Лори Нельсон Спилман

Каменная сладость прощения

Посвящается Биллу

Простить – значит освободить «заключенного» и обнаружить, что «заключенным» был ты.

Льюис Б. Смедес

Lori Nelson Spielman

SWEET FORGIVENESS

Copyright © Lori Nelson Spielman, 2015

© И. В. Иванченко, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Глава 1

Это продолжалось сто шестьдесят три дня. Много лет спустя я заглянула в свой дневник и подсчитала. А теперь она написала книгу. Невероятно! Эта женщина – восходящая звезда. Эксперт в вопросах прощения. До чего нелепо! Я рассматриваю ее фотографию. Все такая же смазливая, с короткой стрижкой и носом кнопкой. Но теперь ее улыбка кажется искренней, в глазах нет былой насмешки. Все же ее образ заставляет мое сердце биться чаще.

Я швыряю газету «Таймс-пикаюн» на кофейный столик, но тут же хватаю ее снова.

ПРИЗНАЙ СВОЮ ВИНУ

Брайан Мосс

Может ли признание залечить старые раны, или иные тайны лучше не раскрывать?

По мнению Фионы Ноулз, тридцатичетырехлетнего адвоката из Ройал-Оук, штат Мичиган, желание загладить прошлые обиды – важный шаг для достижения душевного покоя.

«Признать свою вину непросто, – полагает Ноулз. – Большинство из нас опасаются демонстрировать собственную слабость. Вместо этого мы глубоко прячем в себе чувство вины, надеясь, что никто не узнает нашу подноготную. Признание вины дарит свободу».

Миз Ноулз знает, о чем говорит. Она испытала свою теорию весной 2013 года, отправив тридцать пять писем-извинений. К каждому письму она приложила мешочек с двумя камешками, которые назвала Камни прощения. Фиона Ноулз обращалась к адресатам с двумя простыми просьбами: прощать и просить прощения.

«Я поняла, что люди сильно нуждаются в прощении, что у них есть желание искупить вину, – говорит Ноулз. – Подобно семенам одуванчика, мои Камни прощения подхватил ветер и разнес по свету».

Заслуга это ветра или миз Ноулз, понимающей толк в медиа, но Камни прощения определенно помогают людям. По некоторым оценкам, ныне в обращении находятся около 400 000 таких камней. В четверг, 24 апреля, в книжном магазине «Октавия» состоится встреча с миз Ноулз, которая расскажет о своей новой книге, озаглавленной, надо полагать, «Камни прощения».

Я подскакиваю от сигнала моего сотового, напоминающего, что уже без четверти пять – пора отправляться на работу. У меня дрожат руки, когда я запихиваю газету в сумку. Хватаю ключи и термокружку и выхожу из дому.

* * *

Три часа спустя, после анализа жуткого рейтинга прошлой недели и обсуждения сегодняшней захватывающей темы «Как правильно наносить автозагар», я сижу в своем кабинете-гримерной с бигуди на голове и в пластиковой накидке поверх рабочего платья. Начинается моя самая нелюбимая часть дня. Думаете, после десяти лет работы перед камерой можно к этому привыкнуть? Для того чтобы нанести макияж, мне приходится приходить ненакрашенной, а для меня это то же самое, что примерять купальник в свете софитов перед толпой зрителей. Я уже привыкла извиняться перед Джейд за необходимость лицезреть на моем носу выбоины, известные как расширенные поры, или круги под глазами, с которыми я выгляжу как футболист после матча. Однажды я попыталась вырвать у нее кисточку для нанесения тонального крема, надеясь избавить Джейд от изнурительных попыток замаскировать огромный прыщ на моем подбородке. Как говаривал мой отец, если бы Господь хотел, чтобы лицо женщины оставалось неприкрашенным, Он не создал бы косметику.

Пока Джейд колдует над моим лицом, я перебираю стопку писем и вдруг холодею. У меня обрывается сердце. Письмо лежит в середине стопки, виден лишь его правый верхний угол с большим круглым штемпелем Чикаго. Ну перестань, Джек, довольно уже! Прошло больше года с того момента, как он дал о себе знать. Ну сколько раз повторять ему, что все в порядке, он прощен и я спокойно живу дальше?! Я отодвигаю стопку, выравнивая письма, чтобы штемпель не был виден, и открываю ноутбук.

– «Дорогая Ханна, – читаю я вслух послание из электронной почты, пытаясь прогнать мысли о Джеке Руссо. – Мы с мужем каждое утро смотрим Ваше шоу. Он говорит, что Вы потрясающая, считает Вас второй Кэти Курик».

– Смотрим вверх, миз Курик! – командует Джейд, прокрашивая мои нижние ресницы угольным карандашом.

– Угу… Кэти Курик, только без миллионов долларов и толп фанатов… И прекрасных дочерей, и идеального нового мужа…

– Все еще будет, – произносит Джейд с такой уверенностью, что я готова ей поверить.

Сегодня она особенно симпатична: дреды схвачены в тугой хвост, открывая лицо с большими темными глазами и гладкой шоколадной кожей. На ней ее обычные легинсы и черный халат, из карманов которого торчат кисточки и карандаши различной ширины и толщины.

Джейд берет кисть для подводки, а я продолжаю читать:

– «Лично я считаю, что Кэти переоценивают. Мне больше нравится Хода Котб. Она такая забавная».

– О-о! – восклицает Джейд. – Вот тебе!

Я хихикаю и читаю дальше:

– «Мой муж говорит, Вы в разводе. А я говорю, Вы никогда не были замужем. Кто из нас прав?» – Я кладу руки на клавиатуру. – «Дорогая миссис Никсон, – начинаю печатать я, – спасибо, что смотрите „Шоу Ханны Фарр“. Надеюсь, новый сезон Вам понравится. Кстати, я с Вами согласна… Хода великолепна. Желаю всего наилучшего».

– Эй, ты не ответила на вопрос. – Я пристально смотрю на отражение Джейд в зеркале, она качает головой и берет палетку теней. – Ты же не ответила.

– Не хотела никого обижать.

– Ты всегда так. Слишком мягкая, на мой взгляд.

– Да уж, точно. Даже когда жаловалась на того заносчивого шеф-повара в программе на прошлой неделе – Мейсон Как-Его-Там, – который односложно отвечал на все вопросы. А что делать, раз приходится думать о рейтингах? А теперь еще и эта Клаудия. – Я поворачиваю голову к Джейд. – Я говорила тебе, что Стюарт подумывает сделать ее моей соведущей? Я, наверное, устарела.

– Закрой глаза! – велит она, нанося кисточкой тени мне на веки.

– Эта женщина всего шесть недель в городе, а уже популярнее меня.

– Ничего подобного, – возражает Джейд. – Ты в этом городе уже давно своя. Но это не помешает Клаудии Кэмпбелл попытаться захватить власть. Она не внушает мне доверия.

– Не вижу ничего страшного. Она амбициозна, это верно, но кажется мне вполне симпатичной. Меня больше беспокоит Стюарт. Он только и думает о рейтингах, а мои в последнее время…

– Черт, знаю! Они опять поднимутся. Говорю лишь, что тебе надо быть начеку. Мисс Клаудия привыкла побеждать. Вряд ли начинающая ведущая из WNBC Нью-Йорка может надеяться на нечто большее, чем место в утренних новостях.

В тележурналистике есть своя неофициальная иерархия. Большинство из нас начинают ведущими пятичасовых новостей, что означает подъем в три ночи ради аудитории из двух человек. Только через девять месяцев такого изнурительного графика мне повезло попасть в новости на выходных, а вскоре в дневные новости, и на этом месте я задержалась на четыре года. Разумеется, работа в вечерних новостях рассматривается как главный приз, и мне посчастливилось оказаться на канале WNO в нужное время. Тогда как раз ушел на пенсию Роберт Джекобс или, если верить слухам, его заставили уйти, и Присцилла предложила мне его место. Рейтинги взлетели. Вскоре я уже работала день и ночь, вела благотворительные мероприятия, церемонии по сбору средств и празднования по случаю Марди Гра. К моему собственному удивлению, я стала местной знаменитостью, и это до сих пор не укладывается в голове. Мой стремительный взлет не остановился на вечерних новостях. «Город-полумесяц» влюбился в Ханну Фарр, как говорили, и два года назад мне предложили вести собственное шоу. Ради этого большинство журналистов готовы на все.

– Ох, не хочется огорчать тебя, солнышко, но «Шоу Ханны Фарр» уже не на первых строчках рейтингов.

Джейд пожимает плечами:

– А по мне, это лучшая программа в Луизиане. Поверь мне, Клаудия исходит слюной. Если она здесь, то единственное место, на которое она метит, – это твоя работа. – Звонит телефон Джейд, и она смотрит на экран. – Не возражаешь, если отвечу?

– Нет, конечно.

Я радуюсь образовавшейся паузе.

Не хочу говорить о Клаудии, яркой блондинке двадцати четырех лет, моложе меня на целых десять лет. Ну почему ее жених живет именно в Новом Орлеане, а не в любом другом городе? Молодая, красивая, талантливая, да еще и помолвлена! Обошла меня по всем статьям, включая личную жизнь.

Джейд повышает голос:

– Ты серьезно? Ведь у папы намечено посещение врача в Медицинском центре Западного Джефферсона. Вчера я тебе говорила.

Я напрягаюсь. Это ее почти уже бывший муж Маркус, отец их двенадцатилетнего сына, или Засранец, как она с недавнего времени его называет.

Закрыв крышку ноутбука, я беру стопку писем и делаю вид, что занята чем-то очень важным. Перебираю стопку в поисках штемпеля Чикаго. Прочту извинение Джека, а потом напишу ему ответ, напомнив, что я счастлива, и пускай живет себе спокойно. От этих мыслей мне делается тоскливо.

Я достаю из стопки конверт. Вместо адреса Джексона Руссо в левом верхнем углу читаю: «Новости WCHI». Так оно не от Джека. Какое облегчение!

Дорогая Ханна, было очень приятно познакомиться с Вами в прошлом месяце в Далласе. Ваше выступление на конференции Национальной ассоциации вещательных организаций было вдохновляющим и весьма интересным.

Как я упоминал в нашей беседе, WCHI планирует новое утреннее ток-шоу под названием «Доброе утро, Чикаго». Как и «Шоу Ханны Фарр», оно будет нацелено на женскую аудиторию. Наряду с легкомысленными и смешными темами в этой передаче будут затронуты и серьезные вопросы, включая политику, литературу, искусство, а также события в мире.

В настоящий момент мы рассматриваем кандидатуры на роль ведущей, и я хотел бы обсудить это с Вами. Интересует ли Вас наш проект? На собеседовании мы также хотели бы услышать Ваши интересные предложения на тему нового шоу.

Искренне Ваш,

Джеймс Питерс,

старший вице-президент WCHI Чикаго

Вот это да! Значит, он не шутил, когда увел меня в сторонку на этой конференции? Он смотрел мое шоу. Он знает, что рейтинги моей программы падают, но считает, что у меня огромный потенциал, что надо дать мне возможность себя проявить. А как приятно, что на канале WCHI интересуются моими идеями. Стюарт редко считается с моим мнением.

– В утренней программе должно быть четыре темы, – заявляет Стюарт. – Жизнь знаменитостей, секс, похудение и красота.

Попробовала бы я отступить от этого!

У меня голова идет кругом, но в следующую секунду я прихожу в себя. Мне не нужна работа в Чикаго, городе в девятистах милях отсюда. Я слишком привязана к Новому Орлеану. Я люблю этот дихотомический город, с его смесью аристократичности и жесткости, с его джазом, сэндвичами «По’бой» и гумбо с лангустами. И, что самое главное, я влюблена в мэра этого города. Но Майкл об этом никогда не узнает. Он новоорлеанец в третьем поколении, а сейчас подрастает четвертое – его дочь Эбби. Приятно чувствовать себя здесь своим человеком.

Джейд отключает телефон, вены на ее лбу вздуваются от напряжения.

– Вот осел! Папе нельзя пропустить врача. Маркус обещал отвезти его, но опять меня подвел. На той неделе он сказал: «Нет проблем. Я заберу его по дороге на станцию». Можно было догадаться. – Ее темные глаза сверкают в зеркале; отвернувшись, она набирает номер. – Может, Натали сумеет вырваться.

Сестра Джейд – директор школы. Вряд ли она сумеет вырваться.

– В котором часу визит к врачу?

– В девять. Маркус говорит, будто занят. Да уж, конечно. У него утренняя кардиотренировка в кровати.

Я смотрю на часы: 8:20.

– Иди, – говорю я. – Врачи всегда опаздывают. Если поторопишься, успеешь.

Она хмурит лоб:

– Не могу, я не закончила твой макияж.

Я вскакиваю с кресла:

– Что? Ты думаешь, я забыла, как надо краситься? – Я буквально выталкиваю ее из комнаты. – Иди-иди!

– Но Стюарт. Если он узнает…

– Не волнуйся. Я тебя прикрою. Только вернись вовремя, чтобы успеть подготовить Шери к вечерним новостям, а иначе нам обеим достанется. – Я указываю пальцем на выход. – А теперь иди.

Джейд косится на часы над дверью. Замерев, она кусает губы. Внезапно меня осеняет: Джейд ездит на работу на общественном транспорте. Я достаю сумку из шкафчика и выуживаю из нее ключи от машины:

– Поезжай на моей машине.

– Что? Нет, не могу! А что, если…

– Это всего-навсего машина, Джейд. Ее можно заменить. – «В отличие от твоего отца», – думаю я про себя, вкладывая ключи ей в руку. – А теперь поторапливайся, пока не пришел Стюарт и не обнаружил, что ты не закончила мой макияж.

С облегчением выдохнув, Джейд обнимает меня:

– Спасибо! Не беспокойся, я буду очень аккуратна с твоей машиной. – Потом поворачивается к двери. – Всего тебе наихудшего, – бросает она на прощание излюбленную фразу. Потом из коридора доносится: – Я твоя должница, Ханнабель.

– Не надейся, что я об этом забуду. И обними от меня отца.

Я закрываю дверь, на полчаса до эфира оставшись в кабинете одна. Отыскиваю бронзатор и наношу его на лоб и переносицу.

Затем я снимаю накидку и, взяв письмо мистера Питерса, иду мимо дивана к столу. Без сомнения, эта работа – прекрасный шанс, особенно если учитывать мои последние неудачи. Я перескочила бы с пятьдесят третьего по рейтингу телеканала на третий. Через несколько лет я могла бы дорасти до таких программ на Национальном телевидении, как «Доброе утро, Америка» или «Сегодня». Без сомнения, моя зарплата увеличилась бы в разы.

Я сажусь за стол. Очевидно, мистер Питерс видит перед собой ту же Ханну Фарр, что и все остальные: одинокую энергичную женщину без корней, карьеристку, которая с готовностью соберет вещи и переедет в другой конец страны ради денег и большой должности.

Взгляд падает на мою фотографию с отцом на кинопремии «Выбор критиков» в 2012 году. Я закусываю губу, вспоминая эту роскошную вечеринку. Блестящие глаза отца и его покрасневший нос говорят о том, что он уже успел перебрать. На мне серебристое вечернее платье, на лице широкая улыбка. Но взгляд запавших глаз какой-то опустошенный. Сидя с отцом, я действительно чувствовала себя опустошенной. Не потому, что не получила премию, а потому, что мне было одиноко. Вокруг других номинантов толпились мужья и жены, дети и трезвые родители. Они смеялись и веселились от души, а потом все вместе танцевали. Мне хотелось, чтобы и у меня было так же.

Вот еще одна фотография: мы с Майклом плывем на яхте по озеру Пончартрейн. Эбби с развевающимися белокурыми волосами сидит на носу спиной ко мне. Ставлю фотографию на стол. Надеюсь, через пару лет на моем столе появится еще одна фотография: мы с Майклом на фоне милого домика, рядом с нами улыбающаяся Эбби и, возможно, наши общие дети.

Я кладу письмо мистера Питерса в отдельную папку с пометкой «ИНТЕРЕСНО», где уже находится с десяток подобных писем, полученных за последние годы. Сегодня я отправлю обычное письмо с благодарностью, но без определенного ответа. Майклу необязательно об этом знать. Поскольку, как бы избито и старомодно это ни звучало, престижная работа в Чикаго ничто по сравнению с возможностью стать частью семьи.

Но когда у меня появится эта семья? Не так давно мне казалось, мы с Майклом думаем одинаково, неделями обсуждали наши планы на будущее и делились своими мечтами. Мы выбирали имя для нашего будущего ребенка – Захари, или Эмма, или Лиам, – рассуждая о том, на кого он будет похож и кого хотела бы Эбби – братика или сестренку. Мы часами прочесывали Интернет в поисках дома для семьи, посылая друг другу ссылки с комментариями вроде: «Мило, но Захари нужен более просторный двор для игр» или «Только представь, чем мы могли бы заниматься в такой огромной спальне». Кажется, все это было много лет назад. Теперь мысли Майкла заняты только его политической карьерой, а все разговоры о будущем сводятся к фразе: «Вот Эбби окончит школу».

В голову приходит одна мысль. Может ли перспектива потерять меня подстегнуть Майкла совершить то, на что я надеюсь?

Я достаю письмо из папки, мысли в голове крутятся с нарастающей скоростью. Это не просто возможность получить работу. Это возможность ускорить события. Эбби окончит школу только через год. Тогда мы опять начнем строить планы. Я протягиваю руку за сотовым, чувствуя легкость, какую давно не ощущала.

Набираю номер Майкла, надеясь, что смогу застать его в редкий момент, когда он один. Он удивится, узнав, что меня приглашают на работу, да еще в такое значимое место, как Чикаго. Он скажет, что гордится мной, а потом напомнит обо всех чудесных причинах, которые не позволят мне уехать, а самая важная из них – это он сам. А после, поразмыслив, он поймет, что не годится упускать свой шанс. Я улыбаюсь, у меня даже кружится голова от одной мысли, что я востребована как в профессиональном, так и в личном плане.

– Мэр Пейн, – слышится в трубке его усталый голос, а ведь рабочий день только начался.

– Поздравляю со средой, – говорю я, надеясь, что напоминание о нашем свидании взбодрит его.

С прошлого декабря Эбби начала каждую среду подрабатывать нянькой, освобождая Майкла от отцовских обязанностей и давая нам возможность провести вечер вместе.

– Привет, детка. – Он вздыхает. – Сумасшедший день. Все из-за этого форума в старшей школе Уоррена Истона. Заседание по вопросу предупреждения насилия в школах. Я как раз еду туда. Надеюсь к полудню вернуться на митинг. Ты ведь приедешь?

Он говорит о митинге, проводимом фондом «К свету» с целью привлечь внимание к совершению насилия в отношении детей. Я упираюсь локтями в стол:

– Я уже предупредила Марису, что не приеду. Не успею. Я чувствую себя ужасно.

– И не приезжай. Ты и так много для них делаешь. Я и сам заскочу ненадолго. А потом до самого вечера буду заниматься вопросами роста бедности среди населения. Ты не будешь возражать, если мы сегодня не увидимся?

Вопросы бедности? Я не могу возражать, даже если это вечер среды. Если я собираюсь стать женой мэра, то следует привыкнуть к тому, что он человек долга. В конце концов, это мне в нем очень нравится.

– Нет, конечно. Но у тебя усталый голос. Постарайся сегодня выспаться.

– Постараюсь. – Он понижает голос. – Хотя предпочел бы заняться чем-то другим.

Представив себя в объятиях Майкла, я улыбаюсь:

– Я тоже.

Стоит ли говорить ему о письме от Джеймса Питерса? У него и так полно дел, не хочется добавлять ему проблем.

– Могу тебя отпустить, но, по-моему, ты недоговариваешь.

Да, я хотела услышать, что он по мне скучает, что я для него – самое важное. Мне необходимо знать, что у нас общее будущее, что он хочет на мне жениться. Я перевела дух.

– Просто хотела предупредить тебя, что кое-кто хочет увести твою девушку, – говорю я беззаботным голосом, немного нараспев. – Получила сегодня по почте письмо.

– Кто мой соперник? – интересуется он. – Клянусь, я убью его!

Я хохочу и рассказываю о письме от Джеймса Питерса с предложением работы. Надеюсь, что энтузиазм в моем голосе немного растревожит Майкла.

– Пока ничего конкретного, но, похоже, во мне заинтересованы. Им нужны мои предложения и идеи по поводу новой программы. Здорово, правда?

– Здорово. Мои поздравления суперзвезде. Еще одно напоминание о том, что ты давно уже не в моей лиге.

Сердце начинает отплясывать джигу.

– Спасибо. Это было приятно. – Я крепко сжимаю веки и, пока не сорвалась, продолжаю: – Выход шоу намечен на осень. Они просят не тянуть с решением.

– Остается всего полгода. Займись этим. Уже назначила дату собеседования?

У меня перехватывает дыхание. Я прижимаю ладонь к горлу, заставляя себя дышать. Слава богу, Майкл меня не видит!

– Я… Нет, я пока не ответила.

– Если получится, мы с Эбби поедем с тобой. Устроим себе маленький отпуск. Сто лет не был в Чикаго.

Ну скажи хоть что-нибудь! Скажи, что он тебя разочаровал, что ты надеялась, он станет умолять тебя остаться. Напомни ему, что твой бывший как раз живет в Чикаго, черт возьми!

– Значит, ты не будешь возражать, если я уеду?

– Ну… мне это не очень по душе. Мы будем так далеко друг от друга. Но мы ведь справимся, верно?

– Конечно, – отвечаю я, про себя думая, что, даже живя в одном городе, мы не всегда можем найти время, чтобы побыть наедине.

– Послушай, мне пора бежать. Позвоню позже. И еще раз поздравляю, милая. Я тобой горжусь!

* * *

Я выключаю телефон и падаю в кресло. Майклу наплевать на мой отъезд. Какая же я идиотка! Женитьба больше не входит в его планы. Он не оставил мне выбора. Необходимо отправить мистеру Питерсу резюме и мои идеи по поводу шоу. Иначе это будет выглядеть как попытка манипулирования, что на самом деле недалеко от истины.

Взгляд падает на кусок газеты «Таймс-пикаюн», торчащей из сумки. Достаю газету и хмуро перечитываю заголовок. «Признай свою вину». Да уж… Отправьте Камень прощения, и все будет забыто. Это бред, Фиона Ноулз!

Сосредоточенно тру лоб. Можно попытаться увильнуть от их предложения, послать какую-нибудь чушь и сказать Майклу, что не прошла собеседование. Нет, моя гордость этого не допустит. Если Майкл хочет, чтобы я приняла предложение – черт с ним! – приму. И не просто приму – добьюсь этого места. Уеду отсюда и начну все заново. Мое шоу будет самым популярным в Чикаго, и я стану новой Опрой Уинфри! Я встречу человека, который полюбит меня и захочет создать семью. Как вам это понравится, Майкл Пейн?

Но сначала надо написать предложение.

Я вышагиваю по комнате, пытаясь придумать что-нибудь свежее, своевременное, неизбитое. То, что поможет мне получить это место и произведет впечатление на Майкла… возможно, даже заставит его передумать.

Вновь перевожу взгляд на газету. Да. Это может сработать. Но получится ли у меня?

Достав газету из сумки, я аккуратно вырезаю статью о Фионе. Возвращаюсь к письменному столу и собираюсь с духом. Что я делаю, черт возьми?! Пристально смотрю на закрытый ящик, словно это ящик Пандоры. Наконец рывком открываю.

Натыкаясь на ручки, скрепки и листки бумаги, я шарю в ящике, пока не нахожу его. Письмо лежит в дальнем углу ящика, куда я засунула его два года назад.

Письмо от Фионы Ноулз. А рядом бархатный мешочек с двумя Камнями прощения.

Глава 2

Я развязываю шнурок, и мне на ладонь падают два обычных камешка из сада: один серый с черными прожилками, другой цвета слоновой кости. Поглаживаю их пальцами. Под бархатной тканью нащупываю что-то еще – это сложенная гармошкой записка, как в печенье с предсказаниями.

Один камень означает вес гнева.

Второй символизирует тяжесть вины.

Можешь вернуть оба, если желаешь избавить себя от их груза.

Она все еще ждет моего камня? Вернулись ли к ней остальные тридцать четыре? Мне становится стыдно. Я разворачиваю лист бумаги кремового цвета и перечитываю письмо.

Дорогая Ханна, меня зовут Фиона Ноулз. Искренне надеюсь, что ты не помнишь, кто я. А если помнишь, то лишь потому, что я причинила тебе боль.

Мы вместе учились в частной школе Блумфилд-Хиллза. Ты была новенькой, и я выбрала тебя своей жертвой. Я не только изводила тебя, но и настроила против тебя других девочек. А однажды тебя из-за меня едва не исключили. Я сказала миссис Мейплс, что ты взяла из ее стола ответы на экзаменационные вопросы по истории, хотя фактически это сделала я.

Не могу передать словами испытываемый мной стыд. Повзрослев, я пыталась оправдать свою детскую жестокость, с одной стороны, завистью, с другой – неуверенностью в себе. Но суть в том, что в школе я была жуткой хулиганкой. Это меня не извиняет. Мне искренне жаль. Прости меня, если сможешь.

Мне приятно было узнать, что ты добилась большого успеха в роли телеведущей собственного ток-шоу в Новом Орлеане. Наверняка ты давно забыла о Блумфилд-Хиллзе и вредной девчонке, какой я когда-то была. Но знаешь, мои ошибки преследуют меня каждый день.

Днем я работаю адвокатом, а по ночам пишу стихи. По временам мне везет, и мои стихи печатают. Я не замужем, и у меня нет детей. Порой мне кажется, что одиночество для меня – это искупление вины.

Я прошу тебя отправить мне один камень, когда примешь мои извинения. Это снимет с тебя бремя твоего гнева, а заодно и бремя моего стыда. Пожалуйста, отправь такие же камни людям, которых ты обидела, и приложи записку с искренними извинениями. Надеюсь, этот камень вернется к тебе, а мои камни ко мне, и тогда Круг всепрощения замкнется. Выброси второй камешек в ручей или озеро или зарой на клумбе – сделай то, что будет символизировать твое окончательное освобождение от чувства вины.

С наилучшими пожеланиями,

Фиона Ноулз

Я кладу письмо на стол. Даже сейчас, спустя два года с того момента, как оно оказалось в моем почтовом ящике, мое дыхание учащается. Выходки этой девчонки сильно мне навредили. Из-за Фионы Ноулз распалась моя семья. Да, если бы не она, мои родители никогда бы не развелись.

Массирую виски. Надо рассуждать здраво, не поддаваясь эмоциям. Фиона Ноулз пребывает сейчас в эйфории, а я – одна из первых ее получателей Камней прощения. Итак, прямо передо мной разворачивается новый сюжет. Именно такого рода идея может произвести впечатление на мистера Питерса и его коллег с канала WCHI. Я могу предложить, чтобы мы пригласили Фиону в студию, и мы с ней расскажем нашу историю обиды и прощения.

Проблема лишь в том, что я не простила ее. И не собираюсь. Я кусаю губы. Стоит ли мне упорствовать? Или просто схитрить? В конце концов, WCHI ждет от меня только идей. Шоу может никогда не выйти на экран. Нет, мне лучше быть готовой ко всему. На всякий случай.

Я беру со стола лист бумаги и в тот же момент слышу стук в дверь.

– Десять минут до начала, – произносит Стюарт.

– Иду.

Схватив счастливую авторучку, подарок Майкла в тот день, когда мое шоу выиграло второй приз на вручении премии телерадиовещания Луизианы, я поспешно пишу ответ:

Дорогая Фиона, отправляю тебе камень, символизирующий тяжесть твоей вины и освобождающий мое сердце от гнева.

С наилучшими пожеланиями,

Ханна Фарр

Пусть это не совсем искренне, но пока лучшее, на что я способна. Кладу письмо в конверт, опускаю туда же камешек и запечатываю. Брошу в почтовый ящик по пути домой. Теперь я честно могу сказать, что вернула Камень прощения.

Глава 3

Я меняю деловое платье и туфли на высоком каблуке на легинсы и балетки. С сумкой, набитой свежеиспеченным хлебом, с пышным букетом белой магнолии в руках я иду по Гарден-Дистрикт к моей подруге Дороти Руссо. До того как переехать в «Гарден-Хоум» четыре месяца назад, она была моей соседкой по шестиэтажному кондоминиуму «Эванджелина» на Сент-Чарльз-авеню.

Я перебегаю Джефферсон-стрит, иду мимо садов, где пышно цветут белая наперстянка, оранжевый гибискус и рубиново-красная канна. Несмотря на всю эту весеннюю красоту, мои мысли возвращаются то к Майклу и его безразличию, то к перспективе новой работы, то к Фионе Ноулз и Камню прощения, который только что ей отправила.

К старому кирпичному дому я подхожу уже в четвертом часу. Поднявшись по металлическому пандусу, я приветствую сидящих на крыльце Марту и Джоан.

– Привет, милые дамы, – говорю я, вручая каждой ветку магнолии.

В «Гарден-Хоум» Дороти переехала, когда дегенерация желтого пятна в конечном итоге лишила ее независимости. Единственный сын Дороти живет в девятистах милях отсюда, и я помогла найти ей новое жилье, где подают еду три раза в день и готовы прийти на помощь при каждом нажатии сигнальной кнопки. В свои семьдесят шесть Дороти перенесла переезд, как прибывший в кампус первокурсник.

Войдя в вестибюль, я прохожу мимо стойки с гостевой книгой. Я бываю здесь часто, и меня все знают. Иду в заднюю часть дома и нахожу Дороти во дворике. Она сидит в плетеном кресле с парой старомодных наушников на голове. Голова опущена на грудь, глаза закрыты. Я трогаю ее за плечо, и она вздрагивает.

– Привет, Дороти, это я.

Дороти снимает наушники, выключает плеер и встает. Она высокая и стройная, седые волосы с гладкой короткой стрижкой контрастируют с оливковой кожей. Несмотря на проблемы со зрением, она каждый день делает макияж, «чтобы поберечь тех, кто видит», шутит она. Но и без макияжа Дороти остается одной из самых красивых женщин, которых я знаю.

– Ханна, дорогая моя!

Ее южная манера произносить слова тягучая и мягкая, как вкус карамельки. Она на ощупь находит мою руку и привлекает меня к себе. В душе возникает знакомая боль. Я вдыхаю аромат духов «Шанель» и чувствую, как ее рука поглаживает меня по спине. Это объятия матери, не имеющей дочери, и дочери, оставшейся без матери. Они всегда волнуют меня.

Дороти принюхивается:

– Магнолия?

– Ну и нюх у тебя, – с улыбкой говорю я, доставая из сумки букет. – А еще я принесла буханку своего кленового хлеба с корицей.

Она хлопает в ладоши:

– Мой любимый! Ты балуешь меня, Ханна Мария.

Я улыбаюсь. Ханна Мария – так назвала бы меня мама.

Дороти вскидывает голову:

– Что привело тебя сюда в среду? Разве ты не должна сейчас прихорашиваться перед свиданием?

– Майкл вечером занят.

– Вот как? Тогда садись и рассказывай.

Я улыбаюсь этому характерному приглашению Дороти устроиться поудобнее и плюхаюсь на скамейку напротив, чтобы видеть ее лицо. Она подается вперед и кладет ладонь мне на плечо:

– Рассказывай.

Какое счастье – иметь подругу, которая знает, когда мне необходимо излить кому-то душу. Я рассказываю ей и о письме от Джеймса Питерса с канала WCHI, и о восторженной реакции Майкла.

– Как говорила Майя Энджелоу, «никогда не возвышайте того, для кого вы только один из вариантов». – Дороти приподнимает плечи. – Конечно, ты можешь обойтись и без моих советов.

– Нет, я внимательно тебя слушаю. Я чувствую себя такой глупой. Два года потратила, мечтая о том, что стану его женой, а у него, скорее всего, этого даже в мыслях не было.

– Знаешь, – говорит Дороти, – я уже давно приучила себя просить то, чего хочу. Это не очень романтично, но, если честно, мужчины часто ведут себя как болваны и не понимают намеков. Ты сказала ему, что его реакция тебя огорчила?

Я качаю головой:

– Нет. Я как будто попала в западню, так что сразу отправила письмо мистеру Питерсу, дав ему понять, что заинтересована. Какой еще у меня был выбор?

– Выбор есть всегда, Ханна, никогда не забывай об этом. Право выбора – наивысшее право.

– Допустим. Я могла бы сказать Майклу, что отказываюсь от заманчивого предложения по одной причине: надеюсь, что мы когда-нибудь станем семьей. Да, этот выбор придал бы мне сил, но подтолкнул бы Майкла к желанию сбежать от меня.

Желая успокоить, Дороти наклоняется ко мне и гладит по руке:

– Гордишься мной? Я ни разу не упомянула имя моего дорогого сына.

Я смеюсь:

– До этого мгновения.

– У Майкла были основания так отреагировать. Возможно, его сильно смущает мысль о твоем переезде в тот самый город, где живет твой бывший.

– Если и так, я ничего об этом не знаю. – Я пожимаю плечами. – Он ничего не спросил о Джеке.

– А ты собираешься с ним встретиться?

– С Джеком? Нет, конечно нет. – Чтобы сменить тему, я достаю из сумки мешочек с камнями; неловко как-то обсуждать моего бывшего с его же матерью. – Я принесла тебе что-то еще. – Я вкладываю ей в ладонь бархатный мешочек. – Это Камни прощения. Слышала когда-нибудь о них?

Лицо Дороти оживляется.

– Конечно. Это все придумала Фиона Ноулз. На прошлой неделе она выступала по радио. Ты в курсе, что она написала книгу? А в апреле собирается в Новый Орлеан.

– Да, я слышала о ней. Вообще-то, я училась с Фионой Ноулз в одной школе.

– Да что ты говоришь!

Я рассказываю Дороти о полученных камнях и извинении Фионы.

– Боже мой! Так ты одна из тех тридцати пяти. Ты никогда мне не говорила.

В задумчивости я оглядываю дворик. Мистер Уилтшир сидит в инвалидном кресле под тенью дуба, а Лиззи, любимая сиделка Дороти, читает ему стихи.

– Я не собиралась ей отвечать. Разве может Камень прощения заставить забыть два года издевательств? – Дороти молчит, и я догадываюсь, что, по ее мнению, может. – Так или иначе, мне предстоит прислать свои предложения на канал WCHI. Я выбираю историю Фионы. Она сейчас в теме, а тот факт, что я была одним из ее первых адресатов, придает всему личностную окраску. Это может вызвать интерес у широкой публики.

– Поэтому ты вернула ей камешек, – кивает Дороти.

– Да. – Я опускаю глаза. – Признаюсь, у меня были скрытые мотивы.

– Будут ли они в самом деле выпускать это шоу? – спрашивает Дороти.

– Нет, не думаю. Скорее всего, это проверка моих творческих возможностей. И мне хочется их поразить. Даже если я не получу работу в Чикаго, эта идея может пригодиться в моем шоу здесь, если, конечно, Стюарт одобрит. Значит, по теории Фионы, я должна продолжить круг, добавив в мешочек второй камешек и отправив его тому, кого обидела я. – Я вынимаю из мешочка светлый камешек, оставив там второй. – Что я и делаю и с помощью этого камешка искренне прошу у тебя прощения.

– У меня? За что же?

– Да, у тебя. – Я вкладываю мешочек ей в руку. – Знаю, как ты любила наш дом «Эванджелина». Прости, что не заботилась о тебе лучше, чтобы ты могла там остаться. Следовало бы нанять помощницу…

– Не говори глупости, дорогая. В той квартире не было места для второго человека. А «Гарден-Хоум» мне вполне подходит. Здесь я очень счастлива, и ты это знаешь.

– Все же мне хочется, чтобы ты приняла этот Камень прощения.

Она поднимает голову, и ее невидящие глаза смотрят прямо мне в лицо.

– Признайся, что немного хитришь. Хочешь поскорее передать кому-то камни, чтобы подготовить сюжет для Чикаго. Считаешь, мы с Фионой Ноулз отлично подходим для того, чтобы замкнуть Круг всепрощения?

– Разве это так плохо? – изумленно спрашиваю я.

– Просто ты выбрала не тех людей. – Ощупью найдя мою руку, она кладет мне на ладонь камешек. – Не могу его принять. Есть люди, которые больше меня заслуживают того, чтобы ты попросила у них прощения.

Признание Джека вновь обрушивается на меня тысячами острых осколков. Прости меня, Ханна. Да, я переспал с Эми. Всего раз. Это больше не повторится, клянусь тебе!

Я закрываю глаза:

– Прошу тебя, Дороти. Знаю, ты считаешь, что я разрушила жизнь твоему сыну, ведь я разорвала нашу помолвку. Но нельзя всю жизнь ворошить прошлое.

– Я не имею в виду Джексона. – Дороти четко произносит каждое слово. – Я говорю о твоей матери.

Глава 4

Я бросаю мешочек ей на колени, словно одно его прикосновение обжигает.

– Нет! Слишком поздно говорить о прощении. Есть вещи, о которых лучше забыть.

Будь отец жив, он согласился бы со мной. Он любил повторять, что поздно косить поле, когда оно перепахано. Если только не хочешь увязнуть в грязи.

Дороти шумно вздыхает:

– Я знаю тебя с тех пор, как ты переехала сюда, Ханна: девочка с большими мечтами и добрым сердцем. Я многое узнала о твоем замечательном отце, который в одиночку растил тебя с подросткового возраста. Но ты почти ничего не рассказывала о своей матери – лишь то, что она променяла вас на нового мужчину.

– Я не желаю ничего о ней слышать! – Я чувствую, как сильно колотится сердце, меня злит, что женщина, с которой я не общалась больше десяти лет, все еще вызывает во мне бурю эмоций; Фиона сказала бы: «Такова тяжесть обиды». – Мама сделала свой выбор.

– Возможно. Но мне всегда казалось, здесь кроется что-то еще. – Дороти отводит взгляд и качает головой. – Прости, мне следовало давно поделиться с тобой своими мыслями. Это всегда тяготило меня. Возможно, я боялась потерять тебя. – Она нащупывает мою руку и снова кладет камешек мне на ладонь. – Ханна, тебе необходимо помириться с мамой. Время пришло.

– Ты неправильно понимаешь. Я простила Фиону Ноулз. Второй камешек предназначен тому, у кого я хочу получить прощение, а не тому, кого хочу простить.

Дороти приподнимает плечи:

– Даровать прощение или просить о нем. Не думаю, что для этих Камней прощения существует какое-то непреложное правило. Смысл в восстановлении гармонии, не так ли?

– Послушай, Дороти, но ты не знаешь всей правды.

– Думаю, что и ты тоже, – говорит она.

Я пристально смотрю на нее:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Помнишь тот последний раз, когда здесь был твой отец? Я тогда жила в «Эванджелине», и вы все пришли ко мне на обед?

Тогда папа приезжал в последний раз, но в тот момент мы этого даже не предполагали. Он выглядел загорелым и счастливым, как всегда находясь в центре внимания. Мы сидели на балконе в квартире Дороти, пили вино, шутили и смеялись.

– Да, помню.

– Я уверена, он уже знал, что скоро покинет этот мир. – (От ее тона, от этого почти мистического взгляда затуманенных глаз у меня мурашки бегут по коже.) – Нам с твоим отцом удалось поговорить наедине, пока вы с Майклом ушли за очередной бутылкой вина. Он тогда много выпил, но это даже хорошо. Мне показалось, ему надо было с кем-нибудь поделиться.

Мое сердце сильно колотится.

– Что он сказал?

– Он сказал, что твоя мать продолжает присылать тебе письма.

Я перевожу дух. Письма? От мамы?

– Не может быть! Думаю, виноват алкоголь. Она почти двадцать лет мне не писала.

– Ты уверена? У меня сложилось впечатление, что все эти годы она пыталась с тобой связаться.

– Папа сказал бы мне. Нет. Моя мать ничего не желает слышать обо мне.

– Но ты как-то сказала, что сама разорвала ваши отношения.

Я живо вспоминаю день своего шестнадцатилетия. Папа сидит напротив меня в ресторане «Мэри Мак», улыбаясь широкой простодушной улыбкой. Он кладет локти на стол и наклоняется вперед, чтобы посмотреть, как я разворачиваю подарок – кулон с бриллиантами и сапфиром, чересчур экстравагантный подарок для подростка.

– Это камни из кольца Сюзанны, – говорит он. – Я заказал эту вещицу для тебя.

Я внимательно рассматриваю огромные камни, вспоминая, как в день ее ухода он перебирал в своих ручищах украшения из маминой шкатулки, говоря, что кольцо по праву принадлежит ему – и мне.

– Спасибо, папочка.

– И вот еще один подарок. – Он берет меня за руку и подмигивает. – Тебе не придется больше видеть ее, милая. – (До меня не сразу доходит, что он имеет в виду мою маму.) – Ты достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения. Судья четко все обозначил в соглашении об опекунстве.

На его лице написано ликование, словно второй «подарок» оказался настоящим призом. Я смотрю на отца, открыв рот:

– Значит, мы не будем больше видеться? Никогда?

– Ты сама этого хотела. Твоя мать согласилась на это. Черт, она, наверное, не меньше твоего рада избавиться от обязательств!

Я вымученно улыбаюсь:

– Гм… ладно. Наверное. Если ты… если она так хочет.

Я отворачиваюсь от Дороти, чувствуя, что у меня дрожат губы.

– Мне было всего шестнадцать. Она должна была настоять на встречах, обязана была бороться за меня! Она ведь мать. – У меня срывается голос, приходится сделать паузу, и только потом я продолжаю: – Папа звонил ей и все рассказал. Она словно сама ждала, когда я это предложу. Выйдя из офиса, он сказал просто: «Все в порядке, детка. Ты свободна». – Я прикрываю рот ладонью и с трудом сглатываю, впервые радуясь, что Дороти не видит моего лица. – Два года спустя она пришла в старшую школу на мой выпускной и делала вид, что очень мной гордится. Мне было восемнадцать, и я ощущала такую обиду, что едва могла с ней разговаривать. Что она ожидала после двух лет молчания? С тех пор я не видела ее.

– Ханна, я знаю, как много значил для тебя отец, но… – Дороти замолкает, словно подыскивает верные слова. – А не мог он препятствовать твоему общению с матерью?

– Конечно мог. Он хотел меня защитить. Она бы обижала меня снова и снова.

– Это твое видение – твоя правда. Ты в это веришь, и я тебя понимаю. Но это не значит, что так и есть на самом деле.

Могу поклясться, что, несмотря на слепоту, миссис Руссо умеет заглянуть в самую душу. Я провожу рукой по глазам:

– Мне не хотелось бы говорить об этом.

Ножки скамейки скрипят по бетону, когда я поднимаюсь, чтобы уйти.

– Сядь! – сурово произносит Дороти, и я невольно подчиняюсь ей. – Агата Кристи как-то сказала, что внутри каждого из нас есть потайная дверца. – Нащупав мою руку, она сильно сжимает ее, и ногти впиваются в кожу. – За ней спрятаны наши сокровенные тайны. Мы следим, чтобы эта дверца была плотно закрыта, тщетно пытаясь обмануть самих себя, внушить себе, что тех тайн не существует. Некоторые счастливчики даже в это верят. Но боюсь, ты, дорогая моя, не их тех счастливчиков.

Она ощупью находит мои руки и забирает у меня камешек. Засовывает его в бархатный мешочек, где уже лежит другой камешек, и затягивает шнурок. Вытянутыми руками Дороти шарит в воздухе в поисках моей сумки и, найдя ее, кладет туда мешочек.

– Ты никогда не построишь будущее, пока не примиришься с прошлым. Иди. Помирись с мамой.

* * *

Я стою босиком в своей кухне, где над кухонным островом с гранитной столешницей висят на крюках медные кастрюли. Суббота, и уже почти три часа пополудни, а Майкл должен прийти в шесть. Я стараюсь подгадать, чтобы к приходу Майкла квартира наполнилась ароматом свежеиспеченного хлеба. Такая вот неприкрытая попытка соблазнения домашним уютом. Сегодня мне понадобятся все средства, какие придут на ум. Я решила воспользоваться советом Дороти и напрямую сказать Майклу, что не хочу покидать Новый Орлеан, то есть расставаться с ним. При одной мысли об этом сердце начинает учащенно биться.

Смазанными маслом руками я достаю из миски шар вязкого теста и выкладываю его на присыпанную мукой доску. Я мну тесто руками, растягиваю, наблюдая, как шар податливо меняет форму. В шкафчике под островом менее чем в футе от меня хранится сверкающий миксер для теста «Бош», три года назад подаренный мне отцом на Рождество. У меня тогда не хватило духу сказать ему, что мне важно месить тесто руками, выполняя ритуал, придуманный еще четыре тысячи лет назад древними египтянами, которые первыми стали использовать дрожжи. Интересно, было это для египтянок утомительным занятием или приятным, как для меня? Меня успокаивает монотонное разминание теста, когда почти невидимые химические реакции муки, воды и дрожжей делают тесто шелковистым и клейким.

В свое время мама рассказала мне, что слово «леди» произошло от средневекового английского выражения «та, кто месит хлеб». Как и я, мама обожала возиться с выпечкой. Но откуда она об этом узнала? Я никогда не видела ее с книгой, мама не закончила даже старшую школу.

Тыльной стороной ладони я убираю со лба прядь волос. С того момента, как три дня назад Дороти велела мне помириться с матерью, я постоянно о ней думаю. Неужели она действительно пыталась наладить со мной связь?

Об этом может знать только один человек. Не раздумывая, я наспех мою руки и беру телефон. Сейчас час по тихоокеанскому времени. Я слышу гудки, представляя себе Джулию на веранде с любовным романом в руках. Или, может быть, она красит ногти.

– Ханна-Банана! Как поживаешь?

Радость в ее голосе вызывает во мне чувство вины. В первый месяц после смерти папы я звонила Джулии ежедневно, но вскоре мои звонки случались уже раз в неделю, а потом и раз в месяц. В последний раз я разговаривала с ней на Рождество.

Я бодро даю отчет о Майкле и о работе.

– Все отлично, – говорю я. – А как ты?

– Салон отправляет меня на обучение в Лас-Вегас. Шиньоны, наращивание волос и всякое такое. Ты тоже могла бы попробовать. Это очень удобно.

– Могла бы, – отвечаю я, прежде чем перейти к главному. – Джулия, хочу кое о чем тебя спросить.

– Знаю. Квартира. Пора выставить ее на продажу.

– Нет. Я же говорила, что хочу оставить ее тебе. На следующей неделе позвоню миссис Сейболд и спрошу, почему так долго оформляют передачу права собственности.

Слышу в трубке легкий вздох.

– Ты чудо, Ханна.

Отец начал встречаться с Джулией в год моего поступления в колледж. Он рано вышел на пенсию и решил вместе со мной переехать в Лос-Анджелес, где находится Университет Южной Калифорнии, в который я поступила. Они с Джулией познакомились в тренажерном зале. В то время ей было тридцать пять, на десять лет моложе отца. Мне сразу понравилась эта привлекательная дружелюбная женщина, питающая слабость к красной губной помаде и Элвису Пресли. Как-то она призналась мне, что всегда хотела иметь детей, но в результате выбрала моего отца, по ее словам большого ребенка. Очень жаль, что семнадцать лет спустя рядом с ней нет ни детей, ни ее «большого ребенка». Мне кажется, папина квартира поможет хотя бы немного компенсировать все ее невзгоды.

– Джулия, одна моя подруга кое-что сказала мне, и это не выходит у меня из головы.

– Что же это?

– Она… – Я тереблю прядь волос. – Она думает, что моя мама пыталась наладить со мной контакты, что она написала мне письмо… или несколько писем. Не знаю, когда именно. – Я замолкаю, испугавшись, что мои слова могут прозвучать как обвинение. – Она считает, что папа об этом знал.

– Не знаю, право. Я уже вынесла кучу мешков с вещами. Этот мужчина ничего не выбрасывал.

Она тихо смеется, и у меня сжимается сердце. Я сама должна была разобрать его шкафы. Вместо этого я, как и папа, свалила на Джулию все самое неприятное.

– Тебе никогда не попадались письма от моей матери?

– Я знаю, что у нее был наш адрес в Лос-Анджелесе. Время от времени она присылала ему какие-то бумаги, связанные с налогами, и что-то еще. Но к сожалению, ничего для тебя, Ханна.

Я киваю, не в силах говорить. Только теперь я понимаю, как отчаянно надеялась на другой ответ.

– Твой папа любил тебя, Ханна. Пусть у него были недостатки, но он очень тебя любил.

Я знаю, что отец меня любил. Но почему же мне этого мало?

* * *

К предстоящей встрече я готовлюсь особенно тщательно. После ванны с моим любимым маслом «Джо Малон» я стою в кружевном белье персикового цвета перед зеркалом и разглаживаю волосы «утюжком». У меня волнистые от природы волосы до плеч, но Майклу больше нравится, когда они прямые. Я завиваю и подкрашиваю ресницы, потом бросаю косметику в сумку. Стараясь не измять, я надеваю короткое облегающее платье цвета меди, которое выбрала специально для Майкла. В последний момент я вытаскиваю из шкатулки кулон с бриллиантами и сапфиром, подаренный отцом на шестнадцать лет. Камни, вынутые из помолвочного кольца матери, подмигивают мне, словно намекая на то, что никак не привыкнут к новой оправе. Все эти годы кулон пролежал в шкатулке, и у меня не возникало желания его надеть. Я застегиваю платиновую цепочку на шее, и на меня накатывает тоска. Господи, прости моего отца! Он поступил необдуманно. Отец даже не догадывался, что его подарок, которым он желал отметить мое вступление во взрослую жизнь, стал символом разрушения и утраты.

В 18:37 на пороге появляется Майкл. Мы не виделись неделю, и, судя по всему, ему не мешало бы подстричься. В отличие от моих ухоженных волос, его белокурые волосы растрепаны, что придает ему вид юнца, работающего на пляже. Мне нравится поддразнивать Майкла, говоря, что он скорее похож на модель Ральфа Лорена, чем на мэра. С его васильковыми глазами и светлой кожей ему самое место за штурвалом яхты, скользящей по заливу Кейп-Код.

– Привет, красавица, – произносит он и, даже не потрудившись снять плащ, подхватывает меня на руки и несет к дверям спальни. Плевать, что платье помнется.

* * *

Мы лежим рядом, уставившись в потолок.

– Бог мой! – нарушает молчание Майкл. – Это то, что было мне необходимо.

Я перекатываюсь ближе к нему и провожу пальцем по его квадратной челюсти:

– Я так соскучилась.

– Я тоже, милая. – Повернувшись, он целует кончик моего пальца. – Ты восхитительна, знаешь?

Я лежу на сгибе его руки, дожидаясь, пока он переведет дыхание, и мы начнем второй раунд. Я обожаю эти моменты передышки в объятиях Майкла, когда весь мир отступает и я слышу лишь наше размеренное дыхание.

– Хочешь выпить? – шепчу я и, не дождавшись ответа, поднимаю голову.

Глаза у него закрыты, рот приоткрыт. Через секунду он начинает тихо похрапывать.

Я смотрю на часы. Сейчас 18:55. Восемнадцать минут от поцелуя у двери до храпа.

* * *

Майкл просыпается, открывает глаза. Его волосы взъерошены. Сонно щурясь, он спрашивает:

– Который час?

– Семь сорок, – отвечаю я и провожу рукой по его торсу. – Ты заснул.

Он вскакивает с кровати и хватает телефон:

– Черт! Я договорился с Эбби, что мы заберем ее в восемь. Пора ехать.

– С нами будет Эбби? – спрашиваю я, надеясь, что не выдала своего разочарования.

– Ага. – Он поднимает с пола рубашку. – Она отменила свидание, чтобы побыть с нами.

Я выбираюсь из постели. Возможно, я эгоистка, но мне хотелось поговорить с Майклом о Чикаго. На этот раз я не отступлюсь.

Напоминая себе, что Майкл – отец-одиночка, и очень хороший отец, я застегиваю лифчик. Работа мэра отнимает у него чересчур много времени и сил. Мне не следует принуждать его выбирать, с кем проводить время – со мной или с дочерью. Он старается угодить нам обеим.

– У меня идея, – говорю я, замечая, что он набирает сообщение для Эбби. – Сегодня тебе лучше провести время с Эбби. А с тобой мы увидимся завтра.

У него удивленный вид.

– Нет. Я хочу, чтобы ты тоже пошла.

– Но Эбби наверняка приятнее будет провести время вдвоем с тобой. К тому же то предложение работы из Чикаго, помнишь? Мне действительно надо поговорить с тобой об этом наедине. Например, завтра.

– А я мечтал провести этот вечер с двумя самыми главными женщинами в моей жизни. – Майкл подходит ко мне и прикасается губами к моей шее. – Я люблю тебя, Ханна. И чем чаще Эбби будет видеться с тобой, тем быстрее привяжется. Ей необходимо научиться воспринимать нас как семью. Разве ты не согласна?

Я смягчаюсь. Майкл думает о нашем будущем, а это именно то, чего я от него жду.

* * *

Мы движемся на восток по Сент-Чарльз-авеню и останавливаемся у его дома в Карроллтоне в десять минут девятого. Майкл бежит к двери, а я остаюсь в его джипе, разглядывая оштукатуренные кремовые стены дома, где некогда жила семья из трех человек.

В тот самый день, когда я познакомилась с Майклом на тихом аукционе в пользу программы «К свету», меня приятно поразило то, что он один воспитывает дочь, как в свое время мой отец. Когда мы начали встречаться, мои мысли об Эбби были исключительно позитивными. Я люблю детей. То, что она есть, – это счастье. Клянусь, я так и думала… пока не встретилась с ней.

Железные ворота распахиваются, и из дому выходят Эбби с Майклом. Она почти одного роста с отцом, сегодня ее длинные светлые волосы заколоты сзади, на лице выделяются красивые зеленые глаза. Она забирается на заднее сиденье.

– Привет, Эбби! – говорю я. – Отлично выглядишь.

– Привет, – отвечает она, начиная в поисках телефона рыться в ярко-розовой сумке от Кейт Спейд.

