Сэмюел Грейдон

Эйнштейн во времени и пространстве

Жизнь в 99 частицах

© Samuel Graydon, 2023

© И. Каганова (введение, главы 1–44), Т. Лисовская (главы 45–99, источники информации и благодарности, примечания), перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Издательство CORPUS ®

Введение

29 мая 1919 года в небе над островом Принсипи Луна полностью закрыла Солнце – и Земля погрузилась во мрак. Началось полное солнечное затмение. Именно этого момента ждал прильнувший к окуляру астрографической камеры английский ученый, который хотел заснять это событие. И в бразильском городе Собрал, пока было темно, другой ученый тоже судорожно пытался сделать как можно больше фотографий. Оба надеялись зафиксировать искривление света далеких звезд. И им это удалось.

Когда через несколько месяцев на заседании Королевского астрономического общества в Бёрлингтон-хаус они представили свои снимки, рухнуло общепринятое представление о гравитации. Сделанные членами экспедиции фотографии зафиксировали, что, проходя вблизи Солнца, свет звезд, находящихся на расстоянии 153 световых лет от нас в центре созвездия Тельца, меняет траекторию, и звезды кажутся сместившимися со своих привычных мест на небе. Этому могло быть только одно объяснение: в присутствии Солнца искривлялось само пространство. Именно так была подтверждена общая теория относительности. Исаак Ньютон, физик-исполин, был повержен, а его место на пьедестале занял Альберт Эйнштейн – ученый, о котором мало знали за пределами Германии.

Жившему тогда в Берлине Эйнштейну было сорок лет, и седина на его висках была едва заметна. О результатах экспедиции, наблюдавшей солнечное затмение, Эйнштейн узнал незадолго до встречи со студенткой Ильзой Шнайдер. Во время разговора он показал ей телеграмму, где сообщалось, что его теория подтвердилась. Понимая, насколько существенно изменится теперь представление о Вселенной и о законах, ею управляющих, Ильза взволнованно и горячо поздравила Эйнштейна. Но Эйнштейн спокойно ответил: “Я знал, что теория правильная”[1].

Однако Ильза спросила, что было бы, если бы участники экспедиции не увидели отклонения световых лучей? Или отклонение увидели бы, но его величина не совпала бы с предсказанием теории Эйнштейна?

– Мне стало бы неловко перед Богом, – ответил он. – Теория правильная.

Двумя годами позже Эйнштейн отправился в турне по Америке, чтобы собрать средства на помощь сионистскому движению, целью которого было создание в Палестине национального очага для евреев[2]. Он был теперь знаменит настолько, насколько это вообще возможно. В каждом городе, куда он приезжал, тысячи и тысячи людей заполняли улицы, чтобы увидеть его. Толпы поклонников носили Эйнштейна на руках, он встретился с президентом и сделал доклад в сенате о трудности восприятия общей теории относительности. Годом позже Эйнштейну была присуждена Нобелевская премия по физике, и он отправился читать лекции в Азию. В Японии Эйнштейн встретился с императором и императрицей, а огромная толпа всю ночь ждала возле отеля, где он остановился, в надежде увидеть, как великий человек выйдет на балкон. Его лекция в Токио длилась четыре часа без перевода. Чувствуя себя несколько неудобно из‐за того, что подверг аудиторию столь тяжелому испытанию, Эйнштейн следующую лекцию постарался сократить до трех часов. В поезде, по пути в город, где должна была состояться третья лекция, он заметил, что с его хозяевами что‐то не так, и поинтересовался, в чем дело. Выяснилось, что устроители второй лекции были оскорблены, поскольку она была короче первой. И до конца поездки Эйнштейн читал лекции не торопясь, излагал подробно все детали, а аудитория с удовольствием его слушала.

Эйнштейн стал знаменит столь стремительно, был настолько известен, что два американских студента решили заключить пари. Они написали на конверте “Профессору Альберту Эйнштейну, Европа” и отправили письмо. Они хотели узнать, дойдет ли такое письмо до адресата. Письмо дошло, и на это потребовалось не больше времени, чем обычно.

– Как прекрасно работает почта, – только и сказал Эйнштейн[3].

За двадцать лет до этого, в 1902 году, Альберт Эйнштейн перебрался в швейцарский Берн. Ему двадцать три года, лицо по‐юношески округлое. Он энергичен, слегка напряжен и возбужден. Приятеля, с которым он познакомился в Берне, поразил “блеск его больших глаз”[4][5]. Эйнштейн надеялся получить работу в швейцарском патентном бюро и благодаря помощи одного из своих друзей действительно получил ее. Тем не менее дела Эйнштейна шли совсем не блестяще: денег было очень мало, и ему пришлось поместить объявление в местной газете, предлагая свои услуги в качестве репетитора по физике и математике[6]. Но учеников оказалось немного, расценки низкие, и Эйнштейн жаловался, что даже уличному скрипачу заработать на жизнь и то легче. Питался он плохо. Вдобавок меньше чем за месяц до переезда в Берн его гражданская жена Милева Марич родила дочь. Если бы о существовании незаконнорожденного ребенка стало известно, Эйнштейну пришлось бы распрощаться с работой в патентном бюро. Альберт и Милева о рождении дочери не рассказывали никому, даже родителям Эйнштейна. Он знал, что должен жениться, убеждал себя, что хочет этого, но не хватало смелости. Родители давно дали понять, что Марич им не нравится, и он знал, что этот союз они не благословят. Мало того, хотя работа в патентном бюро пришлась очень кстати, поступив туда, Эйнштейн в каком‐то смысле признавал, что потерпел неудачу. Два года после окончания университета Эйнштейн, пытаясь устроиться на академическую должность, рассылал резюме по всей Европе, но везде получал отказ. Необходимо было соглашаться на работу в патентном бюро, но это означало очевидный провал: невозможность заниматься наукой, отказ от любимого дела, приоритет обязательств[7].

Прошло еще пять лет, пока Эйнштейну удалось подняться на самую низкую ступеньку академической лестницы. В поисках работы, устав от постоянных отказов, он предпринял попытку устроиться преподавателем старших классов школы[8]. В качестве рекомендации Эйнштейн послал оттиски всех своих научных работ, помимо докторской диссертации там были статьи о квантах света и о специальной теории относительности. Претендентов было двадцать один человек. В тройку финалистов Эйнштейн не попал.

Может сложиться впечатление, что жизнь Эйнштейна делится на две половины: до и после подтверждения общей теории относительности, иначе говоря, до и после того, как он стал знаменит. Если следовать такой интерпретации, Эйнштейн в молодости был недооценен, но гениален, а в пожилые годы – признан всеми, но вполне зауряден. В чем‐то это соответствует истине. Свои лучшие работы Эйнштейн создал до того, как стал знаменитостью, а в молодые годы он был не слишком приметной фигурой в научном мире. Ему потребовалось девять лет, чтобы стать ассистентом профессора, и даже тогда он не был основным претендентом на эту должность[9].

Правда и то, что, став знаменитым, Эйнштейн написал всего несколько достойных внимания статей. Пожалуй, его последняя действительно важная работа была создана за двадцать лет до смерти, но и она оказалась не столь смелой и новаторской, как его ранние работы: в ней не было попытки объяснить неизвестное, придать новую форму какому‐то научному направлению. Наоборот, работа, основанная на недоверии к новой физике – квантовой механике, была реакционной[10]. Эйнштейн хотел продемонстрировать неполноту квантовой механики, обосновать несостоятельность так называемого перепутывания. С его точки зрения, это явление, теоретически возможное согласно законам квантовой механики, было недопустимо в реальности. Одна из самых замечательных особенностей Эйнштейна заключалась в том, что он был прав, даже когда ошибался. Однако в этом случае постепенно выяснилось, что перепутывание – один из фундаментальных законов Вселенной.

Последние тридцать лет жизни Эйнштейн был занят построением единой теории поля – теории всего, включающей в себя все законы природы, описывающей все: от движения небесных тел до магнетизма и того, что происходит внутри атома. Успеха Эйнштейн не добился, а коллеги-ученые все чаще его игнорировали, считая реликтом, пережитком прошлого.

И все же фигура Эйнштейна гораздо сложнее, и описать ее столь просто нельзя. Все куда интереснее. Его жизнь не сводится только к временам славы и последовавшего затем тихого угасания. При таком подходе начисто отметаются такие, казалось бы, второстепенные факты, как профессиональное признание и успех в Германии еще до публикации результатов, относящихся к общей теории относительности. Не принимаются в расчет поддержка еврейского народа и формирование пацифистского мировоззрения. А между тем перед Второй мировой войной существенно изменились именно эти стороны личности Эйнштейна. Большую часть своих денег он направил на то, чтобы помочь евреям покинуть Германию и эмигрировать в Соединенные Штаты. Кроме того, по инициативе Эйнштейна была основана международная организация помощи беженцам и переселенцам, ставшая известной как “Международный комитет спасения”.

Блеск славы Эйнштейна может помешать объективно оценить его жизнь. Если заранее ожидать от него чего‐то из ряда вон выходящего, можно не разглядеть, какую поистине удивительную жизнь он прожил. На его долю выпал подлинный, почти немыслимый успех. За год, вернее, за полгода с марта по сентябрь 1905‐го, он написал диссертацию, обосновал современное представление о свете как о частицах (заложив тем самым основы квантовой механики) и математически доказал существование атомов. Отказавшись от общепринятых научных представлений, господствовавших несколько сотен лет, он стал автором специальной теории относительности и фактически случайно[11] открыл эквивалентность энергии и материи, что навеки запечатлено в уравнении E = mc^2. Все это Эйнштейн сделал в свободное время, работая шесть дней в неделю служащим патентного бюро, не пользуясь библиотекой[12], причем еще и с годовалым сыном дома.

Сверх того, спустя десять лет он стал автором общей теории относительности, сформулировав единую систему уравнений, которая с невероятной точностью определяет законы, управляющие усеянным звездами небом. Практически в одиночку Эйнштейн сформулировал новое представление о пространстве, что позволило точно рассчитать орбиту Меркурия, описать вращение двух звезд друг относительно друга и движение еще тысяч других астрономических объектов. Общая теория относительности столь успешно описывала работу Вселенной, что даже сам Эйнштейн не мог до конца поверить в ее предсказания: он считал, что Вселенная статична, а теория требовала расширения Вселенной. Права оказалась теория. Общая теория относительности настаивала на существовании в пространстве странных объектов, плотность которых столь велика, что ничто не может противостоять их притяжению. Эйнштейн считал это математической ошибкой, которой можно пренебречь. Оказалось, это вполне реальные черные дыры.

Не только в начале, но и в конце жизни Эйнштейна испытания, выпавшие на его долю, были почти столь же драматичны, сколь впечатляющи его достижения. Со временем Эйнштейну и Марич пришлось вообще отказаться от упоминаний о дочери, что серьезно сказалось на их браке. Позднее скандальный развод привел к сложным, мучительным и тягостным отношениям с двумя их сыновьями Гансом Альбертом и Эдуардом. Особенно плохо обстояло дело с Эдуардом, который в двадцать лет пытался покончить с собой, а затем лечился от шизофрении и провел большую часть оставшейся жизни в лечебницах для душевнобольных. Дважды жизнь Эйнштейна была под угрозой. После прихода к власти нацистов уровень антисемитизма, который Эйнштейн ощущал всю свою жизнь, возрос до крайности. Он вынужден был эмигрировать из Германии, оставив там дом, все свое имущество и друзей.

Во многих отношениях Эйнштейн был вполне обычным человеком. Широко распространенная идея о том, что гениальность и помешательство – две стороны одной медали, в его случае не подтвердилась. Эйнштейн не был отшельником: он легко заводил друзей и без труда поддерживал с ними отношения. Он не был одержим одной наукой: интересовался музыкой, искусством, психологией, активно участвовал в политике, открыто выражал свое мнение. Эйнштейн был одним из основателей пацифистской организации “Лига нового отечества”, работал в комитете Лиги наций по интеллектуальному сотрудничеству, был одним из сопредседателей организации “Крестовый поход против линчевания”. Не был Эйнштейн храбрым, мудрым и справедливым стоиком. Он горячо, иногда публично, спорил, когда критиковали его работы, и зачастую – вопреки здравому смыслу.

Более того, гениальность Эйнштейна не была, как может показаться, чем‐то сверхъестественным. Он был гением, это правда. Мало кто в истории способен был научно мыслить лучше, чем он. Зная его работы, утверждать иное невозможно. (Например, одно из его не самых основных достижений – построение теории вынужденной эмиссии, ставшей позднее основой для создания лазеров.) Но он не соответствовал сложившемуся представлению о гении как о вдохновенном, недоступном пониманию человеке не от мира сего. Одно из наиболее подкупающих и неизменных качеств, присущих Эйнштейну, было умение работать – действительно по‐настоящему работать.

Однажды, когда Эйнштейн был ассистентом профессора в Цюрихе[13], к нему домой зашел один из его студентов Ганс Таннер. Эйнштейн сидел в кабинете, склонившись над ворохом бумаг. Правой рукой он писал – решал какие‐то уравнения, левой держал Эдуарда, а на полу, играя в кубики и пытаясь привлечь внимание отца, сидел Ганс Альберт[14]. “Подождите минутку, я почти закончил”, – сказал Эйнштейн[15]. Он передал Эдуарда Таннеру и вернулся к своим уравнениям. Ганс Альберт вспоминал, что плач ребенка не мог отвлечь Эйнштейна[16]. Казалось, работа и служила для него целью, и успокаивала его. После первого сердечного приступа он написал, что “напряженная интеллектуальная работа”[17] и изучение природы могли бы помочь вернуть его к жизни и преодолеть трудности. В другие крайне тяжелые моменты, после смерти его жены Эльзы или во время обострения депрессии Эдуарда, Эйнштейн говорил практически то же самое: работа – единственное, что придает его жизни смысл.

Еще при жизни Эйнштейна люди пытались сформировать свое мнение о нем. Его воспринимали почти как святого, чье моральное превосходство не поколебала слава. После его смерти такое представление о нем укрепилось благодаря Элен Дюкас – бессменной секретарше Эйнштейна, которая по завещанию стала распорядителем его литературного наследства. Но в личности этого человека можно отыскать и много неприглядного. Как видно из его путевого дневника 1922 года, он разделял расистские взгляды многих из тех, с кем встречался в Азии. То же относится и к поездке Эйнштейна по Южной Америке в 1925 году. Кроме того, он постоянно унижал женщин. В личной жизни характер Эйнштейна часто становился причиной малоприятных ситуаций: он был жесток по отношению к первой жене, холоден как отец, склонен к адюльтеру и любил настоять на своем. Однажды Эйнштейн отказался провести выходной с сыном-подростком только из‐за того, что тот осмелился сказать нечто, не понравившееся отцу. Он мог мелочно и злобно третировать всех и вся, кто, в его понимании, ограничивал его свободу.

И все же Эйнштейн был располагающим к себе человеком. В какой‐то мере это связано с тем, что дерзость, умение шутить и радоваться были неотъемлемыми чертами его характера. Плавая по озеру на лодке, он на большой скорости мчался наперерез другим лодкам и, хотя плавать так и не научился, разворачивался со смехом лишь в последнюю минуту, едва избежав столкновения. “Автобиографические заметки” Эйнштейна были самым подробным рассказом о его жизни, когда‐либо написанным им самим. И, называя эти заметки “собственным некрологом”[18], он практически не упоминал в них о себе. Когда врач запретил Эйнштейну курить, он, решив, что если не покупать табак самому, то запрет нарушен не будет, стал таскать его отовсюду, куда мог дотянуться, в том числе из табакерок коллег.

Вероятно, именно дружелюбие Эйнштейна позволяло ему так легко сходиться с людьми. Эйнштейн не только приветливо и доброжелательно относился к незнакомым людям, но и был беззаветно предан, добр и честен по отношению к тем, кто ему нравился. Вне семейного круга трудно отыскать человека, который знал бы Эйнштейна и не был бы к нему расположен. В автобиографии Чарли Чаплина или в интервью уже немолодого Бертрана Рассела, в дневнике немецкого графа или в письмах бельгийской королевы, в воспоминаниях коллег со всего мира неизменно ощущается, что знакомство с Эйнштейном воспринималось как счастливый случай. Трудно было противостоять его обаянию: они все считали Эйнштейна своим личным другом, с удовольствием проводили с ним время и снисходительно, сквозь пальцы смотрели на его неудачи и слабости – и даже прощали их.

Эта книга напоминает мозаику. Здесь биография Эйнштейна составлена из разных по стилю коротеньких главок, где описаны некоторые эпизоды или стороны жизни Эйнштейна. Это могут быть какие‐то истории, рассказы о его научной деятельности или цитаты из писем. Отдельные фрагменты должны сложиться в целостную картину, по‐своему дающую столь же полное представление о человеке, как и портрет, нарисованный в традиционной биографии. Собирая эту мозаику, я не ставил перед собой цель реабилитировать Эйнштейна или выявить основные характерные особенности его личности. Меня больше интересовали присущие его жизни противоречия, непоследовательные и необъяснимые поступки, несообразные, безумные побуждения. Моей целью было нарисовать пунктиром его линию жизни.

Сегодня Эйнштейн в равной степени воспринимается и как научный лидер, и как символ чего‐то большего, чем он сам: научного прогресса, человеческого разума, эпохи. Эйнштейна превозносят за исключительный интеллект, как если бы он знаменовал собой все, на что способны люди. К его образу добавляют нравственную чистоту, беззаботное отношение к своему внешнему виду, к наградам, к тому, что о нем говорят, стремление к истине и миру. В общем, не человек, а бронзовый памятник.

Однако, присмотревшись, видишь, что гений Эйнштейна не затмевает человеческое в нем, что он не столь уж разительно отличается от других людей. Когда в 1929 году была опубликована его работа, где в очередной раз он пытался построить единую теорию поля, в церквях по всей Америке прошли службы, на которых обсуждались последствия работы Эйнштейна для теологии, а “Нью-Йорк Таймс” разослала репортеров во все приходы. Преподобный Генри Ховард, пастор пресвитерианской церкви на Пятой авеню, сравнил последнюю теорию Эйнштейна с проповедями святого Павла о природе единства всего сущего. Но на самом деле эта работа не являлась ни священным текстом, ни творением почти божественного разума – она оказалась попросту неправильной. Вскоре после того, как смолкли фанфары, Эйнштейн признал ошибку. Ошибочны были и остальные работы, относящиеся к построению единой теории поля[19].

Эйнштейн не дает нам забыть, что быть лучшим в какой‐то области – еще не значит быть безупречным во всем. Его добродетели не были атрибутом гениальности, они скорее были благоприобретенными, результатом работы над собой. И это еще поразительнее.

1

Июнь 1878 года, скоро должны загореться огни. В Париже повернули рубильник, и авеню де л’Опера – величественная улица с широкими тротуарами, в конце которой видно здание оперного театра, – внезапно осветилось. Неестественный, ослепительный свет, оставляя в тени верхние этажи, залил фасады зданий, которые построил барон Осман. Собравшаяся толпа потрясенно ахнула: авеню де л’Опера стала первой в мире улицей, где зажглись электрические фонари.

В конце года такие же фонари, так называемые свечи Яблочкова, установили на набережной Темзы в Лондоне. Основанием фонарных столбов служили свернувшиеся гигантские рыбы-чудовища. Вскоре мерцающее призрачное сияние озарило все главные бульвары Парижа, тысячи новых фонарей появились в Лондоне и в некоторых крупных городах Соединенных Штатов.

Как бы хороши ни были свечи Яблочкова, для освещения помещений они оказались слишком яркими. Надо было усовершенствовать электрические светильники, сделав их пригодными для контор, магазинов и квартир. В январе 1879 года английский химик Джозеф Уилсон Суон на лекции в Ньюкасле продемонстрировал успешно работающую электрическую лампу накаливания. В том же году в Менло-Парке, штат Нью-Джерси, Томас Эдисон занялся усовершенствованием своей модели такой электрической лампочки. У Эдисона была своя стеклодувная мастерская, непрерывно снабжавшая его стеклянными колбами. Они были ему нужны. За тот год он, подбирая материал для нити накаливания, провел больше шести тысяч опытов по карбонизации различных растений – всех, какие только мог вспомнить. Среди них были бамбук, лавровый лист, самшит, кедр, гикори и лен. 22 октября 1879 года было подано напряжение на кусок обгоревшей хлопковой нити, свернутой внутри колбы. Лампочка испускала мягкий оранжевый свет и горела дольше, чем полдня. Победила модель Эдисона.

Именно в этом необычно ярко освещенном мире 14 марта 1879 года незадолго до полудня появился на свет Альберт Эйнштейн.

Он родился на юго-западе Германии, в Ульме – старом швабском городе на берегу Дуная. Уже несколько сотен лет в Ульме бытовала присказка: Ulmenses sunt mathematici, что значит “Жители Ульма – математики”. В 1805 году Наполеон в Ульме разгромил австрийскую армию. Когда там жил Эйнштейн, заканчивалось строительство шпиля Ульмского собора, который после окончания работ стал самым высоким в мире. В этом соборе однажды играл на органе Моцарт.

Происходившая из богатой семьи Паулина Эйнштейн была на двенадцать лет моложе своего мужа Германа. Ее отец – торговец зерном Юлиус Кох – был поставщиком королевского двора Вюртемберга. Паулина, образованная и утонченная, не была высокомерной. Она хорошо знала немецкую литературу, была музыкальна: талантливо и с удовольствием играла на фортепиано. Ее считали практичной, работоспособной и волевой женщиной, она обладала язвительным острым умом, а ее саркастические, колкие замечания способны были как задеть собеседника, так и ободрить его.

Герман, как и его жена, происходил из семьи еврейских торговцев. Двести лет Эйнштейны вели свои дела в сельской Швабии, и каждое следующее поколение становилось все больше похожим на немцев. Паулина и Герман считали себя в равной степени и швабами, и евреями, но иудаизмом родители Эйнштейна интересовались мало.

Герман был полной противоположностью своей жены. Интересы этого легкомысленного и покладистого человека были более приземленными. Он любил гулять по красивой местности, заходить в таверны, где ел сосиски с редькой и пил пиво. У этого надежного, крепкого человека были усы как у моржа и квадратный подбородок. В средней школе Герман проявлял способности к математике, и хотя он не мог себе позволить поступить в университет[20], полученное образование открыло ему дорогу в высшее общество. Альберт говорил об отце как о мудром и доброжелательном человеке. И хотя из‐за непрактичности надежды Германа часто рушились, он оставался неисправимым оптимистом.

Летом 1880 года, когда Альберту был один год, младший брат Германа Якоб уговорил его перебраться с семьей в Мюнхен и стать партнером его инженерной фирмы “Якоб Эйнштейн и Ко”. В городке, где жили Эйнштейны до переезда, еще гоняли коров через ратушную площадь, а теперь вокруг бурлила жизнь большого города. В столице Баварии с населением триста тысяч человек были университет и королевский дворец, процветала торговля произведениями искусства.

Сначала братья занимались водо- и газоснабжением и производством котлов, но очень скоро переориентировались на проектирование электрических устройств. В 1882 году Эйнштейны приняли участие в Международной электротехнической выставке в Мюнхене, где демонстрировали динамо-машины, дуговые лампы, лампочки накаливания и телефон, а через три года они первыми осветили электрическими фонарями мюнхенский Октоберфест. Поэтому для маленького Альберта электрическое освещение не было чем‐то абстрактным, результатом технологической революции, происходящей где‐то вдалеке. Электричество было реальным, близким и понятным. Якоб и Герман начали приобщать мальчика к своему бизнесу. Ему рассказывали об особенностях моторов, о применении электричества и света на практике и об управляющих ими физических законах.

Дела компании пошли в гору после того, как братья пустили в оборот деньги из приданого Паулины, им удалось заключить контракты на освещение улиц в ряде городов Германии и на севере Италии. Якоб получил патенты на несколько важных изобретений, и в период расцвета, когда в компании работало до двухсот человек, она была способна конкурировать с такими гигантами, как “Сименс” и AEG. Однако в 1893 году, когда Альберт был еще подростком, удача отвернулась от братьев Эйнштейн: им не удалось заключить контракт на освещение мюнхенских улиц. Фирма “Якоб Эйнштейн и Ко” была единственной в Мюнхене, которая могла справиться с этой работой, но она была еврейской, и этого оказалось достаточно, чтобы братьям пришлось свернуть свой бизнес[21]. Компания обанкротилась, а Герману и Паулине пришлось покинуть свой дом, отобранный за неуплату. Они решили начать все заново в Италии, где перспективы для бизнеса казались лучше.

Электрический свет окружал молодого Эйнштейна: электрические осветительные приборы были и в авангарде современных технологий, и основой семейного бизнеса. И хотя ученые знали, как осветить городские улицы и заставить нити из растительных волокон часами светить золотистым светом, природа света оставалась для них большой загадкой. Вскоре это изменится.

2

УЭйнштейна была сестра. Она родилась в Мюнхене 18 ноября 1881 года. Хотя ее полное имя было Мария, всю жизнь ее называли по‐домашнему – Майя. Когда Альберту сообщили, что в скором времени у него появится сестричка, с которой можно будет играть, он представил себе что‐то вроде игрушки, а не то странное маленькое создание, которое предстало перед ним. Увидев сестру в первый раз, он был страшно разочарован и спросил у родителей: “Да, но где же у нее колеса?”[22]

Однако брат и сестра скоро стали близкими друзьями и всегда оставались таковыми. В жизни Эйнштейна отношения с Майей были одними из наиболее теплых и прочных. В целом их детство было благополучным: обеспеченным, легким и счастливым. Но Герман и Паулина считали, что человек и в своих действиях, и в своих мыслях должен полагаться на себя. Когда Эйнштейну было три или четыре года, его отправили одного гулять по самым шумным, запруженным лошадьми улицам Мюнхена. До этого родители один раз показали мальчику дорогу и теперь считали, что он должен справиться сам. Правда, они все же беспокоились и украдкой следили за ним, готовые сразу прийти на помощь, если что‐то пойдет не так. Но причин для беспокойства не было. Подойдя к перекрестку, Альберт, как подобает, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую, а затем уверенно перешел через дорогу.

По вечерам, когда уроки были сделаны, ему и Майе разрешалось играть в любые игры. Маленький Альберт предпочитал головоломки, конструктор и резьбу по дереву. Любимым занятием мальчика было сооружение карточных домиков. В этом деле он добился выдающихся результатов: ему удавалось возвести целых четырнадцать этажей.

Многочисленные двоюродные братья и сестры Эйнштейна часто приходили к ним поиграть в большом саду за домом, но Альберт редко к ним присоединялся. Зато, когда он участвовал в играх, его авторитет был непререкаем. Майя вспоминала, что он был арбитром во всех спорах[23]. Но вообще мальчик любил оставаться один, был обстоятелен, рассудителен и не торопился с выводами. Эйнштейн развивался медленно и так долго не мог научиться говорить, что встревоженные родители обратились к врачу. Определенные затруднения Альберт испытывал практически все детство: если ему надо было что‐то сказать, пусть даже самую простую фразу, он сначала шептал нужные слова про себя, из‐за чего горничная называла его дурачком[24]. Озабоченные родители попытались нанять гувернантку, но все кончилось тем, что и она стала называть мальчика Батюшка Зануда[25]. В конце концов к семи годам Эйнштейн перерос эту привычку.

Как и все другие дети, брат и сестра пререкались и дразнили друг друга, но иногда дело выходило за рамки обычной ссоры. Бывало, маленький Альберт закатывал истерики, во время которых, как вспоминала Майя, его лицо желтело, кончик носа становился белым и он полностью терял контроль над собой. Однажды, когда Эйнштейн перешел на домашнее обучение, он так разозлился на учительницу, что схватил стул и ударил ее. Бедняга сбежала, и больше ее никогда не видели.

“В другой раз он швырнул большой шар для игры в кегли в голову своей маленькой сестры”, – написала Майя примерно через сорок лет после того случая[26]. Вероятно, она не до конца простила брата. А как‐то Альберт ударил ее по голове детской мотыгой. Майя прокомментировала это следующим образом: “Это доказывает, что сестре интеллектуала необходимо иметь очень крепкий череп”[27].

3

Однажды, когда Альберту было четыре или пять лет, он лежал больной в постели. Отец, зашедший проведать мальчика, подарил ему карманный компас. Он хотел, чтобы Альберт понял предназначение компаса и мог с ним играть. Обследовав новую игрушку, Эйнштейн пришел в такое возбуждение, что ему даже стало зябко. Магнитная стрелка компаса заворожила его: он не мог понять, что происходит. Мальчик знал, что контакт тел может заставить их двигаться – это следовало из повседневного опыта, но стрелка была за стеклом, вне досягаемости, ее нельзя было потрогать. Ничто не касалось ее, а все же она двигалась, словно сжатая пальцами.

Альберт уже достаточно подрос, и такие явления, как, например, ветер и дождь, были ему привычны, он не приходил в замешательство из‐за того, что луна висит в небе и не падает. Это было привычно и знакомо с самого рождения. Но стрелка компаса, неизменно указывающая на север независимо от того, что он с компасом делает, казалась настоящим чудом.

Наблюдая, как дрожит стрелка, когда возвращается в исходное положение, Эйнштейн пришел к выводу, что это не укладывается в рамки его понимания мира. Он не знал ничего о магнитном поле Земли, но ему казалось, что на стрелку должна действовать какая‐то неведомая ему сила. По прошествии более шестидесяти лет Эйнштейн, рассказывая об этом эпизоде, говорил, что тогда ему стало ясно: “за этим должно таиться нечто глубоко скрытое”[28]. И он хотел попытаться найти объяснение этому “нечто”.

“Хотя тогда я был совсем ребенком, воспоминание об этом событии никогда не покидало меня”[29].

4

Герман Эйнштейн считал еврейские традиции пережитком “древних суеверий”[30] и гордился тем, что в его доме они не соблюдались. Лишь один из дядьев Альберта посещал синагогу, но делал это только потому, что, как он часто говорил, “никогда не знаешь наверняка”[31][32].

Поэтому неудивительно, что, когда Альберту исполнилось шесть, родители с радостью отправили его в Петершуле – местную католическую начальную школу. В классе было около пятидесяти детей, и он был единственным евреем. Эйнштейн учился по общей программе, изучая в том числе разделы катехизиса, Ветхий и Новый Завет и принимая участие в евхаристии. Эти уроки ему нравились, и он так хорошо все знал, что даже помогал одноклассникам выполнять домашние задания.

Несмотря на его происхождение, учителя относились к Эйнштейну хорошо, однако одноклассники дразнили его и по пути домой часто приставали и нападали.

Впрочем, отправить сына в католическую школу – это одно, но совсем другое – допустить, чтобы он всецело попал под влияние католиков. Поэтому для восстановления равновесия родители пригласили к мальчику дальнего родственника, который должен был преподавать ему основы иудаизма. Однако Эйнштейн пошел гораздо дальше. В 1888 году, когда ему было девять лет, он неожиданно превратился в ревностного иудея: по собственной воле строго следовал религиозным предписаниям, соблюдал субботу и ел кошерную пищу. Он даже сочинил свои собственные песнопения и исполнял их по дороге из школы домой. А семья тем временем продолжала жить своей собственной, светской жизнью.

Превращение католика[33] в иудея совпало с переходом Альберта в среднюю школу, гимназию Луитпольда, располагавшуюся почти в центре Мюнхена. Наряду с традиционной латынью и греческим в новой школе изучали математику и естественные науки, а кроме того, специальный учитель занимался религиозным воспитанием учеников-евреев.

Позднее Эйнштейн вспоминал, что в окружавшем их дом саду он тогда ощущал что‐то, напоминающее райское блаженство. Он был там счастлив, он мог отдаться созерцанию, а воздух, напоенный запахом весенних деревьев и едва распустившихся цветов, укреплял его веру. Здесь же, в саду, он осознал то, что называл “ничтожностью надежд и стремлений, мучающих большинство людей всю их жизнь”[34].

О том периоде своей жизни Эйнштейн говорил как о “религиозном рае”[35], но покинул он этот рай так же неожиданно, как и попал в него. В двенадцать лет Альберт утратил всякий интерес к религии. В этом возрасте ему следовало готовиться к бар-мицве, чтобы формально подтвердить свою принадлежность к иудаизму. Возможно, в какой‐то мере и это сыграло свою роль. Однако позднее Эйнштейн осторожно соотносил утрату веры с влиянием того, что можно назвать научным мышлением.

Эйнштейны, хотя и несколько нетрадиционно, соблюдали один из еврейских обычаев. В еврейских семьях принято было приглашать какого‐нибудь бедного религиозного студента на субботнюю трапезу. Эйнштейны приглашали к себе студента-медика Макса Талмуда по четвергам. Ему был двадцать один год, Альберту – десять, но они вскоре подружились. Выяснив, что интересует мальчика, Талмуд стал приносить ему учебники по математике и точным наукам, а Альберт каждую неделю охотно показывал Максу задачи, над которыми работал. Вначале Талмуд помогал Эйнштейну, но достаточно скоро тот превзошел своего учителя.

Эти занятия оказали большое влияние на Эйнштейна. “Читая научно-популярные книги, я скоро пришел к убеждению, что большинство библейских историй никак не могут быть правдивыми. Появилось ощущение, что с помощью лжи государство намеренно вводит в заблуждение молодежь – вывод сокрушительный, – вспоминал он. – Последствием этого стало прямо‐таки фанатическое свободомыслие”[36].

Такое понимание религии сохранилось у Эйнштейна на всю жизнь: он всегда возражал против религиозной ортодоксии и ритуалов, был враждебно настроен по отношению к любым авторитетам и догмам. Прямым следствием нового мироощущения стал отказ от бар-мицвы в последний момент, хотя на подготовку к этой церемонии Альберт потратил около трех лет.

5

Не только религия теперь вызывала у Эйнштейна отвращение. Под музыку барабанов и труб, чеканя шаг, через Мюнхен периодически проходили немецкие полки, вызывая радостный ажиотаж горожан. Окна дрожали, когда отряды шли строевым шагом, дети выбегали на улицу и, подражая солдатам, маршировали рядом. Однажды, увидев это представление, Эйнштейн расплакался. “Когда я вырасту, – объяснил он родителям, – я не хочу быть одним из этих бедолаг”[37].

И образование было устроено на военный лад. В гимназии Луитпольда, как и в большинстве немецких школ того времени, обучение основывалось на зубрежке, дисциплине и систематизации. Вопросы не приветствовались: урок следовало выучить наизусть и повторить заученное. Авторитет учителей всегда был непререкаем. Оценки у Эйнштейна были хорошие, но, открыто презирая школьную систему, гимназию и своих учителей (позже он назвал их “лейтенантами”), он никак не мог считаться прилежным учеником.

Как‐то один из учителей не выдержал и объявил присутствие Эйнштейна в классе нежелательным. Тот ответил, что не сделал ничего плохого. “Да, – сказал учитель, – но вы сидите там, на задней парте, и улыбаетесь, и само ваше присутствие в классе подрывает мой авторитет”[38]. Тот же учитель пошел еще дальше и сказал, что был бы рад, если бы Эйнштейн вообще покинул школу.

В пятнадцать лет Альберт оказался практически один в Мюнхене. После разорения отцовской фирмы семья переехала в Италию, а он остался в Мюнхене, чтобы закончить школу, и ему пришлось жить с дальними родственниками. Эйнштейн был в таком отчаянии, что уговорил их семейного доктора (старшего брата Макса Талмуда) выписать справку о том, что у него неврологическое расстройство и поэтому он должен прервать занятия. Затем Альберт отправился к своему учителю математики и попросил его подтвердить, что в совершенстве освоил предмет и является отличным математиком. В 1894 году, как раз перед рождественскими каникулами, Эйнштейн собрал чемодан, купил билет на поезд и, никого не предупредив, появился в доме своих родителей в Милане. Герман и Паулина оторопели, но, невзирая на их бурные протесты, Эйнштейн остался непреклонен: в Мюнхен он возвращаться не собирается.

Он обещал учиться самостоятельно и подготовиться к сдаче экзаменов в Политехникум – высшую техническую школу в Цюрихе. Именно там Эйнштейн собирался получить высшее образование. Несмотря на свои страхи и сомнения, Герман и Паулина сделали все, что было в их силах, пытаясь помочь Альберту реализовать его план. Когда выяснилось, что в Политехникум принимают только с восемнадцати лет, родителям удалось убедить друга семьи помочь сыну и уговорить ректора сделать для него исключение. Очевидно, этот друг серьезно отнесся к возложенной на него миссии и, рекомендуя Альберта, явно не скупился на похвалы. Альбин Херцог, директор Политехникума, ответил:

Согласно моему опыту, неразумно забирать ученика, даже так называемого вундеркинда, из того образовательного учреждения, где он начал обучение… Если Вы или родственники молодого человека, о котором идет речь, не согласны с моим мнением, я в виде исключения и в нарушение возрастных ограничений разрешу ему сдать вступительный экзамен в наш институт[39].

Экзамен начался 8 октября 1895 года и длился несколько дней. Эйнштейн провалился. Он хорошо справился с заданиями по выбранным им дисциплинам – математике и физике, но предметы из общего раздела – историю литературы, политические и естественные науки – сдать не смог. Эйнштейн не был ни настолько самоуверен, ни настолько глуп, чтобы не понять: его эксперимент не удался. Когда он пытался ответить на вопрос по зоологии, зияющие прорехи в его образовании стали очевидны. “Мой провал, – вспоминал Эйнштейн впоследствии, – был абсолютно обоснованным”[40].

Тем не менее его ответы по математике и физике произвели такое впечатление, что Альберта не просто отправили восвояси, а скорее обнадежили. Вопреки правилам декан физического факультета профессор Генрих Вебер[41] пригласил Эйнштейна посещать его лекции. В то же время Херцог рекомендовал ему завершить образование в местной средней школе и на следующий год сдать экзамены повторно. Если Альберт получит диплом, его допустят до экзаменов[42], хотя он и будет на полгода моложе, чем требуют правила Политехникума.

Итак, 26 октября Эйнштейн поступил в кантональную школу в небольшом городке Аарау, расположенном в двадцати пяти милях от Цюриха. У школы была репутация хорошего, прогрессивного учебного заведения. Кроме традиционных предметов там преподавали современные языки и естественные науки, имелась даже великолепно оборудованная лаборатория. Это помогало учащимся воспринимать материал, раскрывало их способности. Зубрежка и механическое заучивание исключались, а к ученикам относились как к самостоятельным личностям. Например, им предлагали использовать рисунки и мысленные эксперименты, если это помогает лучше разобраться в сути излагаемого материала.

Эйнштейн рассказывал об этой школе, что учителя с “простой серьезностью”[43] относились к своим ученикам. Они не подавляли авторитетом, а были обычными людьми, с которыми можно разговаривать и общаться. “Эта школа произвела на меня неизгладимое впечатление, – писал он. – Сравнивая ее с авторитарной немецкой гимназией, где я проучился шесть лет, я ясно осознал, насколько образование, предполагающее свободу действий и персональную ответственность, превосходит обучение, базирующееся на авторитете и стремлении доказать свое превосходство. Истинная демократия – не пустые слова”[44].

В Аарау Эйнштейн снимал комнату с пансионом у одного из своих школьных учителей – Йоста Винтелера. Семейство Винтелеров – сам Йост, его жена Роза и их семеро детей – в то время фактически стало семьей Эйнштейна, и вскоре он стал называть Йоста и Розу папой и мамой. Обычно ужин сопровождался оживленными разговорами, спорами и шутками.

Винтелер – филолог, журналист, поэт и орнитолог – был представительным мужчиной в небольших очках, с густыми волосами и бородкой клинышком. В школе он преподавал латынь и греческий. Этот либерально мыслящий, несколько напористый, принципиальный человек свободно излагал свои взгляды ученикам и держал себя с ними как равный. Он выступал за свободу самовыражения и глубоко презирал любые формы национализма. Вскоре Эйнштейн усвоил многие идеи Винтелера, в частности, он стал убежденным интернационалистом.

Сформировавшиеся политические взгляды и отвращение к немецкому милитаризму обусловили желание Эйнштейна сменить гражданство, и он попросил отца помочь ему в этом деле. Скорее всего, на его решение повлияли и гораздо более практические соображения: если в семнадцать лет он все еще будет гражданином Германии, его призовут в армию.

Письмо, содержавшее официальное признание Эйнштейна человеком без гражданства, пришло за шесть недель до его семнадцатого дня рождения.

6

Когда Эйнштейн поселился у Винтелеров, их младшая дочь Мария, недавно закончившая педагогический колледж, еще жила дома с родителями. Вскоре она должна была первый раз поступить на работу. Ей должно было скоро исполниться восемнадцать, Эйнштейну шел семнадцатый год. Веселая, с темными вьющимися волосами, не слишком уверенная в себе, Мария была удивительно мила. Оба любили музыку. Часто по вечерам Эйнштейн играл на скрипке, а Мария аккомпанировала на пианино. Через несколько месяцев, в конце 1895 года, они поняли, что любят друг друга.

Сначала взаимное чувство вскружило им головы. Часто по ночам, когда Эйнштейну не спалось, он говорил себе, глядя на небо, что теперь звезды созвездия Ориона прекраснее, чем когда‐либо раньше. В январе 1896 года Мария уехала от родителей и начала преподавать в деревне неподалеку. Хотя она часто приезжала домой, влюбленные, сетуя на разлуку, обменивались нежными посланиями. В одном из них Эйнштейн написал: “…Страдание прекрасно, когда есть кому тебя утешить”[45].

Он посылал Марии ноты песен Моцарта. А еще он посылал ей сосиски. Это было частью так называемого проекта “Пончик”[46], призванного помочь Марии поправиться. Альберт хотел и заставить ее ревновать, и пытался рассмешить. “Угадай, что сегодня было? – спрашивал он в одном из писем. – Я музицировал с мисс Бауман… Знай ты эту девушку, тебе ничего не осталось бы, кроме как завидовать ей. Она с невероятной легкостью способна вложить в игру на пианино всю свою нежную душу, правда, на самом деле души‐то у нее нет. Наверное, я опять невыносим и язвителен сверх меры?”[47]

Родители обоих молодых людей были чрезвычайно рады этому роману. Причем Паулине Эйнштейн очень хотелось продемонстрировать свое одобрение. Когда в апреле 1896 года Эйнштейн приехал на весенние каникулы к родителям в Италию, Паулина всячески пыталась прочесть его письма к Марии. В конце одного из писем Альберта она приписала: “Письма этого я не читала, но шлю Вам сердечный привет”[48].

Впрочем, их роман длился недолго. В октябре того же года Эйнштейн поступил в цюрихский Политехникум и окунулся в богемную студенческую жизнь. Похоже, переезд и новый круг знакомых почти сразу оказали влияние на его отношение к Марии, хотя поначалу он даже отправлял ей в стирку грязное белье. В письме от ноября 1896 года чувствуется одновременно и нежная преданность, и досада:

Любимый!

Сегодня я получила твою посылочку, но тщетно всматривалась и искала хоть небольшую записочку от тебя. Ведь мне достаточно даже адреса, написанного твоей рукой, чтобы почувствовать себя счастливой… Прошлым воскресеньем я под проливным дождем через лес шла на почту, чтобы отправить тебе обратно выстиранное белье. Его доставили вовремя?[49]

Однако Альберт уже решил, что больше переписываться им не стоит. Она ответила: “Любимый, я не совсем поняла один абзац в твоем письме. Ты больше не хочешь переписываться со мной, но почему, мой милый?”[50] Мария послала в подарок Эйнштейну заварочный чайничек. Он ответил почти невежливо, заявив, что ей не следовало утруждать себя. “Мой дорогой, – написала Мария в ответ. – Я послала этот глупый чайничек не для того, чтобы тебя порадовать, а чтобы ты мог заваривать в нем хороший чай… Так что успокойся и перестань корчить злые рожи, которые смотрят на меня из каждой строчки твоего письма, из каждого уголка почтовой бумаги, на которой оно написано”[51].

Эйнштейн перестал писать, и она начала сомневаться в прочности их отношений. Правда, перевернув все с ног на голову, обвиняла она главным образом себя. Мария задавалась вопросом: возможно, дело в ней? Она чувствовала, что недостаточно умна для Эйнштейна, и искренне считала, что он не бросил ее только из‐за каких‐то неразумно взятых на себя обязательств. Со своей стороны Эйнштейн, похоже, и сам не хотел причинить Марии боль. Он чувствовал себя виноватым и все еще был немного влюблен, поэтому вместо того, чтобы признаться в своих истинных чувствах, пытался успокоить Марию.

Наконец, в мае 1897 года Эйнштейн решил порвать с ней окончательно. Он послал Марии записку, где заклинал не винить себя и продолжал: “Умоляю тебя не презирать меня за то, к чему я, слабовольный человек, пришел после изнурительной борьбы с самим собой. То, что я сделал, не заслуживает даже ненависти… только презрения”[52].

Поскольку планировалось, что вскоре он поедет к Винтелерам, ему пришлось написать и Розе Винтелер – “дорогой мамочке”, как он часто к ней обращался:

Я не смогу приехать к вам на Троицу. С моей стороны было бы недостойно купить несколько дней блаженства ценой новых мук дорогого дитя, уже и так пострадавшего по моей вине… Напряженная интеллектуальная работа и созерцание Божественной Природы – вот те дающие силу и умиротворение неумолимо строгие ангелы, которые проведут меня через жизненные неурядицы… И все же до чего это странный способ уцелеть в житейских бурях – часто, в минуты просветления, мне кажется, что, почуяв опасность, я, как страус в пустыне, прячу голову в песок. Человек создает свой маленький мирок, столь незначительный и такой крохотный в сравнении с постоянно меняющимся масштабом всего сущего, но в нем он, как крот в вырытой им норе, чувствует себя удивительно большим и значительным[53].

7

На протяжении всей своей научной карьеры Эйнштейн часто использовал мысленные эксперименты как инструмент для решения задач и объяснения своих идей. Рукописи Эйнштейна полны рисунков, иллюстрирующих ход его рассуждений: поезда, дамбы и молнии, плавающий контейнер без окон, ползающие по веткам слепые жуки и сверхчувствительное устройство, способное испускать один электрон.

Во время обучения и работы Эйнштейн всегда опирался на зрительные образы. Анализируя свой мыслительный процесс, он говорил: “Похоже, слова, написанные или проговоренные, а также язык никакой роли для меня не играют”[54]. Формированию такого способа мыслить он во многом был обязан кантональной школе в Аарау, и именно там, когда Эйнштейну было шестнадцать, ему пришла в голову мысль, в равной степени воодушевившая и взволновавшая его.

Он представил себе луч света, одиноко несущийся сквозь тьму пространства, и человека, который ровно с той же скоростью бежит рядом с лучом. Эйнштейн понял, что, с точки зрения этого бегуна, свет будет “застывшим”, а горбы и впадины световой волны – неподвижны.

Однако Эйнштейн понимал, что это какая-та странная картина. Во-первых, нарушается один из установленных еще в XVII веке основополагающих научных принципов, согласно которому законы физики остаются неизменными вне зависимости от того, движется объект быстро, медленно или покоится. В соответствии с этим принципом свет не должен распространяться при одной скорости наблюдателя и “застывать”, когда скорость наблюдателя меняется.

Второе осложнение заключалось в том, что нераспространяющийся свет – это не зависящая от времени световая волна. Как отличить один момент времени от другого, если все неподвижно? “Мы приходим к не зависящему от времени волновому полю, – написал Эйнштейн позднее одному из друзей. – Но представляется, что ничего подобного существовать не может!”[55] Он интуитивно чувствовал: здесь что‐то не так.

В течение многих лет эта проблема продолжала занимать Эйнштейна, и именно она послужила отправной точкой для одного из его величайших открытий. Впоследствии он скажет: “Это был первый детский мысленный эксперимент на пути к специальной теории относительности”[56].

8

Эйнштейн любил, чтобы у него в кабинете на стене висели портреты Исаака Ньютона, Майкла Фарадея и Джеймса Клерка Максвелла. Они всю жизнь оставались его научными кумирами, первопроходцами, подсказывающими, каким курсом надо двигаться, чтобы достичь заветной цели.

Первым великим объединением, как называли это впоследствии физики, была работа Ньютона, который в конце XVII века показал, что сила притяжения одинакова и на небе, и на земле. Иначе говоря: яблоко падает на землю по той же причине, что и Луна не сходит с орбиты. Это утверждение далеко не очевидно. Ньютон установил единство двух миров, казавшихся абсолютно разными.

Второе великое объединение физики связано с работами двух других ученых, портреты которых висели в кабинете Эйнштейна. Сын кузнеца Майкл Фарадей родился в 1791 году. Фарадей показал, что движущийся магнит вызывает появление электрического тока. Точно так же переменный электрический ток производит магнетизм. Поднесите магнит к проволочной петле или проволочную петлю к магниту – в любом случае результатом будет электричество.

Фарадей был первым человеком, который с помощью магнита заставил двигаться железную стружку[57]. Он показал, что крошечные кусочки металла выстраиваются вдоль соединяющей полюса магнита изогнутой кривой. Фарадей предположил, что из магнита выходят похожие на усики “силовые линии”, образующие то, что он назвал “полем”. Магнетизм локализован не внутри магнита, а вокруг него – там, где есть силовые линии. Он доказывал, что именно эта странная невидимая “корона” – поле – обуславливает возбуждение электрического тока.

Фарадею было ясно, что электричество и магнетизм связаны не только на поверхностном, но и на более глубоком уровне. В своих работах он пытался объединить два этих явления, которые считали разными. Он даже предположил, что свет – это колебания силовых электромагнитных линий. К сожалению, из‐за отсутствия систематического образования математику Фарадей знал плохо, и обосновать свои догадки теоретически строго ему не удалось.

С этим справился Джеймс Клерк Максвелл, родившийся в Эдинбурге через сорок лет после Фарадея. Как и Фарадей, Максвелл приложил руку к большому числу научных проблем. Например, он сделал первую цветную фотографию, на которой был запечатлен бант из клетчатой ленты. В 1859 году, когда Максвеллу было двадцать восемь лет, он предложил объяснение для природы колец Сатурна – этот вопрос волновал ученых два столетия. Даже с помощью очень слабого телескопа можно увидеть, что в космическом масштабе кольца Сатурна очень тонкие. Было непонятно, как, будучи такими тонкими, кольца Сатурна остаются целыми: не ломаются и не падают на Солнце, или их обломки не уносит в открытый космос. Максвелл математически доказал, что гравитационные силы разорвали бы твердые кольца Сатурна на части. Он предположил, что кольца состоят из невероятно большого числа отдельных небольших частиц, которые наподобие гигантского табуна независимо вращаются вокруг Сатурна. Решение Максвелла было признано правильным и не подвергалось сомнению, а через сто с лишним лет фотографии, сделанные космическим зондом “Вояджер”, подтвердили это.

Наибольшую известность принесли Максвеллу полученные им уравнения электромагнетизма. Изучив работы Фарадея, он решил доказать его правоту и задался целью объяснить математически связь между электричеством и магнетизмом. Максвеллу это удалось: он вывел четыре уравнения, связывающие магнитные и электрические поля и токи. Сама эта работа была большим достижением, но гений Максвелла проявился еще в том, что он понял: объединенные вместе, эти уравнения составляют нечто новое. Из них следует, что между электрическим и магнитным полем существует обратная связь. Это значит, что изменение электрического поля приводит к изменению магнитного поля, что, в свою очередь, вызывает изменение электрического поля и так далее. Иначе говоря, характер связи этих полей предполагает, что они только разные проявления одного и того же, а именно – электромагнитного поля.

Основываясь на своих уравнениях, Максвелл показал, что электромагнитные поля могут осциллировать, образуя волны. Ему удалось вычислить скорость этих волн. К своему удивлению, он обнаружил, что электромагнитные волны распространяются со скоростью триста тысяч километров в секунду. Это было невероятное открытие, поскольку их скорость оказалась в точности равна скорости распространения света. Простым совпадением это быть не могло. Максвеллу ничего не оставалось, как предположить, что свет – это тоже электромагнитная волна. И, более того, он пришел к заключению, что свет составляет часть спектра таких волн. Точно так же как частота красного света меньше частоты синего, должны быть электромагнитные волны с частотами более высокими и более низкими, чем у света, – Максвелл предсказал существование радиоволн за двадцать с лишним лет до того, как впервые была продемонстрирована беспроволочная передача электрического сигнала.

Вывод Максвелла до сих пор звучит неправдоподобно: он показал, что в определенном смысле свет, электричество и магнетизм – одно и то же. Это было Второе великое объединение.

Эйнштейн, родившийся в год смерти Максвелла, считал себя продолжателем его традиций. В Берлине он как‐то сказал одному из студентов: “Максвеллу я обязан больше, чем кому‐либо другому”[58]. Последние тридцать лет жизни Эйнштейн посвятил безрезультатному поиску “единой теории поля”, которая объединила бы разрозненные и фрагментарные области физики в единое и гармоничное целое. Эта теория должна была завершить работу, начатую тремя великими людьми, чьи портреты висели на стене у Эйнштейна.

В то время, когда Эйнштейн размышлял о человеке, бегущем рядом со световым лучом, уравнениям Максвелла было уже тридцать лет. Очертания физики продолжали меняться. Это было хорошее время для тех, кого переполняли идеи.

9

Возвышающийся над городом цюрихский Политехникум расположен на склоне поросшего лесом холма Цюрихберг. Это вытянутое, внушительное официальное здание из камня бледно-песочного цвета стоит на широком бульваре Рамиштрассе рядом со столь же величественным Цюрихским университетом. Когда в 1896 году семнадцатилетний Эйнштейн поступил в Политехникум, окружавшие школу узкие, расходящиеся в разные стороны улочки были забиты кафе, пансионами и толпами студентов.

Входя в главное здание, Эйнштейн попадал в длинный вестибюль высотой в три этажа, где строгие колонны поддерживают арки и балконы с еще большим количеством колонн. В этом зале чувствуешь себя почти как в монастыре, втиснутом в слишком тесное для него пространство. Из дверей в дальнем конце вестибюля открывается чудесный вид на город, расположенный у подножья зеленого холма. Отсюда видны и похожий на иглу зелено-голубой шпиль церкви Фраумюнстер, и башни-близнецы церкви Гросмюнстер, которые Вагнер сравнил с растущим в горшках перцем. Виден весь старый город с ратушей в стиле барокко, банками и ресторанами.

Все в Цюрихе дышит историей, и в то же время город существует как бы отдельно от нее. Он такой чистый и так ориентирован на коммерцию, что мог бы показаться скучным, если бы не многовековые традиции демократии и уважения к свободе. На рубеже XIX и XX веков Цюрих был раем для радикально настроенных интеллектуалов. Когда Эйнштейн приехал в Цюрих, там уже жила Роза Люксембург – революционерка, сыгравшая ключевую роль в создании Коммунистической партии Германии. Карл Юнг перебрался в Цюрих в 1900 году. Во время Первой мировой войны именно здесь нашли прибежище Джеймс Джойс и Ленин. Именно в Цюрихе зарождается дадаизм – авангардистское течение, отрицающее признанные каноны и стандарты в искусстве.

Эйнштейн жил на сто франков в месяц. В основном это были деньги Кохов, его состоятельных родственников со стороны матери: у отца Эйнштейна снова были финансовые затруднения. Альберт снимал комнату в студенческом общежитии[59] недалеко от Поли (так называли Политехникум), питался скромно и, расхаживая по улицам в фетровой шляпе, курил невероятно длинную трубку. Эйнштейн часто занимался один – он считал себя “бродягой и одиночкой”[60], но ему нравилось проводить время в больших компаниях приятелей и завсегдатаев кафе или участвовать в музыкальных вечерах, где он часто играл на скрипке.

В то время Политехникум был техническим и педагогическим колледжем, где прежде всего готовили инженеров и преподавателей гимназий. Число студентов не превышало тысячи. Эйнштейн, вместе с еще десятью студентами-первогодками, был зачислен на математическое отделение VIA – “школу для учителей, специализирующихся по математике и физике”. Среди его сокурсников были Луис Кольрос, сын пекаря, собиравшийся стать математиком, Якоб Эрат, обычно сидевший на лекциях рядом с Эйнштейном – он часто нервничал и, чтобы справиться с заданием, нуждался в поддержке товарища, и Марсель Гроссман, талантливый, прилежный студент, сын владельца фабрики за городом.

Очень скоро Гроссман объявил родителям, что “когда‐нибудь Эйнштейн станет великим человеком”[61]. Альберт бывал у Гроссманов, живших в небольшом городке Тальвиль на берегу Цюрихского озера. Раз в неделю они с Марселем встречались в кафе “Метрополь”. В этом кафе с видом на набережную друзья пили кофе со льдом, курили, разговаривали о философии и своих занятиях. Гроссман был очень полезным товарищем. Его любили преподаватели, он посещал все лекции, где всё аккуратно и подробно записывал, и охотно делился своими конспектами с Альбертом. “Эти конспекты, – написал позднее Эйнштейн, – можно было издавать. Когда подходило время готовиться к экзаменам, Марсель всегда давал мне свои тетради, и они спасали меня”[62].

Это были не просто красивые слова. В отличие от Гроссмана, прилежанием Эйнштейн не отличался. Он признавался, что не обладает талантом схватывать все на лету, должного внимания лекциям не уделял и достаточно небрежно выполнял задания.

Хуже всего дела обстояли с математикой: за большинство математических курсов балл Эйнштейна был 4 из 6 возможных[63], тогда как по физике его оценка была 5 или 6. Надо сказать, что Эйнштейн был самоуверенным молодым человеком, решившим, что изучение высшей математики – пустая трата времени. Он полагал, что “все, выходящее за рамки элементарной математики, – ненужные подробности, без которых физики могут обойтись”[64]. По его мнению, высшая математика была предметом столь обширным, что все свое время и всю свою энергию ему пришлось бы тратить на нее, а эта математика слишком отдаленно связана с тем, что его интересует. Герман Минковский, профессор математики, лекции которого были особенно сложными, говорил, что “математика его вообще никогда не интересовала”[65]. Более того, он запомнил Эйнштейна как “отъявленного лентяя”.

Вначале подобная халатность не распространялась на физику. Эйнштейн с головой погрузился в изучение теории и увлекся лабораторными работами; он восхищался руководителем кафедры физики, профессором Генрихом Вебером – тем самым, на кого он произвел такое сильное впечатление на вступительном экзамене, который не сдал. Теперь Эйнштейн с особым нетерпением ожидал начала его лекций.

Однако эти восторги длились недолго: к третьему году обучения Эйнштейн разочаровался в Вебере. Прежде всего это было связано с пристрастием Вебера к соблюдению всех формальностей. Однажды он заставил Эйнштейна переписать работу, поскольку использованная им бумага оказалась не того формата, который требовался. Эйнштейн, со своей стороны, не признавал никаких авторитетов, не говоря уже о том, что принуждения не терпел. В нарушение субординации он стал обращаться к профессору “герр Вебер”, а не “герр профессор”. Ближе к окончанию Политехникума они с Вебером стали заклятыми врагами. “Вы очень умный молодой человек, Эйнштейн, – сказал ему однажды Вебер. – Чрезвычайно умный. Но у вас есть один большой недостаток: вы никогда не позволяете сделать вам хоть какое‐нибудь замечание”[66].

Недовольство Эйнштейна объяснялось главным образом тем, что, с его точки зрения, профессор уделял слишком много времени истории физики, но не рассказывал о ее современном состоянии и перспективах. Вебер придерживался мнения, достаточно широко распространенного среди физиков в конце XIX века, что ответы на все основные вопросы физики уже получены. Считалось, что Ньютон открыл фундаментальные законы, управляющие миром, и теперь задача физиков – залатать прорехи в знаниях, провести более точные измерения результатов действия известных законов и объяснить их математически. На лекциях Вебера не обсуждались новые открытия: игнорировалось все, что вступало в противоречие с устоявшимися представлениями.

Эйнштейн был совершенно обескуражен, когда выяснилось, что Вебер не намерен обсуждать работы Джеймса Клерка Максвелла, где установлена связь между электричеством, магнетизмом и светом. Однако Эйнштейн был не из тех, кто скрывает свои чувства, и дал понять, насколько он разочарован и до какой степени не одобряет подобное решение.

Эйнштейну и его однокурсникам не оставалось ничего другого, как самим разбираться с последними достижениями физики. Вопреки консервативным взглядам Вебера множились свидетельства, указывающие на наступление новой эры в физике, а не на ее завершение. В 1895 году Вильгельм Рёнтген зарегистрировал таинственные лучи (впоследствии названные рентгеновскими), способные проходить через человеческое тело. В 1886 году Анри Беккерель случайно открыл радиоактивность, а еще год спустя Джозеф Томсон открыл электрон – крохотную частицу, находящуюся, вероятно, внутри атома. В 1888 году Генрих Герц научился генерировать и принимать радиоволны, подтвердив тем самым теорию электромагнетизма Максвелла. Эйнштейн и его товарищи верили, что с наступлением нового века их ждут новые замечательные открытия. И совершить их должны именно они.

Вместо посещения лекций Эйнштейн “с религиозным фанатизмом”[67] изучал дома современную теоретическую физику. Среди множества прочитанных статей он натолкнулся на работы Людвига Больцмана. В то время существование атомов еще ставилось под сомнение, но Больцман утверждал, что представление о газе как об огромной совокупности атомов, сталкивающихся друг с другом наподобие мраморных шариков, позволяет объяснить законы термодинамики. Эйнштейн прочел работы Августа Фёппля, ставившего под сомнение концепцию “абсолютного движения” и утверждавшего, что движение можно определить только по отношению к какому‐либо другому телу. Он внимательно прочел и работы великого французского энциклопедиста Анри Пуанкаре, считавшегося “последним математиком-универсалистом”. Пуанкаре очень близко подошел к идеям, которые легли в основу специальной теории относительности: он писал, что, согласно его представлениям, “абсолютное пространство, абсолютное время и даже геометрия – не те постулаты, которые должны лежать в основании механики”[68].

