и в не очень далёком будущем? Когда какое-нибудь начальство, хоть исконно-посконное царское, хоть интернациональное большевистское, хоть до опупения воцерковленное постсоветское, грозно насупив брови, рычало: «Я так хочу», а не «Это решают специалисты». Недаром ведь заявил как-то классик: «Это Россия, детка». А после, в устной беседе с друзьями вывел ещё более чёткую формулу: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить — табличка "Стол окрашен", б...ь! Нееет, нужно пальчиком проверить!..»

В управлении Николая отправили на третий этаж, в актовый зал. В зале, не слишком просторном, мест примерно на тридцать, и пока не заполненном (до установленного начальством «дедлайна» оставалось ещё минут десять), среди сидящих на стульях перед президиумом он неожиданно обнаружил Светку Баркову. Увидев вошедшего Стрельникова, та сразу же помахала ему рукой.

— А ты чего здесь? — спросил он, усевшись рядом.

— Да я и сама не знаю, — захлопала Светка глазами. — Сказали, надо приехать, я и приехала, как старшая смены. Тут ещё наших два оператора с РБУ и главный технолог с завода. Говорят, что какую-то новую технологию должны обсудить. И вроде бы нам это дело поручат... А сам-то ты, кстати, чего здесь? — взглянула она на Стрельникова.

— Я-то? — прищурился тот. — Да вроде как и меня с бригадой тоже под это дело хотят подвязать.

— Ух, ты! Тебя?! — восхитилась девушка. — То есть, выходит, мы теперь будем на вашу стройку чего-то возить?

— Наверное, да.

— Так это же здо́рово!

— Наверно.

— Да что ты заладил: наверно, наверно? Не наверно, а точно!

— Ну, может быть, может быть. Посмотрим, что скажет начальство, — дипломатично ушёл Николай от ответа...

Начальство появилось на сцене ровно в два тридцать. Уже знакомые Стрельникову Трепаков с Судаковым (главный инженер и парторг) и трое, кого он ещё ни разу не видел.

— Высокий — это наш управляющий, — пояснила Баркова. — Николай Николаевич Вологдин. Толстенький — вроде из «Облстройпроекта», он приезжал к нам на ЖБИ.

— А низкий?

— А низкий, по-моему, Петухов из горисполкома.

— Тоже большой начальник?

— Стройотделом командует.

— Ага. Понятно, — кивнул Николай...

Про товарища Петухова Ивана Александровича ему рассказывал мастер. Сегодня. Причём, не в самом лучшем контексте.

На стройку с утра опять пришёл технадхор, и они с Гурамычем снова засели надолго в бытовке. Только на этот раз не по причине возможного нарушения технологии, а по поводу закрытия процентовок[1].

— Уф! Умаялся, — сообщил мастер, когда гость ушёл. — Каждую, шени дэда, копеечку с ним высчитывали. А всё из-за Петухова. Лютует, чем дальше, тем больше. Всех в исполкоме замордовал, а через них и нас.

— А нас-то за что? — удивился Стрельников.

— Мы ему показатели по экономии понижаем, вот почему. Хочет, чтобы и сроки выдерживали, и смету резали. А так не бывает, Нико́. Точнее, бывает, когда что-то новое на производстве внедряется. Вот как, к примеру, добавки твои. Раньше-то, помнится, премии за такое давали и ещё год-другой по прежним высоким расценками работали. Ну, чтобы стимул был всяким изобретательством заниматься.

— А нынче?

— А нынче только спасибо скажут и расценки другие применят, пониже, без зимних и без процента на прибыль. А то и вообще не закроют: мол, если в смете этого нет, так и платить за это не надо. Хотя у себя в отчётах они наше выполнение проведут. И за это им сверху и благодарность, и премия.

— А нам тогда что?

— Шиш с маслом и хрен на блюдечке, — бросил со злостью Гурамыч. — Считают, раз мы с тобой коммунисты, то можем всю жизнь за спасибо работать. На голом энтузиазме, как на субботнике.

— А сами они, получается, не коммунисты?

— Коммунисты. Но только другого уровня. Ответственные работники, а не какие-то там... пролетарии недоделанные...

После того как начальство расселось в президиуме, управляющий трестом, призывая к порядку, постучал авторучкой по стоящему на столе графину с водой (неизменный атрибут любого собрания) и сообщил:

— Товарищи! Тема сегодняшнего совещания: «Методы ускорения каменных и бетонных работ в зимний период». Но прежде чем мы начнём его... — он посмотрел на дверь и махнул кому-то рукой. — Тут нас попросили товарищи из милиции... Проходите, товарищи. Проходите. Все, кому надо, на месте...

Все сидящие в зале развернулись туда же. По проходу между стеной и стульями к «сцене» прошли двое милицейских чинов — майор и полковник. У обоих в руках были какие-то свёртки, которые они положили на стол в президиуме.

— Здравия желаю, товарищи строители! — начал первым полковник. — Много времени, я надеюсь, мы у вас не отнимем. Я — начальник городского отдела милиции Дмитрий Михайлович Бланк. Товарищ Кудрявцев... Игорь Иванович, — повернулся он ко второму милиционеру, — представляет Грязовецкое линейное отделение милиции Северной железной дороги... Игорь Иванович, я полагаю, начать надо с вас. Это будет логичнее.

— Не возражаю. С меня так с меня, — согласился майор.

В его руках появилась газета. Стрельников с удивлением узнал в ней вчерашний номер «Красного Севера».

— Товарищи... Честно сказать, мы хотели провести это всё на неделю пораньше, но из редакции позвонили, попросили повременить и... Короче, я говорить не мастак, поэтому просто прочту.

Он развернул газету и начал читать. Тот самый очерк с названием «Просто один из нас».

Слушая немного скрипучий голос майора, Николай чувствовал, что краснеет. Всё больше и больше, не зная, куда деваться от ощущения какой-то странной неловкости. Или даже стыда.

И в прошлой, и в нынешней жизни он уже получал награды. Некоторые торжественно и прилюдно, некоторые без лишнего пафоса, в тиши кабинетов, но ещё никогда ему не было столь неуютно, как здесь и сейчас, в зале для совещаний стройтреста. Словно бы тут говорили не про него, а про кого-то другого, у кого он втихую стащил неположенные ему по статусу славу и почести

А ещё сидящая рядом Светка, что смотрела сейчас на него округлившимися от изумления и восторга глазами. Её-то куда, блин, теперь девать? Со всеми их прошлыми-нынешними увлечениями и симпатиями..

— Вот так вот, товарищи, — завершил наконец майор газетное чтение. — Такие люди и вправду живут рядом с вами бок о́ бок. Простые советские люди. Ходят по тем же улицам, что и вы. Живут в соседней квартире, а то и комнате. Работают в вашем же стройуправлении... Товарищ Стрельников! Ну, что вы сидите, как будто бы это всё не про вас? Давайте, давайте. Не прячьтесь за даму. Идите сюда, покажитесь товарищам... Или вы только с бандитами такой смелый?

Последние слова милиционера потонули в дружном смехе собравшихся.

Стрельников встал и на ватных ногах двинулся к «сцене».

Он шёл по проходу между рядами, а его хлопали по плечам, жали руку, показывали большой палец, говорили что-то хорошее, ободряющее. Он почти никого здесь не знал, и они, вероятно, тоже видели его в первый раз, но принимали, действительно, как своего. Живущего с ними на одной улице, в одном городе, в одной области, в единой для всех Советской стране...

— Николай Иванович, от лица всех сотрудников Грязовецкого линейного отделения прошу вас принять этот скромный подарок, — улыбаясь, произнёс милицейский майор.

В ладонь Николая лёг «серебряный» портсигар. Почти такой же, какой пробили ножом сперва в поезде, а после около музучилища.

— Заместо старого. Тот-то уже не попользуешь, — пошутил товарищ из Грязовца, слегка наклонившись к Стрельникову, чтобы другие не слышали. — Так держать, парень! Захочешь сменить работу, приезжай к нам. Примем, как говорится, со всеми этими самыми... распростёртыми...

— Товарищи! Это ещё не всё, — выдвинулся вперёд полковник из Вологды. — У нас ещё вот что есть, — он вынул откуда-то лист бумаги и громко прочёл. — За помощь работникам милиции в задержании особо опасных преступников и проявленные при этом храбрость и выдержку Николай Иванович Стрельников награждается Почётной грамотой МВД СССР. Поздравляю, товарищ Стрельников!

В зале по новой зааплодировали, зашумели...

— Однако и это ещё не всё, — подняв руку, продолжил товарищ полковник. — Двадцать первого ноября наш Николай Иванович опять отличился. Помог милиции задержать опасную шайку расхитителей социалистической собственности...

По залу пронёсся ещё один дружный вздох...

— Да-да, товарищи! Именно так. А ещё говорят, что в одну воронку снаряды дважды не падают... Так что позвольте, товарищ Стрельников, теперь уже от лица Вологодской милиции вручить вам ещё один ценный подарок. Памятуя, что вы строитель и, значит, работаете с чертежами... мы тут с товарищами посоветовались... Короче, вот. Держите. Готовальня с полным набором чертёжных приспособлений и дарственной надписью от Вологодского городского отдела милиции. Пользуйтесь, Николай Иванович. Ура, товарищи!

— Ура! — понеслось над рядами.

«Шоу должно продолжаться», — невесело выдохнул Николай и уже вслух продолжил:

— Спасибо, товарищи. Не ожидал, если честно. Да, в общем-то, и не думал об этом. И, кстати, товарищ полковник, — повернулся он к начальнику горотдела. — По поводу шайки моей заслуги практически нет. За шайку вам надо сказать спасибо, в первую очередь, участковому Аркадию Бочкину и моему другу Виктору Левашову. Он, кстати, тоже работает в нашем стройуправлении. Если бы не они, тех преступников, может быть, до сих пор бы ловили.

— Не беспокойтесь, товарищ Стрельников. Участкового Бочкина мы уже наградили, а вашего друга... — полковник посмотрел на часы, — награждают прямо сейчас, на объекте.

«По всей стране началось», — неожиданно промелькнул в голове анекдот про студента, военного и автобус.

— И на этом, пожалуй, всё, — закончил полковник. — Спасибо, товарищи. А нам с Игорем Ивановичем пора. И рады бы у вас задержаться, но — служба, — развёл он руками...

Зачем трестовскому начальству понадобился этот спектакль, Николай понял, едва началось совещание, а ближе к концу окончательно убедился, что прав. Главный инженер, взявший слово после ухода милиции, как и предполагалось, принялся говорить о предложенных Стрельниковым противоморозных добавках в раствор, особенно напирая в речи-докладе на то, что автором предложения является именно Стрельников. Вот этот вот самый, заслуженный, которого только что поздравляли товарищи из горотдела милиции и даже вручили ему Почётную грамоту.

Стоит ли говорить, что присутствующий на совещании исполкомовец Петухов, если даже имел какие-то возражения против того, чтобы провести эксперимент по зимним добавкам на базе «Вологодстроя» в бригаде товарища Стрельникова, то эти свои возражения выражал достаточно вяло. А когда секретарь трестовского парткома ещё и упомянул между делом, что в городском комитете поддержали инициативу бригады Стрельникова организовать на строительстве интерната так называемый «бригадный подряд» и первый секретарь товарищ Потупин собирается лично следить за ходом работ, представитель заказчика окончательно сник и вместе со всеми проголосовал за проведение эксперимента.

Важную роль, по мнению Николая, в «охмурении» товарища Петухова сыграл ещё и проектировщик. Чёрт знает, чем «искусил» его Трепаков, но о добавке «поташ плюс лигносульфонат» тот отозвался, как о весьма интересной. Пока что теоретически, но если лабораторные испытания окажутся положительными, а кладка при включении отопления не даст осадок, он пообещал, что лично будет рекомендовать этот опыт к внедрению по всей области в Облисполкоме и Совнархозе...

Сам Стрельников выходил выступать на «сцену» четыре раза. Его переданный Трепакову «Отчёт о добавках» перепечатали на машинке в десяти экземплярах и раздали всем заинтересованным лицам, включая проектировщика и заказчика. Врать об «армейском опыте» приходилось напропалую, но оно того стоило. Секретность снимала бо́льшую часть ненужных вопросов о практике применения «незамерзайки», зато стимулировала интерес и желание опробовать «засекреченные» придумки самостоятельно. Проблемы строительства в зимний период занимали, действительно, многих, от простых работяг до министров. Страна, где на большей части территории снег лежал по полгода, просто не могла позволить себе уходить на эти полгода в зимнюю спячку. Снижать темпы строительства означало всё больше и больше отставать от других, кому с климатом повезло и не надо заботиться, до какой глубины заглублять фундамент, как сберечь стены от промерзания и сделать так, чтобы раствор и бетон не теряли на холоде свои свойства.

На все вопросы Николай ответил достойно. Эксперимент с добавками постановили довести до конца. Финансирование взяло на себя управление треста. Разработать «Инструкцию по применению противоморозной добавки в построечных условиях и на растворобетонных узлах» поручили начальнику ПТО. График внедрения — плановому отделу. Расчёты по стоимости — экономистам. Определение поставщиков и линий поставок — снабженцам. Контроль исполнения — лично Главному инженеру. Срок — до конца декабря. Нормальный рабочий процесс. Всегда бы так было, возможно, что и застоя бы через десять-пятнадцать лет не случилось. По крайней мере, из-за отсутствия «трудового энтузиазма» у начальства и исполнителей...

— Проводишь? — спросила Баркова, когда они вышли на улицу.

Николай посмотрел на часы и покачал головой:

— Не получится. Мне ещё на объект надо сбегать, проверить там кое-что.

— Жалко. А завтра ты что будешь делать? Может, по городу погуляем?

— Так холодно же!

— А нам сегодня прогноз прислали. Обещают, что в воскресенье и понедельник сильное потепление, почти до ноля.

— Потепление, говоришь? Ну, тогда ладно. Давай тогда... часиков где-то в двенадцать. На площади Революции, у фонтана.

— Договорились! Значит, до завтра?

— До завтра.

— Пока...

[1]Акты сдачи-приёмки выполненных работ

Глава 22

Вообще говоря, возвращаться на стройку в субботу вечером было совершенно не обязательно. Однако не сделать это Стрельников просто не мог. Во-первых, он лично хотел убедиться в том, что основные конструкции лестницы Щербатый всё же доделал. Во-вторых, ему не терпелось выяснить, как именно наградили «Лешего» за «засаду» у музучилища. И наконец, в-третьих, самое главное, он никак не мог разобраться в своих отношениях со Светкой Барковой, поэтому и решил взять паузу. Хотя бы до завтра. И теперь у него была целая ночь, чтобы подготовиться...

На площадку он прибыл за полчаса до конца рабочего дня. И первым, кого увидел в бытовке у мастера, был Левашов. Витька сидел на лавке возле стола и раскачивался из стороны в сторону с самым несчастным видом.

Причину долго искать не пришлось. Левую щёку приятеля раздуло так, словно её обработало полчище шершней.

— Зуб? — спросил Николай.

— Фуп, — выдавил Витька.

Вырванным в поликлинике зубом он «хвастался» ещё утром. Смешно шепелявил, демонстрировал небольшую припухлость снаружи, раскрывал рот и тыкал пальцем в то место, где у него вчера болел коренной, то ли шестой, то ли пятый на нижней челюсти. И в итоге, как это часто бывает, дотыкался. Или дошепелявился...

— А где Гурамыч?

— Лёф пофо́л фне... ифка́фь.

— Пошёл лёд искать?

— Фа, — сказал Витька и болезненно сморщился.