Майкл выезжает на Тчопитулас-стрит, а я пытаюсь разговорить Эбби. Но она, как обычно, отвечает односложно, избегая моего взгляда. Если она что-то и говорит, то обращается к отцу и смотрит только на него. Каждую фразу она начинает со слова «папа», хотя и так понятно, что я для нее пустое место. Папа, я узнала результаты теста. Папа, я посмотрела тот фильм, который тебе понравился.

* * *

Мы приезжаем в ресторан «Бруссар» во Французском квартале – выбор Эбби, – и изящная брюнетка провожает нас к столику. Мы проходим через дворик в освещенный свечами зал. Я замечаю, что меня разглядывает хорошо одетая пожилая пара, когда я прохожу мимо них, и я улыбаюсь им.

– Ханна, я ваша искренняя поклонница! – взяв меня за руку, восклицает женщина. – Каждое утро вы заставляете меня улыбаться.

– Благодарю вас, – похлопав ее по руке, говорю я. – Не представляете, как для меня это ценно.

Мы усаживаемся за стол, и Эбби поворачивается к Майклу, сидящему рядом с ней:

– Вот отстой! Ты делаешь все для этого города, а внимание достается ей. Люди такие глупые!

У меня ощущение, словно я опять в школе Блумфилд-Хиллза, терплю обиды от Фионы Ноулз. Я жду, чтобы Майкл защитил меня, но он лишь усмехается:

– Такую цену мне приходится платить за свидания с любимицей Нового Орлеана.

Он сжимает под столом мое колено. «Не обращай внимания, – говорю я себе. – Она всего лишь ребенок. Ты сама была такой же».

Я погружаюсь в воспоминания. Мы в Харбор-Ков. Боб подъезжает к «Тейсти-фриз», мама сидит на пассажирском сиденье. Я на заднем, грызу ноготь на большом пальце. Боб поворачивается ко мне через плечо и произносит со своей дурацкой улыбкой:

– Сестренка, как насчет мороженого с горячим шоколадом? Или, может быть, банана-сплит?

Чтобы никто не услышал урчания, я прижимаю руки к животу:

– Я не хочу есть.

Пытаясь прогнать ненужные мысли, я закрываю глаза. Черт бы побрал Дороти и ее камни!

Я переключаюсь на меню, выискивая что-нибудь из закусок по цене не выше моего платья. Как джентльмен с Юга, Майкл всегда настаивает, что платить будет он. Я же, чьи предки были угольщиками из Пенсильвании, хорошо знаю цену деньгам.

Через несколько минут возвращается официант с бутылкой вина, заказанного Майклом, и наливает в бокал Эбби газированной воды.

– Желаете начать с закусок? – предлагает он.

– Гм… посмотрим…

Майкл открывает меню. Но Эбби берет инициативу в свои руки:

– Пожалуйста, фуа-гра из долины Гудзон, карпаччо из говядины «блэк ангус» и морские гребешки из Джорджес-Бэнк. И еще террин из лисичек, s’il vous plait[1]. – Она поворачивается к отцу. – Тебе понравятся эти грибы, папочка.

Официант удаляется, и я откладываю меню:

– Итак, Эбби, раз ты уже прошла тесты, то, наверное, решила, в какой колледж будешь поступать?

– Пока не решила. – Она тянется к телефону, смотрит сообщения.

Майкл улыбается:

– Она будет выбирать между Обернским, Тулейнским и Университетом Южной Калифорнии.

Наконец-то у нас нашлось что-то общее! Я поворачиваюсь к Эбби:

– Университет Южной Калифорнии? Я там училась! Эбби, тебе понравится Калифорния! Послушай, если у тебя возникнут вопросы, обращайся. Я с радостью напишу рекомендательное письмо или сделаю что-то еще.

Майкл вскидывает брови:

– Не отказывайся от такого предложения, Эб. Ханна – одна из их звездных выпускниц.

– Майкл, не смеши меня.

Я немного смущена его словами, но мне приятно их слышать.

Не отрывая глаз от экрана телефона, Эбби качает головой:

– Я вычеркнула этот университет из списка. Мне нужно что-то более интересное.

– Ну конечно, – бормочу я, уткнувшись в меню и мечтая оказаться где угодно, но только не здесь.

Мы с Майклом встречались восемь месяцев, прежде чем он познакомил меня с дочерью. Мне не терпелось встретиться с ней. Ей только что исполнилось шестнадцать, и я не сомневалась, что мы легко подружимся. Мы обе бегали по утрам. Эбби была в редакции школьной газеты. Наконец, мы обе росли без матери.

Наше знакомство произошло в непринужденной обстановке «Кафе дю Монд» за кофе с пончиками. Мы с Майклом хохотали над странным видом горы пончиков, присыпанных сахарной пудрой, и съели целую уйму этой вкуснятины. Эбби заявила, что все американцы обжоры. Откинувшись на спинку стула, она маленькими глотками прихлебывала черный кофе и без конца писала что-то в телефоне.

– Пусть пройдет время, – сказал тогда Майкл. – Она не привыкла с кем-то меня делить.

Я поднимаю глаза и замечаю, что в ресторане стало необычайно тихо. Майкл и Эбби смотрят куда-то в сторону, и я следую за их взглядом. Футах в двадцати от нас перед угловым столиком мужчина опускается на одно колено. На него, прикрыв рот ладонью, сверху вниз смотрит симпатичная брюнетка. Он достает маленькую коробочку, и я вижу, как дрожит у него рука.

– Кэтрин Беннет, выходи за меня замуж! – Он произносит эти слова с таким чувством, что у меня начинает щипать в носу.

«Не будь дурой», – говорю я себе.

Женщина восторженно вскрикивает и падает в объятия мужчины. Ресторан взрывается аплодисментами.

Я тоже хлопаю, смеюсь и утираю слезы. Чувствую на себе упорный взгляд Эбби. Поворачиваюсь, и наши взгляды встречаются. Уголки ее губ ползут вверх, но это не обычная улыбка, а презрительная ухмылка. Нет сомнения, эта семнадцатилетняя девчонка насмехается надо мной. Я отвожу взгляд, пораженная ее чутьем. Она считает меня глупой, раз я верю в любовь… и доверяю ее отцу.

* * *

– Майкл, нам надо поговорить.

Майкл приготовил нам по коктейлю «Сазерак», и мы сидим рядом на белом диване в моей гостиной. Мерцающий огонь камина бросает на стены комнаты янтарные отсветы, и я спрашиваю себя, кажется ли Майклу эта мирная атмосфера такой же фальшивой, как и мне.

Он вертит бокалом и качает головой:

– Она еще ребенок, Ханна. Поставь себя на ее место. Трудно делить отца с другой женщиной. Постарайся это понять.

Я недовольно хмурюсь. Разве не я предлагала ему провести вечер вдвоем с дочерью? Я непременно напомнила бы ему, но не хочу отвлекаться.

– Дело не в Эбби, – говорю я. – Дело в нас. Я отправила свое резюме на WCHI и написала Джеймсу Питерсу, что меня заинтересовало его предложение.

Пытаясь уловить испуг или разочарование, я наблюдаю за Майклом, но вместо этого слышу:

– Что ж, отлично! – Он кладет руку на спинку дивана и сжимает мое плечо. – Я тебя полностью поддерживаю.

Чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, я вцепляюсь в кулон.

– Видишь ли, дело в том, что мне не нужна твоя поддержка. Мне ведь придется уехать за девятьсот миль отсюда. Майкл, я хочу, чтобы ты… – В голове звучит голос Дороти: «Я уже давно приучила себя просить то, чего хочу», и я поворачиваюсь к Майклу. – Я хочу, чтобы ты попросил меня остаться.

Глава 5

Майкл ставит бокал на кофейный столик и пододвигается ближе ко мне.

– Останься, – говорит он, сжимая мои плечи и буравя меня голубыми глазами. – Прошу, не уезжай. – Он обнимает меня и целует долгим нежным поцелуем, потом отрывается от меня и заправляет мне за ухо прядь волос. – Любимая, я подумал, ты сама запланировала себе это интервью, чтобы у тебя был дополнительный козырь при заключении следующего контракта с каналом.

Я киваю. Разумеется, он прав. Особенно сейчас, когда на сцену выходит Клаудия Кэмпбелл.

Он охватывает мое лицо руками:

– Я так люблю тебя, Ханна.

– Я тоже тебя люблю, – улыбаюсь я в ответ.

– Ведь твой отъезд из Нового Орлеана не означает, что ты уходишь от меня, да? – Он откидывается на спинку дивана. – Знаешь, Эбби уже достаточно взрослая и может иногда оставаться одна. Черт, она занята почти все выходные! Я мог бы приезжать навещать тебя раз, а то и два раза в месяц.

– Ты мог бы?

Представить невозможно, что мы оба выходных дня будем проводить наедине, засыпать и просыпаться на следующее утро в объятиях друг друга. А впереди целый день вместе… а потом еще один.

Майкл прав. Если я перееду в Чикаго, мы фактически сможем больше времени проводить вместе.

– И я буду приезжать сюда на выходные, – говорю я с возрастающим энтузиазмом.

– Непременно. Допустим, ты возьмешь работу на год. За это время ты станешь известной в стране и сможешь претендовать даже на работу в округе Колумбия.

– В округе Колумбия? – Я качаю головой. – Неужели не понимаешь? Я надеюсь, когда-нибудь мы будем вместе.

Он усмехается:

– Открою тебе один маленький секрет. Я подумываю о том, чтобы баллотироваться в сенат. Об этом говорить несколько преждевременно, поскольку сенатор Хэнсис пока не переизбирается.

Я радостно улыбаюсь. Майкл думает о будущем. Через пару лет он может оказаться в Вашингтоне и хочет помочь мне проложить путь туда же.

* * *

В воскресенье вечером, когда выходные уже позади, я лежу в постели, уставившись в потолок и ощущая внутри пустоту. Не понимаю, в чем дело. Я прямо сказала Майклу о своих желаниях и услышала в ответ то, что хотела. Тогда почему мне одиноко так, как никогда не было?

В 1:57 ночи меня осеняет. Я неправильно сформулировала вопрос. Я знаю, Майкл не хочет меня терять, и это хорошо. На самом деле мне важно знать: хочет ли он, чтобы я стала его женой?

* * *

В понедельник днем мы с Джейд отправляемся заниматься спортивной ходьбой в парк Одюбон.

– Вот Маркус твердит мне: «Прошу тебя, детка, дай мне еще один шанс. Этого никогда больше не повторится, клянусь тебе».

Я стараюсь говорить нейтральным тоном:

– Мне казалось, он с кем-то встречается.

– Уже нет. Он говорит, меня ему никто не заменит.

– И что ты ответила?

– Сказала: «Ну уж нет! Довольно с меня одной сломанной челюсти».

Я смеюсь и хлопаю ее по плечу:

– Молодчина! Не сдавайся.

Джейд замедляет шаг:

– Тогда почему мне так тошно? Маркус – прекрасный отец. Девон обожает его.

– Послушай, но ведь ничто не мешает ему общаться с сыном. Он должен радоваться, что ты ничего не рассказала Девону и не выдвигала обвинений. А иначе Маркусу пришлось бы исчезнуть из жизни сына.

– Знаю. Но Девон пока ничего не понимает. Он считает, что я обижаю его папочку. С одной стороны недовольство Девона, с другой – нытье Маркуса. Он постоянно напоминает мне, как хорошо мы жили пятнадцать лет, что все эти годы я ездила на нем, а теперь резко нажала на тормоза. Как тяжело ему приходилось, работал по ночам и в выходные. Постоянно недосыпал и…

Я отключаюсь. Уже раз тридцать я слышала эту горестную повесть про Маркуса и больше слушать не намерена. При полной поддержке родителей Джейд в прошлом октябре ушла от Маркуса – в тот самый день, когда он поднял на нее руку, – а на следующей неделе подала на развод. Слава богу, до сих пор она не дрогнула!

– Маркус мне симпатичен, правда. Но его проступок непростителен. Ты не виновата, Джейд. Ни один мужчина не имеет права поднимать руку на женщину. Никогда. И все тут.

– Я знаю. Знаю, что ты права. Просто я… Пожалуйста, не осуждай меня за это, Ханнабель, но иногда я скучаю по нему.

– Вот если бы помнить только лучшее. – Я обнимаю ее. – Признаться, и я порой скучаю по Джеку и тому хорошему, что у нас с ним было. Но я ни за что не смогла бы снова доверять ему. Как и у тебя с Маркусом.

Джейд поворачивается ко мне:

– Как прошло твое свидание с Майклом? Сказала ему, чтобы он подсуетился и купил тебе кольцо с бриллиантом?

Я подробно пересказываю ей наш субботний разговор.

– Выходит, если я перееду в Чикаго, мы, по сути, будем проводить наедине больше времени, а не меньше.

Она смотрит на меня скептически:

– Неужели? Он готов каждый месяц уезжать из своего драгоценного города? А Злючка вам не будет мешать?

Я поневоле улыбаюсь, услышав прозвище, каким Джейд наградила Эбби.

– Он мне обещал. Знаешь, я действительно хочу получить эту работу.

– Нет! Тебе нельзя уезжать. Я тебя не отпущу.

Те самые слова, которые я надеялась услышать от Майкла.

– Не волнуйся. Я уверена, что у них море других, более подходящих кандидаток. Но я послала им прекрасное предложение, как бы нескромно это ни звучало.

Рассказываю Джейд об идее с Камнями прощения и о намерении пригласить на шоу Фиону и мою мать.

– Как – мать? Ты говорила, что потеряла ее.

Я закрываю глаза и внутренне съеживаюсь. Неужели я такое говорила?

– Не в буквальном смысле, а в переносном. Много лет назад мы крупно поссорились.

– Я этого не знала.

– Прости. Я не люблю об этом вспоминать. Так тяжело.

– Это удивительно, Ханнабель. Вы помирились, и ты собираешься пригласить маму в студию.

– Нет, черт возьми!

– Ясно. – Джейд качает головой. – Могла бы рассказать раньше.

– Это всего лишь предложение для канала, – говорю я, игнорируя сарказм в ее голосе. – Я все это придумала. Мы с мамой на самом деле не помирились.

– Понятно. Расскажи мне подробнее об этих Камнях прощения. Это что-то типа карточки «выйди из тюрьмы»? – спрашивает Джейд. – Ты признаешься кому-то в самой сокровенной своей тайне, отдаешь этому человеку камень – и все в порядке?

– Как-то глупо, да?

Она пожимает плечами:

– Не знаю. На самом деле здорово. Понимаю, почему за эту идею ухватились. Кому не хочется, чтобы его простили?

– Верно, Джейд. Вероятно, твой самый большой грех – кража пробного крема с прилавка «Клиник». – Я с улыбкой поворачиваюсь к ней, но у нее хмурое лицо. – Да что ты, я же шучу! Ты самый открытый и честный человек из всех, кого я знаю.

Джейд садится на траву и обхватывает колени руками:

– Ханнабель, ты даже не представляешь.

Я тоже сажусь на траву, пропуская бегущего мужчину.

– В чем дело?

– Более двадцати пяти лет меня преследует эта ложь, смердит, как головка вонючего сыра. С того момента, как папе поставили диагноз, эта боль пожирает меня изнутри.

Джейд выпрямляется и смотрит вдаль, словно пытаясь избавиться от черных мыслей. Проклятые камни! Вместо того чтобы дарить успокоение, они приносят одни несчастья.

– Мне исполнялось шестнадцать, и родители решили устроить мне вечеринку. По-моему, папа волновался больше остальных. Он хотел, чтобы все было идеально. Решил сделать ремонт в комнате отдыха в цокольном этаже: покрасить стены, купить новую мебель и прочее. Я тогда заявила, что хочу белый ковер, и он согласился. – Она смотрит на меня и улыбается. – Представляешь? Белый ковер в цокольном этаже? Ко мне в гости пришли пятнадцать девчонок. О-о, мы были помешаны на парнях! Поэтому, когда в дверь патио постучала толпа ребят с вишневой водкой и каким-то жутким красным вином, мы их, конечно, впустили. Я была в ужасе. Если родители спустятся и увидят, что мы выпиваем, то сдерут с меня кожу живьем. Но, слава богу, они уже собирались спать и смотрели у себя по телику «сорок восемь часов». Они мне доверяли. К полуночи моя подружка Эрика Уильямс напилась как свинья. Ее рвало. Повсюду. В том числе и на белый ковер.

– О боже! И что ты сделала?

– Изо всех сил пыталась его оттереть, но пятно так и осталось. На следующее утро папа спустился и увидел его. Я сказала ему правду: «Эрике стало плохо». – «Она пила?» – спросил он. Я посмотрела ему в глаза: «Нет, папочка». – Голос Джейд дрожит, и я обнимаю ее за плечи:

– Джейд, это ерунда. Забудь. Ты была ребенком.

– Отец много лет возвращался к этой истории, Ханна. Даже в день моего тридцатилетия он спросил: «Джейд, Эрика выпила в тот день, когда вы отмечали твое шестнадцатилетие?» И как всегда, я ответила: «Нет, папа».

– Может, тогда пришло время признаться. Отдай ему Камень прощения. Я уверена, что ложь терзает тебя гораздо сильнее, чем твоего отца правда.

Она качает головой:

– Слишком поздно. У него метастазы по всему организму. Правда его убьет.

* * *

Мы с Джейд заканчиваем последний круг, когда звонит Дороти. Ее голос уже давно не звучал так бодро.

– Не могла бы ты навестить меня днем, дорогая?

Дороти обычно никогда не просит меня приехать. Напротив, она постоянно твердит, что мне незачем бывать у нее так часто.

– С радостью, – отвечаю я. – У тебя все хорошо?

– Замечательно! И привези, пожалуйста, полдюжины тех мешочков для камней, которые продают в «Майклсе».

О господи! Опять эти Камни прощения.

– Дороти, ты не приняла от меня камень, значит тебе нет смысла замыкать этот дурацкий Круг всепрощения.

– Полдюжины, – настаивает она, – для начала.

Следовало этого ожидать. Дороти обожает отправлять письма по цепочке и участвовать во всяких таких штуках. Она наверняка не упустит возможности приобщиться к новой забаве вроде Камней прощения. Независимо от того, найдет ли она для себя оправдание в получении этих камней, она продолжит Круг всепрощения.

– Хорошо, но по правилам нужно отправить одно письмо с просьбой о прощении, а не полдюжины.

– Полагаешь, за семьдесят шесть лет я обидела только одного человека? Разве ты не знаешь, что в душе мы все глубоко страдаем от чувства вины? В этом притягательность этих камешков. Они позволяют нам – или даже обязывают – быть уязвимыми.

* * *

Приехав к Дороти во второй половине дня, я сразу замечаю, как изменилось ее лицо. Складки будто разгладились, и она выглядит умиротворенной. Она сидит в дворике у стола с зонтиком, а перед ней лежит аудиокнига Фионы Ноулз. Я хмурюсь. Девчонка, в свое время попортившая мне немало крови, стала теперь едва ли не ангелом прощения и, похоже, неплохо на этом зарабатывает.

– Люди хранят тайны по двум причинам, – сообщает Дороти. – Чтобы защитить себя или защитить других. Так говорит мисс Ноулз.

– Настоящее откровение. Эта женщина – кладезь премудрости.

– Именно так, – соглашается Дороти, очевидно не замечая моей иронии или делая вид, что не замечает. – Ты принесла мешочки, дорогая?

– Угу. Белый тюль. – Я кладу их на ее ладонь. – В мелкий горошек салатового цвета.

Дороти пробегает пальцами по ткани и развязывает шнурок:

– Отлично! На тумбочке в моей комнате стоит миска с камнями. Не могла бы ты ее принести?

Я возвращаюсь с пластмассовой миской, и Дороти вываливает камешки на стол.

– Мэрилин вчера собрала их во дворе. – Дороти аккуратно раскладывает камни парами. – Первая пара для Мэри, – говорит она. – Хотя ей это пока неизвестно.

– Мэрилин? – Я удивлена, услышав имя ее самой близкой давней подруги, но, подумав, понимаю, что это не лишено смысла. – Наверное, если знаешь человека всю жизнь, то обидишь его, и не раз. Я права?

– Да, – соглашается Дороти. – Это было потрясением. – Закрыв глаза, она качает головой, словно пытаясь отогнать тревожные воспоминания. – Иногда я представляла себе нашу жизнь в виде пещеры, освещаемой свечами. Когда мы рождаемся, зажигается половина свечей. С каждым нашим добрым делом вспыхивает еще одна свеча, и пещера освещается все лучше.

– Как интересно!

– Но на жизненном пути некоторые свечи гаснут из-за нашего эгоизма и жестокости. Так что, понимаешь, одни свечи мы зажигаем, а другие задуваем. В конечном итоге остается лишь надеяться, что мы оставили в мире больше света, чем тьмы.

Какое-то время я молчу, представляя себе свою пещеру со свечами. Интересно, чего в ней больше – света или тьмы?

– Дороти, какая красивая аллегория! Ты, дорогая моя, излучаешь много света.

– Но я и погасила порядочно. – Она нашаривает следующую пару камней. – Это для Стивена.

– Как благородно, – говорю я. – Я думала, ты его презираешь.

Когда я встречалась с Джексоном, то дважды видела Стивена Руссо. Он казался мне порядочным человеком. Дороти редко вспоминает о бывшем муже, разве только то, что он бросил ее через девять месяцев после того, как она перенесла мастэктомию. И хотя прошло тридцать лет, мне кажется, раны Дороти еще не затянулись.

– Я имею в виду Стивена Уиллиса, моего бывшего ученика. Он был способным мальчиком, но его семья была ужасной. Я позволила ему ускользнуть из своего поля зрения, Ханна, и так и не простила себе этого. Полагаю, его братья по-прежнему живут в городе, и я смогу найти его.

Как смело. Или нет? Возможно, попросив прощения, она успокоит свою совесть, но это невольно напомнит Стивену о детстве, которое лучше было бы забыть.

Дороти берет в руки следующую пару:

– Эти для Джексона. Я так и не извинилась перед ним за то, что вмешивалась в вашу жизнь. – (От этих слов меня пробирает озноб.) – Если бы не я, вы были бы сейчас мужем и женой. Ханна, это я посоветовала ему признаться тебе. Вина была для него чрезмерным грузом. Мать чувствует такие вещи. Эта его тайна разрушила бы позже ваш брак. Я была уверена, что ты простишь его, но я ошиблась.

– Я простила его. – Я сжимаю ее руку. – Но хорошо, что ты об этом сказала. Наверное, Джеку не стоило мне признаваться. Некоторые тайны лучше не раскрывать.

Дороти вскидывает подбородок:

– Например, те, что связаны с твоей матерью?

Я съеживаюсь:

– Я никогда не говорила ни о какой тайне.

– И не надо было. Ханна, мать просто так не бросит своего ребенка. Ты уже отправила ей свой Камень прощения?

Мне становится грустно и горько.

– Она не писала мне писем, я узнала от Джулии.

Дороти тихо фыркает:

– А тебе не приходит в голову, что отец мог ничего не сказать своей подруге?

– Дороти, мне нужно время, чтобы обдумать это.

– Пока не зажжешь свет повсюду, чтобы отступила тьма, никогда не сможешь отыскать дорогу. Так говорит Фиона Ноулз.

Глава 6

По дороге домой я заезжаю в «Гайз» на Мэгезин-стрит и покупаю еду навынос. Потом стою в сумерках у себя на кухне, тупо уставившись на светящийся экран ноутбука, и поглощаю сэндвич «По’бой» с жареными устрицами и картофель фри.

Пока не зажжешь свет повсюду, чтобы отступила тьма, никогда не сможешь отыскать дорогу. Слова Дороти – или Фионы – приводят меня в смущение. Каково это – ощущать, что совесть твоя не запятнана, а ты чистый, достойный человек?

Черт! Зачем забивать себе голову? Можно подумать, моих проблем на работе и в личной жизни мало для того, чтобы бизнес «Гайза» процветал. Я подхожу к холодильнику и открываю дверцу морозильной камеры. Вглядываюсь в морозное нутро, пока не замечаю то, что мне нужно: кварту карамельного мороженого с морской солью. Тянусь за ним, но в последний момент останавливаю себя. С силой захлопываю дверцу, жалея, что не могу запереть ее на замок. В телевизионном бизнесе калории – разрушители карьеры. Хотя Стюарт пока не решился принести в мою гардеробную весы, он ясно дал понять, что горизонтальные полосы не для меня.

Возьми же себя в руки!

Я бросаю бумажные обертки в корзину для мусора и иду в гостиную. За французскими дверями на балкон день медленно превращается в вечер. Семьи садятся за обед, мамы собираются купать малышей.

Мои мысли сами собой переключаются на Джека. Уверена ли я, что сказала сегодня Дороти правду? Не признайся мне тогда Джек, я не узнала бы о его измене и мы были бы уже три года женаты. Он работал бы ресторанным консультантом здесь, в Новом Орлеане, а не в Чикаго. Нашему первому ребенку мог исполниться год, и мы подумывали бы о втором.

Зачем ему надо было все испортить? Эми была его стажером! Двадцать лет, черт побери! Не стоит поддаваться эмоциям. Хотела бы я, чтобы он утаил от меня правду? Не могу ответить. К тому же теперь я уверена, что все к лучшему. Тогда я не встретила бы Майкла. А с Майклом мне лучше, чем было с Джеком. Конечно, Джек был милым, и с ним я много смеялась. Но Майкл – моя судьба. С ним мне тепло, он умный, а то, что у него мало свободного времени, в какой-то степени гарантирует верность.

Я замечаю на стуле свою сумку, которую я недавно бросила туда. Подхожу и вынимаю из сумки маленький мешочек. Мне на ладонь высыпаются камешки. Перебирая их, как четки, я иду к столу и достаю лист бумаги.

Чувствуя, как сильно колотится сердце, я пишу первое слово:

Мама,

Делаю глубокий вдох и продолжаю:

пожалуй, пришло время нам помириться.

Рука дрожит так сильно, что я не могу писать. Откладываю ручку и встаю со стула. Нет, не могу!

Открытая французская дверь манит меня, и я выхожу на балкон. Опираясь на металлическое ограждение, я завороженно смотрю с шестого этажа на пурпурные и оранжевые сполохи на закатном небе. Внизу по Сент-Чарльз-авеню движется трамвай, но вскоре останавливается у зеленой полоски газона, разделяющей бульвар.

Почему Дороти так настойчива? Я рассказала ей о своем прошлом в тот самый день, когда мы встретились в вестибюле дома «Эванджелина». Мы поболтали минут десять, а потом она предложила продолжить разговор наверху.

– Моя квартира шесть семнадцать. Выпьешь со мной коктейль? Я приготовлю нам «Рамос физз». Ты ведь пьешь, да?

Дороти мне сразу понравилась. Я решила для себя, что ее личность состоит из двух частей меда и одной части бурбона. Она смотрит человеку прямо в глаза, и у того возникает чувство, что они знакомы всю жизнь.

Мы сидели в разномастных креслах, потягивая восхитительный новоорлеанский коктейль, приготовленный из джина, сливок и цитрусовых соков. Прихлебывая напиток, она рассказала мне, что в разводе уже тридцать четыре года, что на двадцать лет дольше ее замужества.

– Очевидно, Стивен из всех женских прелестей отдавал предпочтение груди, а в те времена мастэктомию делали не так аккуратно. Было очень тяжело, но я справилась. Интересы молодой южанки с трехлетним сыном на руках сводились к желанию добиться положения в обществе, пока не удастся найти нового мужа и отца для Джексона. Моя мама пришла в ужас, узнав, что я осталась одна и выбрала для себя работу учительницы английского языка в старшей школе Уолтера Коэна. Шло время, и двадцать лет пролетели, не оставив следа, как капли летнего дождя на тротуаре.

Дороти с грустью рассказывала о том, как росла в Новом Орлеане в семье известного акушера-гинеколога.

– Папа был чудесным человеком, – вспоминала она. – Но маме казалось, что быть женой акушера не слишком престижно, ведь она выросла в одном из роскошных особняков на Одюбон-драйв. Ее желания всегда превосходили папины амбиции.

Видимо, тогда «Рамос физз» ударил мне в голову, и неожиданно для себя я начала рассказывать Дороти о своей семье, что делаю крайне редко.

Мне было одиннадцать, когда отца «продали», и он перешел из «Атланта брейвз» в «Детройт тайгерз». За шесть недель в нашей жизни произошли большие изменения. Родители купили дом в богатом пригороде Блумфилд-Хиллз и определили меня в крутую частную школу для девочек. В первый же день я поняла, что никогда не стану своей в этом сплоченном кружке шестиклассниц. Потомкам автомобильных магнатов вроде Генри Форда и Чарльза Фишера не было дела до тощей новенькой, чей отец оказался рядовым игроком в бейсбол из округа Скулкилл в Пенсильвании. По крайней мере, так решила Фиона Ноулз, заводила девчонок. Остальные пятнадцать шли за Фионой, как бараны за вожаком.

В то время моей маме, хорошенькой дочери шахтера, был всего тридцать один. И я считала ее своей единственной подругой. В нашей богатой округе мама стала таким же изгоем, как и я. Это чувствовалось по тому, как она, с отсутствующим видом уставившись в окно, до конца выкуривала сигарету. К сожалению, у нас не было выбора. Папа обожал бейсбол. А мама, так и не получившая образования, любила отца – или я так думала.

Мой мир рухнул холодным ноябрьским вечером, через тринадцать месяцев после нашего переезда. Я накрывала на стол, поглядывая из окна кухни на падающий снег и жалуясь маме на нескончаемую череду серых холодных дней, на приближение зимы. Мы обе скучали по нашему дому в Джорджии, любили вспоминать голубое небо и теплый бриз. Впервые после нашего переезда мама со мной не согласилась.

– Перестань жаловаться, – сухо произнесла она. – Конечно, на юге климат лучше, но это не так важно. Просто тебе надо изменить свое отношение.

Я обиделась и подумала даже, что теряю союзника, но не успела возразить, потому что в этот момент на пороге появился улыбающийся отец. В сорок один год он был самым возрастным игроком высшей лиги. Первый его сезон в Детройте прошел неудачно, и он часто хандрил. Но в тот вечер он швырнул куртку на стул, схватил маму в охапку и закружил ее по комнате.

– Мы возвращаемся домой! – прокричал он. – Перед тобой главный тренер «Пантерз».

Я понятия не имела, кто такие «Пантерз», но отлично помнила, где мой дом. Атланта! Хотя мы прожили в Джорджии всего два года, мы считали ее своей. Мы были там счастливы, устраивали барбекю и вечеринки с соседями, проводили выходные в Тайби-Айленде.

Мама отмахнулась от отца:

– От тебя разит как из бочки.

Ему, кажется, было все равно. И мне тоже. Я испустила радостный вопль, и отец подхватил меня. Я с удовольствием вдыхала знакомый запах виски «Джек Дэниелс» и сигарет «Кэмел». Было так непривычно и чудесно оказаться в объятиях этого большого красивого мужчины. Я оглянулась на маму, думая, что она кружится в танце. Но она стояла, опершись руками о раковину и глядя в сумрак за окном.

– Мама! – крикнула я, вырываясь из объятий отца. – Мы едем домой! Разве ты не рада?

Она обернулась, и я увидела, что ее лицо покрыто красными пятнами.

– Ханна, иди в свою комнату. Нам с твоим папой надо поговорить. – Голос ее звучал глухо.

Так бывало и у меня, когда я готова была расплакаться. Я нахмурилась. Что случилось? Это же возможность уехать из Мичигана. Мы вернемся в Джорджию, где тепло и солнечно и меня любят девочки.

Фыркнув, я выбежала из кухни. Но не поднялась по лестнице к себе в спальню, а спряталась за диваном в гостиной, прислушиваясь в темноте к разговору родителей.

– Тренерская работа в колледже? – донеслись до меня слова мамы. – С чего это вдруг, Джон?

– Ты несчастлива здесь, Сюзанна, и не пытаешься этого скрыть. И, честно говоря, я слишком стар для игры. Эта работа в колледже – своего рода тактический ход. Через несколько лет я смогу претендовать на место в высшей лиге. Признаюсь, заработанных мной денег хватит надолго, и я вполне мог бы не работать.

– Дело опять в выпивке?

– Нет! Черт, я думал, ты обрадуешься! – в сердцах выкрикнул отец.

– Я подозреваю, ты чего-то недоговариваешь.

– Подозревай все, что хочешь. Мне предложили это место, и я согласился. Я уже дал ответ.

– Не обсудив со мной? Как ты мог?!

Я качаю головой. Почему мама так расстроена? Ведь ей здесь тоже не нравится. А папа сделал это для нее, для нас. Она должна быть ужасно счастлива.

– Никак не могу тебе угодить. Сюзанна, чего же ты хочешь?

Я слышала приглушенные рыдания мамы. Мне хотелось подбежать к ней, успокоить. Но я прикрыла рот ладонью и ждала.

– Я… я не могу уехать.

Мне пришлось прислушиваться, чтобы услышать папу, говорившего очень тихо.

– Господи, ты серьезно?

А потом я услышала странный звук, напоминавший вой зверя. Это были сдавленные рыдания отца, хриплым голосом умолявшего мать поехать с ним. Он говорил, что она нужна ему, что он любит ее.

Меня охватила паника, душа наполнилась смятением и ужасом. Я никогда не видела, чтобы отец плакал. Он был сильным и всегда сдержанным. Моя жизнь рушилась. Из своего укрытия я смотрела, как мама поднимается по лестнице, а потом хлопнула дверь спальни.

На кухне стул царапнул пол. Я представила себе, как отец опускается на него, пряча лицо в ладони. Потом вновь раздался приглушенный вой человека, потерявшего свою любовь.

Неделю спустя тайна была раскрыта. Моего отца снова «продали», но на этот раз его жена. Она нашла ему замену – мастера из деревообрабатывающей мастерской по имени Боб, подрабатывающего в межсезонье плотником. Методист из нашей школы порекомендовала его маме, когда прошлым летом папа затеял ремонт нашей кухни.

В итоге я все же получила то, о чем мечтала, хотя переехала к папе в Атланту лишь через девять месяцев. Мама осталась в Детройте с мужчиной, которого любила больше, чем моего отца. И больше, чем меня.

* * *

И после этого я должна быть с ней милой и дружелюбной? Я вздыхаю. Дороти не знает и половины правды. Вся история известна лишь четверым, и одного из них уже нет в живых.

Я пыталась рассказать свою историю Майклу, надеясь на его сочувствие. Это было на нашем третьем свидании, после чудесного ужина в «Арно». Мы сидели в моей гостиной и пили «Пиммс». Он поведал мне подробности об аварии, приведшей к трагической гибели его жены, и мы оба плакали. Раньше я никому не рассказывала свою историю, но в тот вечер мне было рядом с ним так комфортно, что я решилась. Я начала с самого начала, но закончила на том же месте, где всегда, умолчав о ночном происшествии с Бобом.

– Я переехала в Атланту вместе с папой. Первые два года я виделась с мамой раз в месяц, всегда на нейтральной территории – обычно в Чикаго. Папа не разрешал мне навещать ее дома, да мне этого особо и не хотелось. Он всегда старался меня защитить, и это вызывало восхищение. Когда мы жили с мамой, я не была близка с отцом. Мы с ней были неразлучны, а папа был где-то на левом поле, в прямом и переносном смысле. Редко бывая дома, он был то ли в пути, то ли на тренировке, но чаще всего в баре. – (Майкл вскинул брови.) – Да, отец любил повеселиться, любил виски.

Я опустила глаза, стыдясь того, что пытаюсь скрыть правду о человеке, которого без натяжки можно было бы назвать алкоголиком. Мой голос срывается, и я замолкаю на несколько минут, собираясь с духом, чтобы продолжить.

– Вот так. После окончания школы я с ней не виделась и не разговаривала. Но теперь я в порядке, все хорошо. Не понимаю, с чего вдруг я разревелась.

– Это тяжело. – Майкл обнимает меня за плечи и притягивает к себе. – Не думай об этом, милая. Твоя мама просто запуталась. Если бы она только знала, какое сокровище потеряла.

Он поцеловал меня в макушку, и этот заботливый, почти отеческий жест затронул уголок моей души. Но у меня в голове все еще звучала прощальная фраза Джексона, с которым мы расстались год назад. Неудивительно, что ты так легко меня отпустила, Ханна. Мы никогда по-настоящему и не были вместе. Эти слова разрывали мне сердце. Впервые в моей жизни кто-то попытался разрушить стену, которую я столь тщательно возводила, чтобы оградить свои чувства.

А сейчас, сидя рядом с Майклом, я, толком не подумав, выпалила:

– Он… ее друг Боб… он трогал меня. Мама мне не поверила. Вот почему я уехала из Мичигана. А мама осталась с ним…

Ужас на лице Майкла заставил меня замолчать.

– Я хочу дать тебе совет, Ханна. Некоторые свои секреты лучше не раскрывать. Как публичные фигуры, мы должны думать о своем имидже.

Я в замешательстве взглянула на него:

– Имидже?

– Просто я хочу сказать, что у тебя имидж приятной девушки, живущей по соседству. Хорошие манеры, безупречное прошлое. Таков твой образ. И не стоит давать повод думать, что этот образ ненастоящий.

Ханна, нам было приятно узнать, что Вы приняли наше предложение. Вся наша команда в восторге от Вашей идеи. Шоу с участием Фионы Ноулз идеально отвечает нашим интересам, а Ваша собственная история придаст всему нужные акценты.

Моя ассистентка Бренда Старк вскоре с Вами свяжется. Она запланировала собеседование на 7 апреля.

С нетерпением жду встречи.

Джеймс

– Черт! – вскрикиваю я, глядя на экран ноутбука. – Меня сейчас стошнит.

Джейд постукивает пальцем по кисточке с пудрой, осыпая мой полиэтиленовый халат кремовыми хлопьями.

– В чем дело?

Я открываю документ на своем компьютере:

– Смотри, Джейд. Помнишь то предложение, которое меня попросили написать для WCHI? Похоже, оно им понравилось. Но знаешь, я многое там придумала. Я не признаюсь им, что прошло два года, прежде чем я отправила свой камень Фионе. А моя мать… В своем предложении я пишу, что моя мать придет на шоу. Это ложь. Я не посылала ей камень. Эту часть я тоже придумала.

Джейд похлопывает меня по плечу:

– Эй, успокойся! Это всего лишь идея, так ведь? Может, ничего и не снимут.

Я вскидываю руки:

– Кто знает? Но мне как-то не по себе. Что, если меня спросят? Я ужасная лгунья!

– Тогда отправь ей камень.

– Маме? Нет, нет! Я не могу ни с того ни с сего послать ей камень. Я не видела ее много лет.

Джейд хмурится, глядя на меня в зеркало:

– Можешь. Если захочешь. – Она берет баллончик с лаком для волос и встряхивает его. – Но меня это не волнует. Врать я не умею: надеюсь, эта работа тебе не достанется.

– Не достанется какая работа?

В дверях появляется Клаудия, одетая в платье-футляр сливового цвета. На ее плечи ниспадают кудри, напоминающие о кукле Барби, которая у меня была в детстве.

– О, привет, – киваю я. – Эта работа в…

– Нигде, – перебивает меня Джейд. – Что тебе надо, Клаудия?

Она подходит к моему креслу:

– У меня сегодня в утреннем эфире такая глупая тема: средство от комаров с лучшим запахом. – Клаудия протягивает нам два пузырька. – Хочу услышать ваше мнение, дамы.

Она сует в лицо Джейд одну бутылочку, потом вторую, с распылителем.

– Первая, – говорит Джейд и отворачивается.

Похоже, она даже не понюхала, просто хочет избавиться от Клаудии.

– А тебе, Ханна?

Я ставлю ноутбук на стол и беру первый пузырек:

– Неплохо.

Потом она подносит к моему носу пузырек с распылителем. Я нюхаю:

– Гм… Не чувствую запаха.

– Да вот же.

Последнее, что я вижу, – это палец Клаудии, нажимающий на насадку. Потом мне в глаза словно впиваются тысячи иголок.

– Ой! Вот черт! – Плотно зажмурив глаза, я закрываю их ладонями.

– Ох, прости, пожалуйста, Ханна!

– О черт! Ой-ой-ой! Глаза горят!

– Иди сюда! – командует Джейд. – Надо промыть глаза.

Я слышу тревогу в ее голосе, но не могу поднять веки. Джейд подводит меня к раковине и ополаскивает мне лицо. Но глаза отказываются открываться, по щекам сами собой текут слезы.

– Мне так жаль, – снова и снова повторяет Клаудия.

– Все в порядке, – говорю я, склоняясь над раковиной и тяжело дыша. – Не беспокойся.

Из другого конца комнаты доносятся приближающиеся шаги. Судя по торопливой походке, это Стюарт.

– Что здесь у вас происходит, черт побери?! О боже! Что с тобой, Фарр?

– Клаудия брызнула… – начинает Джейд, но я перебиваю ее:

– Мне в глаза попало средство от комаров.

– Чудненько. У тебя через десять минут эфир. – (Я чувствую его рядом, представляя себе, как он наклоняется над раковиной и таращится на меня.) – Господи Исусе! Ну и физиономия! Страшилище какое-то!

– Благодарю, Стюарт.

Я могу только догадываться, как выгляжу с красными, воспаленными глазами и мокрыми щеками, измазанными макияжем. Но надо ли было об этом говорить?

– Ладно, меняю программу, – заявляет Стюарт. – Клаудия, тебе надо включиться. Будешь вести передачу по крайней мере до того момента, пока она не станет похожа на человека.

Я поднимаю голову и слепо оглядываюсь по сторонам:

– Погодите. Нет, я…

– Конечно, – раздается голос Клаудии. – Рада помочь.

– Дайте мне пару минут, – прошу я, пытаясь поднять веки пальцами.

– Умеешь работать в команде, Клаудия, – говорит Стюарт, я слышу, как его лоферы поскрипывают где-то у двери. – Фарр, у тебя сегодня выходной. И в следующий раз не будь такой беспечной.

– Об этом не волнуйтесь, – скривившись, произносит Джейд. – И, Стюарт, не забудьте прихватить с собой эту дрянь.

Я слышу, как Клаудия, задохнувшись, пытается что-то сказать.

– Джейд! – укоряю я подругу за грубость.

В комнате повисает напряженное молчание, через секунду прерванное Джейд.

– Этот спрей от комаров, – сообщает она, передавая флакон Стюарту.

Дверь закрывается, и мы остаемся одни.

– Какая подлая стерва! – не выдерживает Джейд.

– Перестань! – Я прикладываю к глазам салфетку. – Ты же не думаешь, что она сделала это специально?

– Солнышко, тебе известно такое слово «ма-ни-пу-ли-ро-вать»?

Глава 7

Две недели спустя, в среду утром, я прибываю в аэропорт О’Хара. На мне темно-синий костюм и туфли на высоком каблуке, через плечо перекинута дорожная сумка. Меня встречает крепкий парень лет двадцати с табличкой «Ханна Фарр/WCHI».

Мы выходим из терминала на улицу, и меня едва не сбивает с ног порыв холодного ветра.

– Я думала, у вас уже весна, – говорю я, поднимая воротник плаща.

– Добро пожаловать в Чикаго. – Он кладет мою сумку в багажник «кадиллака». – На прошлой неделе было около шестидесяти градусов, а этой ночью – шестнадцать[2].

Мы едем по шоссе I-90 в главный офис WCHI на Логан-сквер. Я засовываю ладони между колен, надеясь согреть их, а заодно и успокоиться перед предстоящим собеседованием. Зачем только мне взбрело в голову придумать эту историю с прощением?

С заднего сиденья я смотрю в окно на затянутое тучами небо, с которого на блестящий асфальт сыплется мокрый снег. Мы проезжаем пригород с его кирпичными домами и отдельно стоящими гаражами. Неожиданно я вспоминаю Джека.

Как глупо! Джек живет в центре города, а не на окраине. Находясь сейчас в Чикаго, я невольно задумываюсь о том, какой могла бы быть наша жизнь, если бы он не предал меня. Возможно, я осталась бы с ним, поддавшись его мольбам, и мы жили бы в одном из этих уютных домиков. Была бы я сейчас счастливее, если бы не придала значения его интрижке с той девицей? Нет. Отношения, построенные на недоверии, долго не продержатся.

Пытаясь отвлечься, я достаю телефон и набираю номер единственного человека, который может по мне скучать.

– Привет, Дороти, это я.

– О Ханна, как я рада тебя слышать! Представляешь, сегодня утром я получила еще один мешочек с Камнями прощения! От Патрика Салливана… Ты ведь его знаешь, у него такой низкий голос? От него всегда пахнет так, будто он только что вышел из парикмахерской.

Я улыбаюсь, слушая описания Дороти. Они всегда связаны с запахами и звуками, а не с визуальными образами.

– Да, я знаю Патрика. Он прислал тебе камень?

– Прислал. Просил прощения за годы забвения, как он выразился. Видишь ли, мы с ним давно знакомы. Он коренной новоорлеанец, как и я. У нас был роман, еще в Тулейнском университете. И тут вдруг я узнаю, что он получил стипендию на обучение в Тринити-колледже в Дублине. Мы расстались вполне мирно, но я никак не могла понять, почему он столь внезапно разорвал отношения. Мне казалось, мы любим друг друга.

– И он попросил прощения?

– Да. Все эти годы бедняга нес на себе тяжкий груз. Видишь ли, мы оба собирались подать заявку на престижную стипендию Тринити-колледжа. Мы мечтали вместе поехать в Ирландию, провести там лето, изучая поэзию и гуляя по живописным окрестностям, а потом вернуться домой. Мы вместе часами писали эссе для поступления. Господи, мусорная корзина была доверху заполнена испорченными листками! Вечером перед финальным сроком подачи мы с Пэдди сидели в столовке и вслух читали друг другу свои эссе. Когда он читал свое, я едва не расплакалась.

– Было так трогательно?

– Нет, было ужасно. Я не сомневалась, что его ни за что не примут. Ночью я не сомкнула глаз. Я была уверена, что получу стипендию, поскольку и оценки, и эссе у меня были хорошие. Но мне не хотелось ехать без Пэдди. К тому же я подумала, что он сильно расстроится, если я получу стипендию, а он – нет. Наутро я приняла решение и не стала подавать заявку.

– И он спокойно к этому отнесся?

– Я ничего ему не сказала. Мы вместе пошли к почтовому ящику, чтобы бросить письма, но я опустила пустой конверт. Три недели спустя Пэдди сообщил мне, что его приняли.

– Приняли? Так вы могли бы поехать вместе!

– Его родители были очень счастливы, ведь сын будет учиться на родине их предков. Я постаралась скрыть удивление… и разочарование. Он был на седьмом небе от счастья и не сомневался, что вскоре и я получу положительный ответ. Разумеется, я не решилась сказать ему, что так мало верила в его успех, что сама лишила себя шанса. Выждав два дня, я сообщила ему, что мою заявку отклонили. Пэдди страшно переживал. Клялся, что не поедет без меня.

– Получается, вы оба проиграли.

– Нет. Я сказала ему, что глупо упускать свой шанс, что дождусь его возвращения в сентябре. Я настояла на том, чтобы он поехал.

– И он уехал?

– Да, в июне. Больше я его не видела. Двадцать пять лет он жил в Дублине. Стал архитектором. Женился на ирландской девушке. У них трое сыновей.

– И сегодня он наконец прислал извинение за то, что бросил тебя?

– Как и я, Пэдди понимал, что не может претендовать на стипендию. И ему тоже совсем не хотелось со мной расставаться. Ему необходимо было как-то повысить шансы на получение стипендии. В тот вечер он достал из мусорной корзины один из моих очерков. Позже он перепечатал его. Очевидно, это было удачное эссе на тему семейных ценностей и поиска корней. Совершенно его не помню. Пэдди пишет, что его приняли благодаря моему эссе. Только представь! Он столько лет жил с чувством вины.

– Что ты ему ответила?

– Разумеется, я простила его. Я много лет назад простила бы его, если бы он извинился.

– Разумеется. – Я задумываюсь о том, что было бы, если бы Патрик Салливан поверил в любовь Дороти. – Какая удивительная история!

– Эти камни, Ханна, здесь у нас более популярны, чем новый постоялец-мужчина, – смеется Дороти. – В нашем возрасте эти камешки дают возможность очиститься, стать в чем-то лучше, перед тем как опустится занавес в последнем акте, так сказать. Чудесный дар преподнесла нам мисс Ноулз. Несколько человек собираются поехать на встречу с Фионой в магазин «Октавия» двадцать четвертого. Мэрилин тоже поедет. Может быть, и ты присоединишься.

– Может быть, – говорю я. – Но я пока не уверена. По-моему, камня недостаточно, чтобы снять с человека вину за украденное эссе. Или за издевательства, если уж на то пошло. Похоже, люди стремятся искупить вину за свои грехи чересчур легко.

– Знаешь, я тоже об этом размышляла. Иные грехи слишком велики не то что для камешка, а даже для булыжника. В некоторых случаях мало просто попросить прощения. И тогда мы заслуживаем определенного наказания.

Я думаю о матери и чувствую, как учащается пульс.

– Согласна.

– Вот почему я пока не решаюсь отправить камень Мэри. Надо сделать что-то такое, что поможет мне по-настоящему искупить свою вину. – Голос Дороти становится тише, будто мы с ней заговорщики. – А как ты? Еще не связалась с мамой?

– Дороти, прошу тебя, ты не знаешь всей истории.

– А ты знаешь? – спрашивает она тоном строгой учительницы. – «Сомнение неприятно, но состояние уверенности абсурдно». Это слова Вольтера. Прошу тебя, не будь столь уверена в своей правоте, Ханна. Выслушай мнение другой стороны – твоей матери.

* * *

Через сорок минут «кадиллак» останавливается перед вытянутым двухэтажным кирпичным зданием. Наша студия в Новом Орлеане заняла бы одно крыло этого монстра. У входа, окруженного елями, висит табличка «WCHI». Я ступаю на мокрый тротуар и делаю глубокий вдох. Шоу начинается.

Джеймс Питерс проводит меня в конференц-зал, где за овальным столом уже собрались пятеро высших руководителей канала – трое мужчин и две женщины. Я готовлюсь к тому, что меня будут поджаривать на вертеле, но вместо этого у нас получается приятный разговор коллег. Они задают вопросы о Новом Орлеане, о моих интересах, о том, как я представляю себе программу «Доброе утро, Чикаго», кого хотела бы пригласить на свое шоу.

– Нас больше всего заинтересовала ваша идея, – говорит с дальнего конца стола Хелен Кампс. – Здесь, на Среднем Западе, Фиона Ноулз со своими Камнями прощения произвела настоящий фурор. А то, что вы знакомы и были одной из тех, кому она послала камни, делает историю еще более увлекательной. Мы с радостью снимем эту программу, если вы будете у нас работать.

У меня сводит живот.

– Отлично, – мямлю я.

– Расскажите нам о том, что произошло, когда вы получили камни, – обращается ко мне седовласый мужчина, чье имя я не запомнила.

Чувствую, как у меня горит лицо. Именно этого я и опасалась.

– Ну… я получила камни по почте и вспомнила Фиону, девочку, которая постоянно изводила меня в шестом классе.

В разговор вступает Джен Хардинг, вице-президент по маркетингу:

– Интересно, вы сразу отправили ей камень или раздумывали несколько дней?

– Или недель, – добавляет мистер Питерс, словно это максимально допустимое ожидание.

Я нервно смеюсь:

– Да, я выждала несколько недель.

А точнее, сто двенадцать недель.

– И вы отправили второй камень своей матери? – спрашивает Хелен Кампс. – Трудно было это сделать?

Господи, нельзя ли поскорее закруглиться?! Я прикасаюсь к кулону с бриллиантами и сапфиром, почти ставшему моим талисманом.

– В книге Фионы Ноулз есть строчка, очень мне созвучная. – Я вспоминаю любимую цитату Дороти и повторяю ее, как чертова лицемерка: – «Пока не зажжешь свет повсюду, чтобы отступила тьма, никогда не сможешь отыскать дорогу».

У меня щекочет в носу и на глаза наворачиваются слезы. Впервые я до конца осознаю смысл этих слов. Я потерялась в темноте, так и не сумев отыскать дорогу. Вот я сижу здесь, выдумываю историю о прощении, лгу всем этим людям. Ради чего?

– Мы рады, что вы нашли свой путь. – Джен подается вперед. – И, к счастью для себя, мы нашли вас!

* * *

Мы с Джеймсом Питерсом сидим на заднем сиденье такси, мчащегося по Фуллертон-авеню к «Кинзи-Чопхаус», где за ланчем встречаемся с двумя ведущими телеканала.

– Отлично справились сегодня утром, Ханна, – говорит Джеймс. – У нас на WCHI прекрасная команда. Надеюсь, вы впишетесь.

Да уж, ввела всех в заблуждение. Какого черта я выбрала в качестве темы эти Камни прощения! Ни под каким видом не стану приглашать на шоу свою мать. Я улыбаюсь ему:

– Благодарю. Ваша команда действительно впечатляет.

– Буду с вами откровенен. У вас потрясающее предложение, и я посмотрел видео, которое вы прислали. Это одно из лучших, что я видел за последнее время. Я следил за вами десять лет. Моя сестра живет в Новом Орлеане и говорит, что вы настоящая звезда. Но в последние три месяца ваши рейтинги падают.

Я стискиваю зубы. Пожаловаться бы сейчас на Стюарта, рассказать о дурацких темах, которые он выбирает, но мне неудобно это делать. В конце концов, у меня собственное шоу – «Шоу Ханны Фарр».

– Верно. Раньше было лучше. Вся ответственность лежит на мне.

– Я знаком со Стюартом Букером. Работали вместе в Майами, а потом я перебрался сюда. Вы губите свой талант на WNO. Здесь с вашим мнением станут считаться. Нанимайтесь к нам на работу, и мы вскоре снимем программу с Фионой Ноулз. Обещаю вам.

Сердце подпрыгивает к горлу.

– Приятно слышать, – произношу я, ощущая при этом гордость от победы и панический страх одновременно.

* * *

Входя в девять часов вечера в холл небольшого бутик-отеля на Оук-стрит, я все еще взбудоражена. Несусь к стойке регистрации, словно это может ускорить мой отъезд. Я мечтаю уехать из этого города и забыть о лживом собеседовании. Как только приду к себе в номер, позвоню Майклу и скажу ему, что вернусь домой пораньше, чтобы успеть к нашему субботнему свиданию.