Вебер был не единственным преподавателем физики, которого Эйнштейн раздражал. Руководитель физического практикума профессор Жан Перне по вполне понятным причинам тоже недолюбливал его: Эйнштейн так редко появлялся на занятиях Перне, что ректор вынес ему “выговор за недисциплинированность”[69]. Одному из своих сокурсников Эйнштейн сказал, что, по его мнению, профессор сошел с ума, хотя, когда Эйнштейн появлялся в лаборатории, неприятности исходили именно от него. Однажды он выбросил описание лабораторной работы в мусорное ведро и, как ни в чем не бывало, продолжил эксперимент по своему усмотрению. В другой раз он устроил взрыв и поранил правую руку настолько серьезно, что на какое‐то время ему пришлось отказаться от игры на скрипке. За один из курсов Перне поставил Эйнштейну самый низкий балл. И это была не месть, а вполне заслуженная оценка. Перне решил, что обязан выяснить, почему вообще Эйнштейн изучает физику, а не медицину, юриспруденцию или филологию. “Дело в том, герр профессор, – ответил тот, – что в этих областях знаний я еще менее талантлив. Отчего же в таком случае не попробовать себя в физике?”[70]

Кроме обязательных предметов студенты должны были взять еще дополнительный курс за рамками основной специализации. Эйнштейн набрал гораздо больше курсов, чем было необходимо. Его выбор был совершенно эклектический: геология горных хребтов, первобытная история, философия Иммануила Канта, теория научной мысли, изучение работ Иоганна Вольфганга фон Гёте. Еще он прослушал большое количество лекций по экономике и политике, таких, например, как “Банковское и биржевое дело”, “Статистика и страхование жизни”, “Распределение доходов и социальные последствия свободной конкуренции”.

Эйнштейн воспринимал Цюрих как курорт. Здесь он мог рассуждать о политике со своим другом Фридрихом Адлером или проводить время в Швейцарском обществе этической культуры, где велись разговоры о социальных реформах и угрозе милитаризации. По выходным Эйнштейн часто гулял по окружающим город горам, любил плавать на лодке по Цюрихскому озеру. При любой возможности он музицировал. Однажды летним днем, когда дома была только дочь его квартирной хозяйки, Эйнштейн услышал одну из фортепианных сонат Моцарта, доносившуюся из соседнего дома. Схватив скрипку и даже не надев воротничок или галстук, он бросился к двери. “Нельзя выходить в таком виде, герр Эйнштейн!”[71] – крикнула ему вдогонку девочка, но он уже убежал. Влетев в соседний дом, Эйнштейн увидел за роялем старую даму, которая изумленно уставилась на молодого человека. “Продолжайте играть”, – выпалил Эйнштейн, и вскоре он уже аккомпанировал ей на скрипке.

10

Субботний вечер 1896 или 1897 года, до начала нового семестра остается несколько месяцев. Табачный дым окутывает участников вечеринки. Среди них невысокий человек чуть старше двадцати лет. У него густая черная борода, жесткие волосы и острый нос. Он походил бы на пророка, если бы не был так весел и благодушен. Этого человека зовут Микеле Анджело Бессо.

Музыканты играют главным образом Моцарта, иногда Бетховена. Вокруг столпились благодарные слушатели. Особенно талантлив скрипач. Ему около восемнадцати, у него густые темные волосы и аккуратные усы. Он, без сомнения, студент. Энергии этого молодого человека и уверенности в себе можно только позавидовать. Игра окончена, и Бессо замечает, что нескольким гостям этот студент очень понравился. Хозяйка должна быть довольна, думает он, найти хорошего скрипача нелегко.

Тем же вечером молодых людей представили друг другу.

– Альберт Эйнштейн, – говорит скрипач, не вынимая изо рта трубку.

– А я Бессо.

Он сама веселость, хотя в его глазах всегда есть какое‐то бесстрастное удивление. Он порывист и забавен, с ним легко разговаривать. Вскоре выясняется, что у них много общего. Этот Эйнштейн учится в Политехникуме, а Бессо закончил его несколько лет назад и теперь работает на электромеханической фабрике в Винтертуре, примерно в десяти милях от Цюриха. Они оба евреи. Бессо по‐прежнему интересуется физикой и очень рад возможности поговорить с таким знающим, увлеченным физикой человеком. Разговор заходит о свете. Что это такое: волна или частица? Бессо и Эйнштейн станут очень близкими друзьями. Как и Эйнштейн, Бессо не слишком уважительно относился к авторитетам. Бессо тоже собирались отчислить из школы после того, как он написал жалобу на своего преподавателя математики. Он умел рассуждать непредвзято и всегда стремился доискаться до самой сути явления. “Сильная сторона Бессо – его поразительный интеллект и безграничная верность профессиональным и моральным обязательствам, – писал Эйнштейн в 1926 году. – Его слабость – в нерешительности”[72].

А еще оба друга рассеянны. У Эйнштейна была забавная, хотя и досадная привычка терять ключи, но до Бессо ему было далеко. Однажды Бессо попросили проверить недавно установленные линии электропередачи вблизи Милана. Он собирался выехать вечером, но опоздал на поезд. На следующий день Бессо и вовсе забыл, что должен ехать в Милан, и опомнился слишком поздно. На третий день, все‐таки добравшись до линии электропередачи, Бессо, к своему ужасу, обнаружил, что забыл, зачем его туда послали. Пришлось написать на фабрику и попросить прислать инструкции телеграфом. Эйнштейн прокомментировал это так: “Микеле – настоящий шлемазл”[73]. На идише “шлемазл” – незадачливый добродушный человек, с которым постоянно что‐то случается.

Они всю жизнь дружили и ценили друг друга. Как‐то на вечеринке в Цюрихе Эйнштейн представил своего друга Анне Винтелер, старшей сестре своей прежней возлюбленной. Судя по всему, Анна шпионила за Альбертом и Марией и видела, как они целовались. Впоследствии Анна и Микеле поженились.

Только еще одна встреча в Цюрихе стала для Эйнштейна важнее дружбы с Бессо.

11

Она ждала месяц, прежде чем ответила на его первое письмо.

Мне следовало бы написать немедленно и поблагодарить Вас за самопожертвование, ведь Вы исписали целых четыре страницы. Я должна была бы признаться и рассказать, какое удовольствие доставила мне наша совместная поездка, но Вы мне сказали, что я должна писать Вам, когда мне станет скучно. А я очень послушная… и все ждала и ждала, когда же мне наконец станет скучно, но так и не дождалась[74].

Милева Марич была сербкой. Она выросла в провинции Воеводина. В 1875 году, когда родилась Милева, эта провинция входила в состав Южной Венгрии. Здесь, на границе империи Габсбургов и Османской империи, жили преимущественно ищущие укрытия беженцы и колонисты. Воеводина была фронтиром, приграничной территорией, местом встречи разных религий, языков и жизненных укладов. Люди здесь жили решительные и практичные, чем‐то они напоминали ковбоев. Отец Милевы говорил, а она повторяла за ним, что в ней течет разбойничья кровь.

Милеве был двадцать один год – на три больше, чем Эйнштейну. Она поступила в Политехникум на тот же факультет, что и Эйнштейн, и оказалась там единственной девушкой. В детстве Милева училась в лучших школах, и везде – на отлично. Особенно легко ей давались физика и математика. Честолюбивый и любящий отец всегда ее поддерживал, и благодаря его настойчивости она стала первой девочкой в Австро-Венгерской империи, обучавшейся в гимназии наравне с мальчиками.

У Марич был врожденный вывих бедра, она хромала, и многие считали ее непривлекательной. Один из приятелей Милевы так описывал ее: “Кажется, она славная, очень умная и серьезная, невысокая, хрупкая, некрасивая брюнетка”[75]. Милева была застенчива, замкнута и часто необщительна, но в ней чувствовалась какая‐то твердость. Иногда значительные интеллектуальные усилия вызывали у нее сильные эмоции. Милева могла быть задумчивой и загадочной, но нрав у нее был крутой.

В Политехникуме в течение первого года они с Альбертом, самоуверенным молодым немцем, слушали одни и те же обязательные курсы – начертательную геометрию, математический анализ, механику и так далее – и незаметно для себя не на шутку увлеклись друг другом. Во время летних каникул 1897 года они вместе ходили в походы.

Однако в начале следующего учебного года Марич решила не возвращаться в Цюрих, а прослушать курс в университете Гейдельберга. Отчасти, похоже, это решение было связано с тем, что дальнейшее развитие отношений с Эйнштейном ее беспокоило: оно угрожало ее целеустремленности. Для Альберта отъезд Милевы стал поводом наладить с ней переписку.

Через полгода Марич вернулась в Цюрих. Эйнштейн предложил Милеве помочь наверстать упущенное, и скоро они сошлись. “Мы оба понимаем, что творится в самых темных уголках наших душ, – писал он, – а еще вместе пьем кофе и едим сосиски”[76]. Оба были жизнерадостны, язвительны и, несмотря на истинную близость, умели оставаться независимыми.

Эйнштейн любил Марич за ее ум. “Как я буду горд, если моя возлюбленная станет маленьким доктором”[77], – написал он ей однажды. Учеба была неотъемлемой частью их романа, она занимала в нем очень большое место. Вначале Альберт и Милева обменивались книгами, читали вместе учебники и рассуждали о том, как они оба талантливы и как страстно любят друг друга. Однажды, обнаружив, что в очередной раз потерял ключи и не может попасть к себе домой, Эйнштейн просто зашел в пустую квартиру Милевы, взял ее экземпляр книги, которую они тогда читали, и оставил покаянную записку: “Не сердись на меня”[78]. В 1899 году Эйнштейн, приехав домой на каникулы, писал Милеве, что ждет не дождется возвращения в Цюрих и представляет себе их идеальное свидание: забравшись на гору в окрестностях города, они начнут разбирать электромагнитную теорию света Германа фон Гельмгольца.

Это не значит, что их отношения были чисто платоническими. Эйнштейн любил как ее душу, так и ее тело. Одно из писем он закончил так: “Дружеские приветствия и т. д., особенно последнее”[79]. Не чурались они и более обычных радостей совместной жизни. Марич доставляло удовольствие присматривать за своим незадачливым молодым человеком, а ему нравилось, когда она на него дулась. В компании он начинал ее поддразнивать, прекрасно зная, что от его шуточек она будет не в восторге:

– Я тебе уже рассказывал об одной старой шлюхе…

– Альберт![80]

И он заливается смехом.

Друзья Альберта оценивали Милеву не слишком высоко. Они считали, что Эйнштейн, без сомнения, мог бы найти себе подружку получше, чем эта мрачная, уродливая, хромая девица на три года старше него.

“Я бы не рискнул жениться на женщине, у которой есть какой‐то дефект”[81], – как‐то сказал ему один из приятелей. “Зато у нее такой пленительный голос”, – парировал Альберт.

Друзья Милевы тоже не одобряли этот роман. Возможно, Эйнштейн и привлекателен, но он неаккуратен, всегда растрепан, его одежда часто порвана. Он рассеян и, скажем прямо, чудаковат. Иногда кажется, что он впадает в транс, погружается в себя и не замечает ничего вокруг. Марич заступалась за него перед своими знакомыми, но это вряд ли могло изменить их мнение.

Однако окружающие мало интересовали Эйнштейна и Марич. Эти двое как бы парили где‐то в вышине. “Мы останемся студентами… пока живы, а остальной мир не стоит и ломаного гроша”[82]. Альберт стал проводить у Милевы все больше и больше времени, так что его мать решила отправлять посылки на ее, а не на его адрес.

К началу последнего года в Политехникуме Эйнштейн стал ласково называть Милеву Доксерль (Долли). Он придумал еще много других ласковых прозвищ: маленькая колдунья, котеночек, милый ангелочек, девчушка-чернушка, лягушонок, выручалочка. Милева стала называть Альберта Йохонселем (Джонни). Из письма того времени все сразу становится ясно:

Мой дорогой Джонни,

Я так тебя люблю, а ты так далеко, что я не могу ласково поцеловать тебя. Вот я и пишу, чтобы спросить, любишь ли ты меня так же, как я тебя? Отвечай немедленно.

Тысяча поцелуев от твоей

Долли[83].

12

Виюле 1900 года после выпускных экзаменов Эйнштейн, набрав с собой книг по физике, уехал в небольшую деревню Мельхталь в Центральной Швейцарии, где отдыхало его семейство.

Добравшись до отеля, он сразу отправился в комнату матери. Она стала расспрашивать его об экзаменах. Эйнштейну пришлось признать, что сдал он их плохо: по успеваемости он был вторым с конца в своей группе, а Марич вообще провалилась.

– Ну и что же будет делать Долли?[84] – стараясь казаться простодушной, спросила Паулина.

– Она станет моей женой, – ответил ей сын.

Реакция была именно такой, как он и ожидал: зарыдав, Паулина бросилась на кровать и зарылась головой в подушку. Успокоившись, она стала выговаривать сыну: “Ты губишь свое будущее, это жизненный тупик… Такая женщина недостойна того, чтобы войти в приличную семью”. Она обвиняла Альберта в том, что он спит с Марич, а тот яростно отрицал, что они живут во грехе.

Альберт уже готов был выскочить из комнаты, когда вошла близкая подруга его матери. И Эйнштейн, и Паулина любили миссис Бар – миниатюрную, жизнелюбивую женщину. Спор немедленно прекратился, и атмосфера разрядилась. Все сели и, словно ничего не случилось, начали болтать о пустяках: погода выдалась чудесная, на воды приехали новые люди, здесь так много несносных детей. Они вмести спустились к обеду, а вечером музицировали. Но позже, когда Паулина и Альберт наконец остались одни, спор возобновился.

Марич никогда не нравилась родителям Эйнштейна. Их мнение о ней мало отличалось от мнения его друзей: Милева уродлива, старше него, обычно мрачная, серьезная, а в довершение всего инвалид. Поначалу родители Эйнштейна надеялись, что эта новая связь продлится недолго: ведь, если уж на то пошло, он по‐прежнему заигрывает с большинством встреченных им девушек. В 1899 году, когда не оставалось сомнений, что они с Милевой пара, Альберт приехал на каникулы к родителям в Метменштеттен с другой студенткой из Цюриха. Он приударял и за семнадцатилетней Анной Шмид, сестрой жены хозяина отеля “Парадис”, где он тогда остановился. Выпрашивая у нее поцелуй, Альберт даже написал ей любовное стихотворение.

Прошло несколько дней, и Паулина вернулась к прерванному разговору: “Когда тебе будет тридцать, она превратится в уродливую старуху… Она такой же книгочей, как и ты, а тебе нужна жена”. Результат был тот же. Когда стало ясно, что заставить Эйнштейна одуматься не удастся и что тактика Паулины не приводит к успеху, нормальные отношения восстановились.

Эйнштейн радостно, но без подробностей описал все происшедшее в письме к Марич. По его словам, все закончилось хорошо: он отказался повиноваться матери. Он выбрал ее.

13

Эйнштейн начал искать работу. Сначала он обратился в Политехникум, чтобы выяснить, не может ли он претендовать на место ассистента профессора. Это казалось логичным шагом: выпускники нередко занимали подобные должности. Однако у Эйнштейна возникли проблемы. Оба профессора физики помнили, что он был дерзким, независимым студентом, доставившим им массу неприятностей. Не забыли они и его старую привычку пропускать занятия. И Вебер, и Перне оба отказали Эйнштейну. Так же поступил и один из профессоров математики: отказался взять его к себе. Надо сказать, что из всего того выпуска работу на кафедре[85] не предложили только Эйнштейну.

Следующие два года Эйнштейн, перебиваясь заработками внештатного преподавателя и репетитора, в поисках работы написал множество писем. “Скоро своими предложениями я окажу честь всем физикам между Северным морем и южной оконечностью Италии”[86], – писал он Марич. В апреле 1901 года, надеясь на ответ потенциальных работодателей, он стал вкладывать в конверты почтовые открытки с марками, но те отвечали редко.

Среди разосланных веером писем было и письмо в Лейпциг Вильгельму Оствальду – одному из величайших ученых своего времени, который в 1909 году получил Нобелевскую премию по химии.

19 марта 1901 года

Уважаемый герр профессор!

Ваши работы в области общей химии вдохновили меня на написание статьи, вложенной в это письмо. Я взял на себя смелость отправить Вам один ее экземпляр. По этому случаю разрешите мне узнать, не может ли Вам быть полезен физик, знающий математику и разбирающийся в абсолютных измерениях. Я позволил себе задать Вам этот вопрос единственно потому, что я без средств, и только подобная должность откроет для меня возможность дальнейшего образования[87].

Не получив ответа, Эйнштейн написал опять:

3 апреля 1901 года

Уважаемый герр профессор!

Несколько недель назад я взял на себя смелость отправить Вам свою короткую статью, опубликованную в Wiedemann’s Annalen.

Мне очень важно знать Ваше мнение о ней, однако я не уверен, что вложил свой адрес в первое письмо. Поэтому я позволил себе отправить его еще раз[88].

Разумеется, Эйнштейн не забыл указать обратный адрес и в предыдущем письме. Уловка была достаточно очевидна. Как и всякий ищущий работу человек, он был подавлен и готов на все, чтобы ее получить. В то время Эйнштейн жил с отцом в Милане. Герман Эйнштейн, наблюдавший за сыном, был так озабочен его положением, что решил тоже написать Оствальду.

Оствальд не ответил ни на одно из этих писем, однако через девять лет именно он первым номинировал Эйнштейна на Нобелевскую премию.

14

Вфеврале 1901 года двадцатидвухлетний Эйнштейн получил швейцарское гражданство и согласно закону стал военнообязанным. После прохождения медицинской комиссии в его военном билете появилась запись:

Рост: 171,5 см [5 футов 7½ дюйма]

Обхват груди: 87 см [34¼ дюйма]

Длина плеча: 28 см [11 дюймов]

Заболевания или патологии: Varices [варикозное расширение вен], Pes Planus [плоскостопие], Hyperidrosis ped. [чрезмерное потоотделение ног][89].

Эйнштейн был признан негодным к военной службе.

15

Ты несомненно должна приехать ко мне в Комо, моя сладкая маленькая колдунья… Приезжай в Комо и прихвати с собой мой голубой халат, чтобы мы могли укутаться в него… привози счастливое, беззаботное сердечко и ясную головку. Я обещаю тебе самое прекрасное, удивительное путешествие[90].

Недолго думая, Марич приняла предложение. Встреча была назначена на 5 мая 1901 года. Ожидание было томительным.

Весь вечер я просидел у окна, пытался понять, как можно вывести закон взаимодействия молекулярных сил. В голову пришла очень интересная идея…

Ах, писать глупо. В субботу я намерен лично расцеловать тебя. За счастливое воссоединение! Приветствую и обнимаю,

Альберт.

P. S. Люблю![91]

Когда Милева сошла с поезда на станции в Комо – городе, расположенном у южной оконечности итальянского озера с тем же названием, – Альберт ждал ее с “распростертыми объятиями и бьющимся сердцем”[92]. В Комо они остались на один день: осмотрели площадь старого, окруженного стенами города, готический кафедральный собор и средневековую ратушу. Затем они сели на небольшой пароход, который, останавливаясь в маленьких деревушках, лениво плыл к северному берегу озера.

На следующий день Альберт и Милева сошли с парохода. Они собирались по горной тропе пройти через перевал Шплюген на границе между Италией и Швейцарией. Однако, как рассказывала Марич, перевал был покрыт глубоким снегом, толщина которого в некоторых местах достигала шести метров.

Поэтому мы сняли крошечное шале, где как раз достаточно места для двух влюбленных. Мы в санях. Сзади, на маленькой скамеечке, кучер. Он все время что‐то бормочет и называет меня “синьорой” – можно ли придумать что‐нибудь прекраснее?.. Беззаботно падал снег. Сначала мы долго едем по лесной дороге, а потом лес кончается, кругом снег, везде только снег. От этой холодной белой бесконечности меня бросает в дрожь, и под шубами и шалями, в которые мы закутаны, я крепко прижимаю к себе любимого[93].

Спускались они пешком, и обоим было так весело, что спуск казался легким. “Где только можно, мы устраивали лавины, чтобы как следует припугнуть мир внизу”.

Через несколько дней Эйнштейн пишет Марич: “Как было восхитительно в тот последний раз, когда мне было дозволено прижать к себе тебя, мою дорогую малышку, так, как было задумано природой. Позволь мне страстно расцеловать тебя за это, моя дорогая, добрая душа!”[94]

Когда праздник закончился, Милева почувствовала, что беременна.

16

Всего через несколько месяцев Марич предстояла пересдача экзаменов в Политехникуме. В Цюрихе, оставшись одна, Милева явно испугалась последствий своего положения. Она считала, что Эйнштейн едва ли способен позаботиться о себе самом, не говоря уже о том, чтобы поддержать ее.

Ответ Эйнштейна на ее обеспокоенное письмо начинался с восторженных и страстных излияний, которые, впрочем, относились к только что прочитанной им статье о катодных лучах: “Эта прекрасная работа наполняет меня такой радостью и таким счастьем!”[95] В этом же письме Альберт уверял Милеву, что не бросит ее, как она того боялась, а сделает все как полагается. Он обещал искать работу, любую работу, даже если ему придется заняться страховым делом. А как только он найдет работу, они поженятся.

Милева хотела девочку. Она придумала ей имя – Элизабет – и еще до рождения стала ласково называть Лизерль. Эйнштейн хотел мальчика. Как бы соперничая с Милевой, он иногда называл ребенка Хансерель. Однако обычно Эйнштейн не слишком много внимания уделял беременности Милевы. В своих письмах он рассуждал о том, как после рождения ребенка мирские проблемы отойдут на второй план и они опять с головой уйдут в учебу. “Как там наш маленький сын и твоя докторская диссертация?”[96] – написал он ей однажды.

Оба понимали, что, когда беременность Милевы станет заметна, появляться вдвоем на людях они не смогут. Эйнштейн, казалось, делал все возможное, чтобы избежать встречи с Марич. Когда она предложила ему приехать к ней в Цюрих, он предпочел отправиться отдыхать с матерью и сестрой. В июле 1901 года Марич провалилась на экзаменах во второй раз. Через несколько месяцев она переселилась в деревню недалеко от того места, где Эйнштейн работал репетитором. Похоже, он навещал ее на удивление редко, часто отменял свой приезд, ссылаясь на то, что не хватает денег даже на короткую поездку.

Лизерль родилась в конце января 1902 года в Сербии, в Нови-Саде, родном городе Милевы. Роды были трудными, и после них Милева долго не могла оправиться. Эйнштейн старался ободрить ее.

“Это действительно оказалась Лизерль, как ты и хотела! – писал он. – Она здорова и плачет, как положено? Какие у нее глазки? На кого из нас она больше похожа?.. Ест хорошо?.. Я так люблю ее, хотя пока и не знаю!”[97]

Даже если в этом письме Эйнштейн и не кривил душой, навестить своего новорожденного ребенка он не приехал.

Альберт понимал, что ему предстоит преодолеть немало трудностей и, что немаловажно, вскоре он должен будет приступить к новой работе в Берне. Марсель Гроссман уговорил отца помочь Эйнштейну, измучившемуся в поисках работы. Гроссман-старший был знаком с директором швейцарского патентного бюро и знал, что там, вероятно, скоро появится вакансия. Он замолвил словечко за Эйнштейна, и, когда объявили конкурс на должность технического эксперта III класса, требования к соискателям были сформулированы так, чтобы Эйнштейн оказался идеальным кандидатом. Директор сообщил ему, что он основной претендент.

В июне 1902 года Федеральный совет Швейцарии формально утвердил Эйнштейна в этой должности с жалованием три с половиной тысячи франков. Но если бы стало известно о внебрачном ребенке, его вряд ли оставили бы после испытательного срока. Поэтому он никому из своих друзей – ни старых, ни новых – не рассказывал о дочери, а Милева вернулась в Цюрих без нее. В августе 1903 года, когда Лизерль было девятнадцать месяцев, девочка заболела скарлатиной. Милева срочно выехала к больной дочери. О дальнейшей судьбе девочки ничего конкретно не известно. Возможно, она умерла, возможно, ее отдали на воспитание, но из жизни родителей Лизерль исчезла. На удивление старательно Эйнштейн и Марич избегали любого упоминания о своей дочери, стерли из истории все ее следы. Отец, мать и сестра Эйнштейна ничего о ней не знали, как впоследствии и двое его сыновей. Письма за тот период уничтожены. И сам Эйнштейн больше никогда не упоминал ее.

17

Ожидая должности в патентном бюро, Эйнштейн переехал в Берн и снял квартиру на втором этаже узкого серого здания на широкой, поднимающейся вверх улице Крамгассе. Нужны были деньги, и он поместил в местной газете короткое объявление о том, что “Альберт Эйнштейн, диплом учителя госуд. Политехникума”[98] дает частные уроки математики и физики.

Как‐то раз, во время пасхальных каникул 1902 года, в дверь Эйнштейна позвонили. “Входите!”[99] – громко крикнул он, даже еще не посмотрев, кто его посетил. В глубине плохо освещенного коридора стоял человек лет двадцати шести, не то чтобы красивый, но собранный и хорошо одетый. У него были короткие волосы и французская бородка. Человек представился как Морис Соловин и объяснил, что, просматривая газету, наткнулся на объявление герра Эйнштейна и сразу отправился по указанному адресу. Возможно, Эйнштейн сможет обучать его теоретической физике?

Так началась дружба, длившаяся всю жизнь. В первый раз они разговаривали два часа, причем философия интересовала обоих не меньше физики. Когда Соловину пришло время уходить, Эйнштейн пошел проводить его. Прежде чем условиться о встрече на следующий день, они проговорили еще полчаса. Во второй раз о физике речь вообще не шла. На третий день Эйнштейн сказал Соловину: “На самом деле учить Вас физике не надо. Наш разговор о проистекающих из нее проблемах гораздо интереснее. Просто приходите. Я буду рад Вас видеть”[100].

Они решили вместе читать и обсуждать труды великих мыслителей, а через несколько недель участником их встреч стал еще один новый друг Эйнштейна – сын банкира Конрад Габихт. Он приехал в Берн, надеясь закончить образование и стать учителем математики. Вот примеры книг, которые они читали, передавая друг другу: “Что есть числа?” и “О природе вещей в себе”. Работа Анри Пуанкаре “Наука и гипотеза” захватила их на несколько недель. А еще они читали пьесы, романы Чарльза Диккенса и труды таких философов, как Дэвид Юм, Барух Спиноза и Эрнст Мах. Обычно Эйнштейн, Соловин и Габихт встречались либо дома у кого‐то из них, либо в кафе “Больверк”, причем деньги тратили крайне бережливо. “Обычное меню состояло из болонской сосиски, ломтика сыра грюйер, какого‐нибудь фрукта, меда и одной-двух чашек чая. Но удовольствие мы получали огромное”[101]. Иногда Эйнштейн развлекал друзей игрой на скрипке.

Соловин в шутку окрестил их собрания “Академия Олимпия”. Хотя Эйнштейн был моложе всех, президентом избрали его. Ему присвоили титул Albert Ritter von Steissbein, что приблизительно переводится как “Сэр Альберт, рыцарь фон Копчик”. Был изготовлен сертификат, на котором под связкой сосисок красовался поясной портрет Эйнштейна и надпись:

Знаток изящных искусств, разбирающийся во всех литературных жанрах, указывающий современникам путь к знанию, человек широко образованный и эрудированный, пресыщенный изощренным знанием тонких материй, погруженный с головой в революционную науку о космосе, переполненный знанием природы вещей, человек величайшего ума и невероятных семейных добродетелей, никогда не избегающий выполнения гражданского долга, самый лучший проводник в мире удивительных притягательных молекул, непогрешимый первосвященник церкви нищих духом[102].

Им было весело. Однажды, бесцельно шатаясь под городскими аркадами, друзья набрели на магазин деликатесов. На витрине среди всяческих заманчивых и редкостных лакомств стояла баночка с икрой. Соловин начал восхвалять ее.

– Она такая же вкусная, как и все остальное?[103] – осведомился Эйнштейн.

Когда Эйнштейну случалось пробовать что‐то новое или необычное, он приходил в полный восторг и, к большому удовольствию друзей, принимался красочно, не жалея эпитетов, описывать то, что ел. Соловин и Габихт договорились сэкономить немного денег и купить икры в подарок Эйнштейну ко дню рождения: им очень хотелось послушать, что он о ней скажет. Четырнадцатого марта вместо обычных болонских сосисок на тарелках красовалась икра. Когда друзья сели за стол, Эйнштейн принялся так увлеченно обсуждать закон инерции Галилея, что, отправляя икру в рот ложку за ложкой, продолжал говорить об инерции, совсем не замечая, что ест. Габихт и Соловин, не слушая его, удивленно переглядывались.

Альберт кончил есть.

– Скажи, пожалуйста, – воскликнул Соловин, – ты хоть знаешь, что ел?

– О боже, – произнес Эйнштейн, наконец осознав, что так быстро заглотал, – это же была та самая знаменитая икра.

Все ошеломленно молчали.

Наконец Эйнштейн произнес:

– Ну да ладно. Нечего кормить крестьян изысканными деликатесами – они все равно не смогут их оценить[104].

Но друзья были настроены решительно: они хотели, чтобы Эйнштейн распробовал икру. Через несколько дней они купили еще немного и, угощая его, напевали на мотив восьмой симфонии Бетховена: “Сейчас мы едим икру… Мы едим икру…”

Соловин только раз пропустил заседание Академии. В тот день была его очередь принимать “академиков” у себя, но ему подвернулся удивительно дешевый билет на чешский квартет, и он решил пойти на концерт. В виде компенсации Соловин оставил “академикам” четыре сваренных вкрутую яйца (знал, что они их очень любят) и записку на латыни: “Amicis carissimis ova dura et salutem” (“Крутые яйца и наилучшие пожелания моим дорогим друзьям”)[105]. Хозяйку он попросил сказать, что его вызвали по срочному делу.

Провести друзей Соловину не удалось. Они съели яйца и, зная, что Соловин ненавидит табак, закурили: Эйнштейн курил трубку, а Габихт – толстые сигары. Дымили они как одержимые, стряхивая пепел и бросая окурки в блюдце, которое использовали как пепельницу. Вдобавок они свалили на кровать всю мебель и все прочие пожитки Соловина, так что груда вещей почти достигла потолка. Написав на листке “Amico carissimo fumum spissum et salutem” (“Густой дым и наилучшие пожелания дорогому другу”), они прикололи записку к стене.

Иногда теплыми летними вечерами после собрания они поднимались на Гуртен – гору, расположенную к югу от города. Под звездным небом можно было гулять ночь напролет, беседуя об астрономии. “До вершины мы добирались на рассвете, когда солнце медленно вставало над горизонтом, окрашивая Альпы волшебным розовым цветом”[106]. Освещенные мягким янтарным утренним светом, они ждали, пока откроется ресторан на вершине горы и, прежде чем спуститься вниз, выпивали по чашечке черного кофе.

Альберт и Милева поженились в Берне в январе 1903 года. Единственными гостями были Соловин и Габихт.

18

День в бюро, 1904 год

Муж и жена желают друг другу хорошего дня. Их сын Ганс Альберт, которому уже несколько месяцев, плачет, когда отец уходит. Эйнштейн спускается по узкой лестнице и выходит на шумную по утрам улицу. Погода хорошая, почти летняя. На Эйнштейне светлый клетчатый костюм-тройка и узкий шелковый галстук. Волосы и усы аккуратно подстрижены. По его мнению, он невероятно респектабелен и опрятен.

Он спускается вниз по мощеной улице. Впереди, над старыми городскими воротами в обрамлении похожих друг на друга жилых домов виднеется знаменитая часовая башня – Цитглогге. Ее украшает средневековая астролябия, а на минутной стрелке укреплен солнечный диск. Скоро восемь. Еще через несколько минут Эйнштейн выходит на улицу Генфергассе рядом с железнодорожной станцией. Здесь находится главное управление почты и телеграфа – внушительное неоклассическое здание, торжественное, но безликое, напоминающее большинство новых административных построек. Здесь на верхнем этаже располагается патентное бюро.

Эйнштейн улыбается и, приветствуя коллег, говорит, что погода сегодня чудесная. Йозеф Заутер и Микеле Бессо, один из ближайших друзей Эйнштейна еще со студенческих лет, уже здесь. Бессо начал работать в бюро несколько месяцев назад. Это Эйнштейн посоветовал ему попытаться устроиться сюда на работу. Пройдя через длинную комнату, Альберт усаживается на свое место перед массивной деревянной конторкой.

Эйнштейну нравится его работа: она разнообразна и заставляет думать. Сегодня ему надо рассмотреть две заявки: одна – на пишущую машинку, другая – на камеру. Вторую он практически сразу отклоняет: чертеж этого электромеханического устройства выполнен недостаточно хорошо. Служащий патентного бюро должен решить, является ли изобретение действительно новым, или оно нарушает какой‐то уже существующий патент. Он должен тщательно разобраться в том, насколько исправно изобретение работает. Начальник Эйнштейна Фредерик Галлер – строгий, умный и уважаемый всеми человек – научил его правильно относиться к заявкам: “Начиная рассматривать заявку, исходите из того, что изобретатель во всем ошибается”[107]. Галлер учил, что, критикуя, следует быть бдительным и отклонять все, что кажется подозрительным. Этот совет, напоминавший метод рассуждений самого Эйнштейна, оказался полезен ему как в научной работе, так и в повседневной жизни.

Эйнштейн завтракает за конторкой. Возможно, он о чем‐то задумался или просто глядит в окно. Заутер, окончивший Политехникум незадолго до Эйнштейна, подходит к нему, чтобы узнать, собирается ли он на следующей неделе на заседание общества естествоиспытателей. Заутер ввел Эйнштейна в научные круги Берна, и Альберт часто бывал на заседаниях этого общества. Однажды Эйнштейн рассказывал там об электромагнитных волнах, сразу после его доклада обсуждались проблемы ветеринарии. В этом месяце, скорее всего, речь пойдет о носорогах. Эйнштейн заверяет Заутера, что он с нетерпением ждет этого события.

Вскоре после перерыва Эйнштейн заканчивает намеченную на этот день работу. Часто он просматривает заявки за два-три часа, а оставшееся время тратит на физику. Эйнштейн незаметно вытаскивает из ящика конторки свои бумаги и раскладывает на столе. Покачиваясь на стуле[108], погружается в работу. Когда Галлер проходит мимо, Эйнштейн заталкивает бумаги обратно в ящик и делает вид, что занят патентами. А Галлер делает вид, что ничего не заметил. В конце концов, герр Эйнштейн хорошо справляется с работой.

Невдалеке на башне Цитглогге появляется механическая фигурка бога времени Хроноса, бьют часы, оповещая о конце рабочего дня. Эйнштейн дожидается, пока Бессо соберет вещи, выходят они вместе. Теперь можно поговорить о физике. Точнее, говорит Эйнштейн, а Бессо слушает, изредка задавая вопросы. Прощаясь, Эйнштейн обещает вскоре позвать Бессо с женой на обед: последний раз они замечательно провели вечер вчетвером, Анна и Милева так хорошо ладят. Время летит незаметно, улица кончается, Эйнштейн подходит к дому.

Дома опять плачет Ганс Альберт – маленький красивый мальчик. Милева успокаивает малыша. Она спрашивает мужа, как прошел день. Погруженный в свои мысли, Альберт, прежде чем обнять сына, рассказывает, о чем они говорили с Микеле. Во время короткого разговора с женой Эйнштейн продолжает размышлять над термодинамикой систем малых размеров. Чтобы они могли прилично устроиться, ему нужно работать. Если он опубликует еще несколько статей, то, возможно, добьется известности и найдет достойное место.

19

Часто время, проведенное в патентном бюро, называют золотым “инкубационным периодом” Эйнштейна. Не испытывая давления академических условностей, он продолжал писать статьи, и, поскольку карьерная лестница, по которой надо было бы карабкаться, отсутствовала, идеи Эйнштейна зарождались и вызревали медленно, без постороннего вмешательства. Кроме того, работа в бюро только обостряла склонность Эйнштейна к критическому анализу, оттачивала его умение представлять себе сложные системы на основании визуальных образов и исходных предположений.

Годы работы техническим экспертом не только были полезны Эйнштейну как физику-теоретику, эта работа нравилась и Эйнштейну-инженеру. Он вырос среди новых технологий и механизмов, работал на фабрике отца, а его дядя Якоб изобрел и запатентовал несколько электроприборов. Эйнштейн тоже получил несколько патентов на собственные изобретения.

В середине двадцатых годов Эйнштейн однажды утром наткнулся на газетную заметку, где говорилось о семье, погибшей во сне из‐за утечки ядовитого газа из холодильника. Тогда в домах только начинали использовать механические холодильники (в квартире у Эйнштейнов по‐прежнему был ящик со льдом), однако нетоксичного хладагента еще не было. Газетная история произвела впечатление на Эйнштейна, и он стал размышлять, нельзя ли придумать что‐то более безопасное.

Он привлек к работе Лео Сциларда, блестящего молодого физика из Берлинского университета, сыгравшего впоследствии ключевую роль в развитии атомной энергетики в Манхэттенском проекте. Они вдвоем запатентовали большое число схем холодильников, среди которых было устройство, работавшее только за счет внешнего источника тепла. В качестве части охлаждающей системы Эйнштейн предложил использовать оригинальный электромагнитный насос, действовавший как поршень и, несмотря на отсутствие механических частей, сжимавший охлаждающую жидкость. К сожалению, холодильник оказался не слишком эффективным и во время работы издавал замогильные звуки. Поэтому, несмотря на проявленный к этому устройству интерес, коммерческого успеха проект не имел.

Совместно с немецким изобретателем Рудольфом Гольдшмидтом Эйнштейн сконструировал слуховой аппарат: “электромагнитное звуковое устройство” преобразовывало акустический сигнал в электромагнитный, который затем подавался на прилегающую к черепу мембрану и через кость попадал в ухо. Эйнштейн и Гольдшмидт получили патент на это изобретение в 1934 году, но их партнерство закончилось, когда после образования Третьего рейха Эйнштейн вынужден был покинуть Европу.

Через год Эйнштейн вместе со своим другом Густавом Питером Баки занялся другими проектами. Вдвоем они придумали водонепроницаемую, пропускающую воздух ткань: нити этой ткани были переплетены так плотно, что расстояние между ними оказывалось того же размера, что и дождевые капли. Они подали (правда, потом отозвали) заявку на создание верхней одежды из такой ткани. Одновременно Эйнштейн и Баки работали и над фотоаппаратом, способным автоматически подстраиваться под уровень света. Свет попадал на фотоэлемент, соединенный с несколькими экранами разной степени прозрачности, и перед объективом в зависимости от интенсивности света выставлялся тот или иной экран. И это изобретение Эйнштейна тоже не имело коммерческого успеха. Через два года “Кодак” выпустил на рынок свой фотоаппарат с автоматической экспозицией.

20

В1905 году никто из физиков не сомневался, что свет – это волна. На этом экспериментальном факте основывалась теория, построенная более ста лет назад. Независимо от того, исходит ли свет от звезды или светлячка, он представляет собой распространяющуюся в пространстве электромагнитную волну.

В том же 1905 году Эйнштейну приходилось крутиться как белке в колесе. Он по‐прежнему работал шесть дней в неделю в патентном бюро, у него был годовалый сын, за которым надо было помогать присматривать, за тот год Альберт еще написал двадцать одну рецензию для академических журналов, и, кроме того, в мае семья переехала на другую квартиру. И все же за шесть месяцев ему удалось написать пять научных статей, три из которых изменили физику[109].

Первую из статей, написанных в тот “год чудес”, Эйнштейн закончил в марте. Называлась она так: “Об одной эвристической точке зрения, касающейся возникновения и превращения света”. В этой самой революционной из всех работ Эйнштейна он предложил рассматривать свет как поток частиц.

Эйнштейн сознательно обратился к одному из самых принципиальных вопросов современной физики: наш мир в основе своей непрерывен или дискретен? Используя сравнение философа и математика Бертрана Рассела, этот вопрос можно переформулировать так: мир – это ведро патоки или ведро песка? Каков наш мир на самом глубоком уровне реальности? Он гладкий, цельный и непрерывный или же зернистый, состоящий из частиц? Хотя споры в то время еще не улеглись, намечался консенсус в том, что материя состоит из атомов. Однако свет безоговорочно оставался неделимым. Это несоответствие тревожило и раздражало ученых, и поэтому их внимание было приковано к границе пересечения этих двух конфликтующих точек зрения. Предполагалось, что, изучая взаимодействие света и материи, удастся получить ответ на этот запутанный вопрос.

Много усилий было потрачено на изучение одного из самых наглядных и самых многообещающих примеров взаимодействия именно такого типа – так называемого излучения абсолютно черного тела. Всем известно, что нагретые тела сначала краснеют, при дальнейшем нагреве становятся желтыми, а самые горячие – белыми. Нагревая стекло, мы не увидим зеленого или бледно-коричневого свечения: сначала стекло станет красным, затем желтым, а потом белым. Чтобы изучать такое излучение, ученые, в частности немецкий физик Густав Кирхгоф, изобрели печи, которые можно нагревать до определенной температуры, а затем поддерживать ее на том же уровне. Это позволяет с большой точностью измерять длины волн света, исходящего изнутри печи.

Выяснилось, что длина волны определяется только температурой. При одинаковой температуре цвет оказывается одним и тем же и не зависит ни от материала, ни от формы печи. Если нагреть, например, железо до семисот градусов, спектр испускаемого им света будет точно таким же, что и при нагревании до семисот градусов любого другого твердого тела. Этот результат сомнений не вызывал, но была одна загвоздка: не удавалось ни понять, что это означает, ни описать этот эффект математически. В таком эксперименте свет взаимодействует с атомами стенок печи, а следовательно, соприкасаются непрерывность и дискретность. Казалось, что‐то не сходится.

Вопрос оставался неразрешенным вплоть до 1900 года, когда Макс Планк ввел понятие “квант”. Именно тогда начались революционные изменения в физике, процесс ее обновления. Планк не походил на радикала. Этот сорокадвухлетний профессор физики происходил из старой немецкой семьи юристов, ученых и теологов. Планк – корректный, застенчивый человек, формалист, любящий и уважающий традиции, консерватор и патриот – был полной противоположностью Эйнштейну. Он мог бы рекламировать такие качества, как трудолюбие и изысканность. И выглядел Планк всегда безупречно: аккуратное пенсне он носил даже в молодости.

Планк был консервативен и в науке. Годами он был яростным противником атомов и вообще всего, что вступало в противоречие с идеей непрерывности материи. Однако, столкнувшись с проблемой излучения абсолютно черного тела, Планку, чтобы сдвинуться с мертвой точки, пришлось поступиться своими принципами. Счастливая догадка позволила ему получить формулу, согласующуюся с результатами экспериментов. Однако странным образом в ней фигурировала математическая константа, которую сейчас обозначают буквой h. Планк не мог объяснить смысл этой постоянной, настолько малой – всего 6,626 × 10–34 Дж·с, – что она скорее подходит для страны лилипутов. Он не знал, какой реальный процесс она описывает.

Чтобы придать этой константе какой‐то смысл, Планку пришлось предположить нечто совершенно невероятное. Поверхность любого объекта, испускающего свет и тепло, утверждал он, содержит колеблющиеся молекулы, или “гармонические осцилляторы”. Именно колебания этих осцилляторов ответственны за исходящий из печи свет. Однако такая модель работает, только если осцилляторы испускают и поглощают энергию порциями, которые Планк назвал квантами. Осцилляторы должны испускать и поглощать энергию дискретными “частицами” энергии – иначе ничего не получается. Как если бы в кошельке у вас лежал либо один фунт, либо два, но добавлять к ним мелочь было бы запрещено. Постоянной Планка определяется энергия, которой могут обладать кванты.

Планк был уверен, что его объяснение абсорбции и эмиссии не затрагивает природу света, и рассматривал свою теорию только как математический прием. Что касается абсолютно черного тела, то получается, что энергия может излучаться только конечными равными порциями, но, как всем известно, свет – это волна.

Когда в 1901 году Эйнштейн прочел статью Планка, он, по его выражению, почувствовал, что у него “земля уходит из‐под ног”[110]. Однако через четыре года ему стало понятно, что на самом деле Планк продвинулся не слишком далеко. Главное, что свет по‐прежнему оставался непрерывным, а атомы – дискретными. В своей мартовской статье Эйнштейн на основании интуитивных, но безукоризненных рассуждений показал, что не только в этом конкретном случае обмен энергией между светом и материей происходит как взаимодействие пучков частиц. Сами световые волны состоят из частиц, которые Эйнштейн назвал квантами света. Сегодня они называются фотонами.

Далее Эйнштейн показал, насколько подобное предположение эффективно. Он продемонстрировал, что существование квантов света позволяет объяснить так называемый фотоэлектрический эффект. Известно было, что луч света способен выбить электроны с металлической поверхности, причем энергия вылетающих электронов определяется частотой (иначе говоря, цветом) использованного света. Каким бы ярким ни был свет, энергия электронов увеличивается только с увеличением его частоты. Неважно, насколько свет тусклый: энергия электронов уменьшается, только если уменьшается его частота. Это было удивительно, поскольку чем ярче свет, тем больше его энергия.

Волновая теория объяснить фотоэлектрический эффект не могла, а Эйнштейн сделал это с легкостью. Энергия фотона равна произведению частоты света на постоянную Планка: E = hv. Если вслед за Эйнштейном предположить, что фотон “передает всю свою энергию одному электрону”[111], то из этого следует, что, меняя частоту, мы напрямую меняем значение энергии, которую фотон способен передать электрону. Если же, не меняя частоты, делать свет ярче, то фотонов будет больше, но на их энергию это не повлияет. В результате число электронов, вылетающих из металла, увеличится, но их энергия останется той же.

Эйнштейн ожидал бурной реакции на мартовскую статью. Ведь, в сущности, он посягнул на один из основополагающих постулатов современной физики. Однако, когда статья вышла в Annalen der Physik, ни фанфар, ни аплодисментов не последовало. Не было даже отрицательных отзывов или возмущенных криков – только тишина.

21

Практически без передышки Эйнштейн приступил к работе над новой задачей. И снова он исследовал мир малых размеров. Вторую статью, называвшуюся “Новое определение размеров молекул”, он закончил 30 апреля 1905 года. Детальный математический анализ вязкости и характера движения молекул сахара, растворенного в воде, позволил определить размер этих молекул. (Согласно оценкам Эйнштейна, диаметр молекулы сахара оказался порядка одной миллионной доли миллиметра.)

Этот расчет позволил Эйнштейну оценить значение константы, известной как число Авогадро. Атомная масса водорода равна 1, у гелия атомная масса 4, у лития – 7. Если взять 1 грамм водорода, 4 грамма гелия и 7 граммов лития, в них будет содержаться одинаковое число атомов. Ровно столько же, сколько и в 16 граммах кислорода или 122 граммах сурьмы. Вот это число атомов и называется числом Авогадро. У Эйнштейна получалось, что оно равно 210000000000000000000000, или 2,1 × 10^23. Даже представить себе трудно, насколько велико это число. Современное уточненное значение числа Авогадро примерно втрое превосходит результат Эйнштейна[112]. В мельчайшей капельке воды содержатся миллиарды миллиардов атомов.

Именно апрельскую статью Эйнштейн отправил в Цюрихский университет как свою докторскую диссертацию. Это была уже третья попытка получить докторскую степень. Если статья о квантах света была самой революционной из написанных за тот год чудес, то эта статья – наиболее традиционной. Но она подошла для докторской диссертации, поскольку доказывала, что Эйнштейн – респектабельный физик, уважающий классиков и знающий, как работать в традиционных рамках. Тем летом после небольших исправлений диссертация была утверждена – и Альберт наконец стал доктором Эйнштейном[113].

Не прошло и девяти дней после завершения второй статьи, как Эйнштейн изучил еще одно явление, происходящее в скрытом от наших глаз мире малых величин. Он объяснил, что из себя представляет так называемое броуновское движение. Броуновским оно названо по имени шотландского ботаника Роберта Броуна, открывшего его в 1828 году. Рассматривая в микроскоп взвешенную в воде пыльцу, Броун заметил, что ее частички беспорядочно движутся, как бы исполняя странный танец. Сначала он предположил, что такое движение характерно для мужских половых клеток и является результатом протекающих в них жизненных процессов. Чтобы проверить это, он поставил опыт с частичками пыльцы, которые были мертвы более ста лет, и обнаружил, что ведут они себя точно так же. Затем Броун перешел к неживой материи и исследовал движение частиц дыма, толченого стекла, мелкой гранитной крошки и даже материала, соскобленного с Большого сфинкса. И всякий раз он видел, как частицы безостановочно мечутся и беспрерывно сталкиваются словно бы по собственной воле. Долгие годы предпринимались многочисленные попытки объяснить это явление, но ни одна из них не увенчалась успехом.

Кинетическая теория, возникшая в начале семидесятых годов XIX века, объясняла свойства жидкостей исходя из случайного движения молекул. Согласно этой теории молекулы в жидкости распределены неравномерно: они мечутся с разными скоростями, собираясь то в одном, то в другом месте. На основании этого Эйнштейн предположил, что движение молекул жидкости влияет на находящиеся в ней частицы.

Даже частицы самой мелкой пыли известняка, из которого сделан Большой сфинкс, можно считать гигантскими в сравнении с молекулами воды: они примерно в десять тысяч раз больше. Одна молекула воды имеет не больше шансов сдвинуть такую частицу, чем горошина – подвинуть Эмпайр-стейт-билдинг. Но в воде частички известняка сталкиваются с миллионами молекул воды в секунду. Как показал Эйнштейн, такие случайные столкновения вызывают дрожание, которое и видно под микроскопом. В какой‐то момент с одной стороны частицы соударений может оказаться больше, чем с другой; в следующий момент сторона, принимающая на себя самый сильный удар, меняется. Это приводит к случайному блужданию, при котором частицы, качаясь как пьяные, перемещаются с места на место.

Используя развитый в своей диссертации статистический подход, Эйнштейн вычислил, что в результате такого зигзагообразного движения взвешенная в воде стандартная частица смещается на 0,006 миллиметра в минуту. И указал, что его оценку можно проверить. Многое зависело от того, подтвердит ли эксперимент этот результат.

В то время далеко не все признавали атомы и молекулы как нечто реальное. Многие физики и химики считали доказанным, что атомы и молекулы могут быть полезны при теоретических расчетах. Но существуют ли они реально, или это только удобный вычислительный прием наподобие квантов Планка? Эйнштейн высчитал смещение, а его метод расчета был напрямую связан с наукой об атомах. Если результат Эйнштейна подтвердится, значит, атомы и молекулы существуют, а если нет – следовательно, и их нет.

На сей раз недостатка в откликах на статью не было: на нее обратили внимание, письма приходили как от теоретиков, так и от экспериментаторов. Попытка проверить предсказание Эйнштейна была предпринята уже через несколько месяцев после выхода его статьи, а четырьмя годами позже Жан Перрен подтвердил результат Эйнштейна с высокой точностью. Атомным скептикам пришлось сдать свои позиции: молекулы и атомы были окончательно и во всех смыслах признаны реальными. Позднее Перрен получил Нобелевскую премию за работу, подтвердившую теорию Эйнштейна.

Когда поток статей несколько иссяк, Эйнштейн выкроил время, чтобы написать своему другу Конраду Габихту, переехавшему из Берна в Шаффхаузен в конце 1903 года. Какое‐то время они друг другу не писали, и Эйнштейн шутливо заметил, что кощунственно прерывать их торжественное молчание письмом, содержащим столь “малозначительный треп”[114].

“Ну и чем же занимаешься ты, замороженный кит, человек, закоптивший, высушивший и законсервировавший свою душу? Или как там еще я могу тебя обозвать? – писал Эйнштейн. – Почему ты до сих пор не прислал мне свою диссертацию? Разве ты не знаешь, что я один из полутора субъектов, которые прочтут ее с удовольствием и интересом, низкий ты человек? В ответ я обещаю прислать тебе четыре свои статьи”[115]. Затем Эйнштейн продолжает: “Первая, принципиально новая, относится к излучению и энергетическим свойствам света. Ты и сам это увидишь, если пришлешь мне свою работу первым”. Вторая статья, объясняет он, касается “определения истинных размеров атомов”, а третья относится к случайному блужданию молекул в жидкости.

Последняя статья еще не была дописана, но Эйнштейн был уверен, что она вызовет особый интерес. “В четвертой статье, существующей пока только в черновом варианте, используется модифицированная теория пространства и времени в применении к электродинамике движущихся тел”.

Габихт не знал, что его друг готовится разорвать еще одну завесу и заставить мир взглянуть на себя по‐новому.

22

Представьте себе, что вы заперты в кают-компании корабля, расположенной под палубой. Кают-компания какая‐то странная: летают бабочки, на столе большая миска с водой, где плавают рыбки, к потолку подвешена бутылка, из которой в стоящий под ней сосуд капает вода. Корабль покоится, он еще пришвартован. Итак, вы видите, что в миске плавают рыбки, бабочки с равными скоростями носятся под потолком в разных направлениях, из бутылки, поднимая брызги, капает в сосуд вода. Теперь представьте, что корабль отошел от причала и движется с постоянной скоростью по удивительно тихому морю. Вы не сможете заметить разницу: в кают-компании ничего не изменится.

Этот мысленный эксперимент описал Галилей в 1632 году, отстаивая взгляд Коперника на устройство Солнечной системы. Противники Коперника утверждали, что если бы Земля вращалась вокруг Солнца, то люди, несомненно, почувствовали бы это. Корабль Галилея демонстрирует частный случай теории относительности – так называемой “специальной” теории относительности. Согласно общей теории относительности все законы физики вне зависимости от того, движетесь вы или нет, остаются неизменными. Это утверждение легко понять, но трудно принять. А вот специальная теория относительности соответствует только системам отсчета, движущимся с постоянной скоростью. Иначе говоря, такие системы либо покоятся, либо двигаются в одном и том же направлении с постоянной скоростью. Ускорение в специальной теории относительности не учитывается.

Хотя из‐за строгих ограничений “специальный” пример Галилея кажется надуманным, понять основную мысль легко, поскольку в повседневной жизни мы ощущаем на себе действие принципа относительности. Например, пассажиры высокоскоростного поезда “Синкансэн” не летят по проходу со скоростью триста двадцать километров в час, а комфортно сидят на своих местах. Они могут соревноваться в стрельбе из лука, испечь бретонский торт, передать сообщения по радио – законы физики будут действовать так же, как если бы люди стояли на земле.

Основа принципа относительности – это представление о том, что ни одна из систем отсчета не имеет преимуществ по отношению к другой. Если кто‐то стоит на станции и видит проходящий на большой скорости поезд, то логичным образом для него все выглядит так, будто поезд и все его пассажиры движутся в определенном направлении. Однако тому, кто сидит в поезде, представляется, что станция удаляется от него в противоположном направлении. На самом деле обе эти интерпретации справедливы. Нет возможности выяснить, какая из них “правильная”. Поскольку законы физики действуют совершенно одинаково и для пассажира поезда, и для человека на станции, ни один эксперимент не может определить, кто на самом деле покоится, а кто движется. Все зависит от вашей собственной системы отсчета.

К 1905 году принцип относительности давно и прочно вошел в физику. Эта идея принадлежит не Эйнштейну. Его специальная теория относительности отличается от корабля Галилея тем, что он включил в рассмотрение свет.

Звуковые волны не могут существовать без чего‐то колеблющегося, например воздуха или куска дерева. Без воды нет волн на воде. Для физика начала XX столетия волна – это по определению возмущение, распространяющееся в некоторой среде. Ньютон полагал, что свет состоит из частиц, однако к концу XIX столетия все поменялось: согласно общепринятому представлению свет был волной. Джеймс Клерк Максвелл доказал, что свет, являющийся частью спектра электромагнитных волн, есть комбинация электрического и магнитного полей. Более того, в экспериментах свет ведет себя как волна: он преломляется и отражается, его частоту можно измерить. Отсюда делался вывод, что свет, как и все другие волны, должен распространяться через некую среду. Эта неизвестная субстанция получила название “эфира”.

Чтобы соответствовать наблюдаемой реальности, свойства эфира должны были быть очень странными. Прежде всего, он должен заполнять всю Вселенную, иначе свет далеких звезд не дошел бы до Земли. Кроме того, эфир не должен влиять ни на что внутри него, то есть быть невероятно разреженным и прозрачным, но при этом настолько жестким, чтобы свет мог распространяться по нему с невероятной скоростью. Многое в физике конца XIX века было связано с поисками эфира. Он был совершенно неуловим.

Считалось, что одна из возможностей доказать существование эфира – это зарегистрировать изменения в скорости света. Точно так же, как если бы Земля двигалась в воде или в воздухе, при движении нашей планеты через эфир должен возникать “эфирный ветер”, дующий в направлении, противоположном направлению ее вращения. Рассуждали так: против ветра свету распространяться труднее, чем при попутном ветре. Основываясь на этой идее, американские физики Альберт Майкельсон и Эдвард Морли в 1887 году поставили свой знаменитый эксперимент. Расщепив луч света надвое, они направили одну его часть в направлении вращения Земли, а другую – перпендикулярно первой. Несмотря на все их усилия, ни малейшего различия в скоростях распространения лучей обнаружить не удалось.

Ни один из многочисленных экспериментов по обнаружению эфира успехом не увенчался. Что‐то очевидно не сходилось. Однако для ученых конца XIX – начала XX века эфир был реальностью, такой же, как воздух. Мысль о том, что свет может распространяться без среды – через ничто, – казалась нелепой.

К 1905 году Эйнштейн стал скептически относиться к возможности существования эфира. В июньской статье, названной “К электродинамике движущихся тел”, он без всякого сожаления от него отказался. “Введение «светоносного эфира» окажется… излишним”[116][117], – писал он, расставаясь, как со старым пальто, с научным знанием, накопленным за двести лет.

Статья Эйнштейна строится всего на двух основополагающих принципах. Все остальное следует из этих непреложных истин. Первая – это принцип относительности: законы физики одинаковы во всех системах отсчета, движущихся без ускорения. И вторая: скорость света, распространяющегося в пустом пространстве, неизменна. Эта скорость равна 299 792 458 метров в секунду, или 670 616 629 миль в час. Или, если так вам больше нравится, можно говорить, что за год свет проходит расстояние, равное одному световому году. С достаточной точностью скорость света была известна с конца 1800‐х годов. Эйнштейн рискнул предположить, что эта скорость неизменна независимо от движения источника света. Другими словами, скорость света постоянна во всех системах отсчета.

Вернемся в поезд, движущийся с постоянной скоростью, и бросим мяч в проход между сиденьями вагона. Мы увидим, что мяч летит с той скоростью, с какой мы его бросили. Однако для человека, стоящего на платформе и с интересом наблюдающего через окно мчащегося поезда, какой ерундой мы там занимаемся, скорость мяча окажется совсем другой. Он увидит, что скорость мяча равна сумме скорости поезда и скорости, с которой мы бросили мяч. То же самое произойдет, если бросить через вагон обломок Большого сфинкса или просто разговаривать в вагоне: для человека, стоящего на платформе, порождаемые звуковые волны распространяются со скоростью, равной сумме скорости звука и скорости идущего поезда.

До Эйнштейна считалось, что и свет ведет себя так же. Но если бы это утверждение было верно, то, направив луч лазера вдоль вагона или зажигая в вагоне фонарь, мы увидели бы, что в нашей системе отсчета луч продвигается вперед со скоростью света, тогда как для человека на станции к скорости света надо было бы еще прибавить скорость поезда.

Эйнштейн считал, что постоянство скорости света – закон природы. Тогда, в отличие от всего остального, свет распространяется с одинаковой скоростью как для пассажира в поезде, так и для человека на станции. Он был в этом уверен в той же мере, как и в том, что справедлив принцип относительности и что его теория должна основываться на этих двух постулатах.

Эйнштейн пришел к такому выводу еще до 1905 года. Однако, к сожалению (он сам признается в этом в июньской статье), два этих принципа “на первый взгляд казались несовместимыми”[118], и поэтому он потратил “почти год на бесплодные размышления”[119]. Но как‐то погожим днем Эйнштейн отправился навестить своего друга Микеле Бессо и рассказал ему об этой проблеме. “Я уже готов сдаться”[120], – пожаловался он. Однако после разговора с Бессо все встало на свои места – и Эйнштейн понял, в чем дело. На следующий день он снова пришел к Бессо и, даже не поздоровавшись, сообщил: “Спасибо тебе. Я до конца во всем разобрался”[121].

И это было действительно так. Прошло пять недель, и в конце июня Эйнштейн отправил статью в журнал. Разговаривая с Микеле, он понял, что если события происходят одновременно в одной системе отсчета, то совсем не обязательно, что и в другой системе отсчета это одновременные события. Если человек в один и тот же момент видит две молнии, это значит, что он стоит на равных расстояниях от тех мест, где произошли вспышки и свет от каждой вспышки достигает его в одно и то же время. Но если человек стоит в том же месте, но находится в поезде, едущем по направлению к месту, где произошла одна из вспышек, свет от нее достигнет его раньше, чем свет от другой. Одна вспышка произойдет раньше другой. Согласно принципу относительности оба вывода верны. Истинной одновременности не существует. Можно сказать, что одновременность – понятие относительное.

Эйнштейн понял, что это означает отсутствие абсолютного времени. Позднее он сформулирует так: “Нет единой для всего мира хронологии событий”[122]. В каждой системе отсчета время свое. Новый взгляд на время позволил Эйнштейну свести воедино свои два принципа, и это привело к неожиданным последствиям.