В этот момент дверь открылась, в бытовку вошёл Геладзе. Подмигнув Николаю, он протянул мающемуся от зуба «Лешему» кусок льда:

— Держи, несчастный! Все сосульки вокруг посбивали, еле нашёл... Да ты хоть в тряпку её заверни, а то обморозишься.

Левашов завернул обломок сосульки в вытащенную из кармана марлевую повязку и приложил к щеке.

— Легче?

— Уфу́.

— Как его так угораздило-то? — спросил Николай. — В обед же нормально было.

— Да это я виноват, — повинился Геладзе. — К нам тут, ты знаешь, милиция приходила. Подарок вручала.

— Ему? — мотнул Николай головой на приятеля.

— Ему са́мому. Вот, знаешь, сам бы свидетелем не был, никогда б не поверил.

— А что за подарок хоть?

— Пофтафа́нниф, — подал голос Витька. — Иф неффафе́йхи.

— Вот этот? — углядел бригадир стоящий на тумбочке подстаканник из нержавеющей стали, похожий на те, в каких носят чай в поездах, только «красивее и богаче».

— Фа.

— Ну, а я сдуру взял да и предложил ему этот подстаканник обмыть, — продолжил Гурамыч.

— Обмыть? — нахмурился Стрельников.

— Чаем, — засмеялся Гурамыч. — Просто чаем, а не тем, чем ты думаешь. Вот только не сообразил, вишь, старый я дуралей, что он в стакан кипятку-то нальёт, но хлебнёт не остывшим да прямо в то место, где зуб был.

Николай хмыкнул и посмотрел на страдающего приятеля:

— Понятно. Разбередил — воспалилось. Теперь надо снова к зубному идти, вдруг у тебя там этот, как его... гнойный абсцесс? Запустишь, придётся резать.

— А если не резать? — заинтересовался Геладзе.

— Ну откуда ж я знаю? — развёл Николай руками. — Может, челюсть от гноя отвалится. А может до мозга дойти, идиотом сделать.

— Фефо́?! — возмущённо вскинулся Витька. — Фафи́м ифио́фом?

— Каким-каким... таким как Макарка-блажной. Будешь тоже, как он, мычать, как корова, да слюни пускать, да во дворе на качелях весь день качаться.

— Не. Я на фо не фофа́фный, — профырчал Левашов. — Х фуфно́му фойфу́. Фуфь ле́фиф.

Он вскочил с лавки и, не отнимая лёд от лица, принялся надевать телогрейку.

— К врачу — это правильно. Пусть лучше доктор посмотри-полечит, а не народными средствами, — одобрил Гурамыч. — Ты только поторопись. А то сегодня короткий день, а в воскресенье поликлиника не работает. Не успеешь, придётся до понедельника мучиться.

— Уффе́ю, — Витька управился, наконец, с рукавами, напялил на голову шапку и двинулся торопливо на выход.

— А твой подстаканник я в сейф уберу. Потом заберёшь, когда вылечишься, — крикнул вслед ему мастер. — Вот же напасть-то, — повернулся он к Стрельникову. — У меня тоже, как помню, неделю зубы болели, буквально на стенку лез, пока к врачу не сходил.

— А чего ждали?

— Боялся, — вздохнул удручённо Гурамыч. — Страшное, я скажу, это дело, Нико́, когда зубы болят, а к доктору не идёшь. Доктор, по первости, он даже страшнее кажется...

А Щербатый с помощниками лестницу к вечеру таки доделал. Об этом похвастался прибежавший в бытовку Смирнов:

— Всё. Косоуры поставили, обварили, проверили. Теперь только ступени накинуть и площадку залить...

— В понедельник ступени будем накидывать, — объявил мастер, когда они с бригадиром осмотрели смонтированные конструкции.

— И тогда же опалубку под площадку поставим, — добавил Стрельников.

— Согласен, — кивнул Гурамыч...

Домой Николай вернулся к семи.

— Ух ты, какая грамота! — порадовалась за племенника тётя Зина, когда тот показал, что вручили ему в управлении. — И герб, и печать есть... Я её на комод поставлю, в рамочке со стеклом, пусть стоит. А Аркашке, мне Лера сказала, премию в отделении выписали.

— Какую?

— Триста рублей. Новые ботинки, сказала, Митьке пойдут покупать. Старые-то совсем износились. Ты ужинать, кстати, будешь или опять в кино побежишь?

— Не-а, сегодня кина не будет. Есть хочу просто зверски.

— Тогда иди руки мой, и за стол.

— Уже бегу, тётя Зин...

* * *

С прогнозом Светка не обманула. В воскресенье и впрямь потеплело. Правда, не до нуля, как она обещала, а где-то до минус пяти, что тоже неплохо. И солнце к тому же светило на улице, почти как в стихах у Пушкина: «Мороз и солнце, день чудесный», чему Николай, безусловно, был только рад. Хотя, если в точности следовать виршам поэта, никакой «друг» в это утро в доме нигде не дремал, и «красавицу», с которой была назначена встреча, к добру или к худу, ему самому будить не пришлось.

Сегодня на встречу Светка, считай, что не опоздала — пришла лишь на пять минут позже. В том же пальто, что и в прошлый раз, но уже не в платке, а в вязаной шапочке.

— Давно ждёшь? — спросила она Николая, уже минут десять как пританцовывающего возле фонтана на площади.

— Да я и замёрзнуть-то не успел, — ответил он с нарочитой весёлостью. — А если бы и замёрз, то санки бы у малышни отобрал и покатал бы кого-то до горки, туда и обратно.

— Покатал? А кого?

— Да хоть тебя, например, — пошутил Стрельников.

Девушка рассмеялась:

— Не, на санках мне уже поздновато, а вот на коньках...

— А на коньках ещё рановато.

— Чего это рановато? — Светкино лицо удивлённо вытянулось.

— Кататься негде. Пруд возле КОРа ещё не замёрз, — пояснил парень.

— А, ты об этом... — Светка поправила шапочку и не спеша огляделась. — Ну и куда мы пойдём?

Николай тоже окинул взглядом окружающую фонтан площадь. Воды в фонтане, понятно, давно уже не было, зато снегу за несколько дней в него навалило достаточно. Целый сугроб получился. Особенно, если учесть, что дворники, расчищающие от снега дорожки, сгребали его, в основном, прямо в фонтанную чашу. Снег-то ведь тоже вода, в фонтане ей самое место.

— Туда, — махнул рукой Стрельников в сторону Каменного моста. — Можем до рынка сходить и через Октябрьский домой, а можем в музей заглянуть. Ну, или на колокольню подняться, если она не закрыта, конечно.

— На колокольню? — Светка наморщила носик. — Не, на колокольню я не полезу. Я высоты боюсь, да и холодно там. Давай лучше по Папанинцев до Совнархоза пройдёмся, а дальше посмотрим.

— Давай...

От фонтана до Каменного моста они́ шли, не торопясь. Народу на площади было много. В основном, конечно, детишки, с родителями и без. Воскресный день, ясный и в меру морозный, да ещё когда снега вокруг полно — для детворы это, как водится, самое то.

Встречались тут, впрочем, и взрослые. Как парочки, так и большие компании. Но таких пока было немного. Их время наступит позже, когда зажгут фонари, детишек на улицах станет меньше, а в кинотеатрах начнутся сеансы для тех, кто старше шестнадцати...

Памятник Ленину на площади Свободы пока не стоял. Его установят здесь через год или два. А улица, что начиналась от площади и от ещё не воздвигнутого на ней постамента с вечно живым вождём мирового пролетариата, назовётся проспектом Победы только в шестьдесят пятом. Сейчас она называлась улицей Героев Папанинцев. Ей вообще в этом веке «повезло» поменять название целых пять раз. Нынешнее — Папанинцев — являлось четвёртым по счёту. И сквер у неё посредине уже имелся. И по этому скверу сегодня катались лыжники.

— Что-то мне расхотелось туда идти, — оценила бывшая одноклассница ширину дорожки для пешеходов и ширину примыкающей к этой дорожке лыжни. — Может, лучше куда-то зайдём? Да вот хоть в кафе-мороженое, — указала она на вывеску на том здании, где через полвека появится кафе «Парижанка», а сейчас чуть левее располагался обувной магазин, а дальше «Строительные товары».

— Мороженое? Ну, ладно. Давай зайдём, — не стал возражать кавалер.

До армии никакого кафе-мороженого, на памяти Николая, тут не было, а была обычная рюмочная, примыкающая к рабочей столовой. Столовая в нынешнем 58-м никуда не исчезла, а вот питейное заведение куда-то запропастилось. Наверное, переехало дальше по улице, к рынку, чтобы начальству глаза не мозолить и не соблазнять, когда оно мимо проходит.

Судя по вывеске, кафе было не артельным, а государственным и управлялось городским трестом столовых и ресторанов. Внутри... ну, в целом, не так уж и плохо. Винно-водочный дух отсюда полностью выветрился, и алкаши-забулдыги сюда уже точно не заходили. А вот детей и подростков, наоборот, хватало с лихвой. Хотя и свободные столики тоже имелись, и это тоже было понятно. Мороженое «на вынос», в стаканчиках и брикетах, стоило здесь гораздо дешевле, чем если брать его в вазочках и потреблять, «как белые люди», в зале, никуда не спеша, наслаждаясь приятной беседой и осознанием личной финансовой состоятельности.

Два пломбира в креманках, политые настоящим вишнёвым вареньем, обошлись Николаю в десять рублей. Простые советские школьники позволить себе такое, как правило, не могли, а кто мог, тот частенько стеснялся. Ну, кроме тех случаев, когда приходил сюда вместе с родителями или хотел, например, перед девчонками пофорсить, потратив на них карманные деньги, выданные на неделю и сэкономленные на обедах и завтраках.

Стрельников школьником давно уже не являлся и экономить, тем более, в присутствии дамы, смысла не видел. Сам, кстати, он от мороженого не фанател, как и вообще от сладостей, поэтому ковырялся в своей креманке без особого энтузиазма. Просто, чтобы спутница не подумала, что он, типа, брезгует.

Баркова же, как сама она уверяла, от мороженого, да ещё в таком антураже, была без ума.

В кафе они просидели около часа. За это время Николай подходил к прилавку-витрине ещё три раза, дважды взяв для подруги ещё по мороженому, одно с шоколадом, другое с клубникой, а потом ещё сок, чтобы, как говорится, заполировать им приятственно съеденное. Ассортимент, кстати, Стрельникова весьма удивил. После московского ГУМа он даже не думал, что в обычной провинциальной кафешке выбор будет не хуже столичного.

Светка болтала напропалую. Вспоминала подруг-одноклассниц: кто, где и чем занимается. Кое-кого из парней. Рассказывала городские сплетни, о соседях-знакомых, коллегах-начальниках...

Стрельников поддерживал разговор короткими репликами — длинные у него просто не получались... Да и не помнил он уже многих девчонок из класса. Вместе они учились лишь год, а что до парней... Бо́льшая часть была сейчас в армии, кто-то уехал учиться, про кого-то Баркова просто не знала, а кое-кого Николай и друзьях-то не числил и даже, если бы встретил на улице, то лишь поздоровался и пошёл бы себе по своим делам без какой-либо задней мысли...

— Хорошо посидели, — сказала Светка, когда они вышли на улицу. — А знаешь... я тут подумала...

— Что?

— А давай мы сфотографируемся. Ну, так, на память. Чтобы было что вспомнить, а?

— Ну... давай. А где? В воскресенье же ателье не работают.

— Сегодня последний день месяца, а тут есть один фотограф... он, знаю, в последнее воскресенье всё время работает. Вот.

— Работает? Ну, тогда ладно. Тогда пошли...

«Воскресным» фотографом, как Николай и думал, оказался уже знакомый ему Арон Моисеевич.

— Стрельников! Николай, — мгновенно узнал тот давешнего клиента.

— Я, Арон Моисеевич. Я, — улыбнулся бывший старший сержант. — Решили совместную фотографию сделать. Что-то художественное, как вы умеете.

— Художественное фото?! Да ещё и совместное? — всплеснул руками фотограф. — Вот это, я вам скажу, вы удачно зашли. Я вчера как раз новую плёнку купил, как знал, что понадобится... Как, кстати, вашу даму зовут? — поинтересовался он доверительным шёпотом, чуть наклонившись к гостю, но так, чтобы дама тоже услышала. «Случайно», конечно.

— Светлана, — так же «конфиденциально-негромко» сообщил Николай.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — засуетился Арон Моисеевич около девушки. — Великолепный типаж. Фас, профиль, фигура... Да с вас, уважаемая Светлана, картины надо писать. Эх, где мои семнадцать лет!..

Смущённая Светка позволила хозяину студии помочь ей с пальто, усадить в кресло, зарделась от парочки комплиментов, благосклонно приняла от него небольшое зеркало, чтобы самой поправить причёску и, если понадобится, макияж...

Николай же тем временем с интересом рассматривал развешанные по стенам «рекламные» снимки. Известные и не очень артисты, передовики производств, большие начальники, увешанные регалиями военные, обычные люди, удачно схваченные объективом фотографа...

Висела там и его фотография, сделанная в субботу пятнадцатого, в тот день, когда он возвратился из армии. В простой гимнастёрке, с медалью...

Николай не мог не признать: получилось и вправду неплохо. Совсем не парадно. Прямо «как в жизни». Или даже «на передовой». Усталый солдат, который не думает о наградах, а просто делает свою работу. Вызванный в штаб лишь на пару минут попозировать корреспонденту столичной газеты. А когда съёмка закончится, он снова наденет прожжённую телогрейку, спрячет медали, закинет на плечо автомат и двинется в часть, к своим...

К своим, оставшимся, кто навечно «за ленточкой», кто на отрогах Кавказских гор, кто на ЛБС посреди разваленных взрывами хат и высохших от пожаров ставко́в, а кто и на просто не напечатанных пока в этом времени фотографиях...

Мысленно выдохнув, Стрельников перевёл взгляд на соседнее фото и... замер.

Арон Моисеевич был действительно мастером. Подобную композицию из вывешенных рядом снимков — солдата и девушки, словно бы ждущей его с далёкой войны — сам Николай никогда б не составил. Ему бы такое и в голову не пришло. А если бы и пришло, он просто не смог подобрать бы нужные типажи и запечатлеть их именно так, как сумел это сделать провинциальный фотограф.

Красавица на фотографии была похожа на персонажа старого фильма. Девочку Дороти из «Волшебника Оз» в исполнении Джуди Гарленд. Николай смотрел эту киносказку в начале двухтысячных на фестивале ретро-кино и... Нет, ничего у него тогда на сердце не ёкнуло. Зато сейчас... Это было как удар молнией, прыжок в жерло вулкана, выход в открытый космос без скафандра и шлема. Он просто стоял и смотрел. Смотрел и стоял, не в силах пошевелиться...

— Николай, мы вас ждём. У нас всё готово, — вывел его из ступора голос фотографа.

— Что?.. А, да, конечно. Я понял. Сейчас...

Следующие полчаса прошли, как в тумане. Стрельников заученно делал то, что просил его Арон Моисеевич. Садился, вставал, поворачивался, улыбался, снова садился, вставал, опять улыбался... Даже удивительно, что ни фотограф, ни бывшая одноклассница ничего подозрительного в его действиях не заметили. А когда фотосессия завершилась, он заплатил не торгуясь аванс, получил квиток об оплате, квитанцию и вышел со Светкой на улицу.

По городу они гуляли ещё часа два или три. За временем Николай не следил.

Светка что-то там щебетала, смеялась, кавалер её слушал, кивал...

А перед глазами стояла та фотография со стены в ателье.