Мысль об этом подбадривает меня. Изначально я забронировала обратный билет на воскресенье, рассчитывая, что Майкл с Эбби прилетят ко мне на выходные в Чикаго. Но когда я готовилась к отъезду, позвонил Майкл и сказал, что Эбби нездоровится. Им пришлось отменить поездку.

Я собиралась сказать Майклу, чтобы он приезжал один, как обещал делать, если я переберусь сюда. Но Эбби нездорова или, по крайней мере, так говорит. Какой же надо быть бесчувственной, чтобы ожидать, что отец оставит больную дочь! Я качаю головой. Убеждаю себя не подвергать сомнению мотивы больного ребенка.

Проходя по мраморному холлу, я замечаю его и замираю на месте. Он сидит в кресле с подголовником и смотрит в сотовый. Заметив меня, он встает.

– Привет! – произносит он, засовывая телефон в карман и направляясь ко мне своей ленивой походкой.

Время как будто останавливается. У него все та же кривая улыбка и те же растрепанные волосы. Но это южное очарование, которое сразу покорило меня тогда, никуда не делось.

– Джек, что ты здесь делаешь? – испытывая легкое головокружение, спрашиваю я.

– Мама сказала, что ты в городе.

– Ну разумеется.

Мне больно оттого, что Дороти все еще питает надежду, что мы с Джеком каким-то образом помиримся и опять будем вместе.

– Мы можем где-нибудь поговорить? – Он указывает большим пальцем на лифт. – Внизу есть бар, – сообщает он, словно ничего странного нет в том, чтобы сидеть с бывшим в баре чужого города.

* * *

Мы устраиваемся в кабинке в форме подковы, и Джек заказывает два джина с мартини.

– Один со льдом, – добавляет он.

Мне приятно, что он помнит. Но я изменилась с тех пор, как мы были вместе. Теперь я не пью этот коктейль, а предпочитаю что-то полегче, вроде водки с тоником. Но Джек этого не знает, мы с ним не пили вместе больше двух лет.

Он рассказывает о своей работе и жизни в Чикаго.

– Жутко холодно, – тихо посмеиваясь, говорит он.

Но его глаза при этом остаются грустными, и я к этому так и не привыкла. Когда мы были парой, особенно в начале нашего романа, обещавшего так много, его взгляд лучился весельем. Интересно, не я ли одна в ответе за то, что это веселье исчезло?

Официантка ставит напитки на стол и уходит. Джек с улыбкой поднимает бокал:

– За старых друзей!

Я внимательно разглядываю сидящего передо мной мужчину, за которого едва не вышла замуж. Смотрю на его румяные щеки, кривую усмешку, веснушчатые руки с обкусанными ногтями. Он такой настоящий. Я испытываю к нему искреннюю симпатию, несмотря на предательство. Некоторые друзья похожи на старый любимый свитер. Обычно мы предпочитаем рубашки и футболки, но свитер всегда лежит в дальнем углу шкафа – удобный, родной, готовый согреть в холодные ветреные дни. Джек Руссо – это мой свитер.

– За старых друзей! – подхватываю я, ощущая подкрадывающуюся ностальгию.

Но я быстро отгоняю ее, ведь у меня есть Майкл.

– Рад тебя видеть. Потрясающе выглядишь, Ханна! Немного худая, но счастливая. Ты ведь счастлива, правда? Ты ешь хоть что-нибудь?

– Ага, за двоих, – со смехом отвечаю я.

– Отлично. Очевидно, это Мистер Правый сделал тебя счастливой.

Его мелкий подкол вызывает у меня улыбку.

– Джек, тебе бы он понравился. Он действительно заботится о людях. – «И обо мне», – мысленно добавляю я, не желая огорчать Джека. – Я живу, иду вперед, и ты должен тоже.

Он вертит в пальцах зубочистку с оливкой, и я вижу, что он о чем-то напряженно думает. Прошу, только не надо ворошить прошлое!

– У твоей мамы все хорошо, – говорю я, пытаясь переключить разговор на другую тему. – У нее новое увлечение – Камни прощения.

– Знаю, – смеется он. – На днях она прислала мне мешочек с камнями и письмо на трех страницах с извинениями. Добрейшая женщина на земле просит у меня прощения.

Я улыбаюсь:

– Немного жалею, что рассказала ей об этих камнях. Они для нее что-то вроде шоколадок «Дав», всегда лежащих около ее телевизора.

– В этом что-то есть, – кивает он. – Я отправил второй камень отцу. Знаешь, когда он повторно женился в тысяча девятьсот девяностом году, я отказался идти на его свадьбу.

– Ты подумал о своей маме. Уверена, он правильно тебя понял.

– Да, но это его задело. Он с Шерон по-настоящему счастлив. Теперь-то я понимаю. Правильно, что я попросил у него прощения. Надеюсь, и мама сможет когда-нибудь простить папу.

– Может, он никогда не просил у нее прощения.

Джек пожимает плечами:

– Может быть. Похоже, она увлеклась одним мужчиной.

– Мужчиной? Твоя мама?

– Он тоже живет в «Гарден-Хоуме». Мистер Салливан.

– Думаешь, у нее опять роман с Патриком Салливаном?

– Ага, я это чувствую. После расставания с отцом она ни с кем не встречалась. Может быть, она всю жизнь ждала старину Салливана. Может, именно ему удалось ее встряхнуть.

– Встряхнуть? – Я со смехом хлопаю его по плечу. – Да ты романтик!

– Что? – спрашивает он с улыбкой, и по скулам разбегается множество лучиков. – Мне удалось тебя встряхнуть.

– Опомнись, Руссо! – Я закатываю глаза, но мне приятно шутить и смеяться с Джеком.

– Просто я хочу сказать, что моя мама заслуживает любви, и, возможно, этот чувак Салливан может ей это дать. – Он пристально смотрит на меня. – Ты ведь знаешь мое мнение. Нельзя отказываться от людей, которых любишь. – В его голосе звучит упрек.

Я отвожу глаза, чувствую, как меня пронзает его взгляд.

– Пожалуй, мне пора. – Я отодвигаю бокал.

Джек хватает меня за руку:

– Нет! Я хотел… Мне надо поговорить с тобой.

Я ощущаю тепло его руки и вижу, как смягчается его взгляд. Сердце бьется чаще. Господи, надо взять себя в руки!

– Твоя мама говорила, что твой бизнес идет успешно. Ты уже нашел помещение для ресторана «У Тони»?

Джек мечтал объездить весь мир в поисках идеального местечка для ресторана в стиле Тони Сопрано, где гостям, сидящим на красных кожаных диванчиках, будут подавать «убийственный мартини». Он хвастался, что если найдет такой, то непременно купит его и назовет «У Тони».

Джек продолжает сжимать мою руку, даже не думая улыбаться:

– Я женюсь, Ханна.

– Что? – тупо спрашиваю я, видя, как дрогнули мышцы на его лице.

Он чуть заметно кивает. Я вырываю руку и обнимаю себя за плечи, внезапно почувствовав озноб. Любимый свитер больше не греет.

– Поздравляю, – бормочу я, поднимая бокал.

Рука у меня дрожит, и немного жидкости выплескивается через край. Двумя руками ставлю бокал и хватаю салфетку, чтобы чем-то занять себя и справиться с эмоциями.

– Знаешь, я решил, что ты должна знать. Ведь я дал тебе миллион шансов передумать. – Он вздыхает. – Господи, как это глупо! Холли замечательная. Она тебе понравится. – Джек улыбается. – И самое главное, что я люблю ее.

Мне трудно дышать. Холли. Он любит ее.

– А твоя мама знает об этом? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Она знала, что я встречаюсь с Холли, но не представляла, насколько это серьезно. Мы решили, что я должен тебе сказать. Она беременна. Холли, а не мама, конечно.

Он криво улыбается, а я вдруг начинаю рыдать.

– О господи! – бормочу я, отодвигаясь от него и вытирая глаза. – Прости. Отличная новость. Не знаю, что со мной такое. – Он протягивает мне салфетку, и я промокаю глаза. – Ребенок. Это чудесно.

Ничего чудесного. Я совершила огромную ошибку.

– Мне жаль, что у нас так все сложилось, Ханна. Ты была такой уверенной в себе, такой категоричной. Не признавала полутонов.

Я поднимаю на него глаза:

– Категоричной? Ты спал со своей стажеркой.

Джек поднимает палец:

– Один раз, о чем потом пожалел. Просто дело в том, Ханна, что я тебе не подхожу.

Какой он милый, помогает мне сохранить лицо. Как же я люблю его!

– Конечно нет. – Я растягиваю рот в улыбке. – Эти слезы только для того, чтобы тебя порадовать. – Я смеюсь сквозь слезы, потом закрываю лицо руками. – Откуда тебе знать, что ты не подходишь мне? Откуда такая чертовская уверенность?

Он гладит меня по плечу:

– Если бы любила, то никогда не позволила бы мне уйти. Я ведь сказал, нельзя отказываться от людей, которых любишь.

Я пристально смотрю на него, думая, прав он или это мой изъян – врожденная неспособность прощать или даже любить. Я вспоминаю о маме и моих сложных взаимоотношениях с ней.

– У тебя внутри стальной стержень, Ханна. Ты не согласна согнуться даже чуть-чуть. В основном это идет тебе на пользу.

Я хватаю сумку:

– Мне пора.

– Подожди.

Джек достает несколько купюр и бросает их на стол. Я слышу за спиной его торопливые шаги. Я почти бегу, минуя лифт, не в силах оказаться в небольшом замкнутом пространстве с моим бывшим, задумавшим жениться. Распахнув дверь на лестницу, я бегу вверх по бетонным ступеням. Джек бежит за мной. На середине марша он хватает меня за локоть:

– Ханна, стой! – Он поворачивает меня к себе, в его глазах проскальзывает нежность. – Он существует, Ханна, мужчина-огонь, который растопит сталь. Но это не я. И никогда не был тем мужчиной.

Глава 8

Проходит сорок минут, и только тогда я звоню Майклу. Я слишком расстроена, и голос у меня звучит глухо. Не хочу, чтобы он неверно истолковал мои эмоции. Мои слезы на встрече с Джеком нисколько не умаляют мои чувства к Майклу.

К счастью, он не вполне трезв и не улавливает моего настроения.

– Как Эбби? – спрашиваю я.

– Отлично, – будничным тоном отвечает он.

И я снова начинаю сомневаться, была ли девчонка вообще больна. Джек прав. Я действительно чересчур резка в своих оценках.

Вкратце рассказываю ему о дне, проведенном на канале WCHI:

– Я одна из трех отобранных кандидатов. Похоже, я им понравилась, но результат мне сообщат лишь через несколько недель. Сам знаешь, сколько времени занимают подобные вещи.

– Мои поздравления. Похоже, тебе все удалось. – Он зевает, и я представляю себе, как он посматривает на часы, стоящие на тумбочке. – Хочешь о чем-то еще рассказать?

Я ощущаю себя чиновником, присутствующим на заседании городского совета с ним во главе.

– Нет, это, пожалуй, все. – Я не рассказываю ему про Джека, да и не о чем тут говорить, однако, поддавшись порыву, задаю ему вопрос: – Я неуступчивый человек, Майкл? Слишком категоричный?

– Гм?..

– Но я могу измениться. Могу стать мягче, научиться прощать. Могу стать более открытой. Действительно могу.

– Нет, вовсе нет. Ты замечательная.

* * *

Огромная гостиничная кровать кажется узкой. Мне не дают спать мысли о Джеке и его будущей жене, о Майкле и Эбби. Я ворочаюсь, стараясь не думать о собеседовании, о своем надуманном намерении помириться с матерью.

Едва рассветает, я меняю пижаму на спортивные лосины.

Не спеша иду по набережной озера Мичиган, засунув руки в карманы и размышляя о своем будущем. Что, если я действительно получу здесь работу? Смогу ли я жить в этом городе? У меня здесь нет ни одной подруги, а теперь я потеряла и Джека.

Навстречу мне попадается пара: симпатичная женщина с темно-рыжими волосами и мужчина в плаще. На его плечах сидит очаровательный малыш. Чего бы я только не отдала, чтобы поменяться с ними местами!

Мысли обращаются к маме. Похоже, вся вселенная в заговоре против меня. Сначала Дороти уговаривает меня помириться с ней. Потом это чертово предложение о работе, которое заставляет меня чувствовать себя обязанной что-то предпринять. И в довершение всего, вчерашнее замечание Джека о том, что нельзя отказываться от тех, кого мы любим. Неужели я действительно слишком строго сужу маму? Ничего для себя не решив, я выбрасываю эту мысль из головы.

А в мозгу все быстрее роятся новые бурные мысли. Я вспоминаю счастливую мамину улыбку, с которой она смотрела на Боба. Вспоминаю, как каждое утро она стояла у панорамного окна в нашей гостиной, поджидая его машину. Он тогда ремонтировал нашу кухню, и она выходила к нему с чашкой кофе. Слышу, как доносится ее смех из дворика, где они сидели после долгого рабочего дня Боба, потягивая чай со льдом. Подавшись вперед, она ловила каждое его слово.

Она любила этого человека. Конечно, у нее были недостатки, и, наверное, она была не очень хорошей матерью или другом, но моя мама всем сердцем любила Боба.

Теперь до меня начинает доходить, что тот плащ гнева, под которым я пряталась, соткан из эмоций, как лоскутное одеяло, и главная из них – страх. Ужасно видеть, что твоя мать любит какого-то чужого мужчину. Тогда мне, ребенку, казалось, что вся ее любовь достанется Бобу, а я останусь ни с чем.

Я останавливаюсь на бетонной площадке и всматриваюсь в серую холодную гладь озера, разделяющего нас с мамой. От порывов ветра у меня начинает течь из носа. Где-то там, по ту сторону необъятного озера Мичиган, в пригороде Детройта живет моя мама. Живет и дышит.

Присев на корточки, я обхватываю голову руками. Что, если она действительно пыталась связаться со мной? Смогла бы я простить ее?

В голове всплывают слова Джека. Стальной стержень. Никаких полутонов. Категоричная.

Я резко встаю, и от сильных переживаний у меня кружится голова. Потом я разворачиваюсь и перехожу на бег.

* * *

Когда я вхожу в свой номер, нервы у меня на пределе. Открываю ноутбук и через пять минут нахожу ее адрес и номер телефона. Она зарегистрирована как Сюзанна Дэвидсон. Может, она не меняла девичью фамилию, надеясь все эти годы, что я попытаюсь ее найти? Она теперь живет не в Блумфилд-Хиллзе, а в Харбор-Ков. По телу бегут мурашки. Дорчестер-лейн? Завожу адрес в «Google карты». Время замирает. Они живут в старом доме Боба, где я провела лето, когда мне шел четырнадцатый год. Папа клялся, что никогда больше я не переступлю порог этого дома.

Трясущейся рукой я набираю номер на гостиничном телефоне, чтобы непонятно было, кто звонит, и опускаюсь в кресло у стола. С каждым гудком сердце бухает все сильнее: раз, два…

Я невольно вспоминаю все наши телефонные разговоры за три года – со дня моего отъезда вплоть до шестнадцатилетия. Вспоминаю шквал ее вопросов и мои отрывистые односложные ответы. Мне не нравилось ее любопытство и желание все узнать о моей жизни в Атланте. Я не позволяла ей вмешиваться в мои дела. Если хочет стать частью моей жизни, пусть возвращается домой.

Она отвечает после третьего гудка:

– Алло… – (Затаив дыхание, я прикрываю рот рукой.) – Алло… – повторяет она. – Я слушаю.

Она говорит тихо, акцент уроженки Пенсильвании едва уловим. Мне так хочется послушать голос, который я не слышала с шестнадцати лет.

– Здравствуй, – еле слышно говорю я.

Она ждет продолжения и, не выдержав, произносит:

– Извините, кто это?

У меня ёкает сердце. Она не узнала собственную дочь. Впрочем, разве должна была? Я и не надеялась… наверное.

Но по какой-то необъяснимой причине это обижает. «Я твоя дочь! – хочется мне прокричать. – Та, которую ты бросила». Я сжимаю губы и с трудом сглатываю.

– Ошиблась номером, – говорю я и вешаю трубку.

В изнеможении кладу голову на стол, и на меня наваливается тоска. Это же моя мама. Единственная, кого я по-настоящему любила.

Я достаю из сумки телефон и на этот раз набираю номер Дороти.

– Ты не занята? – спрашиваю я с сильно бьющимся сердцем.

– Я всегда свободна для моей девочки. Что случилось, милая?

– Как ты думаешь, мой отец говорил тебе правду о письмах – или о письме – от мамы? Ты поверила ему, Дороти?

Ожидая ответа, от которого зависит очень многое, я сжимаю телефон.

– Милая, – тихо отвечает она, – это был один из немногих моментов, когда я поверила ему.

Глава 9

Я приезжаю в аэропорт О’Хара в десять часов. Вместо того чтобы поменять билет домой на более ранний рейс, я покупаю новый до города Гранд-Рапидс, штат Мичиган.

– Есть рейс, вылетающий в одиннадцать часов четыре минуты, – сообщает мне девушка за стойкой «Дельты эрлайнс». – Учитывая разницу во времени, вы прибудете туда в двенадцать часов пятьдесят семь минут. Вылет в Новый Орлеан завтра в двадцать два часа пятьдесят одну минуту.

Я протягиваю ей кредитную карту.

За десять минут до начала посадки я подхожу к выходу, опускаюсь в кресло и шарю в сумке в поисках сотового. Пальцы натыкаются на бархатный мешочек.

Вынимаю из мешочка камешек и рассматриваю бежевые крапинки на кремовом фоне, думая о Фионе Ноулз. Два года назад она выбрала для меня именно этот камень. Она привела свой план в действие. Не будь Камней прощения, я не отправилась бы в эту поездку. Воспоминания о маме были бы по-прежнему запрятаны где-то глубоко.

Изо всех сил я сжимаю камешек в надежде, что поступаю правильно. Пусть этот камень позволит мне построить мост, а не стену.

Напротив меня сидит молодая женщина и заплетает дочери косу. Она улыбается, а девочка трещит без умолку. Я уговариваю себя не возлагать глупых надежд на эту поездку. Вряд ли наше воссоединение с матерью принесет нам счастье.

Засунув камешек обратно в сумку, я достаю телефон. Сердце начинает учащенно биться. Интересно, как отреагирует Майкл, когда я скажу ему, что лечу в Мичиган? Помнит ли он о том, что я рассказывала ему о матери и ее бойфренде?

Медленно нажимая на кнопку вызова, я впервые радуюсь, что он занятой человек. Может быть, проще оставить сообщение?

– Ханна, – слышу я его голос. – С добрым утром, любимая!

Черт! Подумать только…

– С добрым утром! – отвечаю я бодрым голосом. – Не могу поверить, что застала тебя.

– Уже бегу на совещание. Что-то случилось?

– Слушай, ни за что не угадаешь. Лечу в Мичиган и останусь там до утра. Я решила, что, раз уж я здесь, навещу свою маму. – Я выпаливаю все это единым духом и жду его реакции.

– Ты считаешь, это необходимо? – раздается наконец в трубке его голос.

– Да. Хочу попытаться простить ее. Постараюсь разобраться со своим прошлым, прежде чем двигаться в будущее.

Эта мысль, принадлежащая Дороти, заставляет меня чувствовать себя мудрее.

– Ну… если ты так решила… – вздыхает Майкл. – Но позволь мне дать тебе один совет. Держи это при себе. Твоя личная жизнь касается только тебя.

– Конечно, – говорю я и внезапно понимаю, что Майкл не хочет, чтобы моя репутация подпортила его безупречное реноме.

* * *

После приземления самолета я успеваю к половине второго оформить документы на прокат машины.

– Значит, до завтра? – уточняет парень из агентства.

– Да. Верну машину завтра к шести вечера.

– Времени у вас достаточно, но сегодня обещают бурю.

При слове «буря» я представляю себе тропический шторм. Но когда он вручает мне пластиковый скребок, до меня доходит, что он имеет в виду снег и лед, а не дождь.

– Спасибо, – благодарю я и залезаю в «форд-таурус», бросив скребок для ветрового стекла на заднее сиденье.

Я все в том же костюме и в туфлях на высоком каблуке.

* * *

По шоссе I-31 я еду на север, подпевая Адель и периодически возвращаясь мыслями к маме. Проходит час, и я замечаю, как меняется пейзаж. Местность становится холмистой, по бокам федеральной автострады стоят гигантские ели и березы. Через каждые несколько миль встречаются знаки «Осторожно, олени!».

Я пересекаю отметку, указывающую на то, что я на сорок пятой параллели. В голове звучит голос Боба, будто я еду на заднем сиденье его «олдсмобиля».

Видишь, Сестренка? Ты сейчас ровно посередине между Северным полюсом и экватором.

Можно подумать, это должно приводить меня в восторг. Тогда у него на лице была улыбка до ушей, как у дельфина, и он старался поймать мой взгляд в зеркале заднего вида. Но я не хотела на него смотреть.

Я отгоняю навязчивые мысли и пытаюсь сконцентрироваться на пейзаже, сильно отличающемся от южного. Здесь красивее, чем мне казалось раньше. Эта северная оторванность от мира всегда вызывала у меня клаустрофобию, но сегодня пейзаж со снегом и зелеными елями навевает скорее умиротворение. Я опускаю окно, и в душное тепло врывается порыв холодного, освежающего ветра.

Судя по навигатору, я сейчас в тридцати милях от Харбор-Ков. Меня немного мутит. Готова ли я к встрече? Нет, я совсем не уверена и вряд ли смогу правильно настроиться.

В который раз я прокручиваю в голове план. На ночь остановлюсь в мотеле, встану пораньше. К девяти часам подъеду к дому. Боб должен быть на работе, а мама, вероятно, уже встанет и приведет себя в порядок. Надеюсь, она, несмотря на свои слабости и недостатки, осталась добрым человеком. Очень надеюсь, что, увидев меня, она обрадуется и пригласит в дом. Я скажу ей, что простила ее, и мы обе сумеем освободиться от нашего прошлого. Во всяком случае, в какой-то мере.

В последний раз, когда мы вместе проводили выходные, мне было пятнадцать. Любопытно, что мы встречались тогда в Чикаго, откуда я только что прилетела. В тот раз я прилетела из Атланты, а мама приехала на поезде из Мичигана. Мы остановились в обшарпанном мотеле аэропорта и ели в ресторане «У Денни» поблизости. В город выбрались только раз днем. Я увидела в «Аберкромби» блузку, о которой мечтала, и мама настояла на том, чтобы заплатить за нее. Когда она открыла сумку, я заметила, что подкладка порвана. Порывшись в потрепанном бумажнике, она пересчитала деньги. Потом вытащила из отделения для фото сложенную двадцатидолларовую купюру.

– Деньги на всякий случай, – сказала она. – Всегда нужно иметь в кошельке двадцатку на всякий случай.

Меня поразил не сам совет, а мысль о том, что у мамы нет денег. Я никогда раньше об этом не задумывалась. Когда я ходила по магазинам с отцом, он расплачивался кредиткой. Неужели у мамы нет даже кредитной карты? Она ведь получила при разводе половину средств отца. Куда же делись все эти деньги? Вероятно, она потратила их на Боба.

Хорошо еще, что у нее хватило денег на дешевый мотель и нашлась мне на блузку припрятанная двадцатка. Наверное, я должна была злиться на отца за то, что не обеспечил матери достаточно средств. Вместо этого я испытывала раздражение, смешанное с отвращением.

Вернувшись домой, я спросила отца, почему у мамы нет денег.

– Неверный выбор, – ответил он. – Тебя не должно это удивлять.

Этот намек отца стал еще одной порцией яда, усугубившей наш разлад с мамой. Еще один неверный выбор, когда она предпочла тебе своего друга.

Все чувства, которые я должна была в тот момент испытать к маме, – жалость, сострадание, благодарность – обрушились на меня сейчас. С каждой милей пути я все больше убеждалась в правильности своего намерения. Мне необходимо встретиться с мамой. И она должна услышать, что я простила ее. В этом взвинченном состоянии мне будет не дождаться утра.

* * *

Кто на свете захочет пить вино, произведенное в Северном Мичигане? Но через каждые несколько миль мне попадается указатель на очередную винодельню. Я где-то читала о том, что климат полуострова Олд-Мишн идеально подходит для выращивания винограда. Но я не представляла масштабов всего этого. С другой стороны, чем еще людям здесь заниматься?

Поднявшись на вершину холма, я вижу его, озеро Мичиган. Оно безбрежное, как океан. Сбавляю скорость и любуюсь сверкающей синей водой. Но сегодня памятные мне песчаные пляжи заметены снегом, по берегу разбросаны огромные ледяные глыбы. Я опять вспоминаю, как мы едем на машине. Мама с Бобом сидят спереди и, завидев озеро, издают радостные вопли. Я сижу сзади и отказываюсь смотреть туда, куда указывает Боб.

– Смотри, Сестренка, вот оно. – Боб обращался ко мне, используя прозвище, которое я ненавидела. – Разве оно не прекрасно?

Хотя мне было любопытно, но я не смотрела. Не хотела доставить ему такое удовольствие. Это место не должно мне понравиться, а иначе моя решимость может ослабнуть. Тогда мне может понравиться и Боб, и папа ни за что меня не простит.

– Пойдешь со мной утром на рыбалку, Сестренка? Может, поймаешь окуня или двух. А то и сиг попадется. Сюзанна, поджаришь нам завтра на ужин рыбки? Нет ничего лучше сига из озера Мичиган.

Как обычно, я оставила его вопрос без ответа. Он действительно думает, что я встану в пять утра, чтобы порыбачить с ним? Отстань, придурок!

Интересно, что могло бы произойти тогда в лодке, вдали от берега? Мысль об этом заставляет меня содрогнуться.

Не знаю, когда это началось и что послужило причиной. Помню только, что незадолго до моего тринадцатилетия Боб начал вызывать у меня страх. В то лето, когда я увидела его впервые у нас дома, он мне даже нравился. Я стояла и смотрела, как он разбивает ломом шкафы нашей кухни. У него были загорелые мускулистые руки. Однажды утром он дал мне защитные очки и каску, назначив своим помощником. Я убирала после работы мусор и приносила ему чай со льдом, а в конце каждого дня он вручал мне хрустящую пятидолларовую купюру. В то время он называл меня Ханной. А начав встречаться с моей матерью, придумал мне прозвище Сестренка. К тому времени ни прозвище, ни лесть и похвалы не могли смягчить меня. Я была настроена решительно: он враг. И с подозрением относилась к каждому его слову, каждому жесту.

* * *

Въезжая в торговый район Харбор-Ков, я испытываю шок. Некогда сонная рыбацкая деревушка превратилась в шумный небольшой городок. По тротуарам прогуливаются хорошо одетые женщины в модных черных парках, с дизайнерскими сумками в руках. Я вижу интересно оформленные витрины, магазин «Эппл», арт-галерею, ресторан с доской у входа, на которой написано меню дня.

Городок похож на картинку. Передо мной налево сворачивает белый «бентли». Когда Харбор-Ков успел стать таким шикарным местом? Может ли моя мама позволить себе жить здесь?

Я изо всех сил сжимаю руль, мне становится немного не по себе. А что, если она здесь больше не живет? Что, если адрес из Интернета устарел? Что, если после всех этих лет я не сумею ее найти?

Меня вдруг осеняет. За три недели я проделала путь от полного равнодушия к матери и страха при мысли о встрече с ней до непреодолимого желания найти ее и простить. Но каким бы сильным ни было это желание, мне следует дождаться утра. Нельзя рисковать и наткнуться на Боба.

Глава 10

Проезжая через Харбор-Ков, я немного дергаюсь и нервничаю. Еду дальше на север по Пенинсула-драйв. Мне попадается с десяток указателей на винодельни, и я улыбаюсь, прочитав на одном из них «Мерло де ла Митен». Забавно. «Мерло из Варежки». Штат Варежек – одно из прозвищ штата Мичиган. Во всяком случае, здешние виноделы относятся к себе с юмором. Какого черта! Уже двадцать минут четвертого, и я мечтаю о бокале вина и чистой дамской комнате. Следуя указателям, я поднимаюсь по крутой подъездной дорожке и останавливаюсь у огромного старого амбара.

Выйдя из машины, я потягиваюсь и тут же вскрикиваю, увидев с вершины холма узкого полуострова ряды шпалер виноградников, припорошенных снегом. Чуть дальше голые вишневые деревья – они еще долго будут ожидать цветения – выстроились ровными рядами, как дети на школьной линейке. А вдали я замечаю воды озера Мичиган.

У меня урчит в животе, и я отрываюсь от ослепительного зрелища. Прохожу пустую парковку, думая, открыт ли ресторан вообще. Единственное, что я сегодня ела, – это маленький пакетик крекеров в самолете. Прибавляю шаг в предвкушении бокала вина и сэндвича.

Тяжелая деревянная дверь открывается со скрипом. Глаза не сразу привыкают к тускло освещенному помещению. Массивные дубовые стропила, подпирающие высокий потолок, подтверждают, что здесь когда-то был амбар. По периметру выстроились полки с бутылками вина, на столах – домашние крекеры, сырные палочки, причудливые штопоры и аэраторы для вина. На стойке возвышается старомодный кассовый аппарат, но из персонала никого не видно. Вероятно, владелец не боится ограбления.

– Эй! – кричу я и прохожу через арочный проем в другой зал.

В огромном камине, сложенном из плитняка, пылает огонь, обогревая пустынный зал. На деревянном полу расставлены круглые столы, но мое внимание привлекает подковообразный бар, сооруженный из деревянных бочонков для вина. Очевидно, я попала в зал для дегустации. Отлично, а как насчет бокала вина?

– Добрый день. – Из-за перегородки выходит мужчина, вытирая руки о фартук, заляпанный розовыми пятнами.

– Здравствуйте, – киваю я. – Вы открыты на ланч?

– Разумеется.

Я вижу перед собой высокого мужчину с копной непослушных темных волос, сорока с чем-то лет. Он радушно улыбается, словно искренне рад меня видеть. Догадываюсь, что это хозяин.

– Присаживайтесь. – Он машет рукой в сторону столов. – Постараемся найти для вас местечко.

Он улыбается, и я тоже не могу удержаться от смеха. У бедняги не идет бизнес, но, по крайней мере, он с юмором к этому относится.

– Хорошо, что приехала в затишье, – говорю я.

Обойдя столы и стулья, я выбираю кожаный барный табурет.

Он протягивает мне меню:

– Мы не закрываемся в межсезонье. С начала года до мая мы открыты только по выходным и особым случаям.

– О, извините. Я не поняла… – Я отодвигаю табурет, но он кладет руку мне на плечо:

– Не беспокойтесь. Я работал на кухне, придумывал новые супы. Мечтал кого-нибудь угостить. Согласны быть «подопытным кроликом»?

– Гм… если вы уверены, тогда конечно, – отвечаю я. – Не возражаете, если я сначала вымою руки?

Он указывает куда-то в сторону:

– Первая дверь.

В идеально чистой туалетной комнате пахнет лимонным освежителем. На столике за раковиной я замечаю ополаскиватель для рта, бумажные стаканчики, лак для волос и вазочку шоколадных конфет с мятной начинкой. Кладу одну конфетку в рот. О-о, как вкусно! Я хватаю горсть и засовываю в сумку – будет что пожевать завтра в самолете.

Ополоснув лицо, я в ужасе смотрю на себя в зеркало. Утром я не удосужилась сделать макияж и выпрямить волосы. Достаю из сумки заколку и собираю волосы в пучок. Потом беру блеск для губ, но замираю на месте. Я сейчас в глуши, где меня никто не знает. Неужели и здесь я должна что-то делать со своим лицом? Я засовываю блеск в сумку и по пути к двери беру еще горсть конфеток.

На барной стойке уже появились бокал красного вина и корзинка с хлебными палочками.

– «Мерло», – говорит хозяин. – Две тысячи десятого года. Мое любимое.

Я подношу бокал к носу. Аромат дурманящий и острый. Потом я начинаю вращать бокал, пытаясь вспомнить, зачем надо это делать. Мужчина смотрит на меня с чуть заметной улыбкой. Издевается?

Я прищуриваю глаза:

– Вы надо мной смеетесь?

– Нет. – Он смущается. – Простите. Это просто…

– Конечно, – усмехаюсь я. – Я делаю именно то, что и любой небольшой знаток вин, когда ему предлагают бокал вина. Вращаю.

– Нет, вращать не обязательно, хотя все так делают. Я смеюсь, потому что… вы… – Он указывает на мою сумку; она раскрыта и выглядит так, будто мешок для сладостей в Хеллоуин, настолько она полна шоколадными конфетами с мятной начинкой.

Я чувствую, что краснею:

– Ох, простите!.. Я…

Мужчина от души смеется:

– Ничего страшного. Берите сколько хотите. Я и сам их обожаю.

Я тоже смеюсь. Мне нравится его непринужденность. Он обращается со мной как со старой знакомой. Меня восхищает этот простой парень, пытающийся делать бизнес в отдаленном северном городке, где межсезонье длится чуть не полгода. Вероятно, это нелегко.

Отказавшись от ритуалов, я делаю глоток:

– О-о, просто здорово! Правда. – Делаю еще один глоток. – Здесь я, видимо, должна вставить словечки вроде «дубовый» и «маслянистый».

– Или «мускусный» и «дымчатый». Или мою любимую фразу: «Эта дрянь по вкусу как мокрый асфальт».

– О нет! Неужели кто-то действительно такое сказал?

Я смеюсь и сама себя не узнаю. Когда в последний раз я так искренне смеялась?

– К сожалению, да. В этом бизнесе надо быть толстокожим.

– Ну, если это мокрый асфальт, то я попрошу вас заасфальтировать мою подъездную дорожку.

Заасфальтировать мою подъездную дорожку? Я действительно это сказала? Пора мне заткнуться. Я опускаю взгляд в бокал.

– Рад, что вам понравилось. – Он протягивает мне через барную стойку огромную ладонь. – Эр-Джей.

Обмениваюсь с ним рукопожатием:

– Рада познакомиться. Ханна.

Он уходит на кухню и возвращается с дымящейся миской супа:

– Томатный суп с базиликом. Осторожно, горячий! – С этими словами Эр-Джей ставит миску на пластиковую салфетку передо мной.

– Спасибо.

Он усаживается за стойку напротив меня. Похоже, настроен на долгий разговор. Такое внимательное отношение мне льстит, но я напоминаю себе, что на данный момент я его единственная посетительница.

Пока я потягиваю вино и жду, когда суп остынет, мы разговариваем на общие темы. Откуда я приехала, что привело меня в эту глухомань.

– Я журналистка. Выросла на Юге. Приехала навестить маму.

Формально я не лгу, просто недоговариваю. Не рассказывать же первому встречному историю своей жизни.

– Она живет здесь?

– К западу отсюда, в Харбор-Ков.

Эр-Джей вскидывает брови, и я догадываюсь, о чем он думает: в детстве я приезжала на лето в один из особняков на озере. Когда люди делают предположения о моем прошлом, обычно я их не поправляю. Как говорит Майкл, важен мой имидж. Возможно, это потому, что сейчас я в тысяче миль от дома, или потому, что этот парень кажется мне таким настоящим. Как бы то ни было, на этот раз я пускаюсь на откровенность:

– Визит этот давно назрел. У меня не самые лучшие воспоминания об этом месте.

– А ваш отец? – спрашивает он.

Я помешиваю суп:

– Умер в прошлом году.

– Мне жаль.

– Ему бы понравилась ваша винодельня. Он любил повторять: «Зачем есть фрукты, когда можно их пить?» И он имел в виду вовсе не сок. – Говоря это, я не смеюсь, даже не улыбаюсь.

Эр-Джей понимающе кивает:

– Мой старик тоже согласился бы. Только добавил бы рожь и солод.

Значит, у нас есть что-то общее: мы оба дети алкоголиков. Я отправляю в рот еще одну ложку острого супа-пюре с легким ароматом базилика.

– Изумительно!

– Не слишком много базилика?

– В самый раз.

Мы чуть дольше, чем надо, задерживаем взгляд друг на друге. Я опускаю глаза, чувствуя, что краснею, и виноват в этом то ли горячий суп, то ли горячий парень.

Хозяин наливает мне вина из другой бутылки, потом достает с полки второй бокал.

– Какого черта! – восклицает он, наливая себе немного вина. – Не каждый день ко мне заходят такие приятные посетители. Еще шесть недель, и здесь начнется суматоха.

Я улыбаюсь, но невольно задаюсь вопросом, только ли в его оптимизме дело.

– Вы давно здесь работаете?

– Купил винодельню четыре года назад. В детстве я проводил здесь лето. Это было мое любимое на свете место. Поступил в колледж, изучал растениеводство. После окончания нанялся в винодельческую компанию «Эрнест и Хулио Галло». Перебрался в Модесто и не успел заметить, как пролетело десять лет. – Он, не отрываясь, смотрит на рубиновую жидкость в своем бокале. – Конечно, Калифорния – классное место, но не для меня. Как-то я просматривал сайты по недвижимости и наткнулся на объявление о продаже этой винодельни. Купил ее на аукционе за гроши.

– Звучит как сказка, – говорю я.

Интересно, есть ли у него семья. Спрашивать неудобно.

– Для меня так оно и было. – Он берет пустой стакан и начинает протирать его полотенцем. – Я тогда только что развелся, и это далось мне нелегко. Надо было начинать все сначала и где-нибудь в другом месте.

– И вы нашли место за две тысячи миль.

Он с улыбкой смотрит на меня, но глаза грустные. Сосредоточенно стирает со стакана несуществующие пятна.

– А вы? Замужем? Дети, собачка и «субару»?

– Ничего из перечисленного, – улыбаюсь я.

Теперь пора рассказать ему о Майкле. Я знаю, что должна это сделать. Но не могу. Не хочу быть в собственных глазах паникершей, посылающей сигналы типа: «Осторожно! Остановись!» У меня нет ощущения, что Эр-Джей ко мне подкатывает. Мне нравится дружески болтать с ним, смеяться. Как давно я не говорила с нормальным мужчиной, не с бизнесменом и не с политиком. Так приятно пообщаться с человеком, не имеющим понятия, что я Ханна Фарр, ведущая ток-шоу.

Я достаю из корзинки еще одну хлебную палочку:

– Вы сами их печете?

– Я ожидал, что вы спросите. Хлеб – единственное, что не делается на месте. Я покупаю их в буланжери Костко. – Он нарочито подчеркивает французское произношение, и я смеюсь.

– Костко? Правда? Неплохо. – Я разглядываю одну из палочек. – Не такие вкусные, как мои, но все же…

Он усмехается:

– Ах, вот как? Полагаете, можете сделать лучше?

– Да. Эти немного суховаты.

– В этом-то весь смысл, Ханна. Заставить людей больше пить.

– Подсознательное обольщение. Разве это не противозаконно?

– Глупости! Я прошу Джойс из пекарни делать их как можно суше и солонее. Только на этих палочках и держится мой бизнес.

Я опять смеюсь:

– Отправлю вам несколько штук своих. Больше всего я люблю с розмарином и сыром азиаго. Вот увидите. Ваши клиенты будут сидеть часами, поедая палочки и прихлебывая вино.

– О-о-о, так это бизнес-план. Налопаться хлеба и сэкономить на entrée[3] за тридцать долларов. Теперь я понимаю, почему вы журналист, а не предприниматель.

– А на десерт бесплатные конфетки, – добавляю я, похлопывая по своей сумке.

Он запрокидывает голову и весело хохочет. У меня немного кружится голова, и я чувствую себя Эллен Дедженерес.

Мы продолжаем неторопливый разговор. Он рассказывает мне о факторах, влияющих на вкус и аромат вина:

– Все эти факторы обычно рассматриваются в совокупности и называются терруаром. Терруар определяется тем, в какой местности и каким образом произведено вино. Тип почвы, количество солнечных дней, материал, из которого изготовлены бочки.

Я размышляю о собственном «терруаре», ведь каждый из нас – продукт воспитания и условий, в каких мы росли. Интересно, смогу я избавиться от критичности и суровости? От чувства неуверенности и ранимости?

Чувствую полную расслабленность, как развалившаяся в тени собака, когда вдруг Эр-Джей спрыгивает со своего насеста. Слышу звук открывающейся двери и топот ног. Черт, очередной посетитель!

Смотрю на часы – полпятого. Я потратила бо́льшую часть дня на разговоры с незнакомцем. Надо поторопиться. Необходимо еще найти мотель, и желательно сделать это до темноты.

Шаги приближаются. Повернувшись, я вижу двух детей в заснеженных куртках. Долговязый мальчик лет двенадцати одет в джинсы, едва доходящие до щиколоток. Худенькая рыжеволосая девочка, лицо которой покрыто веснушками, а спереди не хватает одного зуба, смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Кто вы? – спрашивает она.

Мальчик швыряет рюкзак на стол.

– Это невежливо, Иззи, – произносит он голосом более грубым, чем я ожидала.

– Зак, Иззи просто любопытно, – говорит Эр-Джей.

Он подходит к детям, обнимает Иззи, а Зака хлопает по плечу. Взяв у них куртки, Эр-Джей стряхивает мокрый снег, не обращая внимания на образующуюся на полу лужицу. И, словно прочитав мои мысли, смотрит на меня:

– Будет чем заняться вечером. – (Я усмехаюсь.) – Дети, это мисс…

– Ханна, – напоминаю я. – Приятно познакомиться. – Я по очереди жму им руки.

Дети очаровательны, но я поневоле замечаю пятна на платье девочки и оторвавшийся в одном месте подол. Непохоже, что они дети щеголеватого хозяина, одетого в джинсы «Левайс» и оксфордскую рубашку.

– Как прошел день? – спрашивает он, ероша волосы Иззи, и поворачивается к Заку.

Дети наперебой рассказывают Эр-Джею о контрольной, о мальчишке, устроившем драку, и о завтрашней экскурсии в Музей коренных жителей Америки.

– Начинайте делать уроки, а я приготовлю вам поесть.

– А когда приедет мама? – спрашивает Иззи.

– У нее последний клиент в пять.

Хозяин удаляется на кухню, а я пытаюсь понять, кто эти оборванцы. Я наблюдаю, как они усаживаются за стол и достают учебники и тетради. Наверняка дети его подруги.

Эр-Джей появляется через пять минут с блюдом, на котором разложены сыр, виноград и груши. Он делает вид, что на полном серьезе обслуживает детей, перекинув через руку салфетку и кланяясь. Похоже, они знакомы с этим ритуалом. Нет ощущения, что он делает это ради того, чтобы произвести на меня впечатление.

– Что будете пить, миледи?

Иззи хихикает:

– Шоколадное молоко, ваше величество.

Эр-Джей смеется:

– А-а-а, мой статус повысился. Сегодня я уже член королевской фамилии?

– Ты и есть король, – заявляет девочка, и по ее сияющему лицу я вижу, что она таковым его и считает.

Он наливает шоколадное молоко в бокалы для вина, потом его лицо вновь становится серьезным.

– Постарайтесь закончить уроки до возвращения мамы.

– А что нам за это будет? – спрашивает Иззи.

– Ага, – говорит Зак, открывая учебник математики. – Может, десять долларов, как в тот раз? Так здорово.

– Кто его знает, – медлит Эр-Джей. – Может, десять, а может, репу. Потом узнаете.

Дети принимаются за уроки, а Эр-Джей возвращается к бару, но не садится за стойкой, а ставит табурет рядом со мной. Я смотрю на часы:

– Боюсь, мне пора ехать. Да и у вас много дел.

Он вскидывает руки:

– Вы меня совершенно не отвлекаете. Останьтесь. Если, конечно, у вас нет дел.

– Нет. – (Эр-Джей наливает мне содовой и добавляет лимон и лайм.) – Спасибо. Именно так я и люблю.

Он тепло улыбается, и я чувствую себя с ним как с добрым другом, а не как с мужчиной, которого впервые увидела два часа назад. Не знаю, виновато в этом праздно проведенное время или выпитое вино. Он интересуется жизнью в Новом Орлеане. Сам он вырос на юге штата Мичиган, его мать по-прежнему там живет.

– Она вышла замуж повторно и обзавелась целым выводком сводных внуков. Она счастлива, но моя сестра, думаю, немного ревнует. Мама чаще видится с неродными внуками, чем с моей племянницей.

– Ваша мама часто здесь бывает?

– Нет. У нее, как и у вас, это место связано с не очень приятными воспоминаниями.

Он поворачивается, чтобы взглянуть на детей. Зак считает на калькуляторе, а Иззи раскрашивает картинку.

– Вы бывали раньше на винодельне? – спрашивает Эр-Джей.

– Только на дегустации.

– Пойдемте, я вам покажу.

Эр-Джей распахивает дверь, и передо мной возникает снежная завеса. С неба падают огромные хлопья, и я выхожу за дверь, забыв, что на мне туфли на каблуке.

– Как красиво! – восхищаюсь я, не обращая внимания на снег, забивающийся в туфли.

Я поднимаю лицо к небу, раскидываю руки и кружусь. На нос мне падают снежинки, и я открываю рот, чтобы поймать одну.

– Вы настоящая южанка! – смеется Эр-Джей. – К этому времени мы уже устаем от снега. – Он наклоняется и набирает горсть снега. – Но нравится нам или нет, ничего не изменишь. – Потом он бросает снежок в шпалеру, но промахивается, хотя бросок неплохой; папа сказал бы, что у хорошего мужчины всегда хороший бросок. – Пойдемте внутрь, пока вы не замерзли.

Он прав. Мой короткий плащ совсем не подходит для этой погоды. Хотя уходить не хочется. Мне кажется, я нахожусь внутри снежного шара в этом чудесном уголке земли.

Придерживая за спину, Эр-Джей ведет меня к входу:

– Отложим экскурсию на следующий раз.

На следующий раз. Мне нравится эта мысль.

Я почти подошла к двери, когда мой каблук скользит по обледеневшему бетону. Правая нога внезапно уезжает вперед, и я едва не сажусь на шпагат.

– Черт! – вскрикиваю я, слыша, как трещит шов на юбке платья.

Эр-Джей крепко хватает меня за руку, не дав упасть:

– Ох, держитесь… держитесь.

С его помощью поднимаю свое униженное «я» на ноги:

– Как любезно с вашей стороны, – и отряхиваю снег с ног.

Он крепко держит меня за плечо:

– Все хорошо? Надо было посыпать дорожку солью. Вы не пострадали?

Я качаю головой, потом киваю:

– Пострадало мое самолюбие.

– Оценка судей: девять с половиной. Дополнительный балл за разорванную юбку.

Его юмор смягчает напряжение. Я разглядываю новый разрез на юбке:

– Мило.

– Похоже, вы испортили платье.

– Угу. Купила только на прошлой неделе.

– Знаете что, – говорит Эр-Джей, разглядывая меня, – иногда нужно просто позволить себе упасть. Когда сопротивляешься, пытаешься смягчить падение, можно здорово ушибиться.

Его слова будто окутывают меня, и я остро осознаю, что его сильная рука все так же лежит у меня на плече. Теперь его лицо серьезно. Я замечаю у него на переносице небольшую горбинку, легкую щетину, пробивающуюся на оливковой коже, золотые искорки в карих глазах. У меня вдруг возникает нестерпимое желание прикоснуться к шраму на его подбородке.

Очарование нарушает шум двигателя. Мы оба смотрим в сторону подъездной дорожки. По заснеженному пути поднимается черный внедорожник со следами дорожной соли на кузове. Я убираю прядь волос за ухо и плотнее запахиваю на груди плащ. Боже, я едва не оскандалилась во второй раз. Очевидно, вино все же ударило мне в голову.

Автомобиль останавливается, и из него выскакивает полная женщина в красной куртке, с ярко-розовой помадой на губах.

Эр-Джей чуть сжимает мое плечо, а потом шагает к женщине:

– Добрый день, Мэдди. – Он обнимает ее и указывает в мою сторону. – Познакомься с моей подругой Ханной.

Я пожимаю ей руку. Мэдди хорошенькая, с гладкой кожей и яркими зелеными глазами. И она здесь не единственная с зелеными глазами. Каждая клеточка мозга кричит о том, что я веду себя неразумно. У меня нет ни малейшего повода ревновать. Я совсем не знаю этого мужчину. И более того, я люблю Майкла.

– Заходи, – произносит Эр-Джей. – Дети занимаются уроками.

В ответ она достает пачку «Вирджиния слимз».

– Ладно, погоди минутку, – говорит Эр-Джей. – Хочу раздать им призы.

– Ты слишком балуешь их, Эр-Джей. Если так пойдет дальше, они возомнят себя Кардашьян.

Я в нерешительности: то ли войти в дом вслед за хозяином, то ли остаться с Мэдди. Я остаюсь под навесом крыльца, а она, облокотившись на капот машины и не обращая внимания на снегопад, прикуривает сигарету. Она молода – полагаю, около тридцати. Сложно поверить, что у нее сын возраста Зака.

– Вы подруга Эр-Джея? – спрашивает она, выпуская струю дыма.

– Только сегодня познакомились.

Она кивает, будто приезжие здесь не редкость.

– Он хороший человек, – говорит она.

Меня подмывает сказать, что меня не волнует ее мнение. Я и так поняла, что он хороший человек, хотя бы по тому, как он обращается с ее детьми.

Глава 11

К тому времени, как дети с рюкзаками забираются в машину, уже почти семь. Когда машина отъезжает, Зак и Иззи машут нам на прощание. Мы с Эр-Джеем входим в дом, и он закрывает дверь. Наступили сумерки, и после морозного воздуха в просторном помещении с грубо отесанными стенами кажется очень уютно.

– Мне действительно пора ехать, – переступая через порог, говорю я.

– А вы хоть представляете, как ехать по такой дороге?

– Я справлюсь.

– Не самая хорошая мысль. Я сам отвезу вас к маме, а завтра утром вернусь и доставлю вас к вашей машине.

– Это исключено, – возражаю я. – К тому же я не сразу еду к маме, а собираюсь найти мотель, в котором переночую. – (Он смотрит на меня вопросительно.) – Это сложно объяснить.

– Понятно…

Что-то в его непредвзятом тоне заставляет верить, что он действительно понимает.

– Послушайте, вам лучше бы никуда сейчас не ехать и остаться здесь на ночь. Поймите меня правильно. Я живу наверху. Лягу на диване…

– Не могу.

– Хорошо, – кивает он. – Вы правы. Но останьтесь хотя бы еще на пару часов, пока не расчистят дороги. Я могу приготовить стейки и салат. А потом отвезу вас в город.

Я борюсь с искушением и качаю головой:

– Будет только хуже. Мне и правда пора ехать. Я прекрасно доберусь. Обещаю.

Он разводит руками:

– Похоже, вас не переубедить. Будь по-вашему. Не стану задерживать гостя против воли.

– Мне приятно ваше внимание.

И это так. Не припомню, чтобы кто-то еще так обо мне заботился.

Эр-Джей засовывает руки в карманы:

– Знаете, я рад нашей встрече. Очень приятно было с вами поговорить.

– Мне тоже. – Я оглядываюсь по сторонам, словно в последний раз. – И винодельня ваша замечательная, можете ею гордиться.

– Спасибо. В следующий раз я вам все здесь покажу. Цветущие виноградники – впечатляющее зрелище.

Я дышу на замерзшие руки и насмешливо спрашиваю:

– И когда это будет? В августе?

– Вы точно южная девушка, – усмехается он.

Его теплые глаза устремлены на меня. Меня охватывает нестерпимое желание прикоснуться к нему, и, сдерживая себя, я скрещиваю на груди руки. Всего один шаг, и я окажусь в его объятиях, прижавшись щекой к его груди. Интересно, каково это будет – ощутить на себе его руки, почувствовать, как он гладит меня по голове?..

Господи, это не любовный роман! Мы всего лишь два одиноких человека. Наверняка Эр-Джей месяцами не видит в этом пустынном краю женщин.

Он достает из бумажника свою визитку и пишет на обороте номер телефона:

– Это мой сотовый. Позвоните мне, как только доберетесь до мотеля. Я должен знать, что с вами все хорошо.

Я беру визитку со странным чувством, словно перешла черту. Почему я так и не улучила момент, чтобы сказать Эр-Джею о своем друге? Но это нелепо! Я вовсе не обязана говорить ему об этом. В конце концов, он просто ведет себя по-джентльменски. Хочет убедиться в том, что я благополучно доехала. Если я вдруг ляпну, что у меня есть бойфренд, Эр-Джей сочтет меня чокнутой.

– Хорошо, – говорю я. – Пожалуй, поеду.

– Еще одно. Постойте!

Он устремляется в другой конец зала и открывает дверь, по-видимому, кладовки. Через минуту возвращается с парой ярко-желтых резиновых сапог:

– Раз вы настаиваете на отъезде, я настаиваю на том, чтобы вы их взяли.

– Я не могу взять ваши сапоги.

– Они достались мне вместе с винодельней. Я как раз поджидал кого-нибудь вроде вас, кто бы их забрал.

Я пожимаю плечами:

– Можете называть меня Золушкой.

И сразу жалею о неудачной попытке пошутить. Туфельку Золушке вернул принц… а потом она вышла за него. Наверное, Эр-Джей решил, будто я думаю, что он… Боже, ну и дура же я!

Снимаю туфли и засовываю ноги в сапоги. Они мне маловаты, но он прав: так намного удобнее.

– Благодарю. – Я верчусь, демонстрируя новый прикид, представляю себе, какой у меня видок: мокрые от снега волосы, лицо без косметики, разорванное платье, а теперь еще и резиновые сапоги. Ни за что не появилась бы в таком виде перед Майклом. – Не пора ли вызвать полицию моды? – спрашиваю я.

Однако Эр-Джей не смеется. Он пристально разглядывает меня и наконец произносит:

– Выглядите сногсшибательно.

Я опускаю взгляд на свои сапоги:

– Вероятно, у вас ужасное зрение.

– «Единица» на обоих глазах, – отвечает он, впиваясь взглядом в мое лицо.

– Мне пора ехать.

Вздохнув, он хлопает в ладоши:

– Хорошо. Погодите минутку. Дайте мне ваши ключи.