Эйнштейн показал, что если время относительно, то относительно и пространство. Представьте себе двух человек со своим набором синхронизированных часов у каждого. Один едет в поезде, а другой стоит на станции. Предположим, что у пассажира поезда есть сверкающий золотой прут. Чтобы измерить длину этого невероятного прута, пассажиру достаточно воспользоваться линейкой. С точки зрения покоящегося на платформе человека, прут движется. Чтобы измерить его длину, ему придется предпринять более сложные действия. Сначала ему потребуется определить, где находятся два конца прута в определенный момент времени. Зная положения конца и начала прута, он может отметить флажками эти точки и измерить расстояние между ними. Здравый смысл подсказывает нам, что у этих двух человек результаты измерений совпадут. Оказывается, нет. Покоящемуся человеку сверкающий прут кажется короче, чем тому, кто движется в поезде с прутом в руках. Дело в том, что у человека на станции другое представление об одновременности, чем у пассажира поезда. Пассажир будет утверждать, что покоящийся человек определил положения концов прута не одновременно, а в разные моменты времени. Это явление известно как релятивистское сокращение длины.

Другое противоречащее здравому смыслу следствие специальной теории относительности называется “замедлением времени”. Представьте себе, что пассажир поезда избавился от прута, заменив его двумя зеркалами. Одно зеркало он прикрепил к полу, а другое – к потолку вагона. Луч света по очереди отражается от каждого из зеркал. Пассажир поезда видит, что луч движется вверх и вниз вдоль прямой линии. Но для человека на платформе движение луча происходит по зигзагообразной траектории. С его точки зрения, луч проходит вверх до зеркала на потолке по диагонали, ведь за время прохождения луча зеркало немного сдвинулось вперед вместе с поездом. И вниз к зеркалу на полу луч движется тоже по диагонали, поскольку и оно, в свою очередь, несколько сдвинулось вперед. Таким образом, человеку на станции кажется, что луч проходит расстояние большее, чем то, которое измеряет пассажир поезда. Но согласно теории относительности Эйнштейна скорость света одинакова для обоих наблюдателей. Остается только одна возможность: для покоящегося человека время течет медленнее, чем для пассажира поезда.

Чем быстрее движется поезд, тем большее расстояние между полом и потолком должен проходить луч. Можно сформулировать это иначе: чем быстрее движется поезд, тем медленнее течет время. В поезде пассажиры стареют медленнее, растения дольше прорастают, атомы распадаются с меньшей скоростью. На Земле эффекты, связанные со специальной теорией относительности, едва заметны, они становятся значимыми только при очень больших скоростях.

Июньская статья Эйнштейна необычна не только из‐за новых и сложных для восприятия выводов, но еще и потому, что в ней он вообще никого и ничего не цитирует. В то время многие из содержащихся в статье идей уже носились в воздухе. Например, Джордж Фицджеральд и Хендрик Лоренц независимо друг от друга предсказали эффект сокращения длины, тогда как Анри Пуанкаре поставил под сомнение концепцию абсолютного времени. Но все эти результаты лишь залатывали дыры в концепции эфира. К новой, удивительной картине мира Эйнштейн пришел один – или почти один. “В заключение, – писал он, – отмечу, что мой друг и коллега Бессо явился верным помощником при разработке излагаемых здесь проблем и что я обязан ему за ряд ценных указаний”[123][124].

Окончив статью, Эйнштейн две недели не вставал с постели, в то время как Марич проверяла и перепроверяла написанное мужем[125].

23

Подавая просьбу о швейцарском гражданстве, Эйнштейн официально объявил себя трезвенником. Как правило, он не употреблял алкогольных напитков, не любил их. Однажды ему предложили бокал шампанского, но он только понюхал золотистую пенящуюся жидкость и отставил бокал в сторону. “Я не нуждаюсь в вине, – сказал он, – мой мозг знает, что такое интеллектуальное опьянение”[126].

Однако, когда Альберт закончил статью о специальной теории относительности, они с Милевой отметили это событие. Вот записка, которую они написали навеселе своему другу Конраду Габихту. Ее стоит привести целиком:

Увы и ах, мы оба, пьяные мертвецки, валяемся под столом. Твой разнесчастный Копчик и его супруга[127].

Еще через несколько месяцев Эйнштейн отправил Габихту другое письмо: ему пришла в голову мысль, что его теория может иметь совершенно неожиданное следствие. Похоже, масса и энергия каким‐то образом связаны. “Это соображение – забавное и подкупающее, – сообщал он Габихту, – но, возможно, Господь Бог насмехается надо мной и водит за нос”[128].

В сентябре Альберт пишет продолжение июньской статьи, занимающее всего три страницы. Рассмотрев излучающее энергию тело сначала в покоящейся, а затем в равномерно движущейся системе отсчета, он сумел вывести уравнение, которое связывает скорость и массу. Следствием этого уравнения стала следующая теорема: “Если тело отдает энергию L в виде излучения, его масса уменьшается на L/V^2”[129]. Это значит, что “масса тела есть мера содержащейся в нем энергии”. Фактически энергия и масса – одна и та же сущность, только скрывающаяся под разными масками.

Если в современных обозначениях записать результат специальной теории относительности в простейшем случае, его можно представить в виде уравнения: E = mc^2. Эта самая знаменитая формула в науке – прямое следствие работы Эйнштейна, дополнение к уже сделанному за тот невероятный год чудес.

24

Вапреле 1906 года Эйнштейн получил повышение: он стал техническим экспертом II класса, и его жалование возросло до четырех тысяч пятисот франков. Он зарекомендовал себя как усердный сотрудник и талантливый патентный эксперт. И, как заметил начальник Эйнштейна, продвигавший его по служебной лестнице, еще важнее то, что теперь он герр доктор.

Семейство Эйнштейнов опять переехало. Они сняли верхний этаж дома на поросшей деревьями улице Эгертенштрассе. Теперь у них появилась своя мебель, а из окон открывался вид на горы Бернского Оберланда. Эйнштейну было двадцать семь, он был уважаемым человеком, профессионалом. Теперь, когда они переехали, домой он шел один, а не в компании Бессо. Габихт и Соловин давно уехали из Берна. Беззаботные дни канули в Лету, и Эйнштейн скучал по ним. С Марич они общались только по воскресеньям.

“У меня все хорошо, – писал он друзьям. – Я бумагомаратель, респектабельный государственный служащий с хорошим жалованием”[130].

У Эйнштейна оставалось достаточно времени для игры на скрипке и занятий физикой, но много времени уходило на двухлетнего сына. Эйнштейн не слишком возражал против тирании Ганса Альберта. Тот подрос и стал “серьезным, немного дерзким пареньком”[131]. Часто, когда мальчик дурачился, Альберт и Милева с трудом сдерживали смех. Они души не чаяли в сыне. Подражая ему, родители разговаривали с ним на его детском языке, так что правильно говорить по‐немецки Ганс Альберт начал только в пять лет.

Когда Эйнштейн был свободен от домашних обязанностей – например, не колол дрова и не таскал уголь, – он подолгу занимался своим маленьким сыном. У Ганса Альберта была пышно разукрашенная коляска, и на выходных Эйнштейн возил его в ней на прогулку. Он ухитрялся заниматься физикой, покачивая сына на коленях, и играл на скрипке, чтобы успокоить ребенка и научить его слушать музыку.

Эйнштейн мастерил для мальчика игрушки. Однажды из спичечных коробков он соорудил работающий фуникулер. “Это были лучшие мои игрушки, – рассказывал много лет спустя Ганс Альберт. – Из одних только веревочек, спичечных коробков и подобных мелочей он умел делать изумительные вещи”[132].

25

На некоторых физиков теория относительности произвела глубокое впечатление. К счастью для Эйнштейна, среди них был Макс Планк – один из наиболее уважаемых и влиятельных физиков того времени. После публикации статьи Эйнштейна Планк прочел лекцию о новой теории в Берлинском университете. Поползли слухи, у Эйнштейна появились сторонники, но, как Планк написал Эйнштейну в 1907 году, противники теории относительности по‐прежнему составляли “немногочисленную, но сплоченную группу”[133].

В следующие несколько лет у Эйнштейна завязалась оживленная переписка со многими европейскими физиками. Часто предназначенные ему письма приходили на адрес Бернского университета: корреспондентам Эйнштейна казалось вполне логичным, что автор теории относительности работает в академическом учреждении. “Честно говоря, я был удивлен, прочитав, что Вы вынуждены каждый день отсиживать в конторе по восемь часов, – написал один молодой физик, планировавший приехать в Берн и работать с Эйнштейном. – История любит злые шутки”[134].

Летом 1907 года первым в Берн к Эйнштейну приехал ассистент Планка Макс фон Лауэ. Ожидая Эйнштейна в фойе здания почты и телеграфа, Лауэ заметил довольно неопрятного круглолицего человека лет под тридцать, но позволил ему пройти мимо: он небезосновательно считал, что этот человек не может быть отцом теории относительности. Когда Эйнштейн вскоре вернулся, они познакомились и отправились пройтись.

За первые два часа Эйнштейну удалось опровергнуть большинство законов физики и заговорить Лауэ до полусмерти. Он угостил гостя сигарой, такой скверной, что Лауэ “случайно” уронил ее с моста в реку Аре. В какой‐то момент, когда они наслаждались видом Бернских Альп, Эйнштейн критически заметил: “Просто не понимаю, как люди могут здесь шататься без дела?”[135]

26

Профессор Герман Минковский, невероятно умный, энергичный человек с закрученными вверх усами, преподавал математику в Политехникуме. Прочитав статью Эйнштейна о теории относительности, он вспомнил своего бывшего студента. “Да, это тот Эйнштейн, – с оттенком сожаления сказал Минковский своему ассистенту, – который всегда пропускал лекции. Честно говоря, я не верил, что он на такое способен”[136].

Тем не менее новая физика его заинтересовала, и он создал геометрическую интерпретацию уравнений специальной теории относительности, в результате чего появилось понятие “пространство-время”. Минковский построил четырехмерные диаграммы, где время играло роль четвертой координаты. Сейчас такие диаграммы называют пространственно-временными. События на них отображаются набором четырех координат – по одной на каждое измерение.

Использовать четырехмерные координаты действительно разумно. Если приятель пригласил вас на обед в свою нью-йоркскую квартиру, ему следует не только снабдить вас адресом (так сказать, положением квартиры в трех измерениях), но и указать дату и время этого события.

В используемой и сегодня терминологии Минковского каждое событие в пространстве-времени называется мировой точкой, а последовательность событий – движение электрона, полет бабочки, движение планеты по орбите – составляет мировую линию. У всего есть своя мировая линия.

Чтобы несколько упростить пространственно-временные диаграммы Минковского, обычно ограничиваются одной пространственной координатой, которую откладывают по горизонтальной оси, а по вертикальной оси откладывают время.

Если на обеде у приятеля вы все время простоите в углу, ожидая, пока кто‐нибудь с вами заговорит, ваша мировая линия будет сдвигаться вперед вдоль оси времени, но не вдоль пространственной оси. На пространственно-временной диаграмме это будет вертикальная прямая линия. Мировая линия человека, который убегает от вас с постоянной скоростью, – это прямая линия, наклоненная по отношению к обеим осям.

Пространственно-временные диаграммы позволяют легко объяснить, почему для разных наблюдателей такие понятия, как время и пространство, относительны и что означает одновременность. Минковский также предложил способ “преобразования” диаграмм, позволяющий легко переключаться с одного наблюдателя на другого. Огромное преимущество работы Минковского – описания событий в терминах пространства и времени – состоит в том, что она позволяет формализованно, точно и достаточно легко рассматривать эффекты специальной теории относительности.

В 1908 году Минковский прочел лекцию в Кёльнском университете[137], где изложил свои новые идеи. “Господа! – начал он достаточно эффектно. – Концепция пространства и времени, которую я вам представлю, восходит к экспериментальной физике, и в этом ее сила. Она радикальна. Отныне независимые понятия пространства и времени обречены, они полностью уходят в прошлое, а мы должны думать лишь о том или ином виде их союза, который обеспечивает объективную реальность”[138].

Говорить о пространстве – значит говорить и о времени. Они едины. Если раньше можно было рассуждать о растянутой по всей Вселенной ткани пространства – сцене, на которой разыгрываются те или иные события, – то теперь речь должна идти о единой ткани пространства и времени.

На Эйнштейна интерпретация Минковского впечатления не произвела. Он назвал ее “чрезмерной ученостью”[139] и отверг так же легко, как отказался от эфира.

А в другой раз Эйнштейн пожаловался, что раз математики взялись за его теорию, то он “уже и сам перестал понимать ее”[140].

27

Прошло пять лет, и Эйнштейн решил еще раз попытаться вернуться в академическое сообщество. Ему было двадцать восемь, он опубликовал несколько важнейших для современной физики работ, полностью пересмотрел результаты классической физики, но получить работу в университете все никак не удавалось.

В какой‐то мере в том была и его вина. В 1907 году он пытался стать сотрудником Бернского университета, где была вакансия начального уровня, предназначавшаяся обычно для выпускников факультета[141]. Согласно правилам следовало представить отборочной комиссии[142] не опубликованную ранее статью, пройти так называемую хабилитацию. От этого требования можно было отступить, если у кандидата имелись “другие выдающиеся достижения”[143]. Эйнштейн считал свои достижения поистине выдающимися. Однако на факультете с этим не согласились[144], и работы он не получил.

Смирив свою гордость, Эйнштейн опять подал документы, на этот раз с хабилитацией. И наконец, через восемь лет после окончания Политехникума, стал приват-доцентом. Эта должность не была ни значимой, ни прибыльной: в обязанности Эйнштейна входило чтение нескольких лекций и сбор платы со слушателей. Работа была столь малосущественной и столь мало оплачиваемой, что Альберт не мог позволить себе оставить работу в патентном бюро. Только теперь обязанностей у него стало еще больше.

Получить работу в патентном бюро Эйнштейну помог Марсель Гроссман, а теперь его выручил другой приятель. В 1908 году в Цюрихском университете учредили должность старшего преподавателя на кафедре теоретической физики[145], который должен был работать под руководством профессора Альфреда Кляйнера, долго добивавшегося появления этой кафедры. Эйнштейн был очевидным кандидатом, но Кляйнер хотел, чтобы место его ассистента занял Фридрих Адлер – приятель Эйнштейна со студенческих времен. Понимая, насколько талантлив Эйнштейн, Адлер убедил своего начальника, что Эйнштейн гораздо лучше подходит для этой работы.

Кляйнер поехал в Берн, чтобы послушать одну из лекций приват-доцента Эйнштейна, а как выразился Эйнштейн, “понять, что он за зверь”[146]. К сожалению, Кляйнеру не понравилось то, что он увидел. Эйнштейн вообще плохо читал лекции, к которым не слишком тщательно готовился, а тут еще за ним наблюдали, и он нервничал. После лекции Кляйнер дал понять Эйнштейну, что преподаватель он неважный, на что Эйнштейн, сохраняя видимость спокойствия, ответил, что должность профессора считает “совершенно ненужной”[147].

Это была неправда. Вскоре на целом ряде факультетов физики в университетах Швейцарии и Германии стало известно, что Кляйнер невысокого мнения об Эйнштейне как преподавателе. Эйнштейн пришел в ярость, не без оснований опасаясь, что эта информация окончательно закроет ему всякую возможность получить приличную академическую работу. Он написал Кляйнеру и обвинил в распространении слухов. Кляйнер сменил гнев на милость и ответил, что, если Эйнштейн еще хочет занять должность старшего преподавателя, он ее получит, но для этого ему надо продемонстрировать хоть какие‐то педагогические способности.

Эйнштейн поехал в Цюрих, чтобы прочесть еще одну пробную лекцию. “Вопреки своему обыкновению, – рассказывал он товарищу, – читал я хорошо”[148]. Кляйнер был удовлетворен и через несколько дней официально представил Эйнштейна факультету. Все же у части преподавателей оставались сомнения, надо ли принимать Эйнштейна на эту работу. Некоторые считали проблемой его еврейское происхождение, что было отражено в протоколе университетского собрания:

Ученым иудейского происхождения приписываются (в большом числе случаев небезосновательно) разного рода неприятные черты характера, такие как навязчивость, наглость и менталитет лавочника в восприятии своего академического положения. Однако следует отметить, что и среди иудеев есть люди, у которых нет даже следа вышеперечисленных неприемлемых качеств, и поэтому неправомерно дисквалифицировать человека только на том основании, что он оказался евреем… Поэтому и комиссия, и факультет в целом считают недостойным рассматривать антисемитизм как часть своей политики[149].

После тайного голосования – десять за и один против – Эйнштейна приняли на должность старшего преподавателя. Но он отказался, так как выяснилось, что его жалование будет меньше, чем в патентном бюро. В конце концов жалование было повышено, а предложение – принято. В 1909 году Эйнштейн наконец стал старшим преподавателем.

Одному из коллег он сообщил об этом так: “Вот теперь и я стал официальным членом этой гильдии развратников”[150].

28

Вначале мая 1909 года Анна Мейер-Шмид – домохозяйка, жившая в Базеле, – прочла в местной газете заметку, где сообщалось о назначении Эйнштейна. На нее нахлынули уже почти стершиеся из памяти воспоминания: как десять лет назад она провела лето в Метменштеттене, в отеле “Парадис”, принадлежавшем ее кузену. Она вспомнила ухаживавшего за ней красивого студента-физика, который вместе с матерью отдыхал в том отеле. И вспомнила написанные для нее стихи о любви.

Анна, теперь жена чиновника, отправила профессору Эйнштейну открытку с поздравлением. Он ответил ей письмом, содержание которого балансировало на грани между вежливостью и двусмысленностью. “Вероятно, я еще бережнее храню воспоминания о чудесных неделях, проведенных вместе с вами в отеле «Парадис», – писал он. – Я всем сердцем желаю вам счастья и уверен, что вы стали столь же обворожительной и жизнерадостной женщиной, какой в те дни были очаровательной и веселой девушкой”[151]. Он сообщил ей, что в конце концов женился на фройляйн Марич и что, хотя теперь его имя попало в газеты, он все тот же – разве что молодость прошла. В постскриптуме Эйнштейн, указав свой рабочий адрес, просил Анну навестить его, когда она окажется в Цюрихе.

Каковы бы ни были намерения Эйнштейна, Мейер-Шмид, похоже, восприняла его ответ как намек на возобновление прежних отношений. Она написала письмо, которое каким‐то образом попало к Милеве. В ярости от того, что эта женщина пишет Эйнштейну, а он – ей, Марич отправила письмо мужу Анны. Она заявила, что не знает причины, побудившей Анну написать второе, столь неуместное письмо. В конце Милева то ли искренне, то ли притворно добавила, что Эйнштейн возмущен заигрываниями Анны.

Эйнштейну пришлось вмешаться, чтобы разрядить ситуацию: он написал письмо с извинениями Георгу Мейеру. Он сознавался, что необдуманно и слишком остро отреагировал на открытку Анны, это всколыхнуло прежние чувства, но намерения его чисты. Эйнштейн умолял Мейера не обижаться на Анну, которая, он подчеркнул это, вела себя достойно и ничего плохого не сделала. Особо он просил прощения за вмешательство Милевы: “Со стороны моей жены было неправильно вести себя подобным образом, ничего не сказав мне, что можно объяснить только ее чрезмерной ревностью”[152].

Эйнштейн чувствовал себя скорее жертвой, а не виновником этого инцидента. Вся история, омрачившая его отношения с женой, ему не нравилась. Ее гнев и ревность были продемонстрированы в самом худшем виде, а ее опека начала угнетать его.

Не прошло и нескольких месяцев после того, как улеглись волнения, связанные с Анной Мейер-Шмид, как покой Эйнштейна нарушила другая женщина. Мария Винтелер, первая любовь Эйнштейна, так или иначе всегда присутствовала в его жизни: ее сестра Анна была женой Микеле Бессо, а брат Марии Пауль в 1910 году женился на сестре Эйнштейна Майе. Правда, Эйнштейн и Мария лет десять не переписывались. Однажды Эйнштейн не слишком тактично заметил Милеве: “Если я опять несколько раз увижу эту девушку, то наверняка снова лишусь рассудка. Я отдаю себе в этом отчет и боюсь подобного как огня”[153].

Он не преувеличивал. Эйнштейн и Мария снова встретились, когда она приехала в Берн навестить сестру и ее мужа. По-видимому, это случилось летом 1909 года. Теперь Мария была учительницей. Ей было тридцать два, Эйнштейну – тридцать. Их любовь возродилась очень быстро. Вероятно, не вызывая подозрений у Милевы, они встречались в окрестностях Берна: на густо поросшей зеленью горе Гуртен к югу от Берна, в лесу возле Бремгартена, в небольшом городке Цолликофен.

Я продолжаю жить памятью о тех нескольких часах, которые скупая судьба позволила мне провести с тобой. Моя личная жизнь совсем безотрадна. Я постоянно тоскую о тебе. Только погрузившись с головой в работу и размышления, мне удается перестать думать о тебе. Поэтому скажи наконец, почему ты бежишь от меня как от прокаженного? Мое счастье в том, чтобы увидеть тебя опять или получить от тебя хотя бы короткое письмо… Я чувствую себя мертвецом в этой жизни, жизни без любви и радости, где есть только обязанности[154].

Несколько месяцев Эйнштейн был в расстроенных чувствах. Ничего не изменилось даже тогда, когда семья переехала в Цюрих, а Милева снова забеременела. В марте 1910 года, явно все еще увлеченный Марией, он опять послал ей письмо. “Люблю тебя сердечно, думаю о тебе каждую свободную минуту; я несчастен так, как только может быть несчастен человек. Пропащая любовь, пропащая жизнь – именно так это отзывается во мне”[155], – уверял он Марию. Часы, проведенные вместе, писал он, “самые счастливые в моей жизни”.

Мария оставалась непреклонна. После нескольких месяцев молчания она написала Эйнштейну, чтобы сообщить, скорее всего, о своей помолвке с владельцем часовой фабрики. Эта новость и окончательный разрыв с Марией повергли Эйнштейна в отчаяние. Он ответил ей всего через полторы недели после рождения своего второго сына Эдуарда, хотя Милева еще не оправилась от родов.

Когда я читал твое письмо, мне казалось, я наблюдаю, как для меня роют могилу. Однако я еще раз благодарю тебя и милостивую Природу за подаренные мне, недостойному, пятнадцать лет тому назад и совсем недавно несколько часов блаженства. Ты теперь другая; мои слова относятся к той, другой, которая была моей. Прощай, и лучше ты вообще не вспомнишь обо мне, несчастном, чем будешь думать с ненавистью и горечью. Тебе может показаться, что я предатель, но это не так[156].

29

Новый взлохмаченный профессор произвел не слишком большое впечатление на студентов Цюрихского университета. Брюки у него были слишком короткие, часы – на дешевой железной цепочке, а вместо конспекта лекции – исписанный какими‐то каракулями листок размером с визитную карточку. Да и манера изложения материала не могла помочь студентам изменить кислое выражение лиц: Эйнштейн, видимо, только по ходу лекции решал, о чем будет говорить.

“Здесь необходимо сделать какое‐то нелепое математическое преобразование, но я еще не знаю какое, – заявил он на одной из лекций. – Кто‐нибудь знает, как действовать дальше? – Молчание. – Тогда оставьте пустой четверть страницы. Не будем попусту тратить время…”[157] – и он продолжил читать лекцию. Через десять минут, говоря совсем о другом, он неожиданно остановился и, прежде чем выписать пропущенное преобразование, объявил: “Я понял, что там должно быть”.

Но вскоре он завоевал расположение студентов. Они быстро поняли, что гораздо лучше следить за этим необычным мыслительным процессом, чем выслушивать любой отрепетированный монолог. На лекциях им посчастливилось наблюдать, как Эйнштейн думает. Они могли видеть, что он берет за основу, следить за ходом его рассуждений. В отличие от других преподавателей Эйнштейн не преподносил им волшебный сундук, заполненный окончательными результатами, не объясняя, как их можно получить.

Более того, Эйнштейн умел увлечь студентов. Он призывал задавать вопросы, говорить, когда что‐то непонятно. Он регулярно останавливался и спрашивал, все ли успевают следить за его рассказом. Студенты могли даже прерывать лектора. Во время перерыва Эйнштейн не возражал, когда студенты его группы подходили просто поговорить с ним или задать вопрос. Он готов был тратить на них время, отвечал доброжелательно и подробно, а иногда, увлекаясь, брал студента под руку и продолжал разговор.

Однако оказалось, что преподавание требует от профессора или даже доцента намного больших усилий, чем предполагал Эйнштейн. Он часто жаловался, что слишком занят: нагрузка была изматывающей. Особенно Эйнштейн ненавидел практические занятия. Одному из студентов он сознался, что не решается взять в руки прибор, опасаясь, что тот “может взорваться”[158]. Несмотря на кажущуюся бессистемность, Эйнштейн тщательно готовился и продумывал свои лекции.

Вечером, когда занятия заканчивались, он обычно спрашивал, не хочет ли кто‐нибудь отправиться в кафе “Терраса”. Студенты вместе с профессором шли через город к кафе, из окон которого открывался вид на реку Лиммат, берущую свое начало в Цюрихском озере. До самого закрытия они непринужденно говорили не только о физике и математике, но и обо всем вообще. Время от времени студенты так увлекались, что начинали подшучивать над своим профессором, правда, не преступая определенной черты. Студенты могли попасть в немилость к Эйнштейну, и тогда он вообще переставал обращать на них внимание или бросал на них особый взгляд. По воспоминанию одного из его студентов, этот “взгляд выражал такое негодование”, что воспринимался как “интеллектуальное наказание”[159].

Вечер не всегда заканчивался даже после того, как свет в кафе оказывался притушен, а стулья – сложены на столах. Однажды Эйнштейн объявил, что утром получил от профессора Планка работу, где есть ошибка. Может, кто‐нибудь хочет ее посмотреть? Вызвались два бесстрашных студента, готовые отправиться к Эйнштейну домой, чтобы разобраться с этой статьей.

– Попробуйте найти ошибку, пока я буду варить кофе[160], – сказал он им.

Ночные гости старались как могли, но, с их точки зрения, все было правильно, о чем они и сказали. Когда кофе был сварен и разлит по чашкам, Эйнштейн указал им на то, чего они не заметили. Потрясенные студенты предложили написать Планку и сообщить ему об этом. Хорошая идея, заметил Эйнштейн, но не следует прямо утверждать, что в статье есть ошибка. Они должны просто вежливо предложить правильное доказательство. Ведь результат верный, сказал он студентам, хотя доказательство – нет.

“Самое главное, – заверил он их, – не математика, а содержание. С помощью математики можно доказать что угодно”.

30

Эйнштейн оставался в Цюрихе недолго. В марте 1911 года они с Марич перебрались в Прагу, где ему предложили должность профессора. Город с его устремленными ввысь готическими соборами был прекрасен, чего нельзя было сказать об обществе. Эйнштейн писал Бессо, что здесь живут “люди, у которых отсутствуют естественные человеческие чувства”[161], жаловался, что им свойственны как “странная смесь классового чванства и сервильности” без намека на доброжелательность по отношению к ближнему, так и “показная роскошь, соседствующая с едва прикрытой нищетой на улице”.

Даже в этой затхлой атмосфере Альберт вскоре завел знакомства. Его свели с Бертой Фанта – хозяйкой салона в доме над аптекой “Юникорн”, где собирались в основном еврейские интеллектуалы. Здесь говорили о философии и литературе, читали лекции, слушали музыку, устраивали тематические маскарады.

Помимо Эйнштейна, редко появлявшегося в этом салоне без скрипки, гостями Фанта были философы, психологи, писатели, сионисты и музыканты. Изредка к ней заглядывал Франц Кафка. Вероятно, однажды, в канун Нового года, там поставили необычную пьесу о философских взглядах Франца Брентано, одним из авторов которой был Кафка. К сожалению, ни Кафка, ни Эйнштейн не дали себе труда хоть что‐нибудь написать друг о друге.

Больше внимания Эйнштейну уделял близкий друг Кафки, писатель, переводчик и композитор Макс Брод. Этот худой человек в очках с лицом аскета тогда работал над романом, в основу которого были положены последние десять лет жизни Тихо Браге – великого датского астронома, проводившего во второй половине XVI века наиболее точные наблюдения за движением звезд и планет. Когда роман “Тихо Браге идет к Богу” был опубликован, изображенный в нем Иоганн Кеплер – молодой ассистент Браге, считавший, что в созданном Богом мире должен быть геометрический порядок, и доказавший впоследствии, что планеты движутся по эллиптическим орбитам, – многим показался знакомым.

В романе идет речь о попытках Браге найти компромисс между геоцентрической моделью Солнечной системы Птолемея и новыми, радикальными гелиоцентрическими представлениями Коперника, сторонником которых был Кеплер. В романе Брода Кеплер – неприхотливый, выдержанный человек, преданный науке и истине. Говорят, что немецкий химик Вальтер Нернст, прочитав роман, сказал Эйнштейну: “Этот Кеплер – Вы”[162].

31

Мария Кюри овдовела в 1906 году. Ее муж Пьер Кюри, с которым они разделили Нобелевскую премию 1903 года, трагически погиб, попав под конный экипаж. Мария была совершенно подавлена. Ее горе разделял и ученик Пьера Кюри, известный физик Поль Ланжевен, предложивший оригинальный способ для описания ускорения частицы в жидкости и изобретший сонар – устройство, позволяющее обнаруживать подводные лодки с помощью ультразвука.

Ланжевен был уже давно женат и несчастлив в браке. Однажды он появился на работе весь в синяках и сознался, что на него напали вооруженные железным стулом жена и теща. Объединенные общим горем, Ланжевен и Мария начали проводить все больше времени вместе и вскоре стали любовниками. Они сняли квартиру вблизи Сорбонны, где могли втайне встречаться. Когда жена Ланжевена узнала об этом романе, она наняла человека, проникшего в квартиру и выкравшего любовные письма Кюри и Ланжевена.

Примерно в то время, в конце 1911 года, и Кюри, и Ланжевена пригласили в Брюссель на первый Сольвеевский конгресс. В интеллектуальном отношении это собрание было невероятно внушительным. Треть из двадцати его участников либо уже были нобелевскими лауреатами, либо вскоре ими стали. Кюри, первая женщина, получившая Нобелевскую премию, на этом конгрессе была единственной представительницей женского пола. Каждый участник конгресса получил по тысяче франков от Эрнеста Сольве – бельгийского химика и промышленника, разработавшего процесс получения кальцинированной соды и сделавшего на этом состояние. Сольве хотел найти своим деньгам хорошее применение, и, кроме того, у него были собственные, довольно странные, идеи, касающиеся гравитации, к которым он хотел привлечь внимание. Поэтому он решил профинансировать встречу лучших ученых Европы.

Сразу после начала конгресса теща Ланжевена продемонстрировала украденные письма некоему журналисту.

“История любви”[163] – так называлась статья в газете “Ле Журналь”, вышедшая 4 ноября 1911 года, когда Кюри и Ланжевен все еще были гостями Сольве. “Загадочное излучение радия… разожгло костер в сердце ученого, беззаветно изучавшего его действие; жена и дети этого ученого в слезах”. “Роман в лаборатории”[164] – такой заголовок украшал первую страницу другой газеты днем позже. Присутствие Кюри и Ланжевена на Сольвеевском конгрессе столь широко обсуждалось в прессе, что им обоим пришлось покинуть конгресс.

“Уже довольно давно известно, что Ланжевен хочет получить развод, – объяснял Эйнштейн своему другу Генриху Цангеру. – Если он любит мадам Кюри, а она любит его, им вовсе не обязательно куда‐то сбегать: в Париже у них есть достаточно возможностей для встреч”[165]. Кюри, продолжал он, “женщина неприхотливая и честная. Живется ей трудно, она обременена большим количеством обязанностей. У нее блестящий интеллект, но, несмотря на свою страстную натуру, она не настолько привлекательна, чтобы представлять для кого‐нибудь опасность”.

Вскоре после возвращения в Париж Кюри узнала, что за открытие радия и полония ей присуждена Нобелевская премия по химии. Она стала первым человеком, получившим две Нобелевские премии. Несмотря на всеобщее одобрение ее работы, тема романа Кюри и Ланжевена по‐прежнему привлекала чрезмерное внимание. Одна из газет, возможно, подправив там что‐то, осмелилась опубликовать их любовную переписку. Одновременно редактор газеты Гюстав Тери разразился гневной обличительной статьей о Кюри. Тери написал, что Ланжевен “хам и трус”[166]. Ланжевен счел своим долгом вызвать Тери на дуэль.

В итоге обошлось без стрельбы и дело было замято, но эта история только подлила масла в огонь. Новость о дуэли дошла до шведской академии наук, и Кюри посоветовали не приезжать на церемонию вручения Нобелевской премии в Стокгольм, а еще лучше – отложить получение премии до тех пор, пока не будет решен вопрос с разводом Ланжевена. Кюри заявили, что ей вообще не дали бы премию, если бы тогда сочли историю ее романа достоверной, а теперь в академии склонны думать, что эти слухи правдивы. Она заявила, что не видит связи между своей профессиональной деятельностью и личной жизнью и, поскольку премия присуждена за ее работу, в Стокгольм она поедет. Естественно, это вызвало еще более гневную реакцию прессы.

Оскорбленный тем, как обошлись с Кюри, Эйнштейн написал ей из Праги письмо поддержки:

Не насмехайтесь надо мной из‐за того, что пишу Вам, не имея сказать ничего существенного. Я настолько возмущен тем, как в данный момент общество осмеливается вести себя по отношению к Вам, что мне необходимо дать выход своим чувствам… Я намерен выразить Вам свое восхищение Вашим умом, Вашей невероятной энергией и Вашей честностью, и я счастлив, что в Брюсселе познакомился с Вами лично. Сегодня, не менее чем и раньше, любой, кто не входит в компанию этих низких людей, счастлив, что среди нас есть такие выдающиеся личности, как Вы и Ланжевен, настоящие люди, общение с которыми – особая честь. Если этот сброд продолжит обсуждать Вас, просто не читайте написанную ими чушь и оставьте ее тем пресмыкающимся, для которых она и была сфабрикована[167].

32

Представьте себе человека в небольшом помещении без окон и дверей – например, в кабине лифта. Узнать, где он находится, человек не может. Ему известно только, что он парит посреди помещения. Это означает, что он либо где‐то в далеком космосе, где на него не действует сила гравитации, либо в состоянии свободного падения на Земле. Однако определить, где именно он парит, человек не в состоянии: испытываемое им ощущение невесомости одно и то же в обеих этих не слишком комфортных ситуациях.

В ноябре 1907 года, еще работая в патентном бюро, Эйнштейн пытался понять, что стоит за таким понятием, как невесомость. Сидя за конторкой, но занимаясь отнюдь не патентными заявками, он вдруг понял, что в свободном падении человек не ощущает вес своего тела. Позднее Эйнштейн назовет это “самой удачной мыслью”[168] за всю свою жизнь. Он был поражен и взволнован, сообразив, что это ключ к построению теории гравитации. Теперь, возвращаясь мысленно к несчастному парящему человеку, он понял еще одну простую, но важную вещь: если тот падает, значит, он ускоряется. На основании этого Эйнштейн пришел к выводу, что два человека, один из которых падает в гравитационном поле, а другой – ускоряется в отсутствие гравитации, эквивалентны друг другу.

Этот вывод не столь очевиден, но Эйнштейн провел еще один мысленный эксперимент, позволивший прояснить ситуацию. В этом эксперименте тоже участвовал человек, просыпающийся в комнате без окон. Теперь он не парил между полом и потолком, как астронавт, а стоял на полу. Человек мог находиться на Земле и неподвижно стоять в гравитационном поле планеты, но все же оставалась возможность, что он где‐то в космосе. Действительно, если бы кто‐то прицепил веревку к потолку и тянул бы всю камеру “вверх” с постоянным ускорением, человек внутри чувствовал бы, что его ноги, как и на Земле, прижаты к полу. Он не только стоял бы на полу точно так же, как у себя дома, в банке или на почте, но мог бы уронить, например, пушечное ядро – и оно упало бы на пол. Эйнштейн пришел к выводу, что действие гравитационного поля и ускорения неразличимы. Он был настолько гениален, что, основываясь на этом, понял, насколько гравитация и ускорение тесно связаны.

Сформулированный Эйнштейном “принцип эквивалентности” стал основой для его размышлений о том, что есть гравитация. Он пытался понять, как можно обобщить специальную теорию относительности. Эйнштейн знал, что построенная им в 1905 году теория неполна, поскольку он рассмотрел только специальный случай тел, движущихся в одном направлении с постоянной скоростью или покоящихся. Он думал о более общей теории, учитывающей ускорение, и был уверен, что создать ее возможно. Позднее Эйнштейн говорил об этом так: “Я решил расширить теорию относительности и рассмотреть не только системы, движущиеся с постоянной скоростью, но и ускоряющиеся системы. Я ожидал, что подобное обобщение позволит мне решить проблему гравитации”[169].

Одним из парадоксальных следствий принципа эквивалентности было требование, чтобы свет менял свое направление под действием гравитации. Вернемся к человеку в лифте, движущемся вверх с ускорением. Теперь представим, что в стенке лифта есть крошечная дырочка, через которую может проникнуть солнечный луч. К тому времени, когда свет достигнет противоположной стенки лифта, сам лифт сместится вверх и свет окажется ближе к полу, чем отверстие, через которое он в лифт попал. Если нарисовать траекторию движения светового луча, окажется, что это загнутая вниз кривая. Поскольку согласно принципу эквивалентности действие силы притяжения и ускорения одинаково, световой луч в гравитационном поле должен изгибаться.

В 1911 году, к концу своего пребывания в Праге, Эйнштейн вернулся к общей теории относительности. Два явления привлекли его внимание. Первое: изгибание световых лучей. Об этом он думал и раньше, но теперь решил окончательно во всем разобраться. Как известно, от точки A к точке Б свет всегда распространяется вдоль прямой, определяющей кратчайшее расстояние между ними. Это знают все. Но почему тогда свет искривляется?

Возможным ответом было предположение, что траектория светового луча напоминает линию, соответствующую кратчайшему расстоянию между двумя точками на шаре или на другой искривленной поверхности. В этом случае кратчайшее расстояние – не прямая линия, а кривая, получившая специальное название: геодезическая. Возможно, благодаря наличию гравитации искривляется среда, через которую распространяется свет, то есть искривляется само пространство. Если это так, свет действительно должен распространяться не как обычно по прямой, а по геодезической линии.

И еще один вопрос занимал Эйнштейна: что происходит при вращении диска? В рамках специальной теории относительности есть проблема вращающегося диска. Для человека, связанного с системой отсчета, не вращающейся вместе с диском, длина окружности диска уменьшается. Это очень похоже на уменьшение длины поезда, мчащегося мимо стоящего на платформе человека. Эйнштейн показал, что в специальной теории относительности уменьшение длины окружности диска – это следствие постоянства скорости света, и сомнений тут нет. Но проблема в том, что для такого наблюдателя диаметр вращающегося диска не меняется, точно так же как для стоящего на платформе человека ширина поезда не меняется, хотя меняется длина. Уменьшение длины происходит только в направлении движения. Если длина окружности меняется, а диаметр – нет, следовательно, соотношение между этими двумя величинами не может определяться числом пи.

Число π связывает диаметр круга и длину его окружности. Это один из постулатов привычной для нас геометрии. Греческий математик Эвклид сформулировал основы этой геометрии около 300 года до нашей эры, и с тех пор никто в ней не сомневался. Эвклидова геометрия описывает формы на плоских поверхностях. В подобном случае все углы любого прямоугольника равны 90 градусам, сумма углов треугольника составляет 180 градусов и так далее. Но такая геометрия не может описать то, что происходит с вращающимся диском Эйнштейна. Если геометрия Эвклида не способна описать вращение, значит, она не способна описать и ускорение, поскольку на самом деле вращение – это один из видов ускоренного движения. Следовательно, в силу принципа эквивалентности, если эвклидова геометрия не может описать движение с ускорением, значит, она не подходит и для описания гравитации.

Эйнштейн понял: если учитывать искривление света и проблему вращающегося диска, для обобщения специальной теории относительности – возможности описывать ускорение и гравитацию – необходимо сформулировать ее на языке неэвклидовой геометрии. В неэвклидовой геометрии не все углы прямоугольника обязаны равняться 90 градусам. Нарисованный на поверхности Земли треугольник со сторонами, равными кратчайшему расстоянию между его вершинами, выглядит слегка выпуклым в сравнении с привычным для нас треугольником, а сумма его углов больше 180 градусов.

К сожалению, необходимый математический аппарат был сложен, и Эйнштейн его не знал: в университете он не уделял математике должного внимания. Однако он знал человека, очень хорошо разбиравшегося в этом вопросе.

В июле 1912 года Эйнштейн вернулся в Цюрих, где ему предложили должность профессора, и снова стал часто встречаться со своим старым другом и однокурсником Марселем Гроссманом. Гроссман, теперь декан математического отделения Политехникума, неэвклидову геометрию знал прекрасно. Неэвклидова геометрия была предметом его диссертации, а затем у него вышло еще семь статей на эту тему.

Эйнштейн позвонил своему другу почти сразу после приезда в Цюрих. “Гроссман, – сказал он ему, – ты должен мне помочь, иначе я сойду с ума!”[170] Он объяснил, с чем связаны его трудности, и Гроссман охотно согласился помочь. В частности, он обратил внимание Эйнштейна на работы Бернхарда Римана.

Риман – один из величайших математиков в истории. До него изучение неэвклидовой геометрии ограничивалось математическим описанием сферы и других близких к сфере трехмерных поверхностей. Риман же разработал метод, позволивший рассматривать даже поверхности, геометрия которых меняется от точки к точке: где‐то поверхность изогнута, в каких‐то местах неожиданно становится плоской, а затем внезапно искривляется совершенно странным образом. Более того, Риман нашел способ описания геометрии четырехмерного пространства. Для этого он использовал математические объекты, которые называют тензорами. Именно тензоры нужны были Эйнштейну для обобщения специальной теории относительности.

Тензоры – сложный математический объект, позволяющий хранить информацию. Возьмем вектор. Каждый вектор задается двумя элементами, содержащими информацию о чем‐то: один определяет направление этого чего‐то, другой – его величину. (Величина может означать, например, сколько имеется этого чего‐то, или какое до него расстояние, или какая у него скорость.) Итак, вектор – это комбинация двух элементов. Вылетающее из жерла пушки ядро имеет определенную скорость и определенное направление, поэтому можно вычислить вектор, описывающий движение ядра в момент вылета. Когда ядро, стремясь поразить врага, движется по изогнутой траектории, его скорость и направление движения постоянно меняются, поэтому в каждой точке траектории движение ядра описывается вектором. Вектор – это тоже тензор, но, к счастью, достаточно простой. А есть тензоры, содержащие гораздо больше элементов информации. И чем больше таких элементов содержит тензор, тем труднее его вычислить. Неудивительно, что тензоры, которые Эйнштейн использовал, пытаясь понять устройство Вселенной, содержали невероятно большое количество информации.

К тому времени, как Эйнштейн начал работать с Гроссманом, он уже пришел к одному из самых невероятных выводов в истории науки. А именно: он понял, что гравитация – это геометрия. Гравитация представляет собой кривизну пространства-времени. В соответствии с названием пространство-время – это объединение пространства и времени. Это ткань космоса, среда, где все существует. Масса деформирует пространство-время: чем больше масса, тем больше деформация. Под весом шара для игры в кегли поверхность батута прогнется сильнее, чем под весом мраморного шарика. Грубо говоря, то же самое происходит и с тканью космоса. Массивные объекты деформируют и искривляют пространство-время, и чем они массивнее, тем искривление пространства-времени больше. Можно сказать иначе: чем массивнее объект, тем больше его гравитационное поле.

Несколько месяцев после возвращения в Цюрих Эйнштейн потратил на то, чтобы с помощью тензоров получить систему уравнений, которые описывают пространство-время. Это была невероятно сложная работа. Иногда, убедившись, что тензоры – инструмент надежный, он подходил к задаче чисто математически, а иногда вперед выходила физика. Эйнштейн хотел убедиться, что полученные уравнения – не просто абстрактные формулы, что они действительно описывают мир. Он хотел быть уверен, что логика математических расчетов нигде не нарушена.

С помощью тензоров к концу 1912 года Эйнштейну удалось построить по существу правильную и красивую систему уравнений. Оставалось еще три года до того, как он представил миру свою новую теорию, а он уже фактически нашел решение, описывающее функционирование Вселенной. Но Эйнштейн хотел проверить полученные уравнения. При определенных условиях, скажем, описывая происходящее на Земле, они должны были давать тот же результат, что и теория Ньютона. Если это не так, то независимо от того, насколько уравнения красивы, они неправильны. Проверяя уравнения, Эйнштейн допустил ошибку. Складывалось впечатление, что его решение в конечном счете не согласуется с решением Ньютона. И Эйнштейн отказался от своей теории и занялся другими задачами.

В 1913 году Эйнштейн и Гроссман опубликовали некоторые свои результаты. Они понимали, что это незаконченная работа – они называли ее черновиком. И дело не в том, что статья была неполной, важнее, что она, откровенно говоря, была неправильной. Теория Эйнштейна – Гроссмана не была “полностью инвариантной”: полученные уравнения теоретически могли меняться в зависимости от того, как движется наблюдатель, – и это было ее главным недостатком. Изначально Эйнштейн хотел построить теорию, в рамках которой физические законы неизменны для всех: они не зависят от того, покоится наблюдатель или движется с ускорением, или от того, что является причиной ускорения. Кроме того, их теория не могла объяснить странную орбиту Меркурия.

С сороковых годов XIX века физики знали, что орбита Меркурия необычна. По определению перигелий планеты – это ближайшая к Солнцу точка ее орбиты. Со временем параметры орбит медленно меняются – и перигелий смещается. Перигелий Меркурия смещается чуть быстрее, чем того требуют законы Ньютона. Если быть точным, различие составляет 43 угловые секунды за каждые сто лет. Это крошечная величина, но все же ее необходимо учитывать. Сначала предполагали, что на Меркурий оказывает влияние какая‐то невидимая планета, наподобие того как Нептун влияет на орбиту Урана. Эту гипотетическую планету назвали Вулкан. Но, конечно, обнаружить Вулкан не удалось: такой планеты не существует.

Эйнштейн знал, что если в его уравнениях нет ошибки, то из них должно получаться правильное значение для смещения перигелия Меркурия. Эйнштейну очень хотелось убедиться, что все правильно, и он даже заручился согласием навестившего его летом Микеле Бессо помочь ему с вычислениями. К сожалению, полученное смещение было очень далеко от истинного значения. Однако Эйнштейн все еще был уверен, хотя и бездоказательно, что прав. Но одной уверенности мало: чего‐то явно не хватало.

“Природа показывает нам только хвост льва, – писал Эйнштейн другу. – Но я не сомневаюсь, что лев существует, даже если из‐за его колоссальных размеров мы не можем сразу увидеть всего льва целиком. Мы видим лишь то, что видела бы вошь, сидящая на его спине”[171].

33

Эльза Левенталь знала Альберта всю свою жизнь. Их матери были сестрами, а отцы – двоюродными братьями. Следовательно, она была и двоюродной, и троюродной сестрой Эйнштейна одновременно. Они говорили на одном языке, знали одни и те же места, им было известно множество семейных историй, у них были общие детские воспоминания. Они вместе попали на свой первый концерт мюнхенской оперы. Как и ее двоюродный брат, Эльза, став взрослой, уехала от родителей и вышла замуж за торговца текстилем. В этом браке у нее родились две дочери. Муж Эльзы растратил их состояние, и через двенадцать лет, в 1908 году, они развелись. Эльза вернулась к родителям.

Она стала заметной фигурой в берлинском светском обществе. Иногда Эльза устраивала драматические поэтические вечера в театре. Это была целеустремленная, волевая женщина, настойчиво взбиравшаяся вверх по социальной лестнице. Хотя Эльза была близорука, носить очки она отказывалась, и на одном из обедов стала есть стоявшие на столе цветы, которые приняла за салат.

В апреле 1912 года Эйнштейн приехал в Берлин, чтобы повидаться с друзьями и коллегами. Он также нанес обязательный визит своим тете и дяде, где и возобновилось их знакомство с Эльзой.

После возвращения Эйнштейна в Прагу она втайне от всех отправила ему письмо, на которое он ответил с замиранием сердца: “Никакими словами не передать, как я полюбил тебя за эти несколько дней… Я на седьмом небе от счастья, когда вспоминаю нашу поездку на Ванзее. Чего бы я только не отдал, чтобы повторить ее!”[172]

Однако прошла неделя, он осознал, насколько неподобающи их новые отношения, и написал об этом Эльзе. А еще через две недели опять послал письмо, пытаясь убедить в этом и самого себя.

Я пишу в такой поздний час, поскольку у меня дурные предчувствия относительно нашего романа. Мне кажется, что, если мы сойдемся ближе, это не принесет ничего хорошего ни нам, ни всем остальным. Поэтому сегодня я пишу тебе в последний раз. Я подчиняюсь неизбежному, и ты должна поступить так же… Без всякой надежды я несу свой крест[173].

Но оказалось, что Эйнштейн не в состоянии окончательно порвать с кузиной. В июле, сразу после возвращения в Цюрих, он сообщил Эльзе свой новый адрес.

В июле 1913 года Эйнштейн получил очень заманчивое предложение: стать одновременно профессором Берлинского университета, директором нового физического института и членом Прусской академии наук. Он будет самым молодым ее членом за всю историю академии. И, хотя речь идет о больших деньгах, читать лекции ему не придется. Милева, сказал он Эльзе, относится к переезду в Берлин со смешанными чувствами: “Она боится родственников, вероятно, тебя в первую очередь (надеюсь, что именно так!). Но мы с тобой можем быть очень счастливы вместе, не причиняя ей боль. Ты не можешь отобрать у нее то, чем она не обладает”[174].

Эйнштейн и Милева отдалились друг от друга. “Я воспринимаю жену как служащего, которого не могу уволить”[175], – писал он. Теперь Эльза стала источником любви, душевной теплоты, помощником в повседневной жизни. “Это позор, что я сел писать тебе опять, хотя получил твое письмо только сегодня, – писал он в октябре 1913 года. – Но я так тоскую по часам, проведенным с тобой спокойно и непринужденно, по приятным разговорам и по чувству уюта, что не могу сопротивляться и пытаюсь заменить все это жалким бумажным суррогатом реальности. К этому надо добавить, что ситуация у меня хуже некуда – ледяное молчание”[176].

Эльза посылала ему продукты и покупала подарки: одним из них стала щетка для волос, или, как называл ее Эйнштейн, “моя щетинистая подружка”[177]. Чтобы задобрить Эльзу, он посылал ей шутливые отчеты о проделанной работе: “Щетка для волос используется регулярно, остальная санитарная обработка – тоже относительно регулярно. В остальном поведение так себе, тру-ля-ля. Зубная щетка вышла на пенсию”[178].

Как было бы хорошо, писал он ей, если бы они могли жить без роскоши в маленьком богемном доме. Это было мечтой Эйнштейна еще со студенческих времен, и Милева разделяла ее. Но Эльза хотела совсем другого, и чистоплотность по‐прежнему была одним из камней преткновения.

Но, если я должен все время прихорашиваться, я перестану быть самим собой. Лучше пусть все идет к черту. Если ты находишь меня столь неэстетичным, поищи себе друга, больше соответствующего дамскому вкусу. Я же по‐прежнему ничего такого делать не буду. Несомненно, это имеет то преимущество, что многочисленные “пижоны” оставят меня в покое и перестанут являться ко мне домой.

Итак, грязно сквернословя, целую ручку с предусмотренного правилами гигиены расстояния.

Твой действительно немытый

Альберт[179].

34

“Ятвердо решил, что, когда придет мой час, я отправлюсь к праотцам, не слишком полагаясь на врачей, а до тех пор я намерен грешить, как того желает мое порочное сердце, – писал Эйнштейн Эльзе в 1913 году. – Диета: дымить как паровоз, работать как лошадь, есть все без разбора и не задумываясь, гулять только в действительно приятной компании, да и то редко… спать когда придется”[180].

Эйнштейн подтрунивал над Эльзой: заботясь о нем, она не скупилась на полезные советы. Возможно, это была лишь шутка, однако всю жизнь Эйнштейн жил именно по этим правилам. Дымил он постоянно. Курил сигары – самые толстые и самые длинные, какие только мог найти, но предпочитал трубку. Он верил, что курение трубки каким‐то образом способствует “более трезвой и объективной оценке дел человеческих”[181]. В 1950 году именно такую запись оставил Эйнштейн, когда его приняли в монреальский клуб курильщиков трубки, и он стал его пожизненным членом.

Трубка была инструментом, который “приводил в действие” его мозг и помогал ему думать во время работы. Одна из трубок Эйнштейна – прогоревшая простая старая трубка из шиповника – сейчас хранится в Национальном музее американской истории. В экспозиции, посвященной современной физике, этот экспонат привлекает наибольшее внимание.

Надо сказать, что Эйнштейн никогда не бросал курить надолго. В ответ на очередное замечание Эльзы о том, насколько это вредно для его здоровья, он заключил с ней пари, что сможет обойтись без трубки со Дня благодарения до Нового года. Пари он выиграл, но утром первого января встал на рассвете и весь день не выпускал трубку изо рта, только чуть сдвигая ее в сторону, чтобы поесть.

Эйнштейн предпочитал табак марки Revelation, но мог курить практически все что угодно. В конце жизни, когда врач в очередной раз запретил ему курить, Эйнштейн изменил привычный маршрут, по которому ходил на работу. Обычно он шел через зеленый скошенный луг, но затем он понял: на улице можно найти недокуренную сигару или окурок сигареты и поднять, чтобы набить этим табаком трубку. Эйнштейн не хотел обижать доктора, открыто покупая табак. Он продолжал курить подобранные окурки[182] до тех пор, пока один из друзей не согласился регулярно снабжать его табаком. Эйнштейн считал себя вправе нарушить табу, если формально табак был не его.

35

Отношения Эйнштейна и Марич уже давно дали трещину, а переезд в Берлин в апреле 1914 года не оставил от их брака камня на камне. Марич была несчастна, а Эйнштейн рассматривал семью только как обременение, отвлекающее его от работы. Он был влюблен в свою двоюродную сестру, у Милевы тоже был по крайней мере один роман.

Не прошло и двух месяцев после переезда на новую квартиру, как она забрала мальчиков и переехала к одному из их друзей. Правда, Милева все еще надеялась, что отношения с мужем возможно наладить. Вскоре Эйнштейн отправил Марич ультимативную записку, где сформулировал условия, при которых они могут продолжить жить вместе. Без всякого вступления он потребовал:

A. Ты должна гарантировать, что:

1. Моя одежда и белье будут в полном порядке.

2. Трижды в день, регулярно еда будет доставляться ко мне в комнату.

3. Моя спальня и мой кабинет будут содержаться в чистоте, а мой письменный стол останется только в моем ведении.

B. Ты должна прервать все личные отношения со мной, кроме тех, которые необходимо поддерживать, живя в обществе. В частности, ты не должна претендовать на то, что я:

1. Буду проводить время дома.

2. Буду появляться с тобой в свете или куда‐то ездить.

C. В отношениях со мной ты обязана:

1. Не ждать проявления интимных чувств, ни в чем не упрекать меня.

2. Прекратить разговор со мной, если я того потребую.

3. Немедленно и без возражений покинуть мою спальню или мой кабинет, если я того потребую.

D. Ни словом, ни делом не очернять меня перед детьми.

В конце была горькая и слегка смущенная приписка:

Иди своим путем, позволь себе нарушить супружескую верность. Мне это действительно безразлично. Читай письмо медленно. Это пойдет тебе на пользу. Прочти его и своим родственникам. Они ничего изменить не могут[183].

Затем следовал постскриптум для Ганса Альберта: “После приезда в Берлин ты совершенно обленился”.

Когда Марич согласилась на требования Эйнштейна, он отправил ей еще одно письмо – хотел убедиться, что ей “все абсолютно ясно”[184].

Я готов вернуться в нашу квартиру, поскольку не хочу терять детей и не хочу, чтобы они потеряли меня, – и только по этой причине. После всего, что произошло, говорить о дружеских отношениях между нами не приходится. Мы должны оставаться лояльными друг к другу, а наши отношения должны стать сугубо деловыми; личное будет сведено до минимума. Со своей стороны я обещаю вести себя подобающим образом, как вел бы себя по отношению к любой посторонней женщине. На это моего доверия к тебе хватает, но только на это. Если для тебя невозможно продолжать жить вместе на таких условиях, я смирюсь с необходимостью развода.

24 июля 1914 года они встретились, чтобы оформить договор о раздельном проживании. Эйнштейн согласился выплачивать Милеве примерно половину своего жалования и не требовать развода. В следующую среду Милева с мальчиками покинула Берлин и переехала в Цюрих. Они уезжали утренним поездом. Эйнштейн провожал их, и это был один из тех редких случаев, когда он плакал. На самом деле он проплакал весь день и весь вечер. Ему трудно было вообразить жизнь вдали от сыновей – подобная перспектива ужасала его.

“Я был бы настоящим монстром, чувствуй я себя иначе”[185], – написал он.

36

Уфилософа и математика Бертрана Рассела был невероятно широкий круг знакомых: он встречался практически со всеми известными людьми конца XIX и первой половины XX века. Редко для кого у него нашлось доброе слово.

Например, он писал: “Ленин произвел на меня меньшее впечатление, чем я ожидал”[186]. По его мнению, лорд Альфред Теннисон “скорее лицемер. Я считаю его мошенником”. Дуайт Эйзенхауэр “глупец”, тогда как Джордж Бернард Шоу “тщеславен, и в этом он весь”. Что же касается Дэвида Герберта Лоуренса, то он “совершенно непереносим. Он фашист”.

Однако об Эйнштейне, которого Рассел знал довольно хорошо, в 1961 году он вспоминал как о “невероятно симпатичном человеке. Он держался очень просто, без намека на претенциозность. Если встретишься с ним в вагоне поезда, можно и не догадаться, насколько он знаменит. Эйнштейн был очень, очень дружелюбным, невероятно свободомыслящим человеком. Вообще я думаю, что это был прекрасный человек – самый приятный из всех великих людей, которых я когда‐либо знал. Ни в коем случае я не хотел бы, чтобы хоть в чем‐то он был другим”.

37

В1914 году началась Первая мировая война, а за несколько лет до этого в большинстве стран Европы все громче слышалось “бряцание оружием”[187]. Именно так определил происходящее Эйнштейн. Как и многие другие, он надеялся, что все обойдется.

Близким другом Эйнштейна был один из директоров Института физической химии кайзера Вильгельма в Берлине Фриц Габер. Когда началась война, этот человек со следами юношеских дуэлей на лице не отправился на фронт, но тем не менее считал себя солдатом. Получив офицерское звание, он стал приходить на работу в военной форме, а на улице надевал и каску.

Два научных результата Габера были очень важны для военной кампании Германии. Первый изменил образ планеты. Британия, рассчитывая контролировать поставки не только продовольствия, но главным образом нитратов, достаточно быстро установила морскую блокаду Германии и ее союзников. Нитраты, необходимые для производства удобрений, являются и критически важным компонентом взрывчатых веществ. Отсутствие нитратов вынудило бы Германию очень быстро закончить войну. Еще до начала войны Габер понял, что Германия может столкнуться с дефицитом нитратов. Ему удалось разработать метод синтеза аммиака – соединения, превращающегося в нитрат в результате простой химической реакции. Впервые в истории люди получили возможность создавать искусственные удобрения для сельского хозяйства – а вдобавок и бомбы – вне зависимости от нерегулярных, ненадежных естественных процессов.

Химическое оружие – еще один вклад Габера в войну. Он первым предложил использовать в военных целях газообразный хлор и горчичный газ – иприт. При вдыхании газообразный хлор попадает в легкие, где, соединяясь с жидкостью, превращается в соляную кислоту: человеку кажется, что внутри него все горит, и при этом он тонет в заполнившей его жидкости. Иприт поражает кожу и легкие, приводит к временной слепоте.

Хотя политические взгляды и поведение Габера и Эйнштейна отличались разительно, они оставались очень близкими друзьями и во время войны, и после нее. Уйдя от Эйнштейна, Марич с детьми переехала именно к Габеру. В то время как Габер экспериментировал с хлором, Альберт обучал сына своего друга математике.

Эйнштейн был пацифистом. В начале войны он признался другу, что чувствует себя не в своей тарелке. “В такое время, как это, – писал Эйнштейн, – понимаешь, к какому презренному виду тварей ты принадлежишь. Я… чувствую одновременно и жалость, и отвращение”[188].

Эйнштейн сохранил швейцарское гражданство. Это означало, что даже по требованию самого кайзера его нельзя было призвать сражаться во славу Германии. Эйнштейн не спешил добровольно использовать в этих целях и свой талант ученого. Наоборот, во время войны он входил в совет Центральной организации за прочный мир[189]. Одним из первых он стал членом Лиги нового отечества, выступавшей за образование Соединенных Штатов Европы, что позволило бы избежать новых конфликтов в будущем. В 1916 году эта организация была запрещена правительством.

Эйнштейна попросили принять участие в создании сборника, куда входили статьи поддерживающих войну интеллектуалов. Он согласился – и в своей статье с осуждением писал о состоянии современного государства, о биологически обусловленных “агрессивных отличительных признаках мужских особей”[190] и назвал войну наихудшим врагом на пути развития человечества. “Но зачем так много слов, когда я могу сформулировать все в одном предложении, – написал он в заключение, – в предложении, очень подходящем для еврея: славьте своего Господа Иисуса Христа не только словами и гимнами, но прежде всего делами своими”.

Наконец, в 1918 году власти, посчитав, что Эйнштейн стал слишком опасен, решили ограничить его свободу передвижения. Тем временем Фриц Габер отправился в Стокгольм получать Нобелевскую премию по химии за работы, сделанные во время войны.

38

ВБерлине Эйнштейн продолжал сражаться с уравнениями гравитационного поля. Дело было нелегким. Битва продолжалась больше года. Она так затянулась главным образом потому, что Эйнштейн выбрал неверный подход. После отъезда Марич с детьми он переехал на другую квартиру. Эта квартира располагалась в новом здании, в ней было семь комнат, но мебели явно не хватало. Теперь он мог в одиночестве работать, когда ему хотелось, а есть и спать, когда вспомнит об этом. Погруженный в свои мысли, бродил он по почти пустым комнатам. Было очевидно: с черновым вариантом его и Марселя Гроссмана теории накапливается все больше проблем. Но Эйнштейн не готов был сдаться, пока еще не готов.