Конечно, он понимал, что это всего лишь образ, что реальная девушка может оказаться совсем не такой, какую он вообразил себе, глядя на снимок, и значит... И значит не стоит, наверно, искать её. Не стоит просить хозяина студии, чтобы тот посмотрел в своих записях, назвал бы имя, фамилию... Пусть она лучше так и останется в памяти... отретушированной фотографией. Запечатлённым мгновением. Идеалом. Своего рода мечтой. Несбыточной и бесконечно далёкой...

Глава 23

Первого декабря в понедельник, в первый день календарной зимы, потеплело, если верить термометру, аж до плюс четырёх. Снег таял, на улице моросил лёгкий дождик.

Вроде бы стоило радоваться (всё-таки плюс на дворе), однако ни Стрельников, ни Геладзе подобным не обольщались. Назавтра опять прогнозировали морозы, а постоянные переходы туда-сюда через ноль с сопутствующими им замерзаниями и оттаиваниями ничего положительного строителям, как правило, не несли. Тем не менее, не воспользоваться сутками тёплой погоды было бы с их стороны непростительно.

«Леший» пришёл в понедельник на стройку с забинтованной физиономией. Отёк ему в пятницу в стоматологии сняли, но десна, по его словам, до сих пор побаливала. Ставить его на тяжёлые физические работы Стрельников побоялся. А вот на относительно лёгкие «механические» — наоборот.

Как и пообещал перед выходными Геладзе, с утра команда «монтажников-металлистов» начала устанавливать ступени на лестницу. Не долеченного приятеля Николай поставил на кран. Механик Шестаков отвечал за строповку на месте. Сам бригадир руководил процессом подъёма и спуска сверху, с перекрытия над вторым этажом. Там же, только с другой стороны от лестничной клетки за работой монтажников наблюдал неожиданно заявившийся на объект Зубарев, инженер по техническому надзору из исполкома.

— Я теперь каждый день у вас буду, — сообщил он с утра бригадиру и мастеру. — Личное распоряжение товарища Петухова.

— С чего нам такое счастье, Виктор Михайлович? — ехидно поинтересовался Геладзе. — Нет, в целом, мы только за, но раньше, как помнится, товарищ Петухов нашу стройку замечал только на планёрках.

— А вон из-за этого, — указал Зубарев на висящий на стене «сетевой график». — Сегодня его утвердили и в исполкоме, и в тресте. А после ещё и горкомовские позвонили. Так что, Гурамыч, не обессудь, комиссии к вам теперь зачастят.

— И кому ж мне за это спасибо сказать? — закатил глаза к небу Геладзе.

— Товарищу Стрельникову, конечно. Ну, и себе заодно, — усмехнулся гость. — Он это дело нарисовал, а ты поспособствовал. Поэтому всё, боржоми пить уже поздно.

— Вот это ты верно сказал. Боржоми пить поздно, — вздохнул Гурамыч. — Хочешь не хочешь, придётся теперь исполнять. Но, правда, не нам одним. И, ты не поверишь, Михалыч, вот это «не нам одним» греет мне душу лучше любого боржоми..

— Не только тебе, Георгий. Не только тебя, — ответно вздохнул технадзор...

На установку трёх с лишним десятков железобетонных ступеней (их отливали как раз на том ЖБИ, где работала Светка) ушло три часа.

И какой только, мать его, гений архитектуры нарисовал в небольшом типовом проекте лестницу «как в театре»? С широченным подъёмом на промежуточную площадку и последующим разветвлением на два узких. Нет, для парадного входа это, наверное, выглядело красиво, но для обычного интерната, максимум, на полсотни воспитанников подробная лесенка была перебором.

Да и строителям приходилось с ней мучиться. С тем же нетиповым монолитом, к примеру.

Конечно, где-нибудь лет через сорок замонолитить площадку в пятнадцать-двадцать квадратов проблемы не представляло, но в пятидесятых, да ещё и в провинции...

— Как опалубку собираетесь выставлять? — живо поинтересовался Зубарев, когда со ступенями было покончено.

— Подручными средствами, — пожал Николай плечами. — Инвентарного-то никто нам не дал.

— А у вас в тресте есть инвентарное оборудование для опалубки? — удивился «надзор».

— В субботу, насколько я знаю, не было. И за выходные, мне кажется, оно там из воздуха не возникло.

— Из воздуха? Не возникло? Вы в этом уверены? — попытался сыронизировать технадзор. — А вы хотя б представляете, как оно может выглядеть?

— Представляю, Виктор Михайлович. Очень хорошо представляю. Вот прямо глаза закрою и вижу. Как наяву.

— И даже можете изобразить на бумаге?

— Легко. Но не прямо сейчас.

— А когда?

— Да хотя бы... хотя бы в обед.

— Ловлю вас на слове, товарищ Стрельников...

До обеда «бойцы» успели только перенести куда надо изготовленные неделю назад подмости да вырезать-вырубить из доски подкладки с «расклином» (по тому образцу, что им показал бригадир).

Придумку с расклином Зубарев похвалил, сказав, что распалубливать с его помощью будет действительно проще. А после, в бытовке у мастера, Николай принялся рисовать на бумаге то, что хорошо помнил по будущим временам:

— Обычная телескопическая стойка. Стандартная сорок восьмая труба вставляется в пятьдесят седьмую. В первой просверливаются отверстия с шагом... ну, скажем, сто пятьдесят или двести. Высота регулируется штифтами. Сверху и снизу навариваем по фланцу. Самое сложное, что делается не на коленке, а на заводе — это примерно такая хреновина с прорезью и резьбой. Её наваривают на нижнюю часть. Плюс соответствующая гайка нужна, достаточно крупная, со скобой-воротком. Идея, надеюсь, понятна?

— В общем и целом... да, — почесал себя за́ ухом «технадзор». — Высота регулируется в широком диапазоне, нагрузку держит, но... Что это нам даёт? Нагрузка выходит точечная, а не площадна́я.

— Во-о-от, — поднял палец Стрельников и набросал на бумаге ещё один 3d-чертёжик. — Чтобы раскинуть точечную нагрузку по площади, изготавливаем вот такую вот... унивилку. Вставляем её в стойку сверху, где фланец, и — вуаля. На неё можно теперь опирать поставленную на ребро доску́ или две доски́, или сборный двутавр, чтобы массу уменьшить...

— Ага! Я понял, — сообразил «технадзор». — Доски-балки можно пускать через эту вилку в любом направлении, главное, чтобы толщины выдерживались одинаковые.

— Ну, да. А сверху на эти доски ещё один слой, но плашмя, а на него фанеру. Лучше, наверное, бакелитовую, она поровнее.

— А если к бетону прилипнет?

— А чтобы не прилипала, её надо маслом обмазать. Какой-нибудь отработкой. Её на любой автобазе хоть жопой жуй. А если для этого дела ещё и специальной лаковой плёнкой фанеру покрыть, тогда её циклов на двадцать хватит, а то и побольше. Знай только, не роняй, не ломай, и тогда можно этажей по десять-пятнадцать одним таким вот комплектом перекрытия возводить. Да ещё и без крана, вручную.

— Ну, вручную — это ты, конечно, загнул, — не согласился Виктор Михайлович. — Там ещё ведь и арматуру надо наверх поднимать, но если брать в целом... да, идея мне нравится. Не возражаешь, если я эти бумажки возьму? К проектировщикам хочу съездить, пусть глянут. Может быть, что-то ещё посоветуют.

— Да ради бога, берите, — махнул рукой Николай. — Чем больше людей посмотрит, тем лучше. По крайней мере, будет понятно, стоит ли этим всем заморачиваться или не стоит...

После обеда «сантехников-сварщиков» Щербатова и Смирнова бригадир отправил в подвал работать «по основному профилю» — заниматься отводами-трубами. К Васильеву и Сапунькову присоединил «снятых» с кладки Гаджиева и Тарнавского и поставил их всех на опалубку. Ещё двоим, «жестянщику» Штапауку и «не пришей рукав» Жихареву он дал задание нарубить из мотка стальной проволоки тысячу штук отрезков сантиметров по тридцать каждый и изготовить четыре десятка «лягушек». Как, из чего их делать и нафиг они нужны, Николай объяснил сначала на пальцах, а потом на листке бумаги. Материал для работы — обрезки стального прутка — был найден на свалке отходов, тех, что копились возле у забора стараниями Гурамыча на случай «а вдруг пригодится». Ну, вот они, собственно, и пригодились. Случай, как говорится, настал.

Проволокой и «лягушками» Жихарев со Штапауком занимались два с половиной часа. Затем Штапаук отправился делать «крючки для вязания», но только не ниток, а той же проволоки — короткие стержни из витой арматуры, заточенные и загнутые на конце. Жихарев же развёл во дворе небольшой костёр, соорудил над ним что-то вроде решётки, и принялся обжигать на ней нарубленные из проволоки обрезки.

— А зачем он их обжигает? — заинтересовался подошедший к костру «технадзор».

— Так они мягче будут, — объяснил Николай. — Необожжённые при вязке ломаются, обожжённые — нет.

— Откуда известно?

— Мы так в армии делали

Аргумент, уже ставший для Николая привычным, в очередной раз сработал. Новых вопросов от Зубарева не последовало...

К концу рабочего дня опалубку, хоть и умаялись, но поставили. Даже Геладзе принял участие, лично установив нивелир и откорректировав с его помощью основные отметки. А после ещё и сверху прошёлся, проверяя надёжность конструкции собственным весом, а горизонт — двухметровым прави́лом и ватерпасом.

— Армируем завтра? — спросил подошедший Зубарев.

— Завтра, — ответил мастер.

— И завтра закончим, — добавил Стрельников. — Строго по графику. А послезавтра заливка.

— Ясно, — кивнул «технадзор». — Но предупреждаю. Каркас принимать буду тщательно. Найду косяки, то хоть на колени вставайте, скрытые работы не подпишу и никакую заливку делать не дам. Понятно?

— Понятно, тащ проверяющий, — весело отозвался Стрельников. — Готовьте чернила для актов...

Когда «технадзор» ушёл, Геладзе собрал во дворе весь личный состав и коротко объявил:

— Завтра с утра закрываем месяц. Кому интересна цифирь, подходите в половину девятого...

Прийти на объект на полчаса раньше отказников не нашлось. Услышать, сколько получит бригада за восемь дней ноября, хотели все...

* * *

После работы Стрельников забежал в фотостудию. В понедельник она работала до восьми.

— Здравствуйте, Николай, — поприветствовал его Арон Моисеевич. — Ваши снимки готовы, можете забирать.

Николай расплатился, вынул фотографии из конверта. Две себе, две Барковой.

— По-моему, получилось неплохо, — сказал Арон Моисеевич.

— Неплохо, — кивнул Николай.

— Но чего-то, мне кажется... всё-таки не хватает, — вздохнул фотограф, уловив настроение гостя. — Вы прекрасно смотритесь вместе, и я, поверьте, старался, но... — развёл он руками. — А хотите, я покажу вам все варианты?

— Давайте.

Арон Моисеевич вынул из-под конторки целую стопку отпечатанных позитивов размером четыре на шесть и протянул Николаю. Тот внимательно их просмотрел и снова кивнул. Фотограф был прав. Из всех вариантов он выбрал действительно лучший. Но даже лучший из снимков оказался всего лишь хорошим, без искры, без страсти, без магнетизма. И это была не вина фотографа. Он выжал из композиции всё, что возможно. Но пара на снимке... они совершенно не сочетались. Просто мужчина и женщина, случайно попавшие в объектив...

Николай вернул «пробники» и повернулся к стене с рекламой.

— Скажите... а это фото, — указал он на фотографию, висящую рядом с его портретом. — Вы когда его сделали?

Арон Моисеевич вгляделся в снимок, задумался...

— Кажется, припоминаю... Да. В самом деле. Этот снимок я сделал... три года назад. Не то в феврале, не то в марте... Да-да. Точно. В феврале 56-го. Вообще говоря, история достаточно любопытная. И сразу скажу, эту девушку я не знаю. Ни как зовут, ни откуда...

— И даже квитанции не сохранилось?

— Молодой человек, — укоризненно покачал головой Арон Моисеевич. — Ну, какие такие квитанции через три года? Они давно уже в печке. Да и потом, никаких квитанций я ей тогда не выписывал.

— Как так? — удивился Стрельников.

— Не выписывал, потому что оплаты не было. Просто... вы понимаете, Николай. Когда она вошла ко мне в студию, я понял, что не имею права упускать этот шанс. Она не собиралась фотографироваться. На улице было холодно, она просто вошла погреться. Но я её всё-таки уговорил. И не взял с неё ни копейки. И даже сам предлагал заплатить, но она отказалась. Абсолютно фотогеничные лица, мой друг, встречаются достаточно редко. А абсолютно фотогеничные люди, вообще, уникальны. Я сделал всего десять кадров, и все они, абсолютно все оказались... ну, если не гениальными, то, как минимум, потрясающими...

— А взглянуть на них можно?

— Увы, Николай, — ещё раз вздохнул фотограф. — Увы мне и ах, я не смог сохранить негативы. То ли случайно положил не в ту папку, а потом её выбросил, то ли что-то другое, но результат налицо. У меня осталось лишь эта вот фотография... А, впрочем, нет, погодите! Есть ещё пара пробников. Как же я мог забыть?! Да, — он скрылся за стойкой и принялся рыться в каких-то ящиках. — Сейчас-сейчас. Минутку... Есть!

Арон Моисеевич высунулся с победным видом из-за конторки и выложил перед Николаем два «пробника». Того же формата, что и его фотографии-варианты с Барко́вой.

— Да. Действительно, то же самое фото, — протянул Николай, а затем неожиданно для себя попросил: — Арон Моисеевич, а вы не могли бы... продать мне его? Ведь это же просто пробник, на стенку его не повесишь.

— Продать, говорите? — собеседник хитро прищурился. — А знаете, Николай... пожалуй, я так и сделаю. Но не продам, как вы просите, а... как бы сказать, обменяю.

— На что?

— На то же самое, что и раньше, — растянул рот в улыбке фотограф. — Дайте мне разрешение использовать вашу нынешнюю фотографию для настенной рекламы, как предыдущую, и забирайте пробник бесплатно.

— Так вы же сами сказали, она получилась не слишком хорошая. Зачем же тогда её вешать? — опять удивился Стрельников.

— Молодой человек, — строго заметил Арон Моисеевич. — Я не говорил, что она не слишком хорошая. Я сказал, что она, к сожалению, не шедевр, а согласитесь: это отнюдь не одно и то же.

— Ну, в общем, да. Согласен, — не стал спорить Стрельников. — Но всё равно тут есть небольшое препятствие.

— Какое препятствие?

— Я-то, в целом, не против. Но моя спутница может не согласиться, что её будут вешать здесь без её разрешения.

Арон Моисеевич рассмеялся:

— Ох, молодой человек, молодой человек! Похоже, вы просто плохо знаете женщин. Поверьте вышедшему в тираж ловеласу, она не только не возмутится тому, что её фотографию разместили здесь без её разрешения. Она возмутится тому, что её не повесили раньше.

— Вы так полагаете? — Николай сделал вид, что задумался.

— Уверен, мой друг! — решительно заявил Арон Моисеевич. — Да и потом, если говорить юридически, заказчик ваших портретов вы, вы за них заплатили и, значит, имеете полное право решать их судьбу без согласия дамы.

— Спорно, но так и быть, — усмехнулся Стрельников. — Согласен отдать вам права копирайтера.

— Как-как вы сказали? Права копирайтера? — заинтересовался фотограф. — Удивительно точное определение. Надеюсь, вы разрешите использовать мне и его заодно с фотографиями?