Я смотрю из окна, как он заводит мою машину, потом счищает с окон снег и лед. Эти простые действия трогают меня, возможно, даже больше, чем угощение и вино.

– Ладно, – говорит Эр-Джей, притоптывая ногами на пороге. – Карета ждет. Позвоните, как только устроитесь.

Я протягиваю ему руку:

– Спасибо вам. Вы дали мне кров, одежду, накормили, напоили и поддерживали компанию – и все в один день. Я вам очень благодарна за все.

– Не стоит благодарности. – Эр-Джей берет меня за руку. – До встречи.

Он произносит это с такой уверенностью, что я почти ему верю.

* * *

Напрасно я не послушалась Эр-Джея. Я даже не догадывалась, какой напряженной будет поездка в такую погоду. Снег накапливается на лобовом стекле быстрее, чем дворники успевают его смести. В тех местах, куда они не достают, образуются ледяные шторки, и мне приходится выворачивать шею, чтобы разглядеть дорогу. Через полчаса такой езды я чуть не поворачиваю назад, но, собравшись с духом, еду дальше. Лунный свет отражается от белого снега, создавая причудливую игру голубых и серых теней. Со скоростью черепахи я ползу по извилистой дороге и наконец добираюсь до Пенинсула-драйв. Внимательно вглядываясь в автомобильные колеи, освещаемые фарами, я петляю по полуострову. Кое-где ветер успел намести сугробы, и я не вижу перед собой ничего, кроме белой пелены. Еду почти наугад, иногда мне кажется, что я съехала с дороги. У меня затекла шея, устали руки, слезятся глаза. Но при этом я не перестаю улыбаться.

Обратная дорога в город занимает без малого два часа. Я останавливаюсь у первого попавшегося мотеля и с облегчением вздыхаю, когда глушу двигатель.

Номер скромный, но чистый и настолько дешевый, что я решаю, что не расслышала. Однако хозяин говорит, что в сезон номера в четыре раза дороже, а сейчас они рады любому постояльцу.

Сама не знаю, почему я первым делом решила позвонить Майклу. Или почему я сначала умылась и надела пижаму, а лишь затем позвонила ему. Все, что я знаю, – это то, что, когда наконец собралась набрать номер Эр-Джея, я лежу в кровати и у меня есть время, чтобы наговориться вдоволь.

Открыв сумку, я ищу его визитку. Проверяю наружный кармашек, потом внутренний.

– Где, черт возьми?!

Все больше выходя из себя, я вываливаю содержимое сумки на кровать. Визитки там нет.

Тогда я соскакиваю с кровати, хватаю плащ и обыскиваю карманы:

– Черт, черт!

Влезаю в резиновые сапоги и надеваю плащ поверх пижамы.

Минут пятнадцать я как полоумная обыскиваю салон машины, после чего признаюсь себе, что потеряла визитку Эр-Джея. Должно быть, выронила ее где-то на пути от двери ресторана до машины.

Я бросаюсь обратно в номер и открываю ноутбук. Изучаю сайт его винодельни и поражаюсь послужному списку Эр-Джея: докторская степень в области растениеводства, многочисленные награды и патенты. Нахожу телефонный номер винодельни, но, разумеется, его сотовый не указан.

Трясущимися руками я набираю номер. Ответь, пожалуйста. Пожалуйста!

– Вы позвонили в «Мерло де ла Митен».

Черт! Автоответчик винодельни.

– Чтобы узнать часы работы, нажмите один. Хотите узнать, как к нам проехать, нажмите два…

Я слушаю низкий голос Эр-Джея, пока не звучит последняя подсказка: «Чтобы оставить сообщение, нажмите пять».

– Э-э-э… привет… это Ханна. Я потеряла вашу визитку. Сообщаю, что добралась до города. Вы ведь просили меня позвонить, помните? Ладно. Э-э-э… спасибо. Большое спасибо.

Черт! До чего же глупо. Я отключаюсь, не оставив своего номера. Это было бы неправильно, у меня ведь есть любимый мужчина.

Я забираюсь в постель, чувствуя себя ребенком, который понял, что сегодня не Рождество.

Глава 12

Утром я просыпаюсь в растрепанных чувствах: то ли вернуться на полуостров и объясниться с Эр-Джеем, то ли прямо поехать к маме. Я решаю поехать к маме, а потом… потом, если только после встречи с ней останется время, быстренько смотаюсь на полуостров.

Вчерашняя снежная буря улеглась, и день выдался ясным, будто выбеленным. Но по прогнозу во второй половине дня снова обещают снегопад. Должно быть, жить здесь непросто, и я вдруг ощущаю прилив гордости за маму.

Сидя за рулем, я стараюсь не думать об Эр-Джее, не огорчаться из-за того, что не поговорила с ним вчера. Надо выбросить из головы этого милого хозяина винодельни. Приятно было пофлиртовать с ним, но цепляться за это нет никакого смысла.

Через десять миль на запад от города мне попадается красивое озеро, и я благодарю свой навигатор за то, как точно он указывает мне дорогу. Он приводит меня прямо на Дорчестер-лейн – это название больше подошло бы вымощенному булыжником переулку в Лондоне, чем узкой грязной дороге, петляющей вокруг небольшого озера.

По обеим сторонам дороги, подобно болельщикам, встречающим марафонцев, выстроились голые дубы. Снег с дороги не убирали, и я еду по колеям, проложенным другими автомобилями. Еду медленно, всматриваясь в дома и время от времени замечая слева замерзшую гладь озера. Постройки представляют собой хаотичную смесь старого и нового, где огромные перестроенные дома забивают старомодные, иногда обветшалые, летние коттеджи, которые я помню с детства.

С любопытством я проезжаю то место, где некогда стоял крошечный домик, в котором, как я воображала, живут семь гномов, а ныне возвышается внушительный особняк. Дорога идет вниз, и я замечаю сборный сдвоенный трейлер, в точности такой, каким я помню его из детства. Медленно проезжаю мимо пустыря, который сменяется лесом. Мне становится жарко. Я уже близко. Я это чувствую.

Я нажимаю на тормоз, и машину заносит на льду, потом она останавливается. Вот он, дом Боба. Сердце едва не выскакивает из груди. Ничего не получится. Не надо было ворошить прошлое.

Но я должна. Если верить Дороти, это для меня единственный способ обрести душевный покой.

Я вытираю о джинсы вспотевшие ладони, потом смотрю в зеркало заднего вида. Этим утром на дороге никого нет. Положив руки на руль, я поворачиваю голову влево. Деревянный дом кажется мне теперь меньше, чем раньше. Уютный двор обсажен зелеными и голубыми елями. Дом явно нуждается в покраске, кто-то закрыл окна пластиком – видимо, для защиты от ветра. От ожидания и страха меня немного мутит.

Я сижу еще минут десять, обдумывая, что скажу. Здравствуй, мама. Я приехала, чтобы сказать, что прощаю тебя. Или, может быть, так: Здравствуй, мама. Давай постараемся забыть прошлое. Или: Мама, я приехала помириться, я тебя прощаю. Ни один из вариантов не кажется мне подходящим. Молю Бога, чтобы правильные слова пришли, когда я увижу ее.

Продолжаю всматриваться в дом, пытаясь набраться храбрости для встречи. И тут входная дверь распахивается. Я вытягиваю шею, чувствуя, как бешено колотится сердце. Из дома выходит женщина. Впервые за шестнадцать лет я вижу свою маму.

* * *

– Мама! – вскрикиваю я.

У меня сжимается сердце. Я пригибаюсь на сиденье, хотя уверена, что от дома машины не видно. Мама заметно изменилась. Почему-то я ожидала увидеть ту же тридцативосьмилетнюю женщину, которая приходила на мой выпускной, – красивую женщину, еще не начавшую стареть.

Но теперь ей пятьдесят четыре. Нет больше яркой женщины с губами цвета малинового шербета. Поблекшее лицо, темные волосы, собранные в невзрачный пучок. Даже из машины я вижу, что она все такая же худая. Господи, неужели она до сих пор курит?! На маме зеленое шерстяное пальто, под ним черные слаксы и голубая рубашка. Вероятно, это форма.

Я подношу кулак ко рту и впиваюсь в него зубами. Ты здесь, мама. Совсем рядом. Я тоже здесь.

Я завожу машину и трогаюсь с места, слезы застилают мне глаза. Мама подходит к коричневому «шевроле», стоящему на подъездной дорожке, потом голой рукой счищает снег с лобового стекла. Когда я проезжаю мимо, она смотрит в мою сторону и машет рукой, как любому случайному встречному. Ее улыбка переворачивает мне сердце. Я поднимаю руку и еду дальше.

* * *

Проехав по дороге еще с милю, я останавливаюсь, запрокидываю голову и плачу, не обращая внимания на текущие по вискам слезы. Она не монстр. Теперь я знаю. Я чувствую это всем сердцем.

Я опускаю окно и вдыхаю морозный воздух, борясь с желанием помчаться обратно, распахнуть дверь машины, обнять худенькое тело мамы, прижаться к ней. Господи, мама ведь совсем рядом! Меня вдруг одолевает неудержимое желание увидеть ее. Что, если она сегодня умрет, так и не узнав о моем приезде? От этой мысли голова у меня идет кругом, и я прижимаю ладонь ко лбу. Не давая себе времени передумать, я разворачиваюсь и мчусь к дому. Мне необходимо сказать ей, что я простила ее. Теперь я точно знаю, что найду нужные слова.

Я медленно подъезжаю к дому. Сердце прыгает в груди, я перевожу дыхание. Я сумею это сделать. Впереди подъездная дорожка, но коричневого «шевроле» нет, и дом не освещен.

– Нет! – вскрикиваю я, на меня снова наваливается тоска. – Я приехала, мама. Где ты?

Я опять бросила ее. С ума можно сойти! Я не бросала ее. Это она бросила меня!

Я вглядываюсь в дорогу в надежде, что уловлю свет габаритных фонарей или выхлопной дым, и это подскажет мне, куда ехать. Но унылая дорога пуста и безлюдна.

Оставив машину на обочине, я выхожу.

Перейдя дорогу на нетвердых ногах, я оказываюсь в перелеске, примыкающем к заднему двору маминого дома. Молча благодарю Эр-Джея за то, что уговорил меня взять сапоги. Пробираюсь сквозь заросли, отводя от лица колючие ветки. Через несколько минут я уже на заснеженном заднем дворе их дома.

Тучи заволокли небо, и в воздухе кружатся снежинки. Всматриваюсь в старый, слегка покосившийся дом. За темными окнами никого не видно. Я почти уверена, что Боба дома нет.

Я бреду к берегу озера, потом дохожу до конца причала. На гладь озерной полыньи пикирует пара диких гусей, образуя фонтан брызг, но через минуту вода возвращается в привычное состояние покоя. Я несколько раз глубоко вдыхаю холодный воздух. Покой и тишина действуют на меня умиротворяюще, прогоняя печаль и накопившуюся горечь. Я стою и смотрю на редкий лес, на замерзшую гладь озера, на птицу, примостившуюся на голой заснеженной ветке. Впервые я начинаю осознавать, почему моей маме здесь так нравилось.

– Я могу чем-то помочь?

Я резко оборачиваюсь с сильно забившимся сердцем. На другом конце причала стоит молодая женщина в черном пуховике и шерстяной шапочке. У нее простое, но милое лицо, яркие глаза с любопытством разглядывают меня. У нее на груди в слинге спит младенец, одетый в комбинезон. Одной рукой она заботливо придерживает ребенка. Это трогательно и в то же время тревожно. Неужели я показалась этой женщине опасной?

– Извините, – говорю я, – похоже, я заблудилась, уже уезжаю.

Проходя мимо нее по причалу, я отворачиваюсь, мне немного не по себе. Нет смысла оставаться здесь и бродить по окрестностям, раз мама уехала. Я направляюсь к перелеску, чтобы вернуться тем же путем, что пришла. Уже почти подойдя к проходу в изгороди, я слышу оклик:

– Ханна? Это ты?

Глава 13

Я резко оборачиваюсь. Наши взгляды встречаются. В недоумении я смотрю на нее. Я должна помнить эту молодую женщину?

– Это я, Трейси, живу в соседнем доме. Трейси Рейнолдс.

– Трейси. Ну да, конечно. Привет, Трейси. – Я пожимаю ей руку.

Летом 1993-го Трейси было десять, и в то время три года разницы казались чем-то огромным. Она приходила к нам почти каждый день, приглашая меня покататься на велосипедах или искупаться. Тот факт, что я проводила время с десятилетней девчонкой, демонстрирует, как отчаянно я скучала. Мама называла Трейси моей подругой, но я всякий раз поправляла ее: «Она мне не подруга. Малявка». Просто наличие подруги могло сделать это место сносным, чего я допустить не могла.

– Конечно, я помню тебя, Трейси. Ты по-прежнему здесь живешь?

– Мы с Тоддом, моим мужем, семь лет назад купили дом моих родителей. – Она опускает глаза на ребенка. – Это Киган, наш младший. Джейк в первом классе, а Тэй Энн в детском саду.

– Как мило… Киган – очаровательный малыш.

– Что ты здесь делаешь, Ханна? Твоя мама знает, что ты приехала?

Я невольно вспоминаю о вчерашней встрече с Эр-Джеем. Если сравнивать эту женщину с вином, то я бы сказала, что в ней чувствуются нотки любопытства и покровительственности с налетом обидчивости.

– Нет, я… оказалась поблизости и… мне просто захотелось взглянуть на старые места. – Я поднимаю глаза на дом, наблюдая, как по телефонной линии осторожно пробирается белка. – Как она, моя мама?

– Хорошо. Она работает в фирме «Мерри мейдс», убирает дома. Ты же знаешь, какая она чистюля. – Трейси смеется.

Я улыбаюсь, но у меня сжимается сердце. Моя мать – уборщица.

– Она… – Я с трудом подбираю слова. – Она все еще с Бобом?

– Ну да. – Трейси говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся. – Они стали жить здесь постоянно с того года, как ты уехала. Ты ведь об этом знала, да?

Знала ли я об этом? Мама наверняка мне говорила. Но слушала ли я? Или отключалась, не желая слушать о ее жизни с Бобом?

– Да, конечно, – отвечаю я, глупо злясь на то, что эта женщина знает больше меня о моей маме. – Они продали дом в Блумфилд-Хиллзе. Он продолжает преподавать. – Я говорю это с несколько вопросительной интонацией, надеясь, что угадала верно.

– Господи, нет же! Бобу в прошлом месяце исполнилось семьдесят четыре. Он никогда не преподавал в местной школе. Откровенно говоря, я только недавно узнала, что он был учителем. Он всегда занимался строительными работами.

С севера налетает порыв ветра, и я отворачиваюсь.

– Мы давно не разговаривали с мамой. Она не знает, что я здесь.

– Плохо, что вы поссорились. – Трейси смотрит на малыша и целует его в лоб. – Знаешь, после твоего отъезда она сильно изменилась.

В горле встает ком.

– Я тоже.

Трейси кивает в сторону скамьи:

– Давай присядем.

Наверное, она считает меня глупой: свалилась как снег на голову, да еще и глаза на мокром месте. Но похоже, все это Трейси не смущает. Мы вместе стряхиваем снег с бетонной скамьи и садимся лицом к озеру. На небе сгущаются тучи, отражаясь в поблескивающих полыньях.

– Ты часто видишь ее? – спрашиваю я.

– Каждый день. Она мне как мать. – Трейси опускает глаза, видимо смущенная неожиданным признанием; в конце концов, она говорит о моей матери, не о своей. – А дети обожают Боба, – добавляет она.

Я стискиваю челюсти. Неужели она позволяет маленькой Тэй Энн с ним общаться? Интересно, она знает о том, что произошло со мной?

– Он все так же любит пошутить. Помнишь, как он смеялся над нами, называл бандитками? – Трейси понижает голос на октаву. – «Что задумали, бандитки?» Я была тогда в него влюблена. Он был такой красивый.

В изумлении я поворачиваюсь к ней. В моем понимании он монстр. Хотя, должна признать, он был красивым – казался красивым – до того момента, как стал вызывать у меня дрожь отвращения.

– Она так и не простила себе, что позволила тебе уехать.

Я упираюсь ладонями в скамью:

– Вот поэтому я здесь. Пытаюсь понять и простить ее.

Трейси пристально смотрит на меня:

– Ханна, Боб никогда не думал о плохом. Он тебя очень любил.

Господи, мама ей рассказала! Конечно, со своей точки зрения. Я задыхаюсь от ярости:

– Легко тебе говорить, Трейси. Тебя там не было.

– Зато была твоя мама.

Кем она себя возомнила, черт возьми?! Неожиданно я вновь ощущаю себя тринадцатилетней. Ни за что не позволю этой маленькой всезнайке лезть в мою жизнь. Я поднимаюсь со скамьи:

– Была рада повидаться, – и протягиваю ей руку.

– Я слышала, что сказал твой отец, – говорит Трейси, не обращая внимания на мою протянутую для прощания руку. – В тот день, когда ты уезжала.

У меня перехватывает дыхание. Я медленно опускаюсь на скамью:

– Что же ты слышала?

Трейси поглаживает спящего ребенка по спинке.

– Я стояла на подъездной дорожке, а он складывал вещи в багажник. Ты уже сидела в машине, такая грустная. Я знала, что ты не хочешь уезжать.

Я пытаюсь вспомнить тот момент. Да, Трейси права. В тот день мне было очень грустно расставаться с мамой. Моя печаль еще не переросла в горечь и гнев.

– Никогда этого не забуду. Твой папа сказал: «Если взял кого-то за яйца, держи крепко, не отпускай». Именно так он и выразился, Ханна. – Трейси нервно хихикает. – Я запомнила, потому что никогда не слышала, чтобы взрослые так говорили. Я была в шоке. Тогда я даже не понимала, что именно он хотел сказать.

Но теперь она понимает, и я тоже. Отец воспользовался ситуацией себе во благо, выжав из нее все возможное. Меня же тогда попросту использовали.

Задумчиво глядя на озеро, Трейси нарушает тишину:

– Помню, как-то летом мы с тобой сидели на этом причале, болтая ногами в воде. И вот на старой рыбачьей лодке приплывает Боб. Он был такой счастливый, только что поймал огромную форель. «Посмотри-ка, Сестренка», – сказал он. Он всегда называл тебя Сестренкой, помнишь? – (Я чуть киваю, мечтая, чтобы она замолчала.) – Он достал эту огромную рыбину из ведра и поднял, чтобы показать нам. Она была еще живая. Таких здоровенных рыб я никогда не видела. Он гордился, как мальчишка, получивший награду за свою работу. «Приготовим ее на ужин», – сказал он. Помнишь?

Я как будто чую мускусный запах озера и почти осязаю прохладные брызги, поднимаемые старой железной лодкой Боба, когда она ударяется о причал. Чувствую, как пощипывает порозовевшие от солнца плечи и как их овевает теплый ветер. Хуже всего то, что я помню счастливое лицо Боба, его гордо расправленные плечи, когда он поднимал в воздух рыбину, а ее серебряная чешуя сверкала на летнем солнце.

– Кажется, да, – пожимаю я плечами.

– Он побежал к дому, чтобы позвать твою маму и взять фотоаппарат.

Стараясь прогнать образы из прошлого, я смотрю на спящего ребенка. Не хочу ничего больше слушать. Я попросила бы ее замолчать, но в горле стоит ком.

– Пока он был дома, ты прыгнула в его лодку.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза.

– Прошу тебя, – сдавленно произношу я. – Хватит. Я помню, чем все кончилось.

Через пять минут с холма спустился страшно возбужденный Боб. В одной руке он нес камеру, а другой придерживал маму за локоть. Он болтал без умолку, хвастаясь перед мамой уловом. Но было слишком поздно. Рыба пропала. Я вывалила в озеро содержимое ведра.

Начав сомневаться в собственной правоте, я подношу к дрожащим губам руку.

– Я была такой стервой, – говорю я скорее себе, чем Трейси.

В первый раз я призналась в этом себе, и мне стало легче. Потому что это правда.

– Боб тебя не выдал. Сказал твоей маме, что сам недосмотрел, оставил ведро без крышки, и проклятая рыбина выпрыгнула в воду. – Трейси тепло мне улыбается, словно пытаясь приободрить, в ее словах я не чувствую больше упрека. – Он опекал тебя, Ханна. – (Я закрываю лицо руками.) – Чем больше он пытался подружиться с тобой, тем больше ты сопротивлялась.

Мне это знакомо. То же самое происходит сейчас у нас с Эбби.

Малыш Трейси начинает ворочаться, и она встает:

– Хорошо, детка, сейчас идем. – Она кладет руку мне на плечо. – Нам пора кушать. Можешь зайти ко мне и дождаться маму. Она вернется к трем.

Я вытираю нос рукой и смущенно улыбаюсь:

– Нет, спасибо. Все в порядке.

Трейси переминается с ноги на ногу, как будто стесняется оставить меня одну:

– Что ж, рада была увидеть тебя, Ханна.

– И я.

Я смотрю, как она идет по заснеженной тропинке к большому дому, где когда-то жили ее родители.

– Трейси? – окликаю я, и она оборачивается. – Прошу тебя, не говори моей маме, что я была здесь. Ладно?

Она прикрывает глаза от солнца, показавшегося из-за тучи:

– А ты приедешь еще?

– Думаю, да. Только не сегодня.

Она молчит, словно раздумывая, высказать ли то, что у нее на уме. И наконец решается:

– Знаешь, Ханна, так трудно сказать «прости», пока не сделаешь это. Потом оказывается, что это самое простое на свете.

* * *

Дождавшись, пока Трейси не скроется из виду, я даю волю слезам. Она считает, что просить прощения должна я. И я не уверена, что она не права.

Я задерживаюсь во дворе дома еще на полчаса, прокручивая в голове слова Трейси, ее воспоминания о нашем детстве и то, что помню о том времени я сама. Что же я наделала?

Слышу голос отца, говорившего мне уже после нашего отъезда из Мичигана: «Слишком много думаешь». В то время мне было тяжело, я очень скучала по маме. Знаешь, почему зеркало заднего вида такое маленькое? Чтобы меньше оглядываться назад, на свое прошлое.

В дальнем конце двора я замечаю что-то, торчащее из сугроба. Не спуская глаз с предмета, я пробираюсь по заснеженному двору, потом сметаю рукой снег с горизонтальной планки. Воспоминания уносят меня в прошлое. Господи, не могу поверить, что оно все еще здесь! Мое старое гимнастическое бревно.

Голубая замша, которой Боб обил бревно, распалась, обнажив почерневшую древесину, расколотую посередине. Боб соорудил мне этот снаряд, увидев, с каким интересом я смотрю по телику выступления гимнасток. Он целыми днями клеил, шлифовал и красил доски. Потом приделал к бревну опоры из оцинкованной стали.

– Попробуй-ка, Сестренка, – сказал он, демонстрируя мне подарок. – Но будь осторожна, а не то сломаешь шею.

Я уперлась и решила, что ни за что не залезу на это чертово бревно.

– Оно должно быть высотой четыре фута, а не два, – заявила я тогда.

Порыв северного ветра бросает мне в лицо горсть колючих снежинок. А что, если мне сейчас разок пройтись по бревну – в искупление моих ошибок? Я поднимаюсь на обветшавшие доски. И почти сразу правая нога соскальзывает, и я приземляюсь на колени в снег. Перекатываюсь на спину и смотрю на небо. У меня над головой плывут и кружатся облака. Как хорошо было бы отмотать жизнь назад, переместиться во времени. Потому что все то, во что я верила последний двадцать один год, теперь вызывает сомнения. И та миссия, с которой я приехала сюда, – простить маму – вдруг кажется мне ошибочной.

Глава 14

В субботу утром я еду прямо в пансионат к Дороти. Мне надо с ней увидеться. Я совершенно сбита с толку и больше не уверена, что мне нужно прощать маму. На входе я с удивлением встречаю Джейд и ее сестру Натали, которые выходят на улицу.

– Привет! Что вы все здесь делаете? – Слова вылетают прежде, чем я успеваю всмотреться в их лица.

Я понимаю, что дело в их отце.

– Ищем место для папы, – объясняет Натали.

Джейд пожимает плечами:

– Вчера мы получили результаты ПЭТ. Похоже, химиотерапия ему не помогает.

– Мне так жаль. – Я кладу руку ей на плечо. – Могу я чем-нибудь помочь? Может, что-то сделать для вашей мамы?

– Помолись за них. – Джейд качает головой. – Ни за что не поверишь, что сказал мне папа, когда я везла его домой после визита к врачу: «Джейд, скажи, пила ли Эрика Уильямс алкоголь на вечеринке в день твоего шестнадцатилетия?»

Я вздыхаю:

– Он все еще вспоминает о той вечеринке? Ты наконец рассказала ему?

– Мне хотелось сказать, честное слово. Но я просто не смогла. – Голос у Джейд глухой. – Я посмотрела ему в глаза и ответила: «Нет, папочка». – Она переводит взгляд с меня на Натали. – Он так гордится своими девочками. Не могу его огорчать сейчас, когда…

Натали обнимает сестру, и я догадываюсь, что обе они про себя договаривают фразу: «Сейчас, когда он умирает».

Джейд поворачивается ко мне, пытаясь улыбнуться:

– Как дела в Чикаго?

На несколько секунд я задумываюсь. Действительно. Чикаго, собеседование. Я была настолько поглощена мыслями о Мичигане, маме и Бобе, что Чикаго кажется теперь чем-то второстепенным.

– По-моему, все прошло хорошо. В понедельник расскажу подробнее.

– Ты не говорила Клаудии о встрече?

– Нет. Только тебе. Все остальные считают, что я уехала отдохнуть на пару дней. А что?

– Я делала ей макияж, а в новостях передавали о снежной буре в Чикаго, и Клаудия сказала: «Надеюсь, наша Ханна там не замерзнет».

– Странно. Я точно ей не говорила.

– Будь осторожна. Эта девица ничего не пропустит.

* * *

Я нахожу Дороти в гостиной. Она сидит за роялем и наигрывает песенку «Danny Boy». Я тихонько встаю рядом и слушаю, как она играет. Я слышала эту песню в ее исполнении много раз, но сегодня меня особенно трогают слова матери, которая провожает сына и просит его поскорее вернуться.

Я буду ждать тебя в дождь и жару,

Я так люблю тебя, мой мальчик Дэнни.

– Браво! – хлопаю я в ладоши.

Дороти поворачивается ко мне на вращающейся банкетке. Ее лицо светится.

– Ханна, дорогая!

– Здравствуй, Дороти. – Мой голос дрожит, я не понимаю, что со мной; после поездки в Мичиган мои чувства как будто обострились. – Маки восточные. – Я наклоняюсь к ней, целую в щеку и, когда вкладываю букет ей в руку, вдруг вспоминаю цветы в мамином саду и то, как мама всегда сравнивала их оттенки с цветом разных фруктов. – Цвета персиков из Джорджии, – добавляю я.

Дороти дотрагивается до бархатистых лепестков:

– Очень красивые. Спасибо. А теперь садись и рассказывай.

Мы перемещаемся на диван, устраиваемся рядышком. Я приглаживаю прядь волос, выбившуюся из ее прически.

– Сначала расскажи, как поживает Патрик Салливан.

Ее лицо розовеет.

– Он настоящий джентльмен. И всегда им был.

Мне хочется напомнить Дороти, что он украл у нее эссе и лишил шанса учиться за границей. Но я молчу. Она счастлива, я это вижу.

– Вам удалось возродить былые чувства? – шутливо спрашиваю я. – Во второй раз лучше?

Она запахивает на груди кардиган:

– Не глупи! Боюсь, его ждет большое разочарование.

Она думает о своей мастэктомии. Женщина в любом возрасте боится разочаровать ближнего своим видом.

Я сжимаю ее руку:

– Перестань!

– А теперь расскажи о встрече с матерью. Ты отдала ей камень?

– Не смогла. Это было бы неправильно. – Я рассказываю Дороти о встрече с Трейси, о наших воспоминаниях, связанных с тем летом. – Поэтому сейчас я не могу отдать ей камень.

– Почему все-таки?

– Я не уверена, что она в чем-то виновата и нуждается в прощении.

Дороти смотрит мне прямо в глаза, словно видит меня насквозь:

– Я ведь не предлагала тебе даровать прощение. Я хотела, чтобы ты помирилась с мамой. Ты сама решила дождаться извинения, считая себя правой.

Дороти права. Я не рассматривала камень в качестве средства покаяния. С досады я кусаю губы. Стальной стержень. Никаких полутонов. Категоричная.

– Это еще не все, Дороти. Об этом я никому не рассказывала, даже Майклу. А теперь начинаю сомневаться в том, что произошло тем летом.

– Уверенность – удел глупца. Учись подвергать все сомнению, дорогая моя.

Я закрываю глаза:

– Неужели то, в чем я была уверена в течение двадцати с лишним лет, оказалось неверным?

Дороги вскидывает подбородок:

– У человека есть замечательная черта – способность менять мнение. И какие же безграничные возможности она нам дарит.

Изменить свое мнение после всех неприятностей, которые я доставила маме? Я подношу руку к горлу и говорю сдавленным голосом:

– Вы все возненавидели бы меня, если бы узнали, что я сделала – или могла бы сделать.

– Чепуха! – возражает Дороти, беря меня за руку. – Фиона называет это познанием нашего истинного «я», каким бы гадким оно ни было. Если человек верен себе, его отношения с другими людьми не обходятся без обид и душевных ран.

– Не хочу быть верной себе. Не хочу познать свое истинное «я». Потому что, даже если мама меня простит, я себя не прощу.

– Свяжись со своей мамой, Ханна. Откройся ей. Научись любить себя любой.

* * *

В субботу вечером в отеле «Риц-Карлтон» собирается великолепно одетая публика, приглашенная на ежегодный весенний гала-вечер Национального детского альянса. Майкл безупречен в черном смокинге и не раз выражал восторг по поводу моего красного платья. Но сегодня я сама не своя. Вместо того чтобы испытывать радость и гордость, как обычно бывает, когда мы с Майклом вместе выходим в свет, я чувствую себя немного скованно, улыбаясь, словно по принуждению. Происходящее не затрагивает меня, я действую как автомат.

Это потому, говорю я себе, что впервые за четыре года я не вошла в организационный комитет этого мероприятия. Мне нужен был перерыв после работы в качестве председателя комитета по организации рождественского бала с участием фонда «К свету». Но я понимаю, что истинная причина не в этом.

Я стою в стороне и смотрю на Майкла, который занимается тем, что у него получается лучше всего, – общается с гостями. Даже с людьми, которых, как я знаю, он не выносит. Сегодня каждое рукопожатие, похлопывание по спине, каждая улыбка кажутся мне фальшивыми. Я пытаюсь взбодриться, но меня накрывает волна меланхолии. Я вспоминаю, как мама голой рукой счищала снег с лобового стекла. Вспоминаю ее милую улыбку, когда я проезжала на машине мимо. Представляю себе обветшавшее гимнастическое бревно и слышу слова Трейси. Как жаль, что я не могу поделиться этим с Майклом! Он хочет видеть рядом с собой улыбающуюся женщину в вечернем платье, в красивых туфлях, а не ту, которая в резиновых сапогах стоит у покосившегося дома. По правде говоря, первая и мне нравится больше. Как же поскорее закрутить крышку на банке со змеями, которую я по глупости открыла?

Неожиданно я вспоминаю Эр-Джея и наше приятное общение. Почему этот незнакомый мужчина продолжает занимать мои мысли? Может быть, потому, что ужасно весело было сидеть в том дегустационном зале на кожаном барном табурете, прихлебывать вино и болтать с Эр-Джеем. Не припомню, когда в последний раз мне было весело с Майклом.

Теребя кулон с бриллиантами и сапфиром, я наблюдаю, как Майкл что-то говорит новому школьному инспектору, матери-одиночке, которую прошлой осенью пригласили к нам из Шривпорта. Она высокая и стройная, а спину держит так ровно, словно у нее на голове Библия короля Якова. Самоуверенности ей не занимать, уж у нее-то в шкафу не прячутся скелеты.

Отругав себя за нескромные мысли об Эр-Джее, я направляюсь к ним. Я должна быть счастлива тем, что имею. Ведь мой любимый мужчина – мечта многих женщин.

– Ханна, – говорит Майкл и кладет руку мне на спину. – Познакомься с Дженнифер Лоусон. Дженнифер, это моя подруга Ханна.

Я пожимаю ее протянутую руку, жалея, что Майкл не уточнил, что я не просто подруга. Он так всегда. Он считает, что такие слова, как «девушка», больше подходят для подростков. Я тоже, поэтому предпочла бы слово «жена».

– Добро пожаловать в Новый Орлеан, Дженнифер. Я слышала о вас много хорошего.

– Благодарю. Я видела ваше шоу.

Комментариев не последовало, и я, естественно, предполагаю, что Дженнифер Лоусон не моя поклонница.

С вежливой улыбкой я слушаю их разговор о новых специализированных школах с углубленным изучением ряда предметов, о муниципальном плане инвестиций в образование. Мне в голову приходит мысль о том, что эти двое гораздо лучше подходят друг другу, чем мы с Майклом.

– Могу я принести дамам что-нибудь выпить? – слышу я его голос.

И в этот момент меня пронзает одна мысль. Продегустировав несколько сортов вина, отведав супа и хлебных палочек… я ничего не заплатила Эр-Джею! Я ушла из «Мерло де ла Митен», не оставив даже чаевых. Я в ужасе. Ведь я ни разу не уходила из ресторана, не оплатив счет. Наверное, Эр-Джей решил, что я либо попрошайка, либо рассеянная идиотка, и не знаю, что хуже. Я вдруг оживляюсь, сообразив, что это означает: теперь я могу связаться с ним. Конечно! У меня появился веский повод найти адрес винодельни, чтобы послать владельцу мои извинения и чек. По сути дела, это весьма достойное намерение. Я начинаю мысленно придумывать текст письма, когда до меня доносятся слова Майкла.

– Ханна, я так понимаю, ты согласна? – вскинув брови, спрашивает Майкл.

– Да. – Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку. – Мерло две тысячи десятого года из Мичигана, если у них есть.

Он вопросительно смотрит на меня, потом неторопливой походкой шествует к бару за вином, которого у них определенно нет.

* * *

В воскресенье днем мой дом наполняется ароматом свежеиспеченного хлеба. Я испекла вишнево-миндальный хлеб, который возьму завтра на работу, и две дюжины хлебных палочек с розмарином и азиаго для Эр-Джея.

После того как последняя партия остыла, я заворачиваю хлебные палочки в пленку, а затем укладываю их в бумажный пакет, а пакет – в почтовую коробку, проложив воздушно-пузырьковой пленкой. Сверху я кладу письмо и запечатываю коробку, не чуя себя от радости. Беру счастливую авторучку и надписываю адрес:

«Мерло де ла Митен»

Блафф-Вью-драйв

Харбор-Ков, штат Мичиган

Часы на прикроватной тумбочке показывают четыре утра, и я вполне готова встать и отправиться на службу в понедельник утром. Это будет мой первый день в студии после «отпуска». Присцилла, директор канала, собирает совещание для обсуждения наших проектов. Нетрудно догадаться, о каком проекте пойдет речь. Очевидно, до нее и Стюарта дошли слухи о моем собеседовании на WCHI, и они намерены призвать меня к ответу.

Боюсь, мне не удастся утаить собеседование в Чикаго. Что ж, придется признаться. Только я дам им понять, что мистер Питерс сам меня нашел, а не наоборот.

В гардеробной я подбираю наряд на сегодня. Останавливаюсь на черном костюме от Марка Джейкобса, белой шелковой блузке и туфлях на каблуке высотой три дюйма, что позволит мне возвышаться над Стюартом Букером. Сегодня я должна выглядеть уверенной в себе. Я убираю волосы в гладкую прическу и прыскаю лаком, оставив кокетливые локоны для другого дня или для другой работы. Надеваю жемчужные серьги и наношу на шею несколько капель «Маст де Картье» – мой самый сдержанный аромат. В последний момент я решаю надеть очки – они придают моему моложавому лицу строгость профессионала своего дела.

На студию я приезжаю первой и по коридору, освещенному флуоресцентными лампами, иду прямо в зал совещаний. Бо́льшую часть помещения занимает прямоугольный стол и двенадцать кресел на колесиках. На одной стене висит белая интерактивная панель, на другой – плоский телевизор. В углу на небольшом столе – черный телефон, кофеварка «Кеуриг», на которую Присцилла разорилась прошлой осенью, упаковка дезинфицирующих салфеток и пачка одноразовых пластиковых чашек. Этот зал предназначен для принятия решений, а не для принятия пищи. Но это меня не останавливает, в особенности когда того требует работа.

Протерев стол, я водружаю в центр корзинку с моим хлебом. Рядом ставлю баночку вишневого конфитюра, хрустальный кувшин свежевыжатого грейпфрутового сока, который тоже привезла из дома, и кладу пачку салфеток. Потом отступаю назад, чтобы оценить картину. Очень мило, как мне кажется. Интересно, поможет все это убедить Присциллу в моей значимости или же я сама создала мизансцену для «Прощального завтрака»?

Не удивляюсь, когда вслед за мной, на одиннадцать минут раньше назначенного времени, является Стюарт. Этот человек никогда не упустит возможности произвести впечатление на Присциллу. Да уж, кто бы говорил.

У меня внутри все сжимается, когда вслед за Стюартом в комнату входит Клаудия Кэмпбелл. Что она здесь делает? И тут до меня доходит. Предстоящее совещание не имеет ни малейшего отношения к полученному мной предложению работать на WCHI. На нем будет обсуждаться мое сомнительное положение на канале WNO.

Клаудия появилась на нашем канале два месяца назад, и Стюарт с того момента нацелился на то, чтобы сделать ее соведущей моего шоу. Образцом для подражания ему служат дуэты Келли и Майкла, Кэти Ли и Ходы, признанные лидеры, зарабатывающие высокие рейтинги. До сего времени Присцилла его идею не одобряла.

Значит, сегодня они хотят поговорить именно об этом? Станет ли Клаудия моей новой соведущей? Трясущимися руками я ставлю на стол вазу с ромашками. Нет, я решительно не могу этого допустить. Привлечение второго ведущего я расцениваю как умело замаскированное понижение в должности. Это станет тревожным сигналом для WCHI.

Зачем мне вообще волноваться о WCHI? Кто знает, получу ли я эту работу? У меня и других проблем полно. Я не могу… не хочу потерять «Шоу Ханны Фарр»!

Стюарт самодовольно улыбается, переводя взгляд с меня на Клаудию:

– Доброе утро, Фарр.

– Доброе утро, ребята, – отвечаю я, растягивая губы в улыбке.

– Привет, Ханна. Какое великолепное угощение! – Клаудия смотрит на Стюарта. – Ты не говорил, что нас будут кормить.

– Сплошные сюрпризы, – отзывается он.

Я в тревоге гадаю: неужели на прошлой неделе, когда она заменяла меня, рейтинги стали выше? Она понравилась зрителям? От напряжения у меня сводит шею. Чтобы отвлечься, я готовлю кофе для Стюарта и своей будущей соведущей. В этот момент входит Присцилла. Даже в туфлях на плоской подошве она выше всех ростом – шесть футов. На ней черный костюм, очень похожий на мой. Темные волосы собраны на затылке в плотный пучок – почти как у меня. Тогда почему она выглядит как уверенная в себе деловая женщина, а я чувствую себя ребенком, примеряющим взрослую одежду? С тем же успехом я могла бы прицепить к моим очкам в черной оправе огромный нос.

Стюарт бросается навстречу начальнице.

– Доброе утро, Присцилла. Могу я предложить вам кофе? – елейным голосом спрашивает он.

Она чуть приподнимает кружку с логотипом канала:

– Благодарю.

И садится на свое место во главе стола. Клаудия и Стюарт поспешно занимают места справа и слева от нее. Я сажусь рядом со Стюартом.

– Я пригласил Клаудию, чтобы она поделилась с нами своими новыми идеями, которых у нее немало. Нам сейчас пригодится любая помощь.

Я открываю от удивления рот:

– Стюарт, я каждый месяц предлагаю тебе идеи для сюжетов, и ты каждую отклоняешь.

– Твои идеи коммерчески непривлекательны, Фарр.

Я наклоняюсь вперед, чтобы увидеть реакцию Присциллы, но она занята, пролистывая какие-то бумаги.

– Ханна, в прошлом месяце твой рейтинг вырос совсем немного, – сообщает Присцилла. – Я надеялась на лучшее после твоего интервью с Бриттани Брис, но что есть, то есть. Теперь нам необходимо снять какое-нибудь фантастическое шоу. – Положив руки на стол, она поворачивается к Клаудии. – Клаудия, расскажите нам о своих идеях.

Стюарт отвечает за нее:

– Клаудия договорилась об интервью с Фионой Ноулз.

Постойте, пригласить Фиону придумала я! Правда, на другой канал, но все же!

Лицо Присциллы сияет, будто она на параде «Мейси» на День благодарения.

– Здорово! – произносит она. – Просто отлично!

Мне необходимо что-то сказать, но что? Не могу ведь я признаться Присцилле и Стюарту в том, что выдвинула эту идею для собеседования в Чикаго, где надеюсь получить работу. Но если мы пригласим Фиону сюда и об этом узнает WCHI, то эта идея перестанет быть моим оригинальным проектом. Более того, они решат, что это была идея Клаудии и что я ее присвоила!

Клаудия распрямляет спину:

– Я прочитала в «Таймс-пикаюн», что в книжном магазине «Октавия» двадцать четвертого апреля состоится встреча читателей с Фионой Ноулз.

Я стискиваю челюсти. Конечно прочитала – в статье, которую увидела у меня. Ах ты, проныра!

– Я поняла, что медлить нельзя, и связалась с Фионой через Twitter. Мы с ней успели подружиться.

Подружиться? Не я ли ходила с Фионой в одну школу, училась в одном с ней классе? Не мне ли, одной из тридцати пяти избранных, она отправила свои камни? Но этого я тоже не могу им сказать. Это чертово собеседование в Чикаго держит меня за горло.

– Вы знаете, что уже тысячи людей отправляют виртуальные Камни прощения в Facebook и Instagram?[4] – продолжает Клаудия. – Это какое-то умопомешательство!

Присцилла постукивает ручкой по чашке с кофе:

– Но трехминутный сюжет в утренних новостях – это ерунда. Понимаю ход твоих мыслей, Клаудия. – Эта женщина всегда на двенадцать шагов впереди всех нас. – Ты абсолютно права. Это интервью гораздо лучше подходит для часовой программы Ханны. – Она указывает ручкой на Клаудию. – Хорошо мыслишь.

– О-о, спасибо! – Клаудия смущенно улыбается и косится на Стюарта.

– Я бы предложил Клаудию в качестве приглашенного ведущего на эту программу.

Приглашенного ведущего? Одна? Как в недружественном поглощении? А я-то беспокоилась, что ее навяжут мне в качестве соведущей! Я поворачиваюсь к Клаудии, но она смотрит прямо на Присциллу, избегая моего взгляда.

– Разумеется, всего один раз, – говорит она.

– Я… я не в восторге от этой идеи, – наконец вступаю в разговор я.

Черт! Кому может это понравиться? Кто в здравом уме захочет увидеть рядом с собой в качестве соведущей самоуверенную лощеную Клаудию Кэмпбелл? И она украла мою идею! Я бросаю взгляд на Присциллу, мысленно ища у нее поддержки, но она вся сияет от восторга. Боже, как мне остановить надвигающуюся катастрофу?!

– Конечно, я рисковала, пойдя на контакт с Фионой, – продолжает Клаудия. – Прошу прощения, если я превысила свои полномочия. Это получилось совершенно спонтанно. Мы обе так ждем этого интервью!

Я моментально взвешиваю свои шансы. Я должна любой ценой сохранить свою работу здесь, в Новом Орлеане. Нельзя позволить Клаудии пролезть в мою программу.

И тут меня осеняет. Я свяжусь с мистером Питерсом и опишу ему ситуацию. Надеюсь, он мне поверит. Я объясню ему, что ни с кем не собираюсь делиться историей моих отношений с матерью. Это их эксклюзивное право, как я и обещала. А для нашего канала у меня есть кое-что другое. Да! В моих руках новый козырь.

– У меня есть подруга Дороти Руссо, – начинаю я. – Несколько дней назад она получила Камни прощения. – Я говорю и говорю, не успев даже хорошенько подумать, рассказываю им о Патрике Салливане и о том, как он стащил эссе Дороти. – Пригласив Патрика и Дороти в программу, мы услышим правдивый рассказ людей, которым довелось замкнуть Круг всепрощения.

– Мне нравится, – заявляет Присцилла. – Мы выпустим отдельное шоу с двумя твоими персонажами за день до появления Фионы. Для разогрева, так сказать. Патрик мог бы рассказать, каково ему было жить все эти годы с грузом вины на сердце, а Дороти пусть расскажет об умении прощать. Зритель обожает истории об искуплении вины.

Стюарт трет подбородок:

– Выпуск из двух частей. Первая часть подготавливает зрителей ко второй программе, большому шоу, в котором появится Фиона.

– Именно! – Присцилла говорит быстро и взволнованно. – Создадим маркетинговую группу, я дам задание Келси заняться рекламой в прессе. У нас не так много времени. Шоу с Дороти и Патриком пойдет в эфир в следующую среду.

– Это может сработать, – поворачиваясь ко мне, говорит Стюарт. – Ты уверена, что эти двое согласятся?

– Уверена, – отвечаю я. – Если программу буду вести я.

На самом деле я совсем в этом не уверена.

Глава 15

– Ни за что! – заявляет Дороти по телефону, и у меня душа уходит в пятки.

Я ведь дала слово. И это решило бы все мои проблемы. Я стою у рабочего стола, дверь в мой кабинет широко распахнута, и все в студии могут меня услышать. Я была настолько уверена в ее согласии, что даже не закрыла чертову дверь. Стараюсь говорить тише в надежде, что Стюарт – Мистер Длинные Уши – не подслушивает в коридоре.

– Прошу тебя, подумай. Обсуди с Патриком. Может, он совсем не против прийти на шоу?

– Как он сможет признаться в прямом эфире, что получил право на поездку обманным путем?! – негодует Дороти.

И она права. Какой человек в здравом уме захочет на такое пойти? Проблема в том, что, если я не подготовлю эту программу, Клаудия займет место ведущей в моем шоу. И добьется славы и успеха. А мне остается… Я тру пальцами лоб в надежде избавиться от навязчивой картины.

– Послушай, мы будем очень деликатны. В конце концов, Патрик воспользовался твоим эссе только для того, чтобы вы были вместе.

– Исключено. Меня совершенно не волнует, что совершил Пэдди шестьдесят лет назад. И я не допущу, чтобы его заслуги ставили под сомнение. А все именно так и произойдет. Пэдди опорочат, а я предстану святой Доротеей. Это нечестно.

– Ладно, – вздыхаю я. – Не буду с тобой спорить. Ты очень хороший человек. Скажу Присцилле и Стюарту, что программы не будет.

– Прости меня, Ханна Мария.

* * *

Я вешаю трубку. Какое фиаско! И в довершение всего мне еще предстоит связаться по имейл с мистером Питерсом. Моя работа здесь висит на волоске, поэтому нельзя упустить шанс получить должность на WCHI. Я пристально смотрю на экран ноутбука, кусая губы. Как отреагирует Питерс, когда узнает, что мы пригласили Фиону Ноулз? Я решительно кладу руки на клавиатуру.

Уважаемый мистер Питерс, как Вам, вероятно, известно, Фиону Ноулз часто приглашают на телевидение и она появляется во многих программах, начиная с «Доброе утро, Америка» и кончая «Шоу Эллен». Она приглашена также на «Шоу Ханны Фарр», которое состоится в четверг, 24 апреля.

Хочу отметить, что этот факт не отменяет моей договоренности с WCHI, если Вы намерены снять мой сюжет. В нашей программе на WNO не будет затрагиваться тема моих отношений с матерью и причастности к этому Фионы Ноулз. Это станет эксклюзивом для Вашего канала.

Я уже готова отправить письмо, но задумываюсь. Что я делаю, черт возьми?! Я как будто пытаюсь продавить идею о том, что собираюсь показать программу с Фионой и моей матерью, если только получу работу. И что я буду делать, если они действительно этого потребуют?

– Ханна…

Я поднимаю глаза и вижу стоящую на пороге Присциллу. Черт! Отправляю письмо и быстро закрываю имейл.

– Присцилла…

– Я хотела убедиться в том, что программа с Патриком и Дороти пойдет. Ты с ней говорила?

Душа уходит в пятки.

– Э-э… Я… – Качаю головой. – К сожалению, Дороти отказалась.

У Присциллы вытягивается лицо.

– Ханна, ты уверяла, что все устроишь.

– Знаю. Я пыталась, но… Послушайте, думаю, мне удастся найти им замену. Обязательно.

Звонит мой телефон, и я смотрю на экран:

– Это снова Дороти.

– Включи громкую связь.

Мне не хочется этого делать, но я подчиняюсь.

– Привет, Дороти! – Я нажимаю на кнопку громкой связи и бросаю взгляд на Присциллу. – Я включила громкую связь.

– Мы с Мэрилин с радостью придем к вам на шоу.

– С Мэрилин?

Я вспоминаю, что Дороти отложила для нее Камни прощения. Господи, она говорила о какой-то тайне, которой хотела поделиться! Но когда я пришла к ней на следующий день, Дороти вручила мне только три мешочка с камнями для отправки по почте, и ни один не был адресован Мэрилин.

– Ты отправила Мэрилин камни?

– Нет, я не смогла этого сделать. В данном случае надо было извиниться лично, и я ждала подходящего случая.

Чувствую на себе пристальный взгляд Присциллы. Затаив дыхание, я не смею надеяться на то, что Дороти сейчас сообщит мне о своем желании попросить прощения в эфире.

– Пожалуй, извинение в прямом эфире – это то, что нужно. В вашем шоу. Что ты об этом думаешь?

Думаю, это спасет мою шкуру. Думаю, получится отличная передача. И еще думаю… это может иметь неприятные последствия.

– Послушай, ты очень добра, но извинения в прямом эфире… это слишком рискованно.

Присцилла делает несколько шагов к телефону:

– Мне ваша идея нравится. Это Дороти? Я Присцилла Нортон. Вы сможете уговорить свою подругу прийти на передачу?

– Полагаю, да.

– Отлично! Можете сказать ей, что наша программа будет посвящена дружбе. Как вам это? А потом, когда вы обе окажетесь в кадре, можете принести свои извинения.

Бог мой! Она собирается превратить это в реалити-шоу и поставить мою дорогую подругу в ужасное положение!

– Замечательно. Мэри заслуживает того, чтобы ей принесли публичное извинение.

– Класс! Мне пора идти, Дороти. Ждем вас двадцать третьего. Оставляю вас с Ханной.

На пороге комнаты Присцилла оборачивается и поднимает большие пальцы вверх. Я отключаю на телефоне громкоговоритель.

– Ох, Дороти, по-моему, это ужасная идея! Получается, что мы тебя подставляем… и Мэрилин тоже. Я не могу этого допустить.

– Ханна, дорогая, я почти шесть десятилетий дожидалась подходящей возможности, чтобы принести извинения. И не надо мне мешать.

Я вжимаюсь в кресло:

– И за что ты хочешь извиниться?

– Узнаешь все в студии, одновременно с Мэри. И кстати об извинении, как ты справляешься со своей задачей?

– Моей задачей?

– Ты разговаривала с матерью?

Очевидно, Дороти потеряла счет дням. Мы говорили с ней о ближайшей субботе. Я ощущаю пустоту в душе. Прошлой ночью, ворочаясь в постели, я вновь убедила себя в том, что поступила правильно. Нет необходимости приносить извинения. Я не совершила ничего дурного. Просто мне в очередной раз выпала роль жертвы, ставшая со временем удобной. Роль, в которой я знаю все реплики и жесты. Но сейчас под яркими флуоресцентными лампами, слушая по телефону голос Дороти, я снова спрашиваю себя: что же на самом деле произошло тем вечером? И хватит ли у меня духу докопаться до истины?

– Гм… да, я… собираюсь этим заняться.

– И какие у тебя планы? Когда ты встретишься с мамой?

Я тру пальцами виски. Все это так сложно… гораздо сложнее, чем кажется Дороти.

– Скоро, – отвечаю я, надеясь, что такой расплывчатый ответ ее удовлетворит.

– Я не собиралась ставить условия, Ханна, но твое нежелание связаться с матерью меня тревожит. Я уверила твою начальницу, что мы с Мэри придем на вашу передачу. А я хочу, чтобы ты пообещала мне встретиться с матерью.

Что? Дороти ставит мне ультиматум? Почему для нее это так важно?

Она терпеливо ждет на другом конце провода. Мы с ней как два боксера на ринге: она загнала меня в угол, а часы тем временем тикают. Передача выйдет в эфир через десять дней, и, хотя идея мне не нравится, Присцилла рассчитывает на Дороти. И от этого зависит моя карьера. Придется уступить.

– Майкл, – говорю я скорее себе, чем Дороти. – Пришло время рассказать ему о том, что произошло в тот вечер.

– Отлично, девочка моя! Разговор с Майклом будет первым шагом. А потом ты увидишься с матерью?

Я тяжело вздыхаю:

– Да.

* * *

Дав обещание, я делаю все возможное, чтобы его выполнить. Может, дело в том, что много лет назад я расстроила отца, вернувшись из Джорджии одна, без мамы. «Не бери в голову», – сказал он мне тогда. И я очень старалась, но все же сильно скучала по маме. И теперь, став взрослой, я отношусь к каждому обещанию как к договору, будто стараюсь загладить вину за невыполнение в юности долга перед мамой. Но все же я корю себя за то, что пообещала Дороти помириться с мамой.

В среду вечером мы сидим с Майклом за столиком в ресторане отеля «Колумнс» и слушаем местного исполнителя авторских песен. Финальный аккорд, и музыкант говорит в микрофон:

– Благодарю. Объявляю небольшой перерыв.

В зале появляются официанты, и помещение наполняется приглушенным гулом голосов. Я потягиваю пиво, собираясь с духом, чтобы рассказать Майклу о Камнях прощения, просьбе Дороти и правду – или то, что я считаю правдой, – о том злополучном вечере.