Летом 1915 года он поехал в Гёттинген, где собирался прочесть недельный курс лекций и рассказать, как продвигается его работа. В изучении математических аспектов теоретической физики Гёттингенский университет занимал ведущее место. Здесь одним из самых знаменитых математиков был Давид Гильберт. О таланте Гильберта Эйнштейну было известно, они подружились. В восторге от того, что нашелся человек, способный понять его работу, Эйнштейн объяснил Гильберту сложности, с которыми столкнулся. Идея захватила Гильберта, захватила настолько, что он, как это часто бывает, решил проверить, не удастся ли ему вывести правильные уравнения поля.

Спустя три месяца после визита Эйнштейна в Гёттинген в черновом варианте теории обнаружились еще два прокола, и он опустил руки. Именно в тот момент, когда Эйнштейн уже готов был отправить свой многолетний труд пылиться на полке, он узнал, что и Гильберт пытается получить правильную систему уравнений. Эйнштейн опять занялся тензорами. Он испытывал и проверял свою систему уравнений. В этот раз он хотел быть абсолютно уверен, что его уравнения ковариантны: что законы Вселенной одинаковы для всех и при любых обстоятельствах.

Одновременно с выводом корректной системы уравнений общей теории относительности Эйнштейн прочел серию лекций в Прусской академии наук, где резюмировал состояние своей теории на данный момент. В ноябре 1915 года каждый четверг Эйнштейн появлялся в Большом зале Королевской библиотеки и делал доклад для своих собратьев-академиков. Во время первого доклада он подробно рассказал, где была ошибка, признал, что его усилия пошли прахом, и пояснил, что недавно изменил подход к проблеме.

Все это время Эйнштейн и Гильберт переписывались – каждый пытался вырваться вперед. После второй лекции Эйнштейн получил письмо, где Гильберт сообщал, что в следующий четверг готов во всех деталях представить свой вариант теории в Гёттингене и приглашает Эйнштейна на доклад. Эйнштейн начал нервничать и, разумеется, ответил, что приехать не может, но с тревогой попросил у Гильберта черновой вариант статьи. Одновременно Эйнштейн решил еще раз проверить новую систему уравнений, хотя и понимал, что это еще не окончательный ее вариант. Он в который раз повторил совместные с Бессо расчеты для орбиты Меркурия и, к своему величайшему удовлетворению, обнаружил, что получил абсолютно правильный ответ: 43 угловые секунды.

“Несколько дней я был вне себя от радости и волнения”[191], – рассказывал Эйнштейн. Позднее его друг Абрахам Пайс заметил: “Думаю, это, безусловно, было самое сильное эмоциональное потрясение в его научной жизни, а возможно, даже и во всей жизни вообще”[192].

Эйнштейн представил свои результаты на собрании академии 18 ноября. В тот же день он получил от Гильберта рукопись его статьи и обнаружил удивительное сходство со своей работой. Двумя днями позже Гильберт отправил статью, названную несколько патетически – “Основы физики”, в научный журнал.

Эйнштейн, вымотанный, страдающий от болей в желудке, должен был успеть получить в окончательном виде уравнения гравитационного поля, чтобы представить их 25 ноября на последней лекции в Королевской библиотеке. Уравнения были ковариантны – именно этого он всегда добивался. Он построил свою общую теорию относительности. В одном из простейших вариантов – многое здесь скрыто в обозначениях – она сводится к красивой короткой формуле: Gμν = 8πTμν.

Гильберт наконец тоже опубликовал свою статью в декабре[193], но до этого изменил в ней уравнения так, что они совпали с уравнениями, представленными на лекции Эйнштейном. Гильберт никогда не утверждал, что первым вывел эти уравнения, и вскоре, к великой радости обоих, их дружеские отношения с Эйнштейном были восстановлены.

Уравнения гравитационного поля одновременно и вводят, и аккуратно описывают новую концепцию времени, пространства и гравитации. Эти уравнения, несмотря на всю их сложность, сводятся к простым утверждениям: материя определяет, насколько искривлено пространство-время (левая часть уравнения), а искривленное пространство-время определяет движение материи (правая часть). Можно сказать, что Вселенная исполняет удивительный вальс, где партнеры, влияя друг на друга, формируют рисунок танца.

Эти уравнения можно использовать на практике для описания любого числа различных взаимодействий объектов в пространстве. Подставьте в эти уравнения правильные числа – и они будут описывать, как ведет себя метеор, несущийся сквозь пустое пространство, траекторию малой планеты, вращающейся вокруг гигантской звезды, распространение гравитационных волн, вращение галактик.

39

Через шестнадцать лет, обедая с Чарли Чаплином в Калифорнии, Эльза на свой лад описала момент создания теории гравитации. Не было нужды утруждать мистера Чаплина упоминанием, например, о тех муках, через которые прошел Альберт. И конечно, он не должен был знать, что тогда они не жили вместе. Вот как Чаплин вспоминал о том разговоре:

За обедом она рассказала о том, что происходило тем утром, когда Эйнштейн создал теорию относительности.

“Доктор, как всегда, спустился в халате к завтраку, но почти ни к чему не притронулся. Я насторожилась и спросила, что его беспокоит. «Дорогая, – сказал он, – мне в голову пришла прекрасная идея». Выпив кофе, Альберт сел за пианино и начал играть. Сыграв несколько пассажей, он останавливался, что‐то записывал и повторял: «Идея прекрасная, просто замечательная!» Я попросила: «Ради бога, не томи, расскажи скорее!» Он ответил, что это сложно и ему надо еще кое в чем разобраться”.

По ее словам, Эйнштейн еще около получаса продолжал играть, делая какие‐то пометки, затем поднялся к себе в кабинет, сказал ей, что не хочет, чтобы его беспокоили, и оставался там две недели.

“Каждый день я передавала ему еду, – рассказывала она. – По вечерам, чтобы размяться, он недолго гулял, а затем возвращался к работе. Как‐то, – продолжала она, – Альберт, очень бледный, спустился вниз. В руках он держал два листа бумаги. «Все», – сказал он и устало положил листки на стол. Это и была общая теория относительности”[194].

40

21 октября 1916 года в два часа пополудни друг Эйнштейна Фридрих Адлер вошел в венский отель “Майсль унд Шанд”, где обедал министр-президент Австрии граф Карл фон Штюргк. Адлер подошел к столу, где сидел Штюргк, выкрикнул: “Долой абсолютизм! Мы хотим мира!” – и трижды выстрелил ему в голову. При аресте Адлер не сопротивлялся.

С 1912 года фон Штюргк был главой правительства. Он установил авторитарный милитаристский режим, распустил парламент и управлял с помощью указов императора Франца Иосифа. В том же году Адлер переехал из Цюриха в Вену. Он был социал-демократом и отказался от академической карьеры, чтобы стать политиком, как и его отец. За день до убийства была запрещена запланированная Адлером демонстрация, где предполагалось потребовать созыва парламента.

Эйнштейн прочел об убийстве в берлинской газете. Он не имел ни малейшего представления о мотивах Адлера, однако был убежден, что должен ему помочь. В частности, именно Адлер уступил ему место ассистента на кафедре теоретической физики в Цюрихе[195], что позволило Эйнштейну получить первую полноценную академическую должность. Альберт написал жене Адлера Кате и предложил свою помощь. “Среди моих знакомых Фридрих один из самых лучших и самых чистых людей, – заявил Эйнштейн. – Я сомневаюсь, что он действовал необдуманно, это слишком ответственный человек”[196]. Эйнштейн написал и Адлеру в тюрьму, предлагая стать свидетелем защиты, и обратился за помощью к своим друзьям в Цюрихе – бывшим коллегам Адлера. Благодаря усилиям Эйнштейна авторитетные члены цюрихского физического общества дали Адлеру положительную характеристику.

Когда в мае 1917 года Адлеру вынесли смертный приговор, Эйнштейн, надеясь представить своего друга с выгодной стороны, дал интервью одной из газет. Он сказал, что, вероятно, поступок Адлера можно оправдать: “Его научной работе свойственна объективность, и ею же он руководствуется в своих действиях”[197].

К моменту вынесения приговора в определенных кругах уже было известно, что из глубокого уважения к отцу Адлера, лидеру социал-демократов, жизнь его сыну, видимо, сохранят. После апелляции смертный приговор заменили на восемнадцать лет “заключения в крепости”, а после окончания Первой мировой войны Адлер был амнистирован.

До конца своих дней Эйнштейн отдавал должное австрийцам, сохранившим жизнь его другу.

41

Ана русском фронте в глубокой траншее укрывается человек лет за сорок: у него высокий лоб с залысинами, большие пушистые усы и погоны лейтенанта на плечах. Это Карл Шварцшильд. На войну он ушел добровольцем. Сначала Шварцшильда отправили в Бельгию, где он составлял прогнозы погоды, а в январе 1916 года на Восточном фронте в его задачи входит расчет траектории артиллерийских снарядов. Но сейчас Шварцшильд пишет письмо Альберту Эйнштейну, собираясь сообщить важную новость. Несмотря на ужасы и тяготы войны, математику Карлу Шварцшильду – бывшему профессору в Гёттингене и директору астрофизической обсерватории в Потсдаме – удалось найти решение эйнштейновских уравнений поля.

Даже сам Эйнштейн не преуспел в этом: вначале он думал, что уравнения поля вообще нерешаемы. Он пытался решить их в рамках некоторого приближения (часто используемый прием) и полагал, что больше ничего сделать нельзя. Бывает, что дифференциальные уравнения вообще не имеют точного решения – это совсем не та математика, к какой привыкло большинство людей. К уравнениям общей теории относительности даже подступиться трудно, но Шварцшильду понадобилось всего несколько месяцев на то, что не удалось Эйнштейну, – он нашел решение этих уравнений. Несколькими месяцами раньше он написал Эйнштейну: “Война оказалась благосклонна ко мне, позволив, несмотря на сильный артиллерийский огонь с достаточно близкого расстояния, совершить прогулку в страну Ваших идей”[198].

Эйнштейновские уравнения поля определяют правила общей теории относительности – законы, которым подчиняется пространство-время. Решение уравнений поля описывает поведение пространства-времени в конкретных случаях. Например, что происходит, когда две звезды вращаются друг относительно друга или когда очень большая планета сталкивается с двумя своими спутниками, и так далее. Понятно, что Шварцшильд упростил задачу как только мог. Он рассмотрел простейший случай сферически симметричного, однородного, электрически нейтрального массивного тела в отсутствие вращения. Иначе говоря, ни с чем не взаимодействующую шарообразную массу. Его решение точно описывает, какой должна быть форма пространства-времени вокруг такого шара, что позволяет рассчитать траекторию движущихся в его окрестности объектов. На самом деле полученный результат весьма полезен, поскольку форма большинства космических объектов близка к сферической.

Однако, писал Шварцшильд, в его решении – несомненно правильном – есть нечто странное. Из этого решения видно, скорее даже с необходимостью следует, что когда сильно сжатая масса шара сосредоточена в достаточно малой области пространства, расчет перестает работать. Если, например, гигантскими космическими клещами сжать Солнце так, чтобы вся его масса оказалась внутри сферы некоторого радиуса, решение “срывается” – на языке математики это называют стремлением к бесконечности. Величина такого радиуса (сейчас его называют радиусом Шварцшильда) зависит от начальной массы: чем массивнее исходный объект, тем больше радиус Шварцшильда. Например, в случае шара с массой, равной массе Солнца, радиус Шварцшильда меньше двух миль, то есть он невероятно мал в сравнении с истинным размером звезды. В центре такого плотного сгустка массы пространство-время бесконечно скручено. Можно сказать, что ничто не в силах вырваться наружу из области пространства радиусом в две мили – не только ни один предмет, но даже и свет. Объект, который таким образом формируется, представляет собой абсолютно черное тело. Более того, благодаря невероятному искривлению пространства-времени внутри него, похоже, и время там должно остановиться.

Казалось бы, особого смысла в таком необычном поведении решения нет, но тогда ни один из корреспондентов не придал этому особого значения. Да, странно, но неважно. Эйнштейн всегда считал, что такие математические выкрутасы никакого отношения к реальному миру не имеют. Но это не так. Начиная с 1960‐х годов подобные плотно упакованные, странные с точки зрения математики объекты стали называть черными дырами. Их изучение становится все более важным разделом астрономии. Заглядывая во всепоглощающую бездну черной дыры, современное поколение физиков пытается раскрыть секреты Вселенной. В 2019 году, через сто с лишним лет после работы Шварцшильда, была сделана первая фотография черной дыры. Черные дыры, несмотря на их парадоксальные свойства, реальны. Это вполне обычные космические объекты, разбросанные по всей Вселенной: маленькие и большие, расположенные в центрах галактик и сталкивающиеся друг с другом.

У Шварцшильда оставалось мало времени, чтобы разобраться с выводами, следующими из его решения. На фронте он заразился пузырчаткой – редким аутоиммунным заболеванием – и умер через несколько месяцев после того, как отправил Эйнштейну письмо со своей статьей. В честь Шварцшильда названы: астероид, обсерватория, кратер на обратной стороне Луны и, конечно, определенный тип черных дыр.

42

Небо ночью темное. Но почему? Оно заполнено миллиардами миллиардов звезд. Их так много, что в каждой его точке можно найти сияющую звезду. Мы окружены фонарями ядерного синтеза, и свет от этих фонарей миллионы лет без помех движется сквозь вакуум пространства. Если везде, по всем направлениям есть звезды, залитое белым светом ночное небо должно было бы просто сверкать. Однако мы видим только светящиеся в темноте пятнышки размером с булавочную головку.

Тысячи лет философы и физики ломали головы над этим вопросом. Древние греки размышляли об этом более двух тысяч лет тому назад. В начале XVII века ответ пытался найти немецкий астроном Иоганн Кеплер, а веком позже – английский физик и астроном Эдмунд Галлей. В 1901 году английский физик лорд Кельвин опубликовал на эту тему короткую статью, но ошибся. Только новая модель Вселенной позволила понять, почему ночное небо темное. Черный цвет ночного неба тесно связан с одним из следствий общей теории относительности Эйнштейна, тем, которое известно как его “величайшая ошибка”[199].

Общая теория относительности в форме уравнений поля, полученных Эйнштейном в 1915 году, невероятно красива. Она позволяет по‐новому взглянуть на космос, объясняет его тайны (например, необычную орбиту Меркурия), настаивает на необходимости по‐новому взглянуть на время, пространство и массу. Но оставалось ощущение: что‐то не сходится.

Проблема в том, что полная масса Вселенной, то есть суммарная масса всего, что в ней есть: всех звезд и планет, метеоров, комет, влияет на ее размер как целого. Эйнштейн понял, что если его уравнения применить ко всей Вселенной, то получается, что Вселенная не может быть статической – ее размер с необходимостью будет меняться. В статической Вселенной гравитационные силы постепенно соберут всю материю воедино. Однако этого очевидно не происходит: материя не собирается в одной точке. Итак, Вселенная не может быть статической. Если основные положения общей теории относительности верны, Вселенная должна быть либо расширяющейся, либо сжимающейся. Это значит, что или материя во Вселенной заставляет ткань пространства растягиваться, и тогда однажды звезды, великие “дворцы, созданные природой”, окажутся так далеко друг от друга, что темнота будет преобладать практически везде, или нестатичность приведет к сжатию, коллапсу, так что постепенно все стянется в одну точку, превратится в ничто.

Эйнштейн считал, что ни с одним из таких сценариев согласиться нельзя. Но, что еще существеннее, они оба противоречили фактам. В начале XX века астрономы даже не подозревали, что Вселенная больше Млечного Пути, а в нашей родной галактике все казалось стабильным. Конечно, Земля вращается вокруг Солнца, планеты везде движутся сходным образом. Однако, насколько можно было судить, в общей космической схеме устройства мира все оставалось на своих местах: ничего не удалялось и не приближалось. Единое мнение физиков того времени, включая Эйнштейна, сводилось к тому, что космос статичен: он не имеет ни начала, ни конца.

Вместо того чтобы довериться собственной теории – и неважно, сколь странные выводы из нее следовали, – Эйнштейн согласился с общепринятым мнением и признал, что был не совсем прав. Ему было около сорока, середина жизни, не слишком мало, чтобы во второй раз переосмыслять свое представление о Вселенной, но и не слишком много, чтобы полагать, будто знаешь все лучше всех. В Германии Эйнштейн был известным, заслуженно уважаемым в научном сообществе профессором. Он любил комфорт, основательность и, хотя ему, возможно, не понравилось бы такое определение применительно к себе, был типичным представителем среднего класса. Упорное сражение с общей теорией относительности убедило его в могуществе математики, укрепило доверие к интуиции и мысленным экспериментам, но он по‐прежнему предпочитал опираться на наблюдения и факты. Казалось, что если полагаться на факты, то особого выбора у него и нет. Он должен навести порядок в своих уравнениях. Если этого не сделать, общая теория относительности будет оторванным от реальности недоразумением. Помогла искренняя вера Эйнштейна в однородность и изотропность Вселенной. Иными словами, уверенность в том, что Вселенная во всех направлениях одинакова, что Земля не занимает в ней какое‐то выделенное место. Эйнштейн был убежден, что Вселенная неизменна и бесконечна, несмотря на то, что его теория предсказывала другое.

В 1917 году Эйнштейн внес, по его словам, “небольшое изменение”[200] в уравнения поля: ввел в них “космологическую постоянную” (kosmologische Glied), которую обозначил греческой буквой лямбда – Λ. Космологическая постоянная была чем‐то вроде заплатки на уравнениях Эйнштейна, необходимой, чтобы и с точки зрения математики Вселенная была статической. Это выглядит как жульничество, и в какой‐то мере так оно и было, но результат оказался не столь уж плохим. Эйнштейн не просто добавил некое непонятное число, позволившее ему добиться желаемого. Оно, во‐первых, не влияло на хорошую работоспособность уравнений. И во‐вторых, что немаловажно, добавленное число уже присутствовало в первоначальном варианте теории, было готово к использованию. Тогда Эйнштейн предположил, что это число равно нулю и поэтому его можно опустить. Теперь же он посчитал, что это не так.

Космологическая постоянная уравновешивает гравитационное сжатие направленными наружу силами и стабилизирует Вселенную. Одним словом, она задает антигравитацию. Хотя Эйнштейн посчитал необходимым ввести космологическую постоянную, это его не радовало. В статье, где она появилась, сказано: “Чтобы описание было свободно от противоречий, пришлось, правда, ввести в уравнения гравитационного поля дополнительный член, не оправданный нашими фактическими знаниями о гравитации”[201]. Эйнштейн был явно расстроен.

С его точки зрения, этот дополнительный член нарушал элегантность выведенных уравнений. Он “оказывал разрушительное воздействие на формальную красоту”[202] общей теории относительности. Да, Эйнштейн добавил космологическую постоянную, но его больше заботило, что это чувствовалось. От нее попахивало чем‐то низкопробным, некачественным. И речь шла не только о работе самого Эйнштейна, но и о работе Бога. Эйнштейн верил, что Вселенная не потерпит топорности и сложности там, где уместна простота. Непреложные законы, лежащие в основании Вселенной, должны быть изящными. На лекции в 1933 году он сформулировал это так: “Природа является реализацией простейших допустимых математических концепций”[203]. И все же, хотя Эйнштейну никогда по‐настоящему не нравилась космологическая постоянная, он свыкся с ней достаточно быстро – в конце концов, она обеспечивала статичность Вселенной.

В следующие десять лет Эйнштейн стал самым известным ученым со времен Ньютона и получил Нобелевскую премию, и тем не менее правомерность введения космологической постоянной продолжала вызывать сомнения. Физики, занимавшиеся общей теорией относительности, пытались убедить Эйнштейна, что расширяющаяся Вселенная – это не просто одна из возможностей, а разумное, даже вполне вероятное следствие его теории. Эйнштейн отмахивался от них, как и от фактов, свидетельствовавших в их пользу.

В 1912 году, еще до того, как Эйнштейн закончил вывод уравнений поля, астроном Весто Слайфер, наблюдавший за очень далекими звездными системами, обнаружил, что они, похоже, удаляются от наблюдателя. У Слайфера была несовершенная аппаратура, и он не смог напрямую связать свой результат с расширением Вселенной. Однако в 1920‐х годах другие наблюдения подтвердили подозрения Слайфера. Из астрономической обсерватории Маунт-Вилсон, расположенной в горах Сан-Габриель вблизи Пасадены, где тогда размещался самый большой в мире телескоп, стали поступать потрясающие новости о внешних размерах наблюдаемой Вселенной. Эти данные были фрагментарными, однако же астрономы видели удаляющиеся от нас далекие звездные скопления.

Но тогда во всем мире не было более знаменитого ученого, чем Эйнштейн, а он потратил десять лет, отстаивая космологическую постоянную и статическую Вселенную. Только нечто совершенно неоспоримое могло заставить его изменить свое мнение. И этим “нечто” стала опубликованная в 1929 году статья директора обсерватории Маунт-Вилсон, выдающегося американского астронома Эдвина Хаббла, где тот представил убедительное свидетельство расширения Вселенной[204]. В 1924 году Хаббл открыл Андромеду – галактику вне Млечного Пути. Вскоре он обнаружил еще два десятка таких галактик, что полностью изменило представление астрономов о размерах и природе Вселенной. Наша галактика – не единственное скопление звезд, а скорее одна из многих разделенных огромными расстояниями тусклых туманностей, которые Кант называл “островными вселенными”.

Когда стало возможно изучать эти новые внегалактические звезды, Хаббл и его коллега Милтон Хьюмасон занялись измерением их красного смещения. Красное смещение света – это то же самое, что эффект Доплера для звука. При движении источника звука относительно приемника частота звуковой волны меняется. Если завывающая сирена скорой помощи или басовито гудящий товарный поезд двигаются по направлению к вам, звуковая волна сжимается, ее частота увеличивается – и вы слышите более пронзительный звук. Когда свисток поезда удаляется от вас, звуковая волна растягивается, частота становится меньше, а звук – менее пронзительным. Так же обстоит дело и со светом. Когда источник света, например звезда, движется по направлению к наблюдателю, световая волна сжимается, ее частота увеличивается и сдвигается к голубому концу спектра. Если звезда движется от наблюдателя, частота света уменьшается и он становится ближе к красному.

Еще раньше Слайфер открыл – а бельгийский физик, священник Жорж Леметр объяснил – сдвиг частоты света далеких звезд к красному концу спектра. Но теперь Хаббл и Хьюмасон представили фактически неопровержимое свидетельство того, что звезды удаляются от нас по всем направлениям, а их свет становится все краснее и краснее. Если отбросить предположение, что Земля якобы является центром мироздания, это могло означать только одно: Вселенная расширяется.

Новость дошла до Берлина, где о ней услышал Эйнштейн. Практически сразу он исключил космологическую постоянную из своих уравнений. Двумя годами позже, во время второй поездки в Америку, они с Эльзой побывали в обсерватории Маунт-Вилсон. Известность Эйнштейна и усилия самого Хаббла сделали этому визиту широкую рекламу. Эйнштейну показали всю обсерваторию и даже позволили покрутить ручки знаменитого телескопа. Эльза, когда ей рассказали, что с помощью этого мощного инструмента можно определить размеры и форму Вселенной, ответила: “А мой муж сделал это на обороте старого конверта”[205].

Эйнштейну показали фотографические пластины, с которыми работали Хаббл и Хьюмасон. Не было никаких сомнений, что с ними все в порядке. На следующий день на пресс-конференции в библиотеке обсерватории Эйнштейн формально признал, что космологическая постоянная не нужна и что, скорее всего, Вселенная все же не статична.

Итак, Вселенная расширяется. Положим, вы нарисовали какое‐то количество точек, равномерно распределив их по поверхности сдутого воздушного шара, а затем начали этот шар надувать. Расстояние между точками увеличивается, и становится заметно, что чем дальше точка от другой точки, тем быстрее она от нее удаляется. Иными словами, если точка далеко, расстояние, на которое она удалится при надувании шара, будет значительным. Если точка близко, расстояние будет небольшим. По сути, это и есть расширяющаяся Вселенная: шар – это Вселенная, а точки – материя внутри нее. Отсюда следует, что, удаляясь от нас, большинство далеких звезд становятся все более и более тусклыми – и в конце концов мы перестанем их видеть. На это уйдет неимоверное время, эпохи после смерти Солнечной системы, но постепенно весь космос станет темным океаном с осиротевшими, одинокими звездами. Картина, пожалуй, не из самых радостных, но Эйнштейн был в восторге.

Побочным следствием этого открытия стала разгадка тайны ночного неба. Расширяющаяся Вселенная играет сразу две важные роли, обеспечивая как тьму, так и свет. Во-первых, как мы видели, расширение приводит к сдвигу частоты света, излучаемого звездами, к красному концу спектра. Но этот процесс не оканчивается на краю видимого спектра. Чем дальше звезда, тем сильнее вытягивается исходящая от нее электромагнитная волна (уменьшается ее частота) – и видимый свет становится инфракрасным, неразличимым для наших глаз.

Во-вторых, что еще важнее, расширяющаяся Вселенная предполагает наличие начала – точки, откуда расширение началось. Мы называем это Большим взрывом. Он произошел примерно 13,8 миллиарда лет назад. А значит, только в течение этого времени свет мог распространяться. Конечно, 13,8 миллиарда лет – время невероятно большое, но поскольку свет распространяется с определенной скоростью и доходит из точки A в точку Б не мгновенно, свету некоторых звезд этого времени недостаточно, чтобы достичь Земли. Более того, поскольку Вселенная расширяется, расстояние, которое свету от такой звезды необходимо преодолеть, все время увеличивается, так что Земли он никогда не достигнет. Ночное небо темное из‐за того, что у Вселенной есть начало.

В 1931 году Эйнштейн, к вящей своей радости, освободился от космологической постоянной и больше никогда к ней не возвращался, разве что посмеиваясь. Теперь нужды в ней не было. Красота была восстановлена.

Однако гораздо позже выяснилось, что это не совсем так. Совершенно неожиданно космологическую постоянную пришлось воскресить. Она потребовалась в совершенно неожиданных целях, и с тех пор избавиться от нее становится все труднее. Но до конца жизни Эйнштейна космологическая постоянная считалась его величайшей ошибкой.

43

Ильзе Эйнштейн был двадцать один год. Эйнштейн – директор физического института – недавно нанял старшую дочь Эльзы на должность секретаря. Это была милая, увлекавшаяся политикой левая идеалистка. В детстве из‐за несчастного случая Ильза ослепла на один глаз, но этот невидящий, темный глаз воспринимался только как очаровательное несовершенство, скорее усиливавшее ее привлекательность.

Она влюбилась в физиолога, давнего друга семьи Георга Николаи. Он был старше Ильзы на двадцать лет. Николаи – образованный человек и пацифист, успевший к тому времени пожить в России и во Франции, – был эгоистом, известным своим безрассудством. Однажды, работая армейским врачом, Николаи предстал перед военным трибуналом: ему удалось “позаимствовать” биплан немецких военно-воздушных сил и слетать на нем в Данию. Этот случай стал широко известен. Ощущение собственной значимости подогревало его сексуальный аппетит. Во время одной из поездок в Россию Николаи завел блокнот, куда записывал имена всех женщин, с которыми у него были интимные отношения. Их набралось сто шесть, в двух случаях речь шла одновременно и о дочери, и о матери.

В мае 1918 года Ильза отправила Николаи длинное бессвязное письмо, заканчивающееся словами: “Пожалуйста, прочтя это письмо, немедленно уничтожь его!”

Вчера неожиданно стали выяснять: хочет А. жениться на маме или на мне? Этот вопрос, вначале казавшийся шуточным, через несколько минут стал вполне серьезным. Сам Альберт отказывается принимать решение. Он готов жениться как на мне, так и на маме. Я знаю, что А. любит меня очень сильно, возможно, никто никогда так любить меня больше не будет – вчера он сам сказал мне об этом. С одной стороны, он может отдать предпочтение мне как жене: я молода, у нас могут быть дети, что, понятное дело, не относится к маме. Но он слишком порядочный и так сильно любит маму, что даже заикнуться об этом не может. Ты знаешь, как я отношусь к А.: я очень его люблю и бесконечно уважаю как человека. Если дружба и чувство товарищества вообще возможны между двумя столь разными людьми, как мы, то именно так я отношусь к А. Я никогда не хотела близости с ним, не испытывала никакого физического влечения к нему. С его стороны это не так – по крайней мере, в последнее время… Третий человек, которого надо упомянуть в связи с этим странным и, конечно, еще и комичным разговором, – моя мать. В настоящий момент она сомневается, что это все серьезно, и предоставляет мне полную свободу. Из любви ко мне она отойдет в сторону, если увидит, что по‐настоящему я могу быть счастлива только с А. Но ей, конечно, будет горько и трудно. Тебе покажется странным, что я, маленькая глупышка, должна принять решение в таком серьезном деле; я сама с трудом могу в это поверить и, думая об этом, чувствую себя очень несчастной. Помоги мне![206]

Эйнштейн и Марич оформили развод в феврале 1919 года. В июне Эйнштейн женился на Эльзе.

44

После переезда в Берлин Эйнштейн постепенно начал все больше интересоваться идеей национального самосознания, принадлежности к определенному народу. Изменение отношения к своим корням не в последнюю очередь было обусловлено тем, что многие немецкие евреи стремились ассимилироваться, раствориться в немецкой культуре. Такую позицию занимало большинство живших в Германии евреев. По выражению Эйнштейна, они полагали, что смогут “преодолеть антисемитизм, отринув практически все еврейское”[207]. Он считал подобную попытку влиться в немецкое общество – Эйнштейн называл это “прокрасться по‐кошачьи”[208] – сервильной и глупой, о чем, не стесняясь, прямо говорил людям.

В Западной Европе ассимиляция евреев была распространена шире, чем в Восточной. Эйнштейну особенно не нравилось, что в Германии многие ассимилированные евреи свысока смотрели на выходцев из таких стран, как Россия и Польша, которые идентифицировали себя как евреи, и считали себя более интеллигентными. “Только в тридцать пять лет, оказавшись в Берлине, я осознал судьбу еврейской общины и счел своим долгом по мере сил противостоять недостойному поведению своих коллег-евреев”[209].

Эйнштейн не вернулся к вере и был убежден, что соблюдение еврейских обычаев не имеет отношения к религии. Он часто использовал такую метафору: может, улитка – и создание, живущее в своей раковине, но не это является определением улитки, ведь, когда улитка сбрасывает раковину, это по‐прежнему улитка. Эйнштейн как‐то написал, что считает иудаизм “совокупностью традиций”[210]. По его словам, солидарность с еврейским народом – это скорее солидарность не с единоверцами, а с “людьми своего племени”.

В начале 1919 года Эйнштейн заинтересовался сионизмом. Он считал, что именно сионизм позволит ему поддерживать свое “племя”. В какой‐то мере под влиянием сионистского лидера Курта Блюменфельда он преодолел свое инстинктивное неприятие изначально присущего этому движению элемента национализма, то есть требования образовать еврейское государство. Эйнштейн согласился с тем, что создание еврейского дома в Палестине обеспечит евреям такую внутреннюю безопасность[211] и свободу, какой у них до сих пор не было.

Как‐то, возвращаясь с Блюменфельдом домой после поздно закончившейся лекции, Эйнштейн объявил: “Я против национализма, но за дело сионизма. Сегодня я понял, в чем причина. Если у человека две руки, а он непрерывно повторяет: «У меня есть правая рука», – он шовинист. Однако если у кого‐то правой руки нет, он должен сделать все возможное, чтобы найти замену этой отсутствующей конечности”[212].

Поддержав однажды сионизм, Эйнштейн и дальше всегда оказывал содействие этому движению. Официально он не присоединился ни к одной сионистской организации, но часто использовал свой авторитет, чтобы способствовать реализации целей сионистов. Особенно важным было участие Эйнштейна в создании Еврейского университета в Палестине. По его мнению, еврейское государство должно было стать для всех евреев “культурным центром, убежищем для тех, кого сильнее всех угнетают, полем деятельности лучших, объединяющей мечтой. Оно должно способствовать обретению душевного равновесия евреями всего мира”[213].

В то время как Эйнштейн, переменивший свое отношение к иудаизму, старался во всем помогать евреям, антисемитизм в Германии постепенно становился государственной политикой[214]. Как реакция на непомерные репарации, наложенные странами Антанты на Германию после поражения в Первой мировой войне, в немецкой праворадикальной прессе исподволь распространился миф, таящий угрозу для евреев. Шли разговоры о том, что поражение Германии – результат предательства внутри страны: пацифисты, интернационалисты и антимилитаристы способствовали подрыву ее военной мощи, и в решающий момент гражданское население во главе с его лидерами не поддержало армию. Вскоре этот сюжет трансформировался в более простой и незамысловатый: вина за унижение страны фактически целиком лежит на проживающих в ней евреях.

Одного этого было достаточно, чтобы Эйнштейн почувствовал себя евреем и стал отстаивать свое право на это. Его первое публичное выступление против антисемитизма имело место в 1920 году. По форме это была самозащита. 24 августа в зале берлинской филармонии состоялось многолюдное собрание правой националистической организации “Рабочее объединение немецких естествоиспытателей для поощрения чистой науки”. Целью этого собрания была атака на общую теорию относительности и репутацию ее создателя. Первым выступал Пауль Вейланд – инженер, написавший несколько политически мотивированных статей с нападками на теорию Эйнштейна. Воспользовавшись тем, что публика и некоторые ученые сосредоточились в первую очередь на кратком изложении теории, а не на ее экспериментальном базисе, он настаивал, что эта теория подрывает основы “традиционной” науки, поскольку является “еврейской по своей природе”. Как заявил на том собрании Вейланд, общая теория относительности – состряпанная для рекламы подделка и, более того, плагиат. Следующим выступал экспериментатор Эрнст Герке. Этот оратор говорил фактически то же самое, что и Вейланд, но использовал научную терминологию.

В середине речи Герке в зале начали шептаться: “Эйнштейн, Эйнштейн, Эйнштейн!” Эйнштейн сидел в одной из лож на виду у всех и, явно потешаясь, наблюдал за происходящим. Однако на самом деле он был возмущен явной предвзятостью выступлений своих недоброжелателей. Позже он ответил им разгромной статьей[215], где опроверг все приведенные аргументы, но в тот момент он был само спокойствие и только улыбался. Иногда Эйнштейн и его друг Вальтер Нернст громко смеялись и аплодировали. Когда все кончилось, Эйнштейн объявил, что происходившее было “невероятно забавным”[216].

45

Полное солнечное затмение, когда в течение нескольких жутковатых минут Луна проходит перед Солнцем и заслоняет его, служит прекрасной иллюстрацией того, что во Вселенной случаются совпадения. Действительно, Солнце примерно в четыреста раз больше нашей Луны, но при этом оно дальше от Земли примерно в те же четыреста раз. В результате при взгляде на небо два этих небесных тела кажутся нам совершенно одинаковыми по размеру. Во время полного затмения темный диск Луны с потрясающей точностью закрывает от нас Солнце и мы видим лишь жемчужную корону – мягкое свечение внешней атмосферы Солнца. И в этот момент нам кажется, что звезды на небе сияют ярче.

29 мая 1919 года именно такое событие темпераментный английский ученый Артур Стэнли Эддингтон пытался запечатлеть на маленьком острове Принсипи в Гвинейском заливе, недалеко от западного побережья Африки. За все то время, пока длилось затмение, он только раз решился поднять голову и взглянуть на потемневшее небо, настолько он был занят, непрерывно вставляя большие фотопластины в астрограф, несколько месяцев назад привезенный им из Британии. Необходимо было сделать много фотографий за очень короткое время, и поэтому ученый быстро менял фотопластины, не обращая внимания на комаров и сырость после недавней грозы.

Во время Первой мировой войны Эддингтону было за тридцать. Он очень быстро сделал научную карьеру, став в тридцать два года директором Кембриджской обсерватории. Он был одним из лучших астрономов Великобритании и к тому же набожным квакером и не скрывал, что религиозные убеждения не позволяют ему участвовать в бушевавшей тогда в Европе войне. В 1917 году коллеги Эддингтона в Кембридже поняли, что из‐за своих антивоенных взглядов он вполне может оказаться в лагере для политических заключенных, и сумели добиться для него освобождения от службы в армии на том основании, что результаты его научной деятельности необходимы фронту. Министерство внутренних дел отправило Эддингтону соответствующую анкету, которую он заполнил и подписал. Однако, не желая скрывать своих убеждений, он написал в постскриптуме, что если бы он не получил освобождение по приведенным в анкете основаниям, то все равно отказался бы от военной службы по моральным соображениям. Не зная, как на это реагировать, министерство внутренних дел аннулировало подписанную Эддингтоном анкету.

Тут вмешался королевский астроном сэр Фрэнк Дайсон, который сумел добиться освобождения Эддингтона от военной службы. Но он поставил Эддингтону условие: тот должен был осуществить важную научную миссию – провести наблюдения за солнечным затмением. Дайсон назначил его руководителем экспедиции. Эддингтон всегда был последовательным сторонником общей теории относительности Эйнштейна, причем эту его позицию тогда в Британии практически никто не разделял. Наоборот, работы немецких ученых обычно игнорировались, подвергались цензуре или высмеивались. Эддингтон не разделял этих настроений. Он считал, что науку не должны разделять государственные границы и что свободное общение ученых благоприятствует установлению мира. Дайсон выразил надежду, что экспедиция предоставит ему прекрасную возможность быстро проверить справедливость этой странной немецкой теории.

Из общей теории относительности следовало, что массивные объекты искривляют лучи света; к примеру, кратчайшим для света, распространяющегося вблизи звезды, будет путь вдоль искривленной траектории. Наибольшая вероятность зафиксировать на Земле отклонение траектории света от прямой возникает во время затмения, и одно из них должно было состояться в 1919 году. В этот момент звездное скопление Гиады оказалось бы позади Солнца, и свет от каждой из его звезд, направляясь к Земле, должен был искривляться Солнцем. Таким образом, наблюдателям на Земле казалось бы, что звезды изменили свое положение на небе. Дайсон, возможно, не до конца понимал теорию относительности, но он, как и Эддингтон, осознавал, что для английского астронома было бы очень важно доказать правильность идей ученого, работающего в центре немецкой столицы.

Солнечные затмения на самом деле происходят довольно часто: раз в год или два какое‐то из них можно зарегистрировать в одной из точек земного шара. Причина, по которой они воспринимаются нами как редкость или даже чудо, заключается в том, что при очередном затмении тень Луны покрывает лишь небольшую часть земного шара. При затмении 1919 года тень должна была опуститься на Бразилию и Атлантический океан, а затем закрыть небо над Экваториальной Африкой, так что сидеть и ждать затмения в Кембридже Эддингтону не было никакого смысла.

И Эддингтон приступил к планированию своей экспедиции, причем подготовка к ней шла в тяжелых условиях: все еще продолжалась война, не хватало оборудования, а немецкие подводные лодки патрулировали море. Решено было послать две группы для страховки на случай плохой погоды. Эддингтон и его ассистент – замечательный техник Э. Т. Коттингем – отправились на остров Принсипи, а астрономы Эндрю Кроммелин и Чарльз Дэвидсон – в город Собрал, расположенный примерно в восьмидесяти километрах к западу от северо-восточного побережья Бразилии. Обе команды должны были провести измерения и по возвращении в Лондон сравнить их.

Физики разделились на Мадейре – португальском острове, расположенном недалеко от Марокко. Бразильская команда продолжила свой путь, а Эддингтон и Коттингем со своим астрографом остались на Мадейре и должны были самостоятельно найти способ добраться оттуда на Принсипи. Сделать это оказалось непросто, потребовался почти месяц, чтобы найти корабль, который довез их до цели. В этот месяц Эддингтон в свободное время днем лазал по окрестным горам, а вечером попивал чай в казино Мадейры. (В своих письмах матери он уверял ее, что заходил туда только ради хорошего чая, а в азартные игры никогда не играл.)

Добравшись до Принсипи, они приступили к строительству хижин, отгоняя обезьян и борясь с комарами. Однажды вечером владелец близлежащей плантации пригласил Эддингтона и Коттингема на ужин, и те были потрясены, увидев на столе вазочки с сахаром: в Европе еще недавно шла война, и из‐за немецкой блокады никто из них не видел сахара почти пять лет.

Через три недели после прибытия на остров Эддингтон, Коттингем и несколько местных носильщиков погрузили технику на мулов и перевезли ее на плато – подальше от гор, расположенных в центре острова, – туда, где вероятность непогоды была меньше. Эддингтон знал, что затмение произойдет ровно в 2 часа 13 минут и 5 секунд. В нужное время Коттингем подал сигнал – и Эддингтон начал фотографировать. Небо к тому моменту так полностью и не очистилось от облаков. Из шестнадцати фотографий пригодными для анализа оказались только две, на каждой из них были видны слегка размытые изображения пяти звезд.

В Собрале дела обстояли не лучше. Там кучевые облака, обычно закрывающие небо над тропическим лесом, в ночь накануне сьемок ушли, и от слишком яркого солнца оборудование сильно пострадало: зеркало астрографа расширилось от жары, изменив фокусное расстояние, и в результате снизилась четкость изображений. К счастью, Кроммелин и Дэвидсон для страховки привезли с собой и обычный телескоп, и с его помощью были сделаны лучшие снимки затмения.

Обе команды пытались зарегистрировать мельчайшие отклонения в положении звезд. Эйнштейн теоретически рассчитал величину отклонения света от звезд и получил значение, равное 1,7 угловой секунды, то есть чуть больше, чем 1/2000 градуса. Это ничтожная величина. Если бы кто‐то на Земле смотрел в ночное небо невооруженным глазом, для него звезды сместились бы от своих обычных положений на расстояние, гораздо меньшее толщины волоска.

И именно от этого едва уловимого изменения зависела судьба теории Эйнштейна, а с ней – и нового понимания устройства Вселенной.

46

Рождество в Кембридже, 1933 год. В профессорской комнате Тринити-колледжа пятеро мужчин сидят возле старинного камина и курят длинные глиняные трубки, как это было принято в зимнее время года. Эти пятеро: отец ядерной физики Эрнест Резерфорд, астроном и известный популяризатор науки Артур Стэнли Эддингтон, главный юридический советник правительства Египта в отставке Морис Амос, известный геометр Патрик Дюваль и благоговеющий перед своими великими собеседниками двадцатитрехлетний физик Субраманьян Чандрасекар, который пятьдесят лет спустя получит Нобелевскую премию за свою работу по звездной эволюции.

Разговор продолжается далеко за полночь. Амос поворачивается к Резерфорду и говорит: “Я не понимаю, почему Эйнштейн пользуется большим общественным признанием, чем Вы. В конце концов, Вы создали ядерную модель атома, и эта модель лежит в основе всей современной физической науки. Следствия, вытекающие из этого открытия, даже более всеобъемлющи, чем из открытых Ньютоном законов тяготения. Я вполне согласен, что теория Эйнштейна верна – я не могу сказать иначе в присутствии здесь Эддингтона, – но предсказания Эйнштейна касаются таких незначительных отклонений от ньютоновской теории, что я не понимаю, из‐за чего вся шумиха”[217].

Резерфорд, глядя на Эддингтона, говорит полушутливо: “Это Вам Эйнштейн обязан своей славой”.

Легко определить день, когда Эйнштейн стал знаменитым. 7 ноября 1919 года “Таймс” опубликовала статью под такими заголовками:

революция в науке

новая теория устройства вселенной

ньютоновские принципы отвергнуты [218]

В статье сообщалось о совместном собрании Королевского общества и Королевского астрономического общества, состоявшемся накануне днем в Бёрлингтон-хаус, расположенном в лондонском квартале Мейфэр. Ученые собрались исключительно для того, чтобы выслушать доклад о результатах, полученных экспедицией Эддингтона, и обсудить их, то есть высказаться о том, подтверждают ли они теорию относительности.

На стене над головами представителей британской научной элиты висел портрет сэра Исаака Ньютона, сурово взирающего на своих коллег. Председательствовал на собрании Джозеф Томсон – открыватель электрона и президент Королевского общества. Королевский астроном Фрэнк Дайсон представил результаты экспедиции, сказав в заключение: “После тщательного изучения фотопластин я готов утверждать: не может быть никаких сомнений в том, что они доказывают истинность предсказаний Эйнштейна”[219].

Послышался ропот. Людвик Зильберштейн, польский физик, издавший в 1914 году важный учебник по теории относительности, указав на портрет Ньютона, призвал не спешить с выводами: “Уважая память этого великого человека, мы обязаны быть крайне осторожными в суждениях”[220]. Но Зильберштейна уже никто не слушал.

Томсон завершил дискуссию, выразив общее мнение собравшихся: “Со времен Ньютона это самый важный результат, касающийся теории гравитации”[221].

С той самой статьей в “Таймс” соседствовали сообщения о дискуссиях относительно трудовых законов, о ценах на уголь и побежденных немцах, а также официальное заявление короля Георга V прессе с призывом провести две минуты молчания в День перемирия, первая годовщина которого должна была отмечаться через несколько дней. Сенсационное объявление о новой теории строения Вселенной резко контрастировало с этими невеселыми новостями. Во время того ночного разговора в Тринити-колледже Резерфорд предположил, что интерес общественности возбудил еще и тот факт, что предсказание “вражеского” ученого, сделанное им во время войны, подтвердил их соотечественник.

При первом упоминании Эйнштейна в статье “Таймс” его назвали “знаменитым физиком Эйнштейном”[222]. Хотя в сообществе физиков он действительно был достаточно известен, почти никто в Британии вне этого сообщества не слышал его имени. Для широкой публики статья в газете, упоминавшая Эйнштейна, стала первой встречей с ним, и она произвела сенсацию. Но освещение события британской прессой было еще очень скромным по сравнению с шумихой, поднятой “Нью-Йорк Таймс”.

У американской газеты не было научного корреспондента в Лондоне, поэтому редакторы обратились к своему эксперту по гольфу – симпатичному Генри Краучу, который оказался в тот момент в Англии. Сперва Крауч решил, что не пойдет на собрание, но в последний момент передумал, и тут обнаружилось, что он не сможет попасть в переполненный зал. Не имеет значения, подумал он, можно просто прочесть статью в “Таймс”, кое‐что позаимствовать, кое‐что приукрасить, в конце поставить свою подпись, и дело будет сделано. Однако вечером Краучу сообщили, что “Таймс” намеревалась лишь кратко осветить заседание, решив, что смысл дискуссии все равно понять невозможно. Крауч был раздосадован, но нашел выход из ситуации. Он решил позвонить самому Эддингтону и попросить вкратце пересказать содержание дискуссии. Неудивительно, что из сказанного Эддингтоном Крауч не понял ни слова, и ему пришлось попросить изложить это более простым языком, чтобы статью смог понять обычный читатель газеты. 8 ноября он послал текст в редакцию, но так до конца и не избавился от сомнений, осмысленным ли тот получился.

затмение доказало, что гравитация меняется

Признано, что отклонение световых лучей доказывает ошибочность законов Ньютона.

событие признано эпохальным

Британский ученый называет это открытие одним из величайших достижений человечества[223].

Газета и читатели заинтересовались этим сюжетом. Хотя эпитет “эпохальный” трудно было назвать слишком скромным, редакторы решили, что Крауч преуменьшил значение события, и попросили его добавить торжественности. На следующий день Крауч отправил в “Нью-Йорк Таймс” срочную телеграмму, и на сей раз заголовки оказались такими:

в небе весь свет искривлен

Все ученые – каждый по‐своему— впечатлены результатами наблюдений затмения.

триумф теории эйнштейна

Звезды вовсе не там, где мы предполагаем, и даже не там, где они должны быть по расчетам ученых, но беспокоиться не о чем.

книга для двенадцати мудрецов

“Никто во всем мире не сможет этого понять”, – сказал Эйнштейн, когда издатели решили рискнуть напечатать его книгу[224].

Эти заголовки крайне небрежны и даже неправильно передают смысл. Звезды оказались именно там, где и должны были быть. Собственно, в том и состоял весь смысл открытия: Эйнштейн правильно определил их положение. Двенадцать мудрецов – выдумка Крауча, равно как и реплика Эйнштейна. Но в непостижимости принципа относительности заключалось его главное очарование, и эксперт по гольфу решил, что его стоит превратить в миф.

Результаты наблюдений за затмением впечатлили не всех ученых, но многие из них, безусловно, были заинтригованы новой теорией и – вольно или невольно – внесли свой вклад в создание мифа о провидческом даре Эйнштейна. После объявления результатов в Бёрлингтон-хаус, когда участники собрания начали расходиться, Зильберштейн подошел к Эддингтону.

“Полагаю, вы один из трех человек в мире, которые понимают общую теорию относительности”[225], – сказал он. Эддингтон запротестовал, но Зильберштейн не хотел и слушать.

“Не скромничайте, Эддингтон”.

“Напротив, – ответил тот, – я пытаюсь понять, кто третий!”

Мифотворцы из “Нью-Йорк Таймс” не ограничились двенадцатью мудрецами. В декабре они послали репортера в Берлин, чтобы тот взял у Эйнштейна интервью у него дома. В статье, написанной по материалам интервью, репортер рассказал, что Эйнштейн якобы “наблюдал несколько лет назад, как человек падал с крыши соседнего дома и, к счастью, мягко приземлился на кучу мусора, так что обошлось почти без травм”[226]. По-видимому, приземлившись, он сумел рассказать Эйнштейну, что во время полета не испытывал действия силы тяготения и чувствовал себя невесомым. Но ни того человека, ни кучи мусора на самом деле не было – репортер все выдумал.

В Германии пресса была более сдержанной в освещении данного события. С середины ноября стали появляться немногочисленные статьи, вполне рядовые, основанные на фактах, взятых главным образом из публикации в “Таймс”, и совсем не восторженные. Что неудивительно: страна, потерпев поражение в Первой мировой войне, была в состоянии разрухи. Эйнштейн писал Цангеру: “Здесь [в Берлине] условия жизни все время меняются, и не всегда к лучшему: повсеместная коррупция, обнищание… Тяжелые последствия поражения ощущаются сразу, а выгоды – гораздо позже, по крупицам”[227]. Зима наступила рано, и дефицитным стало все. У миллионов людей практически не было ни топлива, ни еды. Беженцы потянулись в город, число бездомных росло. Свет, газ и воду периодически отключали. Эйнштейнам, у которых была большая квартира на верхнем этаже, пришлось сдать одну из своих комнат.

Лишь через двенадцать дней после триумфального интервью в “Нью-Йорк Таймс”, 14 декабря, газета “Берлинер Иллюстрирте Цайтунг” тоже опубликовала материал, прославляющий Эйнштейна. Почти все первую полосу занимал его портрет. Аккуратно подстриженные усы, волосы темные и еще не растрепанные. Эйнштейн сфотографирован в момент раздумий: рука подпирает щеку, взгляд опущен и почти печален, он погружен в свои мысли. Под портретом подпись: “В истории человечества появилось новое светило: Альберт Эйнштейн. Его исследования в корне изменили наше восприятие мира, а открытия не уступают достижениям Коперника, Кеплера и Ньютона”[228].

Альберт отпраздновал успех, купив себе новую скрипку.

47

2апреля 1921 года Эйнштейн с Эльзой прибыли в Америку. Вместе с ними на корабле находилась делегация Всемирной сионистской организации во главе с ее президентом Хаимом Вейцманом – талантливым и успешным биохимиком, который впоследствии стал первым президентом Израиля. Именно по приглашению Вейцмана Эйнштейн отправился в это путешествие, можно даже сказать, по его настоянию. Делегация хотела собрать средства для помощи еврейским поселенцам в Палестине – в частности, для строительства Еврейского университета в Иерусалиме. Эйнштейн прекрасно понимал, что он приглашен в поездку в рекламных целях[229].

Когда пароход “Роттердам” с Эйнштейном и Вейцманом на борту пришвартовался в гавани Нью-Йорка, их уже встречала толпа репортеров. Было холодно. На Эйнштейне толстое серое пальто и фетровая шляпа, в одной руке футляр со скрипкой, в другой – трубка. Полчаса Эльза и Альберт позируют перед фотокамерами, а затем Эйнштейну устраивают пресс-конференцию, от которой он даже получает некоторое удовольствие.

“Не смогли бы вы изложить теорию относительности в одной фразе?” – спрашивает репортер.

“Всю свою жизнь я пытался изложить ее в одной книге, – отвечает Эйнштейн, – а вы хотите, чтобы я объяснил ее одной фразой!”[230]

Вейцмана спрашивают, удалось ли ему понять теорию относительности из объяснений герра профессора. “Пока мы плыли, Эйнштейн каждый день растолковывал мне свою теорию, – ответил он, – и к моменту нашего прибытия сюда я полностью убедился, что сам он ее понимает”[231].

Буксирный катер подвозит их к берегу, играет духовой оркестр, затем кортеж отправляется в многочасовую поездку по еврейским кварталам Нижнего Ист-Сайда, и наконец незадолго до полуночи, совершенно вымотанные, они прибывают в отель “Коммодор”.

На всех крупных мероприятиях Эйнштейн говорил мало. На одном из них, где присутствовало восемь тысяч человек, он произнес только три фразы: “Ваш лидер, доктор Вейцман, говорил за всех нас, и говорил хорошо. Слушайте его, и у вас все получится. Вот все, что я хотел сказать”[232]. В мэрии на официальном приеме в их честь он вообще ничего не сказал. Но если Вейцмана поприветствовали лишь вежливыми аплодисментами, то Эйнштейна подняли на руки и пронесли к машине сквозь ликующую толпу.

После трех недель в Нью-Йорке Эйнштейн и группа делегатов посетили Белый дом, где встретились с президентом Уорреном Хардингом. Когда Хардинг позировал на фотосессии с Эйнштейном, его спросили, понимает ли он теорию профессора. Президент улыбнулся и признался, что совершенно ничего в ней не понимает.

В Национальной академии наук США ежегодно устраивается собрание, где удостоенные наград ученые делают большие доклады о своих исследованиях. Так было и в 1921 году. Выступили палеонтолог и специалист по птицам Северной Америки. Принц Монако Альберт – увлеченный океанограф – рассказал о своих исследованиях, которые провел на построенных специально для этой цели яхтах. Сразу несколько специалистов по анкилостомам произнесли все более утомительные речи.

Эйнштейн наклонился к сидевшему рядом с ним голландскому дипломату и, улыбнувшись, тихо сказал: “Я только что придумал новую теорию вечности”[233].

Турне Эйнштейна продолжилось в Чикаго, Принстоне и Нью-Хейвене. За два дня, проведенных в Бостоне, он побывал на шести приемах, завтраке с бизнесменами, обеде и кошерном ужине с участием пяти сотен человек. В Хартфорде его автомобиль сопровождал кортеж из примерно сотни машин, а впереди ехали мотоциклы с полицейскими, автомобиль с духовым оркестром и еще один – с четырьмя самыми известными местными раввинами. По пути следования кортежа его приветствовали пятнадцать тысяч зрителей. Улицы, магазины, дома и машины были увешаны американскими, еврейскими[234] и – почему‐то – английскими флагами. Дети преподносили Эйнштейну цветы.

В Кливленде в день приезда Эйнштейна большинство еврейских бизнесменов отпустили своих служащих с работы раньше обычного. Когда Эйнштейн с Вейцманом вышли из поезда, их встречали тысячи горожан, которых удерживала от слишком бурного проявления чувств группа отставных еврейских ветеранов в военной форме. Кливлендский кортеж – на этот раз из двухсот автомобилей с военным оркестром впереди – проехал по городу, доставив Эйнштейна и Вейцмана в отель. Люди хватались за машину Эйнштейна и вскакивали на подножки, а полиция их отгоняла. По дороге они остановились только раз, да и то всего на десять минут: в еврейской школе для встречи с директором, учителями и двумя тысячами учеников. Позже в тот день Эйнштейн с Вейцманом присутствовали на банкете с участием шестисот гостей.

Вернувшись в Нью-Йорк в конце мая и готовясь к отъезду домой, в Европу, Эйнштейн признался своему другу Микеле Бессо, что ему приятно оказаться полезным, но эти два месяца были изнурительными: “Лишь чудом я выдержал это”[235].

48

Вапреле 1920 года тридцатичетырехлетний Нильс Бор приехал из Копенгагена в Берлин, чтобы прочесть цикл лекций. Он производил странное впечатление: казалось, этому высокому и застенчивому человеку не по себе, но ему это нравится. В Берлине он воспользовался случаем и нанес визит Эйнштейну. Прибыв впервые на Хаберландштрассе, 5, Бор преподнес хозяину корзину с маслом, сыром и другими деликатесами. Альберт и Эльза оценили подарок, поскольку они, как и все жители послевоенной Германии, по‐прежнему страдали от нехватки продовольствия.

В 1913 году Бор предложил новую модель атома, усовершенствовав модель Резерфорда, и тем самым положил начало новой эре в развитии квантовой механики. Во время своего пребывания в Англии Бор лично познакомился в Манчестере с Резерфордом – фантастическим экспериментатором и очень дружелюбным человеком. В 1911 году Резерфорд предложил свою модель атома, согласно которой электроны вращались вокруг ядра по орбитам, находящимся от него на произвольных расстояниях. Из этого следовало, что в процессе своего движения электроны должны терять энергию, постепенно приближаясь к ядру, и в конце концов столкнуться с ним. Проблема состояла в том, что на самом деле такого не происходит. Другими словами, атом в модели Резерфорда был нестабильным, тогда как в природе атомы достаточно стабильны. В модели Бора электроны в атоме, напротив, могут находиться только на определенных орбитах – “энергетических уровнях”, – но не в промежутках между ними. Электрон способен приобретать или терять только определенное, дискретное количество энергии, а получая или теряя энергию, он “перескакивает” с одного энергетического уровня на другой. Модель Бора прекрасно описывала стабильное поведение атомов.

Эйнштейн назвал работу Бора проявлением “наивысшей музыкальности в области мысли”[236]. Более того, он слегка позавидовал опубликовавшему ее автору. По крайней мере, одному знакомому ученому он признался, что когда‐то у него самого была подобная идея, но он не осмелился опубликовать ее. В 1916 году Эйнштейн использовал модель атома Бора как основу для цикла работ, посвященных субатомному миру, и в них он сделал неожиданное открытие, которое повлекло за собой переосмысление самого понятия реальности.

Если бомбардировать атом фотонами, то есть частицами света, он поглотит некоторое их количество, увеличив при этом свою энергию, а потом испустит фотоны, высвобождая энергию. Считалось, что фотоны, испускаемые атомом, вылетают во всех направлениях одновременно. Эйнштейн показал, что испущенный фотон обладает импульсом, то есть испускается в определенном направлении. Но он также понял, что невозможно сказать, в каком именно направлении и в какой момент будет испущен конкретный фотон. Можно только рассчитать вероятность того, что он полетит в определенном направлении в определенный момент, и это самое большее, что можно сказать. Все решает случай. Идея о том, что случайность может быть неотъемлемой частью Вселенной, грозила поколебать понятие причинно-следственной связи, на котором, по сути, базировалась физика, в том числе и общая теория относительности. Более того, подобное предположение вообще угрожало поколебать идею познаваемости Вселенной.

Тем весенним днем в Берлине между Бором и Эйнштейном возник спор о вероятности и причинно-следственной связи. Эйнштейн выступал против тезиса о том, что случайность заложена в фундамент мироздания, Бор же настаивал, что единственно верный путь – руководствоваться физическими результатами и отказаться от возведения в догму причинно-следственных связей. Ни одному из них не удалось переубедить собеседника.

Во второй раз они встретились в Копенгагене три года спустя. Эйнштейн возвращался из Швеции, Бор приехал на вокзал встретить его, и они сели в трамвай, чтобы добраться до дома Бора. По пути они так увлеклись беседой, что проехали свою остановку. Осознав ошибку, они вышли и сели на трамвай, который следовал в противоположном направлении, однако опять заговорились и пропустили нужную остановку. Так они несколько раз проехали туда и обратно, пока наконец им не удалось сойти там, где было нужно.

Бор и Эйнштейн переписывались достаточно редко, но когда все же обменивались письмами или в очередной раз встречались, то сразу погружались в обсуждение квантовой механики или спорили об истинной природе вещей. Их научные споры длились так долго и были такими горячими, что, когда в 1955 году, в эпоху возросшей атомной угрозы, Эйнштейн послал Бору письмо не про физику, а с просьбой подписать декларацию в защиту мира, оно начиналось словами: “Не хмурьтесь заранее!”[237][238]

Споры, однако, ничуть не мешали взаимному уважению и не уменьшили их симпатию друг к другу. “Эйнштейн был невероятно милым человеком, – писал Бор в конце своей жизни. – И добавлю, что даже теперь, спустя годы после его смерти, я все еще вижу перед собой его улыбку, очень особенную улыбку, выражающую одновременно понимание, сопереживание и дружелюбие”[239].

49

Кмоменту присуждения Эйнштейну Нобелевской премии коллеги номинировали его шестьдесят два раза, а среди ученых, которых номинировал на премию он, восемь стали нобелевскими лауреатами. По общему мнению, награда сильно запоздала.

Одной из причин, почему Эйнштейну долго не присуждали премию, была настроенность Нобелевского комитета вообще против работ по теоретической физике, предпочтение отдавалось работам, в которых представлялись экспериментально проверяемые результаты. Считалось, что теория относительности не подтверждена экспериментально и вообще довольно странная. То, что Эйнштейн был евреем, несильно влияло на нежелание присуждать ему премию. Нобелевский комитет продолжал воздерживаться от признания теории относительности даже после успешной экспедиции Эддингтона по наблюдению за солнечным затмением. Премию 1920 года присудили швейцарскому физику Шарлю-Эдуарду Гийому за открытие аномалий в никелевой стали, а в 1921 году премии в области физики не удостоился никто. Решили, по‐видимому, что лучше вообще никого не награждать, чем награждать Эйнштейна.