— Валяйте, — махнул рукой Николай. — Тем более что не я его изобрёл, а значит, и прав никаких на него не имею.

— Ну, вот и отлично, — азартно потёр рука о́б руку Арон Моисеевич. — Держите свою таинственную незнакомку, — отдал он пробник. — И кстати, если вы неожиданно где-нибудь её встретите — я знаю, такое случается — то передайте ей мою просьбу.

— Заглянуть к вам на огонёк? — догадался бывший старший сержант.

— Именно так, Николай. А уж за мной, уверяю, не заржавеет, — посулил фотограф.

— Всенепременно, Арон Моисеевич. Как только встречу, так сразу и передам, — кивнул Николай, взял «подаренный» пробник, спрятал его за пазуху, попрощался и вышел на улицу.

На душе у него пели птицы.

Он не думал о том, встретит он эту девушку хоть когда-нибудь или не встретит. Он был просто рад тому, что она где-то есть. Или где-то была. Или где-нибудь будет. И значит, его попадание в это время...

Пусть даже у него ничего не выйдет с прогрессорством — экономическим, технологическим, политическим... Шансы на это были и впрямь небольшими — настоящие книжные попаданцы попадали, как правило, сразу в генсека или царя, или же, на крайняк, в приближённую к «трону» особу. А он — простой работяга, дембель-стройбатовец. Что и кому он докажет? Что дадут ему здесь изменить? Какую-нибудь ерунду, не влияющую, в историческом плане, вообще ни на что? Так зачем тогда что-то делать, барахтаться, словно лягушка в сметане?..

Нет, смысл барахтаться всё-таки был. Пусть и не ради всего «прогрессивного человечества». Не ради личных успехов. А хотя бы ради того, чтобы эта таинственная незнакомка на фото стала бы хоть немного счастливее...

Глава 24

Утром во вторник практически все пришли на объект даже раньше, чем нужно.

Чуть-чуть «опоздали» лишь братья Калюжные да сам бригадир — хотя уж ему-то, как водится, торопиться и вправду не стоило. Так же как мастеру — без них всё равно не начнут, а начальство всегда появляется точно в срок. В смысле, когда появилось, тогда и срок.

Впрочем, на этот раз ни Геладзе, ни Стрельников тянуть со сроком не стали. Как и было назначено, мастер «вышел к народу» ровно в половину девятого. Правда, место для сходки (между бытовкой и краном) ему не понравилось. Как и обещали в Гидрометцентре, температура на улице снова упала, и стоять на ветру и на холоде было не слишком комфортно.

По предложению Стрельникова собрание решили перенести внутрь здания — в «тёплую зону», где печка и где можно было даже усесться на подмость, на стопку из кирпичей, на поддон или на перевёрнутое ведро.

— Ну, что, генацвале, — приступил к своей речи Георгий Гурамович, — настало время подвести кой-какую черту. В ноябре на этом объекте вместе, бригадой вы отработали восемь дней, а некоторые поодиночке и больше, — посмотрел он сперва на Запятного с Шестаковым, а затем быстро глянул на Левашова и Стрельникова. — Но речь сейчас не про них, не про одиночек. Речь пойдёт сейчас про бригаду. Итак, цифры. Только цифры и ничего больше. Общий заработок бригады за восемь рабочих дней ноября согласно расценкам составил четыре тысячи восемьсот девяносто шесть рублей двадцать копеек. Дальше я называть копейки не буду, а буду округлять их, чтобы не путаться.

— А Шишкин в эти восемь дней входит? — подал голос Васильев, его бывший, типа, дружбан.

— Нет. Уволенный Шишкин в эту сумму не входит. Его я считал отдельно. Как ему будут платить и будут ли вообще, голова пусть у руководства болит. А мы его, так сказать, вычеркнем.

— Из списка живущих? — хохотнул Сапуньков.

— Почти так и есть, — не стал вдаваться в подробности мастер. — Короче, продолжим. Из указанной суммы, если следовать строго ЕНиРам, мы должны вычесть бригадирские три процента, а это, ни много ни мало, сто сорок шесть рубликов. Однако, поскольку товарищ Стрельников... Николай Иванович сам от них в этом месяце отказался, то и мы, соответственно, вычитать их не будем.

На этом месте рабочие предсказуемо зашумели.

— А чего отказался-то, бригадир? — выразил общую мысль Сапуньков.

— Чего отказался-то? — хмыкнул Стрельников. — Так а зачем мне эти копейки? Я больше хочу.

А когда вокруг отсмеялись, продолжил:

— Но если по существу, свой процент я возьму лишь тогда, когда мы полностью выполним месячный норматив. Вся бригада, а не по отдельности. Согласно графику, что висит в бытовке у мастера, а сегодня и в нашей каптёрке. Считаю, что это будет и по закону, и, как говорится, по совести. Возражения есть? Нет? Отлично. Продолжайте, Георгий Гурамович.

— А мне тут и продолжать-то особо нечего, — усмехнулся Геладзе. — Сумма озвучена, делим её на семнадцать и получаем в среднем по двести восемьдесят восемь на брата. Официальная квалификация у всех одинаковая, поэтому усреднённая сумма будет и окончательной...

— А то, что мы раньше, до того, как в бригаду вошли, заработали — с этим что будет? — подал голос Петренко.

— Кто сколько до двадцать первого ноября заработал, тому столько и выдадут, — пожал плечами Геладзе.

— А где?

— Что где?

— Где получать-то?

— Так здесь же, по ведомости.

— А когда?

— Пятого, как обычно.

— Так пятого праздник... День конституции...

— Николай Иванович, объясни, — повернулся Геладзе к Стрельникову. — Народ интересуется, а это, скорее, твоя епархия, а не моя.

— Ясно. Сейчас объясню...

Николай встал, обвёл взглядом сидящих вокруг мужиков...

Ожидание на их лицах, конечно, присутствовало, но чего-то духоподъёмного, восторженно-радостного бригадир на них не заметил. Оно и понятно. Наивными юношами здесь и не пахло. Ну, то есть, верить в светлое будущее — дело хорошее, правильное, но строить его на пустой желудок не очень-то хочется. Особенно, когда везде говорят, что социализм в стране уже победил и людям вокруг с каждым годом живётся всё лучше и лучше. Война-то давно закончилась. Культ личности преодолён. Спутники, вон, на небе летают. Пора бы, наверное, и о земном задуматься. О хлебе насущном, о мясе, о масле, о молоке, о новом пальто для дочки, о радиоле в квартиру, походе в театр, поездке, пусть не на юг, но хотя бы в столицу, других посмотреть и себя показать. А для всего этого не речи нужны, а деньги. И не украденные, а заработанные...

— Праздники, мужики, это хорошо. Праздники — это здо́рово. Я тоже люблю выходные, и чем их больше, тем лучше. Но только вот ведь какая получается заковыка. Мы хотим в декабре заработать больше, чем в ноябре? Существенно больше, чем тридцать за день? Хотим?

— Ну... хотим... да, — нестройно отозвались собравшиеся.

— Отлично. А теперь вводная. Вчера в управлении утвердили аккорд для нашей бригады. Плюс пятнадцать процентов к закрытому, но при условии, если к двадцать девятому декабря мы выполним всё, что намечено. Тот самый план-график, что висит щас в каптёрке и у Гурамыча. Выполним, заработаем по девятьсот и выше. Не выполним, — развёл Николай руками, — не обессудьте...

Лишь после этого народ наконец проняло́. Все оживились, загомонили, начали наперебой расспрашивать о деталях, спорить... О выходном на День конституции никто уже не вспоминал. Скорее, наоборот, некоторые предлагали вообще в декабре работать без выходных, на что Стрельников довольно резонно заметил, что без выходных невозможно — та самая Конституция не позволит. Да и потом сейчас не война, и пахать на износ ни к чему. А вот работать по умному — об этом и вправду надо подумать. Но только не прямо сейчас, а вечером, когда норму по плану закроем... На этом, собственно, и порешили. И разошлись по местам. Кто на сантехнику, кто на кладку, кто на раствор, кто на армирование перекрытия на лестничной клетке...

Часам к одиннадцати на площадку прибыл снабженец из треста. Инженер-экспедитор, как он себя сперва обозвал, а после представился по имени и фамилии: Туманов Виктор Иванович. Буду, сказал, курировать этот объект по заданию Трепакова.

С собой он, к слову, привёз килограммов сорок поташа, несколько новых носилок, рукавицы, лопаты, вёдра, ещё кое-что по мелочи... А когда разгрузил разъездной ГАЗон, ещё минут двадцать сидел в бытовке у мастера и выписывал основные потребности стройки на ближайшие десять дней.

— Шустрый товарищ, — сказал про него Гурамыч. — Чувствую, не к добру это всё. Чувствую, замордуют нас с этим планом, как пить дать...

Пообедать спокойно, чтобы никто никуда не дёргал, Николаю снова не удалось. К часу на стройку приехали «технадзор» Зубарев и товарищ Летягин, тот самый проектировщик из «Облстройпроекта», который присутствовал на совещании в тресте. Звали его, как Гайдара — Аркадий Петрович.

Зубарев сразу же убежал смотреть арматуру. Летягин же вызвал в бытовку к мастеру Стрельникова и там насел на него, как медведь на крестьянина из басни Крылова. Тёзку Гайдара интересовало всё: и про добавки в раствор и бетон, и про новые способы электропрогрева, и про «придуманную» бригадиром систему опалубки перекрытий, и про о́тжиг вязальной проволоки, и про «новые» типы бадей для бетона, и про линейно-блочную схему планирования производства работ (Николай с удивлением узнал, что привычные ему сетевые графики из девяностых-двухтысячных здесь практически не применяются)...

Бригадир аж вспотел, отвечая настойчивому Летягину. Плюс несколько раз он чуть было не прокололся, когда приводил примеры из практики, а почти вся эта практика относилась не к прошлым и нынешним временам, а к будущим. Вопросы закончились лишь через час, а затем представитель «Облстройпроекта» достал из портфеля картонную папку и положил на стол перед Николаем:

— Здесь данные испытаний по вашим кубикам. Хочешь взглянуть? Ты первый, кому я показываю. Их даже ваше начальство ещё не видело...

Судя по результатам лабораторных исследований, противоморозная добавка «поташ+лигносульфонат» действительно показала себя наилучшим образом. За семь суток твердения растворные кубики, которые хранились на крыше, набрали прочность около сорока процентов от марочной, а те, что хранились в бытовке — чуть меньше семидесяти. И, мало того, изготовленный с этой добавкой раствор, оказался и вправду нейтрален по отношению к стали.

— Ты, Стрельников, даже не представляешь, что у нас получилось! — воодушевлённо вещал Аркадий Петрович. — Да если мы станем везде применять эту «незамерзайку», сколько сразу проблем разрешится. И ведь это не только по кладке, это и по бетону пройдёт. А если ещё и прогрев замутить, как ты говорил, с изолированными проводами... Тут, я скажу тебе, впору и дырки под ордена крутить начинать...

Стрельников слушал его и мысленно ухмылялся.

Мечты областного проектировщика выглядели вполне обоснованными. И даже то, что чужие идеи товарищ Летягин воспринимал теперь как свои (ну или, в крайнем случае, коллективные), Николая ничуть не расстраивало. За приоритетом и премиями-наградами он не гнался. Тем более что и сам сознавал: его заслуги тут минимальны. Он просто транслировал уже показавшие свою эффективность строительные технологии будущего в головы тех сегодняшних, кто способен их оценить и продвинуть, а уж какие они получат за это плюшки и пряники — дело десятое.

Да и потом, из всего, что будет придумано за следующие полвека — это лишь капля в море. А само море... не так уж оно, по большому счёту, и важно. Гораздо важнее построить на его побережье верфи, причалы, порты, электростанции, опреснительные установки, турзоны, перевозить через него грузы, ловить в нём рыбу, исследовать флору и фауну, добывать ископаемые. А всё остальное приложится. Просто не может не приложиться с такими-то, мать их, «внезапно открывшимися» возможностями...

Армирование площадки на лестнице закончили в половину шестого. «Технадзор» лично ползал по арматурной сетке с рулеткой, проверяя размеры «клеток», надёжность соединений, длину перехлёстов стрежней, толщину «защитного слоя» и общее соответствие рабочей документации. После чего пожевал губами и нехотя сообщил, что работу он принимает и даёт разрешение на завтрашнюю заливку...

В шесть двадцать бригада, как и планировалось, вновь собралась в «тёплой зоне», чтобы продолжить начатый с утра разговор. Норму, как сказал мастер, сегодня всю выполнили. Замечаний по качеству не поступило.

— Короче, так, мужики, — объявил Николай, когда пересуды стихли. — Моё предложение будет такое. Единолично командовать я не хочу. Ну, то есть, хотеть или не хотеть-то мне можно сколько угодно, но чтобы работа действительно шла, как положено, необходимо доверие. Доверие и контроль. Контроль и ответственность. Бригадир должен доверять бригаде, бригада должна доверять бригадиру. Теперь по поводу ответственности и контроля. Если кто-нибудь что-нибудь где-нибудь накосячит, рублём отвечают все. А бригадир так тем более, и не только рублём, но и должностью, поскольку не уследил. Но с другой стороны, у каждого должна быть возможность выбора. Или он вместе со всеми, или он сам по себе. И это не анархия, это порядок. А чтобы этот порядок поддерживать, нам нужно вот что...

И он рассказал собравшимся о выборах бригадира, о совете бригады, об аккордной работе, о планах и графиках, о выходных, об исключении из состава бригады и приёме в неё новых членов, о распределении заработанного по КТУ (коэффициентам трудового участия), о солидарной ответственности за брак, о взаимодействии с начальством и смежниками... Всё, что он помнил по теме. О том, как это работало в бригадах Серикова и Злобина и как не работало там, где к комплексному подряду, к его организации подходили формально, для галочки...

Обсуждение длилось долго, почти два часа, но оно того стоило.

И хотя окончательного решения по выборам, КТУ и совету бригады так и не приняли, со всем остальным согласились и основу для «светлого будущего» заложили. У каждого в голове закрепилось чёткое понимание, что хорошо зарабатывать действительно можно. Да ещё так, что в выигрыше по итогу окажутся все: и сами рабочие, и их непосредственные начальники, и государство...

* * *

В среду из трестовского руководства наблюдать за заливкой бетона прибыл начальник строительного участка. Товарищ Поликарпов лично прошёлся по стройке, поздоровался с бригадиром, поговорил с мастером, поручкался с технадзором и вставил фитиль нарисовавшемуся на объекте снабженцу: почему тот сегодня здесь, а не на РБУ. Вчерашний снабженец руководящее указание воспринял с энтузиазмом и в ту же секунду умчался в указанном направлении.

Пронаблюдавший за этой репризой Стрельников подозвал к себе Левашова и проинструктировал его в похожем ключе:

— Слушай, не в службу, а в дружбу. Сгоняй-ка ты тоже на РБУ, проследи там, как нашу добавку бодяжат. А то что-то, знаешь... тревожно мне как-то. Вдруг лопухнутся, а нам отвечать. Проверишь?

— Проверю.

— Но только чтоб всё по инструкции было. Усёк?

— Не бои́сь, бригадир, — ощерился «Леший». — Всё будет тип-топ. Гарантирую.

— Ну, вот и ладненько... А, чёрт! Забыл, — хлопнул себя по лбу Николай. — Там сегодня, наверное, Светка Баркова диспетчером. Так ты ей привет от меня передай, ага? И ещё вот, — он сунул руку за пазуху и вынул конверт с фотографиями. — Вот это ещё отдай ей. Вторые сутки ношу, всё времени нет к ней заехать.

— Бывает, — ухмыльнулся приятель. — А сколько там, кстати, машин нам отправят?