Подавшись вперед, я касаюсь руки Майкла:

– Дороти считает, мне надо помириться со своим прошлым.

Я рассказываю ему о Камнях прощения и о том, что Дороти настойчиво советует мне завершить Круг всепрощения.

– На мой взгляд, это ее желание, не твое. – Майкл жестом подзывает бармена. – Дай угадаю. Она считает, ты должна простить Джексона.

– Нет, – поспешно возражаю я при упоминании его имени. – Я простила его.

– Тогда о ком идет речь?

Я провожу пальцем по кружке с пивом, ощущая капли скопившейся влаги.

– О моей маме.

Я поднимаю голову, ожидая его реакцию. Судя по всему, он помнит эту историю. Майкл вздыхает и откидывается на спинку кресла:

– И что же ты сказала Дороти?

– Я обещала… не очень охотно. У меня не было выбора. Она оказала мне огромную услугу, согласившись приехать на передачу. Я ее должница.

– Подумай хорошенько, милая, – говорит Майкл. – Не Дороти должна это решать.

Майкл пытается защитить меня, как всю мою сознательную жизнь делал отец. Они оба считают, что нельзя прощать женщину, которая вычеркнула из своей жизни дочь и ушла, даже не оглянувшись.

– С тех пор как побывала в Харбор-Ков, я не перестаю думать о маме. После всего, что папа для меня сделал, это кажется мне предательством. Он обиделся бы, узнав, что я так много размышляю о прошлом. – Я пододвигаю свое кресло ближе к Майклу. – Эти семена посадила Дороти, и не в моих силах остановить их рост. Что, если папа тогда непреднамеренно подтолкнул меня к выбору между двумя родителями?

– Это как-то по-детски.

«Он и был большим ребенком!» – едва не выпаливаю я, но мне становится стыдно. Как можно быть такой неблагодарной?

– Майкл, я была очень нужна ему. Пусть я была подростком, но я заботилась о нем. Я следила, чтобы каждое утро он вставал и шел на службу. Следила за графиком его тренировок и игр. По сути, я контролировала всю его жизнь.

– Заменила ему жену, – кивает Майкл.

– И это значит, что он не хотел меня потерять. Когда я поступила в колледж и он встретил Джулию, стало легче. Но что, если он ошибался или… – Мой голос срывается, и я не в силах произнести слова «манипулировал мной». – А если мама действительно меня любила? Может быть, в тот вечер я сделала неправильные выводы, а она всегда это знала?

– Неправильные выводы?

Я стараюсь не отводить взгляд. Мне нужно видеть его реакцию. Майкл поднимает голову, а потом медленно кивает. Отлично, он все помнит. Мне не надо пересказывать ему, что случилось тем вечером.

– Твоя мать выбрала мужчину. По-моему, вполне очевидно.

– Я уже ни в чем не уверена. Начинаю сомневаться в собственной истории.

Майкл оглядывает зал:

– Давай выйдем на улицу.

Он хватает меня за руку и выводит из ресторана, как расшалившегося ребенка. На широкой, обитой деревом террасе отеля «Колумнс» посетителей немногим меньше, чем в зале, но здесь, в тусклом свете газовых фонарей, я чувствую себя более защищенной, не такой заметной. Мы стоим у балюстрады, и я смотрю на красивую лужайку и Сент-Чарльз-авеню.

С трудом сглотнув, я поворачиваюсь к Майклу:

– То, в чем я обвинила маминого друга, когда мне было всего тринадцать? Может, я просто сделала неправильные выводы…

– Подожди! – Майкл поднимает руку и оглядывается по сторонам, видимо опасаясь, что кто-то услышит. – По-моему, мне не следует об этом знать.

– Следует.

– Не следует. – Он подходит ко мне вплотную и еле слышно говорит: – Ни мне, ни кому-то еще. Ханна, неужели ты всерьез собираешься выставить напоказ эту историю?

Я отворачиваюсь, словно мне дали пощечину, и радуюсь, что вечерние сумерки скрывают эмоции. Майкл считает меня чудовищем и полагает, что остальные, узнав мою тайну, тоже будут так думать. Мой взгляд задерживается на идущей по тротуару молодой паре. Девушка беззаботно смеется, шепча что-то на ухо коренастому мужчине. Я ощущаю укол зависти. Каково это – быть полностью откровенным и честным с кем-то, пусть даже с собой? Жить без надоевшего ощущения, что совершил ужасную ошибку?

– Я сама не знаю, была я права или нет. Я больше ни в чем не уверена. Мне нужно твое мнение или, по крайней мере, поддержка. Дороти считает, что я должна помириться. – Я закрываю глаза, чувствуя у себя на спине ладонь Майкла.

– Ты очень наивна, милая. – Он прижимает меня к себе, уткнувшись подбородком в мою макушку. – Конечно, ты можешь наладить отношения с матерью, но, если эта история просочится в прессу, ты потеряешь всю свою аудиторию. Зритель больше всего любит смотреть, как кумиры падают с пьедесталов. – Ласковый тон Майкла резко контрастирует с холодным выражением его лица. – Дело ведь не только в тебе, Ханна. Подумай об этом.

Я отворачиваюсь. Мне не о чем думать. Я понимаю, что он хочет этим сказать. Наши отношения будут разрушены, если обо мне всплывут какие-то скандальные вещи. Меня вдруг начинает знобить, и я обнимаю себя за плечи.

– Постарайся больше ничего не домысливать. Все уже в прошлом. Некоторые семейные тайны должны быть похоронены навеки, ты согласна?

– Да. То есть нет. Я… я не знаю!

Мне хочется, защищая себя, громко закричать и заставить его слушать. Но в глазах Майкла я читаю предостережение, а не вопрос. И если быть до конца честной, трусливая частичка меня испытывает облегчение. Мне не придется копаться в прошлом.

– Да, – говорю я, но качаю головой. – Согласна.

Глава 16

Одни люди скрывают свой позор как уродливый шрам, опасаясь, что окружающие придут в ужас, когда его увидят. Другие, как Мэрилин Армстронг, размахивают им как флагом, призывая людей задуматься о том, чтобы сохранить дружеские отношения. Как и большинство южанок, Мэрилин – хорошая рассказчица, а ее история, взятая из реальной жизни, весьма поучительна. Этот период своей жизни она называет «колдобина на дороге», и я уверена, что она так и не выбралась из этой колдобины. Я много раз слышала из ее уст эту историю, и она сама расценивает это как своего рода катарсис. Но у меня на сей счет другое мнение.

Я встретилась с Мэрилин Армстронг неделю спустя после моего знакомства с Дороти. Мы втроем сидели в малом зале ресторана «Коммандерс палас», ели черепаховый суп и пили их фирменный мартини за двадцать пять центов.

– Неужели всего двадцать пять центов? – спросила я, вылавливая из бокала оливку. – Я живу в Новом Орлеане уже полгода, и никто не говорил мне об этом местечке.

– Поначалу можно было заказывать сколько угодно. А теперь вот наложили лимит в два бокала. Наверное, из-за нас с тобой, Дотти!

Женщины хохотали, словно две девчонки. Обе родились и выросли в Новом Орлеане. У них было не только общее прошлое, но и настоящее и будущее. Дороти была рядом с подругой, когда у той умер муж. Мэрилин – крестная мать Джека, единственного сына Дороти.

Мэрилин училась в выпускном классе старшей школы в далеком 1957-м, когда познакомилась с Гасом Райдером, двадцатилетним служащим бензоколонки из Слайделла. Девушку поразил этот взрослый мужчина, сильно отличавшийся от мальчиков, с которыми она росла. Отец Мэрилин, детектив из местной полиции, почуял неладное и запретил Мэрилин встречаться с Гасом. Но та была упрямой и своевольной. Пока отец не знает, ничего страшного не случится. Дойдя до этого момента своей истории, Мэрилин грустно качает головой.

Отец почти не бывал дома – разве только ранним утром. А мать, хрупкая женщина, занятая заботами о хозяйстве и пятерых детях, была лишь тенью в мире Мэрилин. Получилось так, что оба родителя даже не догадывались о ежедневных свиданиях Мэрилин с ее бойфрендом Гасом. Каждый день во время перерыва на ланч она убегала из школы, и парочка проводила сорок минут на заднем сиденье «шевроле» Гаса, стоявшего на школьной парковке.

Однако ложь оставляет на карме человека свои следы. Спустя три месяца за стаканом кока-колы в кафе Мэрилин призналась лучшей подруге Дороти в худших опасениях. Они с Гасом зашли слишком далеко, и теперь у нее шесть недель задержки.

– Знаю, я дура. В тот день у него не было презерватива, и я не остановила его.

Дороти слушала, вся оцепенев. Мир Мэрилин навсегда изменится, если она решит родить ребенка. Несмотря на то что женщины в 1950-х не ждали для себя многого, у подруг были мечты. Они мечтали путешествовать, поступить в колледж, стать знаменитыми писательницами или учеными.

– Гас в ярости. Он хочет, чтобы я… – Она закрыла лицо руками. – Говорит, что знает доктора, который нам поможет…

Мэрилин разрыдалась, а Дороти обняла подругу:

– Успокойся. Ты ведь еще точно не знаешь, что беременна. Не надо спешить.

Но через несколько дней все подтвердилось. Мэрилин была беременна, как и предполагала.

Самое трудное было сказать родителям. Мэрилин боялась, что мать этого просто не выдержит. Последнее время она подолгу спала днем и иногда полдня не выходила из своей комнаты.

В тот день отец встретил Мэрилин после репетиции группы поддержки. Она села на пассажирское место старого зеленого пикапа, раздумывая, как сказать папе. Он ее опора. Он знает, что делать.

– Папа, мне нужна твоя помощь.

– В чем дело?

– Я беременна.

Отец повернулся к ней, вскинув брови:

– Не понял?

– Я… У нас с Гасом будет ребенок.

Дальше произошло нечто, ставшее для Мэрилин полнейшей неожиданностью. Ее отец, суровый человек, привыкший командовать и отдавать приказы, беспомощно смотрел на дочь. Его губы дрожали, и он не говорил ни слова.

– Все будет хорошо, папочка, не плачь.

Мэрилин робко прикоснулась к плечу отца. Он остановил машину у обочины, заглушил мотор и уставился в окно, прижав ладонь ко рту. Время от времени он промокал глаза носовым платком. Мэрилин готова была сделать все возможное, чтобы успокоить отца.

– Мы с Гасом все решили. У него есть знакомые. Мы все устроим. Никто ничего не узнает.

Той ночью, между двумя и четырьмя часами, у отца Мэрилин случился обширный инфаркт. Вызвали «скорую», но Мэрилин понимала, что все напрасно. Отец умер, и в этом была виновата она.

Воспоминания о том происшествии терзали душу, но Мэрилин не раз рассказывала о нем. Она говорила, что ее история может уберечь молодых девушек от совершения подобной ошибки.

– У меня три дочери, – говорит она. – Если даже моя история не поспособствует контролю рождаемости, то не знаю, что тогда поможет.

Я часто задавалась вопросом, стало ли публичное добровольное покаяние Мэрилин уроком для нее самой? Возможно, рассказывая свою историю всем и каждому, она надеется получить прощение. Вопрос в том, сможет ли она когда-нибудь сама себя простить?

* * *

Сидя за рабочим столом, я жую яблоко и листаю книгу Фионы Ноулз «Камни прощения». Через неделю она появится на нашем шоу, а за день до этого на передачу придут Дороти с Мэрилин. У меня начинает стучать в висках.

Я всегда полагаюсь на интуицию, и сейчас внутренний голос настойчиво твердит мне, что нельзя позволить Дороти приносить извинения в прямом эфире на ТВ. Я должна отменить шоу, это слишком рискованно. Но примостившийся на моем плече дьявол нашептывает, что Дороти и Мэрилин – потрясающие гости. Обе прекрасные рассказчицы, их связывает многолетняя дружба. Грустная история Мэрилин вкупе с не раскрытой пока тайной Дороти – лакомый кусок для ток-шоу.

Черт, почему же мне так не по себе?! Неужели я принудила Дороти прийти на передачу? Или мои опасения вызваны тем, что ее появление связано с обстоятельствами, на которые Майкл, не задумываясь, наложил вето как на опрометчивый план городского совета? И вновь я спрашиваю себя: служит ли для меня вето Майкла отговоркой? Невзирая ни на что, я не могу позволить Дороти унижаться на публике. К горлу подкатывает тошнота, и я бросаю яблоко в мусорную корзину.

Я не раз умоляла Дороти открыть мне ее тайну перед выходом в эфир, но она всякий раз отказывалась.

– Мэри узнает о ней первой.

Может, Дороти тоже забеременела в юности и скрыла это от подруги? Она потеряла ребенка или, хуже того, избавилась от него? Что это за постыдная тайна, в которой она не призналась даже Мэрилин?

В моем помутившемся воображении возникают картины романа Дороти с Томасом, покойным мужем Мэрилин. Представить такое почти невозможно, но что, если это правда? Дороти всегда тепло отзывалась о Томасе Армстронге. Она даже присутствовала при его кончине. А Джексон? Мог ли он быть плодом их любви?

Меня охватывает дрожь. В который раз я убеждаюсь в том, что не следует позволять Дороти просить прощения в прямом эфире.

К тому же мы обманываем Мэрилин. Стюарт и Присцилла договорились, что не станут посвящать Мэрилин в детали. Она полагает, что будет участвовать в разговоре о ценности многолетней дружбы. Разумеется, эта тема будет затронута, но после беглого обсуждения Дороти попросит у Мэрилин прощения, освободившись от груза вины и передав Мэрилин Камни прощения.

Стюарт и Присцилла ожидают, что новая передача получится весьма успешной. Но что, если извинения Дороти не будут приняты, а сам сюжет покажется зрителю не слишком интересным? Я говорю себе, что слишком помешана на контроле. Все будет хорошо. Но в глубине души я понимаю, что обманываю сама себя. Необходимо отменить это шоу.

– Мне разонравилась эта идея, – заявляю я Стюарту, когда он приходит в мою гримерку с расходным документом на подпись. – Не имею понятия, чем именно Дороти обидела Мэрилин. Студия – не лучшее место, чтобы раскрывать секреты.

Стюарт пристраивается на краю моего стола:

– Ты рехнулась? Это отличное место. Зритель будет в восторге.

Я достаю из ящика свою счастливую авторучку и беру у Стюарта квитанцию:

– Меня не волнует, как к этому отнесутся зрители. Мне важно знать, как это воспримет Мэрилин. У меня всего неделя на то, чтобы отговорить Дороти от этой нелепой затеи.

Стюарт грозит мне пальцем:

– Фарр, даже не думай об этом! Твои рейтинги немного поднялись, но пока шоу не слишком жизнеспособно. Эта программа – твой единственный шанс реабилитироваться.

Когда за Стюартом закрывается дверь, я со всей силы ударяю кулаком по столу. Ну я и влипла! Я рискую потерять работу, или Дороти может лишиться лучшей подруги. Но тут раздается стук в приоткрытую дверь.

– Ханна, – слышу я тихий голос Клаудии. – Могу я войти?

Черт! Со времени совещания в понедельник я избегаю ее.

– Конечно, – говорю я. – Но я уже ухожу.

Я убираю ручку в ящик стола и замечаю бархатный мешочек с парой Камней прощения. Такое ощущение, что этот мешочек, попав в чистилище ящика, ожидает, когда его отправят по назначению. Я запихиваю мешочек в дальний угол и захлопываю ящик. Прохожу мимо Клаудии и достаю сумку из шкафчика.

– Ханна, я хотела бы, чтобы программу с Фионой Ноулз вела ты. Одна.

Я резко поворачиваюсь:

– Что?

– Это твое шоу. У меня создалось впечатление, что я тебя подсиживаю. Мне жаль. В Нью-Йорке мы сотрудничали на равных.

– Неужели? В Нью-Йорке, с его беспощадными рыночными отношениями, вы сотрудничали на равных? Твое извинение больше смахивает на оскорбление.

– Я просто хотела сказать, что не привыкла к тем методам, которые в ходу у вас. Очевидно, я поторопилась.

– Ты ведь украла мою идею, Клаудия, да? Ты открывала мои файлы?

– Что? – Она подносит руку к горлу. – Нет, Ханна! Господи, нет! Я бы не посмела!

– Дело в том, что я уже предложила пригласить Фиону Ноулз.

Она со стоном поднимает глаза к потолку:

– Ох черт! Мне жаль, Ханна. Нет, честное слово, я понятия об этом не имела. Видишь ли, несколько недель назад в «Таймс-пикаюн» напечатали статью о Фионе. Клянусь! Если хочешь, покажу тебе.

Она указывает большим пальцем в сторону коридора, словно приглашая меня заглянуть к ней в кабинет.

– Не стоит, – машу я рукой и поправляю волосы. – Я тебе верю.

– Так я узнала о Фионе. Я хотела сделать маленький репортаж в утренних новостях. Но Стюарт предложил выпустить его в твоем шоу.

– С тобой в качестве приглашенной ведущей.

Клаудия опускает глаза:

– Это тоже была идея Стюарта. Я прекрасно понимаю, что ты расстроена. Ты, наверное, думаешь, что я пытаюсь занять твое место.

Я дергаю плечами:

– Да, была у меня такая мысль.

– Уверяю тебя, это не так. – Наклонившись ко мне, она понижает голос. – Никому не говори, но Брайан только что узнал, что в следующем сезоне его продают. В Майами. Еще три месяца… максимум полгода, и мы уезжаем отсюда.

У нее усталый вид, и я вспоминаю о маме, о самообладании и терпении, без которых не обойтись женам профессиональных спортсменов.

– Жаль. – Мне внезапно становится стыдно; вместо того чтобы поддержать ее, как я обычно веду себя с новыми коллегами, я с самого первого дня отнеслась к ней как к врагу. – Мы проведем программу с Фионой вместе. Не отказывайся, я настаиваю.

– Нет, что ты. Это твое шоу. И ты лучше меня умеешь задавать вопросы.

– И слушать не желаю! Выступим соведущими, как и было запланировано.

Клаудия кусает губы:

– Ты уверена?

– Абсолютно. – Я беру ее за руки. – И знаешь что? Хочу, чтобы программу с Дороти и Мэрилин мы тоже провели вместе.

– Правда?

– Правда.

– Ханна, спасибо тебе большое! – Она обнимает меня. – Подумать только, стоит наконец почувствовать себя где-то своей, как уже пора уезжать.

* * *

В пятницу вечером, прежде чем войти в «Эванджелину», я стряхиваю с зонта капли дождя. Осторожно, чтобы не поскользнуться на высоких каблуках, я иду по мраморному полу вестибюля к почтовым ящикам, как делаю каждый день после работы. По дороге к лифту я просматриваю корреспонденцию: счета, реклама, банковские выписки… и замираю, когда вижу белый конверт с двумя буквами «М» в верхнем левом углу. «Мерло де ла Митен». Решив, что по лестнице будет быстрее, забыв про высокие каблуки, я несусь наверх.

Не потрудившись даже снять плащ, я распечатываю конверт, а сама расплываюсь в широкой улыбке.

Дорогая Ханна, что ж, эта женщина умеет печь. Ваши хлебные палочки с розмарином и азиаго имели бешеный успех. Гости слопали их и потребовали еще. Признаюсь, мне не удавалось продать столько вина в ту пору, когда я подавал свои засушенные хлебные палочки. Но что поделаешь? Ведь жизнь состоит из компромиссов, верно? Жаль, конечно, но мне пришлось сказать страждущим, что таинственный пекарь отказался открыть свой секрет.

Мало того, она не пожелала также оставить номер телефона, адрес электронной почты и даже не сообщила свою фамилию. Таковы терзания несчастного винодела из Северного Мичигана.

Но я привык думать, что стакан наполовину полон. Не могу передать, как я был рад Вашему письму. По сути, слово «рад» не выражает и доли моих эмоций. Я был в восторге, не помнил себя от счастья, чуть не сошел с ума от радости… Нет, я все это придумал сам, в словарь не подглядывал.

Расхохотавшись и не отрывая взгляда от письма, я устраиваюсь в своем любимом кресле.

На следующее утро после Вашего отъезда я нашел свою визитку под скамейкой, на которой Вы надевали резиновые сапоги. Если бы я нашел ее раньше, то всю ночь просидел бы у телефона в офисе в надежде на то, что Вы и сделали – оставили сообщение на автоответчике. Вместо этого я сидел дома, каждые три минуты хватаясь за сотовый и проверяя, работает ли он. Я ругал себя за то, что повел себя как осел. Не надо было просить Вас остаться. Пожалуйста, поверьте, у меня не было никаких грязных мыслей… ну… почти. Больше всего я беспокоился за Вашу безопасность. Мне становилось страшно при одной мысли, что Вы оказались одна на незнакомой дороге в метель.

И кстати, я и не думал считать Вас скрягой. Даже если бы Вы сами предложили, я не позволил бы Вам заплатить. Присланный чек на двадцать долларов пойдет на оплату следующего ланча в «ММ». Или, еще лучше, я приглашу Вас на обед, и, чтобы Вы долго не раздумывали, я намерен даже шикануть и кинуть еще двадцатку.

Летний сезон у нас официально открывается на выходных в День памяти. На открытии в пятницу будет играть джазовое трио, а в субботу вечером обалденная блюзовая группа. Буду рад, если вдруг окажетесь в нашей глухомани и заглянете ко мне. Впрочем, заезжайте в любое время дня и ночи, будь то дождь, солнце или снег. Здорово было бы увидеться снова. Отправляю Вам еще одну свою визитку с номером сотового и адресом электронной почты. Не потеряйте ее, пожалуйста.

До следующей встречи,

Эр-Джей

P. S. Я не говорил Вам, что собираюсь взять в штат пекаря? Подумайте об этом. Условия фантастические.

Я трижды перечитываю письмо, после чего кладу его в конверт и убираю в ящик комода. Потом подхожу к календарю и считаю, сколько еще ждать, чтобы отправить ответ.

Глава 17

Чувствуя, как в животе бурлит выпитый утром кофе, я подхожу к входу в студию и быстро произношу краткую молитву, как делаю всегда. Но сегодня моя молитва особенная: «Господи, пусть все пройдет гладко! Помоги Дороти найти нужные слова, а Мэрилин принять их и простить ее. Прошу, помоги нам подготовить хорошую почву для нашей завтрашней программы с Фионой».

Я крещусь и невольно задумываюсь, для чего еще мы подготавливаем почву? Дороти и Мэрилин поссорятся? Раскроет ли Дороти страшную правду, о чем потом пожалеет, – правду, которую Мэрилин не простит? «Господи, прости меня», – на всякий случай добавляю я.

Мне надо сосредоточиться. Возможно, Майкл прав. «Порыв» Дороти важнее глупых резких слов, сказанных много лет назад. Но чем, черт возьми, мы с Клаудией заполним целый час эфирного времени?! Присцилла требует от меня «потрясающего» шоу. Я разминаю затекшее плечо, вновь спрашивая себя, зачем согласилась на эту авантюру.

Отодвинув занавес, я оглядываю студию. Сегодня студия заполнена народом. Более ста человек решили посвятить утро «Шоу Ханны Фарр», и это не считая телезрителей. Многие проделали долгий путь, чтобы попасть сюда и получить удовольствие. Я выпрямляюсь, вскидываю голову и поправляю юбку. Я готова к эфиру. К черту сомнения! И неприятные предчувствия!

Изобразив на лице счастливую улыбку, я выхожу на сцену.

– Благодарю вас, – говорю я, жестом приглашая зрителей садиться. – Большое спасибо. – В студии становится тихо, и я начинаю вступительное слово; пожалуй, это моя любимая часть программы. – Я страшно рада, что вы пришли сюда. Мы отлично проведем время вместе.

Я спускаюсь в зрительный зал, пожимаю руки и обнимаю тех, кто ближе ко мне. Чтобы установить первый контакт с аудиторией, я прохаживаюсь взад-вперед по проходам:

– Вы все замечательно выглядите. Господи, сегодня у нас в студии почти одни женщины! Непривычно.

Делаю вид, что удивлена, хотя на самом деле женщины составляют девяносто шесть процентов моей аудитории. Сегодня моя шуточка не вызывает смех в зале. Видимо, сказывается моя внутренняя тревога. Собравшись с духом, я продолжаю:

– Вижу, один у нас есть… – Я оглядываю зрительный зал. – Двое… трое мужчин в нашей компании. Милости прошу. – Раздаются редкие аплодисменты; я подхожу к лысеющему джентльмену в клетчатой рубашке и протягиваю ему микрофон. – Вас наверняка затащила сюда жена, верно?

Покраснев, он кивает, и зрители дружно смеются. Отлично! Мне удалось их разогреть. Но расслабляться рано.

Стюарт делает мне знак сворачиваться.

– Ох черт! Похоже, мне пора на рабочее место.

Публика добродушно посмеивается, и я возвращаюсь на сцену. Оператор Бен поднимает руку и, выбрасывая вверх пальцы, начинает отсчет.

– Вы готовы начинать шоу? – спрашиваю я зрителей.

Они аплодируют. Я прикладываю ладонь к уху:

– Не слышу!

Аплодисменты усиливаются.

Бен показывает мне два… один… начали.

– Добро пожаловать на «Шоу Ханны Фарр»! Сегодня я рада представить вам троих особых гостей. Во-первых, нашу новую коллегу, прибывшую из Нью-Йорка. Возможно, вам знакомо ее лицо по утренним новостям или вы видели ее на полосах «Таймс-пикаюн». Мы рады принять ее в нашу семью, а сегодня она будет вместе со мной вести это шоу. Встречайте, Клаудия Кэмпбелл!

Клаудия выходит на подиум в коротком розовом платье и туфлях, состоящих практически из одних ремешков. В этом наряде ее ноги кажутся невероятно длинными. Из публики раздаются одобрительные возгласы, и я буквально чувствую, как взлетают наши рейтинги. Я одергиваю свой синий жакет. Зачем только я выбрала этот скучный костюм? Опускаю глаза и замечаю на серебристой блузке пятнышко от кофе. Отлично, она еще и грязная.

Клаудия благодарит меня, потом рассказывает публике о Камнях прощения.

– Завтра вы встретитесь с автором Камней прощения миз Фионой Ноулз, а сегодня мы с Ханной хотим познакомить вас с двумя нашими подругами.

Нашими? Неужели? А я и не предполагала, что Дороти и Мэрилин – подруги Клаудии. Джейд это наверняка понравится. Но сейчас мой сарказм неуместен. Клаудия – новенькая у нас, и ей хочется ощущать себя частью команды. Она кивает мне, и я продолжаю:

– Все, что мне известно о Камнях прощения, я узнала от своей подруги Дороти Руссо. Меня поражает ее способность к сопереживанию. – Я рассказываю о том, как Камни прощения стали популярны в «Гарден-Хоуме». – И все это благодаря Дороти. Она могла бы выйти из игры. Могла бы послать мешочек с камнями одному человеку, но этого ей показалось мало. Дороти вовлекла многих людей в бесконечный Круг всепрощения и любви. – Я делаю паузу для пущего эффекта. – Итак, для разговора о крепкой дружбе к нам присоединяются Дороти Руссо и ее любимая подруга Мэрилин Армстронг. Поприветствуем уроженок Нового Орлеана Дороти Руссо и Мэрилин Армстронг!

Публика хлопает, и две женщины, держась за руки, выходят на сцену. Мэрилин улыбается зрителям и машет рукой, пока не догадываясь о том, что ее ожидает. Я смотрю на Дороти: она держится с большим достоинством. Ей очень к лицу классический костюм цвета лососины. Однако я замечаю, что лицо ее серьезнее обычного, а губы поджаты. Не осталось и следа безмятежности, что последние две недели не сходила с ее лица. И снова у меня сжимается сердце. Как я могла это допустить?

Дамы усаживаются на диван лицом ко мне и Клаудии. Мы говорим об истории их жизни и о том, как много значит для них дружба. С удовольствием продолжила бы разговор о счастливых временах и приятных воспоминаниях, но вижу, что Стюарт из аппаратной делает мне знак двигать дальше, покрутив указательным пальцем.

Я гляжу в светло-голубые глаза Мэрилин за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Она всегда выглядит такой наивной и беззащитной или только сегодня? У меня сжимается сердце. Как мне не хочется это делать. Я должна остановиться прямо сейчас! Вместо этого я делаю глубокий вдох:

– Мэрилин, Дороти хотела бы кое-что тебе рассказать. Я отговаривала ее, но она уверила меня, что нужно сделать это в прямом эфире.

– Это извинение, – говорит Дороти, и ее дрожащий голос звучит в унисон с учащенным биением моего сердца.

«Не делай этого! Пожалуйста!» – хочется мне закричать, но я молчу. На несколько мгновений я даже забываю, что успех всего шоу – и, возможно, моя работа – зависит от истории Дороти. Она качает головой и начинает:

– Я совершила поступок, о котором сожалею и буду сожалеть всю жизнь. – Она нащупывает руку Мэрилин и сжимает ее. – Я жила с этой болью шестьдесят лет, но так и не нашла в себе сил признаться тебе.

Мэрилин вырывает руку.

– Что за ерунда! – фыркает она. – Ты замечательная подруга, почти как сестра мне.

– Надеюсь, это так, Мэрилин.

Дороти называет Мэрилин полным именем, и я догадываюсь, что она намерена сказать что-то очень серьезное. Мэрилин тоже это чувствует. Она смеется, но ее нога нервно подергивается.

– Что это может быть, Дотти? Мы вместе пережили столько ураганов и тревог, рождений и смертей. Не думаю, что ты сможешь чем-то меня удивить.

– Смогу. – Она смотрит отсутствующим взором в сторону Мэрилин, и в этих незрячих глазах я чувствую столько одиночества, тоски и сожаления, что у меня ком встает в горле. – Понимаешь, – продолжает Дороти, – я совершила ошибку – ужасную ошибку. Ты была семнадцатилетней девочкой, напуганной неожиданной беременностью. Я предложила тебе помощь. – Она смотрит в сторону аудитории. – Я подумала: может быть, Мэри ошибается и волнуется понапрасну. «Давай не будем спешить, – сказала я. – Ты не знаешь наверняка, беременна ты или нет. Сделаем вот что. Принеси мне завтра мочу на анализ, чтобы папа сделал тест на беременность. Может, тревога ложная».

У меня мурашки по коже бегут. Эту часть истории я слышу впервые.

– Дороти, – вмешиваюсь я, – может, вам лучше поговорить наедине за пределами студии?

– Нет, благодарю, Ханна.

– Отец Дотти был акушером-гинекологом, – объясняет Мэрилин зрителям. – Лучшим в городе.

Дороти сжимает руку Мэрилин и продолжает:

– На следующий день Мэрилин принесла мне баночку со своей мочой. И я, как обещала, передала баночку папе. А через два дня в школе у шкафчика Мэрилин я сообщила ей плохую новость: «У тебя будет ребенок».

Мэрилин кивает:

– Я всегда была благодарна тебе и твоему отцу. – Она смотрит на меня. – Я была несовершеннолетней и не могла пойти к семейному доктору без родителей. А в то время домашние тесты на беременность не отличались надежностью. Конечно, мне было бы приятнее услышать другое заключение, но факты всегда лучше догадок.

Плечи Дороти поникают.

– Понимаешь, я как раз скрыла от тебя факт. Мэри, ты не была тогда беременна.

Я подношу руку к горлу и слышу возглас Мэрилин. Зрители начинают шептаться.

– Нет же, была, – возражает Мэрилин. – Конечно была. Через три дня после похорон у меня случился выкидыш.

– Это была менструация. Мой отец использовал простой уксус и воду. В хирургическом вмешательстве необходимости не было.

Зрители переговариваются между собой, качая головой и прикрывая рот ладонью.

– Нет! Этого не может быть! – Подбородок Мэрилин дрожит. – Я сказала папе, что беременна, и этим убила его. Ты же все знаешь.

По залу проносится совместный вздох.

Дороти сидит очень прямо. С виду она вполне спокойна, только по морщинистым щекам текут слезы. Я делаю Бену сигнал увести камеру в сторону и пустить рекламу, после чего вскакиваю с места. Бен кивает в сторону аппаратной, на Стюарта, который крутит указательным пальцем, требуя продолжения съемки. Я бросаю гневные взгляды на Стюарта, но он меня игнорирует.

– Узнав от папы, что ты не беременна, я решила заставить тебя помучиться еще день-другой. Я искренне считала, что это для твоей же пользы. Мне никогда не нравился парень, с которым ты встречалась. Я решила, что это будет для тебя уроком. И я не думала, что ты скажешь родителям до выходных.

– Мой отец умер. Умер! А ты… – Мэрилин тычет пальцем в сторону Дороти с такой силой, что, по-моему, та почувствовала это. – Ты заставила меня жить с этой болью шестьдесят два года? Я… не могу в это поверить… – Мэрилин замолкает, качает головой, потом продолжает так тихо, что я едва ее слышу: – Как ты, именно ты могла быть такой жестокой?!

Публика принимается кричать и улюлюкать, как на «Шоу Джерри Спрингера».

Дороти закрывает лицо ладонями:

– Я поступила плохо. Прости меня. Я не думала, что все так ужасно закончится.

– И вы хранили тайну все эти годы? – осторожно спрашивает Клаудия.

Дороти кивает, крики из зала почти заглушают ее слова.

– Мэри, я хотела признаться. Честное слово! И решила, что сделаю это после похорон отца.

Мэрилин уже рыдает, и Клаудия протягивает ей коробку с бумажными салфетками.

– А потом… оказалось, что уже слишком поздно. Время было упущено. И я очень боялась потерять твою дружбу.

– Но это была дружба, построенная на лжи, – тихо произносит Мэрилин, встает и озирается по сторонам, словно ничего не видя. – Выведите меня отсюда.

Кто-то начинает хлопать, и вскоре вся студия аплодирует Мэрилин, выражая ей свое одобрение и, похоже, в то же время осуждая Дороти.

– Мэри, прошу тебя! – беспомощно кричит ей вслед Дороти. – Не уходи. Давай поговорим.

– Нам больше не о чем говорить. – Стуча каблуками, Мэрилин удаляется со сцены.

Дороти зажимает рот рукой, чтобы заглушить мучительный стон. Поднявшись на ноги, она беспомощно топчется по сцене в поисках выхода. Вскоре она идет туда, откуда доносится голос подруги, надеясь, без сомнения, получить прощение.

Но Мэрилин ушла. Как и их многолетняя дружба. И все благодаря искреннему желанию попросить прощения.

Майкл прав. Некоторые тайны лучше хранить вечно.

Глава 18

Не дожидаясь ни окончания шоу, ни рекламной паузы, я бросаюсь к Дороти, хватаю ее за руку и увожу со сцены. Слышу за спиной голос Клаудии, пытающейся успокоить зал. Последние десять минут ей придется импровизировать. А сейчас мне наплевать даже на собственное шоу.

– Все в порядке, – твержу я Дороти. – Все будет хорошо. – Я привожу ее в свою гримерную и усаживая на диван. – Посиди здесь. Я сейчас вернусь. Надо найти Мэрилин.

Я несусь по коридору, оказавшись в вестибюле в тот момент, когда Мэрилин подходит к стеклянным дверям.

– Мэрилин! Подожди! – Проигнорировав меня, она направляется прямо к подъехавшему такси; я бросаюсь за ней следом. – Мне очень жаль, что так получилось, – говорю я, догоняя ее. – Я ничего не знала.

Мэрилин поворачивается ко мне. На ее ресницах блестят слезы, но прищуренные глаза выражают гнев.

– Как ты могла?!

Я отступаю назад, словно потеряв равновесие от брошенного мне обвинения.

Водитель открывает заднюю дверь, и Мэрилин садится в такси. Я смотрю, как машина отъезжает, и испытываю жгучий стыд. Прокручивая в голове происходящее, я вновь и вновь задаюсь вопросом: как я могла?

* * *

В слезах я возвращаюсь в гримерную. Дороти сидит на диване в той же позе, уставившись в стену. Как ни странно, она уже не плачет. Я сажусь рядом с ней и беру ее за руку.

– Ты в порядке? – Я поглаживаю ее по руке. – Не надо было разрешать тебе делать это в прямом эфире. Я понимала, что рискую.

– Ерунда, – бесстрастным голосом произносит она. – Это называется возмездием. Я заслуживаю такую реакцию Мэри. И все выкрики зрителей, и осуждение друзей, когда они узнают. Именно это мне и нужно. А иначе было бы несправедливо.

– Как ты можешь такое говорить? Ты хороший человек, Дороти. Самый лучший. То, что ты совершила подростком, не было жестокостью. Конечно, это ошибка – большая ошибка, – но у тебя были добрые намерения. Мэрилин со временем тебя простит.

Она похлопывает меня по руке, словно я наивный ребенок:

– Ах, милая, неужели не понимаешь? Дело не во лжи. Нас губит не то, что мы лжем, а то, что пытаемся это скрыть.

Я чувствую, как у меня вспыхивают щеки. Дороти права. Абсолютно права. Если кто и знает о последствиях таких поступков, так это я.

* * *

Дороти кажется на удивление умиротворенной, когда мы возвращаемся в «Гарден-Хоум». Я помогаю ей устроиться на застекленной террасе с аудиокнигой.

– Принести тебе телефон? Может, захочешь позвонить Мэрилин?

– Слишком скоро, – качает она головой.

Образец мудрости и терпения. На ее месте я донимала бы Мэрилин, вымаливая прощения. Но Дороти, похоже, знает, что подруге нужно время, чтобы прийти в себя. Возможно, ей самой необходимо залечить раны. Если бы только я тогда остановила ее.

Когда я собираюсь уходить, появляется Патрик Салливан.

– Я смотрел передачу по телевизору, – говорит он.

Дороти отворачивается:

– Ах, Пэдди! Теперь ты понимаешь, почему я не искала тебя, когда ты меня бросил. Я всегда считала, что недостойна тебя.

Он присаживается на краешек ее кресла и берет Дороти за руки:

– Человек не рождается отважным. Он таким становится.

С того места, где я останавливаюсь, уже выйдя с террасы, я вижу, как мистер Салливан наклоняется и целует Дороти в лоб:

– Ты смелая девушка, Дот. Вот за это я тебя и люблю!

Она фыркает:

– Как ты можешь такое говорить, зная, что я сделала? Мне жаль, что ты увидел меня с этой стороны.

– Извинения не сотрут наши ошибки, а скорее зачеркнут их. Мы всегда знаем, что ошибка здесь, под этой черной чертой. И при желании можно даже разглядеть ее. Но со временем мы перестаем замечать свои промахи, а видим лишь новое послание, более четко очерченное.

* * *

Час спустя я бреду по тротуару к входу в здание WNO и замечаю, что из окна второго этажа выглядывает Стюарт – наверняка ищет меня. Неужели он думает, что после всего, что произошло на студии, я отпущу Дороти домой одну? Меня трясет от злости.

Но я напрасно злюсь. Стюарт не виноват в том, что я испортила все дело, пригласив на шоу Дороти и Мэрилин. Я одна виновата в том, что многолетняя дружба этих женщин рухнула. Следовало настоять на отмене шоу. Почему я не доверилась внутреннему голосу? Как только перестаешь слушаться интуиции, непременно попадаешь в неприятную историю.

Но так ли это? Правильно ли я поступила, доверившись внутреннему голосу летом 1993 года?

Отбросив все мысли о маме, я несусь по коридору к гримерной. Не могу позволить себе такую роскошь, как пустые догадки. Завтра мы встречаем Фиону Ноулз.

Я сажусь в кресло перед зеркалом, и Джейд начинает снимать длинные темные накладные ресницы с моего левого глаза. Она начала их использовать месяц назад, когда обратила внимание, что мои собственные стали слишком тонкими. Еще одно напоминание о том, что я не такая, какой хочу казаться. Я скорее кусок ламината, а не доска из твердых пород дерева.

Напротив меня сидит Клаудия, делая записи в блокноте, пока я объясняю формат завтрашнего шоу:

– Сначала я вкратце расскажу о том, что такое Камни прощения. Потом мы уйдем на рекламную паузу. После рекламы я представлю Фиону. Она будет сидеть напротив нас. И ты начнешь задавать ей вопросы. Если сравнивать с сегодняшней программой, то мы с тобой поменяемся местами.

Я ловлю в зеркале предостерегающий взгляд Джейд.

– Ты серьезно? – спрашивает Клаудия. – Я могла бы просто тихонечко сидеть рядом и время от времени вставлять реплики.

– Вот это разумно, – замечает Джейд.

Она по-прежнему убеждена, что Клаудия метит на мое место. Что-то слабо в это верится. После нашего разговора по душам она ведет себя как ангел. И сейчас Клаудия пытается убедить меня, что главную роль должна сыграть я, но, если честно, я с радостью передам ей эту роль. Тем более что я так и не смогла завершить Круг всепрощения.

– Нет! – решительно заявляю я, обмениваясь в зеркале взглядами с Джейд. – Ты знакома с Фионой, поэтому эта часть твоя.

– Тук-тук. – В дверях появляется Стюарт, в руках у него планшет с зажимом для бумаги. – Отличное шоу, Фарр! Дамы превзошли все наши ожидания.

Я смотрю на него, думая, что он шутит, но с ужасом понимаю, что он совершенно серьезен.

– Стюарт, это была катастрофа. Я разрушила дружбу, длившуюся всю жизнь.

Он пожимает плечами:

– Это не так уж важно. Келси говорит о небывалом оживлении в социальных медиа. По большей части твиты и пара сотен новых лайков в Facebook. – Он протягивает мне планшет. – Подпиши здесь.

Я выхватываю у Стюарта планшет. Бессовестный тип! Ему совершенно наплевать на Дороти или Мэрилин, впрочем и на меня тоже.

Он ощупывает свой нагрудный карман:

– Черт! Ручка у тебя есть?

– Эксклюзив. – Я указываю на свой рабочий стол. – «Каран д’Аш», изволь.

– Достала со своей чертовой авторучкой! – Он шарит у меня на столе. – Неужели нельзя пользоваться обычной шариковой ручкой? – Он бросает на стол тюбик гигиенической помады. – Где ручка, Фарр?

К счастью, на помощь приходит Клаудия. Я закрываю глаза, пока Джейд снимает вторую ресницу.

– Поверь, я ни за что не потратила бы столько на ручку, – говорю я Стюарту. – Майкл меня этим удивил, когда мы заняли второе место в…

– Ну, блин!

Я открываю глаза. В зеркале я вижу Клаудию и Стюарта, склонившихся над открытым ящиком моего стола. В руке Клаудии я замечаю бархатный мешочек. Камни прощения. Чтобы не выругаться, я прикрываю рот ладонью.

– Господи, Фарр, у тебя камни!

Я вскакиваю с кресла, но Стюарт уже выхватил мешочек из рук Клаудии.

– И как раз кстати для завтрашнего шоу! – держа мешочек над головой, восклицает он.

– Отдай, Стюарт!

– Что ты натворила, Фарр? Боишься разоблачения какой-то позорной тайны? Ведь захватывающее шоу можно снять о чем угодно, за исключением, пожалуй, убийства.

– Ничего я не натворила. Поэтому и не завершила Круг всепрощения. Мне нет нужды просить прощения, – говорю я и чувствую, как мое лицо заливает краска.

И не подумаю открывать свою тайну. Даже если бы захотела, ведь Майкл запретил мне это делать.

– Смелее, Фарр! Признавайся!

– Забудь об этом. Это не мои камни.

– Ты изменила Майклу?

– Господи, нет!

– Это ты поцарапала ключом «бумер» Присциллы?

Я искоса смотрю на него:

– Точно.

– Это ведь семейная тайна, верно?

Я собираюсь возразить, но слова застревают в глотке. Во взгляде Стюарта сквозит торжество.

– Бинго!

Я выхватываю мешочек у него из рук:

– Послушай, много лет назад я поссорилась с матерью. История тяжелая, и я отказываюсь об этом говорить.

– Майкл в курсе?

– Разумеется, – шокированная его наглостью, отвечаю я. – Я не пойду на это, Стюарт. Не стану я жертвовать своей частной жизнью в угоду рейтингам. Мое прошлое закрыто для публичного потребления. Поставим на этом точку.

Он отнимает у меня мешочек:

– Посмотрим.

Глава 19

Я едва не бегу вдогонку за Стюартом, умоляя его вернуть мне мешочек. Не обращая на меня внимания, он врывается в кабинет Присциллы.

Она сидит за столом орехового дерева, разговаривая по телефону и одновременно печатая на компьютере. У меня немного кружится голова. О черт! Я сейчас отключусь прямо в кабинете начальницы.

– Ни за что не поверишь! – заявляет Стюарт, размахивая мешочком перед лицом Присциллы.

– Извини, Томас. Перезвоню позже. – Она вешает трубку и сердито спрашивает Стюарта: – В чем дело?

– Эти камни получила Ханна. У нее с матерью давно произошла какая-то драма или типа того. Скажи: ведь лучше момента не придумаешь?

Лицо Присциллы расплывается в улыбке.

– И не говори!

– Вот крупный план в передаче, на который мы давно рассчитывали!

– Перестаньте! Вы меня не слушаете. Не хочу говорить на эту тему в прямом эфире. Оставьте в покое мою частную жизнь. Не видите разве, что совсем недавно произошло с моими друзьями?

Стюарт не обращает на меня внимания:

– Наши рейтинги буквально подскочат. Присцилла, ты сама сказала как-то, что Ханна не очень-то подпускает к себе людей и в этом ее серьезный недостаток.

У меня отвисает челюсть. Неужели она действительно так сказала? Конечно, я немного сдержанная, но никто не назовет меня неэмоциональной.

– Ты не слишком эмоциональна, Ханна, – говорит Присцилла. – Согласись. Ты как запертая шкатулка, как почка, которая никак не распустится.

– Зажата, как колени монашки, – добавляет Стюарт.

Я бросаю на него презрительный взгляд, но Присцилла будто ничего не замечает. Она выходит из-за стола и начинает вышагивать по комнате, барабаня ручкой по ладони:

– Помнишь, как Опра выходила на передачу с тележкой сала? А Кэти Курик делали колоноскопию в прямом эфире? Открытые, доступные знаменитости привлекают людей. А почему? Потому что они бесстрашные и в то же время уязвимые. – Остановившись, она поворачивается ко мне. – Уязвимость, дорогая моя, – это то волшебное свойство, которое отделяет тех, кто нам нравится, от тех, кого мы любим.

– Это точно, – кивает Стюарт. – Расскажи о своей матери и вашей размолвке, что бы там ни было. Расскажи зрителям, как больно тебе было. Немного всплакни. Пусть они узнают, как тебе стало легко, когда ты наконец простила ее.

Но я не простила ее. И я уже не уверена, что ее нужно прощать. У меня нет желания копаться в прошлом и выяснять всю подноготную перед моей публикой из Нового Орлеана или на любом другом канале. Майкл прав. Пусть моя семейная тайна останется нераскрытой. Откровения Дороти доказали всю очевидность этого.

Присцилла хватает блокнот:

– Публика захочет узнать, что ты сделала с другим камнем. Твоя история убедительна?

Я чувствую себя пиньятой, в которую тычут палкой, и она вот-вот кувырнется вниз. И все мое нутро вывернется наружу. Вместо сладостей и конфет мир увидит мерзость, которую я утаивала.

Я обхватываю голову руками:

– Прошу вас! Я не могу этого сделать! – Я перевожу взгляд со Стюарта на Присциллу. – И не стану. Я частное лицо. Вы правы. И ни за что не стану перемывать грязное белье на глазах у тысяч зрителей. Это не мой стиль. И к тому же, господа, я встречаюсь с мэром.

Стюарт минуты три импровизирует, пытаясь внушить мне, что я должна взбодриться и принять удар на себя. Выслушав его речь, Присцилла кладет ладонь ему на плечо:

– Оставь ее, Стюарт. Мы не вправе заставлять Ханну переступить через себя.

Ее голос становится мягким и спокойным, и это вызывает у меня тревогу. Она возвращается в кресло за столом и продолжает печатать на компьютере, давая мне понять, что разговор окончен.

Мне хочется все ей объяснить, сказать, что я с радостью приму участие в любой программе, но не готова говорить о своем прошлом. Разумеется, Присцилла не примет мои доводы, пока я не расскажу ей, в чем дело.

Стюарт бросает мне мешочек с камнями. Я поворачиваюсь к двери, и Присцилла одной фразой наносит мне сокрушительный удар:

– Завтра Клаудия выступает твоей соведущей, так ведь?

* * *

Я хлопаю дверью гримерки.

– Это было похоже на угрозу! – негодую я, подходя к раковине, в которой Джейд моет кисти для макияжа. – Присцилле и Стюарту наплевать на мои чувства. Принимаются во внимание только рейтинги!

Джейд кивает в угол комнаты, напомнив мне, что мы не одни. Обернувшись, я вижу Клаудию, сидящую на диване в ожидании обсуждения со мной завтрашнего шоу. Но сейчас я взбешена, и мне наплевать, если она меня услышит.

– Они сказали, что в эфире я слишком сдержанна. Представляешь?

Джейн выключает кран и берет полотенце:

– Ханнабель, когда ты в последний раз отвечала на вопрос зрителя? Или позволяла кому-то, помимо меня, смотреть на себя без макияжа?

Я невольно прикасаюсь к щеке:

– И что из того? Я люблю выглядеть презентабельно. Это плохо?

– Макияж – это твой щит. Для публичного лица ты чересчур закрыта. Ладно, не обращай внимания. – Джейд похлопывает меня по плечу и берет сумку. – Иду на ланч. Принести тебе что-нибудь?

Да! Сэндвич «По’бой» с жареными устрицами и пирог с пралине и пеканами.

– Нет, спасибо.

– Всего тебе наихудшего, – говорит она и выходит за дверь.

Я хватаю себя за волосы и охаю:

– Что же мне делать? Мне нужна эта работа.

От прикосновения к плечу я вздрагиваю. Это Клаудия.

– О, привет.

Выпрямившись, я заправляю волосы за уши.

– Прости меня, Ханна, – начинает Клаудия. – Не знаю даже, что сказать. Чувствую себя виноватой в том, что предложила вместе с тобой встречать Фиону. Какая же я глупая! Я даже не поняла сначала, что за мешочек вытащила из ящика твоего стола. Я понятия не имела, что там камни.

Я рассматриваю ее лицо: розовые щеки и широко раскрытые голубые глаза, такие невинные. Под толстым слоем крем-пудры я различаю у нее на подбородке крошечный шрам. Несчастный случай в детстве? Упала с велосипеда или с дерева? Клаудия дотрагивается до шрама наманикюренными пальцами, и я, смутившись, отвожу взгляд.

– Ужасный, я знаю. Дефект от одной хитроумной штуковины из проволоки и резины, которую меня заставлял носить вокруг лица ортодонт. Через месяц обнаружилось, что эта штука слишком тугая, но дефект остался на всю жизнь. Моя мать была в ярости, но в результате перестала посылать меня на конкурсы красоты. – Клаудия сдавленно смеется. – На самом деле это было большим облегчением.

Так, значит, Клаудия участвовала в детских конкурсах красоты. Это была мечта ее матери, а не ее.

– Почти совсем незаметно, – говорю я. – Ты великолепна.

Ее пальцы продолжают тянуться к шраму. Меня переполняют теплые чувства. Несмотря на безупречную укладку и ровный автозагар, Клаудия кажется мне теперь такой настоящей. Девушка со шрамом и со своими сомнениями. Человек, вызывающий симпатию. Это ли имела в виду Присцилла, когда говорила об уязвимости?

Я беру Клаудию за руку и подвожу к дивану:

– Клаудия, в этом нет твоей вины. Виноваты эти дурацкие камни. Может быть, Джейд права. – Я с шумом выдыхаю. – Я боюсь. Не могу говорить о камнях. Если бы люди узнали, какая я на самом деле, то пришли бы в ужас. – Я швыряю мешочек в металлическую корзину для мусора, и он падает с глухим стуком. – Проклятые камни Фионы вроде бы должны помочь человеку принять его уродство. Вместо этого я замыкаюсь в себе еще больше.

Клаудия вновь дотрагивается до своего шрама. Интересно, понимает ли она, что я выражаюсь фигурально, а не буквально?

– Если бы получить прощение было легко, – говорит она, – то мы все спали бы как младенцы.

– Ну да, если бы я стремилась получить прощение, меня простили бы. Моя история не очень-то красивая, и мой друг боится, что это погубит меня – и его.

– Это круто, – произносит Клаудия. – Поверь мне, я все понимаю. Когда-то я ужасно подло обошлась с лучшей подругой. До этого момента я никому не говорила, даже ей. Так что не переживай. Я, как и ты, не смогла бы на публике раскрывать свои тайны.

Я изучаю ее лицо:

– Спасибо. Я тронута. Иногда я чувствую себя каким-то чудовищем, совершающим ужасные поступки.

– Не переживай, – утешает меня Клаудия. – Не ты одна такая, подруга. – Она делает глубокий вдох и закрывает глаза, словно воспоминания по-прежнему мучительны. – Это случилось три года назад. Моя лучшая подруга Лейси как раз собиралась замуж. Четыре холостые подружки отправились напоследок в Мексику. В первый же день Лейси познакомилась у бассейна с этим парнем, Генри из Делавэра. Так мы и стали его называть – Генри из Делавэра. Он был просто обворожителен. Короче говоря, она в него влюбилась.

– Но она была помолвлена с другим.

– Вот именно. – Сидя на диване, Клаудия поворачивается ко мне. – Я думала, это одна из тех встреч на отдыхе, когда ты далеко от дома и любой новый человек вызывает живой интерес. Мы на четыре дня ездили в Канкун, и они с Генри два из них провели вместе. Я сильно разозлилась. Лейси все же собиралась замуж, к чему давно стремилась. Марк, ее жених, был надежным парнем и обожал ее. А тут она всем рискует с этим Генри из Делавэра, едва знакомым ей человеком. Мне казалось, я оберегала Лейси, но кто знает? Может быть, я завидовала ей. Вечером накануне нашего отъезда Лейси призналась мне, что сомневается насчет Марка. – Клаудия наклоняется ко мне. – Знаешь, Ханна, Лейси всегда отличалась легкомысленными поступками. Я должна была помочь ей. – Она замолкает, словно собираясь с духом закончить свою историю, и я жду, затаив дыхание. – Был жаркий вечер. Мы все набились в переполненный бар под названием «Вчера». Лейси и две другие подружки танцевали. У барной стойки остались только мы с Генри из Делавэра.