Однако репутацию и известность Эйнштейна нельзя было долго игнорировать. В 1922 году ему все же присудили задним числом премию за 1921‐й, а премию за 1922 год получил Нильс Бор. Но за теорию относительности Эйнштейн Нобелевскую премию так и не получил – ее присудили ему за открытие явления фотоэлектрического эффекта[240], который лег в основу современной концепции корпускулярной природы света. Это открытие само по себе было достойно награды, но то, что Нобелевский комитет отметил фотоэффект и не отметил теорию относительности, было оскорбительно[241].

Эйнштейн на церемонии вручения премии в Швеции не присутствовал. В июне 1922 года его друг Вальтер Ратенау, министр иностранных дел Германии, был убит членами ультранационалистической антисемитской организации. Полиция посоветовала Эйнштейну затаиться или даже на время покинуть Берлин, поскольку стало известно, что его имя значилось в списках людей, за которыми охотились сторонники нацистской партии. Поначалу он не принял всерьез это предупреждение и в августе даже демонстративно согласился участвовать в крупном пацифистском митинге, стоя в разъезжавшем по городу автомобиле с открытым верхом. А через месяц, получив неожиданное предложение от японского издателя, решил совершить большое турне по Азии и Палестине. Известие о решении Нобелевского комитета наградить его премией он получил незадолго до отъезда, и в той обстановке, которая сложилась тогда в Берлине, отменять поездку казалось неразумным[242].

На церемонии в декабре председатель комитета по присуждению премий в своей речи ясно дал понять, что, хотя Эйнштейн наиболее известен своей теорией относительности, Нобелевскую премию он получил не за нее. Председатель комитета заявил, что эта теория, по существу, относится к области эпистемологии – философии познания, – а не к точным наукам. Чтобы получить денежное вознаграждение, Эйнштейну, как и всем лауреатам, следовало произнести нобелевскую речь. Когда он вернулся из поездки по Азии и ему наконец удалось выступить с речью (он произнес ее в Гётеборге в июле 1923 года перед аудиторией из двух тысяч человек, включая короля Швеции), то говорил он исключительно о “фундаментальных идеях и проблемах теории относительности”[243].

Денежное вознаграждение, присужденное Эйнштейну, было значительным: сто двадцать тысяч шведских крон. Однако сам он этими деньгами не воспользовался. Еще при разводе с Милевой Марич он пообещал, что если когда‐нибудь получит Нобелевскую премию, то все достанется Милеве и их сыновьям. На эти деньги Милева купила три дома в Цюрихе, которые сдавала в аренду.

50

Путешествие Эйнштейна по Азии длилось полгода. Они с Эльзой отправились в плавание в начале октября 1922 года и вернулись в Германию в марте 1923‐го. В поездке Эйнштейн вел путевой дневник, где описывал свои встречи с политиками, представителями общественности и учеными, а также впечатления от храмов, походов в горы и ресторанов. Во время путешествия он прочитал вышедшую незадолго до того книгу психиатра Эрнста Кречмера “Строение тела и характер”, в которой автор утверждал, что некоторые психические расстройства чаще встречаются у людей определенных физических типов. Эйнштейну эта идея сразу понравилась – отчасти потому, что она соответствовала имевшейся у него склонности обобщать и классифицировать факты на основе ограниченного личного опыта.

Как‐то в начале поездки они с Эльзой рано утром совершили путешествие по индуистскому кварталу города Коломбо – фактической столицы нынешней Шри-Ланки. Вот как он описал это событие в своем дневнике:

Мы ехали в двух отдельных тележках, каждую из которых тянула пара очень сильных, но изящных мужчин. Мне было крайне стыдно потворствовать такому омерзительному обращению с людьми, но я не мог ничего изменить. Толпы нищих набрасываются на любого иностранца, умоляют о помощи и попрошайничают, пока тот не сдастся… При всей их утонченности создается впечатление, что климат мешает им думать о прошлом или будущем более отдаленном, чем ближайшие четверть часа… Стоит только внимательно приглядеться к этим людям, как вы перестаете ценить европейцев, которые более жестоки, грубы и алчны – и именно в этом, к сожалению, заключается их превосходство в практических делах, их способность браться за большие проекты и доводить их до конца. Не уподобимся ли и мы в этом климате индусам?[244]

Приземлившись в Гонконге, они с Эльзой посетили китайский квартал, и Эйнштейн записал свои наблюдения о жителях и местности:

Трудолюбивые, грязные, оцепеневшие люди. Дома очень однообразны, веранды напоминают ячейки улья, постройки жмутся друг к другу… Спокойствие и вежливость присущи здесь людям во всем, что они делают. Даже дети какие‐то вялые… Было бы жаль, если бы эти китайцы вытеснили все остальные расы. На таких, как мы, эта простая мысль наводит невыразимую тоску[245].

Эйнштейн писал, что рабочие, с которыми он столкнулся в Гонконге, – “самые несчастные люди на земле, с ними жестоко обращаются и в награду за скромность, мягкость и нетребовательность заставляют работать на износ”[246].

Японцы оказались “по темпераменту похожими на итальянцев, но еще более утонченными, не нервными, полными юмора, полностью впитавшими свои художественные традиции…[247] Для японцев характерна почтительность без тени цинизма и даже скептицизма[248]. Чистые души, каких нигде больше среди людей не встретишь. Нужно любить эту страну и восхищаться ею”. Тем не менее он заметил, что “интеллектуальные традиции этой нации, кажется, слабее, чем художественные”[249], и задался вопросом, было ли это связано с “природной предрасположенностью” японцев.

В Иерусалиме Эйнштейн подошел в субботу к Стене Плача и увидел там “своих унылых этнических братьев, обращенных лицом к стене”[250], которые раскачивались “вперед-назад, как маятники”. Жалкое зрелище людей с прошлым, но без настоящего. Он “пересек по диагонали этот (очень грязный) город, в котором уживались совершенно разнородные религии и расы, шумный, восточный и чужой”[251].

51

Находясь в Токио во время путешествия по Японии, Эйнштейн с Эльзой остановились в отеле “Империал”. Отель представлял собой грандиозное, еще не достроенное здание, спроектированное выдающимся американским архитектором Фрэнком Ллойдом Райтом.

В один из дней к Эйнштейну в номер явился курьер с письмом. Эйнштейн хотел отблагодарить курьера, но либо у него не нашлось мелочи, либо курьер согласно местному обычаю отказался от чаевых. Не желая отпускать человека с пустыми руками, он написал две небольшие записки на листках с эмблемой отеля. На одном листке он вывел: “Спокойная и скромная жизнь приносит больше счастья, чем погоня за успехом, сопровождаемая постоянным беспокойством”[252]. На втором – видимо, время поджимало, а Эйнштейна переполняли идеи, – он написал кратко: “Где есть воля, там есть и путь”[253]. И добавил в шутку, что эти листки могут когда‐нибудь стать ценными.

В 2017 году на аукционе в Иерусалиме записки были проданы за 1,56 миллиона и 240 тысяч долларов соответственно.

52

Солнечная обсерватория на окраине Потсдама – Башня Эйнштейна – была спроектирована при активном участии самого Эйнштейна, чтобы либо найти доказательства правильности общей теории относительности, либо опровергнуть ее.

Здание, возведенное между 1919 и 1924 годами, – настоящее чудо. Автором проекта выступил Эрих Мендельсон, и башня считается важнейшим образцом экспрессионистской архитектуры. Ее силуэт напоминает взлетающую ракету, которая выпускает облака дыма, отрываясь от земли. Телескоп помещается внутри светлой башни кремового цвета с необычными угловыми окнами. Свет из космоса поступает из обсерватории в частично скрытую от глаз лабораторию вытянутой формы.

При возведении башни возникло много проблем, отчасти связанных с тем, что она строилась из железобетона, который резко контрастировал с красно-желтыми кирпичными строениями, окружавшими ее на территории кампуса астрофизической обсерватории. Железобетон был выбран в качестве материала совершенно сознательно, чтобы подчеркнуть новизну постройки и передать величие и таинственность Вселенной, какой она представлялась в теориях Эйнштейна. Естественно, здание понравилось не всем. Кто‐то назвал его “помесью нью-йоркского небоскреба с египетской пирамидой”[254]. Комплиментом это явно не было.

Когда башня была готова, Мендельсон устроил Эйнштейну экскурсию. Они вдвоем бродили по зданию, Мендельсон напряженно ждал знака одобрения от великого профессора. Эйнштейн долго молчал. Только через несколько часов на заседании комитета по строительству он привстал и прошептал на ухо молодому архитектору лишь одно слово: “Органично”[255].

53

По пути в офис, 1925 год[256]

Утро в доме Эйнштейнов. После вкусного завтрака Альберт садится за работу. В одиннадцать часов приходит одна из его учениц – Эстер Поляновская, которой несколько лет назад Эйнштейн дал рекомендацию для поступления в университет. В какой‐то момент у нее возникло ощущение, что оставаться в Германии небезопасно, и Эйнштейн пригласил ее к себе, чтобы обсудить ситуацию.

Эстер сидит в его кабинете, рассматривая громадный резной книжный шкаф темного дерева, внушительный телескоп и глобус, притулившийся в углу. Эйнштейн и его ученица едва успевают начать разговор, как Эльза прерывает их и сообщает мужу, что к нему пришли два ортодоксальных еврея и просят встречи. “Конечно, пригласи их”, – говорит он.

“Шалом алейхем!” – здороваются посетители, входя в комнату. Они говорят на иврите, и, поскольку ни Альберт, ни Эльза не знают этого языка, Поляновская переводит. Гости объясняют, что оказались в Берлине и просят удостоить их чести пожать руку великому еврею, поскольку они верят, что встреча с великим человеком продлевает жизнь. И добавляют: “Увидеть царя – это счастье”, а Поляновская думает, что лучше бы им этого не говорить.

Сказав то, что хотели, после долгожданного рукопожатия евреи откланиваются. Повисает пауза. “Это было довольно мило, – говорит Эльза, – но, похоже, нас никогда не оставят в покое”.

Эйнштейн вдруг спрашивает, какое сегодня число. “Я совсем забыл, что на сегодня намечено заседание академии наук. Вы не идете в университет? – спрашивает он у Поляновской. – Ну, тогда нам по пути. У нас будет много времени, чтобы побеседовать”.

Эйнштейн надевает свое потрепанное пальто и шляпу и слышит, как Эльза просит Поляновскую не разрешать ему идти до университета пешком: “Это вредно для его здоровья”.

Они выходят из дома номер 5 по Хаберландштрассе, Эйнштейн улыбается солнечному дню. “Чудесное утро! Давайте не будем опускаться под землю. Прогулка не повредит мне. А вообще, как ваши дела?”

Поляновской ничего не остается, как уступить учителю, который уже вышагивает по улице.

“Вообще‐то дела идут не очень хорошо, – отвечает она. – Ума не приложу, как решать задачу, которую вы передо мной поставили. Видимо, мне никогда не стать физиком-теоретиком, я не творческая личность”.

Альберт старательно обходит лужицы на тротуаре: у него дырявые ботинки.

“Вы довольно многое поняли за короткое время, – говорит он своей ученице. – Очень немногие женщины являются творческими натурами. Свою дочь я отговорил бы заниматься физикой. Я рад, что моя нынешняя жена в отличие от первой не имеет отношения к науке”.

“А вот мадам Кюри была творческой личностью”.

“Мы несколько раз ездили отдыхать вместе с супругами Кюри, – замечает Эйнштейн. – Мадам Кюри никогда не слышала пения птиц!”

Они идут по Тиргартену – большому тенистому парку в центре города с белыми обветренными скульптурами, живописными руинами и разными диковинками. Эйнштейн печально говорит, что совсем не продвинулся в своей работе.

“Теория относительности осталась в прошлом, а то, что я пытаюсь делать сейчас, не выходит”.

Голос у него спокойный. Поляновской кажется, что у Эйнштейна всегда спокойный голос и звучит он как будто издалека.

“Я нечасто обсуждаю что‐то с коллегами, – продолжает он, – и не очень много общаюсь с людьми. Вряд ли какие‐то идеи придут ко мне извне, только изнутри”.

Миновав парк, они проходят под Бранденбургскими воротами, пересекают многолюдную Парижскую площадь и выходят на бульвар Унтер-ден-Линден.

“Мне бы хотелось поехать во Францию, – говорит Поляновская, – чтобы как следует выучить французский и читать французские книги. Я хотела бы сменить окружение”.

“А вот я никогда не стремился в Париж, – говорит Эйнштейн, когда они подходят к бывшему дворцу, в котором располагается университет. – Мне нравится Париж, но я не хочу ехать ни туда, ни куда‐либо еще. И мне не хочется учить новый язык; я не люблю новую еду и новую одежду. Я мало общаюсь с людьми, и по натуре я не семьянин. Мне нужен покой. Я хочу знать, как Бог создал этот мир. Мне неинтересно разбираться в том или ином явлении, изучать спектр того или иного элемента. Я хочу знать Его мысли, а все остальное – мелочи”.

54

Отношения Ганса Альберта с отцом не лишены были привязанности и любви. Эйнштейн не лукавил, когда однажды написал сыну: “У тебя есть отец, который любит тебя больше всех на свете и который постоянно думает и заботится о тебе”[257]. Но во многих смыслах это была трудная любовь. Отец с сыном гордились друг другом, однако спорили и обижались друг на друга так же часто, как делились идеями и шутили.

Никогда их отношения не были столь напряженными, как в 1925 году, когда Ганс Альберт объявил о своем решении жениться. Во время учебы в цюрихском Политехникуме он влюбился во Фриду Кнехт. Она была на девять лет старше Ганса, язвительна, очень умна, около полутора метров ростом, невзрачна. Короче говоря, она была точной копией его матери.

К тому времени Марич и Эйнштейн были в разводе уже шесть лет, и хотя вражда между ними почти утихла, она успела пустить глубокие корни, которые невозможно было вырвать. Однако неприязнь к невесте Ганса Альберта сплотила их, они нашли общий язык и общую цель. В их представлении Фрида была коварной перезрелой женщиной.

Эйнштейна также беспокоил малый рост Фриды, который, по его мнению, свидетельствовал о генах карликовости. Он считал ее мать психически неуравновешенной (на самом же деле у нее была гиперфункция щитовидной железы). Он боялся, что эта, как он считал, наследственная патология передастся внукам: “Было бы преступлением произвести на свет таких детей”[258], – писал он Милеве.

Эйнштейн был убежден, что Ганс Альберт воспылал страстью к Фриде из‐за своей стеснительности и неопытности в отношениях с женщинами: “Она первая вцепилась в тебя, и теперь ты считаешь ее воплощением женственности”[259]. Эйнштейн решил, что другая женщина сможет отвлечь сына от ненавистной Фриды, и стал разрабатывать план действий. Он даже создал себе образ “симпатичной женщины лет сорока”[260], которая могла бы превосходно справиться с этой задачей. План провалился, но Эйнштейн и Марич не отказались от идеи не допустить брака сына с Фридой. Они открыто говорили, что этот безумный брак стал бы катастрофой.

“Если ты когда‐нибудь почувствуешь необходимость расстаться с ней, не позволяй своей гордыне оттолкнуть нас с тобой друг от друга, – писал Эйнштейн сыну, – ибо ваше расставание неизбежно”[261]. Он объяснил, что хочет уберечь сына от судьбы, постигшей его самого и так пагубно повлиявшей на детство Ганса Альберта.

Но чем больше родители настраивали Ганса Альберта против этого брака, тем сильнее он к нему стремился. Он женился на Фриде 7 мая 1927 года. Перед самой церемонией Эйнштейн опять посоветовал сыну отменить ее, чтобы при неизбежном расставании можно было избежать сложностей, связанных с процедурой развода. По той же причине он посоветовал ему не заводить детей – без них развестись легче.

В 1930 году, когда родился его первый внук, Бернард Цезарь, Эйнштейн все еще настороженно относился к браку сына. По случаю рождения первенца вместо поздравления он сказал Гансу Альберту: “Не понимаю тебя. Похоже, ты не мой сын”[262].

В конце концов, однако, он признал, что брак Ганса Альберта оказался удачным и сделал его сына счастливым. Фрида и Ганс Альберт прожили вместе тридцать один год, вплоть до смерти Фриды. Бернард родился здоровым ребенком и вскоре стал любимцем деда. Именно он унаследовал скрипку Эйнштейна.

55

За свою жизнь Эйнштейн получил много писем от детей. Одна маленькая девочка написала крупными корявыми буквами на листе бумаги: “Мне шесть лет. Я увидела твою фотографию в газете. Думаю, тебе нужно подстричься, чтобы выглядеть получше”[263]. Дав этот совет, девчушка по‐взрослому подписалась: “С уважением, Энн”.

Анна-Луиза из Фоллс-Чёрч, штат Вирджиния, написала: “У меня есть вопрос, на который я хотела бы получить ответ. Я хотела бы знать, как цвет проникает в перья птиц”[264]. “Дорогого мистера Эйнштейна” спрашивали о возрасте Земли и о том, могла бы существовать жизнь, не будь Солнца (он ответил, что вряд ли). Один мальчик интересовался, все ли гении обязательно сходят с ума. Фрэнк из Бристоля, штат Пенсильвания, спросил, что находится выше неба, и прибавил: “Мама сказала, что вы можете мне это объяснить”[265].

Кеннет из города Эшборо в Северной Каролине задал более философский вопрос: “Интересно, раздастся ли звук, если упадет дерево, а рядом никого не будет, и если да, то почему?”[266] Питер из Челси, штат Массачусетс, не размениваясь на мелочи, задал самые главные для человечества вопросы: “Я бы очень хотел, чтобы вы сказали мне, что такое время, что такое душа и что такое небеса”[267].

Попадались и не столь сложные вопросы. Мальчик по имени Джон сообщил Эйнштейну: “Мы с отцом собираемся построить ракету и полететь на Марс или Венеру. Вот бы вы полетели вместе с нами, потому что нам нужен умный ученый и кто‐то умеющий управлять ракетой”[268].

Время от времени попадались письма от детей, не верящих, что Эйнштейн жив, таких как двенадцатилетняя Джун, ученица старших классов канадской школы “Трейл Джуниор” из Британской Колумбии. “Дорогой мистер Эйнштейн, – писала она, – мне хотелось бы узнать, существуете ли Вы на самом деле. Вы можете считать этот вопрос очень странным, но некоторые ученики в нашем классе думают, что Вы – персонаж комиксов”[269]. В том же духе было письмо от Майфэнви из Южной Африки, эта девочка думала, что Эйнштейн умер: “Я бы, наверное, написала Вам давным-давно, только я не знала, что Вы еще живы. Я не интересуюсь историей, вот я и думала, что Вы жили в восемнадцатом веке или примерно в то время. Я, наверное, спутала Вас с сэром Исааком Ньютоном или с кем‐то еще. В общем, на уроке математики учительница… как‐то рассказывала нам о самых выдающихся ученых. Она упомянула, что Вы были в Америке, а когда я спросила, там ли Вы похоронены или в Англии, она ответила, что Вы еще не умерли. Я так обрадовалась, услышав это, что была наказана и меня чуть не оставили после занятий в кабинете математики”[270].

Еще Майфэнви рассказала Эйнштейну, что собирается вместе со своим другом Пэтом Уилсоном прокрасться ночью в школу, чтобы посмотреть в телескоп на небо, и поведала, что любит точные науки. “Как возможно, что космос существует вечно? – размышляла девочка, а потом добавила: – Жалко, что Вы стали гражданином США. Лучше бы Вы жили в Англии”. Очевидно, восхищенный энтузиазмом Майфэнви, Эйнштейн прислал ей ответ, в котором одобрил ее ночные эксперименты и извинился за то, что еще жив (“Впрочем, со временем я это исправлю”[271]).

На семьдесят шестой день рождения Эйнштейна пятиклассники начальной школы Фармингдейла прислали ему пару запонок и галстук. “Своим подарком, – написал он им в ответ, – вы намекаете, что мне надо бы выглядеть более элегантно. Увы, галстуки и манжеты остались лишь в моих детских воспоминаниях”[272].

Это было одно из последних писем Эйнштейна. Он умер примерно через три недели после того, как написал его.

56

Вдекабре 1925 года молодой австрийский физик Эрвин Шрёдингер для поправки здоровья поехал в Швейцарию, в деревню Ароза, вместе с одной из своих любовниц. Заподозрив у Шрёдингера легкую форму туберкулеза, врачи посоветовали ему пожить в горах, на большой высоте[273]. Там, среди заснеженных гор, с восковыми берушами в ушах (для работы ему требовалась тишина) он разработал теорию, известную как волновая механика.

Теория Шрёдингера была вдохновлена идеями Луи де Бройля – физика, который в своей докторской диссертации 1924 года показал, как рассчитать длину волны частицы по ее импульсу. В 1905 году Эйнштейн продемонстрировал, что волны могут вести себя подобно частицам. А де Бройль доказал, что частицы могут вести себя как волны.

Волновая механика предлагала набор уравнений, которые описывали поведение частиц с волновыми свойствами. При первом знакомстве с волновой теорией Эйнштейн и многие другие ученые впечатлились ее красотой и удобством ее аппарата, но вскоре заметили, что некоторые следствия теории Шрёдингера вызывают вопросы. Во-первых, теория утверждала, что описываемые в ней волны должны были бы со временем распространиться по очень большому пространству, подобно ряби на поверхности озера. Но волны Шрёдингера были в то же время частицами: электронами и другими субатомными объектами. Эйнштейну казалось довольно абсурдным утверждение, будто электрон может преодолевать такие огромные расстояния. Это попросту не соответствовало действительности.

Таким образом, математическое описание Шрёдингером частицы как волны порождало сомнения в верности его теории. Если уравнения волновой механики не описывают волны реального мира, то что они описывают? Близкий друг Эйнштейна Макс Борн, профессор Гёттингенского университета, нашел ответ: они описывают вероятность нахождения частицы в данном месте. Каждая частица описывается так называемой волновой функцией, которая является решением уравнения волновой механики и которую можно использовать для предсказания вероятности обнаружить конкретную частицу в определенном месте.

Допустим, мы поместили электрон в коробку. Согласно этой теории электрон может оказаться в разных точках внутри коробки, причем находится он в некой смеси всех этих возможных положений. Эта смесь математически описывается волновой функцией электрона, которая и позволяет нам определить различные вероятности обнаружить электрон в разных точках внутри коробки.

Эйнштейну всегда очень не нравилось, что квантовая механика основывается на понятиях вероятности. Он твердо верил, что на самом глубинном уровне Вселенная управляется не случайностью и что наблюдаемый во Вселенной порядок зиждется на порядке в субатомном мире, хотя данные и свидетельствовали об обратном.

В спорах со сторонниками волновой теории он часто говорил: “Бог не играет в кости”[274]. На что Нильс Бор остроумно отвечал: “Мы не можем указывать Богу, как управлять миром”[275]. Иными словами: “Эйнштейн, перестаньте указывать Богу, что ему делать”.

57

Летом 1925 года двадцатитрехлетний Вернер Гейзенберг отправился на крошечный остров Гельголанд в Северном море, надеясь, что на этом острове, где кроме пляжей и отвесных скал ничего нет, у него пройдет приступ жесточайшей аллергии на пыльцу. И там за одну бессонную ночь он завершил свою интерпретацию квантовой теории. Гейзенберг исходил из того, что можно полностью игнорировать все, что нельзя наблюдать, измерить или истинность чего невозможно доказать каким‐то иным путем. Звучит вполне разумно, однако, следуя этому своему принципу при выводе законов, управляющих поведением электронов, Гейзенберг, например, даже не пытался описать движение или орбиты электронов, поскольку их нельзя было наблюдать. Вместо этого он рассмотрел свет, излучаемый электронами в атомах при различных условиях. Если освещать атом или как‐то иначе возмущать его, электрон будет перемещаться между орбитами и излучать свет. Гейзенберг фиксировал отправную точку эксперимента и описывал его результат; он не интересовался тем, что происходило между этими двумя событиями. Результатом его изысканий стала настолько сложная с математической точки зрения статья, что Гейзенберг сам до конца не мог ее понять. Он послал ее своему научному руководителю Максу Борну и отправился в поход, надеясь, что Борн сумеет разобраться в проблеме и все ему объяснит. Борн разобрался, и статья была опубликована.

Подход Гейзенберга пришелся Эйнштейну по душе не больше, чем волновая механика Шрёдингера. Одному из своих друзей Эйнштейн сказал, что Гейзенберг снес “большое квантовое яйцо”[276] и что он не верит в эту теорию. Проблема, с точки зрения Эйнштейна, заключалась в том, что Гейзенберг не считает нужным разбираться, что происходит с электроном на самом деле. Математика не требовала, чтобы вы знали, чем занимаются электроны в промежутке между моментами поглощения и испускания света: они могли делать что угодно, и это не влияло на выводы Гейзенберга. Такое описание реальности не устраивало Эйнштейна.

В 1926 году Гейзенберг приехал в Берлин прочесть лекцию. Эйнштейн, уже успев обменяться несколькими письмами с этим молодым радикалом, пригласил его в гости, и довольно скоро, как и следовало ожидать, между ними разгорелся спор. Гейзенберг думал, что сможет склонить оппонента к своей точке зрения, именно потому, что когда‐то подобный подход использовал и сам Эйнштейн. При создании теории относительности Эйнштейн отринул вроде бы логичные, но, что очень важно, ненаблюдаемые концепции, такие как эфир или ньютоновское абсолютное пространство и время, и в результате родилась его всеохватывающая новаторская теория. Гейзенбергу казалось, что он сделал примерно то же самое.

– Мы не можем наблюдать электронные орбиты внутри атома. Хорошая теория должна основываться на непосредственно наблюдаемых величинах[277], – настаивал Гейзенберг.

– Но вы же не считаете всерьез, что только наблюдаемые величины могут использоваться в физической теории?

– Но разве не примером этому является ваша теория относительности?

– Возможно, я и использовал такой подход, но все равно ваши рассуждения – вздор.

Эйнштейн был, по крайней мере, последователен, переосмысливая свои старые убеждения. Он делился со своим другом Филиппом Франком:

– В физике возникла новая мода: объявляется, что те вещи, которые нельзя наблюдать, не следует считать реальными[278].

– Но мода, о которой вы говорите, была введена именно вами в 1905 году! – напомнил ему изумленный Франк.

– Удачную шутку не стоит повторять слишком часто, – мгновенно отреагировал Эйнштейн[279].

58

15февраля 1926 года граф Гарри Кесслер, известный меценат и любитель современного искусства, устроил в своем берлинском доме званый обед, на котором присутствовали Альберт и Эльза.

“Эйнштейн держался с большим достоинством, – пишет Кесслер в своем дневнике, – несмотря на свою чрезмерную скромность и странную манеру одеваться: на нем был смокинг, но при этом ботинки на шнуровке. Он слегка поправился, но глаза по‐прежнему сияли почти ребяческим озорством”[280].

Среди гостей были французский дипломат, редактор газеты, драматург и графиня. Наряду с Алиной Майриш де Сент-Юбер, основательницей люксембургского Красного Креста, и мемуаристкой Элен фон Ностиц, музой Огюста Родена и Райнера Марии Рильке, присутствовал также и Густав Герц, племянник Генриха Герца, знаменитого физика, чьи работы Альберт изучал в студенческие годы.

“Твой дядя написал прекрасную книгу, – сказал Эйнштейн Густаву Герцу за столом. – В ней все неверно, но тем не менее это великая книга”.

Кесслер побеседовал с Эльзой, и та рассказала ему, что “недавно после ее настойчивых увещеваний Эйнштейн наконец отправился в министерство иностранных дел и принял две золотые медали, которыми его наградило Королевское общество и Королевское астрономическое общество”. Встретив мужа дома, она спросила его, как выглядят эти медали, а Эйнштейн ответил, что понятия не имеет, поскольку даже не взглянул на них. “Его не интересуют такие пустяки”, – прокомментировала Эльза.

Она привела графу еще один пример безразличия Эйнштейна к подобным мелочам. Нильса Бора наградили американской медалью Барнарда, присуждаемой раз в пять лет выдающимся ученым, и, сообщая об этом событии, газеты напомнили, что в 1920 году такую же медаль получил Эйнштейн. Прочитав статью, Альберт показал Эльзе газету и спросил: “Это правда?” Он начисто об этом забыл.

Эльза рассказала Кесслеру еще об одном случае. Эйнштейн наотрез отказывался носить престижный немецкий орден “За заслуги” (его еще называли “Голубой Макс”). И на очередной сессии Прусской академии наук химик Вальтер Нернст обратил внимание на то, что на Эйнштейне нет этого ордена: “Я полагаю, Ваша жена забыла дать вам его”.

“Она тут ни при чем, не она забыла, а я не захотел его надевать”.

59

Как сказал Нильс Бор в своем вступительном докладе на Сольвеевском конгрессе 1927 года, все вдруг изменилось. Тысячелетиями физика была занята поиском истины, неопровержимых доказательств реальности Вселенной. Теперь все не так: природа в своей основе оказалась непознаваемой. В субатомном мире – мире квантовой механики – и причинность, и определенность исчезают. Нет абсолютной, окончательной истины, к постижению которой нужно стремиться.

Утверждение Бора о состоянии физики основывалось на результатах последних исследований. Ранее в том же году Вернер Гейзенберг сформулировал свой принцип неопределенности, согласно которому невозможно знать о частице все. Некоторые квантовые свойства – например, импульс и положение в пространстве, время и энергия – связаны между собой таким образом, что чем больше известно об одном из этих свойств, тем меньше – о другом. К примеру, чем больше мы знаем о положении частицы, тем меньше у нас информации о ее импульсе, то есть, если положение частицы точно определено, о ее импульсе сказать ничего нельзя.

Эйнштейн очень мало участвовал в обсуждениях докладов на конгрессе. Но вне основных дискуссий, за едой и на прогулках, он пытался нащупать слабые места в этой новой физике. Вольфганг Паули вспоминал, как Эйнштейн говорил: “Нельзя строить теорию на основе бесконечных «может быть». Это неправильно по своей сути, даже если эмпирически и логически верно”[281].

Эйнштейн старался быть конструктивным в своей критике, даже когда надеялся, что она окажется разрушительной. Он любил придумывать для Бора и его молодых коллег мысленные эксперименты. Например, предлагал вообразить хитроумное устройство, которое могло бы существовать хотя бы теоретически, способное точно измерять все параметры движущейся частицы. Как, спрашивал Эйнштейн, такое согласовывалось бы с квантовой теорией?

Бор очень серьезно относился к критике Эйнштейна. Он что‐то вполголоса бормотал, обсуждал вопрос с коллегами, и к обеду у них обычно созревало решение проблемы, поставленной Эйнштейном. Временами Бор не мог уснуть из‐за того, что ему никак не удавалось опровергнуть аргументы Эйнштейна. Физик Пауль Эренфест, друживший с обоими, страдал больше всех. “Каждую ночь, около часу, – рассказывал Эренфест своим ученикам, – Бор заходил ко мне в комнату, чтобы сказать «всего пару слов», и пускался в рассуждения, длившиеся до трех часов ночи”[282]. На следующий день за завтраком Альберт, признавая свое поражение в предыдущем раунде, придумывал новый мысленный эксперимент, обычно сложнее предыдущего. И Бор, бормоча что‐то себе под нос, опять погружался в поиски решения.

На следующий Сольвеевский конгресс, который состоялся в 1930 году, Эйнштейн приехал с тщательно продуманным, дьявольски хитрым, сложнейшим мысленным экспериментом. Представьте себе коробку, заполненную облаком фотонов и покоящуюся на чаше очень чувствительных весов[283]. Вдобавок к коробке подсоединены на редкость точные часы, а крошечный затвор, встроенный в одну из стенок, управляется этими часами. В определенные моменты времени затвор открывается и закрывается, чтобы выпустить наружу один фотон. Благодаря исключительной точности часов мы можем зафиксировать момент, когда фотон покидает коробку. Вспомним, что коробка стоит на весах, и поэтому известна ее масса как до, так и после испускания фотона, а значит, можно точно определить и его массу. Как следует из уравнения E = mc^2, если мы знаем массу частицы, то можем узнать и ее энергию. Это тот случай, сказал Эйнштейн, когда мы можем узнать точную энергию, которую унес фотон, и точный момент времени, когда он сделал это, – что противоречит принципу неопределенности.

Бор был обескуражен. В университетском клубе он пытался убедить коллег, что для спасения новой физики Эйнштейн должен оказаться неправ. Но ему никак не удавалось найти решение проблемы. Эйнштейн и Бор вместе покинули клуб, как вспоминал один из присутствовавших там коллег. “Эйнштейн величественно и спокойно вышагивал с легкой ироничной улыбкой на лице, а грустный Бор плелся рядом”[284].

И естественно, Бор не смог заснуть в ту ночь. Но к утру он нашел ответ. Он понял, что Эйнштейн не принял во внимание общую теорию относительности. После того как фотон вылетит через затвор, коробка станет легче на массу одного фотона. В этом случае весы, измеряющие массу коробки, поднимутся и окажутся чуть выше в гравитационном поле Земли. А теория относительности утверждает, что время течет с разной скоростью в различных точках гравитационного поля. Иными словами, небольшой подъем весов означал, что на самом деле нельзя было точно сказать, в какой момент фотон вылетел из коробки.

Эйнштейн, к его чести, помог Бору с расчетами, и за завтраком они пришли к заключению, что неопределенность, возникшая в процессе взвешивания коробки, в точности соответствует принципу Гейзенберга. Бор был крайне деликатен, излагая свои аргументы, но обоим было ясно, что он выиграл спор.

60

Вкомнату вошла высокая, коротко стриженная брюнетка с большими темными глазами. Она была застенчива и скромна, но в ее поведении чувствовалась уверенность в себе. Прикованный болезнью к кровати Альберт Эйнштейн протянул ей руку и, улыбаясь, представился: “Здесь лежит старая развалина”[285]. Это были первые слова, сказанные им Элен Дюкас в апреле 1928 года.

Во время пребывания на маленьком курорте Цуг в Швейцарии Эйнштейн поднял тяжелый чемодан, и это надолго вывело его из строя. Он столько лет уделял своей физической форме так мало внимания, что это небольшое усилие мгновенно вызвало серьезный приступ. Эйнштейну поставили диагноз “большое сердце”, и ему пришлось еще четыре месяца после возвращения в Берлин соблюдать постельный режим.

Он не мог продолжать свою работу и вести переписку, и Эльза решила, что ему нужен помощник. Элен Дюкас согласилась помочь, но только после того, как ее заверили, что от нее не требуется знать физику. В тех нередких случаях, когда кто‐нибудь просил ее объяснить теорию относительности, она давала ответ, который специально для нее придумал Эйнштейн: “Относительность – это просто. Час, проведенный рядом с хорошенькой девушкой, кажется минутой, а минута сидения на горячей печке кажется часом”[286].

Хотя Элен Дюкас утверждала, что так и не смогла полностью преодолеть свою робость в присутствии Эйнштейна, вскоре она освоилась в доме и к ней стали относиться как к члену семьи. В 1933 году она переехала в Америку вместе с Эйнштейнами, а после смерти Эльзы стала экономкой в доме Альберта. Как минимум однажды посетитель по ошибке принял ее за жену Эйнштейна. Ганс Альберт полагал, что у Элен Дюкас был роман с его отцом, но никаких доказательств нет – Эйнштейн скорее обращал на свою помощницу не больше внимания, чем на любимый стол.

Дюкас много работала и была искренне предана Эйнштейну, в частности, оберегала его от особенно назойливых биографов и любопытных, желающих покопаться в его личной жизни. Зачастую она выбегала из дома, гнала прессу вон и просила Эйнштейна ничего не рассказывать журналистам. Она так ревностно берегла его покой, что жители Принстона иногда называли ее личным цербером Эйнштейна (в греческой мифологии Цербер – трехглавый пес Аида, охранявший вход в подземное царство).

“Это мисс Дюкас, моя верная помощница, – сказал про нее однажды Эйнштейн другу. – Без нее никто не знал бы, что я еще жив”[287].

К тому времени, когда семья обосновалась в Принстоне, именно Дюкас уже решала, какие письма Эйнштейну стоило читать и на кого тратить время. Позже она даже определяла, какие весточки стоит Эйнштейну получать от родственников. Внучка Эйнштейна Эвелин вспоминала, что не раз писала деду, но он ее писем так и не получил. Полагая, что Эйнштейн слишком занят, Дюкас часто сама читала адресованные ему письма и отвечала на них.

В завещании Эйнштейн распорядился передать своей преданной помощнице двадцать тысяч долларов – столько же, сколько своей падчерице Марго. Эдуарду он оставил пятнадцать тысяч, а Гансу Альберту – только половину суммы, завещанной Дюкас. Кроме того, Дюкас стала одним из обладателей прав на все литературное наследие Эйнштейна, а это означало, что она наряду с его другом Отто Натаном, тоже строгим и преданным человеком, владела каждым словом, написанным Эйнштейном, даже его письмами сыновьям. Она использовала эту свою привилегию, чтобы влиять на процесс формирования образа Эйнштейна в представлении людей. Цензуре подвергались все публикации, в которых Эйнштейн представал не в образе человека-загадки или светского святого. В течение почти тридцати лет после его смерти Дюкас старалась не допустить упоминания в печати о любых его недостатках и даже контролировала работу его биографов, подчас отказывая им в доступе к документам.

Она всегда считала, что любое упоминание о первой семье Эйнштейна бросало тень на его личность. Дюкас не любила Милеву Марич, и эта ее враждебность сохранялась даже после смерти Марич. Когда Фрида, жена Ганса Альберта, захотела опубликовать написанную ею биографию Эйнштейна, в которой цитировались его письма к Марич и двум их сыновьям и в которой Эйнштейн представал реальным человеком, а не святым, Дюкас обратилась в суд. Она добилась того, что книга Фриды так никогда и не была издана.

61

Кпятидесятилетию Эйнштейна в марте 1929 года городские власти Берлина решили сделать ему подарок – дом в пригороде Берлина. Незадолго до этого купив поместье, в прежние времена принадлежавшее матери Отто фон Бисмарка, они передали Эйнштейну пожизненное право на проживание там. Дом, построенный в классическом стиле, стоял на берегу реки Хафель, и Эйнштейн мог бы там плавать на лодке, спокойно размышлять и заниматься наукой в окружении природы.

Когда Эльза отправилась осматривать новый дом, она с ужасом обнаружила, что прежние его владельцы – пара аристократов – не только не покинули поместье, но и сообщили ей, что Эйнштейны не имеют на него никаких прав. Как оказалось, аристократы не ошибались. По необъяснимой причине договор, который городские власти подписали с владельцами, давал им право продолжать там жить. Город владел землей и домом, но не мог выселить прежних собственников.

Смущенные власти попытались предложить Эйнштейну обустроиться на большей части территории поместья и построить там свой дом. Но это нарушило бы условия договора. Взамен Эйнштейнам предложили другой дом, но он им не подошел: в доме было полно мошкары, рядом располагались конюшни, не было воды. Затем городские власти подыскали еще несколько вариантов домов, но все они тоже не подходили. Газеты с упоением издевались над промахами муниципальных властей.

В конце концов было решено, что Эйнштейн сам найдет подходящий участок земли, а город заплатит за строительство на нем дома. Альберт довольно скоро нашел то, что его устраивало: маленький участок, который принадлежал кому‐то из друзей и располагался на окраине красивой деревушки под названием Капут, вокруг было много озер, лес. Мэр Берлина попросил городских депутатов одобрить распоряжение о выделении двадцати тысяч марок, необходимых, чтобы выкупить участок, подарить его профессору и сохранить тем самым лицо. Эйнштейн нанял архитектора, набросал план строительства, и они с Эльзой радовались мысли, что скоро у них появится свой летний дом.

Но возникла новая сложность. Правые немецкие националисты в городском парламенте стали возражать против выделения денег на покупку участка, постоянно откладывали голосование и настаивали на детальном обсуждении вопроса. Понятно было, что на дебатах обсуждался бы не только вопрос о покупке земли, но и личность самого Эйнштейна. Узнав об этом, Эйнштейн отправил мэру письмо. “Жизнь коротка, а власти принимают решения медленно, – написал он. – Мой день рождения все равно уже прошел, так что я отказываюсь от подарка”[288].

62

В1929 году Эйнштейн получил от ребе Герберта Гольдштейна из Нью-Йорка телеграмму следующего содержания: “Верите ли Вы в Бога? Предоплачен ответ из пятидесяти слов”[289].

“Никто, кроме американца, – рассмеялся Эйнштейн, – не додумался бы послать человеку телеграмму с вопросом: «Верите ли Вы в Бога?»”. Но все‐таки, несмотря на абсурдность ситуации, он искренне ответил на вопрос, использовав меньше пятидесяти оплаченных слов: “Я верю в Бога Спинозы, который проявляет себя в упорядоченной гармонии бытия, а вовсе не в того Бога, который вершит судьбы и определяет поступки людей”.

Труды голландского философа XVII века Баруха Спинозы Эйнштейн и его друзья читали и обсуждали на встречах “Академии Олимпия” в Берне, и уже тогда он почувствовал, насколько близки ему идеи Спинозы. Впоследствии Спиноза станет любимым философом Эйнштейна и ориентиром при выработке его собственной системы убеждений.

Спиноза не верил в религиозные догматы. Загробной жизни, говорил он, не существует, а человек не уникален среди других созданий. Спиноза не верил ни в то, что Библия – это слово Господа, ни в “традиционного” Бога в принципе. Для него Бог – не тот, кто судит нас за наши поступки, слышит молитвы, наказывает за грехи или награждает за добродетели. “Разум и воля не имеют отношения к Богу”[290], – писал он, считая их проекциями человеческих способностей.

Свое восприятие этой философии Эйнштейн выразил так: “Я не могу представить себе Бога, который награждает и наказывает своих созданий или обладает волей, подобной той, какую мы ощущаем в себе. Я также не могу и не хочу представить себе человека, пережившего свою физическую смерть. Пусть слабые души из страха или нелепого эгоизма утешаются такими мыслями”[291].

Спиноза утверждал, что Бог неотделим от природы. По сути, он и есть природа, то есть Вселенная с ее законами и вообще само бытие. “Все сущее заключено в Боге, и без Бога ничего не может существовать и не может быть постигнуто”[292], – писал он. Эйнштейн, в свою очередь, передал эту мысль так: “Мы, последователи Спинозы, видим Бога и в чудесном порядке и закономерности всего сущего, и в душе всякого творения – человека и животного”[293].

Спиноза считал, что Бог направляет жизнь, а это равносильно утверждению, что жизнью управляют законы природы. А значит, жизни свойственна предопределенность. У людей нет выбора: они действуют, просто подчиняясь неумолимым законам Вселенной. В 1932 году Эйнштейн сказал: “Я не верю в свободу воли”[294].

Эйнштейн говорил, что Луна, если бы она обладала сознанием, могла бы подумать, будто вращается вокруг Земли по собственной воле. Мы улыбнулись бы, услышав подобное утверждение, и точно так же улыбнулось бы более разумное, чем мы, существо, если бы мы заявили, что действуем по собственной воле. И Спиноза, и Эйнштейн считали, что настоящая вера в Бога проявляется в попытках понять устройство мира, а затем принять его, чтобы пребывать в гармонии со Вселенной, то есть с Богом.

В интервью 1930 года журналист попросил Эйнштейна раскрыть суть его веры в Бога. Эйнштейн ответил притчей:

Каждый из нас – словно ребенок, который входит в огромную библиотеку, заполненную книгами на разных языках. Ребенок знает, что кто‐то написал эти книги. Но он не знает, кто и как, и не понимает языков, на которых они написаны. Ребенок смутно ощущает таинственный порядок в расстановке книг, но не понимает, каков этот порядок. Таково, мне кажется, восприятие Бога, свойственное даже самому умному человеку. Мы видим Вселенную, чудесно устроенную и подчиняющуюся определенным законам, но лишь смутно представляем себе эти законы. Наш ограниченный разум не способен постичь таинственную силу, управляющую созвездиями[295].

63

Вскоре после публикации уравнений общей теории относительности в 1915 году Эйнштейн начал работу над проблемой, которая станет главной во всей его дальнейшей деятельности. Он попытался объединить теории гравитации и электромагнетизма, то есть создать единую теорию поля, иными словами – “теорию всего”.

Слава Эйнштейна росла, и его научная работа часто становилась объектом беспрецедентного внимания прессы. Например, однажды в конце 1928 года он представил математическую статью в Прусскую академию наук. Никто из журналистов еще не успел ознакомиться с этой статьей, а газетные полосы уже пестрели сообщениями об удивительной новой теории Эйнштейна. Поскольку репортеры из разных стран осаждали его дом в Берлине, Эйнштейну тогда пришлось скрыться в доме своего врача. И этот лихорадочный, назойливый интерес только возрос, когда академия наук опубликовала его статью в конце января 1929 года.

Напечатана была тысяча экземпляров, которые сразу же были распроданы, и в типографию отправили заказ на допечатку еще трех тысяч. Одна из американских газет опубликовала на своих страницах статью целиком, сопроводив ее гораздо более занимательной заметкой о том, как трудно было по телеграфу передавать греческие буквы, использованные в уравнениях. В Лондоне пять страниц статьи были вывешены в ряд под стеклом витрины универмага “Селфриджес”, чтобы прохожие могли прочесть их. Люди толкались, стараясь пробиться к витрине, чтобы только взглянуть на сложнейшие уравнения.

Прячась в доме врача, Эйнштейн написал статью о своем новом исследовании, которая появилась в специальной рубрике газеты “Нью-Йорк Таймс”. Кроме того, он дал интервью международным журналам. Репортеру “Дейли Кроникл” он заявил: “Только теперь мы узнали, что сила, благодаря которой электроны движутся по эллиптическим орбитам вокруг ядер атомов, – та же самая сила, что заставляет Землю двигаться по ее орбите вокруг Солнца”[296]. Как выяснилось позже, это утверждение было в корне неверно.

На самом деле с научной точки зрения статья Эйнштейна не была особенно значимой. В ней он просто подвел итоги своих последних изысканий. До 1929 года у Эйнштейна набрался уже целый реестр неудачных попыток создать единую теорию. При последней его попытке Вольфганг Паули, молодой, радикально настроенный квантовый физик, в шутку спрогнозировал, что в течение следующего года Эйнштейн откажется от поиска решения проблемы в выбранном направлении. И оказался почти прав. Года через полтора Эйнштейн снова сменил направление своих поисков. “Ну вот, – написал он Паули, – ты был прав, шельмец”[297].

Эти поиски продолжались более двадцати лет: Эйнштейн работал над одним методом, объявляя его окончательным, затем через короткое время отказывался от этих своих идей и переключался на другие. Он рано заработал авторитет в науке, поэтому мог позволить себе тратить энергию и время на погоню за великой целью, которую ученые более молодые, думающие о своей карьере, не стали бы ставить перед собой из опасения, что погоня окончится неудачей. Будучи совершенно свободным, Эйнштейн чувствовал, что его долг – взяться за поиски того, за что другие не взялись бы.

Однако стремление создать единую теорию поля привело к его изоляции от коллег. Работы Эйнштейна становились все более абстрактными с акцентом на математическом аппарате, оторванными от наблюдаемой реальности. Он уже не успевал следить за последними достижениями в области физики, и в итоге его работы начали от этого страдать.

Эйнштейн прекрасно осознавал свои неудачи. В 1948 году в письме Морису Соловину он написал: “Мне никогда не решить этой проблемы”[298].

64

С1930 по 1932 год Эйнштейн ежегодно приезжал на месяц в Оксфорд по приглашению колледжа Крайст-Чёрч, надеявшегося когда‐нибудь заполучить его на постоянную должность.

Пышная обстановка Оксфорда и требование соблюдать строгие правила не нравились Эйнштейну. Во время ужина старших преподавателей колледжа за столом, установленном на возвышении, он часто украдкой записывал что‐то в блокноте, незаметно положив его на колени, поскольку опасался быть пойманным за неподобающим занятием. На его еврейское происхождение, связь с Германией и репутацию не обращали внимания. В Оксфорде хватало своих чудаков, и чудаковатость Эйнштейна не выглядела чем‐то необычным. Его принимали таким, каким он был.

Однажды Гилберт Мюррей, известный интеллектуал и филолог-классик, проходя через Том-Куад – большой луг, расположенный на территории колледжа, со скошенной травой и гравийными дорожками, – увидел Эйнштейна: тот сидел в одиночестве, отрешенно улыбаясь. Мюррей спросил, о чем он задумался.

“Я думаю, что, в сущности, это совсем маленькая звезда”[299].

Во время одного из визитов Эйнштейна в Оксфорд его отыскала любовница – Этель Михановски, берлинская светская львица и подруга его падчерицы Марго. Она остановилась в соседнем отеле. Когда Эльза узнала об этом, на Эйнштейна посыпались упреки, но он спокойно ответил жене:

Твоя ревность к фрау М. совершенно беспочвенна, потому что она ведет себя в полном соответствии с иудеохристианской моралью, утверждающей, что: 1) нужно делать то, что доставляет удовольствие, но не вредит другим; 2) не следует делать того, что не доставляет удовольствия, но приносит неприятности другим. В соответствии с п. 1 она встречалась со мной, а в соответствии с п. 2 она не рассказала тебе о наших встречах. Разве ее поведение не безупречно?[300]

В конце концов самого Эйнштейна стало раздражать поведение Михановски. “Ее домогательства начинают досаждать мне, – писал он Марго. – Мне все равно, что говорят люди, но для [Эльзы] и для фрау М. было бы лучше, если бы о нашей связи не сплетничали все Томы, Дики и Гарри в округе”[301]. Во время своего пребывания в Крайст-Чёрч Михановски прислала Эйнштейну дорогой подарок, но он его не оценил. “Эта посылка меня очень разозлила, – писал он ей. – Перестаньте одаривать меня”[302]. Он подписал это письмо “в состоянии крайней ярости”.

Эйнштейн говорил Марго, что женщины, с которыми он вступает в связь, мало что для него значат. Единственным исключением была женщина, к которой он по‐настоящему привязался, – “фрау Л.”, то есть Маргарет Лебах, замужняя австриячка со светлыми, непослушными, коротко стриженными волосами. Отношения Лебах и Эйнштейна не составляли тайны. Всякий раз, когда она приезжала в летний дом в Капуте, чтобы покататься с ним на яхте, а это случалось примерно раз в неделю, она обязательно привозила выпечку для Эльзы. Эльза, со своей стороны, понимала, что для нее лучший выход на время приездов “австриячки” – уехать из летнего дома в Берлин, и часто она уезжала в слезах.

Однажды на яхте Эйнштейна была найдена деталь одежды Лебах (неизвестно, какая именно), и эта находка привела к жестокой семейной ссоре. В результате Марго заставила мать потребовать от Эйнштейна разрыва отношений с Лебах. Но Эльза знала, что Альберт откажется. Он дал понять Эльзе, что считает людей по своей природе не моногамными и что концепции душевной и физической верности – фальшь, социальный конструкт, искусственно включенный людьми в понятия благопристойности и целомудрия.

Прислушавшись к доводам разума, Эльза решила, что ей стоит сохранить брак. Однажды она сказала: “Вы должны понять, что в этом человеке все органично связано в единое целое. Бог даровал ему благородство, и я считаю, что он замечательный, хотя жить с ним непросто и изнурительно”[303].

65

Пока Эйнштейн находился в Оксфорде, на смену весне пришло лето. Айвовые деревья еще цвели, но вишни уже сбросили белые лепестки. Пора нарциссов прошла, но для таволги было еще рано. Трава была высокой, и воздух казался легким.

Эйнштейн отправился на прогулку в Олений парк, расположенный в колледже Магдалены. Парк представлял собой прочерченный дорожками широкий луг, и через него протекала река Черуэлл, напоминающая скорее ручей, чем реку.

На одном из мостов стоял крепкого телосложения студент, на вид лет девятнадцати, он задумчиво смотрел на воду. Эйнштейн остановился рядом. Молодым человеком был Уильям Голдинг, будущий автор “Повелителя мух” и лауреат Нобелевской премии по литературе. В те годы он изучал естественные науки.

Голдинг очень хотел сказать Эйнштейну, какая честь встретиться с ним. К сожалению, тогда он говорил по‐немецки так же плохо, как Эйнштейн – по‐английски, то есть почти не говорил. Поэтому Голдинг лишь улыбнулся, надеясь, что Эйнштейн правильно его поймет. Минут пять они молчали, и все это время Голдинг лучезарно улыбался. Наконец Эйнштейн решил, что пора произнести что‐нибудь. “Фиш”, – сказал он, указывая на форель в реке. Голдинг задумался, как бы объяснить Эйнштейну, что он тоже ценит разум и науку. “Фиш, – согласился он. – Йа, йа”. Они спокойно постояли рядом еще минут пять. Затем Эйнштейн, само дружелюбие, удалился и продолжил свою прогулку[304].

66

Эйнштейн не особенно интересовался психоанализом, считая его сомнительным делом, возможно даже – лженаукой. Впрочем, с Зигмундом Фрейдом он был знаком: они встретились за обедом в Берлине в 1927 году, и Фрейд Эйнштейну понравился. Но, хотя Эйнштейн и был вежлив с Фрейдом, в серьезности своей теории тот его, конечно, не убедил. Позже Фрейд написал Эйнштейну поздравительное письмо по случаю его пятидесятилетия, заметив, что судьба к нему благосклонна и вообще он счастливчик. Эйнштейн прислал на удивление колкий ответ: “Почему вы делаете акцент на моем везении? Вы проникали в суть стольких людей и даже человечества в целом, что вряд ли имели возможность проникнуть в мою”[305].

В 1932 году Международный институт интеллектуального сотрудничества (предшественник ЮНЕСКО) спросил Эйнштейна, не хочет ли тот обменяться письмами с кем‐то по своему выбору, чтобы обсудить политику и войну. Эйнштейн выбрал в качестве корреспондента Фрейда. И задал ему экзистенциальный вопрос: “Есть ли способ избавить человечество от угрозы войны?” Дальше он изложил свою точку зрения на эту проблему, в частности, написал о возможности создать “законодательный орган для урегулирования любого вооруженного конфликта между нациями”[306] (при наличии международного консенсуса). Все страны должны принять и соблюдать распоряжения этого органа. Эйнштейн, конечно, сознавал, что такая система имеет свои недостатки. “Здесь с самого начала можно столкнуться с трудностями, – признавал он, – но закон и власть обязаны идти рука об руку”.

После Первой мировой войны такой орган не был создан, и Эйнштейн объяснял это “мощными психологическими факторами”, которые парализовали благие намерения. В частности, он указывал на “присущую правящему классу любой нации жажду власти”, из‐за которой правящие классы “сопротивлялись любому ограничению национального суверенитета”. Как возможно, спрашивал он Фрейда, “чтобы эта маленькая группа людей подчинила себе волю большинства, страдающего от войны и ее последствий из‐за амбиций правящей верхушки?”

Власти, конечно, контролировали школы, прессу, а чаще всего и церковь, и все‐таки, задавался вопросом Эйнштейн, как им удалось заставить людей горячо поддерживать войну и жертвовать собственными жизнями? “Только один ответ возможен. Скорее всего, в самом человеке кроется стремление к жестокости и разрушению. В мирное время это стремление дремлет. Оно просыпается только в экстремальных обстоятельствах, однако разбудить его и превратить в коллективное безумие – сравнительно легкая задача”.

Ответ Фрейда был длинным и трудным для понимания, в качестве отправной точки для своих рассуждений он использовал примеры из истории. По большей части он соглашался с Эйнштейном и был настроен так же пессимистично. С точки зрения Фрейда, положить конец войнам возможно путем создания “централизованного органа власти, наделенного правом произнести решающее слово в любом конфликте интересов”[307]. Этот контролирующий орган был бы бессилен без подчиненных ему органов исполнительной власти, но Фрейд считал учреждение таких исполнительных органов делом безнадежным. В своем письме он также прокомментировал попытку психоанализа, предпринятую Эйнштейном.

Вы удивляетесь, что людей так легко заразить военной лихорадкой, и полагаете, что человеку присущ сильный инстинкт ненависти и разрушения, который можно пробудить. Я полностью с вами согласен…

Мы полагаем, что человеческие инстинкты бывают двух видов: во‐первых, инстинкты сохранения и объединения, которые мы называем “эротическими” (в том смысле, какой Платон придает Эросу в “Пире”) или же “сексуальными” (явно расширяя общепринятую коннотацию слова “секс”), а во‐вторых, инстинкты разрушения и убийства, которые мы называем агрессивными или деструктивными. Эти два вида инстинктов, как вы понимаете, формируют хорошо известные противоположности: Любовь и Ненависть, превратившиеся в теоретические понятия…

Когда нацию призывают к войне, в людях оживает весь спектр мотиваций, высоких и низменных инстинктов, причем некоторые из них люди открыто признают, а о других молчат. Потребность в агрессии и разрушении – неотъемлемая часть этого спектра; бесчисленные жестокости, известные из истории, а также происходящие в повседневной жизни, подтверждают силу этого инстинкта. Стимуляция в людях свойственных им импульсов к разрушению посредством апелляции к идеализму и эротическому инстинкту, естественно, облегчает их высвобождение.

Хотя Фрейд написал, что “подавить стремление человека к агрессии не представляется возможным”, он не считал положение безнадежным. В рамках этой “мифологии”, как писал он, легко выработать косвенный способ избежать войн: “Если склонность к войне вызвана инстинктом к разрушению, у нас под рукой всегда есть его антипод – Эрос”. Другими словами: “Все, что способствует возникновению привязанности между людьми, должно служить нам противоядием от войны”.

Культурное развитие человечества, рассуждал Фрейд, подавляет в нем стремление вести войны. С развитием цивилизации все больше людей станут пацифистами. Но в общем ответ Фрейда на вопрос Эйнштейна заключался в том, что нет никакого способа избавить человечество от угрозы войны. Фрейд пошутил, что их переписка не принесет ни ему, ни Эйнштейну Нобелевской премии мира.

Так или иначе, их обмен мнениями очень скоро превратился в академический диспут, ставший неактуальным в контексте метаморфоз истории. К моменту публикации их переписки в 1933 году к власти в Германии уже пришел Гитлер.

67

Формальный интерес ФБР к Эйнштейну возник в 1932 году, когда сотрудники бюро получили письмо от женщины с говорящей фамилией – миссис Рэндольф Фротингем[308], президента корпорации женщин-патриоток, которые стремились защитить Америку от “нежелательных чужаков”, особенно от пацифистов, социалистов и феминисток. Корпорация уже и раньше возмущалась недавним решением престижного принстонского Института перспективных исследований принять Эйнштейна на работу, к которой он должен был приступить в следующем году. В своем нынешнем заявлении миссис Фротингем на шестнадцати страницах объясняла, почему правительству следует отказать в предоставлении Эйнштейну визы для рабочей поездки в Пасадену:

Альберт Эйнштейн разделяет, защищает и проповедует доктрину, которая согласно законам логики позволила бы беспрепятственно установиться анархии и привела бы к тому, что правительство станет чистой формальностью…

Альберт Эйнштейн верит в коммунистическую идеологию или связан с коммунистическими группами, которые выступают за насильственное свержение правительства Соединенных Штатов. Он поддерживает протесты против основного принципа всех организованных правительств… он выступает за протесты против государственной власти и признает, что его “позиция революционна”, что его цель “противозаконна” и что он намерен организовать и возглавить “воинствующую оппозицию”, а также собирать деньги и финансировать “борьбу” с основным принципом нашей Конституции… он идейно вдохновляет, возглавляет и организует движение незаконного “личного сопротивления” и “мятежных действий” против властей Соединенных Штатов во время войны…

Кто является признанным мировым лидером, который своим непосредственным участием в деятельности коммунистических и анархо-коммунистических организаций и групп и собственными личными усилиями “расшатывает военную машину”, призванную защищать само существование правительств? <…>

альберт эйнштейн и есть этот лидер. Даже сам Сталин не связан с таким количеством анархо-коммунистических международных организаций, которые создают эти “предварительные условия” для подготовки мировой революции и установления полной анархии, с каким связан альберт эйнштейн …

альберт эйнштейн способствовал возникновению “неправомерного смятения”, стремясь “подорвать основы” церкви и государства и внести “сомнения и путаницу”, когда это оказывалось возможным, даже в законы природы и научные принципы[309].

Вместо того чтобы выбросить письмо миссис Фротингем в корзину для бумаг, ФБР восприняло его как призыв к действию. ФБР связалось с американским консульством в Берлине, и Альберта с Эльзой попросили лично дать разъяснения касательно их заявки на получение американской визы.

Разговор начался с вопроса: “Каковы ваши политические взгляды?”[310]

Немного опешив, Эйнштейн удивленно посмотрел на служащего консульства, а затем расхохотался.

– Сложно сказать. Я не могу ответить на этот вопрос…

– Состоите ли вы в какой‐нибудь организации?

Альберт провел рукой по волосам и посмотрел на Эльзу, ища у нее помощи.

– О да! Я пацифист.

– Кто еще входит в эту вашу организацию?

– Ну, мои друзья.

Прошло сорок пять минут, но разговор не становился ни более содержательным, ни более приятным. В конце концов Эйнштейн вышел из себя. “Здесь что, инквизиция? – спросил он и напомнил сотруднику консульства, что собирался отправиться в Америку не по своей инициативе. – Меня пригласили ваши соотечественники. Да, они очень просили меня приехать. Если я могу прибыть в вашу страну только в качестве подозреваемого, я вообще не хочу туда ехать”.

С этими словами он взял шляпу и пальто и ушел. Эльза немедленно сообщила о встрече газетчикам, прибавив, что если Эйнштейн не получит визу к полудню следующего дня, то он отменит свою поездку в Америку. Консульство поспешило заверить их в том, что виза будет выдана немедленно.