— Три куба должны, марка М200, так что наверно два рейса будет.

— Понял. Проконтролирую.

— Давай...

Автомиксеров, к сожалению, в этом месте и в этом времени пока ещё не было.

Первые полтора куба бетона прибыли на объект в самосвале. В кабине помимо водителя сидел «инженер-экспедитор».

— Всё заряжено, Фёдор Кузьмич! — бодренько доложил он начальнику стройучастка, как только спрыгнул с подножки. — Вторую партию этим же ЗиЛом свезём.

— Разгружай, — махнул рукой Поликарпов.

Под разгрузку ЗиЛ встал рядом с краном.

Там же, на небольшом возвышении стояли рядком четыре стандартных бадьи на полкуба. Как раз туда самосвал и слил весь бетон, после чего в ещё поднятый кузов запрыгнули с лопатами два «бойца» и принялись очищать его от «прилипшей» щебёнки.

Привычная ситуация. Хорошо хоть, что ехать от РБУ до объекта было всего ничего. А иначе счищать «утонувший» щебень пришлось бы не пять минут, как сейчас, а все тридцать, если не больше. И стоило это по ЕНиРам всего шестьдесят копеек за куб. Замаешься зарабатывать, если ты просто подсобник и ни на что другое не годен.

ЗиЛ со снабженцем уехал за второй партией, Запятный с Тарнавским подцепили одну из бадей, троса́ натянулись, заурчала лебёдка, первая порция смеси поехала вверх.

За заливкой бетона сверху следили Геладзе и Зубарев. Что спрашивал «технадзор» у Гурамыча, что тот отвечал, Николаю было не слышно. В это время он вместе с Васильевым, Сапуньковым и Жихаревым расцеплял на лестнице бадьи и растаскивал по площадке бетон. Работа не особенно сложная, но физически муторная. Она отняла всего двадцать минут, но вымотала капитально. Тёплый бетон пари́л на морозе, но цементное молочко на поверхности в серую кашу не свёртывалось и ледяной коркой не застывало. Явный признак того, что добавка работала.

Спустя ещё четверть часа, когда все четыре бадьи вернулись на прежнее место, прибыл второй рейс с бетоном. Следующую партию смеси заливали тем же порядком. Только Запятного и Тарнавского сменили внизу Васильев и Левашов, прибывший с РБУ вместе с машиной, в одной кабине с водителем и снабженцем. Стрельников с Витькой успели лишь парой слов перекинуться («Передал? — Передал»), как наверх поползла очередная бадья.

Под самый конец заливки на площадку явился и проектировщик. К Геладзе и Зубареву он не пошёл, а сразу забрался по нижнему маршу на только что за́литую площадку.

— Эх, не успел посмотреть, — посетовал он, обозревая уложенную в опалубку серую массу. — Но ничего, в субботу специально приеду, склерометр привезу.

— Молоточек Кашкарова? — продемонстрировал «тайное знание» Стрельников.

— Кашкарова? — сдвинул недоумённо брови Летягин. — Может быть, Шмидта?

— А! Точно! Шмидта, — хлопнул себя по лбу Николай и мысленно выругался.

Пружинный склерометр Шмидта (для определения поверхностной прочности железобетона) в пятидесятые годы на стройках, хоть редко, но уже применялся, а про молоток Кашкарова тут пока что и слыхом не слыхивали...

— Завтра, предупреждаю, сюда ещё начальство нагрянет, повыше меня, — сообщил бригадиру и мастеру Поликарпов, когда самосвал уехал, а все «заинтересованные лица» спустились на улицу. — Так что готовьтесь.

— Усегда готовы. Як пионэры, — ёрнически отрапортовал ему мастер, вскинув руку к виску...

Глава 25

Начальник участка как в воду глядел. В четверг на площадку и впрямь заявилось большое начальство. Второй секретарь Вологодского горкома КПСС товарищ Сильвестров в сопровождении уже знакомого Николаю по совещанию в тресте исполкомовца Петухова.

Товарищ секретарь вёл себя довольно демократично, большого бугра из себя не строил, с расспросами к рабочим не лез, а просто ходил по площадке, заглядывая буквально во все углы, и если чем-то интересовался,вопросы задавал мастеру, а не «первому встречному».

Стрельникова в их компанию не позвали. Единственное, Гурамыч шепнул ему, чтобы он, если что, был поблизости. Вот Стрельников и старался — косплеил, как мог, агента царской охранки, негласно следящего за шляющимися где попало «смутьянами».

Помощь понадобилась, когда гости добрались до лестничной клетки.

— И что это за сеновал? — презрительно бросил товарищ из горисполкома, указав на сваленные поверх площадки мешки с соломой.

Товарищ Сильвестров взглянул на мастера.

Геладзе негромко кашлянул, и бригадир, оказавшийся «совершенно случайно» поблизости, тут же материализовался у него за спиной.

— Так это же утепление, — объяснил он наличие «сена»» заинтригованному секретарю. — Нет, можно конечно бетон минеральными матами накрывать, но тогда их потом никуда больше не используешь. А солома, она, ить, солома и есть. Её у нас вдоволь.

— А для чего вы бетон утепляете? — поинтересовался высокий гость.

— Так его, Александр Михайлович, только вчера залили. Бетон же, он это самое, как его... — Николай сделал вид, что припоминает сложное слово, — экзотермичен, вот! Ну, в смысле, пока не схватился, тепло выделяет и, значит, сам себя греет. А чем он внутри теплее, тем раньше прочным становится. — Николай шагнул к перекрытию, откинул один из мешков и положил ладонь на бетон. — Ну да, так и есть. Можете сами потрогать.

Товарищ Сильвестров присел на корточки рядом со Стрельниковым и тоже дотронулся до бетона.

— Действительно, тёплый, — вскинул он удивлённо брови и обернулся на Петухова. — Вот так-то, Иван Александрович. Век живи, век учись. И, похоже, что наши рабочие понимают это лучше, чем мы...

После такой демонстрации Стрельникову уже почти что официально позволили сопровождать «партийно-хозяйственную делегацию».

Побродив по второму этажу, а затем и по крыше (второй секретарь не побрезговал забраться туда по времянке), честна́я компания спустилась вниз, но вместо того, чтобы выйти на улицу, товарищ Петухов предложил заглянуть туда, где мешали раствор для кладки. Он первым вошёл в «засекреченное помещение» и предсказуемо сморщился:

— Фу! Ну, и запах!

— Действительно, — согласился вошедший следом за ним товарищ Сильвестров. — Атмосфера и вправду... какая-то, я бы сказал... нездоровая.

— Грубое нарушение техники безопасности, — воодушевлённо поддакнул глава исполкомовского стройотдела. — Работа с химическими растворами, насколько я помню, у вас в ППР, товарищ Геладзе, не обозначена.

— Ну, почему же не обозначена? Обозначена, — усмехнулся мастер. — Ещё в понедельник внесли.

— И подтверждение есть?

— И подтверждение есть. Причём, от обоих надзоров, и авторского, и технического. И справка из санэпидстанции тоже имеется. Николай, будь добр, — повернулся Геладзе к Стрельникову, — сбегай в бытовку, папку с красной полоской, она у меня на столе лежит, принеси.

— Бегу, Георгий Гурамович...

Когда Николай вернулся, и гости, и мастер (все уже в марлевых масках) общались с работающими в этот час на мешалке Нгуряну и Балояном.

— И как вам на этом месте работается, товарищи строители? — спрашивал их Сильвестров. — Дышать не трудно?

— Нормално, таварыщ началник, — отвечал Балоян.

— Инструкцию соблюдаем, — вторил ему Нгуряну.

— А вечером голова не болит?

— Никак нэт, таварыщ началник. Мы тут на каждом замэсе мэняемся. Болшэ двух часов в дэнь нэ выходит...

— Принёс, Георгий Гурамович, — Стрельников протянул мастеру папку и отшагнул в сторону.

— А знаете что, — остановил Сильвестров Гурамыча, уже вознамерившегося показать ему принесённые бригадиром бумаги. — Давайте мы все документы в бытовке посмотрим. Не будем мешать рабочим. Им забот и без нас тут хватает. Пойдёмте...

В бытовку к мастеру Николая не пригласили. Гурамыч только кивнул ему, что, мол, всё в порядке, справлюсь...

А минут через пять на объект наконец-то примчалось трестовское руководство: главный инженер и парторг. Геладзе звонил им часа полтора назад, но, вероятно, сигнал по инстанции где-то затормозился.

Начальники, пришлые и свои, заседали в бытовке два с лишним часа. О чём они там беседовали, какие темы перетирали — волнений по этому поводу Николай не испытывал. Второй секретарь горкома показался ему человеком вменяемым, а что до товарища Петухова... Стрельников совершенно не сомневался: Трепаков его слопает. Слопает и не поморщится. Ну, если только какая-нибудь катастрофа на стройке внезапно не произойдёт или из вышестоящей инстанции вдруг позвоня́т и прикажут «немедленно разобраться, найти виновных и отчитаться о выполнении».

А вообще, Николай до сих пор никак не врубался, какого лешего глава исполкомовского стройотдела так активно копает под них, под их стройку и под те новшества, которые они худо-бедно внедряют? Неужели он таким образом просто пытается обезопасить свою драгоценную тушку, если что-то и вправду пойдёт не так и все их эксперименты провалятся?

— Не нравится ему Трепаков, — сказал мастер, когда совещание завершилось и все выбрались из бытовки на улицу. — И я ему тоже не нравлюсь. Спит и видит стервец, как бы кого-то другого на наше место поставить.

— Но зачем? — удивился Стрельников.

— Да кто ж его знает? — пожал плечами Геладзе. — Наверное, хочет, чтобы спокойно всё было бы, как на кладбище. Чтобы никто со своими идеями не вылезал, статистику бы не портил, а делал бы всё только так, как сверху сказали.

— Ну, может быть, может быть, — не стал спорить Стрельников, хотя то, что сказал Геладзе, показалась ему уж слишком натянутым. Ну, прямо как в фельетонах пишут о всяких там самодурах-перестраховщиках...

Перед тем как уехать, Николая перехватил трестовский парторг Судаков.

Он отвёл бригадира в сторону, поставил на землю портфель, настороженно огляделся...

— В конце декабря у нас состоится отчётно-выборное. Есть мнение, надо послать тебя на городскую партконференцию.

— Одного? От целого треста? — попробовал пошутить Николай.

— Не одного, — поморщился Судаков. — Троих. Вторым предложат меня. Первым, понятно, Вологдина́ или Трепакова. Ну а третьим кого-нибудь из рабочих. Инициативного, заслуженного, перспективного. Ты, как мне кажется, подходишь под эти параметры идеально.

— Ну, насчёт «идеально» вы, Павел Никифорович, погорячились. Заслуг у меня пока никаких. Перспективы сомнительные. Есть только инициативы, но это, я даже не знаю, в плюс или в минус.

— Неправильно ты себя оцениваешь, Николай, — покачал головой Судаков. — Неправильно и неконструктивно. Заслуг у тебя хватает. Не просто же так товарищи из милиции на совещание приходили. Да и по части строительства тоже. Бригаду вон взял и не побоялся, что там одни отстающие. Новинки полезные применяешь, против них даже такие ретрограды, как Петухов, ничего сделать не могут. И проектировщики хвалят, а от них, уж поверь мне, похвалы не дождёшься. Ну и, самое главное, там, — посмотрел он наверх, — тебя и твои художества тоже заметили. Сегодня утром мне аж из обкома звонили.

— Ругали?

Парторг рассмеялся:

— Пока ещё нет, но готовься. Завалишь работу, не выполнишь, что обещал, ругать будут так, что икаться будет всему управлению. Зато если выполнишь...

— Назначат министром? — опять пошутил Николай, и опять неудачно.

— Зря ёрничаешь, — нахмурился Судаков. — Тут дело и вправду серьёзное, серьёзнее некуда. Постановление сентябрьского Пленума видел? Знаешь, что там решили? Что у нас в январе предстоит?

— Внеочередной съезд... двадцать первый, — пробормотал Николай. — В армии до нас доводили, да. Материалы читал. Семилетку взамен пятилетки планируют.

— Во-от! Об этом и речь, — поднял палец парторг. — На городской конференции изберут делегатов на областную, а на областной уже напрямую на съезд. Один делегат с решающим голосом на каждые шесть тысяч членов. Один с совещательным — на те же шесть тысяч, но кандидатов. От нашей области в Москву отправят десятерых, и мне из обкома уже намекнули: товарищ Стрельников им в качестве делегата подходит. Ну, если конечно не опозорится в самый последний момент. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я?

— Кажется, понимаю, — почесал Николай в затылке. — Павел Никифорович! Но ведь это ж такая ответственность!

— Конечно! А ты как думал? — осклабился Судаков. — Делегатом на Съезд — это, знаешь ли... не хухры́-мухры́. Выполнишь к Новому году, что сам же наметил — поедешь. Не выполнишь — извини, рухнешь так низко, что уже не поднимешься. Соображаешь?

— Соображаю, Павел Никифорович.

— Ну, вот и отлично. А чтоб ещё лучше соображалось, я тут тебе подготовил, — он вытащил из портфеля пачку брошюр и журналов и протянул Николаю. — Держи! Тут материалы последних Пленумов, постановлений ЦК, решений Правительства... Короче, всё, что потребуется, чтобы белой вороной не выглядеть. Изучишь, усвоишь... как и что говорить... о чём говорить... А если что не поймёшь — звони, приходи, обсудим. Как и положено, по-товарищески. Интерес у нас общий. Делегатов от треста мы даже на областную партконференцию ни разу не посылали, а уж на съезд... Ну, в общем, ты понял. Не подведи.

— Понял, Павел Никифорович. Не подведу. Обещаю...

О том, что сказал Судаков, Николай размышлял до самого вечера. Под это дело он даже Витьку забыл расспросить про вчерашнее, как тот скатался на РБУ и что там со Светкой. Не обиделась ли, что Стрельников к ней не заскакивает и даже фотки, паршивец такой, не сам отдаёт, а через кого-то, с оказией.

Хотя, с другой стороны, ему и вправду было сейчас не до Светки. Попасть делегатом на съезд — действительно круто и это действительно шанс. Проворонить его из-за ерунды было глупо. А ежели так, то надо и в самом деле последовать совету парторга изучить-проштудировать всё, что он выдал. А после, возможно, ещё и в библиотеку сходить, подшивки газет почитать. Теорию-то Стрельников более-менее знал (историю партии в будущем изучали), но вот в практическом плане пробелы имелись. Текущую расстановку высших партийных чинов в стране и нынешнюю генеральную линию требовалось обязательно уточнить. А то ведь ляпнешь чего-нибудь «не того» и не к месту, тут же всё прахом пойдёт, любые, м-мать, начинания...

Изучать полученные от Судакова журналы-брошюры («Партийная жизнь», «Справочник партработника», «Агитатор» и прочие) Стрельников решил в тот же день, не откладывая. Поскольку дежурить на стройплощадке в ночь с четверга на пятницу как раз ему-то и выпало, прямо как по заказу. Плюс ещё и Гурамыч его попросил никуда в эту ночь с объекта не уходить.

Под конец рабочего дня Геладзе смотался в трест и вернулся оттуда весьма озабоченный.

— Слушай, Нико́, — сказал он, позвав бригадира в бытовку. — Я тут, понимаешь, зарплатные деньги привёз, но сразу раздать не могу.

— А что так?

— Расчётную ведомость в бухгалтерии до конца не подбили. Общая сумма известна, расходник имеется, но поимённо напутали. Ошибки там в подоходном и за бездетность. Не тем приписали.