Он был неотразим. Я понимала, почему Лейси не устояла. Он засыпал меня вопросами о Лейси. Без сомнения, он действительно ею увлекся. И конечно, я знала, что он безумно нравится ей и она готова ради него все перевернуть в своей жизни. Это была катастрофа. Я не могла позволить ей все испортить с Марком. Надо было что-то сделать, чтобы не допустить эту катастрофу, так ведь?

– И ты что-то сделала, – с долей сомнения произнесла я.

– Да, я рассказала ему правду о помолвке, хотя Лейси заставила нас поклясться, что мы ничего не скажем. Рассказала, какой замечательный Марк и как Лейси обожает его, и о том, что они пригласили на свадьбу более четырехсот гостей. Я даже достала свой телефон и показала ему снимки, на которых Лейси примеряет свадебные платья. Видно было, что он страшно подавлен. Казалось бы, я наговорила достаточно, но я пошла дальше. Я наврала ему, что перед поездкой в Мексику Лейси заключила с нами пари: якобы она в последний раз влюбит в себя парня, чтобы подняться в собственных глазах. Он должен был стать для нее трофеем, только и всего. – (Я прикрываю рот ладонью.) – Да уж… Лицо Генри… Никогда не забуду. На нем было написано такое неподдельное горе.

– А что было дальше?

– Он хотел встретиться с Лейси, но я отговорила его. Сказала, что она будет все отрицать. Лучше всего в отместку просто уйти, ничего не объясняя.

– И он ушел?

– Угу. Бросил на барную стойку двадцатку и ушел.

– Они так и не попрощались?

– Нет. За границей никто из нас не пользовался сотовым. Когда она наконец вернулась с танцпола, я сказала ей, что видела, как Генри болтает у бара с какой-то девицей. Она жутко расстроилась… Я честно думала, что поступила правильно. Конечно, Лейси сильно переживала, но через день-другой она придет в себя, думала я. У нее ведь был Марк, верно? Я уверила ее – и себя, – что все к лучшему. Я спасала подругу. Она проплакала всю дорогу домой. Наверное, она действительно любила этого парня.

– И что же ты сделала?

– Было уже слишком поздно. Даже при всем желании я не смогла бы связаться с Генри, поэтому держала все в тайне. До сих пор я никому об этом не рассказывала.

У Клаудии грустный взгляд, но она улыбается. Я сжимаю ее плечо, мне ее искренне жаль.

– Она вышла за Марка?

– Да. Они прожили меньше полутора лет. Готова поклясться, она до сих пор тоскует по Генри.

Бедная Клаудия. Какая тяжкая ноша. Я притягиваю ее к себе:

– Послушай, у тебя были добрые намерения. Мы все совершаем ошибки.

Она закрывает лицо руками и качает головой:

– Не такие ошибки, от которых рушатся жизни.

Дело не во лжи. Совсем не во лжи. Нас губит не то, что мы лжем, а то, что пытаемся это скрыть.

– Так разыщи его, этого Генри! Я тебе помогу. – Я вскакиваю с дивана и иду к рабочему столу. – В конце концов, мы журналисты. Поиски будем вести среди двадцати с чем-то Генри в Делавэре. – Я хватаю блокнот и ручку. – Разместим пост об этом в Facebook и Instagram. У тебя есть его фото, так? Мы найдем его, и Лейси с Генри из Делавэра будут жить долго и счастливо… – Клаудия рассматривает свои ногти – не знаю, нервничает она или боится чего-то, но я продолжаю: – Не волнуйся, Клаудия. Пока еще не слишком поздно. Подумай только, какое облегчение ты почувствуешь, когда твоя тайна откроется.

Не знаю даже, я говорю это ей или себе.

Наконец Клаудия кивает:

– Хорошо. Дай мне только немного все обдумать, ладно?

Вот вам, пожалуйста. Клаудия Кэмпбелл ведет себя совсем как я. Она тоже загнала своего демона в западню. Как и я, она страшится того, что может случиться, если дверца западни распахнется.

Возможно, дело в слезах Клаудии, или в ее шраме, или в словах Присциллы о том, что я неэмоциональна. А возможно, просто наступил момент слабости. Я знаю только, что независимо от причины я выбираю этого человека и этот момент, чтобы распахнуть дверцу своей западни.

– Погоди, сейчас услышишь, что натворила я.

Глава 20

Это произошло в июле. В тот день я повела себя импульсивно, повинуясь какому-то порыву, но злого умысла у меня не было.

Мы отправились на север штата. Жители Мичигана образно называют эти места кончиками варежки, поскольку очертания штата Мичиган напоминают варежку. Бобу принадлежал маленький домик в Харбор-Ков, сонной рыбачьей деревушке, раскинувшейся на берегу озера Мичиган. Эта часть озера с мутноватой водой годилась лишь для ловли рыбы, а не для купания. Похоже, Боб сбрендил, думая, что кто-то, особенно тринадцатилетняя девочка, захочет провести лето в этом диком месте. По возрасту мне в какой-то степени подходила десятилетняя соседская девочка Трейси.

Три дня стояла удушливая жара, побившая все рекорды. Даже кондиционеры не помогали. Боб с мамой собирались пойти в кино на «Неспящих в Сиэтле». Боб приглашал и меня, чуть ли не упрашивал.

– Пойдем, Сестренка. Я куплю тебе попкорна. Черт, куплю даже мятные конфеты «Джуниор»!

– Ненавижу мятные конфеты «Джуниор»! – заявила я, не отрывая глаз от журнала для подростков.

Он сделал вид, что огорчился, но я-то знала: он обрадовался, что я не потащусь с ними. Настоящий притвора. Может, он хотел, чтобы я умерла… или, по крайней мере, чтобы меня отправили в Атланту.

В тот вечер я позвонила папе. У нас время на час впереди, и он как раз ушел с площадки для гольфа.

– Привет, как там моя девочка?

Я почесала переносицу:

– Я скучаю по тебе, папа. Когда мы сможем приехать в Атланту?

– Когда захочешь, малышка. Теперь все зависит от мамы. Ты ведь понимаешь, правда? Я хочу, чтобы ты приехала, и мама тоже. Я люблю вас обеих. Попробуешь уговорить ее, куколка?

Когда я принялась рассказывать ему о своем ужасном лете, он прервал меня:

– Погоди минутку. – Прикрыв трубку, он заговорил с кем-то в комнате, рассмеялся, потом снова обратился ко мне: – Позвони завтра, милая. Хорошо? Тогда и поговорим.

Я повесила трубку, еще острее ощущая свое одиночество. Я чувствовала, что теряю отца. Теперь он казался более сдержанным, не стремился любыми способами заполучить нас с мамой домой. Надо было что-то предпринять, пока он нас совсем не забыл.

Плюхнувшись на диван, я включила телевизор. Уставившись в потолок, слушала передачу «Замужние… с детьми», а по моим вискам струились слезы и затекали в уши.

В какой-то момент я заснула. Проснулась от шума подъезжающей машины. Села и потянулась, чувствуя, что вся покрыта липким потом от нестерпимой жары. Телевизор оставался включенным, шел «Субботний вечер в прямом эфире». Я заметила на подлокотнике дивана свой лифчик, который сбросила раньше. Схватив его, я засунула под диванную подушку.

Я слышала, как они смеются, подходя к двери с москитной сеткой. У меня не хватило времени улизнуть в свою спальню. Я снова улеглась и зажмурила глаза. Мне не хотелось слушать разговоры про их дурацкий фильм.

– Готов поспорить, кое-кто хочет попкорна.

Это был Боб, шут гороховый. Шаги приблизились к дивану, но я притворилась спящей. Я почувствовала, что Боб с мамой склоняются надо мной. Потом учуяла запах попкорна и его лосьона после бритья и что-то еще, чем обычно пах мой отец. Виски? Но этого не могло быть. Боб не пил.

Я лежала не шевелясь, вдруг осознав, что почти не одета. Я чувствовала, что мои набухшие маленькие груди выпирают из майки, а длинные голые ноги вытянулись на диване.

– Оставим ее здесь? – тихо спросил Боб.

Я представила себе, как его темные глаза шарят по мне. По спине побежали мурашки. Хотелось прикрыться или прогнать его.

– Нет, – прошептала мама. – Отнесем ее в постель.

Неожиданно горячая мозолистая рука подхватила меня под голые ноги. Другая втиснулась под плечи. Но это не были руки мамы! Я распахнула глаза, и на меня угрожающе надвинулось темное лицо Боба. Я испустила пронзительный вопль, сама испугавшись его. С этим воплем выплеснулась вся моя сдерживаемая ярость, все отвращение и разочарование. Все эти раскаленные добела эмоции, накопленные за последние восемь месяцев, опалили мою глотку.

На лице Боба было написано замешательство. Сбитый с толку моим криком, он, казалось, не понимал, что происходит. Если бы он догадался сразу отпустить меня, все было бы по-другому. Вместо этого он еще крепче прижал меня к себе, как ребенка, пробудившегося от ночного кошмара.

– Отпусти меня! – взвизгнула я, извиваясь в его руках, как дикий зверь.

Но он крепко держал меня. В процессе борьбы мои коротенькие шорты спустились вниз, и на сгибе его руки оказался мой полуголый зад. Меня передернуло.

– Отвали от меня! – завопила я.

Боб вздрогнул. Никогда не забуду его округлившиеся глаза, словно я внушала ему ужас. Он неловко опустил на диван мое извивающееся тело.

В следующий момент произошло вот что. Вытаскивая руку из-под меня, он задел мою промежность.

Какого черта! Что происходит? Наконец-то у меня появилась возможность выбора. Решение созрело за долю секунды. Теперь я могла бы выполнить обещание, данное папе.

– Убери от меня руки, чертов извращенец!

Я не смотрела на Боба, не хотела видеть его лицо. Не хотела задумываться о том, намеренное было прикосновение или нечаянное. Я вскочила с дивана и, споткнувшись о шлепанцы, упала на деревянный пол, оцарапав колено.

Подняв взгляд, я разглядела в глазах Боба изумление, обиду… и, как мне показалось, стыд. Похоже, я задела его за живое. И я накинулась на него с новой силой:

– Ах ты, подонок! Придурок несчастный! – Я услышала, как охнула мама, и, не успев ничего сообразить, повернулась к ней. – Прогони его!

К глазам подступили слезы. Я вскочила на ноги, сорвав со спинки дивана плед и укрываясь им.

Открыв рот, мать переводила округлившиеся испуганные глаза с дочери на любовника. Она напоминала загнанное в западню животное, оцепеневшее от ужаса и не знающее, что делать дальше. Я чувствовала, что в голове у нее роятся вопросы. Она сомневалась в своем любовнике, сомневалась во мне. Я точно это знала. Отлично! Настал момент истины. Пусть она сделает выбор между нами.

Мама казалась застывшей, неспособной пошевелиться или даже осмыслить ситуацию. На миг я как будто смягчилась, но быстро взяла себя в руки. Нельзя было терять этот импульс. Надо было воспользоваться ситуацией. Восемь месяцев я дожидалась этой возможности и не собиралась упустить ее.

– Мама! – громко позвала я.

Она по-прежнему не двигалась, словно обдумывая следующий шаг.

Я вдруг успокоилась и сделала глубокий вдох:

– Я вызываю полицию.

Мой голос прозвучал невозмутимо и громко, без признаков истерики.

Я пошла к телефону, охваченная каким-то почти внетелесным чувством, словно я играю роль, а режиссер ушел со съемочной площадки. И я импровизирую, не имея представления о своей следующей реплике, или об эпизоде, или о том, как закончится пьеса.

Мама ожила и схватила меня за плечо:

– Нет! – Потом повернулась к Бобу. – Что случилось? Что ты сделал?

О да! Наконец-то я победила! Все во мне бурлило от счастья. Мы уедем из этого унылого места. Вернемся в Джорджию, к папе. Снова станем семьей. Но пузырьки счастья и радости стали быстро тонуть. Я заметила умоляющий взгляд Боба, и в мою душу закралось сомнение.

– Ничего, – ответил он. – Ты меня видела, Сюзанна. Ради бога, я ничего такого не сделал! – В его голосе слышалось отчаяние, он повернулся ко мне. – Сестренка, прости. Ты ведь не думаешь…

Нельзя было дать ему договорить, поколебать мою решимость.

– Заткнись, растлитель детей!

Отведя мамину руку, я бросилась к телефону.

Но я не стала звонить в полицию, а позвонила папе. На следующий день он приехал. Прожив несколько месяцев в роли беспомощного свидетеля разрушения собственной жизни, я наконец сама принимала решение. Мои родители оказались в одном городе, в одной комнате! Это просто опьяняло!

Отец вновь обрел силу. Из его уст звучали слова «неподходящий» и «педофил». Но мама тоже была на коне. В конце концов, она присутствовала при этом происшествии. Она знала, что именно случилось, а отец не знал. Она возражала, пустив в ход слова «манипулятор» и «задира».

Шесть часов спустя я уже была на пути в Атланту, где меня ждала новая жизнь с отцом. Родители заключили сделку. Она разрешила мне уехать с ним, а отец обещал не выдвигать обвинений. Моя мать предала меня.

Я почти воочию вижу ту девочку, наблюдающую из иллюминатора самолета, как под облаками исчезает Мичиган вместе с ее мамой… и ее невинностью.

– Итак, – говорю я Клаудии, – истории был дан ход, и тринадцатилетняя девочка, сидящая у окна «боинга», не знала, как все это остановить. История была отчасти реальной, отчасти вымышленной, и разобраться в этом я не сумела. Я знала, что свихнусь, если стану сомневаться. Поэтому я посчитала эту историю правдивой и прилепилась к ней, как к дереву во время цунами.

Глава 21

Мы с Клаудией выходим на сцену, и аудитория взрывается аплодисментами. Мы одновременно улыбаемся и машем руками, как две участницы конкурса красоты «Мисс Америка», решившие поделить между собой корону. Мне больше не кажется, что я пришла на собеседование по поводу работы и что Клаудия, затаившись на диване с оскаленными зубами, ждет момента, чтобы наброситься на меня. Сегодня ее присутствие в качестве моей соведущей успокаивает, а не угрожает. И все потому, что мы поделились друг с другом своими секретами.

Мы начинаем с обычного приветствия, потом встречаем Фиону. Отступив назад, я всматриваюсь в повзрослевший вариант девочки, изводившей меня в течение двух лет. Она миниатюрная, с темными волосами и пронзительными зелеными глазами, которые когда-то видели меня насквозь. Но теперь эти глаза спокойные, и она с улыбкой смотрит на меня.

Она подходит ко мне и берет меня за руку. На ней темно-синее платье с запахом и босоножки на платформе.

– Прости меня, Ханна, – шепчет она мне на ухо.

К собственному удивлению, я обнимаю ее, чувствуя комок в горле.

Накануне вечером я позвонила ей в гостиницу, и Фиона любезно согласилась со мной. Чувствовалось, что она, так же как и я, рада, что на сегодняшнем шоу мы не будем рассказывать нашу историю. Разговор был коротким. Мы не стали предаваться воспоминаниям о днях, проведенных в школе Блумфилд-Хиллза. Фиона, разумеется, изменилась, и я уверена, что эти воспоминания для нее столь же мучительны, как и для меня, если даже не больше.

Мы с Клаудией садимся в одинаковые кресла напротив Фионы. В течение двадцати минут Клаудия забрасывает Фиону блестящими вопросами, и та остроумно и проницательно отвечает. Я поглядываю на них, ощущая странную отстраненность от происходящего, как я того и желала.

– Эти камни стали в моей жизни настоящим благом, – объясняет Фиона. – У меня такое чувство, словно я подарила вселенной частичку себя.

Как у вас возникла идея с Камнями прощения?

– Эта идея пришла ко мне, после того как я побывала на свадьбе подруги. Я снимала на видео один свадебный тост и забыла выключить камеру. Потом вышла из-за стола, не зная, что микрофон остался включенным. На следующий день я просматривала запись и уже собиралась отключить видео, когда услышала аудиозапись разговора своих подруг. Их слова меня совсем не обрадовали. Кто бы мог подумать, что, когда одна из подруг оставляет компанию, другие женщины начинают судачить о ней?

В аудитории слышится смех. Я улыбаюсь. Она профи, в этом нет сомнения.

– Первые два дня я злилась и обижалась. Потом мне стало грустно, по-настоящему грустно. Правда причиняла боль. Я была снобом, и кое-кто мог назвать меня дрянной девчонкой. Но прежде всего я была фальшивкой, притворщицей. Всю свою жизнь я притворялась. Понимаете, на той свадьбе я заставила всех поверить, что я успешный адвокат. Я даже взяла напрокат «мерседес», чтобы поразить своих старых друзей. А на самом деле я ездила на двенадцатилетнем «киа». Я ненавидела свою работу. Я была всего лишь навязчивым адвокатом, и моего жалованья едва хватало на погашение ссуды на юридическую школу. Я жила в захудалой студии и по вечерам смотрела «Браво», поедая покупные блинчики с начинкой.

В аудитории опять слышатся смешки.

– Но я очень боялась, что люди разглядят мою суть. Мне казалось, я далека от идеала. Нелепо, правда? Мы изо всех сил стараемся скрыть свои недостатки. Мы не осмеливаемся продемонстрировать их. Но подчас наши уязвимые места способны вызвать в людях любовь и сострадание.

Наши взгляды на миг встречаются, и я испытываю сильнейшее желание подойти к дивану и обнять Фиону. Вместо этого я отворачиваюсь.

– Мне хотелось найти способ загладить свою вину, – продолжает она.

Я задумываюсь о благородстве и мужестве Дороти. Хотелось бы мне быть такой же чуткой.

– Разумеется, я понятия не имела о том, простят ли меня люди. У меня на книжной полке до сих пор стоит ваза для цветов, наполненная галькой. Эти камешки как будто разговаривают со мной. Они служат мне символом надежды. И символизируют бремя вины. В этом есть какая-то магия. Отправив камни нескольким своим подругам, бывшим на той свадьбе, я поняла, что не у всех попросила прощения. Так что я продолжала посылать камни. Примерно через неделю камни начали появляться в моем почтовом ящике вместе с письмами, дарующими мне прощение. Невыносимое бремя ненависти к себе, годами давившее на меня, становилось все легче. Избавление от чувства вины – очень важная вещь. И люди, прощая близкого человека, тоже испытывают облегчение. Поэтому я поняла, что надо поделиться этим даром с другими.

– Этим летом вы организуете встречу, – говорит Клаудия.

– Совершенно верно. – Фиона вздыхает, предвидя непростую задачу. – Для нашей Первой ежегодной конференции по Камням прощения мы выбрали Миллениум-парк в Чикаго. Получатели камней соберутся девятого августа, чтобы отметить избавление от бремени, так сказать. – Она подмигивает, и зрители смеются. – Это значимое мероприятие. Нам постоянно нужны волонтеры. Можете подписаться на моем сайте. – Она оглядывает аудиторию. – Есть желающие?

Зрители кивают и хлопают в ладоши. Фиона указывает на пожилую женщину:

– Отлично. Вы наняты.

Клаудия прижимает руки к сердцу:

– Вы настоящее благо для мира. После конференции в Чикаго мы вновь пригласим вас на наше шоу, и вы все расскажете. А теперь пришло время для моей любимой части передачи: вопросы публики и ваши ответы на них.

Я чувствую, как волоски у меня на загривке встают дыбом. Это все же не ее шоу. Но разве не этого я хотела? И до сих пор все работает. Мне не пришлось рекламировать камни или саму Фиону Ноулз, и остается всего лишь пятнадцать минут передачи. Ничто в нашей дискуссии не затронуло предложения, которое я представила на канал WCHI. У Джеймса Питерса не возникнет никаких проблем.

Как и было задумано, я спускаюсь с микрофоном к зрителям, а Клаудия с Фионой остаются на сцене.

Сегодняшние зрители не отличаются робостью. Вверх взлетают руки, и публика забрасывает Фиону вопросами.

– А не лучше ли некоторые извинения вообще не озвучивать?

– Возможно, – отвечает Фиона. – Извинение, которое может кого-то обидеть и преследует лишь цель облегчить чувство вины. В этом случае вам придется научиться прощать себя самого.

Я задумываюсь об извинении Дороти, о ее попытке якобы облегчить свою вину. Но она этого как раз не добивалась. Она надеялась облегчить чувство вины у Мэрилин.

Я протягиваю микрофон высокой брюнетке.

– Можете рассказать нам лучшую историю искупления, которую вам довелось услышать?

Фиона переглядывается с Клаудией:

– Вы не возражаете?

Клаудия закрывает глаза и кивает:

– Не возражаю.

Фиона пересказывает историю о поездке в Канкун, рассказанную мне Клаудией, когда та грубо вмешалась в отношения Лейси с Генри. Я смотрю на нее, открыв рот. Не могу поверить, что Фиона вынесла ее историю в прямой эфир! Я украдкой бросаю взгляд на Клаудию, ожидая увидеть ее смущенной, с покрасневшим лицом. Но она сидит выпрямившись, с высоко поднятой головой. Эта женщина явно сделана из более прочного материала, чем я.

– Брак Лейси с Марком продлился меньше полутора лет, – сообщает Фиона гостям. – Клаудия просто не могла простить себе своего поступка. И она сделала то, что сделала бы любая хорошая журналистка – и подруга. Она разыскала Генри.

Что… что?

Зрители издают совместный вздох одобрения. Фиона кивает Клаудии:

– А теперь прошу вас рассказать историю до конца.

Клаудия с улыбкой встает:

– Я наметила себе задачу разыскать Генри. – Жестом она заключает имя «Генри» в кавычки. – Разумеется, я изменила имена, чтобы защитить их прайвеси. – Закрыв глаза, Клаудия поднимает руку и делает паузу, словно она актриса с Бродвея; зрители сидят не шелохнувшись, ожидая кульминации истории. – Семь месяцев назад я все завершила. Генри с Лейси поженятся в сентябре!

Клаудия произносит это высоким восторженным голосом, какой бывает у Опры, когда та объявляет, что каждый зритель в студии только что выиграл сверкающий кабриолет.

Публика разражается радостными возгласами, будто каждому вручили ключи от машины. Я стою с микрофоном в руке, пытаясь собраться с мыслями. Наверное, я пропустила часть истории? Ведь именно я предложила Клаудии разыскать Генри, и было это вчера. Не могла же она найти его за ночь!

Сидящая на третьем месте от прохода женщина средних лет поднимает руку. Я наклоняюсь и передаю ей микрофон.

– У меня вопрос к вам, Ханна, – говорит она. – Какова ваша история искупления вины?

– Я… Моя история?

– Да. Вы получили мешочек с Камнями прощения?

У меня перехватывает дух. Я встречаюсь взглядом с Клаудией. Ее рот приоткрыт, а ладонь прижата к груди. Она удивлена не меньше моего.

Я поворачиваюсь к Фионе. Мы же договорились сохранить наше прошлое в тайне.

Поднимаю глаза на Стюарта, сидящего в аппаратной. Он с победным видом ухмыляется. Как он только посмел!

– Э-э-э… ну да, получила. Это было для меня полной неожиданностью.

Я выдавливаю из себя глухой смешок и устремляюсь по проходу к молодой женщине в длинной черной юбке:

– Ваш вопрос, мисс?

– Так вы отправили свой камень другому человеку?

Черт! Еще один вопрос ко мне. Женщина кажется знакомой. Ах да… новая айтишница в студии, Даниэла. Черт бы побрал Стюарта! Он посадил среди зрителей своих, чтобы они терзали меня. Или это была Клаудия?

И снова из моей глотки вырывается дикий смешок.

– Ха-ха, да… э-э-э… нет. Пока нет. Но скоро отправлю.

Женщина, сидящая рядом с Даниэлой, без спросу берет микрофон:

– У кого вы собираетесь просить прощения?

Я пристально гляжу на аппаратную, направляя весь свой гнев на Стюарта Букера. Он пожимает плечами с выражением беспомощности на лице.

– Гм… у нас с матерью… довольно давно произошла размолвка…

Что здесь происходит? Меня буквально затягивают в бездну. Майкл будет вне себя, если я обнародую свою историю – историю настолько ужасную, что он даже не позволил ничего рассказать ему. И более того, я не вправе рассказывать эту историю. Она принадлежит каналу WCHI. У меня немного кружится голова. Поворачиваюсь и вижу рядом Клаудию. Она обнимает меня за плечи и забирает у меня микрофон:

– Ханна – очень отважная женщина. – Клаудия всматривается в лица зрителей. – Мы с ней буквально вчера говорили об этом.

– Прошу, Клаудия, не надо, – говорю я, но она жестом останавливает меня:

– Взаимоотношения Ханны с матерью были весьма непрочными, как это часто бывает у матери с дочерью. – Она улыбается, и я замечаю, как некоторые зрители кивают. – Ханна стремится наладить отношения с мамой, но это так сложно. Мать оставила Ханну в детском возрасте.

Из аудитории явственно доносятся сочувствующие охи и ахи. Я вся съеживаюсь, радуясь про себя, что мама никогда не увидит это шоу.

– Можете себе представить, насколько мучительно это было для нее. Ханна перенесла серьезную психологическую травму, последствия которой ощущаются до сих пор.

Не могу поверить. Она все переворачивает с ног на голову, заставляя публику сочувствовать мне. Или это не так? Я чувствую себя обезьянкой, которую гоняют туда-сюда. Не пойму: спасает меня Клаудия или топит?

– Это был мужчина – довольно-таки жалкая личность, – ставший для ее матери важнее дочери.

– Клаудия, не надо, – прошу я, но она упорно идет вперед, и камера Бена снимает лишь ее.

– Именно поэтому Ханна отдает все силы фонду «К свету». Многим из вас Ханна Фарр известна как преданная активистка этой организации, оказывающей поддержку жертвам сексуального насилия над детьми. Она организует ежегодный сбор средств, а также благотворительные рождественские балы. Ханна входит в совет директоров фонда. Меня, безусловно, поражает то, что после всего пережитого у Ханны хватает великодушия простить свою мать. Благослови ее Господь, она к этому готова!

Потеряв дар речи, я в изумлении смотрю на Клаудию. Как она могла? Однако аудитория мурчит наподобие выводка довольных котов. Клаудия преподносит им именно то, что они хотят услышать. Ханна Фарр – великодушная женщина с добрым сердцем, готовая подставить другую щеку и простить свою дурную мать.

Клаудия передает микрофон молодой латиноамериканке.

– Ханна, когда вы отправите камень своей маме? – спрашивает женщина.

Я с трудом продираюсь сквозь туман в голове:

– Скоро. Очень скоро. – Я потираю затылок, чувствуя, что вспотела. – Но это… не так-то просто. Странно было бы ни с того ни с сего послать ей камень. И у меня пока не нашлось времени. Она живет в Мичигане…

– Значит, надо поехать в Мичиган? – спрашивает Клаудия, склонив голову набок и подняв брови.

Из-за плеча я вижу, как Стюарт, стоя в левой части сцены, поднимает руки, призывая аудиторию к аплодисментам. Как по команде, зрители разражаются хлопками и свистом. Господи, неужели все они сговорились?!

– Так и быть, – говорю я, ощущая, как к горлу подступает тошнота. – Поеду. И передам камень маме.

Глава 22

– Ты меня подставил! – Я вышагиваю по кабинету Стюарта; я собой не владею, но сдержаться не в силах. – Я просила не вмешиваться в мои дела! Как ты посмел влезть в мою частную жизнь!

– Успокойся, Фарр. Это лучшее из того, что случалось в твоей карьере, помяни мои слова. На наш сайт поступило уже больше тысячи комментариев. Люди присылают твиты о сладком прощении Ханны Фарр, как мы это назвали.

При чем здесь сладкое прощение? Скорее, это мерзкая фальсификация. И что скажет Майкл? А что предпримет Джеймс Питерс, если пронюхает об этом? Я внутренне сжимаюсь. Ни одному из них это не понравится. Несомненно.

– Мы дадим тебе отпуск на неделю. Разыщешь свою маму, скажешь ей, что ты простила ее, вы расцелуетесь и помиритесь. Студия оплатит твои расходы. С тобой поедет Бен.

– Ни в коем случае! Если я и встречусь с матерью, чего я никому не обещала, то сделаю это одна. Никаких камер. Никаких фотографий. Это моя жизнь, Стюарт, а не реалити-шоу. Понимаешь?

Он вскидывает брови:

– Значит, ты согласна поехать?

Я обращаюсь мыслями к маме. Время пришло. Я в долгу перед ней и Бобом. И хотя Стюарт разозлил меня тем, что манипулировал мной, у меня в конечном итоге появился повод вернуться в Харбор-Ков. С этим даже Майкл не поспорит. История вышла на публику. Ханна Фарр желает прощать.

И чтобы прайвеси Майкла, как и достоинство моей матери и моя собственная репутация, осталось в неприкосновенности, никто не должен узнать подробностей. Только я одна понимаю, что поеду в Мичиган не для того, чтобы простить, а чтобы просить прощения.

Я с облегчением выдыхаю:

– Да, согласна.

Стюарт улыбается:

– Отлично! А когда ты вернешься, мы пригласим твою маму на передачу. Вместе вы расскажете свою историю на…

– Исключено! Разве тебя ничему не научило появление Дороти? Я сделаю передачу о взаимоотношениях матери с дочерью. Расскажу о воссоединении с мамой, поделюсь позитивными сторонами. Но не позволю, чтобы мама сидела на сцене, как в зале суда, и ее судили жители Нового Орлеана. И точка.

– Логично.

Я выхожу из кабинета Стюарта, спрашивая себя, кого я защищаю – маму или себя.

* * *

Я несусь в гримерку и в коридоре натыкаюсь на Джейд, идущую на ланч. Она качает головой.

– Так ты наконец мне веришь? – спрашивает она. – Я предупреждала тебя, что Клаудия – типичная подлая стервочка. Она с первого дня нацелилась на твою должность.

– Этот трюк придумал Стюарт, а не Клаудия. – Выждав несколько мгновений, я делюсь своим секретом. – Джейд, обещай, что никому не скажешь. – Наклонившись к ней, я тихо говорю: – Жениха Клаудии переводят в Майами. Ей не нужна моя работа. И вообще не была нужна.

Джейд недоверчиво смотрит на меня:

– Брайан Джордан переходит в «Долфинс»? – Она хмурит брови. – Ладно. Значит, она просто стерва. А не подлая стерва.

– Скорее, ненадежная. В тележурналистике всегда существуют риски потерять работу. Я должна была это предвидеть.

* * *

Я распахиваю дверь своего кабинета и едва не сталкиваюсь с Клаудией.

– Ах, прости! – говорит она. – Я как раз оставила тебе записку. – Она обнимает меня за плечи. – Все хорошо, дорогая?

– Нет. Ты сама видела. Стюарт меня подставил.

Она поглаживает меня по плечам:

– Все образуется. Ханна, тебе действительно надо встретиться с мамой. Ты ведь это понимаешь, да?

Я внутренне сжимаюсь. Кто она такая, чтобы учить меня жить? Я всматриваюсь в ее овальное лицо, ясные голубые глаза и идеально очерченные брови. Меня снова притягивает ее крошечный шрам, и я смягчаюсь при виде этого дефекта, искусно замаскированного макияжем.

– Угу, только я сделаю это на своих условиях. Не пойду на поводу у WNO.

– Когда уезжаешь? – спрашивает она.

– Не знаю. Через неделю-другую. Сначала необходимо все распланировать. – Я поворачиваюсь к Клаудии. – Послушай, что скажешь об этом шоу? Не могла себе представить, что Фиона тебя подставит. Хорошо, что ты можешь думать на ходу. Но представь, если Лейси увидит эту передачу, вся история выйдет наружу.

Она смотрит на меня с еле заметной усмешкой, словно я рассмешила ее:

– Ханна, ты ведь на самом деле не думаешь, что существует некая Лейси?

Подмигнув мне, Клаудия широкими шагами выходит из кабинета.

* * *

Я пялюсь на открытую дверь с разинутым ртом. Какого черта! Спотыкаясь, я подхожу к столу и плюхаюсь в кресло. Господи, неужели она сочинила всю эту историю, предполагая, что в ответ я изолью ей душу?! Но откуда она узнала, что у меня есть тайна?

Я тупо глазею на свой ноутбук… ноутбук. Да. Конечно… его крышка была откинута в то утро, когда она пришла испытать репелленты от комаров! Я показывала Джейд свое предложение другому каналу. Вероятно, Клаудия прочла его, пока я промывала глаз, в который она прыснула репеллент. Я обхватываю голову руками. Как я могла проявить такую беспечность?!

Замечаю на столе записку, читаю ее.

Ханна, не сомневайся! Я с радостью подменю тебя на время твоего отъезда в Мичиган. Не волнуйся, дорогая, шоу остается в хороших руках!

Обнимаю,

Клаудия

Подчас никакой макияж не в состоянии скрыть наши безобразные изъяны. Я бросаю записку в шредер и смотрю, как она превращается в конфетти.

Глава 23

Меня продолжает трясти от последнего шоу, и я с размаху захлопываю дверь своей квартиры. Швыряю почту на кухонный остров. Одно из писем скользит по гранитной столешнице и падает на пол. Я опускаюсь за ним на корточки и замечаю фирменный знак винодельни. Перед тем как открыть конверт, я закрываю глаза и прижимаю письмо к сердцу, стараясь как можно дольше насладиться единственным за этот день моментом радости.

Дорогая Ханна, рискуя показаться желторотым юнцом, вынужден признаться, что каждый день бегаю к почтовому ящику в надежде найти там письмо – или буханку хлеба – от тебя. Мое сердце тает от созерцания твоего почерка на этой розовой почтовой бумаге.

Есть ли новости о твоей должности в Чикаго? По-моему, это потрясающая перспектива для тебя, но не скрою: мой энтузиазм отчасти эгоистичен. Только представь, мы с тобой окажемся всего лишь в пяти часах езды друг от друга.

С нетерпением жду твоего следующего приезда, когда бы это ни случилось. С каждым днем становится теплее, и спешу сообщить, что снег растаял, остались лишь горы, созданные снегоочистителями. Теперь намного уменьшился шанс поскользнуться на льду и разорвать платье.

Я со смехом усаживаюсь на табурет.

На рассвете, когда встает солнце и виноградные лозы еще плавают в дремотной дымке, я совершаю ритуальный обход своей собственности. Именно в эти ранние часы, когда я остаюсь наедине со своей землей, я думаю о тебе чаще всего. Я воображаю себе, как ты за что-то ругаешь меня, например за бейсболку Зака или Иззи с символикой «Утиной династии», которую я иногда ношу, или за тесную фланелевую куртку моего отца, которую я надеваю в холодные дни.

Или, может быть, выговариваешь мне за то, что в удачный год я работаю почти без продыха. Можешь называть меня глупцом, но мне это нравится. Я привык жить по своим законам. Никаких начальников. Никаких поездок на работу и обратно. Никакого дедлайна. Ну, может, дедлайн и бывает, но в целом мои мечты осуществились. Многие ли могут этим похвастаться?

Меня огорчает – и довольно сильно – лишь то, что у меня нет подруги. Да, время от времени я хожу на свидания. Но я не встречал ни одной, которая, как ты, заставляла бы меня не спать по ночам, вспоминая ее улыбку или представляя себе, чем она сейчас занимается. Кроме тебя, нет ни одной, чей смех я пытался бы воскресить в памяти или в чьих глазах мечтал бы утонуть.

Если же ты думаешь, что я слишком много работаю, не сомневайся – четыре месяца в году я предоставлен себе. В прошлом году я провел месяц в Италии, на следующую зиму собираюсь в Испанию, хотя Чикаго не исключается. Просто к слову пришлось.

Пожалуйста, дай мне знать заранее, когда приедешь в нашу глухомань. Тут есть один винодел, которого ты можешь сделать очень счастливым.

Твой Эр-Джей

P. S. Если вдруг соберешься завязать с журналистикой, должность пекаря пока свободна.

В сумерках мы с Джейд шагаем по Джефферсон-стрит, чтобы встретиться в книжном магазине «Октавия» с Дороти и некоторыми другими жителями «Гарден-Хоума», которые вместе с нами придут послушать Фиону Ноулз. Я чувствую себя мошенницей, притворяющейся защитницей Фионы и ее камней, а что еще мне остается? Меня прижали к стенке и выставили напоказ.

– Сегодня я получила письмо от Эр-Джея, – делюсь я с Джейд.

Она поворачивается ко мне:

– Да? От того винодела? Что пишет?

– Да ничего… или все. Он классный. Он тот, кого я хотела бы узнать получше, будь я одинокой женщиной из Мичигана.

– Мичиган не так уж далеко от Чикаго, на той стороне озера, верно? Неплохо иметь запасной вариант на случай, если твой мэр притормозит.

– Да нет. Это просто забавная переписка. Я даже не дам ему адрес моей электронной почты. Не хотелось бы переступить черту.

– Может быть, эта черта стоит того, чтобы ее переступить?

– Перестань! – прошу я. – Ты ведь знаешь, как я отношусь к Майклу.

Мы сворачиваем на Лорел-стрит.

– Мэрилин придет туда? – спрашивает Джейд.

– Нет. Я позвонила ей с напоминанием, но она сказала, что ее это не интересует. Конечно, я не виню Мэрилин. Я снова стала извиняться перед ней за вчерашнее фиаско, но она прервала меня. Она даже не упомянула имя Дороти.

– Бедная Дороти! Хорошо, что ты наконец помиришься с мамой. Дороти довольна, да?

– Да. – Я улыбаюсь. – Наконец-то она оставит меня в покое.

– Ей просто хочется, чтобы ты выслушала мнение своей мамы, пока еще не поздно.

– Ладно, Джейд, ты говоришь это мне или себе?

Она засовывает руки в карманы.

– Ты права. Я должна рассказать папе правду о моей вечеринке в день рождения. Я уверена.

Но так ли это? Я сама, раньше поощряя ее в этом желании, теперь начинаю сомневаться. Понятие о чистой совести подчас переоценивают, особенно когда дело касается такой банальности, как вранье по поводу того белого ковра.

– Джейд, может, стоит просто оставить все как есть? Что плохого в том, если твой папа будет считать свою дочь безупречной?

* * *

Книжный магазин забит публикой, в основном женщинами. Вообразила я это себе или на самом деле люди с улыбкой указывают на меня? Женщина из дальнего конца зала поднимает вверх большие пальцы. И тогда до меня доходит. Они смотрели шоу. Они считают меня неэгоистичной и великодушной дочерью, желающей простить ужасную мать.

Мы с Джейд садимся позади Дороти и Патрика Салливана. Патрик что-то говорит ей, а Дороти молча сидит, положив руки на колени. Я дотрагиваюсь до ее плеча и наклоняюсь к ней:

– Как мило, что ты пришла. Я бы не стала осуждать тебя, если бы ты постаралась забыть о Фионе и ее Камнях прощения после того, что произошло вчера.

Она поворачивает голову, и я вижу ее в профиль, замечая темные круги под глазами.

– Прощение – хорошая штука. Я по-прежнему в это верю. Очень рада, что ты наконец начинаешь действовать и собираешься встретиться с матерью. – Она понижает голос. – Все это компрометирует твое соглашение с WCHI?

Меня пробирает дрожь.

– Сегодня я получила ответ от мистера Питерса по электронной почте.

– Он огорчен, что ты воспользовалась темой Камней прощения?

– Не был в восторге, но понял. Этот человек – настоящий профессионал. Он попросил меня составить проект другой передачи, и я уже работаю над ним. Это касается объема пресной воды, используемой для фрекинга нефти. Это может повлиять на Великие озера.

– О господи! Звучит ужасно.

– Так и есть, – отвечаю я, не совсем понимая, говорит Дороти о фрекинге или о моем проекте. В сущности, и то и другое звучит ужасно. Боюсь, я упустила свой шанс получить работу в Чикаго. Слава богу, дела на нашем канале как будто на подъеме. – От Мэрилин что-нибудь слышно? – спрашиваю я.

– Пока нет.

– Прошу тебя, давай повидаемся с ней на этих выходных или на следующей неделе, пока я не уехала в Мичиган. Снова попытаемся объяснить ей, что ты…

Губы Дороти сжаты, и она качает головой. Мы уже много раз это обсуждали. Она хочет дать Мэрилин время. Но меня огорчает, что Дороти не очень старается. В конце концов, мы не отказываемся от тех, кого любим.

Я опускаю голову. Кто бы говорил. Если бы меня не вынудили, я, возможно, тоже отказалась бы от мамы.

– Наверное, к тому времени, как ты вернешься из Мичигана, Мэри свяжется со мной.

– Надеюсь.

– Надеешься? – Нахмурившись, Дороти поворачивается ко мне. – Надежда тут не поможет. Надежда хочет, чтобы Мэри вернулась. Вера знает, что она вернется.

* * *

Я обращаю все внимание на Фиону, когда она входит в зал и поднимается на подиум. Следующие сорок минут она восхищает нас своими занятными историями, отмеченными большой проницательностью.

– Когда мы стыдимся какого-то своего поступка, то можем либо увязнуть в самобичевании, либо искупить вину. Выбор достаточно несложен: хотим мы вести скрытую жизнь или подлинную, настоящую?

Я тянусь к Дороти и сжимаю ее плечо. В ответ она похлопывает меня по руке.

Пока мы с Джейд стоим в очереди, ожидая, когда Фиона подпишет наши книги, ко мне подходит не меньше десятка женщин с поздравлениями и пожеланиями удачной поездки в Мичиган.

– Какая же вы молодец! – восклицает яркая брюнетка, сжимая мне руку. – Я так горжусь вами, Ханна! Простить мать после многих лет.

– Благодарю, – отвечаю я, чувствуя, как горят щеки.

Фиона говорит, что человек держит что-то в тайне по двум причинам: защитить себя или защитить других. Очевидно, что я защищаю себя.

* * *

Почти полночь, и я сижу за столом, пытаясь сочинить письмо в дружелюбной манере, но без явной игривости.

Дорогой Эр-Джей, здорово было получить от тебя письмо, мой друг. Хочу сообщить, что несколько дней пробуду в Мичигане, начиная с понедельника, 11 мая. Я планирую остановиться неподалеку от винодельни в надежде сэкономить на экскурсии, которую ты мне обещал.

На тот случай, если ты забыл, как я выгляжу, у меня в руках будут хлебные палочки.

С наилучшими…

Я бросаю авторучку на стол и читаю написанное. Мой друг? Нет, не пойдет. Но в каком именно тоне я пытаюсь писать? Откинувшись на спинку кресла, я смотрю в потолок. Господи, что со мной происходит?! Зачем я играю с огнем? У меня есть Майкл. Мне совершенно незачем ехать на винодельню. Это так глупо!

Выпрямившись в кресле, я снова перечитываю письмо. На этот раз оно мне не кажется таким уж дурным. По сути дела, оно вполне невинно. Такое письмо может быть адресовано подруге, с которой я только что встречалась.

Не дожидаясь возражений со стороны своего ангела-хранителя, я хватаю ручку и подписываю письмо. После чего засовываю его в конверт с адресом, мчусь по лестнице вниз и опускаю в почтовый ящик.

О боже! Господи Исусе! Что я наделала? Я вытираю вспотевшие ладони о джинсы. Господи помоги! Я почти такая же плохая, как мой бывший жених Джексон Руссо.

Ну… не совсем.

По крайней мере, еще нет…

Глава 24

Я выхожу из здания аэропорта, в легинсах, сапогах и куртке из флиса, везя за собой чемодан на колесиках. Вопреки ожиданию меня не встречает арктическая буря, как это было в прошлом месяце. Сегодня в Мичигане по ощущению едва ли не тропики. Я снимаю куртку, выуживаю из сумки солнцезащитные очки и шагаю к офису проката автомобилей.

Я должна приехать в Харбор-Ков часам к трем, и у меня будет масса времени, чтобы до темноты найти арендованный мной коттедж. Как и в прошлый раз, я подожду до утра, чтобы навестить маму. Мне надо увидеться с ней наедине.

В моих фантазиях мама отнесется ко мне с пониманием. Может, она даже признается, что, как и я, не помнит всех подробностей того вечера, и это полностью избавит меня от чувства вины. Но в моих самых необузданных фантазиях на тему воссоединения семьи я не могу вообразить, что меня простит Боб.

Я сажусь за руль арендованного «форда-таурус» на парковке аэропорта и набираю Майкла.

– Привет, – снова удивившись, что он снял трубку, произношу я. – Доброе утро.

– Доброе.

Не могу понять, утомлен он или продолжает сердиться. Решаю, что утомлен.

– Я только что прилетела. Погода здесь хорошая, солнечно и тепло. – Я застегиваю ремень безопасности и регулирую зеркала. – Какая у тебя программа на сегодня?

– Бесконечные совещания.

– Опять совещания по поводу избирательной кампании?

Хотя Майкл пока официально не объявил о выдвижении своей кандидатуры в сенат, он проводит много времени с политическими консультантами и крупными финансистами, разрабатывая стратегию победы на выборах.

– Нет, – отвечает он таким тоном, словно мой вопрос неуместен. – На мне город с его проблемами. У меня обязательства перед избирателями.

– Разумеется. – Я стараюсь не замечать его раздражения. – Какие-то важные мероприятия?

– Сегодня ужинаю с Маком Дефорио и новым школьным инспектором.

Начальник полиции и женщина, с которой я познакомилась на благотворительном вечере, – та, с безупречной осанкой.

– Дженнифер Лоусон, – говорю я неожиданно для себя самой. Как я сумела запомнить ее имя? – Надеюсь, встреча пройдет с пользой для дела.

Наступает пауза, и я не знаю, как ее прервать. Он не спрашивает о моих планах на сегодня, поскольку и так о них знает. И он разгневан. Когда я сообщила Майклу о предстоящей поездке, рассказав, как меня принудили исповедаться в прямом эфире, он как будто даже не поверил. А теперь, после этого натянутого разговора, я сомневаюсь, что он вообще будет мне доверять.

– Майкл, я знаю, ты злишься. Клянусь, я все сделаю как надо! Никто не узнает подробностей.

– Ты хочешь сказать, никто не узнает, что подруга мэра Нового Орлеана скрыла факт сексуальных домогательств, которым подвергалась в детстве? – (Я слышу, как он вздыхает, и представляю себе, как качает головой.) – Господи, Ханна, о чем ты только думала! Ты – имя и лицо фонда «К свету». И по ассоциации я тоже. Люди не прощают подобных вещей. Ты рискуешь потерять доверие к себе этих жертв насилия, как и своих зрителей.

Несмотря на теплую погоду, я чувствую озноб. Они перестанут доверять ему, вот что он хотел сказать. И что огорчает меня больше всего, так это то, что для Майкла на первом месте стоят его чрезмерно раздутые амбиции. Не мои отношения с матерью. Не то, что я сумею в конечном итоге примириться со своим прошлым. А скорее его политическая карьера.

– Говорю тебе, никто ничего не узнает. – И потом я сгоряча добавляю: – Можно подумать, ты никогда не говорил неправду.

На том конце провода повисает оглушающая тишина. Я зашла слишком далеко.

– Мне пора, – говорит он. – Хорошего дня.

Не попрощавшись, он отключается.

* * *

У меня ёкает сердце, когда я вижу указатель на «Мерло де ла Митен». Господи, мне что, двенадцать лет?!

Как-то я читала, что женщинам нельзя переставать влюбляться. Даже пожилым и замужним женщинам стоит время от времени пускаться в легкий флирт. В той статье утверждается, что легкий флирт – это безобидный способ оттачивания наших женских уловок, то есть искусства обольщения. Автор пишет, что все это может помочь женщине наладить ее текущие романтические отношения.

Значит, будь я опытным манипулятором, то могла бы сказать, что обязана сегодняшним визитом на винодельню Майклу и нашим отношениям.

Но я не манипулятор. И не хочу им быть.

Дороти всегда была моим пробным камнем. Когда я рассказала ей об Эр-Джее и нашей краткой переписке, ее ответ прозвучал как реплика пожилой женщины на песню Бейонсе «If you liked it, then you should have put a ring on it».

– Нет причин не увидеться с этим парнем. Если только у тебя нет с кем-то серьезных отношений, ты вправе общаться с кем угодно.

Но в этом-то и проблема. Я считаю, что у нас с Майклом серьезные отношения, но не знаю, согласен ли он с этим.

Я опускаю окно в машине и вдыхаю воздух Мичигана. То ли дело в моем воображении, то ли воздух здесь действительно необычайно свежий.

Стрелка на въезде указывает налево, и я поворачиваю на извилистую подъездную дорожку, переполненная чувством радостного ожидания. Как отреагирует Эр-Джей на мое появление? Интересно, получил он мое письмо или мой визит окажется для него полной неожиданностью? Узнает ли он меня сразу? Один его взгляд скажет все, что мне надо знать о его чувствах – или их отсутствии – ко мне.

Въезжаю на парковку. Сегодня здесь с десяток машин. Из сувенирного магазина выходит молодая пара, у каждого в руках бумажный пакет с логотипом винодельни в виде двух «М».

Перед тем как войти в помещение, я поправляю волосы. За кассой стоит женщина средних лет, но она пробивает покупку и не видит меня.

Из-за арочного проема я слышу приглушенный шум голосов, смех и негромкую музыку. Заглядываю в дегустационный зал. В отличие от прошлого раза вокруг подковообразного бара собралась толпа человек в пятнадцать. Разговаривая и смеясь, они потягивают вино.

Я делаю глубокий вдох. Будь что будет.

Держа в одной руке пакет с хлебными палочками, а в другой – желтые резиновые сапоги, я вхожу под арку и первая замечаю его. Он стоит за барной стойкой, разговаривая с тремя молодыми женщинами, которым наливает вино в бокалы. Я замедляю шаги. Это была ошибка. Большая ошибка. Эр-Джей сейчас работает. Я поставлю в неудобное положение его – и себя, – притащив эти дурацкие хлебные палочки и сапоги. Зачем мне вообще понадобилось таскать с собой эти сапоги?

Я слышу, как он смеется над словами одной из женщин. Мне сейчас будет плохо. Он прирожденный актер. Какая же я дура, раз решила, что он посчитал меня особенной! Возможно, вчера он позволил мне греться в лучах его внимания, а сегодня флиртует с этими хорошенькими девицами. А завтра? Предугадать нельзя.

Замерев, я стою посреди зала, на полпути между входом и баром, раздумывая, то ли бежать к стойке, то ли незаметно ускользнуть, и в этот момент он поднимает глаза. Наши взгляды встречаются.

Все у меня перед глазами расплывается. Я слышу свое имя. Вижу, как он ставит на стойку бутылку, едва не опрокинув бокал. Вижу, как три женщины у стойки с любопытством поворачиваются в мою сторону. Эр-Джей пересекает зал, не сводя с меня глаз и качая головой. Но это не упрек, я знаю. Глаза его сияют, щеки порозовели.

И вот я уже в его объятиях. Сапоги падают на пол. Я ощущаю щекой его мягкую рубашку, вдыхаю свежий запах льна, его самого.

– Южаночка, – шепчет он мне на ухо.

Я лишаюсь дара речи. На всю жизнь запомню эту встречу.

* * *

«Мерло де ла Митен» прекрасно отвлекает внимание от предстоящей мне задачи. Я стараюсь не зацикливаться на завтрашней встрече с мамой, а погрузиться в живую беспечную атмосферу этого места.

Дегустационный бар Эр-Джея – это своего рода плавильный котел, где байкеры сидят рядом с выпускниками престижных школ. Не знаю, в вине дело или в общительности Эр-Джея, но постоянные клиенты, похоже, становятся здесь более раскованными и естественными. Пока я сижу, потягивая вино и болтая с посетителями, которые приходят и уходят, незаметно пролетают два часа. Эр-Джей расхваливает мои хлебные палочки, угощая посетителей, – можно сказать, создает мне рекламу. Я наблюдаю, как он приветствует знакомых клиентов по имени, расспрашивает новых, откуда они приехали и какие у них планы. Он вполне мог бы стать ведущим ток-шоу. Да, он очарователен и держится весьма дружелюбно, как бы говоря собеседнику: «Ты мне очень нравишься». Я наблюдаю, как Эр-Джей незаметно втягивает какого-то хмурого мужчину в свой разговор с двумя монахинями из Канады. И когда магия Эр-Джея действует, мистер Брюзга оплачивает счет сестер, и все трое договариваются встретиться за обедом.

Единственный перерыв наступает у Эр-Джея в полпятого, когда приезжают Зак и Иззи, волоча за собой рюкзаки, как и в прошлый раз. Они входят в зал, и он машет им рукой, потом делает знак Дону, одному из помощников, чтобы тот занял его место за барной стойкой.

Я невольно улыбаюсь, глядя, как Эр-Джей обнимается с детьми и обменивается с ними шутливыми тычками. Как и в прошлый раз, он усаживает их за стол и уходит за едой.

Этот человек из реальной жизни? И какое вообще он имеет отношение к этим детям или их матери? Таких славных людей не бывает. Или я просто превратилась в циника?

К шести часам толпа редеет, и нескольких оставшихся посетителей теперь обслуживает Дон. Я сижу за столом в дальнем конце помещения, помогая Иззи с математикой. Вдруг она издает вопль:

– Мамочка!

Повернувшись, я вижу Мэдди, которая идет в нашу сторону. Она в черном с головы до ног. Как я понимаю, это дресс-код на ее службе. Увидев меня, она замедляет шаг. Поначалу мне кажется, что она сердится, – может, у нее действительно есть виды на Эр-Джея. Но вскоре ее лицо смягчается, и она улыбается:

– Привет! Я тебя помню. – Она указывает на меня ярко-красным ногтем. – Рада, что ты приехала. У меня было какое-то предчувствие в отношении вас обоих.

Разумеется, «предчувствие» Мэдди – это полная чушь. Но все же я ощущаю себя девочкой-подростком, которой подруга недавно сказала, что она тоже нравится мальчику, который нравится ей.

* * *

Мы с Эр-Джеем стоим во дворе и машем на прощание детям. Картина перед глазами разительно отличается от той, что я видела в снежный день четыре недели назад. На тонких ветвях вишневых деревьев набухли почки, а под деревьями сада пробивается молодая нежно-зеленая трава.