68

ВБеверли-Хиллз, в поместье площадью двенадцать акров, расположенном рядом с домом Чарли Чаплина, пара самых известных тогда в мире актеров – Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбенкс – построила четырехэтажный дом с двадцатью пятью комнатами, который они назвали, соединив свои имена, Пикфэром. Дом был окружен ухоженным садом в декадентском стиле, столь любимом старой европейской аристократией.

В американском обществе считалось, что быть приглашенным в Пикфэр не менее почетно, чем в Белый дом. В комнатах Пикфэра с обшитыми деревом стенами и мебелью XVIII века Фэрбенкс и Пикфорд устраивали пышные, хотя и трезвые вечеринки (Фэрбенкс был трезвенником). Гости любовались предметами китайского искусства и картинами французских мастеров, нишами с позолотой и баром в стиле салонов из вестернов. Писатели, политики, актеры, музыканты и главы государств приходили на эти приемы, чтобы посплетничать, обменяться комплиментами и обсудить спиритизм – причуду, незадолго до этого вошедшую в Голливуде в моду.

Альберта и Эльзу пригласили на званый ужин в этот огромный особняк в неотюдоровском стиле. Темные изысканные шторы почти не пропускали лучей яркого калифорнийского солнца. На приеме присутствовал Чарли Чаплин, которого связывали с Эйнштейном дружеские отношения. Среди гостей также оказался известный невролог, и он завел разговор о “передаче мыслей на расстоянии” – форме телепатии, в реальности которой был убежден.

Эйнштейн спросил, что он имеет в виду.

– Представьте, что я думаю о чем‐либо и концентрируюсь на вас, – объяснил специалист по мозгу, – а вы улавливаете мою мысль[311].

– Нет, это невозможно.

– Но разве ваша теория не казалась столь же невероятной – и до сих пор остается невероятной для большинства людей?

Вовсе нет, настаивал Альберт. Относительность совершенно понятна. Чтобы доказать свою точку зрения, он решил привести простой пример с помощью имеющегося под рукой реквизита. Ударив ладонью по краю обеденного стола, он назвал его краем пространства. Тарелка играла роль не то Земли, не то Солнца, а может быть, всей Вселенной – никто толком не мог вспомнить. Нож и вилка были как‐то связаны с четвертым измерением. Пикфорд, как ни старалась, не могла понять ни слова из сказанного Эйнштейном – отчасти потому, что слишком робела перед авторитетным гостем и не осмелилась попросить его разъяснить непонятные вещи. Вскоре она бросила свои попытки вникнуть в теорию относительности и стала наблюдать за Дугласом и Чарли, которые сидели с открытыми ртами в напряжении и замешательстве. Им тоже не удалось ничего понять.

Безуспешные попытки понять Эйнштейна не мешали звездам Голливуда наслаждаться его обществом и приглашать его на вечеринки, хотя эти вечеринки не всегда доставляли Эйнштейну удовольствие. На одном из вечеров у Чаплина Эйнштейн познакомился с Уильямом Рэндольфом Хёрстом и Мэрион Дэвис. Хёрст, ставший прототипом героя фильма “Гражданин Кейн” режиссера Орсона Уэллса, владел журналами и газетами почти в каждом крупном городе Америки. Дэвис была комедийной актрисой и любовницей Хёрста.

Вечер начался хорошо, но потом разговор сошел на нет, повисла пауза, Эйнштейн сидел, глядя в пространство, а Хёрст уставился в свою тарелку с десертом. После долгого молчания Дэвис, которая большую часть вечера избегала заговаривать с Альбертом, вдруг повернулась к нему. “Эй! – произнесла она, изобразив пальцами ножницы у него над головой. – Почему бы Вам не подстричься?”[312] Обстановку разрядил Чаплин, заметив, что самое время выпить кофе.

69

30января 1933 года Адольф Гитлер пришел к власти, став канцлером Германии. У Эйнштейна тогда как раз заканчивалась первая половина его пребывания как приглашенного профессора в Калифорнийском технологическом институте в Пасадене. Поначалу Эйнштейн недооценил нацистов. Отвечая на вопрос американского журналиста о Гитлере в 1930 году, он сказал: “Он поднялся из‐за того, что немцы живут впроголодь”[313]. Альберт полагал, что стоит лишь экономической ситуации наладиться, как Гитлер потеряет влияние. Но к концу февраля 1933 года стало ясно, что Эйнштейну лучше не возвращаться в Германию – не в последнюю очередь потому, что его берлинская квартира дважды подвергалась налету нацистов, причем один раз там находилась его падчерица Марго.

Рейхстаг был подожжен в ночь на 27 февраля, и нацисты воспользовались случаем, чтобы выпустить закон, который ограничивал конституционные права на свободу слова и печати. Закон также допускал возможность политического заключения без предъявления конкретных обвинений и конфискацию частной собственности. Эйнштейн сказал друзьям, что ему, возможно, придется вернуться в Швейцарию (он сохранил свой швейцарский паспорт). Его решение отказаться от возвращения на родину укрепилось, когда он получил известие о том, что его любимый летний дом в Капуте разгромлен, а яхта конфискована под предлогом поиска на ней тайника с оружием для коммунистов.

Когда после отплытия из Нью-Йорка Эйнштейн, Эльза, Элен Дюкас и его помощник Вальтер Майер прибыли в конце марта в Бельгию, Эйнштейн почти сразу отправился в посольство Германии в Брюсселе, чтобы сдать свой немецкий паспорт и отказаться от гражданства. Выйдя из посольства, он покинул территорию Германии и больше никогда туда не возвращался.

Однако закон в то время не позволял отказаться от гражданства. Можно было сдать сколько угодно паспортов, но вы все равно оставались гражданином Германии, если государство не удовлетворяло вашу просьбу о лишении гражданства. Заявление Эйнштейна об отказе от гражданства заставило нацистов задуматься над тем, что с ним делать. На заседании в министерстве внутренних дел в августе 1933 года было сказано, что Эйнштейн слишком известен, поэтому публичное лишение его гражданства ударит по международному авторитету Германии, так что лучше пойти ему навстречу и тихо позволить получить желаемое. Но сотрудник гестапо возразил, что именно из‐за известности Эйнштейна его следует публично лишить гражданства, поскольку он пользовался своей славой, чтобы распространять ложь и вести антинемецкую пропаганду.

Альберт давал нацистам все основания питать к нему неприязнь. Один из мотивов был очевиден: его еврейское происхождение, но вдобавок он был интернационалистом, пацифистом и знаменитостью. Эйнштейн ясно дал понять, что не поддерживает нацистскую партию. Перед выборами в рейхстаг в 1932 году Эйнштейн стал соавтором манифеста, предупреждавшего о том, что стране угрожает опасность превратиться в фашистское государство. Эльза умоляла его больше не подписывать политические обращения. “Если бы я был таким, каким ты хочешь меня видеть, – ответил он, – я просто не был бы Альбертом Эйнштейном”[314]. Он призывал социал-демократическую и коммунистическую партии заключить антифашистский союз. Плакаты с этим призывом были подписаны его именем.

В 1934 году было официально объявлено, что Эйнштейн лишается гражданства. Нацисты хотели доставить себе удовольствие, отняв у Эйнштейна право быть немцем, но он их опередил, и они досадовали. На самом деле Альберт дважды опередил нацистов: в тот же день, когда он наведался в немецкое посольство в Брюсселе в 1933 году, он отправил письмо в Прусскую академию наук с отказом от членства в ней, а это звание нацисты тоже хотели отнять у него публично. “Зависимость от прусского правительства, – писал Эйнштейн в своем письме, – в нынешних обстоятельствах я считаю невыносимой”[315].

Макс Планк находил правильным решение Эйнштейна и написал ему, что это единственный способ действий, позволяющий сохранить дружеские отношения между Эйнштейном и академией.

Планк беспокоился, что академия наук затеет официальную процедуру исключения Эйнштейна, к чему призывали некоторые министры правительства. “Хотя в политических вопросах нас с Эйнштейном разделяет глубокая пропасть, – писал Планк секретарю академии, – я со своей стороны абсолютно уверен, что в грядущей истории он будет считаться одной из самых ярких звезд, когда‐либо сиявших в академии”[316].

Академия между тем продолжала осуждать своего самого известного члена. Нацисты были в ярости из‐за того, что Эйнштейн опередил их, и ожидали от академии таких действий, которые удовлетворили бы их жажду мести. В итоге появилось заявление от имени академии наук, в котором Эйнштейн обвинялся в “разжигании ненависти” и “агитационной деятельности за рубежом”. В конце заявления отмечалось, что не стоит сожалеть о потере такого члена.

Только один член академии осмелился возразить против такого отношения к Эйнштейну – Макс фон Лауэ, ассистент Планка и друг Эйнштейна с тех давних пор, когда фон Лауэ посетил его в Берне в 1907 году. А вот другой товарищ Эйнштейна – Фриц Габер – на заседании 6 апреля не только расценил заявление академии как справедливое, но и похвалил секретаря, ответственного за составление этого документа.

К моменту проведения заседания, на котором Эйнштейна подвергли остракизму, был принят закон, запрещавший евреям занимать должности в государственных учреждениях, в том числе в университетах[317]. У преподавателей и студентов еврейского происхождения конфисковывались академические удостоверения. Спустя месяц перед берлинской оперой, недалеко от академии наук, около сорока тысяч человек наблюдали сожжение еврейских книг на огромном костре. Под впечатлением от этих акций Эйнштейн решил отказаться от членства во всех немецких организациях, попросив фон Лауэ действовать от его имени.

Все еще отчаянно пытаясь унизить Эйнштейна, нацистские власти конфисковали его летний дом в Капуте и продали его местному муниципалитету. Первоначальный план состоял в том, чтобы использовать дом в качестве лагеря для гитлеровской молодежи, но этого не произошло из‐за нехватки средств, и в конце концов правительство использовало любимый загородный дом Эйнштейна для обучения школьных учителей.

Хотя Эйнштейн и порвал со своей родной страной, он сохранил связи с немецкими друзьями, даже с теми, кто вел себя не так благородно, как следовало бы. Планк прилагал усилия для смягчения национальной антисемитской политики, даже писал Гитлеру – хотя безрезультатно. Впрочем, по большинству вопросов Планк соглашался с распоряжениями правительства и советовал другим ученым делать то же самое, и этот конформизм резко контрастировал с действиями Эйнштейна.

“Несмотря ни на что, – писал Альберт Планку, когда происходил его разрыв с академией наук, – я счастлив, что ты, как и прежде, относишься ко мне по‐дружески и даже величайшие потрясения не омрачают наших взаимоотношений. Они сохраняются, – продолжал Эйнштейн, – в своей первозданной красоте и чистоте независимо от того, что происходит, если можно так выразиться, внизу”[318].

70

Прибыв в Бельгию, Эйнштейн снял коттедж в приморском городке Ле-Кок-сюр-Мер. У него были большие планы: в конце мая 1933 года он собирался прочесть лекцию по философии науки в Оксфорде. Однако поездку пришлось отложить, поскольку ему необходимо было навестить своего младшего сына Эдуарда в Швейцарии. Эйнштейн написал своему другу Фредерику Линдеманну, который жил в Оксфорде, и спросил, нельзя ли отложить приезд на неделю, так как его гнетет мысль, что иначе он не увидит Эдуарда еще шесть недель. Он надеялся, что Линдеманн его поймет.

Домашние звали Эдуарда Тете или Тедди. Он был очень умен и сообразителен, но жизнь его сложилась непросто. В детстве Эдуард часто болел и все время проводил в кабинетах врачей и в санаториях. В какой‐то момент он заинтересовался психоанализом, особенно работами Зигмунда Фрейда, и, поступив в университет, начал изучать медицину в надежде стать психиатром.

Признаки психического заболевания развивались у него медленно, но, похоже, стали более явными после неудачного романа в университетские годы. К двадцати годам Тете помрачнел, обозлился на всех, речь его стала бессвязной. Однажды он попытался выпрыгнуть из окна, но его удержала мать. Осенью 1932 года, когда ему исполнилось двадцать два, Тете провел некоторое время в психиатрической лечебнице, расположенной недалеко от Цюриха, где лечился от шизофрении.

Пока Эйнштейн был в Бельгии, Эдуарда снова госпитализировали, поскольку за те месяцы, что он провел дома, не появилось никаких признаков улучшения. “Горе съедает Альберта, – писала Эльза подруге, – ему трудно справиться с ним, труднее, чем ему кажется. Он всегда стремился быть неуязвимым для невзгод, которые затрагивают его лично. Он и правда гораздо менее уязвим, чем другие мужчины, которых я знаю. Но это несчастье сильно по нему ударило”[319].

Эйнштейн пришел к Эдуарду в больницу, захватив с собой скрипку. Именно тогда была сделана известная фотография отца с сыном. Тете любил музыку, а когда садился за фортепиано, успокаивался, его сознание прояснялось, хотя играл он страстно. Эйнштейн с сыном часто музицировали вместе, им легче было общаться с помощью музыки, чем посредством слов. Записей их разговора, который состоялся в ту их встречу, не сохранилось, однако именно тогда Эйнштейн укрепился во мнении, что Тете унаследовал шизофрению от матери, а следовательно, эта болезнь была неизбежной, с ней “ничего нельзя было поделать”[320]. Та встреча стала последней для Эйнштейна и его младшего сына, хотя тогда ни один из них этого знать не мог.

В 1948 году умерла Милева, и Эйнштейн договорился о содержании Эдуарда в психиатрической клинике и оплатил его пребывание там. Всю жизнь Альберт чувствовал свою ответственность за состояние Эдуарда. В то же время он не хотел больше приезжать к нему в Швейцарию, а с годами даже стал избегать разговоров о нем. “Ты, наверное, уже задавался вопросом, почему я не переписываюсь с Тете, – писал он биографу. – Это связано с вытеснением, которое я не в состоянии полностью проанализировать. Но дело еще и в моей уверенности в том, что, если бы я стал больше участвовать в жизни Эдуарда, это пробудило бы в нем болезненные чувства”[321].

71

Капитан Оливер Локер-Лэмпсон был человеком острым во всех смыслах: с острым умом, одетый с иголочки, с выступающими скулами и орлиным носом. Он мог быть исключительно обаятелен, когда хотел, но у него случались частые перепады настроения. Капитан был известен как “один из тех людей, которые знают, где достать денег”[322]. Когда Локер-Лэмпсон впервые встретился с Эйнштейном в Оксфорде в 1933 году, ему было пятьдесят три и он находился на пике своей долгой карьеры депутата-консерватора, впервые избранного в парламент в 1910 году.

Он был и адвокатом, и журналистом, и военным, и в его послужном списке имелось несколько невероятных историй о службе в армии в годы Первой мировой войны. Локер-Лэмпсон служил командиром автоброневого дивизиона в составе военно-воздушных частей британского военно-морского флота, и в 1915 году он со своим дивизионом был отправлен в Россию – на службу в царской армии. На Восточном фронте он подружился с русскими аристократами, спас жизнь раненной в шею княгине, а в 1917 году принял участие в неудавшемся военном перевороте, направленном на свержение Временного правительства. Позже Локер-Лэмпсон утверждал, что его просили убить Распутина и помочь бежать Николаю II после отречения от престола.

Как можно догадаться, капитан не разделял социалистических идей и даже одно время занимал крайне правые позиции. После войны он организовывал митинги под лозунгом “Долой красных!” и восхищался зарубежными фашистами. В статье на страницах “Дейли Миррор”, опубликованной в сентябре 1930 года, Локер-Лэмпсон назвал Гитлера “легендарным героем”[323]. А в 1932 году отправил в подарок Муссолини эмалевые запонки и пластинку с записью гимна.

Однако к 1933 году его взгляды резко изменились. После прихода Гитлера к власти он одним из первых стал призывать готовиться к войне против нацистов и направил свои силы на помощь евреям, искавшим убежище, даже давал деньги из собственного кармана многим простым людям, а кроме того, помогал именитым изгнанникам, таким как Зигмунд Фрейд и император Эфиопии Хайле Селассие.

Локер-Лэмпсон любил приглашать к себе интересных и знаменитых людей. После того как Эйнштейн вернулся в Бельгию, Локер-Лэмпсон написал ему, хотя практически не был с ним знаком, и пригласил приехать. К кому бы Эйнштейн ни приходил в гости, он всюду вел себя удивительно непринужденно; он с удовольствием принимал приглашения и столь же охотно принимал гостей у себя. Он остался так доволен своей поездкой в Великобританию (после Оксфорда он съездил еще в Глазго), что решил принять приглашение Локер-Лэмпсона и еще раз приехал в Англию в 1933 году, всего через месяц после своего предыдущего визита.

Стремясь принять своего знаменитого гостя по высшему разряду, Локер-Лэмпсон устроил ему встречи с несколькими видными политиками, которые, правда, в тот момент активно не участвовали в политической жизни страны: бывшим министром иностранных дел Остином Чемберленом, бывшим премьер-министром Дэвидом Ллойд Джорджем и бывшим канцлером Уинстоном Черчиллем. Локер-Лэмпсон был особенно дружен с Черчиллем и смог устроить так, чтобы тот пригласил их с Эйнштейном на субботний обед в свою родовую усадьбу Чартвелл. Сохранилась фотография, где Эйнштейн с Черчиллем, улыбаясь, прогуливаются по дорожке в саду Чартвелла. Эйнштейн в белом льняном костюме выглядел как профессор на летней прогулке, тогда как Черчилль в своей огромной шляпе, укрывавшей его от солнца, и комбинезоне был похож скорее на садовника.

Во время визита Альберт поднял тему приема в британские университеты еврейских ученых, бежавших из Германии, а затем предупредил Черчилля, что Гитлер одержим идеей войны и уже тайно готовится к ней. Со свойственной ему уверенностью Черчилль ответил, что Великобритания и Америка наверняка смогут контролировать процесс перевооружения Германии. Эйнштейна он успокоил. Позже тот написал Эльзе: “Черчилль – мудрейший человек”[324]. Видимо, Эйнштейн очень уж хотел поверить Черчиллю и поэтому добавил каплю ложного оптимизма: “Мне стало ясно, что эти люди примут необходимые меры предосторожности и будут действовать решительно и быстро”.

Кроме того, Эйнштейн присутствовал на заседании парламента и с мест для публики наблюдал, как Локер-Лэмпсон зачитывал законопроект о предоставлении гражданства евреям, спасающимся от преследований. В своем выступлении Локер-Лэмпсон рассказал, как Эйнштейн написал в гостевой книге в доме Ллойда Джорджа, что у него нет гражданства. “Германия, – продолжал Локер-Лэмпсон, – изгнала своего самого знаменитого гражданина – Эйнштейна. С моей стороны излишне восхвалять человека такого высокого ранга. Все выдающиеся люди в мире признают, что он самый выдающийся. Но речь идет не просто об известности профессора Эйнштейна, а о гораздо большем – о том, что выше любых достижений в области науки. Эйнштейн являет нам высший пример самоотверженного интеллектуала. И сейчас у Эйнштейна нет дома”[325].

Законопроект так и не превратился в закон, но Локер-Лэмпсон определенно завоевал симпатии своего гостя.

72

Виюле 1933 года, еще находясь в Ле-Кок-сюр-Мер, Эйнштейн получил загадочное письмо, в котором говорилось: “Муж второй скрипки хотел бы переговорить с вами по срочному делу”[326]. Это было зашифрованное послание от короля Бельгии Альберта I.

С королевой Бельгии Елизаветой Эйнштейн познакомился за четыре года до этого, когда был в Антверпене. Тогда они с королевой весь день играли Моцарта и обсуждали за чаем теорию относительности. На следующий год он снова был приглашен к королеве и тогда познакомился и с королем. Эйнштейн с королевой снова играли Моцарта, а затем Эйнштейну предложили остаться на ужин втроем, без слуг. Угощали яичницей, шпинатом и картофелем. Они остались очень довольны друг другом.

Получив такое письмо от короля, Эйнштейн направился во дворец. У короля к великому ученому была странная просьба. Два бельгийца, отказавшиеся от военной службы по пацифистским убеждениям, недавно были заключены в тюрьму в Брюсселе, и одна правозащитная организация громко призывала Эйнштейна встать на их защиту. Король позвал Эйнштейна, чтобы уговорить его не защищать этих двух бельгийских пацифистов. Просьба странная, поскольку Эйнштейн был известен как непоколебимый пацифист. После завершения работы над общей теорией относительности борьба за мир стала занимать в его жизни не менее важную роль, чем наука. В течение почти двадцати лет Эйнштейн утверждал, что при любых обстоятельствах единственным способом положить конец войне является отказ от военной службы.

Эйнштейн согласился не вмешиваться. Он не хотел расстраивать короля – ни как человека, с которым был на дружеской ноге, ни как главу страны, приютившей его после изгнания. Но, что еще важнее, Эйнштейн больше не верил в эффективность индивидуального антивоенного сопротивления, учитывая то, что происходило в последнее время в Германии.

“Мои слова сильно удивят вас, – написал он в публичном письме, адресованном лидеру той пацифистской организации, – еще недавно мы в Европе могли надеяться, что личное сопротивление росту милитаризма является эффективной мерой. Сегодня мы сталкиваемся с совершенно иной ситуацией”[327]. Он пояснил, что Бельгия – настолько маленькая страна, что она не может позволить себе распустить свои вооруженные силы, поскольку “отчаянно нуждается в них ради самого своего существования. Только представьте себе Бельгию, оккупированную современной Германией!”

Эйнштейну пришлось сделать неожиданное признание. “Будь я бельгийцем, – писал он, – при нынешних обстоятельствах я не отказался бы от военной службы, наоборот, я бы охотно пошел в армию, полагая, что тем самым помогу спасти европейскую цивилизацию”.

И все же он поспешил добавить, что по‐прежнему придерживается идеи пацифизма: “Но мои слова вовсе не означают, что я отказываюсь от этих принципов… Моя самая большая надежда – это надежда на то, что не за горами время, когда отказ от военной службы снова станет действенным методом, способствующим прогрессу человечества”.

73

Эйнштейну было свойственно поддерживать разные комитеты и организации, не вдаваясь в специфику их деятельности. На протяжении всей своей жизни он был членом или официальным сторонником различных объединений, а иногда даже председателем собраний в тех или иных организациях, где никогда не появлялся. Один из таких комитетов издал книгу, которую Эйнштейн не читал, с нападками на гитлеровский режим. Немецкие газеты, всегда готовые накинуться на известного еврейского ученого, назвали Эйнштейна “подлецом”. Еще хуже было то, что нацисты включили его в список людей, подлежащих уничтожению, а его фотографию вывесили на публичное обозрение вместе с фотографиями других “врагов немецкого государства”, и под ней была подпись: “Еще не повешен”.

30 августа 1933 года нацистские экстремисты расстреляли Теодора Лессинга, немецкого философа, еврея по происхождению. Лессинг был единомышленником Эйнштейна и жил в Чехословакии, его фотографии с подписью “Еще не повешен” также вывешивались нацистами в публичных местах. Убийц Лессинга чествовали в Германии как героев, и несколько дней в прессе писали, что Эйнштейн – следующий в списке. Бельгийская королевская семья поручила двум полицейским охранять дом в дюнах, который снимал тогда Эйнштейн. Его раздражала круглосуточная охрана, он нередко пытался ускользнуть от наблюдения, но в целом находил ситуацию довольно забавной. Услышав, что за его голову назначено вознаграждение в пять тысяч долларов, он с улыбкой сказал, коснувшись виска: “Не знал, что это стоит столько!”[328] Парижскому корреспонденту Эйнштейн заявил: “Не сомневаюсь, что угроза реальна, но я спокойно жду исхода”.

Эльза, напротив, находилась далеко не в безмятежном состоянии духа, и Альберт пытался успокоить ее, сказав, что “бандит, если он в самом деле собирается совершить преступление, держит язык за зубами”[329], но этот довод ее не убедил. Примерно через месяц они должны были отправиться в Принстон, в Институт перспективных исследований, и Эйнштейну казалось, что до тех пор ничего не случится. Однако Эльзе не потребовалось много времени, чтобы уговорить мужа ехать немедленно. А сама она решила пока остаться и собирать чемоданы, готовясь к отъезду в Америку.

Эйнштейн снова связался с Оливером Локер-Лэмпсоном. Всего через месяц после своего последнего визита в Великобританию он вернулся туда на корабле в сопровождении журналиста из “Санди Экспресс”, сумевшего организовать эту поездку. В дороге Эйнштейн, по‐видимому, большую часть времени работал. Он прибыл в Лондон 9 сентября, и оттуда его увезли в Роутон-Хит, расположенный неподалеку от Кромера на побережье Норфолка. Там его уже ждали в “хижине” Локер-Лэмпсона.

“Хижина” – подходящее определение для этого жилища. Дом был крошечным. Стены были сделаны из длинных тонких бревен, а крыша покрыта соломой. Локер-Лэмпсон привез с собой вооруженных охранников и двух молодых женщин, которых он представил как своих “помощниц” и которые тоже были вооружены. По крайней мере, для постановочных фотографий они позировали с оружием в руках. “Если кто‐то посторонний приблизится, он получит заряд картечи”[330], – заявил Локер-Лэмпсон. У Эйнштейна был иной взгляд на систему безопасности: “Красота моих охранниц сразит нападающего быстрее, чем пули из их ружей”[331].

По понятным причинам местонахождение великого профессора не разглашалось, но едва ли можно утверждать, что Эйнштейн был отрезан от мира. За три недели, что он прожил в хижине, у него побывало несколько гостей, а кроме того, он дал интервью корреспонденту “Дейли Мейл”. Эйнштейн даже съездил в Лондон и выступил с речью в Альберт-холле, призвав собравшихся помочь немецким интеллектуалам, бежавшим от Гитлера, причем все девять тысяч мест в зале были заняты и люди даже стояли в проходах.

74

Во время так называемого “тайного” пребывания Эйнштейна в Англии Локер-Лэмпсон организовал визит к нему модного скульптора Джейкоба Эпштейна, попросив изготовить бюст своего гостя.

Сеансы позирования проходили в хижине. Она не была идеальной студией – не в последнюю очередь потому, что большую часть пространства занимал громадный рояль, и скульптору приходилось работать в тесноте. Кроме того, в хижине не хватало света. Эпштейн попросил охранников снять дверь, чтобы стало светлее, на что те с сарказмом спросили, а не хочет ли он снять еще и крышу. “Пожалуй, я был бы не против, – вспоминал позже Эпштейн, – но не решился попросить их об этом, поскольку эти «ангелы-хранители» Эйнштейна, кажется, и так были не слишком довольны моим вторжением в убежище профессора”[332]. Встала и другая проблема. “Я работал по два часа по утрам, и на первом сеансе профессор сидел в облаке такого густого табачного дыма от своей трубки, что я ничего не видел. На втором сеансе я попросил его курить только в перерывах”.

Когда и эта проблема решилась, сразу стало понятно, что скульптору и профессору хорошо вместе. Эйнштейн был само дружелюбие. Он шутил, а в перерывах развлекал Эпштейна игрой на скрипке или на пресловутом рояле. Он рассказал Эпштейну о попытках нацистов дискредитировать его работу с помощью сотни профессоров, которые в своих публикациях ругали теорию относительности. Альберт заметил, что, случись ему допустить ошибку, одного профессора, обнаружившего ее, было бы более чем достаточно. Он также поделился с Эпштейном своими размышлениями по поводу того, насколько углубилось у него ощущение своего еврейства из‐за действий Гитлера.

Эпштейн был харизматичным и красивым мужчиной. Одевался он как типичный художник: носил берет и просторный темный костюм, который явно был ему велик. У него был звучный и сильный голос, причем говорил он с легким польским акцентом, унаследованным от родителей. Вскоре Эпштейн завоевал расположение охранников, и к последнему дню его пребывания в хижине они всей компанией пили вечером пиво.

Эйнштейн оказался для скульптора прекрасной моделью. В то время ему уже стукнуло пятьдесят, слава еще не тяготила его, он терпеливо позировал почти любому, кто хотел написать его портрет, и такое занятие стало для него привычным. Эпштейн был вполне доволен процессом работы.

Эйнштейну явно было уютно в свитере, растрепанные волосы развевались по ветру. В его взгляде были доброта, ирония, глубина. Это сочетание нравилось мне. Он напоминал стареющего Рембрандта… Эйнштейн наблюдал за моей работой с каким‐то наивным удивлением и, казалось, чувствовал, что я делаю что‐то правильное.

Эпштейн и правда создал удачную скульптуру. Бронзовый бюст его работы считается одним из лучших портретов Эйнштейна. Он грубо вылеплен, лицо Эйнштейна покрыто морщинами, образованными глубокими бороздами и хребтами. Он напоминает Рембрандта, каким тот предстает на автопортретах, хотя Рембрандт на них часто выглядит уставшим от жизни и смирившимся с тем, что потерпел поражение, тогда как Эйнштейн у Эпштейна едва заметно улыбается уголками рта. Скульптору удалось передать интеллект великого ученого, и, что важно, он понял: способность радоваться – неотъемлемая черта характера Эйнштейна.

75

Воктябре 1933 года Эйнштейн взошел на борт океанского лайнера “Вестернленд” в порту Саутгемптона, готовясь отплыть в Америку. Он рассчитывал вернуться в Великобританию в следующем году и провести еще один семестр в колледже Крайст-Чёрч. Однако он так больше никогда и не увидел Европу.

Эйнштейны и Элен Дюкас, которая стала почти что членом семьи, на удивление быстро освоились в новой американской обстановке. Принстон, как выразился Альберт после месяца жизни там, возможно, и был “странной и чопорной деревушкой, где тщедушные полубоги бродят на негнущихся ногах”[333], но им все равно нравилось это место. Нравилось, что оно такое зеленое, им были по душе его архитектура и весь облик, чем‐то напоминавший Европу.

“Мне удалось не обращать внимания на ряд социальных условностей, – говорил Эйнштейн, – и жить в атмосфере, которая располагает к занятиям наукой и позволяет не отвлекаться”.

С начала века Принстонский университет приглашал выдающихся ученых и постепенно завоевал репутацию академической Мекки. В частности, в области математики равных ему в мире не было. Эйнштейну нравилась свобода, которую университет предоставил ему для проведения исследований. Он увидел в этом одно из проявлений американской приверженности праву не цепляться за традиции и условности, что было очень принято в Европе. В апреле 1934‐го, всего через полгода после своего приезда в Америку, Эйнштейн объявил, что останется в Принстоне на неопределенный срок. Он стал профессором Института перспективных исследований, и его жалование выросло до шестнадцати тысяч долларов в год.

Жители Принстона в большинстве своем уважительно относились к знаменитому новому соседу и не беспокоили его, насколько это было возможно в рамках принятых правил вежливости. Эйнштейн, в свою очередь, стал вести себя – хотя и не преднамеренно – скорее как персонаж анекдотов про самого себя. Большинство из этих анекдотов были выдумкой, но все же в них отражались некоторые черты характера Эйнштейна.

Например, ходили рассказы о том, что он помогал школьникам делать домашние задания. Еще была история, как однажды в канун Рождества он одолжил скрипку у какого‐то музыканта, который аккомпанировал поющим рождественские гимны, и сам стал аккомпанировать им, пока те ходили от дома к дому. Говорили также, что у Эйнштейна есть привычка брать случайную книгу с полок институтской библиотеки, открывать ее наугад, произвольно выбирать абзац, читать его, размышлять над ним три месяца, а затем приходить за следующей книгой. Рассказывали, как он однажды споткнулся по дороге и упал в сточную канаву – настолько глубокую, что только его голова и руки торчали над землей, словно грибы, а выбраться ему помог местный фотограф.

Согласно другому апокрифу кто‐то позвонил в институт и попросил соединить его с деканом или с кем‐нибудь из заместителей. Звонившему ответили, что все заняты. В таком случае, сказал тот, не могли бы вы дать мне домашний адрес доктора Эйнштейна? К сожалению, ответили ему, эту информацию разглашать не разрешено.

“Пожалуйста, никому не говорите, – прошептал голос в трубке, – но я и есть доктор Эйнштейн. Я иду домой, но забыл, где он находится”[334].

76

В1935 году Эйнштейн поднял проблему, с которой, по его мнению, не могла совладать квантовая механика. Если бы две частицы на мгновение столкнулись друг с другом, а затем каждая продолжила свой путь, тогда, измерив, скажем, импульс одной частицы, можно было бы узнать импульс другой даже после того, как они разлетелись. Это означало бы, что можно кое‐что узнать о частице, не проводя над ней измерений. Но законы квантовой механики такого не допускают. Поэтому ученым пришлось признать, что сам процесс измерения параметров первой частицы оказывает некоторое влияние на вторую частицу, даже если она уже улетела далеко от первой. Подобное объяснение, утверждал Эйнштейн, абсурдно. В письме своему другу Максу Борну Эйнштейн выразил свою позицию известной теперь фразой. “Физика, – писал он, – должна отображать реальность во времени и пространстве, не привлекая для объяснения эфемерное воздействие на расстоянии”[335].

Современники Эйнштейна обходили эту проблему стороной, говоря, что две частицы “запутанны”, то есть образуют пару. В определенном смысле пара запутанных частиц ведет себя так, как если бы они составляли единую систему. Статья по этому вопросу, написанная Альбертом в соавторстве с его коллегами Борисом Подольским и Натаном Розеном, известна как “статья ЭПР” (по начальным буквам фамилий ее авторов). В ней обсуждался вопрос о местоположении и импульсах запутанных частиц, но проще всего объяснить эффекты запутанности на примере другой характеристики частиц – их спина.

Спин электрона может находиться в двух состояниях: быть направленным вверх или вниз. В данном контексте даже не нужно вникать в то, что именно это означает, важно лишь понимать, что частица может находиться в одном из этих двух состояний. В запутанной паре частиц у одной будет спин “вверх”, а у другой – “вниз”, причем эти свойства не закреплены за частицами пары. Неверно полагать, что, когда электроны мчатся сквозь Вселенную, один из них обладает свойствами апельсина, а другой – яблока. На самом деле они сочетают в себе свойства обоих фруктов, и это называется суперпозицией. Все меняется, только когда над одним из электронов производят измерения, то есть когда он с чем‐то взаимодействует. В этот момент измеряемый электрон становится, скажем, только яблоком. Мгновенно другой электрон, не подвергавшийся измерениям, становится апельсином, теряя всякие черты яблока.

Причина, по которой это важно, заключается в мгновенности: информация о том, что запутанная частица внезапно зафиксировала свой спин, должна, по‐видимому, передаваться ее сестре со скоростью, которая превышает скорость света, независимо от того, какое расстояние разделяет частицы, пусть даже они находятся на противоположных концах наблюдаемой Вселенной. Для Эйнштейна эта идея “нелокальности” была неприемлема. Он считал, что ничто не распространяется со скоростью, превышающей скорость света, даже информация, иначе теория относительности окажется неверной. К счастью для Эйнштейна, вскоре было доказано, что, поскольку две частицы следует рассматривать как одну физическую сущность, на самом деле никакого обмена информацией между ними не происходит и для объяснения феномена не требуется, чтобы частицы обменивались информацией, которая распространяется быстрее света. Теория относительности выстояла, хотя вопросы остались.

Явление запутанности продолжает оставаться костью в горле физики, и никто пока не смог эту кость вытащить. Существуют разные объяснения этого феномена, но ни одно из них не решает проблему окончательно[336]. Было предпринято много попыток доказать, что спины запутанных электронов зафиксированы с самого начала (что было бы логично), то есть один электрон всегда является апельсином, а другой – яблоком, и смешивания свойств не происходит. Но эти попытки не увенчались успехом. Все как раз наоборот: запутанность – это доказанный феномен природы. На основе этого явления были сконструированы и работают квантовые компьютеры, более того, недавно были сделаны фотографии запутанных частиц.

Критический разбор Эйнштейна должен был, по идее, выявить парадоксальные последствия, к которым приводит следование логике квантовой механики, и доказать несостоятельность самой квантовой теории. Эйнштейн не верил, что запутанность действительно существует, то есть не верил в то, что путем воздействия на одну частицу можно мгновенно повлиять на другую. Но, как оказалось, мир устроен гораздо абсурднее, чем думал Эйнштейн.

77

Стоило Эйнштейну с Эльзой принять решение остаться в Америке, как в мае 1934 года они получили известие о том, что состояние здоровья дочери Эльзы – Ильзы – ухудшается и она переехала к своей младшей сестре Марго в Париж. Ильза страдала от недуга, который врачи считали туберкулезом, но на самом деле это была лейкемия. Эльза одна поплыла в Европу и, прибыв в Париж, обнаружила свою истощенную дочь при смерти. В течение некоторого времени Ильза отказывалась от необходимой медицинской помощи, поскольку была убеждена, что ее недуги имеют по преимуществу психосоматический характер, и вместо должного лечения проходила длительный курс психотерапии. Единственное, что Эльза и Марго могли для нее сделать, – просто побыть рядом, пока она умирала. Похоронив дочь, Эльза изменилась до неузнаваемости. Это испытание опустошило ее душу, и казалось, она постарела на много лет.

Марго переехала в Америку и стала жить вместе с матерью и отчимом, оставив мужа в Европе, а в августе 1935 года Эльза и Альберт купили дом в Принстоне через дорогу от своей прежней съемной квартиры. Тогда этому простому, без изысков дому, обшитому белыми досками, – номер 112 по Мерсер-стрит – было уже сто двадцать лет. Дом отличался неброской красотой, его крохотное крыльцо поддерживали четыре прямоугольные колонны, вокруг палисадника шла низкая изгородь. Эйнштейны заплатили за дом наличными, и после покупки у них осталось немного денег на ремонт, за который взялась сама Эльза, хотя ее здоровье уже начало ухудшаться.

Вскоре после переезда в новый дом стало ясно, что Эльзе не суждено долго им наслаждаться. У нее развился отек глаза, и анализы, сделанные в лаборатории Манхэттена, показали, что это симптом проблем с сердцем и почками. Началось лечение, Эльзе предписали постельный режим. Лечение отчасти помогло, но она поняла, что никогда уже полностью не поправится. Летом 1936 года Эйнштейны сняли дом рядом с озером Саранак, почти в пятистах километрах к северу от Нью-Йорка, в Адирондакских горах. Эльза была уверена, что в такой обстановке ей станет лучше. Она повторяла: “Вот если бы моя Ильза сейчас вошла в комнату, я бы тотчас выздоровела”[337]. Отдых действительно пошел на пользу, но не излечил Эльзу от болезни.

Пока Эльза болела, Эйнштейн иногда читал ей вслух, но большую часть времени проводил за работой, причем работал он на износ, почти не спал. Эльза написала своей подруге Антонине Валлентайн, что ее болезнь подкосила Альберта сильнее, чем она предполагала. “Он бродит по дому как потерянный, – писала она. – Даже не думала, что он любит меня так сильно. И мне это приятно”[338]. К зиме Эльза снова слегла. Она умерла 20 декабря 1936 года. Ее муж был безутешен. Всхлипывая, он повторял: “Мне будет так ее не хватать”[339].

Через несколько дней Эйнштейн, бледный как полотно, появился в институте. Один из коллег, видя его состояние, вместо бессмысленных, с его точки зрения, выражений соболезнования стал обсуждать с Эйнштейном конкретную научную проблему, как будто ничего не случилось. Первое время Эйнштейн не мог сосредоточиться, в письме Гансу Альберту он даже писал, что не способен сконцентрироваться на работе. Смерть Эльзы стала для него ударом. “Но пока я могу работать, – продолжал он в письме сыну, – я не должен и не буду жаловаться, ведь работа – единственное, что придает жизни содержание”[340]. Через месяц после смерти жены Эйнштейн опубликовал две небольшие, но важные статьи.

78

Жарким летним днем 1937 года в дом на Лонг-Айленде, который снимал на лето Альберт Эйнштейн, приехали Леопольд Инфельд и Чарльз Перси Сноу, чтобы навестить своего коллегу. Инфельд – польский физик, который работал вместе с Эйнштейном в Принстоне над выводом уравнений, описывающих движение звезд. Сноу – молекулярный физик из Кембриджа и, кроме того, писатель.

Сноу так рассказал об этой встрече: “Как я и представлял, Эйнштейн вблизи оказался великолепен: высокий лоб в морщинах, обрамленный седыми волосами, и огромные выпуклые шоколадного цвета глаза. Налет комичности только придавал его облику большую человечность”[341]. Сноу вспомнил чьи‐то слова об Эйнштейне: “Одухотворенное лицо хорошего ремесленника. Он похож на старомодного солидного часового мастера из маленького городка, который по воскресеньям, возможно, ловит сачком бабочек”.

“Меня поразило его телосложение. Он вернулся с прогулки на яхте, и на нем были только шорты. У него оказалось крепкое тело с хорошо развитыми мышцами, слегка полноватым животом и плечами. Он напоминал бывшего футболиста в зрелом возрасте, но все же казался необычайно сильным человеком. Он был сердечным, простым, держался совершенно свободно”.

Завязалась беседа. Эйнштейн спросил Сноу, пацифист ли он. “Вовсе нет, ответил я, поскольку к тому времени был уверен, что война неизбежна. Я боялся не столько войны, сколько того, что мы можем ее проиграть. Эйнштейн кивнул”.

День выдался жаркий и душный, дышалось с трудом. Угощение было незатейливым, и Эйнштейн все время курил трубку. “То и дело перед нами ставили подносы с бутербродами: колбаса, сыр, огурцы. Обычная еда Центральной Европы. Мы пили только газированную воду. Из-за жары и бутербродов меня все время мучила жажда, как при обезвоживании, и за восемь часов я выпил больше газированной воды, чем обычно выпивал за восемь месяцев”.

“Мы говорили в основном о политике, о моральном выборе, стоящем перед нами, и о том, как следует поступать и что можно спасти от грядущей бури – не только для Европы, но и для человечества в целом. В словах Эйнштейна ощущался значительный нравственный опыт, который отличался от всего, с чем я встречался раньше, не только в смысле глубины, но и по самой сути… Я словно беседовал со вторым пророком Исайей”.

Эйнштейн рассказывал о странах, где ему довелось жить. Как правило, его симпатии к странам оказывались обратно пропорциональными их размеру. Означает ли это, что ему нравится Англия, спросил Сноу. Да, Англия ему нравилась. Она немного походила на Голландию, которую он очень любил.

Почему же вы не остались в Англии после бегства из Германии?

– Ну уж нет!

– Отчего же?

– Ваш стиль жизни прекрасен, – громко рассмеялся Эйнштейн, – но он не для меня.

Сноу спросил, что он имеет в виду, и Эйнштейн ответил, что в первый день по приезде в Англию его привезли в загородное поместье, где был дворецкий и все щеголяли в строгих костюмах и вечерних платьях. Потом он долго работал в английском колледже Крайст-Чёрч – весь городок был буквально наполнен дворецкими и вечерними платьями. Похоже, англичане, сказал Эйнштейн, только и делали, что меняли наряды. Сноу возразил ему, но Эйнштейн не стал слушать и продолжил свои рассуждения. Слышал ли Сноу немецкое слово Zwang? Оно означает, объяснил Альберт, принуждение в самом широком смысле, принуждение в любой форме: интеллектуальной, эмоциональной, социальной. Он хотел жить без этого “цванга”.

Их разговор длился много часов; наконец Сноу заметил, что небо темнеет. “Эйнштейн говорил об условиях, которые способствуют творческой жизни. Он сказал, что согласно его опыту творческий процесс не может принести плодов, когда человек несчастен. Он едва ли способен представить себе физика, который сделал бы прекрасную работу в таком состоянии. Или композитора. Или писателя”.

“Это его суждение показалось мне странным и неожиданным”.

79

УЭйнштейна на Мерсер-стрит, 112, жили разные домашние животные, и у каждого из них, похоже, были проблемы.

Попугай Бибо много хворал. Эйнштейн считал, что у бедняги депрессия, и пытался развеселить его, рассказывая анекдоты.

В доме жил еще фокстерьер Чико, слегка раскормленный и довольно лохматый. Он получил свою кличку в честь одного из братьев Марксов, известных комиков. “Пес очень умный. Он меня жалеет, видя, какой ворох писем я получаю, поэтому и норовит укусить почтальона”[342].

У кота Тигра была тонкая душевная организация. В дождь кот грустил, и Эйнштейн говорил ему: “Понимаю, всему виной дождь, но, дружище, я и правда не знаю, как его выключить”[343].

Эйнштейн иногда предпочитал общество животных обществу людей. Когда у кошки его ассистента, Эрнста Штрауса, родились котята, Эйнштейну захотелось на них взглянуть, и он уговорил Штрауса показать их ему. Когда они подходили к дому Штрауса и оказалось, что все его соседи работают вместе с Эйнштейном в Институте перспективных исследований, он слегка забеспокоился. “Пошли быстрее, – поторопил Эйнштейн, – здесь живет слишком много людей, чьи приглашения зайти в гости я отклонил. Надеюсь, они не узнают, что я отдал предпочтение твоим котятам”[344].

80

Эйнштейн неохотно посещал мероприятия, на которых ему присуждались почетные звания – их у него и так было предостаточно. Но для Университета Линкольна в Пенсильвании он сделал исключение. Это был первый университет для афроамериканцев, который начал присуждать научные степени, и Эйнштейн решил на время покинуть свой зеленый кампус в Принстоне и посетить не менее зеленый кампус Университета Линкольна, находившийся, впрочем, неподалеку. Эйнштейн отправился в Пенсильванию, решив прочитать лекцию по уравнениям теории относительности и, кроме того, выступить с речью перед студентами и преподавателями.

“Я приехал к вам с важной целью, – сказал он в своем выступлении. – Черные и белые в Америке разобщены, причем вина лежит не на черных, а на белых, и я не намерен об этом молчать”[345].

И, верный своему слову, он высказался напрямик. Эйнштейн считал, что расизм глубоко укоренился в американском обществе, и открыто выступал против расовой дискриминации как в публикациях, так и в выступлениях. Он поддерживал известных интеллектуалов-афроамериканцев, таких как У. Э. Б. Дебуа и Поль Робсон, вступал в организации, которые боролись с расизмом, и был сопредседателем в возглавляемом Робсоном обществе “Американский крестовый поход против Линча”. Эйнштейн осуждал расизм не только в своих публичных выступлениях, но и личным примером, проявляя толерантность и дружелюбие по отношению к соседям и окружающим вообще.

В апреле 1937 года известная американская певица Марион Андерсон давала концерт в Принстоне. В гостинице “Нассау” ее отказались поселить, заявив, что черных они не принимают. Узнав об этом, Эйнштейн пригласил Андерсон остановиться у него дома. Несколькими годами ранее они познакомились за кулисами Карнеги-холла после очередного концерта Марион. Эйнштейн любил слушать “Девушку и смерть” Шуберта в ее исполнении, а она робела перед ним и восхищалась его выразительным лицом и пышной копной седых волос.

Когда Андерсон приехала на Мерсер-стрит, Эйнштейн вышел ей навстречу. Марго приготовила комнату, где певица могла бы отдохнуть, переодеться и перекусить. Эйнштейн, который к тому времени успел стать домоседом, тем не менее пришел на концерт Андерсон в принстонский театр Маккартeра. По словам газеты “Дейли Принстониан”, Марион продемонстрировала в тот вечер “поразительную виртуозность и мастерское владение голосом. Публика рукоплескала после каждого произведения – от арии Генделя, исполненной первой, до афроамериканских спиричуэлс, которыми завершился концерт. Как описать то, что происходило на сцене, не используя только превосходные степени? Нечасто столь мощный голос сочетается с таким глубоким пониманием музыки на интеллектуальном и эмоциональном уровне”[346].

После концерта был устроен прием, куда был приглашен и Эйнштейн в качестве почетного гостя. Марион сказала, что “никто не обиделся бы, если бы он отказался”[347]. Но Эйнштейн все‐таки решил присутствовать на приеме и дождался Марион, чтобы вместе с ней отправиться домой. И с тех пор, когда бы Марион ни приезжала в Принстон с концертом, она всегда останавливалась у Эйнштейнов в доме на Мерсер-стрит.

Однажды Марго пригласила Марион распеваться в ее комнате, не предупредив, что там обитает говорящий попугай Бильбо (он умел произносить две фразы: “Красота, какая красота…” и “Поцелуй‐ка меня…”). Бильбо дремал в своей клетке, накрытой пледом, но стоило Марион начать распеваться, как он тут же стал вторить ей: “Трууу, труу, труу”, рассмешив певицу до слез.

81

Вдосье, составленном на Эйнштейна Федеральным бюро расследований, тысяча четыреста страниц. ФБР неустанно следило за профессором Эйнштейном, и сотрудники бюро не слишком заботились о деликатности: они перехватывали личные письма, прослушивали телефонные разговоры и даже нарушали неприкосновенность частной собственности. Подслушанные рассказы и анекдоты об Эйнштейне тоже записывались, и эти записи на удивление часто походят на сплетни и кляузы. Вот типичный пример доноса:

Эйнштейна называют личным курьером вождей коммунистической партии. Его задача – устно передавать важные сообщения от руководства другим агентам, проживающим в разных местах Соединенных Штатов. Эти сообщения слишком значимы, чтобы доверить их почте, телефону и телеграфу, и именно поэтому Эйнштейн, надежный коммунист, был выбран личным курьером верхушки коммунистической партии[348].

Согласно другому отчету, Ганса Альберта держат заложником в Советском Союзе и тем самым вынуждают Эйнштейна работать на коммунистов. Позже, когда выяснилось, что Ганс Альберт вопреки предположениям ФБР находится в Соединенных Штатах и даже преподает в Калифорнийском университете в Беркли, эти сведения пришлось признать ложными.

Агенты ФБР пользовались самыми разными источниками, чтобы добыть информацию об Эйнштейне. В досье удивительно мало его собственных политических публикаций, зато есть, например, отчет, написанный агентом ФБР по материалам газетной статьи:

Эйнштейн принадлежал к числу известных немцев, которые перед приходом Гитлера к власти использовали свое влияние и авторитет для помощи немецким коммунистам. В 1947 году Эйнштейн открыто заявил, что из всех французских партий только коммунистическая – с ее жесткой структурой и четкой программой – является настоящей политической силой. В мае 1948 года он вместе с “десятью бывшими нацистскими экспертами в области изучения мозга” обсуждал новейшее секретное оружие, способное уничтожать города с помощью смертоносных световых лучей, направленных с самолетов…

Вопрос о смертоносных лучах был в итоге закрыт, после того как “Армейское разведывательное управление уведомило ФБР, что эта информация не соответствует действительности”.

Иногда в ФБР писали доносы рядовые американские граждане, которые делились собранной информацией, наблюдениями или же просто подозрениями. Так в досье Эйнштейна появилась вот эта открытка с незамысловатой подписью “Американец”:

Находимся ли мы в безопасности и насколько надежно защищены сведения о нашей атомной программе, если ее разработку доверили таким людям, как Эйнштейн? За ним нужен глаз да глаз!

P. S. Летающие тарелки – это лишь первые опыты русских, позже они запустят диски в тысячу раз больших размеров.

82

Как‐то раз на вечер камерной музыки, организованный в нью-йоркском доме одного известного филантропа, был приглашен молодой драматург Джером Вайдман. Он не ждал от этого вечера ничего хорошего, поскольку был почти начисто лишен музыкального слуха и насладиться музыкой ему никогда не удавалось. Он вошел в просторную гостиную, сел и, когда заиграли музыканты, ушел в себя, изо всех сил стараясь выглядеть задумчивым. Когда оркестр закончил исполнение, Вайдман стал аплодировать вместе со всеми.

Сосед справа тихо спросил его: “Вы любите Баха?”[349]

Это был Альберт Эйнштейн.

Вайдман не любил Баха. Он ничего не знал о Бахе. Со стороны Эйнштейна это было лишь проявление вежливого любопытства, и Вайдман мог бы ответить ему в том же ключе, произнеся какую‐нибудь дежурную фразу. Он начал обдумывать вежливый ответ, но запнулся. По выражению лица Эйнштейна Вайдман понял, что его слова будут восприняты всерьез. И не решился солгать.

“Я ничего не знаю о Бахе, – смущенно ответил он, – и никогда не слышал его произведений”.

Эйнштейн был поражен.

“Дело не в том, что мне не нравится Бах, – поспешил заверить его Вайдман. – Просто у меня совсем – или почти совсем – нет слуха и я никогда не слушаю музыку”.

Эйнштейн озадаченно сказал: “Тогда пойдемте со мной”.

Он взял Вайдмана под руку и вывел его из переполненной гостиной. Пока они пробирались к выходу, их провожали любопытные взгляды и приглушенный шепот. Они поднялись на верхний этаж и прошли к кабинету. Эйнштейн пропустил своего нового знакомого вперед и закрыл дверь.

– А теперь скажите, пожалуйста, давно ли вы так относитесь к музыке?

– Всю жизнь. Прошу вас, доктор Эйнштейн, спускайтесь вниз и продолжайте слушать музыку. То, что я не умею наслаждаться ею, не слишком важно.

– А скажите, нравится ли вам хоть какая‐нибудь музыка?

– Ну, мне нравятся песни, в которых есть слова и мелодия, если я способен ее уловить.

Эйнштейн улыбнулся.

– Что, например?

– Почти все, что написал Бинг Кросби.

– Отлично!

Эйнштейн подошел к проигрывателю и просмотрел хозяйскую подборку пластинок.

– Вот!

Он поставил пластинку с песней Бинга Кросби “Где синева ночи встречается с золотом утра”. Явно довольный, Эйнштейн ободряюще улыбнулся Вайдману, размахивая в воздухе мундштуком трубки в такт музыке. Чуть погодя он выключил проигрыватель.

– Напойте, пожалуйста, то, что вы сейчас слушали.

Вайдман, как мог, попытался напеть мотив. Эйнштейн явно был очень доволен. Когда Вайдман закончил, он воскликнул:

– Видите! У вас есть слух!

И они поставили еще одну пластинку – “Трубача” Джона Маккормака, а вслед за ней запись фрагментов из одноактной оперы.

“Отлично, отлично”, – похвалил Эйнштейн Вайдмана, когда тому удалось воспроизвести услышанную музыкальную фразу. “А теперь поставим вот это!” И поставил еще одну пластинку, и еще, и еще. Когда Вайдман напел очередную мелодию, они закончили. У него в голове не укладывалось, как это Эйнштейн уделил ему столько внимания и проявил к нему неподдельный интерес.

– Итак, молодой человек, – заключил Эйнштейн, – теперь мы готовы слушать Баха!

Они вернулись в гостиную, и вскоре музыканты заиграли очередное произведение.

– Просто впускайте в себя звуки, и все, – ободряюще прошептал Эйнштейн.

И Вайдман прослушал арию Баха “Овцы могут пастись спокойно”.

На этот раз он аплодировал от души.

Музыканты раскланялись, и хозяйка подошла к Эйнштейну с Вайдманом.

– Мне очень жаль, доктор Эйнштейн, – многозначительно сказала она, – что вы пропустили большую часть концерта.

– Мне тоже жаль, – ответил Эйнштейн, – однако мой юный друг и я были заняты самым важным делом, на какое только способен человек.

– Правда? И что же это за дело?

– Мы раздвигали границы прекрасного.

83

Рабочий день, 1939 год

Утро на Мерсер-стрит, 112. Майя, Марго, Элен и Альберт сидят за столом и допивают кофе. На Эйнштейне брюки от костюма и толстый вязаный свитер, надетый поверх белой рубашки, воротник которой заправлен под горловину свитера. Во рту трубка. Врач снова настоятельно рекомендовал ему бросить курить, и он беспокойно жует мундштук, чтобы получить хоть какое‐то подобие удовольствия.

Завтрак окончен, женщины желают ему удачного рабочего дня, и Эйнштейн не спеша пересекает маленькую террасу, спускается по ступенькам и через садовую калитку выходит на Мерсер-стрит. Деревья, окаймляющие улицу, недавно зазеленели. Соседские сады по‐весеннему свежи. Минут через пять Эйнштейна останавливает женщина, которая направляется в город. Она упрекает его в том, что он подает плохой пример соседским детям. Ее дочь просто невозможно уговорить носить носки, поскольку та заметила, что Эйнштейн их не носит. Он сочувствует своей собеседнице, однако уверяет ее, что носки совершенно не нужны, и хвалит ее смышленую дочь.

Миновав театр Маккартера и пройдя еще десять минут по улице, он входит в Файн-холл – здание из красного кирпича, выстроенное в неоготическом стиле, – где находится математический факультет Принстонского университета. Хотя Файн-холл был построен только в 1931 году, его стены облицованы дубовыми панелями по образцу старинных университетов. Кроме того, здесь имелась комната с шахматными столами и кожаными креслами, а в оконные рамы были вставлены освинцованные стекла. Это здание служило временным прибежищем для Института перспективных исследований, который осенью 1939 года должен был закончить строительство собственного кампуса.

Два ассистента Эйнштейна уже ждут его в кабинете.

– Доброе утро, джентльмены, – говорит он.

Бергман и Баргман (таковы их фамилии) отвечают на приветствие:

– Доброе утро, профессор.

Эйнштейн садится за свой рабочий стол и начинает перебирать бумаги. Некоторое время назад ему пришлось отказаться от очередной попытки создать единую теорию поля, над которой он работал в течение полугода. Бергман и Баргман, похоже, все еще удручены этим обстоятельством. Но сам Эйнштейн не пал духом. Втроем они разрабатывают новый подход к единой теории поля, и Эйнштейн уверен, что находится на правильном пути. Он говорит Бергману и Баргману, что его новая концепция “настолько проста, что Бог не сможет упустить такой шанс и не одобрить ее”[350]. Его улыбка, хорошее настроение и упорство быстро передаются ассистентам.

Утренний перерыв на чай в общей гостиной. Сегодня в институте собрались почти все сотрудники. С фарфоровыми чашками в руках Эйнштейн и его коллеги – Герман Вейль, Оскар Моргенштерн, Джон фон Нейман и Юджин Вигнер – обсуждают рабочие вопросы и болтают о том о сем.

Эйнштейн не видит среди присутствующих Нильса Бора и рад этому. Бор приехал в Принстон уже около месяца назад, однако Эйнштейн избегает его. Они, разумеется, беседовали, но пока не заводили своих бесконечных споров о квантовой механике. Не обсуждали они и новости из Европы, а ведь в Германии – как раз перед отъездом Бора в Америку – физики Отто Ган и Фриц Штрассман провели эксперимент по бомбардировке атомов урана нейтронами и сумели расщепить атом. С тех они пребывали в полной эйфории и публиковали статью за статьей о так называемом ядерном делении. На недавней лекции, на которой присутствовал и Бор, Эйнштейн все‐таки поделился последними результатами своей работы над единой теорией поля. Глядя прямо на Нильса, он сказал, что давно пытался объяснить квантовые эффекты с помощью описанного им только что метода. Пока рано выносить суждения. Хватит пока старых аргументов.

Вернувшись к себе в кабинет, Эйнштейн завершает свой рабочий день в институте, оставив письменный стол в еще большем беспорядке, чем тот был утром. Рано или поздно кто‐нибудь отчитает его за это. Он улыбается при этой мысли. Вместе с коллегами они идут домой обедать и по дороге оживленно беседуют. Возле дома Эйнштейна они останавливаются и, стоя под полуденным солнцем, продолжают еще некоторое время серьезно дискутировать, прежде чем разойтись по домам. Оставшись один, Эйнштейн погружается в размышления, на которые его навел разговор, и забывает, куда шел. Он направляется обратно в институт, но тут из дома выбегает мисс Дюкас и зовет его обедать.

На обед подают пасту, очень сытную. Это блюдо вызывает у Эйнштейна воспоминания о детстве, когда они всей семьей ездили в Милан. Дюкас отчитывается ему в том, что сделала за день, и передает часть корреспонденции: те письма, которые, по ее мнению, стоило бы прочесть ему самому. Есть еще одно письмо – от Эдуарда, говорит она, и кратко пересказывает его содержание. Ответить Эдуарду можно и позже, когда Эйнштейн выкроит время, чтобы прочесть письмо.

Эйнштейн разговаривает с сестрой – та в шутку жалуется ему, что с недавних пор пристрастилась к хот-догам, а между тем считает себя вегетарианкой. Альберт, чтобы утешить ее, объявляет, что отныне сосиска – овощ. Майя смеется, довольная.

Они говорят о Германии и, конечно, о Гитлере, о грядущей войне. Они переживают за мужа Майи – Пауля Винтелера, за Микеле Бессо и его жену Анну, которые остались в Италии под властью Муссолини. Эйнштейн рад, что Майе удалось выбраться из Флоренции и приехать к нему и что Ганс Альберт перебрался в Америку. А ведь Гансу Альберту скоро исполнится тридцать пять, замечает Майя. “Правда? – удивляется Эйнштейн. – Когда у него день рождения?”

Эйнштейну жаль, что теперь у него нет возможности помогать иммигрантам из Европы так же активно, как раньше. Программа помощи, которую он запустил, чтобы убедить американцев поддерживать преследуемых нацистами европейских евреев, не принесла желаемых результатов. Несколько лет Эйнштейн снабжал деньгами из собственного кармана некоторых иммигрантов в США, оплачивал их расходы на транспорт, посылал подарки или письменные рекомендации и поручительства, но теперь его средства иссякли.

Он начинает терять нить разговора, мысли его уже далеко. Вздремнув, он работает в своем кабинете до поздней ночи, делая перерыв только на ужин – легкий, состоящий в основном из бутербродов. Если он еще немного поработает над этой новой теорией поля, то, возможно, добьется своего и докажет, что прав.

84

Во время своего летнего отпуска в 1939 году Эйнштейн снял дом на северном “зубце” Лонг-Айленда – в Норт-Форке. Однажды, заехав в городок Саутолд, он зашел в местную скобяную лавку и спросил, не найдется ли там солнечных часов (sundial)[351]. Владелец лавки, Дэвид Ротман, извинился: к сожалению, солнечных часов у него нет. Но добавил, что они есть у него в саду. Он показал эти часы Эйнштейну и спросил, подойдут ли они ему. Эйнштейн громко и от души рассмеялся, а потом поднял ногу и объяснил, что ему на самом деле нужно: из‐за его сильного немецкого акцента Ротман не понял, что Эйнштейн хотел купить не солнечные часы, а сандалии (sandals).