— Так и оставили бы в управлении, сюда-то зачем приносить?

Геладзе вздохнул.

— Кассир завтра не работает — праздник. А я ведь пообещал уже зарплату всем завтра раздать. Каким же я буду, если всех обману?

— А бухгалтерия что, на праздник работает?

— Главбух обещала: сама завтра выйдет, исправит и мне передаст. Вот такие дела, Нико́. Я даже сам удивился

— Видать, обаяли её вы, Георгий Гурамович, — засмеялся Стрельников. — Я так, наверно, не смог бы.

— Ты только Нино́ об этом не говори, — ухмыльнулся мастер.

— Не буду, — мотнул головой Николай. — Вы только скажите, от меня-то вам что сейчас нужно? Посторожить?

— Ага, — кивнул мастер. — Я сейчас положу деньги в сейф... Десять тысяч триста пятнадцать рублей ноль копеек, — он показал Николаю расходную ведомость и пачку банкнот. — Пересчитывать будешь? Нет? Ладно, — затем открыл стоящий в углу несгораемый шкаф, спрятал там деньги, закрыл... — А это ключи. От сейфа и от бытовки. Пускай они у тебя сегодня побудут. Договорились?

— Договорились, Георгий Гурамович...

В бытовке бригадир не остался. О том, что мастер оставил в ней деньги, никто кроме Стрельникова не знал, а значит, сидеть там всю ночь смысла не было. Скорее, наоборот, находиться всё время внутри могло бы привлечь внимание. Кого? Да какая, фиг, разница. Дураки посмотреть, а что там в бытовке есть интересного, раз её охраняют, сто процентов, найдутся. Ну, и зачем им тогда давать этот шанс? Пусть лучше пытаются на приобъектный склад заглянуть, рулон пергамина украсть или, скажем, мешок цемента. Это всё-таки проще и безопаснее, чем стопку бумаги в бытовке, мимо которой и сторож может пройти, и собака учует. А склад... дотуда уж точно собака от будки не добежит — просто длины поводка не хватит...

Смотреть, всё ли в порядке, Николай выходил из своего закутка возле печки раз в два часа. Разминался, потягивался, умывал лицо снегом, отгоняя усталость и сон, доходил до ворот, чесал за ухом высовывающегося из будки Дато, перекидывался парочкой фраз с чаёвничающим в сторожке Матвеичем... А после, окинув коротким взглядом темнеющую бытовку, возвращался обратно в здание и снова садился на чтение.

Партийная пресса его утомляла. Казённый язык, утверждённые отделом идеологии и пропаганды лексические обороты и славословия в адрес вождей и основоположников нормальному пониманию текста ничуть не способствовали. Приходилось сквозь него продираться, как через густые и ломкие сорняковые заросли. Но не продираться он, однако, не мог. Крупицы действительно ценной информации чаще всего оказывались запрятаны в самой гуще...

Когда около двух часов ночи Стрельников снова вышел на улицу, голова у него гудела, как колокол. Перед глазами мелькали какие-то дубовые фразы, такие, к примеру, как «выраженная в документах совещаний неуклонная готовность к пламенному сотрудничеству», «опыт работы коммунистических и рабочих партий социалистических стран по сплочению мирового социалистического движения» или «последовательное осуществление творческого развития ленинского принципа демократического централизма культурного и хозяйственного строительства колхозного строя».

Бр-р-р! Язык сломать можно, пока прочтёшь. И мозг, пока вникнешь...

То, что в окошке бытовки горит огонёк, Николай заметил только тогда, когда видения-фразы развеялись.

Подхватив валяющуюся в снегу арматурину, Стрельников подошёл осторожно к бытовке, взялся за ручку двери и резко рванул её на себя.

Замок оказался открыт, дверь распахнулась настежь.

— Это ты, бригадир? Ну, заходи, раз пришёл, — вяло махнул Николаю развалившийся за столом мастера Сапуньков.

— Кирьян? Что ты здесь делаешь? — Николай шагнул внутрь, продолжая сжимать в руке арматурный обрезок.

— Сижу. Думаю, — усмехнулся Кирьян. — Где-то уже, наверное... полчаса.

— Как ты попал сюда?

— Через дверь, как и ты. Вот только ключа у меня не нашлось. Пришлось открывать вот этим, — швырнул он на стол связку каких-то «крючков».

— Отмычки? — сообразил Николай.

— Они самые.

— Сейф хотел подломить?

— Хотел.

— И знал, что там деньги?

— Знал.

— Не успел что ли?

— Да нет, почему же? Успел бы. Работы на пару минут.

— Тогда почему не вскрыл?

Сапуньков тяжело вздохнул.

— А ты что, бригадир, и вправду поверил? Поверил, что Сапуньков завязал и ступил на путь исправления? Я — вор, бригадир. Честный вор, и не ссучился, как другие. Ты разве не понял, что с Шишкой и его дружбанами-приятелями — это просто спектакль? Что я это всё специально подстроил. Шишка, он жлоб и дурак. Я ж видел, как он на складе всё зыркал, где что лежит. Ну, я ему и помог. Вскрыл ящик, уронил под скамейку пару этих... кран-букс. А он идиот, как увидел бесхозное, так сразу карманы себе и набил. И на ящик потом рогожку накинул. Думал, что не заметят, и сразу попался... чушман недоделанный. А Сапуньков, он вроде и ни при чём. И даже помог расколоть негодяя. А после ещё и дружков его... Хотя там, бригадир, признаю́, ты их и сам раскатал бы, а я б только рядом стоял да похлопывал.

— Ну, и зачем тебе это всё было надо? — разлепил губы Стрельников. — Только вот из-за этого? — кивнул он на сейф. — Из-за паршивых десяти тысяч?

— Ну, не такие уж они и паршивые, — заметил Кирьян. — Да и потом, кто первый бы оказался под подозрением? Ты? Гурамыч? Или же ничего не знавший про сейф Сапуньков, которого здесь и не было.

— Через забор перелез?

— Зачем же через забор-то? Через калитку, как все. Дато меня помнит, знает, колбаской кормил его. Даже не гавкнул, когда вошёл.

— А Матвеич?

— А Матвеич полночи спит. Я это ещё неделю назад углядел.

— А про деньги откуда узнал?

— Так наш Гурамыч, он честный до жути. Сказал, что зарплата пятого, значит, пятого и заплатят. А пятого кассир не работает, и значит, что? Правильно. Деньги Гурамыч в четверг возьмёт. А принесёт их куда? Ну, не домой же. Ведь это бригадные деньги, а не его, и значит, лежать они будут на стройке, в бытовке. А то, что сегодня дежуришь ты, вообще все вопросы снимает. Потому что Гурамыч, если кому и доверится, то только тебе. Понятно всё объяснил?

— Да-а... Хорошо подготовился, — протянул Николай. — Если кого-то и станут подозревать, то меня. У меня ведь и ключ есть, и времени хоть залейся, чтобы украсть и припрятать.

Он подошёл к сейфу, открыл. Деньги лежали на месте. После Гурамыча к ним никто не притрагивался.

— Действительно, не украл, — посмотрел он на Сапунькова. — Тогда почему ты всё ещё здесь и без денег?

Вор снова вздохнул.

— Тошно мне, бригадир. Просто тошно и всё. Особенно после недавнего, когда ты рассказывал, как можно по-честному... зарабатывать. Я аж поверил. Вот так-то. А как сегодня вошел сюда, так, ты не поверишь, такая тоска взяла. Ведь у своих же скрысятничаю. И все твои эти подряды прахом пойдут. А мужики разбегутся и снова, как раньше, кто где и за три копейки. Поэтому, знаешь что, бригадир... Бери-ка ты телефон да звони в ментовку. Скажешь, что вора с поличным поймал, тебе там поверят.

— А ты?

— На зону, как раньше. Для меня это дело привычное. Можешь даже связать, чтобы не убёг, — потянул Кирьян руки. — Ну? Чего ждёшь-то?

Николай положил арматурину возле отмычек и сел напротив Кирьяна.

— Не хочу я звонить. Ты ничего не украл, преступления не было.

— Уверен?

— Уверен. Поэтому забирай инструмент, — подтолкнул он к Кирьяну связку отмычек, — и вали отсюда домой. А завтра с утра на работу. Не выспишься, глаза тереть будешь, зачту как прогул. Понятно?

— Эх, бригадир, бригадир... — опять вздохнул Сапуньков. — Зря ты так делаешь. Ну, да чего уж теперь? Валить так валить.

Он неспешно поднялся, забрал со стола отмычки и направился к двери. И уже на пороге вдруг обернулся и медленно проговорил:

— Вообще-то ты прав, бригадир. Нет тела, нет дела. Пойду долги раздавать. Пока...

Остаток ночи Николай провёл в бытовке у мастера. На всякий пожарный.

А утром, когда проснулся и вышел на улицу, то первым, кого увидел, был Витька «Леший».

— Новости слышал?

— Какие?

— Кирьяна-то нашего насмерть возле общаги подрезали...

Глава 26

За следующие две недели ничего нового интересного не случилось. Бригада работала, план выполнялся, комиссии из горисполкома, горкома и даже из совнархоза приезжали одна за другой, технадзор и проектировщик буквально паслись на площадке, а снабженец из треста едва ли не прописался...

За семь дней после пятого декабря, несмотря на морозы, Стрельников и компания выложили около тридцати кубов кладки, побив рекорд Управления и закончив все стены, как внутренние, так и наружные, а дальше за пару суток смонтировали «с колёс» последнее перекрытие из малоразмерных плит, изготовленных специально для будущего интерната на трестовском ЖБИ.

Требуемая прочность бетона-раствора с добавками подтверждалась лабораторными испытаниями, и все теперь ждали, когда будет подано отопление и появится возможность проверить, как ведёт себя кладка после оттаивания. Сама отопительная система была уже больше, чем наполовину, готова, и «сварщик-сантехник» Щербатый уверял бригадира и мастера, что где-то двадцать четвёртого – двадцать пятого её уже можно испытывать. Правда, для это требовалось ещё и крышу закрыть, поэтому бо́льшую часть бригады Николай перебросил наверх выставлять стропила, колотить обрешётку, заливать стяжку, катать изоляцию, насыпать керамзит, кроить из металла коньки и ендо́вы, готовить шиферные листы...

Казалось, всё шло как по маслу, но какой-то особенной радости Стрельников не испытывал.

Он до сих пор не мог отойти от случившегося в то морозное утро на день Конституции.

Странно, конечно. После Афгана, Чечни, СВО так впечатлиться даже не видом убитого человека, а просто известием, что он умер...

«Пять ножевых. Наверно, дружки постарались», — сказал про Кирьяна старший Калюжный.

«Эх, сколько верёвочке не виться, а конец будет, — махнул рукой фронтовик Петренко. — Мир праху, короче...»

Сапунькова нашли возле общежития на Карла Маркса, за дровяными сараями. Что он там делал ночью, никто не знал. К утру труп окоченел, точное время смерти, как сказал кто-то «знающий», установить не смогли.

О том, что в два ночи убитый был на объекте, Николай никому не сказал. Да его, собственно, и не спрашивали. Никому даже в голову не приходило, что бригадир был одним из последних, кто видел Сапунькова живым. И вообще, на объект к ним милиция в эти дни не заглядывала, свидетелей не искала. Вероятно, там тоже решили, что это дружки постарались. Уголовное прошлое и всё такое. Бывает.

Стрельников был с ними согласен. Последняя фраза Кирьяна «Пойду долги раздавать» заиграла теперь совершенно другими красками. До Николая лишь после того как и впрямь подтвердилось, что Сапунькова убили, дошло наконец, зачем тот хотел, чтобы его задержали, чтоб бригадир стал свидетелем, чтобы отправил в милицию...

Сапуньков знал, на что шёл. Знал, что его ожидает, если он не откроет сейф и не стырит оттуда деньги.

У него были сообщники.

И этим сообщникам он был должен.

Поэтому, видимо, и подписался на кражу со взломом. Вот только украсть у своих... у тех, что внезапно стали своими, он или не смог, или не захотел. Единственным выходом, возможностью соскочить или хотя бы отсрочить все выплаты по долгам «друзьям-уголовничкам» для Сапунькова могло стать его задержание прямо на месте, с последующим судом, приговором и отправкой на зону. Мол, так и так, кореша, я сделал всё правильно, по понятиям, но не подфартило.

И ему, в самом деле, не подфартило. Но не из-за того, что на взломе с поличным его так и не взяли, а из-за того, что Стрельников его отпустил. Не понял намёков и попросту выгнал, отправив, как оказалось, на смерть.

Вот эта ошибка, промашка, обыденность, нежелание понимать, она-то как раз и выбила Николая из колеи. Не увидеть за деревьями леса, не услышать за сказанным мысль, не почувствовать, что за явной бравадой скрывается просьба о помощи, пусть даже весьма специфической... Увы, он и вправду забыл, что люди — не схемы, не карты, не фишки, не юниты в компигре и даже не минимальные базовые единицы экономического процесса. И что рассматривать их в таком качестве может лишь полностью оторвавшийся от реальности теоретик...

За ноябрь, кстати, он заработал чуть больше среднего по бригаде. К озвученным мастером двумстам восьмидесяти восьми рублям добавились ещё тридцать два, что были закрыты двадцатого, когда бригада ещё не сформировалась, и двадцать восемь рублей за тот выходной, когда он и «Леший» экспериментировали с «незамерзайкой».

Что любопытно, ни подоходный налог, ни налог за бездетность из этой суммы не вычли. С января 58-го, чтобы попасть под выплаты, требовалось зарабатывать в месяц не меньше трёхсот семидесяти рублей, и Стрельников в категорию налогоплательщиков в этом месяце пока не попал. Зато угодил автоматом в сообщество тех, кто платил партийные взносы, а это, ни много ни мало, аж три процента от заработанного. Так что червонец на нужды партии, как всякий сознательный коммунист, он выложил в тот же день. Лично товарищу Судакову. Несмотря на праздник, тот специально прибыл на стройку, чтобы проверить, как у товарища Стрельникова продвигается изучение руководящих и направляющих документов.

Проверку Стрельников выдержал, чётко оттарабанив парторгу про всё, что успел прочитать. И про недавние Пленумы, и про Постановления ЦК «О работе с кадрами в партийной организации Киргизии», «О серьёзных недостатках в рассмотрении писем, жалоб и заявлений трудящихся», «Об улучшении руководства массовым движением рабочих и сельских корреспондентов советской печати», и про Проекты Тезисов «по вопросу об укреплении связи школы с жизнью» и «о контрольных цифрах развития народного хозяйства СССР на 1959-1965 годы».

А когда он, вошедши в раж, принялся объяснять парторгу, в чём суть предлагаемого ЦК нового принципа заготовок сельхозпродукции и отмены натуроплаты за работы машинно-тракторных станций, Судаков «в ужасе» замахал руками: мол, хватит, не надо, не на собрании, побереги это лучше для партконференции...

Представитель милиции появился на стройке лишь через неделю после случившегося. И не следователь, а обычный оперативник со старлейскими звёздочками на погонах. Рабочих он опрашивал около часа. Последним у него в списке значился Стрельников.

— Знаете, Николай Иванович, мне тут сказали, вы одного рабочего выгнали из бригады.

— Выгнал. За пьянку.

— И за воровство, — добавил старлей.

— Уже доложили? — скривился Стрельников.

— Работа такая: всё тайное узнавать, — усмехнулся товарищ из органов.

— Я понимаю. Но то воровство мы, как бы сказать, пресекли, поэтому что теперь раздувать-то?

— А драку?

— Какую?

— Потерпевшего Сапунькова и Шишкина.