– Здесь действительно очень красиво, – говорю я.

Зеленая трава контрастирует с красноватыми ветвями вишен и синей водой вдалеке.

– Вишневая столица мира, – заявляет Эр-Джей.

– Правда?

– Влияние озера на этот полуостров… и на тот тоже, – Эр-Джей подходит ко мне ближе и указывает на мыс на той стороне залива, – создает идеальный микроклимат для роста вишневых деревьев. То же самое относится к винограду культурному, из которого производят вино.

Я обращаю внимание на некий предмет в саду, напоминающий комод, каждый ящик которого выкрашен в приятный пастельный оттенок:

– Что это?

– Один из моих ульев, – поясняет Эр-Джей. – Для одного акра вишневых деревьев требуется около ста сорока тысяч пчел. Пройдет еще несколько недель, и пчелы начнут свой танец вокруг цветков, творя свою магию. – Он указывает на деревья. – Все эти почки, которые ты видишь, скоро превратятся в крупные белые цветки. С большого расстояния белый цвет смешивается с красноватым оттенком веток и зеленью листвы, и, когда едешь по полуострову на юг, тебе кажется, что видишь розово-зеленые сады. На фоне синей озерной глади это прямо-таки захватывающее зрелище. Тебе обязательно нужно это увидеть.

– Может, когда-нибудь увижу. – Я бросаю взгляд на наручные часы. – Но теперь мне пора ехать.

– Ни в коем случае. Приглашаю тебя на обед. Я уже зарезервировал столик.

Глава 25

Порядочная женщина ответила бы отказом. Даже заурядная женщина испытала бы чувство вины. Но когда Эр-Джей приглашает меня пообедать с ним в его любимом ресторане, я колеблюсь ровно столько, чтобы успеть послать Майклу краткое голосовое сообщение.

– Привет, – говорю я, стоя в дамской комнате и отправляя в рот мятную шоколадку. – Вероятно, у тебя сейчас встреча с Дженнифер и Дефорио. Просто хотела сказать, что я остановилась на винодельне и собираюсь на обед с владельцем. Перезвоню позже.

Я знаю, что придумываю себе оправдания и что, скорее всего, буду гореть в аду, но убеждаю себя, что пока не перешла границы дозволенного. Ладно, может, чуть-чуть и перешла, но на хорошей стороне остается хотя бы одна зацепка.

* * *

Мы сидим у окна, выходящего на Гранд-Траверс-Бей. Перед нами на столе мидии на пару, тунец, поджаренный на гриле, и морские гребешки в соусе «виски». Но будь это бургер из фастфуда, никакой разницы не было бы. Все равно это было бы лучшее свидание в моей жизни. Правда, это никакое не свидание…

Эр-Джей наливает мне в бокал вино:

– Белое бургундское вино делается из шардоне. Оно идеально подходит к сливочному соусу этих мидий. – Он качает головой. – Прости. Я говорю, как напыщенный осел. Ты ведь из Нового Орлеана. Ты знаешь больше моего о еде и вине.

– Угу, это точно.

Он смотрит на меня:

– Так ты гурман, что ли?

– Нет, – отвечаю я, стараясь сохранить невозмутимый вид. – Это относилось к выражению «напыщенный осел».

Сначала у него вытягивается лицо, но потом до него доходит, что я шучу. Я разражаюсь смехом, и он вслед за мной.

– А-а-а, поймала меня. Я действительно вел себя как осел. Извини.

– Перестань. Не представляешь, как я жаждала получить консультацию по белому бургундскому.

Он с улыбкой поднимает бокал:

– За белое бургундское и красные лица. И за неожиданных гостей.

Пока мы пьем вино, я спрашиваю его о Заке и Иззи, маленьких оборванцах, которые бывают у него каждый день после школы.

– Я получаю от их присутствия не меньше, чем они, приходя сюда. Все выигрывают.

– Правда? – не верю я.

Это не совсем так, как он говорит. Просто у этого человека очень доброе сердце.

– Летом ребята здорово мне помогают. Зак – прирожденный пчеловод. Он утверждает, что заговаривает пчел. Не могу не согласиться. Я ферментирую мед, экспериментирую со старинным напитком, называемым медовухой. Если удастся его продавать, выручка пойдет в фонд колледжа Зака.

– А что делает Иззи?

– Иззи помогает… – Эр-Джей замолкает, словно собираясь с мыслями. – Она помогает на кухне.

Я хихикаю:

– Ну да, пятилетняя девочка – серьезная помощница на кухне. Не смеши меня, Эр-Джей. От нее больше хлопот, чем пользы. Просто ты их обожаешь, признайся.

Он смеется и качает головой:

– Они особенные дети. У Мэдди нет ни одной свободной минутки, ведь она растит их одна. Не всегда бывает ответственной, но она такая молодая и делает все, что в ее силах.

– Я уверена, ты сильно влияешь на их жизнь. Где их отец?

На лицо Эр-Джея набегает тень.

– Умер. Уже почти два года прошло.

– Он болел?

Эр-Джей вздыхает:

– Да, болел. Грустная история.

Мне хочется спросить еще, но печальный взгляд Эр-Джея подсказывает, что тема закрыта.

Весь следующий час мы беседуем о своих увлечениях – у него это виноделие и кулинария, у меня выпечка. Мы делимся важными достижениями и большими разочарованиями. Не вдаваясь в подробности, я рассказываю ему о матери.

– У нас не складывались взаимоотношения начиная с моего подросткового возраста, и я наконец прихожу к выводу, что это была в основном моя вина. Надеюсь, теперь мы сможем заключить что-то вроде мирного соглашения.

– Удачи тебе в этом. Со своей эгоистической точки зрения, я надеюсь, что вы станете неразлучны.

У меня учащенно бьется сердце, и я комкаю салфетку у себя на коленях.

– Расскажи о самом большом своем разочаровании.

Он рассказывает о своем браке, о том хорошем и плохом, что в нем было.

– Проблема в том, что у нас не было общих устремлений. Стейси рассердилась, узнав, что я хочу уйти из винодельческой компании «Эрнест и Хулио Галло». Меня потрясло, что она не знала о моем давнишнем желании иметь собственную винодельню. Я не могу винить ее в том, что она не захотела кардинально изменить свою жизнь. И правда в том, что, если бы не ее босс Аллен, я бы мог еще быть женатым и прозябать в корпоративной рутине. Они поженились в прошлом ноябре.

– Боже, мне так жаль!

– Да перестань! – Он вскидывает вверх руки. – Она счастлива, Аллен счастлив. Мы с ней не очень подходили друг другу. Теперь я это вижу.

– Понимаю.

Сама не ожидала от себя, что расскажу Эр-Джею историю про Джека, и о нашей встрече в Чикаго, и о своих чувствах, когда узнала, что он скоро женится.

– Это было так неожиданно. Он повторял, что не очень мне подходит, но в тот момент, когда я узнала, что он скоро женится и у них будет ребенок, я запаниковала. Подумала: а что, если я совершила ошибку? Может, надо было дать ему второй шанс? Но было уже слишком поздно. Дверь наглухо закрылась.

– А как ты считаешь? Подходил он тебе?

– Пожалуй, нет. Но Джек – отличный мужик. Он сказал как-то слова, которые я не забуду: «Если любишь человека, никогда от него не откажешься».

Эр-Джей задумывается:

– Наверное, он прав. Если бы тебе нужны были эти отношения, ты что-нибудь придумала бы. Подозреваю, что есть кто-то еще.

Я чувствую, как к лицу приливает жар. Да, подозреваю, что есть. И догадываюсь, что его зовут Майкл Пейн. Боюсь, не следовало бы получать такое удовольствие от твоего общества.

Эр-Джей кладет руки на стол и подается вперед:

– Ладно, как насчет такой банальной темы для первого свидания: расскажи о своих заветных желаниях.

Я улыбаюсь и макаю ломтик французского багета в винный соус:

– Это очень просто. Я хочу домик на дереве.

Эр-Джей смеется:

– Домик на дереве? Перестань! Я думал, подобные фантазии годам к семи уже исчезают.

Мне нравится, как он меня поддразнивает и как наш разговор перескакивает с серьезного на смешное.

– Только не у меня. Я хочу собственный домик на дереве, с лесенкой и веревкой. Из него будет открываться вид на воду, и там должно хватить места для кресла, книжной полки и столика, где я буду пить кофе. Это все, что мне нужно для счастья. Весь остальной мир может идти к черту.

– Очень мило. Значит, это такой приватный домик на дереве. Дай угадаю: на двери будет вывеска «Мальчикам вход воспрещен».

– Возможно, – изображая скромницу, говорю я. – Если только человек не знает тайного пароля.

Я чувствую на себе его упорный взгляд, и мне приходится отвести глаза. Эр-Джей понижает голос и еще больше подается вперед, так что наши лица оказываются в нескольких дюймах одно от другого:

– И что же это за тайный пароль?

Сердце начинает сильно биться, и рука, в которой я держу бокал, дрожит. Я опускаю бокал на стол, вглядываюсь в глаза мужчины, понимая, что не имею никакого права питать к нему столь теплые чувства.

– У меня есть бойфренд, Эр-Джей.

Глава 26

Эр-Джей вскидывает брови, и я слышу его резкий вдох. Но он быстро приходит в себя:

– Интересный пароль. Я предполагал, это мог быть стук в дверь: два громких и три тихих. «У меня есть бойфренд, Эр-Джей». Пожалуй, этот я запомню.

Я тяжело вздыхаю:

– Послушай, прости меня. Я уговаривала себя, что все нормально. Что ты славный парень, друг, с которым так приятно пообедать в ресторане. – Я опускаю глаза на салфетку. – Но дело в том, что я получаю от этого слишком большое удовольствие. И это неправильно. – Я заставляю себя взглянуть на него. – И все это меня пугает.

Он протягивает руку и дотрагивается до моего плеча:

– Послушай, все в порядке. Поезжай домой и скажи этому чуваку, что познакомилась с другим мужчиной. И что бросаешь его ради классного парня, обитающего среди холмов Мичигана, которого едва знаешь. Скажи ему, что собираешься завести роман далеко от дома, но тысяча двести восемь миль – такая чепуха. – Эр-Джей наклоняет голову. – Да, это точное расстояние от порога твоего дома до моего. Так что видишь, я размышлял на эту тему.

В его глазах светится такая нежность, что я готова броситься к нему в объятия. Но сомневаюсь, что смогу его сейчас утешить. Мы как два подростка, влюбившиеся друг в друга в летнем лагере, но пришло время расставаться, потому что мы из разных городов, где остались наши семьи и школьные друзья. Я страшно удручена.

* * *

Мы возвращаемся на винодельню к полуночи. Я еще даже не въехала в свое съемное жилье.

– Сможешь ехать за рулем? – спрашивает Эр-Джей.

– Да. – Я выпила за обедом, два часа назад, всего полбокала вина. – Спасибо тебе за все.

Наши взгляды встречаются, и, не успев ничего сообразить, я оказываюсь в его объятиях. Я прижимаюсь к нему, чувствуя тепло его груди и нежное прикосновение руки, гладящей меня по волосам. Стараюсь запечатлеть этот миг в памяти – как он прижимается щекой к моей голове, как дышит мне в ухо теплом. Я закрываю глаза, представляя себе, что мы в мире одни.

Он целует меня в макушку, потом отступает назад. Мы стоим, не отрывая взгляда друг от друга, пока я наконец не заставляю себя отвернуться.

– Мне пора. – Сердце у меня трепещет и в то же время рвется на части. – У меня завтра напряженный день.

– Прости меня, – говорит он, засовывая руки в карманы. – Я немного увлекся.

Мне хочется сказать ему, что все в порядке, что я тоже увлеклась. Мне хочется вновь прижаться к его груди и остаться в его объятиях на всю ночь. Но это неправильно. Я никогда себе этого не прощу.

– Я увижу тебя снова? – спрашивает он.

– Не знаю, – пожимаю я плечами, чувствуя всю безысходность ситуации.

– Полагаю, звонить тебе нет смысла.

– Честно? Мне бы хотелось, но не могу себе этого позволить. Я слишком много всего вложила в Майкла.

Я впервые произношу его имя вслух, и Эр-Джей напрягается:

– Надеюсь, Майкл понимает, чем он тебе обязан.

Я подношу ладонь к горлу и киваю. Я тоже надеюсь. Но не уверена в этом. С того момента, как я месяц назад попала на винодельню Эр-Джея, меня одолевают сомнения в отношении Майкла.

Он с улыбкой смотрит на меня, но глаза у него грустные.

– Когда надумаешь послать его, надеюсь быть на первой строчке в твоей танцевальной карточке. Слышишь?

Я пытаюсь улыбнуться:

– Конечно.

Но мы оба пребываем в мечтах. Даже будь я свободна, дело не зашло бы дальше краткой интрижки. Род наших занятий не предполагает ни малейшей стабильности. А я больше всего на свете хочу стабильности.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь в снятом домике и сразу обращаю внимание на панорамные окна, выходящие на залив. На горизонте только что появилось солнце, окрашивая небо оттенками розового и оранжевого. Я завороженно смотрю на залив, укрытый пеленой тумана, и творю беззвучную молитву о предстоящем дне.

Потом я иду в гостиную, разглядывая сложенный из камней камин, дубовые полы и встроенные книжные полки. Определенно мой тип дома.

Как хорошо было бы показать это место Эр-Джею, может, даже пригласить его на обед. Но разумеется, это невозможно. И снова на меня накатывает грусть. Почему я ощущаю такую близость с едва знакомым человеком? Не потому ли, что Майкл в последнее время кажется мне сдержанным? Мне неприятно думать, что я одна из тех женщин, которым необходим запасной мужчина, но, возможно, так оно и есть. Отстраненность Майкла делает меня уязвимой.

Я завариваю кофе и, прихватив ноутбук, иду с чашкой на террасу. Здесь прохладнее, чем я ожидала, но чарующая красота пейзажа заставляет меня остаться. Я поплотнее запахиваю халат на груди и подгибаю под себя босые ноги. Всматриваясь в потрясающую панораму залива, я думаю об Эр-Джее и о том, как хорошо мне было с ним.

Стискиваю зубы. Безумие какое-то! Я откидываю крышку ноутбука и включаю Интернет. Во входящих письмах вижу Джеймса Питерса.

Затаив дыхание, жду появление сообщения.

Ханна, спасибо за Ваше предложение по фрекингу и Великим озерам. Не сомневайтесь, что остаетесь претенденткой на данную должность. Решение будет принято через день-два.

С наилучшими пожеланиями,

Джеймс

Я перевожу дух. Отлично! У меня еще остается шанс. Если я получу эту работу, то не надо будет беспокоиться о том, как уклониться от предложенного шоу. Думаю, мне не придется приглашать маму на шоу в прямом эфире ни в Чикаго, ни в Новом Орлеане.

Когда я читаю имейл от Джейд, звонит телефон. Это Майкл. Вместо того чтобы улыбнуться, я вздыхаю в ожидании очередного напряженного разговора. Еще пара дней, и мы придем в норму. По крайней мере, так я себе говорю.

– С добрым утром, – произношу я с наигранной бодростью.

– Как обстоят дела в Мичигане?

– Хорошо. Вот сижу на террасе с видом на Гранд-Траверс-Бей. Красиво, как на открытке.

– Неужели?

– Да, это странно. Не помню, чтобы тогда мне здесь так нравилось.

– Ты виделась с ней?

Его тон резок. Он не хочет ничего слышать о моих воспоминаниях. Он хочет лишь услышать, что я помирилась с матерью и собираюсь домой.

– Поеду туда сегодня утром. Надеюсь рассчитать время так, чтобы она была еще дома, а Боб ушел на работу.

– Что ты делала вчера вечером? Я звонил тебе.

У меня падает сердце.

– Была в отличном французском ресторане, – правдиво отвечаю я.

– Ах да. Я получил твое сообщение. С владельцем винодельни. – Майкл смеется. – Черт, я не стал бы даже в этом признаваться!

Он потешается над Эр-Джеем. Я сдерживаю гнев.

– Он делает классное вино. Ты удивился бы. И винодельня превосходная. Местность вокруг весьма живописная.

– Смотри слишком не увлекайся, – говорит Майкл. – Мне нужно, чтобы ты вернулась к этим выходным. В пятницу у нас благотворительный вечер в Сити-парке. Не забыла?

Очередной благотворительный вечер. Опять заниматься ерундой и раздавать обещания, обмениваться рукопожатиями и хлопать друг друга по плечу. Хоть убей, это не вызывает во мне ни малейшего воодушевления.

– Нет, не забыла. Я там буду. Разумеется, буду. – Секунду помолчав, я добавляю: – Хотелось бы, чтобы и ты хоть изредка был рядом со мной.

Эти слова вылетают сами собой. На другом конце провода на добрых десять секунд повисает молчание.

– Могу я спросить, что это значит? – произносит он ледяным тоном.

У меня бешено колотится сердце.

– Майкл, сегодня мне предстоит нечто, отчего у меня сводит живот. А ты даже не пожелал мне удачи.

– Я ведь ясно дал понять, что считаю ошибкой твое копание в прошлом. И советовал этого не делать, но ты не послушалась. Ты на всех парах двинулась вперед. Так что, возможно, для тебя смысл слов «быть рядом с тобой» отличается от моего представления.

Не позволю ему манипулировать собой!

– Послушай, я знаю, ты не одобряешь то, что я делаю, но мне нужно твое доверие. Я не причиню нам вреда, если еще существует это «мы». – То ли потому, что я в тысяче миль от него, то ли потому, что провела прошлый вечер с необыкновенным мужчиной, сегодня я на подъеме, словно нарушился баланс сил. – Иногда я спрашиваю себя, поженимся ли мы когда-нибудь. Мне тридцать четыре, Майкл, и времени у меня не так уж много.

Сердце гулко стучит в груди, я жду. Господи, что я наделала?!

Он откашливается, как обычно делает перед важным политическим заявлением:

– Ты сейчас на грани. Понимаю. Но, отвечая на твой вопрос, скажу: «мы» есть. По крайней мере, я так считаю. Я дал это понять с первого дня нашего знакомства. Хочу дождаться, пока Эбби окончит школу, а тогда и о женитьбе можно будет подумать.

– Она оканчивает школу следующей весной. Уже вполне можно строить планы. Мы сможем об этом поговорить?

– Господи, Ханна! Что на тебя нашло? Да, мы сможем поговорить об этом, когда вернешься. – Он посмеивается тем фальшивым смешком, который у него проскакивает во время дебатов с оппонентами. – А теперь мне пора. Береги себя. – Он замолкает. – И для протокола: удачи тебе!

Глава 27

Этим утром любые решения мне даются с трудом, будь то выбор украшений или прическа. Легинсы или юбка? Завивка или прямые волосы? Губная помада или блеск для губ? Надевать кулон или нет?

Выронив компактные румяна, я громко чертыхаюсь. Пудреница отскакивает от плиточного пола, зеркальце разбивается, а розовые крупинки пудры разлетаются по полу. Я собираю осколки трясущимися руками.

Что, если я упустила время? Может, у мамы пропали теплые чувства, привязывающие мать к дочери? Может, она совсем позабыла обо мне, приняв сторону Боба. За эти годы он мог с успехом промыть ей мозги.

Боб наверняка меня ненавидит. Меня наполняет вязкий отрезвляющий ужас, и я представляю себе с десяток пугающих сценариев. Будет ли он орать на меня? Посмеет ли ударить? Нет, я не припомню, чтобы он проявлял вспыльчивость. По сути, насколько я помню, он никогда не повышал голос. Меня до сих пор преследует воспоминание о том, как исказилось в болезненном недоумении его лицо, когда я назвала его извращенцем.

В полдевятого я в очередной раз проезжаю с разведывательной миссией мимо их дома. Пока я ехала, вцепившись в руль, руки у меня вспотели от волнения. Я надеялась, что снова увижу маму около дома. Одну. Я могла бы подойти к ней, попросить у нее прощения и покончить с этим. Но я вижу на подъездной дорожке коричневый «шевроле». Во дворе на этот раз никого.

Я притормаживаю. Мне кажется, я вижу за панорамным окном какое-то движение. Она в доме? Что, если я позвоню и дверь откроет Боб? Узнает ли он меня? Может, сказать, что я ошиблась адресом и незаметно уйти? Может, стоит подождать ее возвращения домой?

Нет. Надо сделать это сейчас. Уже вторник. У меня не так много времени.

Я оставляю машину на обочине, но на этот раз поднимаюсь по подъездной дорожке, а не пробираюсь через кусты. Дорожка немощеная, как и шоссе, и мои туфли без каблука скользят по гравию. Я недоумеваю, как по такой дорожке ходит мама. И сразу в памяти всплыла та сцена прощания в машине, взятой отцом напрокат, на этой самой подъездной дорожке. Он тогда включил заднюю передачу, и мы стали выезжать задним ходом. Мама бросилась за машиной, как собака за хозяином. Мы доехали до конца дорожки, и тут я увидела, что она поскользнулась на гравии и с рыданиями упала на колени. Отец тоже это видел, я знаю. Когда мы выехали на шоссе, он нажал на педаль газа. Повернувшись на сиденье, я с ужасом смотрела, как из-под колес в ее сторону вылетают мелкие камешки. Потом, не в силах больше смотреть на это, я снова повернулась лицом вперед.

Я обхватываю голову руками. Выкинь все из головы! Пожалуйста!

Держась за металлические перила, я поднимаюсь по расшатанным ступенькам на крыльцо. Вблизи деревянный каркасный дом выглядит хуже, чем с дороги. Серая краска кое-где отваливается, и сетчатая дверь болтается на петлях. Почему Боб не приведет дом в порядок? И зачем я нацепила на себя этот кулон? Вероятно, он стоит больше этой хибары. Странно, что после всех лет затаенной обиды я чувствую потребность защищать маму.

Сквозь закрытую дверь доносятся еле слышные голоса и смех. Узнаю голос Эла Рокера, ведущего программы «Сегодня». В памяти возникает картинка с мамой. Она наклоняется к зеркалу в ванной, нанося макияж, а через приоткрытую дверь гремят из гостиной звуки шоу «Сегодня». Интересно все-таки, повлияло ли ее пристрастие к утренним телепередачам на мою карьеру? Надеялась ли я, что однажды она меня услышит? Или, похоже, я выбрала такую работу, когда могу задавать вопросы, а не отвечать на них?

Я делаю один глубокий вдох, потом еще один. Прочищаю горло, поправляю шарф, чтобы прикрыть кулон с бриллиантами и сапфиром, и нажимаю на кнопку звонка.

* * *

На ней голубая толстовка и черные слаксы. И она маленькая. Такая маленькая. Волосы, бывшие когда-то ее главным украшением, теперь тускло-коричневые, с посеченными концами. Вокруг рта морщинки, под глазами темные круги. Изможденное лицо женщины пятидесяти четырех лет говорит о том, что жизнь у нее несладкая. Я прикрываю рот ладонью.

– Здравствуйте, – произносит она, толкая сетчатую дверь.

Мне хочется отругать ее за наивность, сказать, что нельзя открывать дверь незнакомому человеку. Она улыбается, и я замечаю пятнышки на ее когда-то безупречных зубах. Я разглядываю ее лицо, пытаясь вспомнить полузабытые черты, и нахожу их в ее светло-голубых глазах. В них, как и прежде, прячется доброта, но и что-то новое. Грусть.

Я открываю рот, собираясь что-то сказать, но горло сжимает спазм. Не отрываясь, я смотрю на нее, видя по глазам, что она начинает узнавать меня.

Из ее горла вырывается стон, напоминающий первобытный вой зверя. Она делает шаг на крыльцо, и дверь за ней захлопывается. Ее хрупкое тело едва не сбивает меня с ног, когда она безудержно бросается ко мне.

– Девочка моя! – вскрикивает она. – Милая моя девочка!

Словно моментально испарились двадцать лет, и мы просто мать с дочерью, охваченные извечной инстинктивной любовью.

Она привлекает меня к себе, раскачиваясь из стороны в сторону. От нее пахнет маслом пачули.

– Ханна… Ханна, моя милая Ханна!

Мы с ней качаемся взад-вперед, как ветроуказатель. Наконец она отстраняется и целует меня в щеку, лоб и в кончик носа, как делала каждое утро перед тем, как я уходила в школу. Сейчас она плачет и каждую секунду бросает на меня взгляд, словно боясь, что все это ей снится. Если я когда-то и сомневалась в ее любви, то теперь эта мысль улетучилась.

– Мамочка… – срывающимся голосом лепечу я.

Она прикрывает рот ладонью:

– Ты здесь. Ты действительно здесь. Не могу в это поверить. Просто не могу.

Она берет меня за руку и тянет к двери. Я не двигаюсь с места. Из гостиной доносится рев телевизора. Голова плывет. Ноги, словно бетонные столбы, приросли к месту. Повернувшись, я смотрю на свою машину. Я могла бы сейчас уехать. Попросить прощения и уехать. Нет нужды возвращаться в этот дом – дом, порог которого я поклялась никогда не переступать. Дом, который папа запретил посещать.

– Я не останусь, – говорю я. – Тебе надо на работу. Я могу вернуться позже.

– Нет, прошу тебя! Я найду себе замену.

Она тянет меня за руку, но я упираюсь.

– Он здесь? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Она кусает губы:

– Нет. Он не возвращается домой раньше трех. Сейчас мы одни.

Одни. Мать и дочь. Без Боба. Как я и хотела – тогда и сейчас.

Она берет меня за руку, и мы входим. Запахи древесного дыма и эфирного масла лимона возвращают меня в лето 1993 года. Я глубоко дышу в надежде унять бешеное сердцебиение.

Гостиная тесная, но безукоризненно чистая. В одном углу я замечаю старую дровяную печь. С облегчением вижу, что старого коричневого дивана нет. Его заменили на огромный секционный диван с обивкой из бежевого велюра, как будто поглотивший небольшую комнату.

Пока мы проходим из гостиной в крошечную кухоньку, мама тараторит, рассказывая обо всех изменениях:

– Боб сделал эти новые кухонные шкафы лет десять назад.

Я провожу рукой по гладкой дубовой поверхности. Настил пола остался тем же – квадраты и прямоугольники из винила, имитирующие керамическую плитку. Столешницы из белого пластика «Формика».

Мама отодвигает от дубового стола стул, и я сажусь. Она садится напротив и берет мои руки в свои:

– Я заварю тебе чай. Или кофе. Наверное, ты больше любишь кофе.

– Не имеет значения.

– Хорошо. Но сначала дай посмотреть на тебя. – Она пристально вглядывается в меня, впитывая каждую черточку. – Какая же ты красавица!

Ее глаза сияют, и она гладит меня по волосам. До меня вдруг доходит то, как многого я лишила ее, лишила многих моментов общения матери с дочерью. Женщина, привыкшая ухаживать за волосами и ногтями, не пренебрегавшая косметикой, захотела бы научить дочь своим маленьким хитростям. Выпускной бал, возвращение домой после учебы, окончание школы или колледжа. Всего этого она была лишена, словно меня и на свете не было. Или даже хуже того. Я покинула ее не из-за несчастного случая или болезни, а по собственному выбору.

– Мне так жаль, мама. – Эти слова срываются с моих губ. – Я приехала издалека, чтобы сказать об этом.

Она медлит, а потом начинает говорить, подбирая каждое слово, словно опасаясь, что один неверный слог исказит все признание:

– Ты… сожалеешь о том, как обошлась с Бобом?

– Я… – Я уже давно репетировала эту фразу, но она все равно застревает у меня в горле. – Я не совсем…

Она кивает, как бы побуждая меня продолжать и впиваясь в меня взглядом. В этом упорном взгляде сквозит почти несбыточная надежда на то, что я скажу слова, которые она жаждет услышать.

– Я не совсем понимаю, что именно произошло в тот вечер.

Я слышу тихое оханье. Мама прикрывает рот ладонью и кивает.

– Спасибо тебе, – произносит она сдавленным голосом. – Спасибо.

* * *

Мы допиваем чай, а потом выходим в сад. И мне впервые приходит в голову, что моя любовь к цветам унаследована от мамы. Она указывает на каждое растение и на каждый цветок, посаженные по какому-то случаю в память обо мне.

– Вот плакучая ива, которую я посадила в тот год, когда ты уехала. Посмотри, какая большая выросла.

Она поднимает глаза на дерево, чьи ветви склоняются к воде, словно волосы Рапунцель. Я представляю себе, как мама роет ямку, сажает в почву тонкое деревце, пытаясь чем-то заполнить пустоту в душе.

– А эта сирень напоминает о твоем первом балетном выступлении. В тот день я принесла тебе букет сирени в студию Глории Роуз. Ты сказала тогда, что сирень пахнет как сладкая вата.

– Я помню, – говорю я, вызывая в памяти маленькую девочку, которая выглядывает из-за кулис, высматривая родителей в аудитории. – Я разволновалась, думала, вы не придете. Вы с папой тогда поссорились.

Удивительно, что после всех этих лет меня настигли воспоминания. Тот концерт состоялся задолго до нашего переезда в Детройт. Я давно убедила себя, что до появления Боба родители не ссорились.

– Да, точно.

– Можно спросить, из-за чего вы поссорились?

– Не важно, милая.

Но для меня это почему-то важно.

– Скажи, мама. Ну пожалуйста. Я уже взрослая.

Она смеется:

– Так и есть. Представляешь, тебе сейчас столько же лет, сколько было мне, когда ты уехала.

Уехала. В ее тоне не чувствуется обвинения, но все же эти слова обжигают мне душу. Когда я уехала, мама была так молода. И моя жизнь – тогда и сейчас – разительно отличается от ее жизни.

– Вы с папой поженились очень молодыми. Ты рассказывала, что просто не могла больше ждать.

– Мне не терпелось уехать из округа Скулкилл. – Мама срывает стебель с цветками испанской пролески и мнет в пальцах, вдыхая аромат. – Твоего папу перевели в Сент-Луис. Ему надо было, чтобы с ним кто-нибудь поехал.

Я склоняю голову набок:

– Из твоих слов получается, что это был брак по расчету.

– В те годы он еще не был заядлым путешественником. Мы оба не были. Страшновато было уезжать из Питтсбурга. Пожалуй, ему нравилось, что я рядом с ним.

– Но вы любили друг друга.

Она пожимает плечами:

– Даже тогда, когда мы были счастливы и влюблены друг в друга, я догадывалась, что меня одной ему будет мало.

Я протягиваю руку и отвожу с ее лица выбившуюся прядь волос.

– Мало тебя? Ты была такой хорошенькой, – говорю я и сразу поправляю себя: – Ты и сейчас хорошенькая. Он должен был быть счастлив.

Ее глаза тускнеют.

– Нет, милая. И это нормально.

– Зачем ты так говоришь? Папа обожал тебя.

Мама устремляет взгляд на озеро:

– Ничего особенного во мне не было. Школа всегда давалась мне с трудом. Я многое упустила.

Мое сердце разрывается. Папа, бывало, исправлял ее грамматические ошибки, покупал ей пособия по правильному употреблению английского языка. «Ты выражаешься как дочь шахтера», – говорил он ей, но она и была дочерью шахтера. «Не перенимай эти дурные привычки», – учил он меня. Отец постоянно поучал маму: «Образованные люди не говорят…» – и заполнял пробелы словами «хорошо справилась», или «плохо», или «мне пора идти». Мама со смехом отмахивалась от него, но однажды я заметила, что у нее дрожат губы. Я подошла к ней сзади и обняла ручонками за талию, говоря, что она самая умная на свете.

– Твой дедушка заставлял меня сидеть дома и присматривать за детьми, когда моя мама уходила убираться. – Мама опускает глаза. – Представляешь? Я теперь тоже уборщица.

Я чувствую, что она смущена. К ней приехала дочь с университетским дипломом, в дизайнерской одежде, и ей стыдно за себя. Прилив нежности к маме мешает мне говорить. Мне хочется сказать ей, что все хорошо. Что я просто девочка, соскучившаяся по маме. Но чтобы не впадать в крайности, я решаю разрядить обстановку:

– Держу пари, ты лучшая в команде. Всегда была помешана на чистоте. – Она смеется, и я поворачиваюсь к ней. – Но в конечном итоге папе тебя было вполне достаточно. Это ты нашла кого-то на стороне, а не папа. Он был раздавлен. – (Мама отводит взгляд.) – Разве это не так? – чувствуя, как учащается мой пульс, спрашиваю я.

Она встречается со мной взглядом, но не произносит ни слова. Я уже знаю ответ, но должна спросить:

– Папа ведь не изменял тебе, мама?

– Ах, милая, его вины в том не было.

Я подношу руку к голове:

– Нет! Почему ты мне не сказала?

– С профессиональными спортсменами всегда так было… Может, и сейчас тоже. Я знала об этом, когда выходила за него. Просто я думала… – Она невесело смеется. – Думала, сумею его изменить. Молодая была и глупая. Считала, что смогу удержать его своей женской привлекательностью. Но всегда есть кто-то моложе, кто-то красивее и гораздо интереснее.

Я вспоминаю о Клаудии и собственных опасениях.

– Должно быть, невыносимо было думать, что от тебя требуется безупречность во всем.

Она заправляет за ухо прядь волос:

– Эти игроки могли иметь любую женщину, какую пожелают.

Я распаляюсь еще больше:

– Сколько?

Мама указывает на живую изгородь из розовых кустов, которые зацветут только через месяц:

– Ты всегда любила розы. Смешно, но они не из числа моих любимчиков. Я предпочитаю эти. – Она указывает на клумбу с нарциссами.

– Сколько женщин, мама? – повторяю я.

Она качает головой:

– Перестань, Ханна. Прошу тебя. Это… не так важно. Нельзя его винить. Большинство спортсменов были такими. Девиц стоило только пальцем поманить.

Я всем сердцем сочувствую той молодой женщине в обтягивающих джинсах, которая отчаянно стремилась остаться молодой и привлекательной, но всегда чувствовала, что недостаточно хороша. Как она должна была проклинать время с каждым ушедшим годом.

– Неудивительно, что ты была несчастна. Почему ты никогда мне об этом не рассказывала? Я поняла бы.

– «Чти отца твоего», – цитируя Библию, тихо произносит она. – Я не имела права сказать тебе тогда, как не имею права говорить и сейчас.

Мне хочется завопить! Это многое объясняет. Все эти годы я обвиняла ее во всех грехах, и отец не мешал мне. Если бы я только знала, что ей пришлось перенести, то проявила бы больше сочувствия.

– У меня было чувство, что, когда ты повзрослеешь и мы станем хорошими подругами, а не только мамой и дочкой, ты все поймешь сама.

Она улыбается мне, и я вижу в этих светло-голубых глазах все ее утраченные мечты.

Мама нагибается, чтобы вырвать с клумбы одуванчик.

– Твой отец жаждал любви. Она нужна была ему как воздух. Но сам он не мог ее дать.

Мне хочется поправить маму, сказать, что отец был любящим человеком. Но если задуматься, начинаешь понимать, что она права.

Я смотрю, как она стряхивает почву с корней сорняка, и чувствую, как с меня осыпается собственная «почва». Осыпается все, за что я крепко держалась, вся моя правда. Может, отец действительно мной манипулировал. Может, намеренно отравлял мои чувства и не давал общаться с мамой. Может, его правда, как назвала ее Дороти, вовсе не была правдой.

Мама кидает сорняк за куст.

– Ты была единственным исключением. Я на самом деле верю, что он тебя любил, Ханна Мария.

– Насколько это было в его силах, – говорю я, понимая, что любовь отца была эгоистичной, но на другую он был не способен. – Меня вдруг осеняет. – Мама, ты посылала мне письма?

Она поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза.

– Первого числа каждого месяца, – отвечает она. – Непременно. Перестала посылать только после того, как одно из них вернулось ко мне с запиской, сообщавшей о смерти Джона. Она просила меня больше не писать.

Она? У меня голова идет кругом.

– От кого оно было?

– Она подписалась именем Джулия.

Я хватаюсь за голову:

– Нет, только не Джулия!

Но, даже пытаясь отрицать, я знаю, что это правда. Как и я, Джулия была всецело предана моему папе. Она демонстрировала свою любовь, оберегая его. Как я могу сердиться, если вела себя так же?

– Надо было посылать письма непосредственно мне.

По выражению ее лица я понимаю, что моя мысль кажется ей нелепой.

– Ты не захотела дать мне свой адрес. После вашего отъезда из Атланты я вновь и вновь просила твой адрес. В конечном итоге твой папа сказал, что я могу посылать письма ему. Он пообещал передавать их тебе.

И она послушалась его. Как и я в свое время.

– Как ты могла отпустить меня? – Эти слова сами собой срываются с моих губ.

Отступив назад, она опускает взгляд на свои руки:

– Адвокат твоего папы убедил меня, что так лучше для всех, включая тебя. Тебя могли принудить давать показания, и Боб мог на годы оказаться в тюрьме.

Так вот оно что. Собственный выбор Софи[5]. Возможно, она даже потеряла свою половину в бракоразводном процессе.

Мама хватает меня за плечи:

– Ханна, ты должна верить мне. Я любила тебя. И считала, что поступаю правильно. – Отвернувшись, она пинает землю носком кроссовки. – Какой же глупой я была! Думала, ты вернешься, когда тебе исполнится шестнадцать, и сможешь решать за себя. Когда твой отец сказал, что ты не хочешь больше меня видеть, я чуть с ума не сошла.

На меня накатывает мутная волна, и я пытаюсь уразуметь эгоистичные действия отца – и свои собственные. Зачем он препятствовал моему общению с мамой? Считал, что помогает мне? Или присущий ему дух соперничества подталкивал его к мести? Неужели его желание наказать маму было настолько сильным, что он проигнорировал тот факт, что наказывает и дочь тоже? Я чувствую, что чаша гнева, предназначенная для мамы, выплескивается в другую чашу, на этот раз для отца. И я вновь погружаюсь в горечь и гнев.

Я поднимаю взгляд на небо. Нет! Я приехала издалека, чтобы освободиться от ярости, владевшей мной. Передо мной два выбора: дать гневу вновь овладеть собой или отпустить и забыть.

На ум приходят слова Фионы. Мы храним тайну по двум причинам. Чтобы оберегать себя либо чтобы оберегать других.

Отец оберегал меня – так он, по крайней мере, думал. Да. Предпочту поверить этому. Потому что альтернативный вариант – оберегал себя – не вызывает веселья.

Я кладу ладонь ей на спину:

– Не плачь, мама. Теперь все нормально. Ты сделала то, что считала правильным. Как и я. – Я с трудом сглатываю. – И папа тоже.

Мама смахивает с глаз слезы, потом поворачивается в сторону грунтовой дороги и смотрит вдаль, склонив голову набок. Я тоже слышу отдаленное гудение двигателя.

– Сейчас приедет Боб.

Глава 28

Меня как будто током ударило. Вот он – момент, которого я избегала всю свою взрослую жизнь.

– Мне пора.

– Нет. Останься.

– Я посижу в машине. Можешь объяснить ему, зачем я здесь. Я уеду, если он захочет.

Мама приглаживает волосы и, похлопав по карманам, выуживает тюбик «Мейбелин».

– Нет, – возражает она, крася губы рыжевато-розовой помадой, после чего засовывает помаду в карман. – Боб тебя не вспомнит.

Я поражена ее словами. Мама даже не пытается их приукрасить. Он совершенно меня забыл. Для Боба я мертва.

К дому подъезжает автобус округа размером чуть больше фургона. Итак, моя мать – уборщица, а Боб – водитель автобуса. Водитель, начисто позабывший дочь своей жены.

Бело-зеленый автомобиль останавливается на подъездной дорожке. Мама подходит к автобусу, ожидая, когда откроются раздвижные двери. Из дверей появляется водитель – жилистый парень лет двадцати с татуировкой во всю руку.

На миг я теряюсь. Кто этот парень? Определенно не Боб. Вижу кого-то рядом с водителем. Пожилой мужчина, сутулый, болезненный на вид, вцепился в локоть парня с татуировкой.

Мама делает шаг вперед и целует старика в щеку:

– Привет, милый!

Я со стоном хватаюсь за горло. Боб? Нет, не может быть!

Мама благодарит водителя и протягивает Бобу руку. Тот с улыбкой хватается за нее. Сутулость виновата или остеопороз, но он стал ниже дюймов на шесть. Я ищу сходство, хоть какой-то намек на того мускулистого рабочего с широкими плечами и добродушным смехом. Но вижу перед собой лишь немощного мужчину в светло-зеленой рубашке с фиолетовым пятном спереди, который вцепился в руку моей матери, как пятилетний мальчишка.

Я быстро перебираю в уме возможные варианты. Он попал в аварию. Серьезно болен.

– Какая же ты хорошенькая, – говорит Боб моей маме, словно видит ее впервые, потом замечает меня и расплывается в улыбке. – Привет! – нараспев произносит он.

– Боб, ты помнишь Ханну, мою дочь?

Боб хихикает:

– Какая же ты хорошенькая!

Я медленно подхожу к нему. Теперь он напоминает мне эльфа с маленьким гладким личиком и огромными ушами, словно приставленными к голове Мистера Картофеля. На нем белые кроссовки и хлопчатобумажные брюки, перетянутые коричневым кожаным ремнем, подчеркивающим круглое брюшко.

Все мои страхи испарились, уступив место жалости, грусти и стыду. Я опускаю руки:

– Здравствуй, Боб.

Он переводит взгляд с мамы на меня.

– Здравствуй, – с улыбкой произносит он.

Мама обнимает меня за плечи:

– Боб, это моя дочь. – Она говорит ласково, но неторопливо, как ребенку. – Это Ханна. Она приехала в гости.

– Какая же ты хорошенькая!

В одно мгновение диагноз становится мне понятным. Болезнь Альцгеймера.

* * *

Боб сидит за кухонным столом, складывая детский пазл, а мы с мамой готовим обед. Я наблюдаю, как он рассматривает деревянную пожарную машинку, проводя пальцем по краям и соображая, в какую прорезь из пяти ее вставить.

– Получается, милый? – снова спрашивает мама и достает из морозилки пакет-зиплок. – Домашний чесночный хлеб, – сообщает она ему. – Ты ведь его любишь, дорогой?

Я восхищаюсь ее бодростью, естественным достоинством при обращении с мужем. В ней не чувствуется ни горечи, ни нетерпения, ни раздражения. Похоже, она испытывает эйфорию от моего присутствия здесь, что радует меня, но вместе с тем и мучает. Следовало вернуться к ней двадцать лет назад.

Она то и дело дотрагивается до меня, словно убеждая себя, что я действительно нахожусь рядом. Мама готовит спагетти, вспомнив, что это мое любимое блюдо. Обжарив мясной фарш с луком, она добавляет в сотейник баночку соуса «Прего». Натертый сыр пармезан она достает из зеленого контейнера. Наше общее кулинарное предпочтение – это домашний хлеб.

И снова меня поражает то, насколько моя жизнь отличается от ее жизни. Кем я стала бы, оставшись с мамой? Жила бы я здесь, в Северном Мичигане, и готовила бы для своей семьи блюда «Шеф Боярди»? И вопрос поважнее: лучше или хуже моя жизнь из-за того, что я уехала от мамы?

Наш обед напоминает вылазку в семейный ресторан «Чак энд чиз». Пока мы с мамой делаем попытку поговорить, Боб то и дело вмешивается с одними и теми же вопросами: «Кто она такая? Ну разве ты не хорошенькая? Утром пойду на рыбалку».

– Он уже много лет не рыбачил, – сообщает мама. – Тодд каждый год спускает для него катер на воду, но Боб им не пользуется. Придется продавать.

Мы разговариваем о том, что произошло за прошедшие годы. Мама рассказывает, что они переехали на север, после того как Боб потерял работу учителя.

– А тут еще одна неудача. Он с трудом перенес отказ от преподавания, а потеря тренерской работы почти совсем его доконала.

Мне не хочется задавать мучающий меня вопрос, но придется…

– Происшествие со мной как-то повлияло на то, что он потерял работу?

Мама вытирает рот салфеткой, потом подносит ко рту Боба вилку со спагетти.

– Помнишь миссис Джейкобс? Она жила на ранчо по соседству.

– Да.

Припоминаю старую сплетницу, как-то назвавшую маму вульгарной.

– Она пронюхала о том случае.

Случай. Мама говорит о том происшествии. Обвинении. Моем обвинении.

– Кто же ей сказал? – спрашиваю я. – Случай… произошел здесь, за триста миль от Блумфилд-Хиллза. Как она узнала?

Мама вытирает Бобу рот, потом подносит к его рту стакан молока. На мой вопрос она не отвечает.

– Папа, – громко произношу я.

Должно быть, о моем обвинении рассказал миссис Джейкобс отец. Он был наслышан о ее репутации сплетницы и понимал, что она все разболтает. Именно поэтому он ей и рассказал. Очередная попытка отомстить.

– О нет! – Я ощущаю бремя своей вины, понимаю, что мои обидные слова принесли много вреда. – И она донесла на него?

Мама наклоняется и дотрагивается до моего плеча:

– В каком-то смысле это освободило нас, милая. Мы переехали из Детройта сюда. Начали все сначала.

– Почему Боб не стал здесь преподавать?

– В то время здесь начинался строительный бум. И продолжается до сих пор.

– Но ему нравилось работать учителем, да и тренером тоже.

Мама отворачивается:

– Жизнь построена на компромиссах, милая. Было чересчур рискованно. Задумай кто-нибудь пожаловаться на него, он влип бы.

Пагубные последствия. Сопутствующий ущерб. Как ни назови, эта катастрофа – следствие моего обвинения. Я отодвигаю тарелку, кусок не лезет в горло.

* * *

Вечером мы сидим на заднем крыльце дома. Я усаживаюсь в пластиковое кресло, а мама подводит Боба к качелям, подвешенным на крыльце. Весенний воздух прохладен, и мама приносит всем нам свитера. Закутывает плечи Боба одеялом:

– Тебе тепло, дорогой?

– Угу.

– Это твое любимое место – правда, милый?

– Угу.

Я тронута той заботой, какой мама окружает эту тень человека, которого она называет своим мужем. И я вижу, это не проходит для нее бесследно. Вспоминаю об отце, когда ему было пятьдесят четыре. Он повсюду путешествовал, играл в гольф по пять раз в неделю. У него были здоровье и деньги. У него была Джулия. Это несправедливо. Маме надо бы путешествовать, наслаждаться жизнью. Вместо этого она связана с больным человеком, который не всегда ее узнает.

– Кто она такая? – указывая на меня, в который раз спрашивает Боб.

Мама начинает объяснять, но я вмешиваюсь:

– Мама, дай я сама. – Поднявшись, я делаю глубокий вдох. – Я приехала за тысячу миль, чтобы попросить прощения. Не совсем так, как я предполагала, но все же мне надо это сделать.

– Милая, в этом нет необходимости.

Не обращая внимания на ее слова, я подхожу к качелям. Боб отодвигается в сторону и поглаживает место на качелях рядом с собой. Я сажусь.

Надо взять его за руку. Похлопать по спине или погладить по плечу, чтобы он понял, что я ему друг. Ненавижу себя за это, но не могу. Даже сейчас, несмотря на его жалкое состояние, сама мысль об этом бросает меня в дрожь. Вероятно, моя реакция инстинктивна. Я закрываю глаза. Нет! Не собираюсь больше ничего домысливать о том вечере. Прикосновение Боба, хотя и показалось мне тогда намеренным, было случайным. Точка. Закрываю тему. Мои взаимоотношения с мамой зависят от этой правды. И я приму ее. Обязательно.

– Кто она такая?

Я глубоко вдыхаю:

– Я Ханна, Боб. Дочь Сюзанны. Ты меня помнишь?

Он кивает и улыбается:

– Ага.

Но я понимаю, что не помнит.

Наконец я отваживаюсь взять его за руку. Она прохладная, с вздувшимися венами под кожей со старческими пятнами. Но рука мягкая. Он стискивает мою руку, и у меня сжимается сердце.

– Однажды я тебя обидела. – Я чувствую, как у меня горят щеки.

– Какая же ты хорошенькая!

– Никакая я не хорошенькая. Я обвинила тебя кое в чем. В очень дурной вещи.

Он устремляет взгляд в заросли, но руку не отбирает.

– Послушай меня, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Почему-то выходит сердито. Боб обращает ко мне лицо ребенка, которого отругали. К глазам подступают слезы, и я пытаюсь их сдержать. Он смотрит на меня в замешательстве.

– Я хочу попросить у тебя прощения, – хриплым дрожащим голосом произношу я.

Подходит мама и начинает поглаживать меня по спине:

– Ш-ш-ш. Не надо, милая.

– Я обвинила тебя в том, что ты трогал меня. – По моим щекам струятся слезы, и я больше не пытаюсь сдержаться. – Я была не права. У меня не было доказательств. Ты ничего такого не…

Боб протягивает свободную руку и прикасается к моему лицу, размазывая пальцем слезинку. Я не отодвигаюсь.

– Она плачет, – глядя на маму, говорит он. – Кто она?

Проглотив ком в горле, я смахиваю с глаз слезы.

– Кто-то очень маленький, – еле слышно произношу я.

Я пытаюсь встать, но он крепко держит меня за руку:

– Какая же ты хорошенькая!

Я смотрю на этого человека. Он сама невинность.

– Ты меня простишь? – спрашиваю я, зная, что это нечестно. Он не способен даровать прощение. Но все же я должна спросить. Мне необходимо услышать его ответ. Я поворачиваюсь к нему. – Ну пожалуйста, Боб, прости меня. Прощаешь?

Он улыбается:

– Ага.

Я киваю, не в силах проронить ни слова. Медленно раскрываю объятия и притягиваю к себе его немощное тело. Он приникает ко мне в инстинктивном порыве, словно это все, что осталось от нашей человечности.

Чувствую у себя на спине мамину ладонь.

– Мы прощаем тебя, милая.

Я закрываю глаза, позволяя словам омыть меня. Какое сладкое избавление несут с собой эти четыре слова!

Глава 29

Мама приглашает меня остаться на ночь, но я отказываюсь. Вместо этого, испытывая угрызения совести, я еду в свой прелестный съемный коттедж. Ничто не мешает преуспевающей дочери оставить убогий домишко и человека, страдающего деменцией, а вот у моей мамы выхода нет. В голове блуждают мысли о прошедшем дне. Добилась ли я прогресса? Если да, то почему мне так тоскливо? Обидные слова, сказанные мной двадцать лет назад, вызвали эффект домино. Мой поступок навсегда изменил жизни моей мамы и Боба. Ему никогда не восстановить подпорченную репутацию.

У меня бешено колотится сердце, я едва не задыхаюсь. Подъезжаю к обочине. Кулон с бриллиантами и сапфиром душит меня, и я пытаюсь расстегнуть его. Наконец, сняв с шеи, я опускаю его в сумку. Надо поговорить с Майклом. Надо, чтобы кто-то уверил меня, что тогда я вела себя как тринадцатилетняя девчонка. Что я не хотела разрушить ничьи жизни.

Я быстро набираю номер Майкла. Отвечает его голосовая почта. Выключаю телефон, даже не оставив сообщения. Кого я обманываю? Он не хочет выслушивать мою историю. Закрываю глаза и жду, когда успокоится дыхание, после чего продолжаю путь.

Через две мили я вижу указатель на «Мерло де ла Митен». Неожиданно для себя сворачиваю на гравийную подъездную дорожку и выезжаю на парковку. Напряжение спадает, я растираю себе шею. На парковке с полдесятка машин, включено освещение. У меня вдруг возникает непреодолимое желание увидеть Эр-Джея, рассказать ему о сегодняшнем дне. Мне хочется, чтобы он обнял и успокоил меня, сказал, что все хорошо. Не говоря уже о том, что я не отказалась бы от бокала вина.

Закрыв машину, я несусь к входу, но перед дверью резко останавливаюсь. Что я делаю? Это нечестно. Я сказала Эр-Джею, что у меня есть возлюбленный. И теперь я вдруг обращаюсь к нему за сочувствием? Как трогательно! Неужели я, совсем как мой отец, жажду любви, но сама не способна ее дать? Использую людей для достижения собственных целей?

Развернувшись, я быстро возвращаюсь к машине, сажусь за руль и уезжаю, пока Эр-Джей не увидел меня.

* * *

На следующее утро я еду к маме. Она приготовила на завтрак блинчики с сосисками – что-то такое, чего я не ела много лет. Боб сидит в гостиной, листая старый каталог «Сирса». Мама наблюдает за тем, как я ем, с другой стороны кухонного прилавка.

– Еще сока? – спрашивает она.

– Нет, спасибо. Очень вкусные блинчики, – говорю я, и мама кладет мне на тарелку еще.

К десяти часам мы заканчиваем с мытьем посуды. Рейс у меня в восемнадцать часов, и я запланировала приехать в аэропорт пораньше, чтобы позвонить Майклу и просмотреть электронную почту.

День выдался восхитительный. Подходящий для рыбалки.

Войдя в гостиную, я вижу Боба, спящего в кресле с откидной спинкой. На коленях у него потрепанный каталог. Я беру у Боба каталог и убираю на журнальный столик, заметив, что он открыт на разделе нижнего белья для девочек. Меня пробирает дрожь. Господи, неужели он?.. Я впиваюсь взглядом в спящего Боба, рот у него полуоткрыт, кожа на щеках обвисла. «Он как ребенок, – внушаю я себе. – Ничем не отличается от любого мальчишки». И молю Бога, чтобы это было правдой.

* * *

Я придерживаю Боба за локоть, и он ковыляет по траве к озеру. С собой он тащит старый красный ящик со снастями, тот самый, что я помню из детства. Ящик заперт, как бывало всегда.

– Идем рыбачить, – говорит он.

– Сегодня обойдемся без рыбалки, – говорю я ему. – Просто прокатимся на катере.

Я усаживаю Боба на металлическую скамью, а мама надевает на него оранжевый спасательный жилет. Он держит ящик на коленях, положив на него руку, словно это его любимая игрушка. Петли ящика проржавели, как и старый висячий замок.

Интересно, зачем ему замок на ящике со снастью? Все содержимое едва ли потянет на пятьдесят долларов. С лодочной цепи свисают два ключа. Догадываюсь, что маленький как раз от ящика.

– Что у тебя в этом ящике, Боб? – постучав по металлическому корпусу, спрашиваю я. – Рыболовные приманки? Поплавки?