Вскоре они стали друзьями. Ротман объединял местных музыкантов в струнные квартеты, которые выступали по вечерам у него дома. Эйнштейн стал там частым гостем и участником концертов. На одном из вечеров у Ротмана присутствовал даже молодой Бенджамин Бриттен. Он аккомпанировал тенору Питеру Пирсу на фортепиано, а Эйнштейн – на скрипке. Бриттен и Пирс запомнили, что Эйнштейн играл не вполне чисто.

Эйнштейн поселился неподалеку, на полуострове Нассау-Пойнт, у берега залива Литтл-Пеконик. Там было много маленьких пляжей, окаймленных редкими лесами, и тихих бухт с деревянными причалами и поросшими тростником берегами. Эйнштейн снимал у местного врача скромный дом с видом на море. Дом был двухэтажный, с плоской крышей и террасой.

Эйнштейну нравилось гулять по окрестным лесам, размышляя о единстве сил природы. И конечно, его тревожила надвигающаяся на мир угроза нацизма. Эйнштейн вызывал любопытство местных жителей, но они никогда не докучали ему. Он не чувствовал себя одиноким – с ним была семья. В гости иногда заезжала актриса Луиза Райнер, двукратная обладательница премии “Оскар”, со своим мужем – драматургом Клиффордом Одетсом. По-видимому, Эйнштейн настолько открыто флиртовал с Райнер, что на некоторых фотографиях Одетс отрезал ему голову.

Эйнштейн приехал в Нассау-Пойнт прежде всего ради прогулок на яхте. Наряду с музыкой парусный спорт был его самым сильным увлечением, хотя плавать он не умел и, более того, отказывался учиться. Детям с Лонг-Айленда часто приходилось спасать Эйнштейна, когда его крошечная парусная лодка “Тинеф” (в переводе с идиша это что‐то вроде “корыта”) в очередной раз переворачивалась. Однажды они с сестрой Майей попытались поплыть в Саутолд, собираясь оставить яхту под присмотром Ротмана, но промахнулись и проплыли мимо города. В результате брат с сестрой, пока их наконец не нашли, пробыли в море девять часов без еды.

В большинстве случаев, выйдя в море, Эйнштейн позволял своей яхте дрейфовать в спокойных водах залива Пеконик, а сам погружался в мысли и расчеты. А иногда, если был в шутливом настроении, направлял свою яхту на другие лодки, в последнюю минуту резко разворачивался и смеялся над перепуганными яхтсменами.

85

Всреду 11 октября 1939 года около полудня Александра Сакса провели в Овальный кабинет на аудиенцию к президенту Франклину Делано Рузвельту.

“Алекс, – обратился к нему президент, – что ты задумал?”[352]

Сакс начал с притчи, как поступал уже не раз за время их знакомства. Один изобретатель, сказал он, пришел как‐то раз к Наполеону и заявил, что может строить корабли, которым не нужны паруса и которые не зависят от ветра. С такими кораблями Наполеон мог бы атаковать Британию в любую погоду. “Чушь!” – отмахнулся Бонапарт и в раздражении отослал изобретателя прочь. Но тот действительно говорил о кораблях без парусов: человеком, который обратился к Наполеону, был Роберт Фултон – создатель парохода. И Сакс перешел к главному, подчеркнув, что собирается сообщить Рузвельту нечто не менее важное, чем то, с чем Фултон явился к Наполеону.

Сакс достал бумаги, которые принес с собой. Это было срочное письмо от Альберта Эйнштейна.

Несколькими месяцами ранее два венгерских физика-беженца – Лео Сцилард и Юджин Вигнер – отправились на машине на Лонг-Айленд к Эйнштейну, который проводил там свой отпуск. Им нужна была его помощь. Становилось все очевиднее, что для создания сверхмощных бомб требуется уран, и венгерские физики были обеспокоены тем, что Германия попытается закупить значительные объемы урана. Замысел Сциларда и Вигнера состоял в том, чтобы воспрепятствовать этим закупкам, а для этого попросить Эйнштейна написать письмо королеве Бельгии Елизавете, с которой Эйнштейн был дружен, так как самые большие залежи урановой руды находились в Конго – бельгийской колонии. Сцилард и Вигнер надеялись, что Эйнштейн, написав “дорогой королеве”, сможет повлиять на ситуацию и бельгийское правительство откажется продавать уран Германии.

Объехав окрестности и расспросив местных жителей, не знают ли они, где остановился доктор Эйнштейн, Сцилард и Вигнер в конце концов нашли его. Стояла середина июля, и, сидя на маленькой террасе в съемном доме Эйнштейна, они рассказали ему о своих опасениях и о процессе создания взрывной цепной реакции в уране.

За четверть часа беседы Эйнштейн понял суть этой технологии и согласился написать письмо, но не членам королевской семьи, а знакомому бельгийскому министру. Вигнер заметил, что из соображений здравого смысла, если трое иностранных беженцев собираются написать члену иностранного правительства письмо, касающееся вопросов обороны, возможно, им лучше сделать это через государственный департамент США. Позже Эйнштейн набросал черновик письма на немецком языке, а Вигнер перевел это послание и передал Сциларду. Через общего друга они попросили о помощи Сакса, который и предложил доставить письмо прямо в Белый дом.

Теперь, когда поменялся адресат, Эйнштейн и Сцилард пересмотрели содержание письма. Вместо того чтобы вести речь о конголезских месторождениях урана и экспорте его в Германию, они призывали президента Соединенных Штатов подумать о технических возможностях создания ядерного оружия:

Я… считаю своим долгом довести до вашего сведения следующие факты и дать некоторые рекомендации.

В течение последних четырех месяцев – благодаря работам Жолио во Франции, а также Ферми и Сциларда в Америке – стало возможным запустить цепную ядерную реакцию в большой массе урана. В ходе реакции будет выделяться огромное количество энергии и образовываться много новых радиоактивных элементов типа радия. Теперь с большой уверенностью можно сказать, что этого возможно будет достичь в ближайшем будущем.

Открытие этого нового явления также делает возможным конструирование бомб, и вполне вероятно – хотя этого и нельзя утверждать с уверенностью, – что на данном принципе могут быть созданы чрезвычайно мощные бомбы нового типа. Одна такая бомба, доставленная на корабле и взорванная в порту, способна будет уничтожить весь порт вместе с частью прилегающей территории. Однако следует иметь в виду, что подобные бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для транспортировки по воздуху[353].

Далее в письме Эйнштейн сообщал, где находятся лучшие в мире источники урана, и предупреждал, что нацисты, похоже, собираются запасти его столько, сколько смогут. “Я понимаю, – писал он, – что Германия почти прекратила продажу урана с захваченных ею чехословацких рудников”[354]. Эйнштейн предлагал американскому правительству раздобыть уран, наладить связь с учеными, работающими над цепными ядерными реакциями, и ускорить экспериментальные работы в этой области.

“Алекс, – сказал президент, потягивая бренди, когда Сакс закончил краткое изложение письма Эйнштейна, – вы хотите сказать, что нужно сделать все, чтобы нацисты не взорвали нас”[355].

“Именно так”.

Рузвельт вызвал своего личного помощника – генерала Эдвина Уотсона. “Па, – обратился он к нему, поскольку все обращались к генералу так, – нужно действовать”.

86

Вапреле 1934 года, незадолго до того, как нацисты официально лишили Эйнштейна немецкого гражданства, обе палаты конгресса Соединенных Штатов выпустили совместную резолюцию о предоставлении ему американского гражданства. Основания для этого, изложенные в резолюции, сводились к тому, что Эйнштейн – признанный “выдающийся ученый и гений”[356], уважаемый всеми гуманист, публично заявивший о своей любви к США и уважении к американской конституции. И главным основанием было то, что Америка “известна во всем мире приверженностью идеям свободы и является образцом истинной цивилизации”.

Эйнштейн отказался от предложения. Более того, он был расстроен и смущен, читая эту резолюцию. Он хотел, чтобы с ним поступали так же, как с любым новым иммигрантом, не принимая во внимание его заслуги и не даруя ему привилегий. Поэтому, когда Альберт решил обосноваться в Принстоне, он подал заявление на получение американского гражданства в обычном порядке. Поскольку Эйнштейн все еще оставался гражданином Швейцарии, такая процедура не была для него юридически необходимой, но он сам захотел принять американское гражданство.

Иммиграционную визу, о которой просил Эйнштейн, можно было получить только в посольстве США за границей, а ближайшее из посольств находилось на Бермудских островах. Итак, в мае 1935 года он с семьей отплыл на Бермуды и провел там несколько дней. Эта поездка стала его последним путешествием за пределы Соединенных Штатов. Когда они прибыли в столицу страны – Гамильтон, их встретил губернатор и посоветовал остановиться в одном из двух лучших отелей острова. Но Альберту сразу пришлась не по душе их роскошь, и в итоге Эйнштейны остановились в небольшом гостевом доме, который сам Альберт нашел во время прогулки по городу.

Эйнштейн получил множество приглашений на официальные вечера и приемы, но от всех отказался и предпочел потратить время на обследование островов. Он отправился в плавание на яхте вместе с немецким поваром, с которым познакомился в ресторане. Прошло семь часов, как Альберт вышел в море, но он все не возвращался. Эльза забеспокоилась и подумала, что если повар – сторонник нацистов, то он вполне мог похитить ее мужа. Она поспешила к дому повара и застала там обоих – его самого и Эйнштейна, с аппетитом уплетавших немецкие блюда.

На Бермудских островах Эйнштейн заполнил нужные анкеты, допустив кучу ошибок. Он умудрился неверно указать месяц и год их с Эльзой свадьбы. Кроме того, он ошибся с годом и местом рождения Эльзы, а также с датами рождения Ганса Альберта и Эдуарда. Несмотря на эти ошибки, заявление было принято, а спустя пять лет Эйнштейн прошел собеседование на получение американского гражданства в Трентоне, штат Нью-Джерси.

После собеседования он согласился дать интервью для радиопередачи “Я американец”, которую выпускала иммиграционная служба. В ходе интервью он сказал, что необходимое условие для будущего без войн состоит в том, чтобы все страны, включая Америку, передали часть своего суверенитета глобальной организации, которая полностью контролировала бы военный потенциал всех своих членов.

1 октября 1940 года вместе с Марго, Элен Дюкас и еще восьмьюдесятью шестью другими новыми гражданами США он принял присягу. Репортерам, освещавшим это событие, Эйнштейн сказал про свою новую родину: “Америка докажет, что демократия – это не просто система правления, а образ жизни, связанный с великой традицией – традицией нравственной силы”[357].

87

Гранж-Лоан, 84

Эдинбург

15 июля 1944 г.

Дорогой Эйнштейн…

Прошлой зимой у меня случилось что‐то вроде нервного срыва, и я еще не совсем от него оправился. Это было результатом множества причин: переутомление от работы, напряжение, вызванное войной, в частности – истреблением европейских евреев, а также перевод моего сына на Дальний Восток (после череды приключений он сейчас благополучно проходит курс медицины в Пуне, Индия) и так далее. Но самую глубокую печаль я всегда испытывал оттого, что наша наука, которая так прекрасна и могла бы послужить на благо обществу, низведена до средства, несущего разрушения и смерть. Большинство немецких ученых сотрудничали с нацистами, даже Гейзенберг (я узнал это из надежных источников) работал на этих негодяев в полную силу. Были, правда, исключения… Британские, американские и русские ученые тоже полностью мобилизовали свои силы, и это правильно. Я никого не виню. При нынешних обстоятельствах нет иного выхода, чтобы спасти остатки нашей цивилизации… Должен найтись какой‐то способ воспрепятствовать повторению подобных вещей. Мы, ученые, должны объединиться, чтобы внести вклад в создание разумного мироустройства. Если у тебя есть идеи, пожалуйста, дай мне знать. Я совершенно бессилен, оставаясь в этом приятном, но отсталом месте… Здесь, в Британии, трудно поддерживать связь с людьми. Путешествия возможны только в самых крайних случаях, а встретиться на юге сложно из‐за бомбардировок.

Но успехи на фронте значительны, и есть основания надеяться, что война в Европе скоро закончится…

Вместе с моим китайским учеником Пэном, человеком поистине замечательным, я пытался глубже разработать квантовую теорию поля и думаю, что мы на правильном пути. Шрёдингер, со своей стороны, занимается усовершенствованием твоих – и других ученых – попыток создания единой теории поля с помощью классического подхода. Я полагаю, что следующим шагом должно стать сочетание и объединение этих двух подходов. Но я слишком стар и измотан, чтобы попробовать это сделать.

С уважением и наилучшими пожеланиями,

всегда твой

Макс Борн[358]

7 сентября 1944 г.

Дорогой Борн,

Я был так рад твоему письму, что, к собственному удивлению, счел своим долгом ответить, хотя никто меня не заставлял…

Помнишь ли ты, как двадцать пять лет тому назад мы ехали вместе на трамвае к зданию рейхстага в полной уверенности, что сможем переубедить людей, собравшихся там, и превратить их в настоящих демократов? Какими наивными мы были в наши сорок лет. Смешно даже думать об этом…

Я вспоминаю об этом сейчас, чтобы не повторять трагических ошибок тех дней. Нас действительно не должно удивлять, что ученые (подавляющее их большинство) не являются исключением из этого правила, и если они отличаются от других людей, то не своей способностью к рассуждениям, а личной позицией, и пример тому – Лауэ. Я с интересом наблюдал, как он постепенно вытравливал из себя стадное чувство с помощью сильно развитого чувства справедливости. Медики добились ничтожных результатов с помощью кодекса этики… Понимание того, что должно делать, а что нет, рождается и умирает, как дерево, и никакие удобрения не принесут особой пользы. Человек может лишь воздействовать на других собственным примером благородства и иметь мужество последовательно отстаивать нравственные ценности в обществе циников. Я давно – впрочем, с переменным успехом – пытался вести себя таким образом.

Твои слова “я слишком стар” мне не стоит воспринимать всерьез, ведь я сам про себя так думаю. Иногда (все чаще и чаще) это ощущение вытесняет все остальные, а затем уходит. Мы, в конце концов, спокойно можем предоставить природе возможность постепенно превращать нас в прах, если она не выберет более быстрого способа…

Наши с тобой научные взгляды совсем разошлись. Ты веришь в Бога, который играет в кости, а я – в истинно существующий закон и порядок в мире… Даже большой успех квантовой теории не заставит меня поверить в подлинность игры в кости на фундаментальном уровне, хотя я прекрасно понимаю, что наши более молодые коллеги сочтут это признаком старческого слабоумия…

С чувством глубокого уважения к тебе и твоей семье (которой теперь не угрожают бомбы),

твой А. Эйнштейн[359]

88

Как‐то в середине 1940‐х годов Эйнштейн со своим ассистентом Эрнстом Штраусом только что закончил писать статью. Им понадобилась скрепка, чтобы скрепить страницы. Они начали искать ее, стали выдвигать все ящики, и в конце концов скрепка нашлась – старая и погнутая, совсем негодная. Должно быть, скрепка была толстая, поскольку они не смогли согнуть ее руками. Тогда Эйнштейн и Штраус начали искать какое‐нибудь подручное средство, чтобы с его помощью вернуть скрепке нормальный вид. Тут они обнаружили коробку с новыми блестящими скрепками. Эйнштейн достал одну из них, разогнул и попытался выправить ею старую скрепку. Штраус поинтересовался, что он делает и зачем. Эйнштейн ответил: “Как только я поставлю перед собой цель, меня уже трудно остановить”. И, подумав, добавил: “Эта история могла бы стать хорошим анекдотом про меня”[360].

89

Весной 1949 года в Институт перспективных исследований приехал Нильс Бор[361]. В кабинет своего старого друга и коллеги Абрахама Пайса он вошел со словами: “Вы так мудры…” Пайс рассмеялся, сразу поняв, о чем это Бор говорит. Знакомые Бора знали о его сложностях с изложением мыслей, по крайней мере на письме, и он часто обращался к кому‐нибудь из коллег за помощью с формулировкой его идей. В тот момент Бор бился над статьей к семидесятилетию Эйнштейна. И просьба, с которой Бор обратился к Пайсу, – побыть в роли слушателя и редактора – возникла не впервые.

Оба спустились в кабинет Бора; впрочем, кабинет был не Бора, а Эйнштейна, который уступил его Бору на то время, что он пробудет в Принстоне. Эйнштейн считал этот кабинет слишком большим и предпочитал работать в соседнем, поменьше, где обычно сидел его ассистент. Войдя в кабинет, Бор сказал Пайсу: “Присаживайтесь. Мне всегда нужно сначала зафиксировать начало отсчета в моей системе координат”. Пайс не стал возражать и сел за большой стол, а Бор принялся мерить шагами кабинет, чуть ссутулившись и пытаясь выдавить из себя какие‐то предложения. Пайс записывал все фразы, которые они оба находили приемлемыми. Дело шло небыстро. Иногда Бор несколько минут подыскивал нужное слово, а потом встраивал его во фразу, которая передала бы его мысль.

Поскольку Бор писал статью о своем друге, неудивительно, что в какой‐то миг он застрял на слове “Эйнштейн”. Энергично шагая вокруг стола, он все повторял: “Эйнштейн… Эйнштейн… Эйнштейн…” Потом подошел к окну и стал разглядывать Принстон, по‐прежнему бормоча: “Эйнштейн… Эйнштейн…”

Пайс заметил, как дверь тихо открылась. Эйнштейн на цыпочках прокрался в кабинет и, приложив палец к губам, жестом велел Пайсу молчать. С озорной улыбкой Эйнштейн неслышно приблизился к столу. Бор все еще стоял у окна и твердил: “Эйнштейн… Эйнштейн… Эйнштейн…” Потом он внезапно развернулся, еще раз с силой произнося “Эйнштейн”, – и оказался лицом к лицу с живым Эйнштейном, словно тот материализовался благодаря магическому заклинанию.

Бор, редко терявший самообладание, покраснел до корней волос. Эйнштейн стал оправдываться, объясняя, что его просто интересовала табакерка Бора, лежавшая на большом столе. Врач, сказал он Бору, запретил ему курить. Как обычно, Эйнштейн истолковал слова врача на свой лад: запрет, по его мнению, касался покупки табака, а вот воровать его не возбранялось. Все трое расхохотались.

90

Вфеврале 1950 года сенатор Джозеф Маккарти во время выступления в Уилинге, штат Западная Вирджиния, помахав перед аудиторией листом бумаги, заявил, что это список из двухсот пяти сотрудников государственного департамента, которые были членами коммунистической партии. Позже выяснилось, что список, скорее всего, был фальшивым.

В течение следующих нескольких недель количество выявленных “коммунистов”, якобы ведущих подрывную деятельность, сильно менялось. В какой‐то момент их насчитывалось пятьдесят семь, потом восемьдесят один, а затем осталось только десять. Однако реальное число едва ли имело значение. Речь Маккарти насторожила американцев и посеяла в них страх. На то были веские причины, поскольку Америка за время холодной войны пережила несколько потрясений: за год до речи Маккарти произошла коммунистическая революция в Китае, а СССР успешно испытал атомную бомбу.

Республиканцы считали, что распространение слухов о коммунистическом заговоре внутри правительства поможет им вернуться к политической власти. И действительно, в 1952 году Республиканская партия одержала победу на выборах, получив контроль над палатой представителей и сенатом, а также пост президента. Маккарти был назначен председателем постоянного подкомитета по расследованиям, ответственным за выявление подозреваемых в связях с коммунистами не только в правительстве, но и в широких слоях общества.

Маккарти считал особенно важным очистить систему образования от тех, кто, в его представлении, был врагом Америки. В частности, в рамках этой своей деятельности в апреле 1953 года подкомитет вызвал на допрос Уильяма Фрауэнгласса – учителя средней школы в Бруклине. Его считали нелояльным из‐за того, что шестью годами ранее он прочел цикл лекций для преподавателей под названием “Методы межкультурного обучения” и перечислил способы, с помощью которых учителя могли бы ослабить межкультурную и межрасовую напряженность среди учеников. Свидетель утверждал, что содержание курса и манера его изложения “противоречили интересам Соединенных Штатов”. Когда Фрауэнгласса в подкомитете спросили, в какие организации он входит, он отказался отвечать.

Фрауэнгласс написал Эйнштейну письмо с просьбой призвать педагогов составить послание в его поддержку. В ответном открытом письме Эйнштейн посоветовал Фрауэнглассу отказаться отвечать на обвинения. “Это своего рода инквизиция, и она идет вразрез с духом конституции. Если достаточное число людей решатся на подобный серьезный шаг, они добьются успеха. Если нет, то интеллектуалы этой страны не заслуживают участи лучше, чем уготованная им участь рабов”[362]. Эйнштейн заверил Фрауэнгласса, что готов сам сесть в тюрьму ради защиты свободы, которую стремится ограничить правительство, охваченное безумием.

Маккарти был рассержен. Он заявил, что любой американец, который советует гражданам не раскрывать правду своему правительству, – кем бы он ни был – нелояльный американец, противник власти, “враг Америки”[363]. Многие восприняли заявление Маккарти всерьез, и Институт перспективных исследований получил письма, в которых Эйнштейн обвинялся в антиамериканизме и ему предлагалось переехать в Советский Союз. Это не заставило Эйнштейна изменить позицию, и он по‐прежнему высказывался открыто. Демократия не продержится долго, предупредил он, если такие нападки на систему образования и свободу мнений будут продолжаться.

Дух инквизиции, охвативший американское правительство, напомнил Эйнштейну ситуацию в Германии, откуда он уехал в начале 1930‐х годов. И в самом деле, ему настолько не нравился политический климат, сложившийся вокруг учителей и ученых, что в 1954 году в письме, которое он отправил в редакцию одного из журналов, он только наполовину в шутку написал: “Я предпочел бы быть сантехником или торговцем, поскольку надеюсь, что при нынешних обстоятельствах хотя бы они все еще сохраняют некоторую независимость”[364].

Интересно, что сантехники по всей Америке отреагировали на письмо Эйнштейна. Они предложили ему вступить в члены Чикагского союза сантехников и отправили по почте посылку с соответствующими инструментами. А предприимчивый нью-йоркский сантехник Стэнли Мюррей написал Эйнштейну письмо с таким предложением:

Мне всегда хотелось стать ученым, а вы, кажется, хотите стать водопроводчиком, вот я и подумал, что, образовав команду, мы добьемся небывалого успеха. У нас тогда будут и знания, и независимость. Так что я готов сменить вывеску своей конторы на новую: “Сантехника. Эйнштейн и Стэнли”[365].

91

Курта Гёделя часто называют величайшим логиком всех времен, а его главным достижением являются две теоремы о неполноте. Если коротко, в них доказывается, что в любой математической системе всегда будут существовать утверждения о числах, справедливость которых невозможно обосновать в рамках правил этой системы. Иными словами, Гёделю удалось доказать, что не все в математике доказуемо. Хотя этот удивительный вывод не особенно повлиял на рутинную работу математиков, он имел большое значение для философии математики в целом. Наряду с теорией относительности теоремы Гёделя укрепили думающих людей во мнении – преобладавшем в первой половине XX века, – что фундамент доказанного и очевидного гораздо менее надежен, чем предполагалось.

Разговор с Гёделем многие из его коллег и знакомых считали тяжким испытанием. Всякий раз, когда кто‐нибудь из коллег, работавших в Институте перспективных исследований, пытался обсудить с ним что‐либо – практически любой вопрос, – обнаруживалось, что Гёдель уже размышлял об этом, продумал все в деталях и мог предвидеть все, что собирался сказать на данную тему его коллега. Он всегда добротно одевался и, как говорили, был лишен чувства юмора, а из фильмов больше всего любил “Белоснежку и семь гномов”. Гёдель страдал ипохондрией и паранойей настолько, что отказывался выходить из дома, когда Принстон посещали видные математики, из опасения, что те могут попытаться убить его. Они с женой несколько раз переезжали, поскольку на каждом новом месте у него возникало ощущение, что электроприборы отравляют воздух. А еще Гёдель верил в призраков. В конце жизни он ел очень мало, и то лишь после того, как еду попробовала жена. Он предпочитал в основном детское питание и принимал прописанные самому себе слабительное и антибиотики.

И все же, несмотря на эти чудачества, у Гёделя в Институте перспективных исследований появился хороший друг – Альберт Эйнштейн. Они вместе ходили на работу и возвращались домой, обсуждая по дороге разные вопросы. Однажды Эйнштейн в шутку сказал, что ходит на работу только потому, что по дороге можно поговорить с Гёделем. Спорить с Эйнштейном Гёделю было не в тягость, между тем как дискуссии с другими коллегами давались ему с трудом. Одной из тем, которую они часто обсуждали, было время. Гёделя настолько занимала проблема времени, что он опубликовал статью по общей теории относительности, в которой предложил решение эйнштейновских уравнений поля, соответствующее вращающейся вселенной. Ему удалось показать, что в такой вселенной путешествия во времени не противоречат теории относительности. Но он проделал это исследование вовсе не с целью обосновать возможность путешествий во времени. Вывод Гёделя заключался в том, что, если бы невозможное путешествие во времени могло состояться – пусть даже в гипотетической вселенной, – это означало бы, что само время не может существовать.

Ближе к концу 1947 года Гёдель должен был присутствовать на слушаниях по вопросу о присвоении ему американского гражданства[366]. Неудивительно, что к делу он подошел очень ответственно и подготовился основательно, даже слишком. В течение нескольких месяцев, которые предшествовали слушаниям, он изучал историю поселенцев Северной Америки, а также культуру и историю различных индейских племен. Он подробно изучил структуру местной власти в Принстоне, узнал, кто был мэром, как избирался и работал городской совет и так далее. Он также решил проштудировать конституцию США и забеспокоился, даже ужаснулся, обнаружив в ней логический изъян. Гёдель понял, что статьи конституции оставляли возможность законным способом установить в Соединенных Штатах фашистскую диктатуру. И решил, что эту тему было бы неплохо обсудить на слушаниях по вопросу предоставления ему гражданства.

Эйнштейн и еще один друг Гёделя, Оскар Моргенштерн, должны были выступать на слушаниях свидетелями. Они полагали, что поднимать проблему установления диктатуры в Америке было бы неуместно. Моргенштерн взялся отвезти Гёделя на заседание и по дороге завернул на Мерсер-стрит, чтобы подхватить Эйнштейна. Гёдель устроился на заднем сиденье, а Эйнштейн впереди. Когда они проезжали через серые зимние предместья Принстона, Эйнштейн обернулся и взглянул на своего обеспокоенного друга.

“Ну, Гёдель, – спросил он с сардонической улыбкой, зная наверняка, что Курт приложил титанические усилия для подготовки к испытанию, – вы действительно хорошо подготовились к экзамену?”

Как и предполагал Эйнштейн, этот вопрос немедленно вызвал у Гёделя паническую атаку. Гёдель испугался, что подготовился недостаточно хорошо. Успокоив его, Моргенштерн и Эйнштейн почти всю дорогу пытались отговорить Гёделя обсуждать обнаруженный им в конституции изъян.

К счастью, судья был с Эйнштейном в дружеских отношениях.

– Итак, мистер Гёдель, – спросил он, когда трое профессоров уселись перед ним, – откуда вы родом?

– Из Австрии.

– А какая форма правления была у вас в Австрии?

– Республика, но конституция была составлена так, что в конце концов она превратилась в диктатуру.

Тут Эйнштейн с Моргенштерном забеспокоились.

– Ох! Это скверно, – отозвался судья. – В нашей стране такого не могло бы случиться.

В тот момент они приготовились к катастрофе.

– Как раз могло бы, и я могу доказать это.

Гёдель пустился в объяснения, но судья, взглянув на Эйнштейна и увидев выражение его лица, принялся уcпокаивать беднягу Курта и дал ему понять, что не стоит развивать эту тему. В конце концов Гёдель стал американским гражданином и 2 апреля 1948 года принял присягу.

Никому никогда и в голову не пришло рассмотреть внимательно изъян, который обнаружил Гёдель в конституции США.

92

Хаим Вейцман – сионистский лидер, который организовал поездку Эйнштейна по Америке в 1921 году и впоследствии стал первым президентом Израиля, – умер в ноябре 1952 года. Иерусалимская газета “Маарив” опубликовала статью, автор которой считал целесообразным предложить Эйнштейну – “величайшему из живущих ныне евреев”[367] – стать преемником Вейцмана на посту президента Израиля.

Это было смелое предложение, и в то время оно очень устраивало Давида Бен-Гуриона, премьер-министра Израиля, сразу открыто поддержавшего эту идею.

Бен-Гурион отправил срочную телеграмму послу Израиля в США Аббе Эбану. Эбан телеграфировал Эйнштейну, спрашивая, не возражает ли он, если сотрудник посольства приедет к нему в Принстон для передачи важного сообщения.

Эйнштейн понял, что это значит. В американских газетах сообщалось о смерти Вейцмана и высказывались предположения о том, что Эйнштейн может стать его преемником. Сначала Эйнштейн воспринял это как шутку. Он не хотел занимать пост президента. “Если бы я стал президентом, мне пришлось бы иногда говорить израильтянам то, что они не хотели бы слышать”[368], – сказал он Марго.

Поскольку Эйнштейн решил не принимать предложение и не видел смысла в приезде посольского чиновника в Принстон, он позвонил Эбану и попросил посла не делать ему этого предложения.

– Я не гожусь для президентства и не могу согласиться занять этот пост[369].

– Но я не могу просто сообщить правительству, что вы позвонили мне и сказали нет, – объяснил Эбан. – Я должен действовать по протоколу и официально предложить вам этот пост.

В конце концов Эйнштейн уступил, поняв, что отказаться от предложения еще до того, как он его получил, было бы оскорбительным для правительства Израиля. Вскоре к нему отправили сотрудника посольства.

“Принятие предложения, – гласило официальное письмо, – влечет за собой переезд в Израиль и получение гражданства этой страны. Премьер-министр уверяет меня, что в таких обстоятельствах Вам будет предоставлена полная свобода, а правительство и люди, полностью осознающие огромное значение Ваших трудов, создадут все условия для продолжения Вашей грандиозной научной деятельности”[370].

В своем письме Эбан стремился подчеркнуть, что предложение стать президентом является выражением “глубочайшего уважения, которое еврейский народ может проявить к одному из своих сыновей…” И продолжал: “Я надеюсь, что Вы отнесетесь великодушно к тем, кто выдвинул Вас на этот пост, и осознаете высокие цели и благородные мотивы, которые побудили нас обратиться к Вам в этот торжественный час истории нашего народа”.

Ответ Эйнштейна, который он передал министру сразу же по получении официального письма, был таким:

Я глубоко тронут предложением нашего Государства Израиль, и в то же время мне грустно и стыдно, что я не могу его принять. Всю свою жизнь я имел дело с неодушевленными объектами, поэтому мне не хватает как врожденных способностей, так и опыта для того, чтобы правильно обращаться с людьми и выполнять функции официального лица. Только по этим причинам я не подошел бы для выполнения обязанностей, налагаемых этой высокой должностью, даже если отбросить тот факт, что преклонный возраст ослабил мои силы. Я тем более огорчен этими обстоятельствами, что мои связи с еврейским народом укрепились с тех пор, как я полностью осознал наше шаткое положение среди народов мира[371].

Бен-Гурион был даже благодарен Эйнштейну за отказ. В ожидании ответа он начал сомневаться в правильности выбора.

“Скажи мне, что делать, если он даст согласие, – в шутку обратился он к своему помощнику. – Если он ответит да, у нас будут проблемы”[372].

Если бы Эйнштейн согласился, Израилем управлял бы президент, который не слишком уважал власть, не любил формальности и ненавидел бюрократию, был прямолинеен, не владел ивритом, не проходил церемонии бар-мицвы, а кроме того, как всем было известно, имел неортодоксальные взаимоотношения с Богом и решительно не одобрял создания еврейского государства. “Я скорее предпочел бы соглашение на разумных условиях о мирном сосуществовании евреев с арабами созданию еврейского государства, – сказал однажды Эйнштейн, кратко излагая свои взгляды на сионизм. – Помимо практических соображений, в моем понимании, идея создания еврейского государства с границами, армией и светскими рычагами власти, какой бы скромной эта власть ни была, противоречит сущности иудаизма. Я боюсь, что в таком случае он будет разрушен изнутри”[373].

Эйнштейн встретил Эбана на официальном приеме в Нью-Йорке через два дня после своего формального отказа. Эбан отметил, что Эйнштейн был без носков.

93

Ближайший друг Альберта Микеле Анджело Бессо, которого он знал больше пятидесяти лет, умер 15 марта 1955 года, на следующий день после того, как Эйнштейну исполнилось семьдесят шесть. Сын и сестра Бессо написали Эйнштейну письмо, в котором сообщили эту печальную новость. Он отправил им ответ, выразив соболезнования и поделившись размышлениями о том, что значил для него Бессо. Сам он умер менее чем через месяц.

Принстон, 21 марта 1955 г.

Дорогой Веро и дорогая миссис Байс,

Вы проявили подлинное великодушие, поделившись со мной в эти трудные для вас дни подробностями о смерти Микеле. Его уход был так же гармоничен, как и его жизнь в кругу близких. Этот дар гармоничной жизни редко сочетается с острым умом, особенно таким, каким обладал мой друг. Но больше всего меня восхищало в Микеле то, что ему удалось прожить много лет не только в мире, но и в прочном согласии с женой, меж тем как я дважды довольно позорно не справился с этой задачей.

Наша дружба началась, когда я был студентом в Цюрихе, мы тогда регулярно встречались на музыкальных вечерах. Микеле был старше, он уже сформировался как ученый и старался вдохновить нас. Круг его интересов казался просто безграничным. Однако, по‐видимому, именно критико-философские проблемы занимали его больше всего прочего.

Позже нас снова свело патентное бюро. Наши разговоры по дороге домой были исполнены несравненного очарования, словно превратностей повседневной жизни просто не существовало. Но впоследствии, когда мы поддерживали связь в основном через письма, нам стало труднее понимать друг друга. Перо Микеле не поспевало за полетом его мысли, так что его корреспондентам чаще всего было невозможно восстановить то, что он оставлял невысказанным.

Он чуть опередил меня в расставании с этим странным миром. Но это не имеет значения. Для таких людей, как мы, которые верят в физику, разница между прошлым, настоящим и будущим – лишь иллюзия, за которую мы упрямо держимся.

Шлю вам свою искреннюю благодарность и добрые чувства.

Ваш

А. Эйнштейн[374]

94

В1948 году у Эйнштейна диагностировали аневризму брюшной аорты. Ему сказали, что болезнь, вероятно, смертельна. “Самое странное в старении – то, что тесная связь со всем существующим здесь и сейчас постепенно утрачивается, – писал он одному из своих друзей. – Чувствуешь себя переносящимся в бесконечность и более или менее одиноким”[375].

Днем 13 апреля 1955 года Эйнштейн потерял сознание. Накануне помощник, заметив, что его лицо исказила боль, справился о его самочувствии. Эйнштейн ответил, что в порядке все, кроме него самого. Элен Дюкас вызвала врача, и тот дал Эйнштейну морфин, чтобы он мог заснуть. На следующий день пришли другие врачи. Аневризма начала разрываться, но Эйнштейн отказался от операции. “Искусственно продлевать жизнь – дурной вкус, – объяснил он Дюкас. – Я сделал свое дело. Теперь пора уходить. И я сделаю это красиво”[376].

На следующий день после того, как Дюкас обнаружила Эйнштейна в постели в агонии, неспособным даже приподнять голову, его доставили в больницу. Там ему стало лучше, и он даже попросил бумагу, ручку и очки, чтобы поработать на больничной койке. Он разговаривал с Гансом Альбертом, который прилетел к нему из Сан-Франциско, о физике, а со своим другом Отто Натаном обсуждал политику. Он перечитал черновик своей речи, которую должен был произнести по случаю Дня независимости Израиля, и исписал двенадцать страниц, делая вычисления и внося в них множество поправок, – видимо, все еще надеялся закончить свою единую теорию поля.

Ремиссия, однако, была кратковременной. Вскоре после часа ночи в понедельник, 18 апреля, дежурная медсестра по имени Альберта Розель заметила, что дыхание Эйнштейна изменилось, и услышала его тихое бормотание. Аневризма лопнула, вскоре должна была наступить смерть. Розель не говорила по‐немецки, и поэтому последние слова Эйнштейна так никто и не узнал.

Похороны состоялись в день его смерти. На церемонии присутствовало двенадцать человек, в том числе Ганс Альберт, Элен Дюкас, Отто Натан и подруга Эйнштейна Йоханна Фантова. Лишь немногие из них были одеты в черное. Под неуместным в тот момент ослепительным солнцем, в резкой ясности и прозрачной прохладе весны Натан прочел стихотворение Гёте, посвященное памяти драматурга Фридриха Шиллера. В нем Гёте говорит о почти неземных достоинствах своего друга – о его мужестве, “вечно юном румянце” – и воспевает его неустанную борьбу с несправедливостью общества. Выбрав эти стихи, Натан попал в точку. Эйнштейн был удивительно щедрым и добрым человеком – по крайней мере, для друзей и случайных знакомых, – но при этом имел твердый характер. Он был убежден, что пороки общества следует публично осуждать и не жалеть сил на борьбу с ними.

“Он сияет, как комета, – сказал в завершение Натан. – Соединив свой свет с извечным светом”.

В этом и состояла вся церемония похорон Эйнштейна, которую устроили так, как он просил. Он стремился к тому, чтобы места, где он жил и работал, не становились объектами общественного поклонения, и старался не оставлять таких мест: его кабинет в институте должен был перейти к другим ученым, дом на Мерсер-стрит следовало продать, чтобы в нем поселились новые жильцы. И он ясно дал понять, что не хочет ни куска земли на кладбище, ни надгробного памятника с надписью “Здесь покоится гений”. Место, где был развеян его прах, осталось неизвестным.

95

Вмомент смерти Альберта Эйнштейна патологоанатомом в принстонской больнице был квакер Томас Харви. Вскрытие тела Эйнштейна должен был проводить он. Коротко стриженный, с высоким лбом, Харви был ничем не примечателен внешне, и недоброжелатели могли бы назвать его невзрачным. В прозекторской под наблюдением печального Отто Натана Харви извлек и исследовал все основные органы Эйнштейна. Затем, прежде чем наложить швы, поместил все органы обратно – вернее, почти все. Он решил, не спросив ни у кого разрешения, оставить у себя мозг Эйнштейна.

Это обнаружилось несколько дней спустя и вызвало возмущение друзей и родственников Эйнштейна. Ганс Альберт пытался подать жалобу, но Харви оправдал свой поступок доводом, что Эйнштейн был бы рад послужить науке. Ганс Альберт, не найдя выхода из этой ситуации, нехотя принял ее. Харви, получив задним числом согласие Ганса Альберта на то, чтобы мозг Эйнштейна остался у него, отказался удовлетворить просьбу патологоанатомического подразделения армии США, которое хотело провести собственное исследование мозга знаменитого ученого. Вместо этого Харви разрезал мозг, забальзамировал его и поместил в стеклянные банки из‐под печенья.

Он уволился из принстонской больницы и перевез мозг в Пенсильванский университет, где разделил его на двести сорок частей и поместил в целлоидин – нитрат целлюлозы, твердое эластичное вещество. Затем он отвез все это домой на своем форде и поставил банки с плавающими в них фрагментами мозга в подвал. Харви развелся с женой, после этого еще дважды женился, переезжал из города в город, часто не сообщая никому своего нового адреса, – и всегда возил мозг Эйнштейна с собой. В Уичито, штат Канзас, он работал медицинским инспектором в лаборатории биологических испытаний и держал мозг в коробке из‐под картонных пакетов с яблочным соком, накрытой старыми газетами, рядом с холодильником для пива.

В Уэстоне, штат Миссури, Харви занимался врачебной практикой и пытался исследовать мозг Эйнштейна, но в 1998 году лишился медицинской лицензии после провала на квалификационном экзамене. В Лоуренсе, штат Канзас, он работал на заводе по экструзии пластика и жил в квартире, расположенной рядом с заправочной станцией. Он подружился со своим соседом – им оказался известный прозаик и поэт Уильям Берроуз. Они часто распивали пиво на крыльце у Берроуза и рассказывали друг другу разные истории. Берроуз хвастался своим друзьям, что стоит ему только пожелать, как он сразу получит часть мозга Эйнштейна.

Харви то и дело посылал фрагменты мозга – иногда это были срезы на предметных стеклах, иногда более крупные образцы – исследователям из разных уголков страны. Его выбор адресатов был, в сущности, случайным: в основном ими оказывались те, чьи работы интересовали Харви в данный момент, хотя иногда он отвечал и на непосредственные просьбы прислать образцы. Например, он отправил банку из‐под майонеза, полную различных фрагментов, неврологу из Калифорнийского университета в Беркли. Но он редко просил получателей сделать что‐то конкретное с “подарком”.

В результате мозг Эйнштейна стал не предметом научных исследований, а чем‐то вроде христианской реликвии, подобно языку святого Антония или сердцу святого Камилла, – осязаемым напоминанием о том, кто был больше, чем просто человеком. Вопреки желанию самого Эйнштейна и Ганса Альберта он стал объектом поклонения и паломничества. Существует специальное приложение, если вдруг кому‐то интересно взглянуть на своеобразный “атлас мозга”, составленный из слайдов и фотографий. А некоторые из фрагментов, сохраненных Харви, попали в Музей медицинской истории Мюттера в Филадельфии, где они соседствуют со злокачественной опухолью, удаленной изо рта президента Гровера Кливленда, и кусочком ткани с шеи Джона Уилкса Бута (убийцы президента Линкольна), раненного в шею при задержании.

96

5июня 2013 года с европейского космодрома, затерянного в джунглях недалеко от города Куру во Французской Гвиане, взлетел в небо беспилотный аппарат Европейского космического агентства под названием “Альберт Эйнштейн”. Размером с двухэтажный автобус, с прикрепленными к цилиндрическому корпусу четырьмя крыльями, на которых находились солнечные батареи, он предназначался для пополнения запасов еды и оборудования на Международной космической станции.

Через десять дней после старта “Альберт Эйнштейн” пришвартовался к МКС и доставил астронавтам пищу, воду, кислород и топливо. Еще он привез ящик для инструментов, напечатанный на 3D-принтере, противогазы, новый водяной насос и установку для рециркуляции, а также оборудование для научных экспериментов. Весь груз весил семь тонн и насчитывал более тысячи четырехсот наименований, в числе которых было и космическое лакомство – тирамису.

Среди прочего на борт космической станции была доставлена копия первой страницы рукописи об общей теории относительности. Примерно в четырехстах километрах над поверхностью Земли ее подписал астронавт Лука Пармитано – в знак уважения к Эйнштейну и признания его заслуг, поскольку без уравнений общей теории относительности освоение космоса было бы заметно сложнее. Учитывать эффекты теории относительности принципиально важно, например, для точного расчета орбит небесных тел или космических кораблей, исследующих Солнечную систему, а также при наблюдениях за межпланетными зондами через посылаемые ими радиосигналы.

Действительно, когда речь идет о точном определении положения тела в пространстве, необходимо учитывать теорию Эйнштейна. Нагляднее всего это видно при использовании Глобальной системы позиционирования (GPS). Навигатор в нашем автомобиле или телефоне принимает сигналы от системы спутников, вращающихся вокруг Земли на расстоянии около двадцати тысяч километров, причем каждый из них передает данные о своем местоположении и точном времени. Затем навигатор использует разницу во времени приема этих сигналов для определения расстояния до каждого спутника. И наконец, вычисляется наше собственное местоположение на Земле. Определение времени имеет решающее значение для всего процесса. Поскольку спутники находятся так далеко от нашей планеты, они испытывают более слабое гравитационное притяжение, то есть время на спутниках движется немного быстрее, чем на Земле. Если бы при работе GPS не учитывались поправки на эффекты общей теории относительности для пересчета показаний часов на спутниках по сравнению с часами на Земле, наш навигатор легко мог бы отправить нас на километры в неправильном направлении.

97

Первое испытание водородной бомбы состоялось в 1952 году на атолле Эниветок в Тихом океане, операция получила кодовое название “Айви Майк”. А бомбе дали прозвище “Сосиска”. Мощность взрыва превышала десять миллионов тонн в тротиловом эквиваленте. Диаметр возникшего огненного шара составлял около трех километров, и за секунды грибовидное облако расширилось до ста шестидесяти километров, закрыв синее море. Взрыв вызвал волны высотой до шести метров. Растительность на близлежащих островах погибла, а на корабли, находившиеся примерно в шестидесяти километрах от места взрыва, обрушились радиоактивные обломки кораллов.

В то время Эдвард Теллер, который, возможно, был самым ярым сторонником создания водородной бомбы, находился почти в восьми тысячах километров от места взрыва – в Беркли, штат Калифорния, где проводилась большая часть американских атомных исследований. Там он наблюдал за регистрацией на сейсмометре вызванных взрывом толчков. Он быстро отправил телеграмму коллеге в Лос-Аламос, сообщая: “Родился мальчик”[377].

Радиоуправляемые летательные аппараты с фильтровальной бумагой были запущены в радиоактивные облака. Собранный ими материал, а также тонны кораллов с атолла отправили в Беркли для исследований. Анализ подтвердил, что в мощном взрыве образовался новый, 99‐й элемент. В массе обломков, изученных в лаборатории, было обнаружено около сотни атомов этого элемента.

99‐й элемент – мягкий серебристый металл – светится синим в темноте. В одном его грамме содержится 1000 Вт энергии. Как и все актиниды – необычные элементы в самом конце периодической системы, – он тяжелый и очень легко вступает в реакции. Его различные изотопы имеют период полураспада от нескольких секунд до года с лишним, поэтому даже в самых комфортных условиях он не живет долго. Еще 99‐й элемент отличается тем, что пока не имеет совсем никакого практического применения.

Операция “Айви Майк” была, конечно, строго засекречена, и ее результаты не раскрывались в течение трех лет. В журнале “Физикал Ревью” от 1 августа 1955 года – через три с половиной месяца после смерти Эйнштейна – наконец была опубликована информация об открытии 99‐го элемента. В той статье Альберт Гиорсо, открывший его, вместе со своими коллегами предложил назвать новый элемент в честь Эйнштейна. В то время было не очень принято давать элементу имя ученого, хотя прецедент уже был: в 1944 году в честь давней подруги Эйнштейна Марии Кюри и ее мужа Пьера элемент с атомным номером 96 получил название “кюрий”.

Эйнштейн, несмотря на свое неоднозначное отношение к квантовой механике, был одним из ее отцов-основателей. Более того, его статья 1905 года о броуновском движении стала одной из первых, где атомы рассматривались как реально существующие объекты – по сути, Эйнштейн математически доказал существование атомов. Уже только эти два обстоятельства оправдали бы присутствие его имени в периодической системе элементов. Кроме того, поскольку 99‐й элемент родился в хаосе, грохоте и разрушениях, сопровождавших взрыв, уместно было назвать его в честь человека, который вывел формулу E = mc^2, ведь она объясняла причину разрушений, вызванных водородной бомбой. И наконец, Эйнштейн написал президенту Рузвельту письмо, призывая его поддержать исследования цепных ядерных реакций. Названный в честь Эйнштейна элемент был способом почтить память самого известного в мире ученого.

Тем не менее в этом выборе нельзя не заметить иронии, учитывая опасения Эйнштейна по поводу смертоносности ядерного оружия и ограниченность его практического вклада в создание этого оружия. Из-за подозрений ФБР в отношении Альберта ему не раскрывались никакие сведения о ядерной программе американского правительства ни до, ни после Второй мировой войны. Однажды Эйнштейн прямо заявил, что не является “отцом высвобожденной атомной энергии”[378], как его иногда называли. И действительно, он никогда не работал над бомбой, а отправной точкой для Манхэттенского проекта послужило не письмо, написанное Эйнштейном, а скорее то, что в Вашингтоне прознали о расчетах английских ученых, показавших, что создание ядерной бомбы, которую можно было бы перевезти на самолете, – реально выполнимая задача.

В зрелые годы Эйнштейн активно поддерживал идею создания мирового правительства для защиты мира в будущем, и когда в 1950 году он услышал о решении президента Трумэна разработать водородную бомбу, то впервые решил выступить на телевидении в новой программе “Сегодня с миссис Рузвельт”. Съемки проходили в Принстоне, а на следующий день передача транслировалась по всей стране. Эйнштейн сказал там следующее: если усилия по созданию водородной бомбы увенчаются успехом, “уничтожение всего живого на Земле станет возможным. Жутким следствием успеха этого проекта явится то, что он запустит необратимые процессы, и каждый последующий шаг на пути создания бомбы станет неизбежным следствием предыдущего. А в итоге – теперь это понятно – произойдет уничтожение всего живого”[379].

Последним публичным поступком Эйнштейна было подписание манифеста, призывавшего политических лидеров отказаться от войны в век ядерного оружия.

99‐й элемент обозначается двумя буквами Es и носит название “эйнштейний”.

98

С1929 года мы знаем, что Вселенная расширяется. Эйнштейн был воодушевлен этим открытием, поскольку оно позволило ему отказаться от математического параметра, который он ввел в свои уравнения общей теории относительности для того, чтобы они описывали статическую Вселенную, то есть от космологической постоянной (обозначавшейся греческой буквой лямбда). Пока Эйнштейн не ввел этот параметр, уравнения теории относительности фактически и описывали расширяющуюся Вселенную.

Когда стало известно о расширении Вселенной, казалось логичным думать, что это расширение должно замедляться. Такое предположение основывалось на том, что если во Вселенной есть масса, то есть и гравитация, а гравитация проявляется в том, что все предметы притягиваются друг к другу. Каждая галактика неизбежно притягивает к себе любую другую галактику. Таким образом, расширение пространства должно было бы замедляться по той же причине, по которой замедляется подброшенное в воздух яблоко. И там и здесь препятствует гравитация.

Это соображение казалось настолько очевидным и правдоподобным, что его не подвергали сомнению почти семьдесят лет. Однако в 1998 году, ко всеобщему удивлению, наука доказала, что оно неверно. Две исследовательские группы – одна под руководством Сола Перлмуттера, а другая во главе с Брайаном Шмидтом и Адамом Риссом – изучали далекие сверхновые во Вселенной. Известно, что эти грандиозные взорвавшиеся звезды имеют определенную яркость, поэтому чем слабее нам кажется излучение сверхновой на небе, тем дальше она находится. На этом основании определяется расстояние от Земли до сверхновой, а затем рассчитывается возраст галактики, где находится этот космологический маяк, и чем больше расстояние от нас до галактики, тем дальше она от нас во времени. Используя эти результаты, Перлмуттер, Шмидт и Рисс смогли проследить расширение Вселенной на протяжении большей части ее истории. И они пришли к выводу, что в прошлом она расширялась медленнее, чем в настоящее время. Другими словами, они обнаружили, что расширение Вселенной ускоряется. В 2011 году за свою работу они втроем были удостоены Нобелевской премии.

Разумеется, из этого открытия не следовало, что гравитация внезапно исчезла. Каждая галактика по‐прежнему притягивает любую другую. Следовательно, причина, по которой расширение Вселенной ускоряется, должна корениться в том, что нечто противодействует гравитации. Как ракетному кораблю нужны двигатели, чтобы подниматься вверх, так и Вселенной требуется энергия для противодействия притяжению галактик.

Много позже стало понятно, что параметр, который Эйнштейн ввел в свои уравнения для того, чтобы они описывали статичную Вселенную, – то есть космологическая постоянная – по иронии судьбы оказался именно тем инструментом, с помощью которого оказалось возможным вычислить недавно измеренное ускорение расширения Вселенной. А следовательно, и “дополнительное воздействие”, которое противодействует гравитации. Стоит пояснить, что космологическая постоянная – это не такая константа, как, например, число пи. Подобно числу пи, она не меняет своего значения со временем, но, в отличие от пи, ее нельзя определить, исходя лишь из теоретических знаний. По крайней мере в настоящее время космологическую постоянную требуется измерять. Измерения, сделанные за последние двадцать лет, убедительно доказали, что ускоренное расширение описывается космологической постоянной, и ученые определили ее значение с довольно большой точностью. А Эйнштейн в свое время, решив, что этот параметр ему больше не нужен, приравнял его к нулю.

Мы вправе задаться вопросом о смысле космологической постоянной. Гравитацию можно представить в физических терминах, и если параметр лямбда – это своего рода антигравитация, то она также должна иметь какой‐то физический смысл, а не быть просто членом уравнений. То, чему она соответствует в реальном мире, называется темной энергией. Многие ученые утверждают, что темная энергия – это энергия, присутствующая в космическом вакууме. Мы считаем вакуум пустотой, через которую проходит только излучение. В космическом океане, вдали от мерцающих звезд, есть чернота, где как будто бы нет ничего. Но даже в вакууме есть энергия, флуктуации которой говорят о распространении миллионов и миллионов микроскопических волн. Темная энергия, как полагают ученые, является полной энергией космического вакуума.

В рамках этой теории вычисление космологической постоянной дает значение 1 × 10^113Дж/м^3. Это огромное число. Однако, исходя из наблюдений за скоростью расширения Вселенной, оказывается, что величина темной энергии должна быть близка к значению 1,5 × 10–9 Дж/м^3, а это число весьма малое. Несоответствие между теоретическим значением темной энергии и данными наблюдений представляет серьезную загадку для современной физики: это часть так называемой проблемы космологической постоянной. Фактически это означает, что природа темной энергии еще совсем непонятна.

Проблема темной энергии – один из вызовов, стоящих перед теорией относительности. Черные дыры представляют собой другой вызов. В центре каждой черной дыры находится сингулярность – точка такого сильного искривления пространства-времени, что уравнения относительности перестают работать. Черная дыра (точнее, ее тень) была сфотографирована, а испускаемые черными дырами гравитационные волны обнаружены. Они составляют важный компонент Вселенной, но их пока еще не смогли полностью объяснить с помощью теории Эйнштейна.

На самом деле, хотя на данный момент теория относительности по‐прежнему остается основным теоретическим аппаратом для осмысления строения космоса, маловероятно, что она будет оставаться им всегда. Состояние современной физики имеет некоторое сходство с состоянием физики во времена юности Эйнштейна, когда одни ученые критиковали теорию Исаака Ньютона, а другие защищали ее: одни пытались залатать дыры в его теории гравитации, а другие (например, Эйнштейн) пытались ее опровергнуть. Теперь и у теории относительности Эйнштейна имеются свои противники и сторонники.

Вселенная перехитрила нас. Она перехитрила и Эйнштейна – как в отношении квантовой механики, подорвавшей его представление о том, каким должен быть мир, так и в его попытках создать единую теорию поля. В последних фразах своего автобиографического эссе, написанного им в марте 1955 года, всего за месяц до смерти, Эйнштейн признал, что его работа последних двадцати лет оказалась, в сущности, бесполезной. “Представляется маловероятным, – писал он, – что теория поля может правильно объяснить и атомистическую структуру материи и излучения, и квантовые явления”[380]. Впрочем, он утешал себя тем, что “поиск истины ценнее, чем обладание ею”.

О своих личных взглядах на жизнь Эйнштейн однажды написал: “Самое прекрасное, что мы можем испытать, – это ощущение тайны. Она источник всякого подлинного искусства и науки. Тот, кто никогда не испытывал этого чувства, кто не умеет остановиться и задуматься, охваченный робким восторгом, тот подобен мертвецу или погасшей свече”[381].

Стремясь разгадать загадки своего века, Эйнштейн был вынужден переосмыслить саму природу света, времени и пространства, характер космоса как такового. При этом его картина реальности оказалась более достоверной, чем представления его современников, но тоже не свободной от загадок. И именно сейчас, в период бурного развития науки, при решении проблем теории относительности человечество может достичь более глубокого понимания устройства Вселенной. Нам посчастливилось жить во времена, когда стоящие перед нами загадки – это тайны вселенной Эйнштейна.

99

Автопортрет в возрасте пятидесяти шести лет

“Человек вряд ли понимает, что является важным в его собственном существовании, и остальных это, конечно, тоже не должно беспокоить. Что знает рыба о воде, в которой плавает всю жизнь?

Горе и радость приходят извне, твердость – изнутри, от собственных усилий. Я делаю по большей части то, к чему ведет меня мой собственный характер. Меня смущает, что за это меня окружают уважением и любовью. В меня шлют и стрелы ненависти, но они никогда не ранят меня, потому что принадлежат другому миру, с которым у меня нет никакой связи.

Я живу в том одиночестве, которое мучительно в юности, но восхитительно в зрелые годы”[382].

Источники информации и благодарности

Начать изучение жизненного пути Альберта Эйнштейна лучше всего с чтения его собственных трудов. В этом смысле проект по выпуску “Собрания документов Альберта Эйнштейна” (The Collected Papers of Albert Einstein), начатый издательством Princeton University Press, нельзя переоценить. О надежности и выверенности содержащихся в “Собрании” документов свидетельствует тот факт, что первый том был опубликован тридцать шесть лет назад, а в последнем опубликованном к настоящему моменту – шестнадцатом – томе содержатся документы Эйнштейна, охватывающие период до мая 1929 года.

Полного собрания научных трудов Эйнштейна до сих пор не существует, впрочем, исчерпывающий список его научных публикаций можно найти в биографии Альбрехта Фёльсинга или сборнике “Альберт Эйнштейн: философ-ученый” (Albert Einstein: Philosopher-scientist) под редакцией Пола Артура Шилппа. Тексты Эйнштейна, не относящиеся к вопросам науки, а представляющие собой образцы краткого и образного изложения мыслей, были собраны в книгах “Мир, каким я его вижу” (The World as I See It; позднее издавалась под названием “Идеи и мнения” (Ideas and Opinions)) и “О моих поздних годах” (Out of My Later Years), а также в объемистом труде “Эйнштейн о мире” (Einstein on Peace) под редакцией Хайнца Нордена и Отто Натана. В этот последний сборник включены почти все высказывания Эйнштейна на тему пацифизма. Кроме того, издательство Princeton University Press недавно издало книгу “Эйнштейн об Эйнштейне” (Einstein on Einstein) под редакцией Ханоха Гутфройнда и Юргена Ренна, где собрало все заметки Эйнштейна автобиографического характера (в своей книге я привожу оттуда несколько коротких примеров).

Эйнштейн написал за свою жизнь огромное количество очень интересных писем, полных глубоких мыслей. Его переписка с некоторыми друзьями и знакомыми была опубликована отдельными книгами, и читать их приятно и познавательно. Я использовал следующие: “Переписка Альберта Эйнштейна с Максом и Хедвигой Борнами, 1916–1955” (The Born – Einstein Letters: The Correspondence Between Albert Einstein and Max and Hedwig Born from 1916 to 1955), “Письма к Соловину, 1906–1955” (Letters to Solovine, 1906–1955) и “Эйнштейн: переписка с Микеле Бессо, 1903–1955” (Einstein: Correspondance avec Michele Besso, 1903–1955). Между прочим, переписка Эйнштейна с Бессо, опубликованная на немецком языке с параллельным французским переводом, на английском почему‐то до сих пор не вышла.

Существует множество биографий Эйнштейна. Больше всего я опирался на следующие книги: “Эйнштейн: жизнь и время” (Einstein: The Life and Times) Рональда Кларка; “Эйнштейн: его жизнь и время” (Einstein: His Life and Times) Филиппа Франка; “Альберт Эйнштейн: творец и бунтарь” (Albert Einstein: Creator and Rebel) Банеша Хофмана и Элен Дюкас[383]; “Портрет Эйнштейна” (Einstein: Profile of the Man) Питера Михельмора; “Бог действительно изощрен: наука и жизнь Альберта Эйнштейна” (Subtle is the Lord: The Science and the Life of Albert Einstein) Абрахама Пайса[384]; “Альберт Эйнштейн: биографический портрет” (Albert Einstein: A Biographical Portrait) Антона Райзера (псевдоним зятя Эйнштейна – Рудольфа Кайзера); “Альберт Эйнштейн: документированная биография” (Albert Einstein: A Documentary Biography) Карла Зелига[385]; “Драма Альберта Эйнштейна” (The Drama of Albert Einstein) Антонины Валлентайн; сборник “Эйнштейн: его личность и научные открытия” (Einstein: The Man and his Achievement) под редакцией Дж. Дж. Уитроу.

В списке из предыдущего абзаца перечислены книги, изданные сорок или более лет назад. Все они содержат некоторые явные неточности, допущенные в основном не по вине авторов, а потому, что ряд фактов им не мог быть известен. Из более поздних биографий следует отметить следующие книги: “Величайшая ошибка Эйнштейна: жизнь небезупречного гения” (Einstein’s Greatest Mistake: The Life of a Flawed Genius) Дэвида Боданиса, где кратко описывается жизненный путь и научная деятельность Эйнштейна; “Эйнштейн: биография” (Einstein: A Biography) Юргена Неффе; “Эйнштейн: жизнь” (Einstein: A Life) Дэниса Брайана; а также сборник “Альберт Эйнштейн: главный конструктор Вселенной” (Albert Einstein: Chief Engineer of the Universe) под редакцией Юргена Ренна.

Из других биографий исключительно важными являются книги “Альберт Эйнштейн: биография” (Albert Einstein: A Biography) Альбрехта Фёльсинга и “Эйнштейн: его жизнь и Вселенная” (Einstein: His Life and Universe) Уолтера Айзексона[386]. Мало найдется эпизодов из жизни Эйнштейна, которые не были бы описаны в этих двух книгах. Если читатель захочет найти всестороннее описание жизни Эйнштейна и понять значение его личности, нет ничего лучше, чем начать с Фёльсинга и Айзексона.

Однако один эпизод из жизни Эйнштейна, а именно – возобновление его отношений с Мари Винтелер в 1909–1910 годах, в этих двух книгах не описан, и он вообще раньше не упоминался в популярной литературе об Эйнштейне, поскольку о нем еще не было известно. Письма, относящиеся к этому периоду, были опубликованы только в 2018 году в 15‐м томе “Собрания документов”. Также были опубликованы многие из подростковых любовных писем Эйнштейна, адресованных Мари, которые ясно дают понять, что его чувства к ней были глубже, чем считалось ранее. В своей книге я рассказываю об этом эпизоде.