— Да какая там драка? — дёрнул щекой Николай. — Так, попихались немного и всё. За это не убивают. И вообще, положа руку на́ сердце, Шишкин с дружками не на Сапунькова батон крошили, а на меня. А Сапуньков просто рядом стоял, толпу создавал...

— Стоп-стоп, погодите! — остановил его опер. — Какие дружки? Про дружков гражданина Шишкина я в первый раз слышу. А ну-ка давайте, рассказывайте.

Николай мысленно чертыхнулся. Вот не хотел же про «цирк» в подсобке рассказывать, а придётся...

И он рассказал всё, как было, не упомянув только финку, которой Кирьян стращал тех придурков.

— Вы описать их сможете? — попросил опер, когда Николай закончил.

— Попробую...

На создание словесных портретов ушло минут десять. Стрельников даже сам удивился, как много примет он вспомнил, насколько эти два гаврика засели у него в памяти. Когда старлей наконец оторвался от писанины, то лишь головой покачал, перечитав по новой, что рассказал ему бригадир:

— Ну, если вы не ошиблись... этих двоих я знаю. Тот, что помельче — «Жорик». А здоровяк — «Мухомор».

— Сидельцы?

— Нет. Приблатнённые. Летом, я помню, сам оформлял их за мелкое хулиганство...

Ещё через пару дней тот же опер снова пришёл на объект. И снова начал «пытать» Николая по этим двоим. Показал фотографии (вероятно, из Паспортного стола):

— Вот эти?

— Эти, — кивнул бригадир.

— Жаль.

— Почему?

— Пропали они.

— Куда?

— Неизвестно. По месту прописки их нет. У знакомых не появляются... Может быть, вы, Николай Иванович, знаете?

— Откуда? — вскинул бровь Стрельников.

— Ну... мало ли, — закинул крючок представитель органов.

— Никакой дополнительной информации по этим двоим не имею, — отрезал Стрельников. — Я их вообще единственный раз видел.

— Но ведь запомнили.

— Память хорошая, — усмехнулся строитель.

— Понятно. Тогда у меня будет просьба. Если вы что-то всё-таки вспомните... ну или встретите где-нибудь этих граждан... случайно конечно... сразу звоните ноль два. И ничего другого не предпринимайте...

Такое внимание милиционера к его персоне Стрельникову не понравилось. Хотя он его вполне понимал. Если есть версия, её надо отрабатывать, какой бы фантастической она ни казалась.

Со Светкой за две прошедших недели он ни разу не встретился. И, честно сказать, не хотелось. С его стороны это было, наверно, по-свински, но Стрельников просто не мог себя пересилить. Не чувствовал он в себе ничего такого, что тянуло бы к этой девушке. Да, симпатичная. Да, когда-то она ему нравилась. Да и, похоже, сама она испытывала к Николаю что-то вроде... влюблённости.

Однако теперь, после того, что случилось с Кирьяном, он уже не считал себя вправе просто грести по течению, не обращая внимания на попадающих в водовороты попутчиков...

Люди и вправду не фишки. Их не спрячешь в коробку, не уберёшь с игрового поля, а после снова достанешь, когда начнётся другая игра. Поэтому если уж взял на себя ответственность за кого-то, неси этот груз до конца. А если не взял, подумай: а стоит ли? Может, лучше позволить тому, кто случайно оказался поблизости, выгребать на чистую воду самостоятельно? В компании с теми, кому он, на самом деле, небезразличен...

Впрочем, была и другая причина, из-за которой Стрельникову не хотелось встречаться с Барковой.

Тот визит в фотостудию. И та незнакомка на фотографии... Глупо, конечно. Почти как в кино, которое снимут в ближайшие годы. В том забытом в двухтысячных кинофильме[1] главный герой, финансист, образцовый чиновник, сотрудник сберкассы, без пяти минут руководитель, склеивает из обрезков журнальных картинок портрет идеальной девушки. И после этого его размеренная, подчинённая правилам жизнь летит кувырком.

У Стрельникова ничего кувырком пока не летело. И никакие портреты он из журналов не вырезал и не склеивал. Портрет идеальной девушки ему достался случайно. Фотограф Арон Моисеевич стал для Николая своего рода демоном-искусителем. Так что теперь кроме дважды пробитого бандитским ножом портсигара в кармане у Стрельникова лежала и фотокарточка — тот самый «пробник» размером четыре на шесть с запечатлённой на нём таинственной незнакомкой. И с каждым днём искушение, желание встретить её в реале становилось всё сильней и сильней.

Два воскресенья, седьмого и четырнадцатого декабря, бывший старший сержант провёл, гуляя по городу. И если седьмого было ещё не так холодно, то четырнадцатого температурный столбик не поднимался выше отметки «двадцать» со знаком минус. Встречающиеся на улицах девушки почти поголовно кутались в пуховые платки, и разглядеть их лица в деталях не получалось. Не станешь ведь останавливать каждую и опять же, как в фильме, нахально просить: «Гюльчатай, открой личико».

Хотя, если бы Николай был уверен, что та, кого он разыскивает, живёт где-то рядом, то, наверное, так бы и сделал. А дальше уж как получится. О всяких маньяках в газетах в пятидесятые ещё не писали, поэтому максимум, что ему за такое нахальство грозило — это схлопотать от рассерженной дамы по физиономии. Не так уж и страшно, в конце концов. В другой стране и в другое время могли бы и голову открутить — дело, как говорится, житейское.

Увы, хоть кого-то похожего на неизвестную с «пробника» Николай в эти выходные так и не встретил. Ни в транспорте, ни на улице, ни на рынке, ни на вокзале, на даже около общежития Пединститута, хотя уж там-то, как водится, симпатичных девах всегда концентрировалось раз в пять-десять больше, чем в среднем по городу. В итоге все поисковые мероприятия пришлось отложить. Дел на него в эти дни и так навалилось по самую маковку. Чем ближе был Новый год, тем больше проблем всплывало на стройке и рядом, тем настойчивее становились заглядывающие на площадку комиссии, въедливее проверяющие, издёрганнее начальство...

Шестнадцатого декабря неожиданно потеплело почти до нуля, и повалил мокрый снег. Гидроизоляцию верхнего перекрытия пришлось временно отложить, а не покрытые шифером стропила и обрешётку укрыть брезентом. Спасибо товарищу «инженер-экспедитору» — с десяток тюков водостойкого полотна он сумел выцыганить у военных, расквартированных недалеко от Молочного, то ли связистов, то ли РХБЗшников. Там всё равно собирались списывать какие-то старые, пришедшие в негодность палатки, и, по словам самого снабженца, он лишь помог товарищам офицерам решить «проблему» чуть раньше, чем если бы они до неё сами добрались.

Освободившихся кровельщиков Стрельников перекинул частью на штукатурку и частью к сантехникам. Оттепель длилась три дня, а на четвёртый осадки наконец прекратились и стало опять подмораживать.

С утра половина бригады в поте лица очищала подкровельное пространство от снега, а оба сварных сушили горелками стяжку. К обеду с трестовской базы привезли дизельную битумоварку. «Снегоочистители» отложили лопаты и принялись катать рубероид. Прерываться было нельзя, погода могла поменяться в любой момент, ясное небо — покрыться тучами и разразиться дождём, а лёгкий мороз — обратиться слякотью или, наоборот, холодрыгой.

Работу закончили лишь в половине девятого вечера. Задолбались по-чёрному, но оно того стоило. Ничто теперь не мешало довести, что задумано, точно в срок.

С объекта Стрельников в этот день ушёл в районе одиннадцати. А до того опять сидел над брошюрами и журналами, что подкидывал ему едва ли не ежедневно парторг, нацелившийся, по всей вероятности, сделать из бригадира главного штатного пропагандиста уже даже не треста, а всей Вологодской области.

Домой Николай направился привычным маршрутом: пешком по Калинина мимо старых домов, потом через мост и налево по Гоголя. На улице вновь пошёл снег, правда, уже не мокрый, а более привычный для зимних месяцев, лёгкий, будто плывущий по воздуху, искрящийся в свете расставленных тут и там фонарей. Такой бы под Новый год, да с таким же морозцем в районе минус пяти — цены бы этой погоде не было.

Тишина вокруг прерывалась лишь отдалённым лаем собак, шорохом под ногами, да доносящимися сзади со станции гудками локомотивов.

За перекрёстком с Советской фонари вдоль дороги закончились, и потянулись старые дома и домишки. В основном, деревянные, с покосившимся заборами и тёмными провалами «пустоты» между ними.

В какой-то момент из-за туч неожиданно выглянула Луна, и то же мгновение Стрельников... нет, не увидел, а скорее, почувствовал, как из одной из таящихся между заборами подворотен наперерез ему скользнули две тени.

В свете Луны у одной из них в руке блеснул нож, а что до второй... Вторую Стрельников просто не успел разглядеть, настолько всё быстро случилось. Он успел только развернуться и в ту же секунду его ударили. Прямо, как в поезде, ножом под ребро. Боли он почему-то не ощутил, а ощутил лишь резкий толчок да сиплый рык нападавшего «Й-ых!»

Дальше поддерживаемое рефлексами тело действовало на автомате. Стрельников рухнул наземь с переворотом, попутно подбив чью-то ногу. Над головой просвистела какая-то то ли палка, то ли обрезок трубы. Николай снова катнулся в сторону и снова кого-то задел.

«Б..!» — матюгнулся упавший рядом противник.

С металлическим звоном ударилась о бордюр вывалившаяся из его рук «дубинка».

— Ой, батюшки-святы, что деется! — заголосили из-за спины женским голосом.

— ...хомо́р, валим! — заорали из темноты.

Николай прыгнул на четвереньках вбок, зацепился за что-то и уткнулся плечом в забор. Под руку попался какой-то дрын, то ли кол, то ли обломок доски. Николай ухватил его, вскочил на́ ноги и выставил перед собой, как копьё.

— Ой, беда! — продолжала голосить женщина. — Афонька, сюда беги! А то ведь спалят нам тут всё, окаянные!

Хлопнула сбоку калитка. На небе опять появилась Луна.

В одном из домов напротив зажёгся свет.

Напавшие на Николая уроды исчезли.

Куда?

По свежему снегу к проходу между домами тянулась цепочка следов.

Через секунду оттуда хлопнули выстрелы. Один, два... четыре...

— Мать честна́я! — ругнулся выскочивший из калитки мужик.

Николай отшагнул от забора, бросил на землю дрын и хрипло проговорил:

— Милицию кто-нибудь... позовите...

[1]Кинокомедия «Карьера Димы Горина» (1961)

Глава 27

В отделении Николай просидел до утра. Сперва его долго и нудно допрашивали, потом отправили в камеру, потом снова допрашивали и снова отправили «отдыхать», дальше опять допрашивали... Стражи порядка никак не могли составить «непротиворечивую» картину совершённого преступления, поэтому загребли в отделение всех, кто попался им под горячую руку и показался достаточно подозрительным. А преступление, в самом деле, оказалось такое, что заставило родную милицию суетиться.

Двойное убийство, да ещё с применением огнестрела — это вам не комар чихнул. Волна бандитизма послевоенных лет уже схлынула, и рядовым постовым даже оружие перестали на выходы выдавать. По слухам, об этом распорядился лично товарищ Хрущёв. Мол, времена репрессий прошли, преступный элемент измельчал, нарушители стали «сознательнее», поэтому нечего больше граждан стволами пугать, милиция — часть народа, и всё такое.

И тут — бац! — два жмура с пулевыми ранениями. На уши, ясное дело, подняли всех. А всех возможных свидетелей на всякий пожарный переквалифицировали в подозреваемых. И Николай, в этом плане, оказался наиболее «перспективным». Во-первых, он находился поблизости. Во-вторых, участвовал в драке с двумя убиенными. И в-третьих, знал потерпевших раньше. Эх, если бы ещё и орудие преступление у него обнаружилось, было бы «совсем замечательно».

Жаль, что эта прекрасная версия рассыпалась на глазах, по ходу допросов прочих задержанных. И женщина, что смутно видела драку возле забора и своим криком спугнула будущих потерпевших, и тот самый Афонька, что выскочил потом из калитки, и сосед из дома напротив, который и вызвал милицию — все в один голос уверяли, что когда прозвучали выстрелы, гражданин Стрельников находился около них и, значит, просто не мог никого пристрелить.

Максимум, что Николаю могли после этого предъявить — это то, что он был участником драки с гражданами Бушуевым и Порывкиным (они же уже знакомые ему «Жорик» и «Мухомор»). А то, что потом их обоих пристрелил кто-то третий, причём, практически сразу же после драки, когда они решили сбежать... ну, это конечно да, весьма подозрительно, но к делу, увы, не пришьёшь.

На факт, что эти два гаврика не просто дрались со Стрельниковым, а пытались его убить, обратили внимание только тогда, когда в дежурку явился тот самый старлей, который вёл дело по Сапунькову.

— Ну, что же вы, Николай Иванович, сразу не рассказали про свой портсигар? — упрекнул он задержанного, вынув из ящика изъятый у Стрельникова мельхиоровый «талисман». Сегодня на нём к двум прежним отметинам от ножа прибавилась третья, аналогичная.

«Ну, просто потрясающая стабильность, — мысленно пошутил на сей счёт Николай. — Один раз — случайность, второй раз — удача, третий — традиция. А если будет ещё и четвёртый, то это уже какое-то «правило портсигара» получится».

— Так ваши архаровцы про него и не спрашивали, — сердито ответил он оперу.

— Тут да, согласен. Промашка вышла, — развёл руками старлей. — Но только и вы поймите. Мотив, по которому эти вдвое на вас напали... И почему их потом убили?.. И, главное, кто их убил?.. Всё это вопросы, ответы на которые могут быть связаны, в том числе, с вами, товарищ Стрельников.

— Я понимаю, товарищ уполномоченный. Каждый делает своё дело. Я строю дома, вы ловите преступников. И работу свою мы оба должны исполнять хорошо. Тогда и претензий ни к вам, ни ко мне высказывать будет некому...

Из отделения его отпустили в восемь тридцать утра. Именно к этому времени в отделение прибыл начальник городского отдела милиции, тот самый полковник, что три недели назад вручал Николаю Почётную грамоту МВД и ценный подарок.

— Ну, вы, Николай Иванович, и везунчик, — начал товарищ полковник прямо с порога, войдя в «допросную» и остановив вскинувшегося с докладом старлея. — Получил сегодняшнюю сводку, увидел вашу фамилию, удивился... Так это и есть ваш счастливый портсигар? — кивнул он на стол, где лежал «вещдок».

— Он самый, Дмитрий Михайлович.

— Забавно. Впервые встречаю такое, чтобы три раза подряд и в дамки. Товарищ Галчевский, — повернулся он к оперу. — Вы с этого портсигара всё, что положено, сняли? Прорез ножу соответствует?

— Так точно, товарищ полковник! Всё соответствует, — вытянулся во фрунт старлей.

— Вопросы к товарищу Стрельникову дополнительные имеются?

— Никак нет!

— Ну, тогда, полагаю, и незачем его здесь держать. И портсигар, полагаю, надо вернуть. Вам всё понятно... товарищ старший лейтенант?

— Понятно, товарищ полковник...

Из милиции Николай, чуть подумав, отправился не на объект, а домой. После бессонной ночи в милиции ему дико хотелось спать. Гурамычу, чтобы предупредить, он позвонил из телефонного автомата. Мастер в проблему вник и отгул предоставил...

— Ну, наконец-то! — встретила дома племянника тётя Зина. — А я уж и не надеялась, что дождусь. Полночи заснуть не могла, хотела уже по больницам тебя разыскивать, да, слава богу, Аркашка пришёл, сказал, что в милиции ты. Вот даже уже передачку тебе приготовила, нести собиралась...

— Да выпустили меня, тётя Зина. Вчисту́ю. Я же просто свидетель, а не преступник, — успокоил женщину Николай. — Спать хочу просто жуть как.

— Ой, господи! Что ж это я старая! Ты, Коля, поспи, конечно. Поспи. А захочешь поесть, так я тебе пирожки на кухне оставлю, и са́льца. И молока ещё в холодильнике...

— Хорошо, тётя Зина. Спасибо. Я так и сделаю, — зевнул Николай.

— Ну, вот и ладно. А я тогда на работу пойду. Ты сам-то здесь справишься без меня?.. Ну, хорошо. Тогда побежала...

Спал Николай как убитый. Как упал на кровать, так провалялся на ней до трёх часов пополудни. Кошмары, к счастью, не мучили, голова после сна не болела, и, что ещё удивительнее, поднявшись с кровати, он неожиданно понял, что больше не ощущает в себе никакой депрессухи. Ни по поводу Светки Барковой, ни по поводу Сапунькова... Складывалось ощущение, что он словно по новой родился. И даже две разные личности в голове друг с другом больше не спорили, не ругались, а будто куда-то ушли, оставив хозяина наедине с собой — Стрельниковым Николаем Ивановичем, живущим вторую жизнь и совершенно по этому поводу не рефлексирующим.

Терзающее его две последних недели чувство вины, непонятной ответственности за чужие проступки и неудачи, ушло безвозвратно. Нет, ему было вовсе не всё равно, как отзовётся то, что он делает, на людях вокруг, на стране и на мире, однако груз личной ответственности над ним теперь не довлел. Вообще не довлел.

После ночи в милиции до Николая внезапно дошло: в смерти Кирьяна его вины нет. Если бы Сапуньков и вправду хотел «соскочить»... как тот же «Леший, к примеру, он сделал бы это сам. Сам пошёл бы в милицию и всё бы там рассказал, а не пытался с помощью Николая скрыть одно своё преступление новым, менее тяжким. Фиг знает, что связывало Сапунькова и тех двоих, «Мухомора» и «Жорика», кто был тот неизвестный, что их пристрелил, зачем Сапуньков вообще пошёл к Николаю в бригаду и какое конкретное преступление он хотел спрятать своей «эскападой» в бытовке...

Версий себе напридумывать Стрельников мог, конечно, сколько угодно. Но все они, он был абсолютно уверен, не отражали бы то, что на самом деле. Единственное, что казалось ему сейчас достоверным — кому-то действительно очень хотелось скрыть информацию, которой владел Сапуньков. И этот кто-то дико боялся, что бывший сиделец кому-то её передал. Например, бригадиру, а через него и милиции. А единственной ниточкой к этому неизвестному были «Жорик» и «Мухомор». И это означало, что их всё равно бы прикончили, убили бы они Стрельникова или бы не убили.

Сам Николай какой-то угрозы от неведомого убийцы больше не видел. Ведь если бы у него и вправду имелась какая-то информация от Сапунькова, после всего случившегося он, сто пудов, передал бы её в милицию. Так что хоть убивай его нынче, хоть не убивай, ничего уже не изменится. Лишние карты сброшены, партия сыграна, пора начинать другую...

На площадку в субботу Стрельников всё-таки заглянул. Пусть и к концу рабочего дня, но просидеть воскресенье дома, не зная, что было на стройке, пока его не было, он просто б не выдержал...

На объекте, хвала небесам, всё шло, как надо, по плану. Отсутствие бригадира на работе бригады почти не сказалось.

Заизолированное вчера перекрытие под стропилами вовсю засыпа́ли теперь керамзитом. Монтировать сами стропила, а с ними и слуховые окна почти что закончили и теперь набивали по ним обрешётку. Стояки отопления и основную разводку Щербатый с помощниками протянули практически полностью. Чугунные радиаторы установили на всех этажах, оставалось лишь подключить их да присоединить всю систему к элеваторному узлу в подвале и двум расширительным бакам под кровлей. Дорвавшиеся наконец-то до штукатурки Нгуряну и Балоян демонстрировали просто фантастический темп и только покрикивали на обучающихся у них теперь братьев Калюжных, словно бы компенсируя все обиды, которые те позволяли себе в отношении всех остальных по каменной кладке...

— Ну, что? Убедился? Научились твои работать без понуканий? — подколол Николая мастер, когда тот пришёл в полседьмого в бытовку подбить итоги недели.

— Ну, а куда они делись бы, с подводной-то лодки? — пожал бригадир плечами. — Пролетарской сознательностью и материальной заинтересованностью можно добиться гораздо большего, чем одной только пролетарской сознательностью.

— Вот это ты верно сказал, Нико́! Одобряю, — засмеялся Гурамыч...

* * *

Двадцать первого в воскресенье Стрельникову впервые за три недели не удалось заставить себя заниматься политучёбой. Книги, газеты, журналы с сочинениями основоположников и их нынешних продолжателей остались лежать неровными стопками на столе и на полках.

— Тёть Зина, а ты не помнишь, куда я свои коньки задевал? — спросил Николай, заглянув на кухню.

— Так на антресоли же, — ответила женщина, оторвавшись от варки чего-то такого, что испускало дивные ароматы курицы с чесноком. — Как ты их туда перед армией положил, так они и лежат...

Тётя Зина не обманула, коньки там и вправду лежали. Пусть и покрывшиеся местами пятнами ржавчины, но, в общем и целом, рабочие. Ботинки за три с лишним года не развалились, на ноги влезали, надо лишь лезвия хорошенько почистить и наточить.

Заточкой ножей, кос, топоров и коньков занимались на рынке. Будка точильщика стояла около входа, сразу же за воротами. Ещё две таких же располагались чуть дальше, между рядами. И к каждой сегодня выстроилась небольшая очередь из таких же, как Стрельников, желающих покататься. Оно и немудрено. День для коньков сегодня был замечательный. Мало того что морозный и ясный, так к тому же ещё выходной. И речки с прудами уже окончательно встали, провалиться под лёд никто не боялся.

На «Динамо» Николай не пошёл. На обширном катке, залитом поверх футбольного поля, было сегодня не протолкнуться. Не стал он и шариться по дворам вдоль Пушкинской, где тоже имелись небольшие площадки, но каталась там, в основном, детвора. А вот прогуляться к Самаринскому пруду возле ДК железнодорожников, куда, начиная с середины сороковых, он захаживал регулярно, показалась идеей здравой.

Городские, посадские и зареченские здесь, как правило, соблюдали нейтралитет и отношения между собой старались не выяснять. Наверное, потому что девчонок тут всегда было много, а драться у них на глазах считалось не по-пацански. Вот, скажем, на речке между Октябрьским и Красным — другое дело. Там испокон веков на Масленицу стенка на стенку сходилась и молодёжь, и взрослые мужики, а уж пацанва́ и пода́вно. Но здесь, на Самаринском — тут люди другую удаль показывали. Не силу и не умение драться, а ловкость и технику.

Размерами Самаринский пруд не уступал динамовскому катку, а уж извилистостью превосходил на порядок. Скамейки, где можно переобуться, стояли вдоль всего берега. И что любопытно, на памяти Николая, не было ни единого случая, чтобы здесь что-то украли.

Коньки катились по льду хорошо. Народу в парке хватало. И молодые, и старые, и целые семьи с детьми, и отдельные стайки парней и девчонок... Кого на катке только не было. Школьники и студенты, рабочие и служащие, кустари и артельщики, домохозяйки и творческая интеллигенция. Пионеры и комсомольцы, партийные и не состоящие, никогда не участвовавшие и ещё не вступившие...

Старые навыки никуда не исчезли. Николай лавировал между другими катающимися прямо как горнолыжник на трассе специального слалома. Сделал вдоль берега оди́н круг, второй, затем решил срезать угол и пересечь пруд наискосок...

— Ух, ты же, ёшки-матрёшки! — чуть не столкнулся он с летящим навстречу парнем и... — Леший! А ты здесь чего?

— Стрельник? — резко затормозивший перед приятелем Витька выглядел... ошарашенным. Словно он, в самом деле, совершенно не ожидал здесь увидеть своего лучшего друга.

— Витя, ты как? Что случилось?.. Ой! — девушка, подъехавшая к «Лешему» сзади, прикрыла ладошкой рот и в испуге уставилась на Николая. В лыжном свитере, шароварах, раскрасневшаяся, с выбивающимися из-под вязаной шапки кудряшками, Светка Баркова выглядела... абсолютно счастливой. Хотя и немного растерянной.

Немая сцена продлилась пару секунд.

— Ну и чего застыли, словно пришибленные? — весело бросил Стрельников, глядя на смущённых доне́льзя Витьку и «бывшую». — Кататься поехали! Люди ж кругом — мешаем...

На катке они про́были до обеда. Катались, смеялись, падали, поднимались, возили друг друга за́ руки и за верёвочку, прямо как в детстве. Встретили там же Володьку Тарнавского, потом двух его знакомых девчонок Лену и Галю с Молкомбината. Потом Лёху Жихарева. Познакомились с парой сестричек-близняшек Таней и Олей из Завокзального, работающих на железной дороге. Дальше все вместе пили чай и компот в столовке возле ДК и заедали их пирожками с капустой и яблоками. Затем гуляли по городу...

Домой Николай возвратился лишь к вечеру, самым последним. Пока девчонок всех проводили, пока то да сё...

— Без обид? — протянул руку «Леший» возле своего дома.

— Без обид, — хлопнул Стрельников о ладонь и довольно оскалился. — На войне и в любви, друг мой Витька, правил не существует. Так что удачи тебе! Завтра увидимся. Не опаздывай. Нам ещё отопление на объекте включать...

В кармане бушлата у Николая лежала карточка-пробник из фотостудии. Он так пока и не встретил здесь, в этом времени, запечатлённую на карточке незнакомку. Но он почему-то знал, что когда-нибудь это случится. Может быть, даже завтра, а может, и через год, через два... Не просто же так ему эта фотка досталась, в конце концов...

На душе у него было легко и приятно. Дела постепенно шли, проблемы решались...

Через неделю, он уже в этом не сомневался, тепловой контур на интернате они сдадут, как и было обещано. Тогда же, двадцать девятого, пройдёт партсобрание треста, и если Судаков не соврал, на нём Николая выберут делегатом на городскую партконференцию, оттуда на областную, а дальше, чем чёрт не шутит, возможно, что и на съезд.

Но это всё будет после. Потом. А сейчас ему надо просто прийти домой, поужинать и лечь спать. Утро, как всем известно, вечера мудренее, и никакой дом сам себя не построит. Его строят люди. И не поодиночке, а вместе. По плану, а не по наитию...

Вместо эпилога

Большой Кремлёвский дворец, 27 января 1959 г., 10 часов утра.

Появление в ложах Президиума товарищей Аристова А.В., Беляева Н.И., Брежнева Л.И., Ворошилова К.Е., Игнатова Н.Г., Кириченко А.И., Козлова Ф.Р., Куусинена О.В., Микояна А.И., Мухитдинова Н.А., Суслова М.А., Фурцевой Е.А., Хрущева Н.С, Шверника H.M., Поспелова П.Н., Коротченко Д.С., Калнберзина Я.Э., Кириленко А.П., Косыгина А.Н., Мазурова К.Т., Мжаванадзе В.П., Первухина М.Г., Подгорного Н.В., Полянского Д.С., а также руководителей делегаций зарубежных коммунистических и рабочих партий делегаты встречают бурными, долго не смолкающими аплодисментами.

Все встают.

— Товарищи! На XXI съезд партии избрано 1269 делегатов с решающим голосом и 106 делегатов с совещательным голосом. Прибыли на съезд 1261 делегат с решающим голосом и 106 делегатов с совещательным голосом. По уважительным причинам на съезд не прибыли 8 товарищей.

По поручению Центрального Комитета вношу предложение начать работу съезда.

(Аплодисменты).

Внеочередной XXI съезд Коммунистической партии Советского Союза объявляю открытым.

(Бурные аплодисменты. Все встают).

Товарищи! За истекший после XX съезда КПСС период международное коммунистическое и рабочее движение лишилось ряда выдающихся деятелей и среди них — наших незабвенных товарищей Марселя Кашена, Болеслава Берута, Антонина Запотоцкого, Джузеппе Ди Витторио, Георгия Дамянова, руководителя Всемирного движения борцов за мир товарища Фредерика Жолио-Кюри. Почтим их память минутой молчания. Прошу встать.

(Все встают).

Прошу садиться.

Товарищи делегаты! На наш съезд прибыли делегации от семидесяти зарубежных братских марксистско-ленинских партий.

(Бурные аплодисменты).

...............

Разрешите перейти к формированию выборных органов съезда.

О выборах Президиума съезда. Слово для предложения по этому вопросу предоставляется товарищу Найдеку...

Вологодскую делегацию разместили в центральном секторе, на девятнадцатом и двадцатом рядах. Николай сидел на двадцатом, с краю, сразу за товарищем Волковым, Иваном Алексеевичем, председателем облисполкома.

Через проход от них расположились воронежцы. Дальше товарищи из Владимира и Костромы. Стрельников никого их не знал и познакомиться пока не стремился. Как, в общем-то, и они с ним. Все взгляды собравшихся были обращены на президиум и трибуну.

Брежнев, Косыгин, Фурцева, Микоян, Ворошилов, Суслов, Хрущёв...

Всех их Стрельников видел на фотографиях, по телевизору, в кинохронике, но ни разу вживую.

А ещё в кулуарах съезда, за час до открытия буквально в трёх шагах от него о чём-то беседовали Королёв и Курчатов, Твардовский и Шолохов, Конев и Рокоссовский...

Подкручивая усы, стоял возле информационного стенда маршал Будённый...

Что-то негромко выговаривал маршалу Малиновскому товарищ Громыко...

Великие люди. Великие времена...

Николай смотрел на президиум вместе со всеми, вместе со всеми хлопал, вставал, садился, слушал, что говорят выступающие, поднимал удостоверение делегата...

Спустя полчаса необходимые по протоколу выборы членов Президиума, Секретариата, Редакционной и Мандатных комиссий наконец завершились, и на трибуну Зала собраний снова вышел Хрущёв...

— Товарищи! Нам необходимо рассмотреть и утвердить порядок дня и регламент XXI съезда КПСС. Проект порядка дня и регламента съезда роздан делегатам. Нужно ли зачитывать его?

(Голоса: нет).

Будут ли предложены изменения или замечания по порядку дня и регламенту съезда?

(Голоса: нет).

Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы утвердить порядок дня и регламент съезда, прошу поднять удостоверения. Прошу опустить.

ПОРЯДОК ДНЯ XXI СЪЕЗДА КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

«Контрольные цифры развития народного хозяйства СССР на 1959—1965 годы» — докладчик Первый секретарь ЦК КПСС, Председатель Совета Министров СССР товарищ Хрущев Н.С.

РЕГЛАМЕНТ XXI СЪЕЗДА КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

1. Заседания съезда происходят с 10 часов до 14 часов и с 16 часов до 18 часов.

Перерыв объявляется через каждые два часа работы съезда на 20 минут.

2. Ораторам в прениях по докладу предоставляется слово — первый раз 20 минут, второй раз 10минут.

3. Личные заявления, внеочередные запросы и заявления и фактические замечания вносятся в Секретариат в письменном виде и оглашаются по постановлению Президиума съезда.

4. Слово к порядку и предложения вносятся в Секретариат в письменном виде.

5. Все вопросы решаются на съезде простым большинством голосов...

Конец первой книги

Content

Чиновник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27