Составление подробного перечня написанного Эйнштейном в мои задачи не входило. Однако я с уверенностью могу утверждать, что любой эпизод из его жизни, который заинтересует читателя, описан в одной из уже изданных книг. Например, если хочется узнать больше о его личной жизни, можно обратиться к книге “Частная жизнь Альберта Эйнштейна” (The Private Lives of Albert Einstein) Роджера Хайфилда и Пола Картера[387], где жизнь Эйнштейна рассматривается почти исключительно с точки зрения его личных отношений. Есть блестящая книга Дэнниса Овербая “Влюбленный Эйнштейн: научный роман” (Einstein in Love: A Scientific Romance), где рассказывается о молодости Эйнштейна и его отношениях с первой женой. Изданы и две биографии Милевы Марич: “В тени Альберта Эйнштейна” (In the Shadow of Albert Einstein) Десанки Трбухович-Гюрич и “В тени Альберта” (In Albert’s Shadow) Милана Поповича. В книге Мишеля Закхайма “В поисках дочери Эйнштейна Лизерль” (Einstein’s Daughter: The Search for Lieserl) подробно описано все, что известно о его исчезнувшей дочери.

Если же читателя интересует география перемещений Эйнштейна по миру, то можно обратиться к книгам “Альберт Эйнштейн в Берне” (Albert Einstein in Bern) Макса Флюкигера; “Эйнштейн в Богемии” (Einstein in Bohemia) Майкла Гордина о пребывании Эйнштейна в Праге; “Эйнштейн в Берлине” (Einstein in Berlin) Томаса Левенсона; а также “Бегство Эйнштейна: как Британия спасла величайшего ученого мира” (Einstein on the Run: How Britain Saved the World’s Greatest Scientist) Эндрю Робинсона и “Эйнштейн в Америке: проблема совести ученого в эпоху Гитлера и Хиросимы” (Einstein in America: The Scientist’s Conscience in the Age of Hitler and Hiroshima) Джейми Сайена.

Взгляды знаменитого ученого на религию изложены в книге Макса Джаммера “Эйнштейн и религия: физика и теология” (Einstein and Religion: Physics and Theology). Тема Эйнштейна и Первой мировой войны рассматривается в книге Мэтью Стэнли “Война Эйнштейна: как теория относительности победила агрессивный национализм во время Первой мировой войны” (Einstein’s War: How Relativity Triumphed Amid on the Run the Vicious Nationalism of World War I). Дополнительную информацию о расследовании ФБР дела Эйнштейна можно найти в книге Фреда Джерома “Досье Эйнштейна: тайная война Эдгара Гувера против самого известного в мире ученого” (The Einstein File: J. Edgar Hoover’s Secret War Against the World’s Most Famous Scientist). Именно благодаря запросам Джерома, отстоявшего право на свободу информации, досье ФБР на Эйнштейна стало доступно публике.

Существует большой спектр работ, разъясняющих научные результаты Эйнштейна, и не в последнюю очередь – его собственная книга “Относительность: специальная и общая теория” (Relativity: The Special and the General Theory)[388]. Помимо этого хорошей отправной точкой является книга Рассела Стэннарда “Очень краткое введение в теорию относительности” (Relativity: A Very Short Introduction). Работа Джона Ригдена “О стандарте гениальности. Эйнштейн в 1905 году” (Einstein 1905: The Standard of Greatness) представляет собой невероятно подробное и в то же время понятное объяснение научных статей, опубликованных Эйнштейном в течение его annus mirabilis (“года чудес”). Книга Дэвида Боданиса под названием “E = mc^2: Биография самого известного уравнения в мире” (E = mc^2: A Biography of the World’s Most Famous Equation) посвящена еще более конкретной теме. Размышления коллег Эйнштейна о нем можно найти в книгах “Встречи с Эйнштейном” (Encounters with Einstein) Вернера Гейзенберга, “Сочинения по физике и философии” (Writings on Physics and Philosophy) Вольфганга Паули и сборнике “Эйнштейн: к столетию со дня рождения” (A Centenary Volume) под редакцией А. П. Френча.

Список этот можно продолжать. Стоит отметить, что из бесчисленных книг об Эйнштейне я еще не встретил ни одной неумной и неполезной.

Отчасти удовольствие от написания этой книги заключалось в том, что я позволил себе подробно рассмотреть второстепенные – кто‐то мог бы сказать “малозначимые” – аспекты жизни Эйнштейна, которые выглядели бы неуместными включениями в более традиционном всестороннем исследовании. История об Эйнштейне и Марион Андерсон взята из ее книги “Боже, какое утро. Автобиография”[389](My Lord, What a Morning: An Autobiography). Анекдот о Джейкобе Эпштейне взят из его эссе “Создание одной скульптуры” (Let There Be Sculpture). Эпизод с Уильямом Голдингом упоминается в его эссе “Процесс мышления как хобби” (Thinking as a Hobby). Забавная характеристика, данная Эйнштейну Бертраном Расселом, изложена в его интервью, взятом Джоном Чандосом в доме Рассела в Северном Уэльсе в 1961 году. История о том, как Чарльз Перси Сноу посетил Эйнштейна во время его отдыха, взята из его эссе “Об Альберте Эйнштейне” (On Albert Einstein). Джером Вайдман рассказал о великодушии Эйнштейна, не пожалевшего своего времени для обучения его тому, как надо слушать музыку, в своем эссе “Ночь, когда я встретился с Эйнштейном” (The Night I Met Einstein). Рассказ о времени, проведенном Эйнштейном в обществе звезд Голливуда, можно найти в книгах “Моя автобиография” (My Autobiography) Чарли Чаплина и “Солнечный свет и тень” (Sunshine and Shadow) Мэри Пикфорд. Информация об изобретении электрической лампы в первой главе была почерпнута из разных источников, включая журналы Nature, IEEE Industrial Electronics Magazine, Британскую энциклопедию и статьи Томаса Эдисона. Подробности о космическом корабле “Альберт Эйнштейн” можно прочитать на сайтах Европейского космического агентства, NASA и collectSPACE, а также в книге Ханоха Гутфройнда и Юргена Ренна “Дорога к относительности: история создания и значение общей теории относительности Эйнштейна” (The Road to Relativity: The History and Meaning of Einstein’s ‘The Foundation of General Relativity). Жуткие приключения мозга Эйнштейна подробно описаны Кэролайн Абрахам в книге “Обладание источником гениальности: невероятная одиссея мозга Эйнштейна” (Possessing Genius: The Bizarre Odyssey of Einstein’s Brain). Эпизод “По пути в офис, 1925 год” я основал на информации, почерпнутой в эссе Эстер Саламан (Поляновской), которое было опубликовано в журнале Listener в 1955 году. Как и в случае с эпизодом “День в бюро, 1904 год”, я изменил некоторые детали. Чтобы описать типичный день в тот период жизни Альберта, я собрал материал за тот год и придал повествованию связность. Например, у меня фразу “Эта идея настолько проста, что Бог не сможет упустить такой шанс и не одобрить ее” Эйнштейн говорит своим помощникам Бергману и Баргману, тогда как на самом деле он говорил это другому своему помощнику – Эрнсту Штраусу. Но по большому счету я стремился придерживаться строгих фактов: например, сообщение о докладе про носорогов, упомянутое в эпизоде “День в бюро”, я нашел в выпуске сборника “Новости Общества естественных наук Берна” за 1904 год. Доклад состоялся 22 октября.

Иногда исследование этих незначительных эпизодов приводило меня в интересные места. Дружба Эйнштейна с Дэвидом Ротманом и его пребывание на побережье Норт-Форк в Лонг-Айленде описаны в книге Джоан Ротман Брилл “Мой отец и Альберт Эйнштейн” (My Father and Albert Einstein), а также в сборнике “Письма о жизни, т. 2, 1939–1945. Избранные письма и дневники Бенджамина Бриттена” (Letters from a Life, Vol. 2, 1939–45: Selected Letters and Diaries of Benjamin Britten) под редакцией Дональда Митчелла и Филипа Рида и в материалах из архива Исторического общества Саутолда. В Саутолде рядом с бывшим хозяйственным магазином Ротмана теперь находится площадь Альберта Эйнштейна, где небольшие грубо отесанные скамейки окружают постамент, поддерживающий белый мраморный бюст престарелого Эйнштейна с обвисшими щеками. И подпись, и мемориальная доска описывают отпуск, проведенный Эйнштейном в этих местах, как его “счастливейшее в жизни лето”.

Если кому‐то интересно, стоит съездить в Потсдам, чтобы увидеть Башню Эйнштейна, не в последнюю очередь потому, что она находится в чрезвычайно интересном Научном парке Альберта Эйнштейна, полном множества действующих научных строений, разбросанных по лесистому кампусу. Здесь по территории кампуса рассеяны кирпичные здания обсерваторий, похожие на готические замки волшебников, и в то же время рядом стоят непонятные ржавые сараи, которые каким‐то образом помогают вычислять долготу и широту, а также двадцать один тип промышленных термометров, огороженных частоколом, словно для того, чтобы они не сбежали.

В своем исследовании я также использовал несколько статей из научных и иллюстрированных журналов, а также множество газетных статей. Кроме того, в YouTube имеется несколько увлекательных видеозаписей и интервью, которые помимо прочего удивили меня тем, что у Эйнштейна оказался гораздо более высокий голос, чем я себе представлял. Исключительно полезными оказались архивы Альберта Эйнштейна в Еврейском университете в Иерусалиме, а также государственный архив Цюриха, секретные государственные архивы Фонда прусского культурного наследия, материалы из Библиотеки и архива Нильса Бора в Американском институте физики, архивы Высшей технической школы Цюриха, Института перспективных исследований и Обществ Макса Планка.

Есть множество людей, без которых этой книги не было бы, в частности без Майкла Дайна, который просмотрел научные разделы этой книги и прояснил физические вопросы и некоторые наиболее специальные вопросы космологии, моего агента Тоби Манди, моих редакторов Джорджины Лэйкок, Кэролайн Уэстмор и Кэтрин Моррис, Рика Хоргана и Оливии Бернхард, а также сотрудников их отделов в издательствах John Murray и Scribner. Их точные правки и комментарии помогли скомпоновать и сильно улучшить мои разрозненные черновики, за что я им очень благодарен. Выражаю искреннюю благодарность сотрудникам архива Альберта Эйнштейна в Еврейском университете в Иерусалиме, особенно Хае Бекер, а также Лизе Блэк из Princeton University Press и моим коллегам из литературного приложения к “Таймс”, особенно Роберту Поттсу, который очень поддержал меня, когда я взялся за этот проект. И конечно, спасибо моей жене Изабель, проявившей исключительную снисходительность при прочтении биографических набросков. Без ее понимания, расспросов и терпения эти обрывочные заметки я точно не сумел бы превратить в книгу.

Примечания

Для “Собрания документов Альберта Эйнштейна” (The Collected Papers of Albert Einstein, vols 1–16, Princeton University Press, 1987–2021) ниже используется аббревиатура CPAE[390], для архива Альберта Эйнштейна в Еврейском университете в Иерусалиме – аббревиатура AEA (Albert Einstein Archives).

corpus 884

Научно-популярное издание

Главный редактор Варвара Горностаева

Художник Андрей Бондаренко

Редактор Ольга Поляк

Научный редактор Евгений Беркович, канд. физ. – мат. наук

Ответственный за выпуск Ольга Энрайт

Технический редактор Наталья Чернышева

Корректоры Александра Тромбова, Вера Андреева

Верстка Марат Зинуллин

Общероссийский классификатор продукции ОК-034-2014 (КПЕС 2008); 58.11.1 – книги, брошюры печатные

Подписано в печать 12.05.2025. Формат 60 × 90 1/16

Бумага книжная кремовая пухлая. Гарнитура OriginalGaramondС

Печать офсетная. Усл. печ. л. 22,00

Тираж 2000 экз. Заказ №

Отпечатано в Акционерном обществе

￼“Можайский полиграфический комбинат”

143200, Россия, г. Можайск, ул. Мира, 93.

www.oaompk.ru, тел.: (49638) 20–685

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Произведено в Российской Федерации в 2025 г.

Изготовитель – ООО “Издательство АСТ”

ООО “Издательство АСТ”

129085, г. Москва, Звездный бульвар, дом 21, строение 1, комната 705, пом. I, 7 этаж

Контактный адрес электронной почты: ask@ast.ru

“Баспа Аста” деген ООО

129085, Мәскеу қ., Звёздный бульвары, 21-үй, 1-құрылыс, 705-бөлме, I жай, 7-қабат

Біздің электрондық мекенжайымыз: ask@ast.ru

Интернет-магазин: www.book24.kz

Импортер в Республику Казахстан ТОО “РДЦ-Алматы”

Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию в Республике Казахстан: ТОО “РДЦ-Алматы”

Интернет-дүкен: www.book24.kz

Қазақстан Республикасындағы импорттаушы “РДЦ-Алматы” ЖШС

Қазақстан Республикасында дистрибьютор және өнім бойынша арыз-талаптарды қабылдаушының өкілі “РДЦ-Алматы” ЖШС

050039 Алматы қ., Домбровский көш., 3 “а”, литер Б, офис 1

Тел.: +7 (727) 251‐59‐89, 90, 91, 92, факс: +7 (727) 251‐58‐12, доб. 107

E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz

Өнімнің жарамдылық мерзімі шектелмеген

По вопросам оптовой покупки книг обращаться по адресу:

123112 г. Москва, Пресненская наб., д. 6, строение 2, БЦ “Империя”

Тел.: +7 (499) 951‐60‐00, доб. 574

E-mail: opt@ast.ru

сэмюел грейдон

эйнштейн во времени и пространстве

Примечания

1

Rosenthal-Schneider I. Reality and Scientific Truth: Discussions with Einstein, von Laue, and Planck. Wayne State University Press, 1980. P. 74.

2

Цель поездки в Америку была более узкой: сбор средств для создания Еврейского университета в Иерусалиме. Отношение Эйнштейна к сионизму было непростым (см. Частицу 92). Руководитель немецких сионистов Курт Блюменфельд писал в Лондон президенту Всемирной сионистской организации Хаиму Вейцману: “Эйнштейн – вовсе не сионист, но он всегда готов помочь в конкретных делах” (Clark R. Albert Einstein. Leben und Werk. Esslingen: Bechtle Verlag, 1974. C. 275). (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. науч. ред.)

3

Vallentin A. The Drama of Albert Einstein. Doubleday, 1954. P. 11.

4

Einstein A. Letters to Solovine: 1906–1955. Philosophical Library, 1987. P. 7.

5

Автор дает ссылку на письма Соловина, которые начинаются только 1906 годом, указанной фразы там нет. На самом деле внешность Эйнштейна описал его ученик Люсьен Шаван. В частности, он отмечает: “Глаза карие, светятся глубоко и мягко” (Seelig C. Albert Einstein und die Schweiz. Zürich, Stuttgart, Wien: Europa-Verlag, 1952. С. 60).

6

Здесь у автора неточность. Объявление в местной газете Эйнштейн разместил 5 февраля 1902 года. Тогда он действительно был безработным и денег не хватало. На работу в патентном ведомстве его приняли в июне 1902 года, после чего материально он был вполне обеспечен. Его постоянный оклад составлял 3500 франков в год, а затем несколько раз повышался – до 4500. Оклад руководителя ведомства (в статусе министра) составлял 8000 франков в год.

7

Оценка работы в патентном бюро как “провал” – субъективное мнение автора. Патентное бюро (правильнее было бы называть его патентным ведомством, полное название: Федеральное ведомство по охране интеллектуальной собственности Швейцарии) – государственный орган в ранге министерства, его сотрудники – государственные служащие, это работа высокооплачиваемая и престижная. Добиться ее было нелегко, Эйнштейн два дня сдавал специальные экзамены. По сравнению с местами школьного преподавателя или ассистента профессора, которых до этого безуспешно добивался Эйнштейн, работа в патентном ведомстве стала для него большой удачей, так как обеспечивала его семье материальное благополучие и оставляла время для научной работы.

8

Уточним: во время работы в патентном ведомстве (1902–1909) Эйнштейн никакой другой работы не искал. В 1907 году он решил начать академическую карьеру и подал заявление в Бернский университет на получение звания приват-доцента, дающее право читать лекции. По формальной причине его первая попытка оказалась неудачной, и тогда Эйнштейн стал подумывать о преподавательской должности в гимназии. Но в феврале 1908 года он снова подает заявление и представляет недостающую вторую диссертацию в Бернский университет, после чего быстро получает искомое звание приват-доцента. Подробно процесс хабилитации Эйнштейна см. в статье: Беркович Е. Почему ошибаются биографы Эйнштейна? Семь искусств. 9: 2023.

9

Неточность: ассистентом профессора Эйнштейн никогда не был. Оставаясь сотрудником патентного ведомства, он в качестве приват-доцента прочитал два семестра лекций в Бернском университете, а в 1909 году стал экстраординарным профессором Цюрихского университета.

10

Такая оценка знаменитой работы Эйнштейна, Подольского и Розена представляется необоснованно негативной. Эта критическая статья дала возможность многим физикам вплоть до сегодняшнего дня уточнить свои представления о микромире, да и работа Джона Белла и физиков-экспериментаторов, которые проверяли так называемые неравенства Белла, была бы невозможна без “парадокса ЭПР”. Не каждая критическая статья “реакционна”.

11

Необоснованное утверждение. В письме другу Габихту летом 1905 года Эйнштейн писал: “Мне пришло в голову одно следствие электродинамической работы (статьи о теории относительности). Принцип относительности в сочетании с основными уравнениями Максвелла требует, чтобы масса тела была прямой мерой энергии, содержащейся в теле”. Считать случайным вывод из собственной теории нет оснований – это результат постоянных раздумий над конкретной темой.

12

Неточность: библиотекой Эйнштейн пользовался, но был ограничен в своих возможностях, поскольку большую часть дня находился на работе. Именно в городской библиотеке в феврале 1908 года Эйнштейн встретил профессора Грюнера, подтолкнувшего его к тому, чтобы еще раз попытаться стать приват-доцентом.

13

Должность Эйнштейна в Цюрихском университете называлась “экстраординарный профессор”. Это совсем не то же самое, что ассистент профессора.

14

Автор ссылается на следующую цитату: “Эйнштейн ко всему прочему успевал отвечать старшему сыну, игравшему на полу в кубики”. Получается, Ганс Альберт не то чтобы “пытался привлечь внимание отца”, он задавал ему вопросы, а тот сразу на них отвечал.

15

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. Staples Press, 1956. P. 104.

16

Подтверждений этой фразы найти не удается.

17

Einstein to Pauline Winteler, (?) May 1897, CPAE 1:34. P. 32.

18

Einstein A. Autobiographical Notes // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein: Autobiographical and Scientific Reflections. Princeton University Press, 2020. P. 157.

19

Такая негативная оценка последних работ Эйнштейна не соответствует мнению ведущих физиков современности. Например, академик Зельдович в статье, посвященной столетию со дня рождения Эйнштейна, подчеркивал: “Но проходят десятилетия, и мы со все большим почтением относимся к постановке задачи в самом общем смысле. На наших глазах развиваются единые теории – теории, объединяющие слабое и электромагнитное взаимодействие, на очереди их объединение с теорией ядерных сил и сильного взаимодействия. Сама тенденция к объединению теорий плодотворна. Когда‐нибудь – рано или поздно – придет и синтез теории элементарных частиц с теорией тяготения. Этот синтез будет очень непохож на «единую теорию поля» 1925–1955 гг., и все же мы должны будем вспомнить и оценить устремления Эйнштейна” (Зельдович Я. Б. Альберт Эйнштейн, его время и творчество. Природа. 3 (763): 1979. С. 5–8).

20

Обучение в университете стоило дорого, и семья Германа не могла себе этого позволить. Однако на обучение младшего брата Германа, Якоба, деньги нашлись, и он стал дипломированным инженером.

21

Спорное утверждение. Причиной банкротства фирмы братьев Эйнштейн была стратегическая ошибка: Якоб ориентировался на использование приборов постоянного тока, однако перспективнее оказался переменный ток, который легко можно было передавать на большие расстояния. Преимущество переменного тока было продемонстрировано на Международной электротехнической выставке во Франкфурте-на-Майне в 1891 году. Фирмы “Сименс” и AEG сделали тогда правильный выбор. Между прочим, фирма AEG возглавлялась евреем Эмилем Ратенау.

22

Winteler-Einstein M. Albert Einstein: A Biographical Sketch. CPAE 1. P. xviii.

23

Там же.

24

Straus E. Reminiscences // Holton G., Elkana Y. (eds.) Albert Einstein, Historical and Cultural Perspectives: The Centennial Symposium in Jerusalem. Princeton University Press, 1982. P. 419.

25

Erikson E. H. Psychoanalytic Reflections on Einstein’s Centenary // Holton G., Elkana Y. (eds.) Albert Einstein, Historical and Cultural Perspectives. P. 172.

26

CPAE 1. P. xviii.

27

Там же.

28

Einstein A. Autobiographical Notes // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 159.

29

Holton G. On Trying to Understand Scientific Genius. American Scholar 41:1 (1971–2), pp. 95–110.

30

Clark R. W. Einstein: The Life and Times. Harper, 1972. P. 25.

31

Reiser A. Albert Einstein: A Biographical Portrait. Albert & Charles Boni, 1930. P. 28.

32

Такой цитаты в книге, на которую ссылается автор, нет.

33

Это метафора, католиком Эйнштейн никогда не был.

34

Einstein A. Autobiographical Notes // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 157.

35

Там же.

36

Там же.

37

Frank P. Einstein: His Life and Times. Da Capo Press, 2002. P. 8.

38

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 15.

39

Albin Herzog to Gustav Maier, 25 September 1895, CPAE 1:7. P. 7.

40

Einstein A. Autobiographical Sketch // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 144. [Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т. 4. М.: Наука, 1965. С. 350–356.]

41

Неточность: в Политехникуме были отделения, а не факультеты, и Генрих Вебер был не деканом, а профессором физики, на современном языке – заведующим кафедрой.

42

Между кантональной школой в Аарау и Политехникумом в Цюрихе существовало соглашение, согласно которому успешно окончившие школу принимались в институт без экзаменов.

43

Einstein A. Autobiographical Sketch. AEA 29–212.1. [Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. С. 350–356.]

44

Там же.

45

Einstein to Marie Winteler, 18 February 1896, CPAE 1:16g, vol. 15. P. 7.

46

Einstein to Winteler, 3 February 1896, CPAE 1:16b, vol. 15. P. 3.

47

Там же, с. 4.

48

Рostscript to Einstein to Winteler, 21 April 1896, CPAE 1:18. P. 13.

49

Winteler to Einstein, 4–25 November 1896, CPAE 1:29. P. 29.

50

Там же.

51

Winteler to Einstein, 30 November 1896, CPAE 1:30. P. 30.

52

Einstein to Winteler, before 21 May 1897, CPAE 1:33a, vol. 15. P. 14.

53

Einstein to Pauline Winteler, (?) May 1897, CPAE 1:34. Pp. 32–33.

54

Hadamard J. S. An Essay on the Psychology of Invention in the Mathematical Field. Dover, 1945. P. 142.

55

Einstein A. Autobiographical Sketch // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 144. [Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. С. 350–356.]

56

Там же.

57

Это, конечно, преувеличение. Но сказанное дальше верно: Фарадей первым ввел понятие электромагнитного поля.

58

Salaman E. A Talk with Einstein. The Listener, 8 September 1955, pp. 370–371.

59

Никакого студенческого общежития в Цюрихе в то время не было, Эйнштейн снимал комнату у квартирной хозяйки Генриетты Хеги и в небольшом пансионе Штефани Марквальдер (см. статью: Беркович Е. О студенческих общежитиях в Цюрихе, или О некоторых неточностях в биографиях Эйнштейна. Семь искусств. 9: 2024).

60

Einstein A. Autobiographical Sketch // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 145. [Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. С. 350–356.]

61

Seelig C. Albert Einstein: Leben und Werk eines Genies unserer Zeit. Europa Verlag, 1960. P. 55.

62

Einstein to Elizabeth Grossmann, 20 September 1936, AEA 11–481.

63

Утверждение автора не соответствует действительности. Оценки у Эйнштейна были разные, но по математике, как правило, выше 5. Например, на промежуточных испытаниях, состоявших из трех экзаменов по математике и двух по физике, Эйнштейн был лучшим на курсе со средней оценкой 5,7. По математике он получил два раза 5,5 и 6. Во время выпускных испытаний и защиты диплома математическим был только экзамен по теории функций, который Эйнштейн сдал с оценкой 5,5.

64

Einstein A. Autobiographical Sketch // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 145. [Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. С. 350–356.]

65

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 28.

66

Там же.

67

Einstein A. Autobiographical Sketch // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 145. [Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. С. 350–356.]

68

Poincaré H. Science and Hypothesis. Walter Scott, 1905. P. 90.

69

ETH Record and Grade Transcript, CPAE 1:28. P. 27.

70

Seelig C. Albert Einstein: Leben und Werk. P. 65.

71

Там же.

72

Einstein to Heinrich Zangger, 21 December 1926, CPAE 15:436. P. 414.

73

Einstein to Mileva Maric´, 27 March 1901, CPAE 1:94. P. 161.

74

Maric´ to Einstein, after 20 October 1897, CPAE 1:36. P. 34.

75

Trbuhoviс´-Gjuriс´ D. Im Schatten Albert Einsteins: Das tragische Leben der Mileva Einstein-Mariс´. Verlag Paul Haupt, 1993. P. 53.

76

Einstein to Mariс´, 10 August 1899, CPAE 1:52. P. 131.

77

Einstein to Mariс´, 13 September 1900, CPAE 1:75. P. 149.

78

Einstein to Mariс´, 16 April 1898, CPAE 1:40. P. 124.

79

Einstein to Mariс´, 13 (20) March 1897, CPAE 1:45. P. 126.

80

Michelmore P. Einstein: Profile of the Man. Dodd, Mead, 1962. P. 43.

81

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 38.

82

Einstein to Mariс´, 12 December 1901, CPAE 1:127. P. 186.

83

Mariс´ to Einstein, 1900, CPAE 1:61. P. 138.

84

Einstein to Mariс´, 29 July 1900, CPAE 1:68. P. 141. Остальные цитаты в этой главе – из того же письма.

85

Кафедра – современное понятие, в то время оно не использовалось. В штате института были профессора, имевшие право принимать на работу ассистентов, если позволял бюджет института. Профессора были государственными служащими и утверждались соответствующим министерством.

86

Einstein to Mariс´, 4 April 1901, CPAE 1:96. P. 163.

87

Einstein to Wilhelm Ostwald, 19 March 1901, CPAE 1:92. P. 159.

88

Einstein to Ostwald, 3 April 1901, CPAE 1:95. P. 162.

89

Military Service Book, CPAE 1:91. P. 158.

90

Einstein to Mariс´, 30 April 1901, CPAE 1:102. P. 167.

91

Einstein to Mariс´, second half of May 1901, CPAE 1:110. P. 173.

92

Mariс´ to Helene Saviс´, second half of May 1901, CPAE 1:109. P. 172.

93

Там же.

94

Einstein to Mariс´, second half of May 1901, CPAE 1:107. P. 171.

95

Einstein to Mariс´, 28 May 1901, CPAE 1:111. P. 174.

96

Там же.

97

Einstein to Mariс´, 4 February 1902, CPAE 1:134. P. 191.

98

Advertisement for Private Lessons, CPAE 1:135. P. 192.

99

Einstein A. Letters to Solovine. P. 6.

100

Там же, с. 7.

101

Там же, с. 8.

102

Solovine M. Dedication of the Olympia Academy, A. D. 1903. CPAE 5:3. P. 5.

103

Einstein A. Letters to Solovine. P. 11.

104

Там же.

105

Там же, с. 12.

106

Там же, с. 14.

107

Flückiger M. Albert Einstein in Bern: das Ringen um ein neues Weltbild: eine dokumentarische Darstellung über den Aufstieg eines Genies. Paul Haupt, 1974. P. 58.

108

За столиком-конторкой, который был у Эйнштейна помимо стола в патентном ведомстве, он любил работать стоя (Френкель В. Я., Явелов Б. Е. Эйнштейн: изобретения и эксперимент. М.: Наука, 1990. С. 29).

109

Точнее, четыре статьи, опубликованные в журнале, и одну диссертацию, опубликованную в виде брошюры. Все четыре статьи в той или иной мере изменили физику.

110

Einstein A. Autobiographical Notes // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 169.

111

Einstein A. On a Heuristic Point of View Concerning the Production and Transformation of Light. 17 March 1905, CPAE 2:14. P. 100.

112

Как выяснилось через несколько лет после защиты диссертации, в работе Эйнштейна была допущена “элементарная, но не тривиальная ошибка”, после исправления которой результат для числа Авогадро оказывался 6,6 × 10^23, что гораздо ближе к истинному (Пайс А. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна. М.: Наука 1989. С. 94).

113

Докторский диплом Эйнштейна датирован 15 января 1906 года.

114

Einstein to Conrad Habicht, 18 or 25 May 1905, CPAE 5:27. P. 19.

115

Там же, с. 20.

116

Einstein A. On the Electrodynamics of Moving Bodies. 30 June 1905, CPAE 2:23. P. 141.

117

Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т. 1. М.: Наука, 1965. (Прим. перев.)

118

Там же, с. 140.

119

Einstein A. How I Created the Theory of Relativity. Kyoto lecture, 14 December 1922, CPAE 13:399. P. 637.

120

Reiser A. Albert Einstein. P. 68.

121

CPAE 13:399. P. 637.

122

Einstein A. The Principal Ideas of the Theory of Relativity. December 1916, CPAE 6:44a, vol. 7. P. 5.

123

Einstein A. On the Electrodynamics of Moving Bodies. P. 171.

124

Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т. 1. М.: Наука, 1965. (Прим. перев.)

125

Документальных подтверждений этому нет.

126

Nordmann C. With Einstein on the Battle Fields. L’Illustration, 15 April 1922.

127

Einstein to Habicht, 20 July 1905 – summer 1915, CPAE 5:30. P. 21.

128

Einstein to Habicht, 30 June – 22 September 1905, CPAE 5.28. P. 21.

129

Einstein A. Does the Inertia of a Body Depend upon its Energy Content? 27 September 1905, CPAE 2:24. P. 174.

130

Einstein to Alfred Schnauder, 5 January – 11 May 1907, CPAE 5:43. P. 28.

131

Einstein to Maurice Solovine, 27 April 1906, CPAE 5:36. P. 25.

132

Whitrow G. J. (ed.) Einstein, the Man and His Achievement: A Series of Broadcast Talks. BBC, 1967. P. 19.

133

Max Planck to Einstein, 6 July 1907, CPAE 5:47. P. 31.

134

Jakob Laub to Einstein, 1 March 1908, CPAE 5:91. P. 63.

135

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 131.

136

Reid C. Hilbert. Springer, 1970. P. 105.

137

Минковский прочитал не лекцию в университете, а сделал доклад “Пространство и время” на 80‐м съезде Общества немецких врачей и естествоиспытателей, проходившем в Кёльне 21 сентября 1908 года.

138

Hermann Minkowski, lecture at University of Cologne, 21 September 1908.

139

Pais A. Subtle is the Lord: The Science and the Life of Albert Einstein. Oxford University Press, 1982. P. 152.

140

Sommerfeld A. // Schilpp P. A. (ed.) Albert Einstein: Philosopher-Scientist. Vol. 1. The Library of Living Philosophers, 1949. P. 102.

141

Ни о какой вакансии тут речь не идет. Летом 1907 года Эйнштейн попытался получить звание приват-доцента и лицензию, дающую право читать лекции в университете. Для этого нужно было защитить вторую докторскую диссертацию (хабилитационную) и прочитать пробную лекцию перед членами ученого совета. Таким образом, говорить о “вакансии” в данном случае – все равно что называть “вакансией” ученую степень кандидата наук при защите кандидатской диссертации. Эту ошибку повторяют многие биографы Эйнштейна (см.: Беркович Е. Почему ошибаются биографы Эйнштейна? Семь искусств. 9: 2023).

142

Никакой отборочной комиссии для хабилитации не было. Диссертацию нужно было представить декану факультета, а он передавал ее для ознакомления членам ученого совета.

143

Такая возможность предоставляется современным регламентом прохождения хабилитации, а тогда, в регламенте 1891 года, возможности пройти хабилитацию без диссертации не было.

144

Тоже распространенная ошибка биографов: факультет не оценивал качество представленных работ, а лишь просил соискателя, в соответствии с действующим регламентом, представить недостающую хабилитационную диссертацию.

145

Должность называлась “экстраординарный профессор”, а понятие кафедры тогда не использовалось. Далее везде в этой Частице 27 вместо “старшего преподавателя” должно быть “экстраординарный профессор”.

146

Einstein to Laub, 19 May 1909, CPAE 5:161. P. 120.

147

Reiser A. Albert Einstein. P. 72.

148

CPAE 5:161. P. 120.

149

Alfred Kleiner, report to faculty, 4 March 1909, University of Zurich Archive.

150

CPAE 5:161. P. 120.

151

Einstein to Anna Meyer-Schmid, 12 May 1909, CPAE 5:154. P. 115.

152

Einstein to Georg Meyer, 7 June 1909, CPAE 5:166. P. 127.

153

Einstein to Mariс´, 28 September 1899, CPAE 1:57. P. 136.

154

Einstein to Winteler, 15 September 1909, CPAE 5:177a, vol. 15. P. 16.

155

Einstein to Winteler, 7 March 1910, CPAE 5:198a, vol. 15. Pp. 16–17.

156

Einstein to Winteler, 7 August 1910, CPAE 5:218a, vol. 15. P. 17.

157

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 100.

158

Там же, с. 102.

159

Reichinstein D. Albert Einstein: A Picture of His Life and His Conception of the World. Edward Goldston, 1934. P. 48.

160

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 104.

161

Einstein to Michele Besso, 13 May 1911, CPAE 5:267. P. 187.

162

Frank P. Einstein: His Life and Times. P. 85.

163

Le Journal, 4 November 1911.

164

Le Petit Journal, 5 November 1911.

165

Einstein to Zangger, 7 November 1911, CPAE 5:303. P. 219.

166

L’Oeuvre, 23 November 1911.

167

Einstein to Marie Curie, 23 November 1911, CPAE 5:312a, vol. 8. P. 6.

168

Einstein A. Fundamental Ideas and Methods of the Theory of Relativity, Presented in Their Development. 1920, unpublished draft of a paper for Nature, CPAE 7:31. P. 136.

169

CPAE 13:399. P. 638 of original volume.

170

Kollros L. Helvetica Physica Acta Supplement 4 (1956). P. 271.

171

Einstein to Zangger, 10 March 1914, CPAE 5:513. P. 381.

172

Einstein to Elsa Löwenthal, 30 April 1912, CPAE 5:389. P. 291.

173

Einstein to Löwenthal, 21 May 1912, CPAE 5:399. P. 300.

174

Einstein to Löwenthal, 11 August 1913, CPAE 5:465. P. 348.

175

Einstein to Löwenthal, 2 December 1913, CPAE 5:488. P. 365.

176

Einstein to Löwenthal, 16 October 1913, CPAE 5:478. P. 357.

177

Einstein to Löwenthal, 10 October 1913, CPAE 5:476. P. 356.

178

Einstein to Löwenthal, 22 November 1913, CPAE 5:486. P. 363.

179

Einstein to Löwenthal, after 2 December 1913, CPAE 5:489. P. 366.

180

Einstein to Löwenthal, after 11 August 1913, CPAE 5:466. P. 348.

181

Einstein to Montreal Pipe Smokers Club, quoted in New York Times, 12 March 1950, AEA 60–125.

182

Документальных подтверждений того, что Эйнштейн якобы курил подобранные окурки, нет.

183

Einstein A. Memorandum to Mileva Einstein-Maric´, with Comments. 18 July 1914, CPAE 8:22. Pp. 32–33.

184

Einstein to Mariс´, c.18 July 1914, CPAE 8:23. P. 33.

185

Einstein to Löwenthal, 26 July 1914, CPAE 8:27. P. 36.

186

Bertrand Russell, interview with John Chandos, 11 and 12 April 1961. Остальные цитаты в этой главе – из того же интервью.

187

Einstein to Helene Saviс´, 17 December 1912, CPAE 5:424. P. 325.

188

Einstein to Paul Ehrenfest, 19 August 1914, CPAE 8:34. P. 41.

189

Центральная организация за прочный мир была создана в Гааге в 1915 году. В нее входили граждане девяти стран, призывавшие к введению военных санкций против стран-агрессоров. (Прим. перев.)

190

Einstein A. My Opinion on the War. 23 October – 11 November 1915, CPAE 6:20. Pp. 96–97.

191

Einstein to Ehrenfest, 17 January 1916, CPAE 8:182. P. 179.

192

Pais A. Subtle is the Lord. P. 253.

193

Гильберт представил свою статью в редакцию “Трудов Гёттингенской академии наук” 20 ноября 1915 года, на пять дней раньше, чем Эйнштейн подал свою статью в “Труды Прусской академии наук”. Статья Эйнштейна вышла в свет быстро – 2 декабря того же года. А статья Гильберта вышла значительно позже – 31 марта 1916 года, однако 6 декабря 1915 года Гильберт внес в нее изменения, учитывавшие результаты Эйнштейна из только что появившейся статьи. Таким образом, приоритет Эйнштейна в установлении уравнений общей теории относительности не вызывает теперь сомнений.

194

Chaplin C. My Autobiography. Simon & Schuster, 1964. Pp. 320–321.

195

Не ассистента, а экстраординарного профессора теоретической физики Цюрихского университета.

196

Einstein to Kathia Adler, 20 February 1917, AEA 43–3.

197

Friedrich Adler als Physiker. Eine Unterredung mit A. Einstein. Vossische Zeitung, 23 May 1917, morning edition. P. 2.

198

Karl Schwarzschild to Einstein, 22 December 1915, CPAE 8:169. P. 164.

199

Gamow G. My World Line: An Informal Autobiography. Viking, 1970. P. 44.

200

Einstein A. Cosmological Considerations in the General Theory of Relativity. 15 February 1917, CPAE 6:43. P. 424.

201

Там же, с. 432.

202

Einstein A. Do Gravitational Fields Play an Essential Part in the Structure of the Elementary Particles of Matter? 24 April 1919, CPAE 7:17. P. 83.

203

Einstein A. On the Method of Theoretical Physics. AEA 96–38 // Ideas and Opinions. Bonanza, 1954. P. 274.

204

Мнение Эйнштейна о возможном расширении Вселенной изменил в 1922 году российский математик и физик Александр Фридман. Он показал, что уравнения Эйнштейна допускают нестационарные решения для изотропного однородного распределения вещества, которые соответствуют расширяющейся Вселенной. Сначала Эйнштейн счел использованный Фридманом подход неверным, но затем нашел ошибку в своих возражениях и назвал результаты Фридмана “проливающими новый свет” (Пайс А. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна. М.: Наука, 1989. С. 279).

205

Cerf B. Try and Stop Me: A Collection of Anecdotes and Stories, Mostly Humorous. Simon & Schuster, 1944. P. 163.

206

Ilse Einstein to Georg Nicolai, 22 May 1918, CPAE 8:545. P. 564.

207

Einstein A. Assimilation and Anti-Semitism. 3 April 1920, CPAE 7:34. P. 154.

208

Einstein A. A Confession. 5 April 1920, CPAE 7:37. P. 159.

209

Einstein to Julius Katzenstein, 27 December 1931, AEA 78–936.

210

Einstein A. Why do They Hate the Jews. Collier’s, 26 November 1938.

211

Внутренняя безопасность – защищенность личности и общества от внутренних угроз их устойчивому, стабильному функционированию. (Прим. перев.)

212

Blumenfeld K. Einstein and Zionism // Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 74.

213

Einstein A. Jewish Recovery. AEA 28–164 // Ideas and Opinions. P. 184.

214

Неточность: антисемитизм стал в Германии государственной политикой только после прихода Гитлера к власти в 1933 году, а в 1920‐е антисемитизм действительно чрезвычайно вырос, из‐за чего летом 1922 года был убит министр иностранных дел Вальтер Ратенау, однако то был антисемитизм крайне правых экстремистских сил, к которым примкнули многие одурманенные пропагандой граждане. Власти Веймарской республики пытались тогда с антисемитизмом бороться.

215

Та газетная статья была написана Эйнштейном с излишним запалом. Он подверг необоснованным нападкам Филиппа Ленарда, который к выступлениям Вейланда причастен не был. Жена Макса Борна, готовясь принять Эйнштейна в гости на время съезда в Бад-Наухайме, написала ему 8 сентября 1920 года письмо, где откровенно высказала свое отношение к его скандальной статье в берлинской газете: “Мы всем сердцем сочувствуем Вам из‐за той склоки, которой Вас мучают. Как Вы страдаете, доказывает столь непохожий на Вас текст, к написанию которого Вы в своем более чем справедливом гневе дали себя увлечь: к сожалению, весьма неловкий ответ в газете”. Эйнштейн ответил на следующий же день: “Дорогие Борны! Не будьте строги ко мне. Каждый должен время от времени приносить на алтарь глупости свои жертвы, на радость богам и людям. И я сделал это своей заметкой. Это подтверждают… на редкость единодушные письма всех моих дорогих друзей”. В тот же день, 9 сентября 1920 года, Эйнштейн признался в письме Зоммерфельду: “Наверно, я не должен был писать ту статью” (Беркович Е. Антиподы. Альберт Эйнштейн и Филипп Ленард в контексте физики и истории. Семь искусств. 8–9: 2014).

216

Clark R. W. Einstein: The Life and Times. P. 318.

217

Chandrasekhar S. Verifying the Theory of Relativity. Bulletin of the Atomic Scientists 31:6 (June 1975), pp. 17–22.

218

The Times, 7 November 1919.

219

Там же.

220

Там же.

221

Там же.

222

Там же.

223

New York Times, 9 November 1919.

224

New York Times, 10 November 1919.

225

Chandrasekhar S. Eddington: The Most Distinguished Astrophysicist of His Time. Cambridge University Press, 1983. P. 30.

226

New York Times, 3 December 1919.

227

Einstein to Zangger, 15 December 1919, CPAE 9:217. P. 186.

228

Berliner Illustrirte Zeitung, 14 December 1919.

229

Einstein to Besso, before 30 May 1921, CPAE 12:141. P. 103.

230

Popkin Z. Open Every Door. Dutton, 1956. P. 136.

231

Seelig C. Albert Einstein: A Documentary Biography. P. 136.

232

New York Times, 13 April 1921.

233

Interview of Harlow Shapley by Charles Weiner and Helen Wright on 8 June 1966, Niels Bohr Library & Archives, American Institute of Physics, College Park, MD, USA.

234

Имеется в виду, по‐видимому, флаг Всемирной сионистской организации.

235

Einstein to Besso, before 30 May 1921, CPAE 12:141. P. 103.

236

Einstein A. Autobiographical Notes // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 169.

237

Einstein to Niels Bohr, 2 March 1955, AEA 33–204.

238

Стоит отметить, что, несмотря на личную просьбу Эйнштейна, меморандум, впоследствии названный меморандумом Рассела – Эйнштейна, Бор так и не подписал.

239

Niels Bohr interviewed in Tisvilde by Aage Bohr and Léon Rosenfeld, 12 July 1961, Niels Bohr Archive, Copenhagen.

240

Неточность: явление фотоэлектрического эффекта было открыто Генрихом Герцем задолго до Эйнштейна. Эйнштейн же благодаря своей гипотезе о квантах света обосновал закон фотоэффекта.

241

Среди причин, по которым Эйнштейн так и не получил Нобелевскую премию за теорию относительности, была и такая: шведские академики из Нобелевского комитета, ответственного за премии по физике, по своим политическим взглядам были близки немецким противникам Эйнштейна, резко нападавшим на теорию относительности не только из‐за расхождения в научных мнениях, но и из‐за либеральных и пацифистских взглядов Эйнштейна и – не в последнюю очередь – его происхождения (Беркович Е. Нобелевские премии по физике в контексте истории. Первая четверть XX века. Семь искусств. 6–7: 2024).

242

Известие о решении Нобелевского комитета Эйнштейн получил уже на пути в Японию в ноябре 1922 года. Телеграмма секретаря шведской академии наук Кристофера Ауривиллиуса была доставлена в Берлин по месту проживания Эйнштейна 10 ноября. В тот же день Ауривиллиус написал Эйнштейну письмо: “Как я уже сообщил Вам телеграммой, Королевская академия наук на своем вчерашнем заседании приняла решение присудить Вам премию по физике за прошедший (1921) год, отмечая тем самым Ваши работы по теоретической физике, в частности открытие закона фотоэлектрического эффекта, не учитывая при этом Ваши работы по теории относительности и теории гравитации, которые будут оценены после их подтверждения в будущем” (Пайс А. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна. М.: Наука, 1989. С. 473–474).

243

Einstein, lecture delivered to the Assembly of Nordic Naturalists in Gothenburg on 11 July 1923, CPAE 14:75. Pp. 74–81.

244

Einstein A. Travel Diary: Japan, Palestine, Spain. Pp. 6v – 7v, 28 October; CPAE 13:379. P. 301.

245

Einstein A. Travel Diary. P. 13, 10 November; CPAE 13:379. P. 305.

246

Einstein A. Travel Diary. P. 29v, 5 January; CPAE 13:379. P. 318.

247

Einstein A. Travel Diary. P. 22v, 5 December; CPAE 13:379. P. 312.

248

Einstein A. Travel Diary. P. 24v, 10 December; CPAE 13:379. P. 314.

249

Einstein A. Travel Diary. P. 23, 5 December; CPAE 13:379. Pp. 312–313.

250

Einstein A. Travel Diary. P. 34, 3 February; CPAE 13:379. Pp. 321–322.

251

Чтобы объективнее оценить впечатления Эйнштейна от поездки в Палестину, стоит привести и другую цитату из его путевого дневника: “Достижения, сделанные евреями всего за несколько лет в этом городе, заслуживают самого глубокого восхищения. Словно из‐под земли вырос современный иудейский город с активной экономикой и интеллектуальной жизнью. Какие невероятно жизнелюбивые люди наши евреи” (Эйнштейн А. Путевой дневник. М.: АСТ, 2021. С. 156).

252

Einstein to a courier, 1922, AEA 124–552.

253

Einstein to a courier, 1922, AEA 124–553.

254

Frank P. Einstein: His Life and Times. P. 191.

255

Whittick A. Eric Mendelsohn. Faber & Faber, 1940. P. 64.

256

Глава основана на следующем источнике: Salaman E. A Talk with Einstein. The Listener, 54:1384, 8 September 1955, pp. 370–371.

257

Einstein to Hans Albert Einstein, 13 October 1916, CPAE 8:263. Pp. 252–253.

258

Einstein to Mariс´, 23 December 1925, CPAE 15:135. P. 156.

259

Einstein to Hans Albert Einstein, 23 February 1927, CPAE 15:484. P. 483.

260

Einstein to Mariс´, 17 October 1925, CPAE 15:88. P. 101.

261

CPAE 15:484. P. 483.

262

Michelmore P. Einstein: Profile of the Man. P. 131.

263

Ann to Einstein, 1951, AEA 42–653 // Calaprice A. (ed.) Dear Professor Einstein: Albert Einstein’s Letters to and from Children. Prometheus, 2002. P. 188.

264

Там же, с. 175: Anna Louise (Falls Church, Virginia) to Einstein, 8 February 1950, AEA 42–642.

265

Там же, с. 178: Frank (Bristol, Pennsylvania) to Einstein, 25 March 1950, AEA 42–644.

266

Там же, с. 144: Kenneth (Asheboro, North Carolina) to Einstein, 19 August 1947, AEA 42–618.1.

267

Там же, с. 141: Peter (Chelsea, Massachusetts) to Einstein, 13 March 1947, AEA 616.1.

268

Там же, с. 193: John (Culver, Indiana) to Einstein, 1952, AEA 42–663.

269

Там же, с. 197: June (British Columbia, Canada) to Einstein, 3 June 1952, AEA 42–662.

270

Там же, с. 149: Myfanwy (South Africa) to Einstein, 10 July 1946, AEA 42–611.

271

Там же, с. 153: Einstein to Myfanwy (South Africa), 25 August 1946, AEA 42–612.

272

Там же, с. 219: Einstein to the 5th grade of Farmingdale Elementary School, 26 March 1955, AEA 42–722.

273

Девять месяцев в санатории в Арозе, лечась от туберкулеза, Эрвин Шрёдингер провел в 1922 году. А в конце 1925 и начале 1926 года это были рождественские каникулы.

274

Формулировка Эйнштейна часто отличалась от этой, он использовал несколько вариантов одной и той же метафоры. Например, см.: Einstein to Max Born, 4 December 1926, CPAE 15:426. P. 403; Bohr N. // Schilpp P. A. (ed.) Albert Einstein: Philosopher-Scientist. Vol. 1. P. 218; Einstein to Born, 7 September 1944, AEA 8–207.

275

Heisenberg W. Encounters with Einstein: And Other Essays on People, Places, and Particles. Princeton University Press, 1989. P. 117.

276

Einstein to Ehrenfest, 20 November 1925, CPAE 15:114. P. 136.

277

Heisenberg W. Physics and Beyond: Encounters and Conversations. Harper & Row, 1971. P. 63.

278

Frank P. Einstein: His Life and Times. P. 216.

279

Здесь уместно вспомнить еще одну важную фразу, сказанную Эйнштейном в том разговоре: “Только теория решает, что именно можно наблюдать” (Гейзенберг В. Часть и целое. М.: УРСС, 2010. С. 60).

280

Kessler H. Berlin in Lights: The Diaries of Count Harry Kessler, 1918–1937. Weidenfeld & Nicolson, 1971. P. 281.

281

Pauli W. Writings on Physics and Philosophy. Springer, 1994. P. 121.

282

Paul Ehrenfest to S. A. Goudsmit, G. E. Uhlenbeck and G. H. Dieke, 3 November 1927 // Kalckar J. (ed.) Niels Bohr Collected Works. Vol. 6: Foundations of Quantum Physics I (1926–1932). North Holland, 1985. Pp. 415–418.

283

В мысленном эксперименте Эйнштейна весы были пружинными.

284

Rosenfeld L. Some concluding remarks and reminiscences // Proceedings, 14th Solvay Conference on Physics: Fundamental Problems in Elementary Particle Physics: Brussels, Belgium, October, 1967. Interscience, 1968. P. 232.

285

New York Times, 27 March 1972.

286

Sayen J. Einstein in America: The Scientist’s Conscience in the Age of Hitler and Hiroshima. Crown, 1985. P. 130.

287

Grüning M. Ein Haus für Albert Einstein: Erinnerungen, Briefe, Dokumente. Verlag der Nation, 1990. P. 51.

288

Это письмо утеряно. О нем говорится в газете Berliner Tageblatt от 14 мая 1929 года, а также в воспоминаниях архитектора Конрада Ваксмана; см.: Grüning M. Ein Haus. Pp. 122ff.

289

Einstein Believes in Spinoza’s God. New York Times, 24 April 1929; Einstein to Herbert S. Goldstein, 25 April 1929, AEA 33–272.

290

Spinoza B. The Ethics. Part I, Proposition XVII, Note.

291

Einstein A. What I Believe. Forum and Century 84:4, October 1930, AEA 78–645.

292

Spinoza B. The Ethics. Part I, Proposition XXIX, Proof.

293

Einstein to Eduard Büsching, 25 October 1929, AEA 33–275.

294

Einstein A. My Credo, to the German League of Human Rights, Berlin, autumn 1932, AEA 28–218.

295

Viereck G. S. Glimpses of the Great. Duckworth, 1930. P. 373.

296

Daily Chronicle, 26 January 1929.

297

Einstein to Wolfgang Pauli, 22 January 1932, AEA 19–169.

298

Einstein to Solovine, 25 November 1948, AEA 21–256.

299

Toynbee A. J. Acquaintances. Oxford University Press, 1967. P. 268.

300

Einstein to Elsa Einstein, May 1931; part of sealed correspondence released in 2006, AEA 143–242.

301

Einstein to Margot Einstein, May 1931; part of sealed correspondence released in 2006, AEA 143–292.

302

Einstein to Ethel Michanowski, 24 May 1931, AEA 84–104.

303

Elsa Einstein to Hermann Struck and wife, 1929, Archives of the Max Planck Society, Va. Abt., Rep. 2, Nr. 50.

304

Golding W. Thinking as a Hobby. Holiday, August 1961, pp. 8, 10–13.

305

Einstein to Sigmund Freud, 22 March 1929, CPAE 16:465. P. 416.

306

Цитаты из письма Эйнштейна: Einstein to Sigmund Freud, 30 July 1932, AEA 32–543.

307

Цитаты из письма Фрейда: Freud to Einstein, 1–8 September 1932, AEA 32–548.

308

Английское слово froth, от которого образована фамилия, означает “пена, пустословие”. (Прим. перев.)

309

Woman Patriot Corporation memo to the US State Department, 22 November 1932, contained in Einstein’s FBI file, Section 1.

310

New York Times, 6 December 1932, pp. 1, 18.

311

Pickford M. Sunshine and Shadows. Doubleday, 1955. Pp. 230–231.

312

Chaplin C. Autobiography. Pp. 322–323.

313

New York Times, 12 December 1930.

314

Elsa Einstein to Antonina Vallentin, Caputh, 6 June 1932, AEA 79–212.

315

Einstein to Prussian Academy, 28 March 1933, AEA 36–55.

316

Max Planck to Heinrich von Ficker, 31 March 1933, Prussian Secret State Archives, GStA PK, I. HA Rep. 76 Kultusministerium, Vc Sekt. 2 Tit. XXIII Litt. F Nr. 2 Bd. 16. Appointment and salary of the members of the Academy of Sciences in Berlin, vol. 16, 1933–1934.

317

Закон о восстановлении профессионального чиновничества, согласно которому государственные служащие обязаны были доказать свое арийское происхождение, был принят 7 апреля 1933 года.

318

Einstein to Planck, 6 April 1933, AEA 19–392.

319

Vallentin A. The Drama of Albert Einstein. P. 196.

320

Einstein to Besso, 21 October 1932, AEA 7–370.

321

Einstein to Carl Seelig, 4 January 1954, AEA 39–59.

322

Lady Margaret Proby to Oliver Locker-Lampson, 25 October 1914, Norfolk Records Office, Norwich, Uncatalogued Box/2190/1.

323

Daily Mirror, 30 September 1930.

324

Einstein to Elsa Einstein, 21 July 1933, AEA 143–250.

325

Oliver Locker-Lampson, speech to the House of Commons, 26 July 1933.

326

Nathan O., Norden H. (eds.) Einstein on Peace. Schocken, 1960. P. 227.

327

Einstein to Alfred Nahon, 20 July 1933, AEA 51–227.

328

Manchester Guardian, 8 September 1933.

329

New York Times, 9 September 1933.

330

New York Times, 11 September 1933.

331

Marianoff D., Wayne P. Einstein: An Intimate Study of a Great Man. Doubleday, Doran, 1944. P. 161.

332

Эпштейн о позировании Эйнштейна: Epstein J. Let There Be Sculpture: An Autobiography. Michael Joseph, 1940. Pp. 94–96.

333

Einstein to Queen Elisabeth of Belgium, 20 November 1933, AEA 32–369.

334

Eisenhart C. Albert Einstein, As I Remember Him. Journal of the Washington Academy of Sciences 54:8 (1964), p. 325.

335

Einstein to Max Born, 3 March 1947 // The Born – Einstein Letters: Correspondence Between Albert Einstein and Max and Hedwig Born from 1916–1955, with Commentaries by Max Born. Macmillan, 1971. P. 158.

336

Доказанная в середине 1960‐х годов теорема Джона Белла позволила экспериментально решить вопрос, поставленный Эйнштейном и его соавторами в 1935 году: справедлив ли принцип локальности и существует ли на самом деле физическая реальность, как предполагал Эйнштейн, но отрицал Нильс Бор. Многочисленные эксперименты, проведенные в последующие десятилетия, однозначно показали, что в этом споре прав Бор и сторонники копенгагенской интерпретации квантовой механики. За проведенные тончайшие эксперименты по проверке неравенств Белла группа ученых – Ален Аспе, Джон Клаузер и Антон Цайлингер – в 2022 году была удостоена Нобелевской премии по физике.

337

Vallentin A. The Drama of Albert Einstein. P. 238.

338

Там же.

339

Bucky P. A. The Private Albert Einstein. Andrews and McMeel, 1992. P. 13.

340

Einstein to Hans Albert Einstein, 4 January 1937, AEA 75–926.

341

Snow C. P. On Albert Einstein. Commentary magazine, March 1967.

342

Ehlers A. Liebes Hertz! Physiker und Mathematiker in Anekdoten. Springer-Verlag, 1994. P. 162.

343

Hoffmann B., Dukas H. Albert Einstein: Creator and Rebel. Viking, 1972. P. 252.

344

Там же.

345

Baltimore Afro-American, 11 May 1946.

346

Daily Princetonian, 16 April 1937.

347

Anderson M. My Lord What a Morning. Viking, 1956. P. 267.

348

Все цитаты даны из досье ФБР на Эйнштейна: Einstein’s FBI file, Section 1.

349

Weidman J. The Night I Met Einstein. Reader’s Digest, November 1955.

350

Hoffmann B., Dukas H. Albert Einstein. P. 228.

351

Brill J. R. My Father and Albert Einstein. iUniverse, 2008. P. 6.

352

Moore R. Niels Bohr: The Man, His Science, and the World They Changed. Knopf, 1966. P. 268.

353

Einstein to Franklin Roosevelt, 2 August 1939, AEA 33–143.

354

Там же.

355

Sachs A., before Senate special committee on atomic energy hearing, 27 November 1945.

356

73rd Congress, 2nd Session, House Joint Resolution 309, 28 March 1934, AEA 50–673.

357

Einstein Is Sworn as Citizen of U. S. New York Times, 2 October 1940.

358

Born to Einstein, 15 July 1944, AEA 8–206.

359

Einstein to Born, 7 September 1944, AEA 8–207.

360

Straus E. G. Memoir // French A. P. (ed.) Einstein: A Centenary Volume. Harvard University Press, 1979. P. 31.

361

Pais A. Niels Bohr’s Times: In Physics, Philosophy, and Polity. Oxford University Press, 1991. Pp. 12–13.

362

Einstein to William Frauenglass, 16 May 1953, AEA 41–112.

363

New York Times, 14 June 1953.

364

Einstein to Reporter Magazine, November 1954, AEA 90–187.

365

Stanley Murray to Einstein, 11 November 1954, AEA 41–858.

366

Morgenstern O. Account of Kurt Gödel’s naturalization. 13 September 1971, Dorothy Morgenstern Thomas collection related to Kurt Gödel, from the Shelby White and Leon Levy Archives Center, Institute for Advanced Study, Princeton, NJ, USA.

367

Israel: Einstein Declines. Time, 1 December 1952.

368

Sayen J. Einstein in America. P. 247.

369

Там же, с. 246.

370

Abba Eban to Einstein, 17 November 1952, AEA 41–84.

371

Einstein to Eban, 18 November 1952, AEA 28–943.

372

Navon Y. On Einstein and the Presidency of Israel // Holton G., Elkana Y. (eds.) Albert Einstein, Historical and Cultural Perspectives. P. 295.

373

Einstein, from an address delivered at the Commodore Hotel, New York, 17 April 1938, published in New Palestine, 29 April 1938, AEA 28–427.

374

Einstein to Vero and Bice Besso, 21 March 1955, AEA 7–245.

375

Einstein to Queen Mother Elisabeth of Belgium, 12 January 1953, AEA 32–405.

376

Dukas H. Einstein’s last days. April 1955, AEA 39–71.

377

Teller E., Shoolery J. L. Memoirs: A Twentieth-century Journey in Science and Politics. Perseus, 2001. P. 352.

378

Atlantic Monthly, November 1945.

379

Today with Mrs Roosevelt. 12 February 1950, AEA 96–318 // Nathan O., Norden H. (eds.) Einstein on Peace. P. 521.

380

Einstein A. Autobiographical Sketch // Gutfreund H., Renn J. (eds.) Einstein on Einstein. P. 148. [Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. С. 350–356.]

381

Einstein A. What I Believe. AEA 78–645 // Einstein A. The World as I See It. Philosophical Library, 1949. P. 5.

382

Schreiber G. Portraits and Self-Portraits. Houghton Mifflin, 1936.

383

Русский перевод: Хофман Б., Дюкас Э. Альберт Эйнштейн: творец и бунтарь. М.: Прогресс, 1983. (Прим. перев.)

384

Русский перевод: Пайс А. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна. М.: Наука, 1989. (Прим. перев.)

385

Русский перевод: Зелиг К. Альберт Эйнштейн. М.: Атомиздат, 1964. (Прим. перев.)

386

Русский перевод: Айзексон У. Альберт Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная. М.: Corpus, 2016. (Прим. перев.)

387

Русский перевод: Картер П., Хайфилд Р. Эйнштейн. Частная жизнь. М.: АСТ, 1998. (Прим. перев.)

388

Русский перевод: Эйнштейн А. О специальной и общей теории относительности (общедоступное изложение). М.: Госиздат, 1922. (Прим. перев.)

389

Фрагменты опубликованы в сборнике: Исполнительское искусство зарубежных стран. М.: Музгиз, 1962. (Прим. перев.)

390

Каждый том “Собрания документов Альберта Эйнштейна” выходит в двух вариантах: с оригинальными немецкими текстами и в переводе на английский. Ниже даются ссылки на страницы именно второго варианта.

Content

Сэмюел Грейдон
Эйнштейн во времени и пространстве
Жизнь в 99 частицах

Введение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

Источники информации и благодарности

Примечания

Примечания