– Угу, – устремив взгляд куда-то вдаль, бормочет он.

В небе над нами проплывают огромные клубящиеся облака, играющие с солнцем в прятки. Вода сегодня гладкая, как зеркало, и я насчитываю не меньше десяти других рыбачьих лодок.

– Похоже, день для рыбалки выдался отличный, – говорю я. – Увидел старых приятелей?

– Ну да.

Я заливаю в бак бензин, затем прокачиваю насос. Удивительно, что не забыла, как это делается. А ведь я почти не слушала Боба в тот день, когда он учил меня заводить катер.

Потом я дергаю за пусковой шнур. Мотор всякий раз плюется и хрипит, но никак не заводится. Болит рука, но я не сдаюсь. Я задолжала Бобу эту прогулку на катере. Вновь прокачиваю насос, и наконец мотор начинает ритмично пыхтеть.

Мы трогаемся с места, мотор кашляет и изрыгает дым. Знакомый запах дизельного топлива смешивается с острым запахом озерной воды. Я сижу, держа рычаг управления, и вывожу наше суденышко в озеро. Мама примостилась рядом с Бобом и пытается усадить его на место, а он хочет стоять. Он, как ребенок на ярмарке, переполнен радостью и волнением.

Он то смеется, то улыбается, поднимая голову к солнцу и вдыхая озерный запах. Мама тоже смеется, и я радуюсь их счастью. Я поворачиваю рычаг управления, и мы двигаем на запад. В нос катера ударяют волны, окатывая нас брызгами холодной воды. Боб издает вопль восторга и хлопает в ладоши.

– Едем на рыбалку, – повторяет он.

Проходит минут сорок пять, и тут мама замечает, что на дне катера скопилось добрых два дюйма воды. Я поворачиваю к берегу, потом привязываю катер на пристани. Боб берет маму за руку, и мы втроем бредем по травянистому склону к дому.

Мы проходим мимо старого гимнастического бревна, и я, повинуясь порыву, залезаю на него.

– Это ты смастерил мне бревно, Боб. Спасибо тебе. Надо было давным-давно это сказать. Отличная штука!

Со смехом я скольжу по узкой планке, для равновесия расставив руки в стороны.

Боб протягивает мне руку. Я неуклюже соскакиваю и взглядываю на него через плечо:

– Спасибо, Боб.

Он с улыбкой кивает:

– Бревно для Сестренки.

* * *

Наше сердечное прощание приправлено горечью. На этот раз мы расстаемся на время. Мы обе осознаем, что многое потеряли и что многое еще предстоит сделать для налаживания отношений.

– В следующем месяце… – Она притягивает меня к себе и шепчет: – Я тебя люблю.

Чуть отодвигаясь от нее, я заглядываю в ее блестящие от слез голубые глаза:

– Я тоже люблю тебя, мамочка.

Переполненная чувствами, я выезжаю из Харбор-Ков. Да, чудесно вновь обрести мать, но смогу ли я когда-нибудь простить себя за то, что подвергла ее таким испытаниям? Да и Боба тоже. Как сложилась бы их жизнь, если бы я не поторопилась обвинить человека бог знает в чем?

Проехав еще несколько миль, я останавливаюсь на стоянке для отдыха и звоню Майклу:

– Здравствуй, любимый.

– Привет, – отвечает Майкл. – Где ты сейчас?

– Недавно выехала из Харбор-Ков, еду в аэропорт.

– Все в порядке?

– Да. Я правильно сделала, что приехала сюда. Пообещала маме вернуться через месяц-другой. Невероятно, что я вновь обрела маму.

– Значит, все прекрасно?

Вероятно, ему интересно знать, собираюсь ли я публично обнародовать свои тайны. Несмотря на уговоры Стюарта, я ничего не рассказывала маме про шоу. Узнай она, что Стюарт собирается выпустить ее в эфир в части программы, она приехала бы. Но я не позволю, чтобы мама участвовала в моей сфабрикованной истории. Все мои зрители, наряду со Стюартом и Присциллой, считают, что я отправилась в Харбор-Ков, чтобы простить маму, а не попросить у нее прощения. Именно об этом я должна им рассказать.

– Да, – отвечаю я. – Тебе нечего опасаться. Я никому не открою свои отвратительные тайны.

Конечно же, он уловил в моем тоне откровенную язвительность.

Глава 30

Самолет приземляется в четверг около полуночи. Дойдя до выдачи багажа, я включаю телефон и вижу два пропущенных вызова, оба с кодом региона 312. Чикаго. Лихорадочно листаю имейл, уговаривая себя не волноваться.

Дорогая Ханна!

Мои поздравления! Ваша кандидатура утверждена на должность ведущей шоу «Доброе утро, Чикаго». На завершающем этапе состоится собеседование с Джозефом Уинслоу, владельцем канала. В приложении Вы найдете подробное описание компенсационного пакета. Пожалуйста, дайте знать, когда Вам будет удобно переговорить.

С уважением,

Джеймс Питерс

Я открываю приложение и в изумлении взираю на цифры внизу страницы. Одни нули. Я разбогатею! И буду ближе к маме, и…

Перед глазами возникает лицо Эр-Джея, но я прогоняю этот образ. Он просто славный, едва знакомый мне человек, появившийся на моем пути, когда мне было очень одиноко.

Я перечитываю имейл еще три раза и только после этого убираю телефон. И тут до меня доходит. Вся цель собеседования в Чикаго сводилась к тому, чтобы я смогла проводить с Майклом выходные и устроиться на работу, когда он займет должность в округе Колумбия. Какой странный поворот событий: получив это предложение по работе, я думаю лишь о том, что стану ближе к маме и Эр-Джею.

* * *

В пятницу утром Джейд широкими шагами входит в гримерную.

– С приездом, – говорит она, протягивая мне сконы из брендовой кофейни.

– Привет. Спасибо. – Я закрываю имейл и встаю из-за рабочего стола. – Ты сегодня в хорошем настроении. Полоса удач? Только не говори мне, что дело в Маркусе.

Она выразительно смотрит на меня:

– Этому придурку ничего не обломится. Если бы он затащил меня в постель, я раздавала бы шампанское, а не сконы. Но я хочу кое-что тебе рассказать. – Она подходит к шкафчику и засовывает туда сумку. – Но сначала ты. Как прошла поездка? Как там твоя мама?

Покачав головой, я улыбаюсь:

– Чудесно… и ужасно. – Я рассказываю ей о маме, о Бобе и о двух проведенных вместе днях. – Мне так стыдно! Я действительно испортила ей жизнь.

Джейд обнимает меня за плечи:

– Послушай, ты сделала первый шаг: попросила прощения. Теперь надо сделать второй. Простить себя, Ханнабель.

– Постараюсь. Это совсем несложно. Нужно что-то более значимое – вроде искупления вины за то, что я совершила.

– О-о-о, полагаю, ты уже искупила вину. Прожила без матери много лет.

Я киваю, но про себя думаю, что этого недостаточно.

Джейд указывает на кресло перед зеркалом:

– Садись.

Я опускаюсь в кресло и рассказываю о прекрасной винодельне. Когда я начинаю расписывать вечер, проведенный с Эр-Джеем, Джейд вскидывает брови:

– Тебе нравится этот парень.

– Да. Но я люблю Майкла. – Отвернувшись, я хватаю со стола почту. – Хватит обо мне! Что произошло со времени моего отъезда? Как твой отец?

Джейд снимает с себя черный фартук, встретившись в зеркале с моим взглядом:

– Я наконец сказала ему.

Я поворачиваюсь в кресле, чтобы быть лицом к лицу:

– Как это было?

– Мы сидели на диване, рассматривая старые фотографии из альбома. Он говорил о прошлом – теперь это всегда прошлое, никогда будущее. Там была фотография, где мы с ним стоим на подъездной дорожке к нашему старому дому в Лассале. Натали нас сняла. Мы тогда мыли его старый «бьюик-ривьеру» и устроили настоящую водную баталию. – Она улыбается. – Помню так хорошо, словно это было вчера. Мама очень сердилась из-за грязи, которую мы натащили в дом. Промокли до нитки.

– Чудесные воспоминания, – говорю я.

– Да, верно. Мы сидели, предаваясь воспоминаниям, и вдруг он сказал: «Джейд, милая, ты всегда была замечательной дочерью». И тогда я точно поняла, что теряю его. И он тоже это понимал. – Джейд кладет расческу. – Надо было сказать ему правду. Я отошла от него и достала из сумки маленький камешек. Потом вернулась, и положила ему на ладонь Камень прощения, и сказала: «Я солгала тебе, папа. Лгала все эти годы. На том моем дне рождения Эрика Уильямс действительно напилась»… Он вернул мне камень. У меня оборвалось сердце. Я подумала, он не принимает моего извинения. Но потом он с улыбкой дотронулся до моей щеки. «Солнышко, я знаю. И всегда знал». – (Я сжимаю руку Джейд.) – Все эти годы он ждал, когда я захочу ему довериться. Теперь я знаю, что его любовь ко мне переборет все мои слабости. Так было всегда.

* * *

В следующую среду студия до отказа забита публикой. Как и обещали зрителям, пришло время для «Шоу Ханны Фарр», часть вторая, в котором я выполняю две функции: ведущей и приглашенного гостя. Несмотря на то что я вновь делю площадку с Клаудией и на повестке воссоединение матерей с дочерями, меня преподносят в качестве главной приманки. Всю предыдущую неделю Стюарт запускал рекламу, раскручивая гвоздь программы – эпизод, в котором Ханна Фарр расскажет о своем воссоединении с матерью. Разумеется, у меня нет намерения открывать все, но я не собираюсь информировать об этом Стюарта.

Программа идет уже двадцать минут, и я чувствую себя обманщицей. Меня объявили любящей дочерью, всепрощающим чадом. Мы обсуждаем значимость отношений матери с дочерью, и Клаудия задает вопросы мне и другим гостям по теме воссоединения матери с дочерью. Я рассказываю о том, что моя мать предпочла мне Боба, но стараюсь не расставлять акцентов, не обвинять маму в том, что она бросила меня. Но очевидно, именно так считает аудитория.

Объявив о том, что зрители могут задавать вопросы, я вздыхаю с облегчением. Еще всего двадцать минут. Скоро закончим.

Меня хватает за руку женщина средних лет:

– Ханна, я так вами восхищаюсь! Моя мать бросила меня вместе с братьями и сестрами. Я так и не сумела простить ее. Как вы нашли в себе силы простить свою мать?

У меня ускоряется пульс.

– Благодарю вас. Не уверена, что заслуживаю вашего восхищения. Меня надоумила помириться с матерью моя подруга Дороти. И она оказалась права.

– Но, Ханна, мать оставила вас.

«Нет же, – хочется мне возразить. – Это я оставила ее».

– Несмотря на то что мы шестнадцать лет не разговаривали, у меня не было ощущения, что она меня бросила. Я всегда знала, что она меня любит.

– Любит вас? – Женщина качает головой. – Она выбрала странный способ это продемонстрировать. Благослови вас Господь за то, что верите!

Женщина возвращается на свое место, и руку поднимает другая зрительница:

– Нам, матерям, очень сложно понять вашу маму. Полагаю, если бы у нее хватило смелости прийти сюда сегодня, мы бы ей спуску не дали. Поэтому она и не пришла?

– Нет. Ничего подобного. Я сама захотела оградить ее от этого. Попроси я ее, она, безусловно, пришла бы.

– Знаете, я ваша фанатка, Ханна. Несмотря на недостаток материнского внимания, вы стали очаровательной молодой женщиной. И весьма успешной, могу добавить. Интересно, правильно ли вы поняли мотивы своей матери? Может быть, она хочет наладить с вами отношения, поскольку вы знаменитость, женщина со средствами, так сказать?

Я заставляю себя улыбаться. Моя мать представлена как эгоистичная, бессердечная, меркантильная стерва. Как они смеют! Сердце начинает бешено колотиться, и я напоминаю себе, что сама виновата во враждебном отношении этих женщин к маме. Я сама представила ее грешницей. А я, бог ты мой, любящая, всепрощающая жертва! После всего того, что я узнала за последние два месяца, я окончательно превращаюсь в притворщицу.

Женщина продолжает:

– Иногда слышишь выдумки о воссоединении знаменитостей, когда у родителя, оставившего ребенка, есть скрытые мотивы…

Не могу допустить, чтобы маму впутывали во все это. Я должна сказать правду. Мысленно я слышу слова Фионы. На самом деле выбор достаточно прост – хотим мы жить притворной жизнью или подлинной?

Я поворачиваюсь к женщине. У нее наморщен лоб и приспущены веки, словно ее распирает от сострадания ко мне. Я заглядываю в ее сочувствующие глаза:

– Правда состоит в том…

Камера номер один наезжает для крупного плана. Я кусаю губы. Надо ли мне это делать? Смогу ли я?

– Правда в том… – Сердце громко стучит в груди, и я вновь слышу тот голос сомнения, вопрошающий меня о той ночи и о прикосновении Боба, но я заглушаю его. – Правда состоит в том, что прощать надо было меня, а не мою мать.

Я слышу из аудитории негромкий ропот.

– О-о, дорогая, это не ваша вина, – говорит женщина.

– Нет, моя.

Повернувшись, я возвращаюсь на сцену. Усаживаюсь на диван, рядом с другой командой матери и дочери. Глядя прямо в камеру, я начинаю говорить. И на этот раз я говорю правду… по крайней мере, я считаю это правдой.

– Хочу сделать признание. В этой истории жертва не я, а моя мама. Более двадцати лет назад я обвинила одного человека в дурном поступке, тем самым сломав ему жизнь. И, как следствие, сломав жизнь и своей матери.

Со своего возвышения я наблюдаю, как буквально на глазах меняется выражение лица той женщины – сначала замешательство, потом ужас, – пока минут пятнадцать кряду из моих уст льются подробности моей жизни.

– Так что видите, девочка-подросток решила, что ее правда подлинная. Я была эгоистична и категорична, и в конечном итоге мое суждение привело к последствиям, которые юное сердце не могло даже вообразить. Став взрослой, я продолжала упорствовать в своем заблуждении, хотя начала многое понимать в жизни. Гораздо проще было верить в свою правду, чем попытаться во всем разобраться и осознать подлинную правду.

– Принял ли Боб мой камень? По сути, нет. Было уже слишком поздно. Он страдает деменцией. Он никогда не поймет моего признания, не почувствует благодати оправдания. – К глазам подступают слезы, которые я пытаюсь сдержать. Не хочу напрашиваться на сочувствие. – Пусть так, но я испытываю благодарность к Камням прощения. Они вернули меня к маме и, что не менее важно, к моему истинному «я».

Я тру глаза кулаком. В студии повисает мертвая тишина. Краешком глаза вижу, как Стюарт яростно размахивает руками. Хочет заставить их аплодировать? Господи, Стюарт! Я не заслуживаю овации. Я не героиня этой истории. Я злодейка.

– Но ты так и не заплатила за свою неправду.

Обернувшись, я вижу Клаудию. Все это время ее не было слышно, и я почти забыла, что она моя соведущая. Слова «твоя неправда» ранят мне душу. По сути дела, я не считала свое суждение неправдой, потому что по сей день ни в чем не уверена.

Она склоняет голову набок, ожидая моего ответа. Меня так и подмывает сказать: да нет же, заплатила. Я потеряла маму на все те долгие годы, которые могла бы провести с ней. Во мне сейчас говорит «прежняя я», стремящаяся расставить все точки над «i». Но я уже не та.

– Ты права, – говорю я. – Не заплатила.

Глава 31

Когда я выхожу со сцены, Стюарт хватает меня за локоть, но я отталкиваю его руку. Не хочу, чтобы он начал меня расхваливать за то, что я так умно в конечном счете открылась перед зрителями. Не хочу, чтобы заговорил об ожидаемом стремительном росте рейтингов и что это шоу – лучшее, что я могла сделать для своей карьеры. Меня мутит от одной мысли о желании извлечь выгоду из программы. Я не собиралась делать признания и определенно сделала это не ради рейтингов.

По пути домой я останавливаюсь каждые несколько миль, чтобы вытереть глаза. Никак не унять слезы. Как будто мое признание в прямом эфире наконец прорвало дамбу. Все чувства обнажены, не осталось ни малейшего притворства. Мне наконец позволено испытывать стыд, и чувство вины, и грусть, и сожаление. Со мной теперь моя ужасная ошибка, и осознание ее и терзает, и раскрепощает.

Я въезжаю на парковку мини-маркета и набираю Майкла. Включается его голосовая почта, и я припоминаю, что он до пятницы пробудет в Батон-Руже.

Диктую сообщение: «Это я. Майкл, я сказала правду. Не собиралась, но пришлось. Пойми меня, пожалуйста».

* * *

В тот вечер я ем на балконе принесенную еду навынос, когда по домофону звонит Джейд.

– Поднимайся, – приглашаю я ее.

Достаю еще один бокал для вина и накладываю ей в тарелку красных бобов с рисом.

– Я подумала, может, ты с Майклом, ведь сегодня среда, – говорит она.

– Нет. Он встречается в Батон-Руже с парой крупных спонсоров. Знаешь, гольф… мартини… все эти штуки для парней. Увижусь с ним на выходных.

– А где Злючка?

Я прячу улыбку:

– Поехала к бабушке.

Джейд вскидывает брови:

– Забавно, что, когда ему что-то нужно, у него всегда находится свободное время.

Звонит мой телефон. Код региона 312. Я вскрикиваю:

– Господи! Это Чикаго. – Я встаю из-за стола. – Надо поговорить.

– Дыши глубже! И скажи им, что не согласишься, если не пообещают твоей любимой ассистентке шестизначного жалованья.

– Здравствуйте…

Через застекленные двери я вхожу в комнату и оглядываюсь на Джейд. Она поднимает два больших пальца, и в ответ я скрещиваю свои.

– Ханна, говорит мистер Питерс.

– Здравствуйте, Джеймс… мистер Питерс.

– Представьте, я очень удивился, посмотрев ваше сегодняшнее шоу.

Я улыбаюсь:

– Вы смотрели шоу?

– Мне сообщила об этом сестра. Она прислала мне клип из YouTube.

– Как любезно с ее стороны. Очевидно, с того момента, как несколько недель назад я выдвинула эту идею, мое восприятие некоторых вещей изменилось. Я действительно тогда считала, что это я буду принимать от нее извинения. Но потом я услышала от мамы ее историю. Разумеется, у меня не было намерения исповедоваться на шоу, но я почувствовала, что неправильно перекладывать на нее вину.

Он как будто сомневается:

– Но, Ханна, вы представили это как свою оригинальную идею.

– Так и есть.

– Если верить Стюарту Букеру, это была его идея… и вашей соведущей.

Мне вдруг не хватает воздуха, и я валюсь в кресло:

– Нет! Это неправда! Видите ли, эта новая ведущая Клаудия нацелилась на мою работу с того момента… – Я улавливаю в своей тираде излишнюю драматичность, мелочность и обиду. Не время для обвинений. Я должна быть выше этого. – Простите, мистер Питерс. Возникло недоразумение. Могу объяснить.

– И вы меня простите. Джозеф Уинслоу отменил ваше собеседование. Вы более не являетесь претендентом на эту должность. Удачи вам, Ханна! Не беспокойтесь, я ничего не сообщу Стюарту.

* * *

Я возвращаюсь на балкон, испытывая странную дезориентацию.

Джейд поднимает бокал:

– Выпьем за новую ведущую «Доброе утро, Чикаго»?

Я опускаюсь в кресло:

– Я потеряла эту должность. Я им не нужна. Они смотрели сегодняшнее шоу и думают, что я украла идею у Клаудии.

– Вот черт! – восклицает Джейд, гладя меня по спине. – Что ты ему сказала?

Я качаю головой:

– Не было смысла защищаться. Я чувствую себя такой обманщицей. Но он, по крайней мере, не сказал Стюарту о собеседовании. Не могу допустить, что потеряю и эту работу тоже. – (Джейд кривится.) – Что такое?

– Ненавижу нагнетать обстановку, детка, но есть еще плохие новости.

Я пристально смотрю на нее:

– Что?!

– Весь день студию наводняли имейлы, твиты и телефонные звонки. Публика обвиняет тебя… ну… в жульничестве, что ли.

У меня голова идет кругом. Майкл был прав. Людям нравится, когда знаменитости, пусть даже не слишком значительные, вроде меня, впадают в немилость. Я, не мигая и прикрыв рот ладонью, смотрю на нее.

– Стюарт и Присцилла хотят встретиться с тобой прямо с утра. Я сказала Стюарту, что увижусь с тобой вечером. И я решила, что тебе лучше услышать новости от меня.

– Ну просто здорово! Именно Стюарт с Присциллой запустили эту кампанию по саморазоблачению!

Она похлопывает меня по руке:

– Знаю, Ханнабель, знаю. – Джейд глубоко вздыхает. – И еще одна новость, раз уж я здесь. Жених Клаудии, Брайан Джордан…

– Да?

– Только что подписал очередной контракт на два года с «Сейнтс». Слышала сегодня по радио.

Я открываю рот:

– Не может быть! Клаудия сказала мне, что его переводят в Майами.

– Никуда он не едет, детка. И Клаудия тоже.

* * *

На следующее утро я являюсь в кабинет Присциллы, как мне было велено.

– С добрым утром, – входя в кабинет, произношу я ей в затылок.

– Закрой дверь, – продолжая набирать текст, говорит она.

Стюарт, сидящий напротив стола Присциллы, сдержанно мне кивает. Я проскальзываю в кресло рядом с ним.

Постучав по клавишам еще с минуту, Присцилла наконец поворачивается к нам:

– У нас проблема, Ханна.

Она бросает на стол «Таймс-пикаюн». Всю первую полосу занимает статья Брайана Мосса, озаглавленная «Неудавшееся шоу Ханны Фарр».

Я закрываю глаза:

– Господи! Мне так жаль. Послушайте, я объясню своим зрителям…

– Ни в коем случае! – прерывает меня Присцилла. – Надо двигаться вперед. Никаких объяснений, никаких извинений. Через неделю-другую скандал уляжется.

– Никому об этом не говори, – добавляет Стюарт. – Ни прессе, ни даже друзьям. Переходим в режим контроля ущерба.

– Поняла.

* * *

Руки у меня дрожат, когда я выхожу из кабинета Присциллы. Иду с опущенной головой, по пути в гримерную проверяя телефон. Две эсэмэски и три пропущенных звонка. Все от Майкла.

Позвони мне. Срочно.

Черт! Он уже видел газету.

Я закрываю за собой дверь в кабинет и набираю его номер в уверенности, что он ответит.

Так и есть.

– Ох, Майкл! – начинаю я дрожащим голосом. – Ты, наверное, уже слышал. Мои поклонники разнесли меня в клочья.

– Что ты натворила, Ханна? Теперь все, ради чего мы работали, может пойти прахом.

Я кусаю губы:

– Послушай, до Армагеддона еще далеко. Стюарт и Присцилла предложили мне на время залечь на дно. Через неделю-другую все успокоится.

– Легко тебе говорить, – возражает Майкл. – А мне что делать? Я не могу залечь на дно.

Меня задевает его ехидный тон, но чего я ожидала? Я всегда знала, что дело в нем, а не во мне.

– Прости меня, Майкл. Я не хотела, чтобы…

– Тебя предупреждали, Ханна. Я говорил, что случится именно это. А ты не послушалась.

И он прав. Он действительно предупреждал. Но, несмотря на раздражение Майкла и моих зрителей, я считаю, что приняла правильное решение. Раз уж я сама заварила эту кашу, нельзя было допустить, чтобы в студии меня превозносили как великодушную дочь, готовую все простить матери.

– Мы увидимся на выходных? – спрашиваю я.

Он молчит на долю секунды дольше, чем нужно, и я понимаю, что он взвешивает варианты.

– Да, – отвечает он. – Увидимся завтра.

– Хорошо. Значит, в пятницу.

Отключив телефон, я опускаю голову на сложенные на столе локти. Наконец двадцать лет спустя я признала свою неправоту. Почему же мне так тоскливо?

* * *

Аудитория в студии нынче немногочисленная. Возможно, дело в моем воображении, но те, кто пришел, кажутся мне сдержанными и чуть ли не враждебными.

Сегодня у нас в гостях пластический хирург, который специализируется на удалении татуировок. Он называет татуировку самоклеймением или добровольным нанесением бренда. Слово «бренд» заставляет меня вспомнить о Майкле. Неужели я действительно запятнала его бренд? Вряд ли. Жители Нового Орлеана доверяют Майклу. Если он продемонстрирует им, что способен простить мою подростковую выходку, они полюбят его еще больше.

Когда шоу заканчивается и я спускаюсь в аудиторию для прощальных реплик, большинство зрителей встают со своих мест и гуськом выходят из студии, не удосужившись даже помахать рукой или улыбнуться.

– Каково ваше мнение о докторе Джонсе? – спрашиваю я неестественно бодрым тоном.

Ко мне поворачивается женщина из центрального прохода. Что-то в ней кажется мне знакомым. Да, я встречалась с ней прежде. Но где?

Почти дойдя до выхода, она кричит мне:

– Вы потеряли нас, Ханна Фарр! Я пришла сегодня только потому, что заранее купила билет. Вы меня страшно разочаровали!

Непроизвольно я хватаюсь рукой за горло. Женщина качает головой, поворачивается и выходит за дверь.

Я вспомнила ее. Это та самая женщина, которая взяла меня за руку, когда мы с Майклом и Эбби сидели в ресторане «Бруссар». Сжимая мою руку, она сказала мне тогда: «Я большая ваша поклонница, Ханна. Каждое утро вы заставляете меня улыбаться».

Я упустила свой шанс. Надо было спросить у пластического хирурга, как избавиться от моей новой татуировки, изображающей двуличную женщину.

Глава 32

Всю оставшуюся часть дня я пытаюсь убедить себя, что все скоро забудут о мятеже Ханны. Вопреки здравому смыслу я прислушиваюсь к Присцилле и Стюарту и не отвечаю ни на одно из неприятных писем или имейлов. С полуночи четверга я перестаю заглядывать в Twitter. Явный перебор с руганью.

После скучного пятничного шоу, когда тренькает мой телефон, я несусь в свой кабинет. Эсэмэска от Присциллы.

Встречаемся в конференц-зале, сейчас.

У меня обмирает сердце. Ничего хорошего это не предвещает.

* * *

Пустое помещение просыпается, когда я включаю верхний свет. Сегодня это пространство, обычно кипящее энергией взаимодействия и множеством идей, кажется мне угрожающим, словно я вхожу в комнату для допросов, ожидая появления дородного следователя, готового расставить мне сети. Я сажусь и начинаю просматривать айфон. Наконец я слышу доносящиеся из коридора шаги Присциллы. Я выпрямляюсь в кресле. Почему не слышно шагов Стюарта? Он всегда участвует в наших совещаниях. На меня накатывает очередная волна ужаса.

– Спасибо, что пришла, Ханна.

Присцилла сдержанно улыбается, затем закрывает дверь и садится рядом со мной. У нее с собой нет ни блокнота, ни ноутбука, ни даже неизменной кружки кофе.

Я сжимаю дрожащие руки и выдавливаю из себя улыбку:

– Не за что. Как дела? Утреннее шоу прошло отлично, как ты счи…

– У меня плохие новости, – обрывает меня Присцилла.

Душа уходит в пятки. Этот скандал не утихает. Я в беде. В большой беде.

– Мне так жаль, Присцилла. Я извинюсь перед своими зрителями. Постараюсь доходчиво им все объяснить. В те времена я была совсем юной и глупой. Если они… – Она поднимает руку и закрывает глаза; я чувствую, как к моим глазам подступают слезы, и изо всех сил пытаюсь их прогнать. – Пожалуйста! Прошу, просто дай мне время.

– В шесть утра у нас прошло срочное заседание правления. Я пыталась тебя отстоять, но в конечном итоге даже мне пришлось с ними согласиться. Тебе придется уволиться. – (Я взираю на нее затуманенными глазами.) – Я уговорила правление на оформление для тебя «бессрочного отпуска». Это облегчит тебе поступление на другую работу. Мотив для увольнения было бы сложно объяснить.

Нож втыкается глубже.

– Нет! Пожалуйста! – Я хватаю ее за руку. – После всех этих лет. Один-единственный промах…

– Нам это представляется в ином свете. Ты была лицом, голосом женщин из Луизианы. У тебя была безупречная репутация. Мы все восхищались твоей принадлежностью к фонду «К свету». Ты провела бессчетное количество шоу на тему сексуального насилия, педофилии, изнасилования, инцеста. Но этот один «промах», как ты его называешь, перечеркивает буквально всё. Но хуже всего, Ханна, что ты сама настроила себя на это. Такое шоу устроила, кичась собственным великодушием, выгораживая этого жалкого субъекта и мать, которая тебя бросила. Не будь ты такой чертовски самоуверенной в рассуждениях о собственной доброте и желании простить, не сомневаюсь, ты стала бы более популярной, чем прежде.

– Нет, это слова Клаудии. Именно она сказала, что меня бросила мать, именно она говорила о жалком субъекте и о моем великодушии и желании простить. Это она меня запрограммировала! – Я встаю и указываю на телевизионный монитор. – Посмотри запись шоу с участием Фионы. Сама увидишь!

Выражение лица Присциллы словно говорит: «Девочка моя, твоя душещипательная история говорит об отчаянии».

Я падаю в кресло и прячу лицо в ладонях. Клаудия все просчитала. Как ей это удалось? Если бы я не питала к ней отвращения, то зауважала бы.

– Как бы то ни было, – говорит Присцилла, – такой поворот отдает лицемерием… А лицемерие, дорогая моя, – это такая штука, которую люди не прощают. Пока не найдем тебе замену, Клаудия согласилась занять твою вакансию.

У меня перехватывает дыхание. Разумеется, согласилась. Из глубины сознания, затуманенного отчаянием, всплывает мысль. Может, так и надо. Может, меня наконец настигла заслуженная кара – расплата за ошибку.

Присцилла что-то говорит о выходном пособии и продлении медицинской страховки, но до меня ее слова не доходят. В голове полная сумятица. Меня никогда не увольняли с работы, даже когда я работала летом в «Попиз чикен», частенько путая диетическую газировку со стандартной. А теперь, когда я дожила до тридцати четырех лет, меня увольняют, дают пинка под зад. Из местной знаменитости я превратилась в безработного изгоя.

Я сгибаюсь в кресле пополам и хватаюсь за голову.

– Все будет хорошо, – говорит Присцилла, кладя ладонь мне на плечо.

Потом я слышу, как откатывается назад ее кресло.

Судорожно ловлю ртом воздух.

– К-когда выйдет мое последнее шоу? – спрашиваю я, слыша, как со скрипом открывается дверь.

– Оно состоялось сегодня, – отвечает Присцилла и закрывает за собой дверь.

* * *

С размаху я захлопываю дверь в свой кабинет и бросаюсь на диван. Не обращаю внимания на стук в дверь и даже не поднимаю головы, услышав приближающиеся шаги.

– Привет, дорогая. – Ласковый голос Джейд, как бальзам для души.

Она круговыми движениями гладит меня по спине. Я наконец сажусь.

– Меня отправляют в бессрочный отпуск. По сути, увольняют.

– Все образуется, – утешает Джейд. – Наконец-то сможешь проводить время с мамой. Станешь знатоком мичиганского мерло.

Мне даже не выдавить из себя улыбку.

– Что я скажу Майклу?

– Пора начать доверять себе, – говорит она, впиваясь в меня взглядом. – Впервые в жизни будешь делать то, что считаешь наилучшим для себя. Не то, чего хотел твой отец. Не то, что подходит для карьеры твоего мужчины. Будешь делать то, что устраивает Ханну Фарр.

Я чешу щеку.

– Да, ведь в последний раз, когда я доверяла себе, все получилось замечательно.

* * *

На упаковку принадлежностей из моего кабинета уходит минут двадцать. Джейд помогает мне собрать только важные вещи, остальное пусть выбрасывают. Я снимаю со стены с полдесятка наград. Джейд заворачивает в бумажные полотенца мои с Майклом фотографии в рамках, а также фотографию моего отца. Я достаю из рабочего стола кое-какую мелочь и собираю личные файлы. Джейд упаковывает коробку клейкой лентой. Миссия завершена. Больше никаких слез, никаких трогательных подарков на память. Пока дело не доходит до прощания с Джейд.

Мы, не отрываясь, без слов смотрим друг на друга, а потом она открывает объятия. Я подхожу к ней и кладу голову ей на плечо.

– Я буду очень скучать, не видя это лицо каждое утро, – говорит она.

– Обещай, что мы останемся друзьями.

Похлопав меня по спине, она шепчет:

– На веки вечные.

– С меня довольно. Никто в этом бизнесе больше меня не наймет.

– Не глупи! – возражает Джейд. – Ты ведь Ханна Фарр.

Отойдя от нее, я провожу по глазам рукой:

– Лицемерка, разрушившая жизнь своей матери. – Я хватаю бумажную салфетку и сморкаюсь. – Дело в том, Джейд, что я это заслужила. У меня такое чувство, что этот удар может в конечном итоге сравнять счет.

– Вот почему ты так поступила, верно?

Наводит на размышления. Неужели я, наподобие Дороти, испытывала потребность в публичной порке? Нет, для этого я слишком обособлена. Знаю лишь, что для избавления от этого гнетущего бремени одних Камней прощения было мало.

Я бросаю взгляд на кресло визажиста:

– Готовить Клаудию к моему шоу – ее шоу – будет намного легче.

– Угу. Сделать ее лицо красивым ничего не стоит. Но ни к чему пытаться скрыть темные пятна на ее душе. – Джейд с чувством обнимает меня и шепчет: – Я тут припасла репеллент от ос, который с удовольствием на ней испытаю. – Она с улыбкой вручает мне картонную коробку. – Позже позвоню тебе. – Она посылает мне воздушный поцелуй. – Всего тебе наихудшего.

* * *

Моля Бога, чтобы никто меня не увидел, я ковыляю по коридору к лифту. Взгромоздив на бедро коробку, как беспокойного годовалого малыша, я нажимаю на кнопку первого этажа. Пожалуйста, дайте мне отсюда уйти!

Дверь лифта открывается, и я выхожу в вестибюль. Почти дойдя до застекленных двойных дверей, я слышу трансляцию из одного из пяти висящих на стене телемониторов. Как обычно, он передает «Новости WNO». Прохожу мимо. Потом останавливаюсь. Затем возвращаюсь.

На экране вижу Майкла, поднимающегося по ступеням мэрии. Он вернулся из Батон-Ружа. На нем мой любимый серый костюм и зеленовато-голубой галстук, который я купила ему в «Рубенштейн». Кармен Мэттьюс, репортер WNO, сует ему в лицо микрофон. Я замечаю характерную складку у него на лбу, и волоски у меня на затылке встают дыбом.

– Уже больше года мы сохраняем с ней хорошие дружеские отношения, – говорит он. – Она очень порядочный человек.

Сердце начинает учащенно биться. Это обо мне? Он говорит обо мне как о «хорошем друге», «порядочном человеке»?

– Но вы знаете о ее прошлом – о том, что она ложно обвинила мужчину в сексуальных домогательствах?

Я открываю от удивления рот.

Майкл хмурится:

– Не думаю, что законные обвинения были вообще предъявлены.

– Но она опорочила репутацию человека. Из-за нее он потерял работу. Вы знали об этом?

Я не отрываю взгляда от экрана. Давай, Майкл, скажи ей. Примени свою магию. Твои слова могут все изменить. Расскажи ей – и городу Новому Орлеану, – что я борюсь с этим уже многие годы и что вопреки твоему здравому смыслу я настояла на своем признании, пусть даже и не совсем уверенная в том, что тогда заблуждалась! Ради бога, скажи им, что я не чудовище, что я просто была ребенком!

Он в упор смотрит на журналистку:

– Я знал, что она поссорилась с матерью. Но я понятия не имел о том, что она ложно кого-то обвинила.

Лжец! Чертов лжец! Это не было ложным обвинением. Это была моя правда, и ты знаешь, что она долго меня преследовала.

– Какое влияние это окажет на ваши будущие отношения?

У Майкла, как и всегда, бодрый и самонадеянный вид. Но я знаю его. Я замечаю, как он сжимает губы и наклоняет голову набок. Перед тем как ответить, он быстро, но осторожно взвешивает возможную реакцию на свои слова.

– Я придаю большое значение правдивости. Очевидно, меня лишили прежнего доверия.

Свет меркнет у меня перед глазами.

– Мерзавец! Трусливый мерзавец!

– Ханна Фарр – мой очень хороший друг. Вы видели нас вместе на благотворительных, общественных мероприятиях и тому подобное. Однако я узнаю подробности из прошлого Ханны в одно время с другими людьми. – Он поднимает палец и произносит каждое слово четко и взвешенно: – Позвольте мне прояснить ситуацию. За то, что она делала или не делала в прошлом, ответственность несет она, а не я.

Картонная коробка соскальзывает с моего бедра и с грохотом падает на пол.

Глава 33

Пошатываясь, я выхожу из здания с картонной коробкой, в которую засунута вся моя карьера. Над моей головой несутся клубящиеся тучи. Я заворачиваю за угол здания на Сент-Филип-стрит, и меня едва не сбивает с ног порыв северо-восточного ветра. Но я не отворачиваюсь, словно бросаю ему вызов, не придаю значения тому, что у меня перехватило дыхание. На ум приходит мысль о людях, которые пытаются так или иначе выйти из состояния безысходности, лишь бы только почувствовать себя живыми. Я впервые прихожу к пониманию этого. Пустота хуже страдания.

Наступает время ланча, и элегантные офисные служащие Нового Орлеана, смешавшись с толпой туристов, под черными зонтами устремляются на ланч. Они встречаются с клиентами, общаются, наслаждаются видами города – занимаются тем, что я делала еще вчера.

Надо мной разверзаются небеса, крупные капли дождя барабанят по отяжелевшей коробке с офисными вещами. Зачем я сегодня сдуру поехала на трамвае? Ведь чувствовала же, что меня уволят. Нужно было ехать на машине. Вижу приближающееся такси, но не могу поднять руку, боясь уронить эту чертову коробку. Такси проносится мимо, обдав грязью мой плащ цвета хаки.

– Подонок!

Я вспоминаю о Майкле – вот кто настоящий подонок! – и начинаю кипеть. Как он мог вот так меня предать! У меня болят руки. Я быстро прикидываю маршрут: еще двенадцать кварталов до остановки трамвая плюс один квартал, когда сойду с трамвая, – и все это время мне, как бродяге, придется тащить на себе чертову коробку.

На той стороне улицы, в парке Луи Армстронга, я замечаю металлический контейнер для мусора. Недолго думая, я схожу с тротуара и оказываюсь по щиколотку в луже. Пытаюсь удержать выскальзывающую из рук коробку, когда выскочивший из-за поворота «мерседес» едва не сбивает меня. Выругавшись, я крепче прижимаю к себе коробку и пересекаю улицу неуклюжей рысцой.

Парк кажется тоскливым и заброшенным, что вполне соответствует моему настрою. На деревянном заборе, как раз над мусорным контейнером, висит табличка, запрещающая выбрасывать личные вещи. Не станет ли мое задержание идеальной кульминацией этого дня? Водрузив намокшую коробку на край контейнера, я роюсь в ее содержимом. С моих волос и ресниц стекают капли дождя. Я смахиваю их плечом, но моментально появляются новые капли. Перебираю папки и пресс-папье, награды в рамках и настольные календари, пока наконец не натыкаюсь на что-то твердое и гладкое. Да! Я вытаскиваю это из коробки и снимаю обертку из бумажного полотенца. Вглядываюсь в фотографию, на которой мы с Майклом плаваем под парусом на озере Пончартрейн. Мы улыбаемся в камеру и выглядим счастливой парой, какой мы и были, как мне казалось. Я швыряю фотографию в гулкий металлический контейнер, получая огромное удовольствие от звука разбитого стекла.

Наконец я нахожу фото, которое искала. На нем мы с отцом сняты на вручении кинопремии «Выбор критиков» всего за несколько месяцев до его кончины. Он прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы сопровождать меня. Я рассматриваю фотографию под стеклом, на котором собираются капельки воды. Да, у него багровый нос и остекленевшие глаза. Да, он много пил и подчас выставлял себя дураком. Но он мой отец. Я люблю его – самого сильного мужчину из тех, кого знала, пусть даже под конец и сломленного жизнью. И он по-своему любил меня, свою эгоистично-великодушную дочь.

Мои соленые слезы смешиваются с дождем. Я засовываю фотографию в сумку и шарю в коробке в поисках последнего предмета – моей авторучки от фирмы «Каран д’Аш» из ограниченной партии, той самой, которой порадовал меня Майкл, когда мое шоу заняло второе место на конкурсе «Бродкаст эвордс» штата Луизиана. Тогда все считали меня энергичным, подающим надежды дебютантом.

Я засовываю авторучку в карман плаща, а оставшееся содержимое коробки вываливаю в контейнер. Туда же отправляю и коробку со словами: «Скатертью дорожка». Крышка контейнера с лязгом захлопывается.

Избавившись от груза, я продолжаю путь по Рампарт-стрит. Впереди маячит парочка тинейджеров. Темноволосый парень одной рукой держит над ними черный зонт, а другой шурует в заднем кармане узких джинсов девчонки. Интересно, как ему удастся вытащить свою пятерню? Наверное, его пальцам, зажатым в узком пространстве, немного больно. Неужели они не понимают, до чего нелепо выглядят? Его огромная лапа, вцепившаяся в ее зад? Но какое им до всего дело? Они молоды, они думают, что влюблены. Она не знает, что в свое время он ее предаст. Как-нибудь она, проходя мимо телемонитора, услышит, что он намерен отказаться от нее, словно она не более чем неисправный гаджет.

Я ускоряю шаги и иду за парочкой по Канал-стрит. На мокром бетонном тротуаре перед старинной аптекой «Уолгринз» сидит бездомный. Его ноги укрыты куском полиэтилена. Взглянув на проходящую мимо парочку, он протягивает им грязную пластиковую чашку:

– Да благословит вас Господь!

– Какого черта! – проходя мимо, роняет парень. – Даже моя собака не выходит в дождь на улицу.

Девушка со смехом бьет его по руке:

– Какой ты злой!

– Да благословит тебя Господь! – протягивая грязную чашку, когда я прохожу мимо, повторяет мужчина.

Я киваю ему и переключаю внимание на элегантный отель «Риц-Карлтон» на противоположной стороне улицы. Почти дойдя до остановки трамвая, я притормаживаю и, резко повернувшись, налетаю на женщину с дредами.

– Извините, – говорю я.

Сную мимо людей, как форель в ее стремлении подняться вверх по течению. Иду быстро и случайно наступаю на пятку чьей-то кроссовки. Женщина огрызается, но мне наплевать. Мне необходимо подойти к этому человеку. Я уже в полуквартале от него, когда наши взгляды встречаются. Я замедляю шаги.

Словно испугавшись меня, он широко открывает глаза. Неужели он думает, что я вернулась, чтобы обругать его? Наверное, людская жестокость для него обычное дело.

Подойдя к нему, я опускаюсь на корточки. У него слезящиеся глаза, а в спутавшейся бороде видны хлебные крошки. Вынимаю из кармана плаща авторучку и кладу в его чашку:

– Отнеси в ломбард. Это розовое золото, восемнадцать карат. Проси не меньше трех штук баксов.

Не дожидаясь ответа, я поднимаюсь на ноги и вливаюсь в поток незнакомых людей.

Глава 34

Домофон звонит после семи. Хотя я полдня готовилась к этому моменту, сердце все равно ёкает. Впускаю Майкла и, подбоченившись, встаю у открытой двери. Что он может сказать в оправдание своих действий? Ничего! Не позволю ему манипулировать собой. Не позволю запудрить мне мозги.

Я слышу «дзинь» лифта и смотрю, как раздвигаются двери. Вместо Майкла из лифта выходит Джейд. На ней лосины для йоги и розовая толстовка с капюшоном.

– Привет! – произношу я, чувствуя, как впервые за день мое лицо освещает искренняя улыбка.

Она обнимает меня. Ее темные волосы завязаны в конский хвост, а на гладкой карамельной коже не заметно ни следа косметики. В руках у нее сумка с продуктами из «Лангенштейна».

– К нам приехал Маркус, чтобы вместе с Девоном посмотреть бейсбольный матч. Я подумала, тебе не помешает компания. – Она поднимает сумку. – Карамельное мороженое с морской солью.

– Я тебя обожаю!

С этими словами я тащу Джейд в квартиру. Я собираюсь сказать ей, что скоро ухожу, но в этот момент снова звонит домофон.

– Это Майкл, – говорю я, впуская его. – Мы собираемся пообедать.

И я кратко излагаю ей новости.

– Он подлец! Я поняла это месяцев восемь назад, когда он перестал говорить о тебе в будущем времени.

– Правда? Почему ты мне не сказала?

– Девушка сама должна сделать какие-то выводы. Как мне самой приходится принимать решения в отношении Маркуса.

Я вздыхаю. Она права. Несмотря на все мое сочувствие, я не смогу научить ее, что нужно делать. Могу лишь молить Бога, чтобы она приняла правильное решение относительно себя и Девона.

Джейд убирает мороженое в морозильную камеру:

– Оставляю это для тебя.

– Не уходи! – прошу я. – Можешь побыть здесь в мое отсутствие. Не сомневайся, долго я не задержусь.

– Ты точно не возражаешь? Мне не хотелось бы видеть вечером Засранца. Он вовсю наседает на меня.

Я улыбаюсь:

– Решительно на этом настаиваю. Будь как дома. Пульт от телевизора на кофейном столике, а мой ноутбук в спальне.

– Спасибо. Пока тебя не будет, я укроюсь в спальне. Удачи!

Она удаляется по коридору и закрывает за собой дверь спальни. Я возвращаюсь к своему посту у открытой двери. На этот раз из двери лифта выходит Майкл. На нем все тот же серый костюм и зеленовато-голубой галстук. Черт! Как ему удается выглядеть таким лощеным даже после сегодняшних волнений? Я дотрагиваюсь до своих волос, вспоминаю, что уже две недели не подкрашивала их. Пряди на ощупь вялые и липкие – неудачное сочетание лака для волос и сегодняшнего дождя.

Увидев меня, он улыбается, но я сохраняю ледяной вид. Собираюсь повернуться, но тут из лифта появляется еще одна фигура. Какого черта! Я смотрю на Майкла с разинутым ртом, но он отводит взгляд. Этот трус в качестве прикрытия притащил с собой семнадцатилетнюю дочь.

– Я подумал, а не заказать ли еду домой, – говорит Майкл. – На улице противно.

Стиснув зубы, я в упор смотрю на него, но он по-прежнему избегает моего взгляда.

– Мне хочется сегодня пойти в ресторан, – заявляю я, чувствуя гулкие удары сердца. – Если, конечно, ты не боишься, что нас увидят вместе.

Он нервно улыбается, потом поворачивается к Эбби, словно напоминая мне о ее присутствии. Прищурив глаза, я отхожу в сторону, пропуская Эбби, которая по пути пялится в телефон, набирая текст. Войдя, она и не думает здороваться.

– Привет, Эбби, – произношу я, а сказать мне хочется вот что: «Убери чертов телефон, поздоровайся, а потом спустись часика на два в вестибюль, пока я основательно не разберусь с твоим отцом».

– Привет, – бормочет она, проходя из прихожей на кухню.

Заметив буханку моего недавно испеченного хлеба с яблоками, она наконец отрывается от телефона. Я вижу, как ее глаза на долю секунды загораются, а потом вновь обращаются к телефону.

– Хочешь кусочек хлеба? – спрашиваю я, намеренно игнорируя Майкла, который изучает мой винный стеллаж в поисках красного вина. Будто сегодня рядовое свидание. – Он еще теплый.

Эбби рассматривает хлеб, пожимая плечами.

– Почему бы и нет? – отвечает она, словно оказывает мне услугу.

Меня так и подмывает сказать ей: «Не важно – мне наплевать, нужен тебе мой хлеб или моя дружба». Но на самом деле это неправда. И я уверена, она это понимает.

Я подхожу к холодильнику за масленкой. За спиной слышу, как выдвигается ящик. Пока я ставлю масленку и возвращаюсь к кухонному острову, Эбби успевает тупым ножом для масла откромсать кусок хлеба. Черт! Мое съедобное произведение искусства растерзано и разворочено. Эбби посматривает на меня и, клянусь, ждет реакции.

– Масла? – с наигранной бодростью спрашиваю я, протягивая ей масленку.

Она вонзает нож в самую середину масляного бруска, намазывает масло на хлеб, жует и глотает, не поблагодарив.

«Она всего лишь подросток», – повторяю я про себя.

Я открываю бутылку минеральной воды «Восс» и протягиваю Эбби вместе с ее излюбленной изогнутой соломкой. Майкл откупоривает бутылку австралийского вина «Шираз». На миг я вызываю в памяти образ Эр-Джея. Что бы я только не отдала, чтобы сейчас встретиться с ним за бутылкой вина. Или он тоже пришел бы в ужас от моего признания?

Мы втроем переходим в гостиную. За окном небо заволокло иссиня-черной тенью, и в окно барабанит дождь.

Я не сажусь с Майклом на диван, а устраиваюсь в клубном кресле, скрестив на груди руки. Эбби усаживается на ковер, прислонившись спиной к кофейному столику. Извернувшись, она со стуком ставит бутылку с водой на мой кофейный столик красного дерева, не воспользовавшись подставкой, которая у нее прямо под носом. Вытерев масленые руки о мой ковер, она хватает пульт и начинает переключать каналы, выбрав в конечном итоге реалити-шоу с участием кучи моделей.

Я тупо смотрю на телеэкран, с каждой минутой распаляясь от злости. Мне необходимо выплеснуть эмоции. Необходимо объяснить Майклу, насколько меня задел его ответ журналистке и как остро я чувствую его предательство. В конце концов моему терпению приходит конец. Я поворачиваюсь к нему лицом.

– Как ты мог? – спрашиваю я, стараясь говорить ровным негромким голосом.

Он кивает на затылок Эбби, как бы напоминая, что мы здесь не одни. Неужели он думает, что я забыла? Кровь у меня кипит, и я не намерена останавливаться.

– Почему? – настаиваю я.

Покачав головой, он шепотом отвечает:

– Меня загнали в угол.

– Чушь собачья! – громко говорю я.

Эбби резко оборачивается. Я буравлю ее взглядом, пока она не обращает взгляд на телевизор. Она рассержена, но не возникает.

Майкл хлопает себя по бедрам:

– Ну что, девочки, готовы пообедать? Я умираю от голода.

Я произношу «нет» в унисон с «да» Эбби.

Майкл хмурится и, с минуту помедлив, говорит:

– Ну тогда ладно. Погнали, Эбс.

В изумлении я смотрю, как оба они поднимаются и идут в прихожую. Они уходят. Нет. Ему нельзя уходить. Нам надо объясниться, черт возьми!

– Почему ты не защищал меня, Майкл? – спрашиваю я, идя за ним по пятам на кухню.

Дойдя до кухонного острова, он оборачивается, и в его глазах впервые мелькает проблеск враждебности.

– Ханна, поговорим об этом позже.

Меня бесит его отеческий тон. За плечом отца маячит Эбби. Ее ухмылка как бы говорит: «Ты проиграла». О нет, черт возьми! Это всего лишь разминка, детка.

– Нет! – возражаю я. – Поговорим об этом сейчас. Мне нужны ответы. Мне необходимо знать, почему ты толкнул меня под колеса, почему сделал вид, что не знаешь о моем прошлом, почему вел себя так, словно я тебе не более чем друг.

– Гм… наверное, потому, что так оно и есть, – вполголоса бормочет Эбби.

Я резко оборачиваюсь, чувствуя всплеск адреналина. Не успеваю даже открыть рот, как Майкл обращается к дочери:

– Милая, спустись, пожалуйста, в вестибюль. Я приду через минуту.

Минуту? Он дает мне шестьдесят чертовых секунд, чтобы высказаться! Да пошел он!

В тот момент, когда Эбби с силой захлопывает за собой дверь, Майкл выпаливает мне в лицо:

– Не смей так со мной разговаривать в присутствии дочери!

Я стискиваю зубы, от души желая высказать ему все о его дерзкой и вредной дочери, но не могу позволить увести себя от главной темы. Делаю вид, что нисколько не удивлена несвойственным ему приступом гнева.

– Ответь мне, Майкл, – говорю я, пытаясь сохранить спокойствие, несмотря на бешеное биение сердца. – Сегодня утром я прохожу мимо телемонитора и слышу, как ты рассказываешь всему городу, что я твой друг и что я должна нести ответственность за свои действия. Ни единой попытки погасить пламя! Нет, если уж на то пошло, ты раздувал пламя!

Он проводит рукой по лицу и вздыхает:

– Сложно все это. Я собираюсь баллотироваться в сенат…

– К черту сенат! Я твоя возлюбленная. Знаешь, как унизительно было слышать, как ты называешь меня «порядочным человеком»? «Своим хорошим другом»?

Он пожимает плечами:

– Я не хотел тебя обидеть, дорогая.

– Ты мог бы спасти меня, Майкл. У тебя есть для этого возможности. Почему ты не воспользовался ими?

Он теребит пуговицу на манжете:

– Не я один это придумал. У Билла Паттона сложилось свое веское мнение.

Я откидываю голову назад:

– Что? Ты спрашивал своего руководителя избирательной кампании, каким образом отвечать?

– Милая… – произносит он, пытаясь прикоснуться к моей руке, но я отдергиваю руку:

– Не трогай меня!

– Послушай, Ханна. Билл позвонил мне после окончания шоу. Он посчитал, что у нас могут возникнуть проблемы. – Майкл хватает меня за руки и смотрит на меня в упор. – Я просил тебя не ворошить прошлое, так ведь? Я знал, что оно обернется для тебя адом. А теперь ты обвиняешь меня в том, что я не защищал тебя.

Я отвожу взгляд. Так и есть. Он прав. Он предупреждал меня, а я не послушалась. Как он и предсказывал, мои действия поставили под угрозу мою карьеру, как и его тоже. Я шумно выдыхаю воздух, и с ним улетучиваются последние остатки моего гнева.

– Что же мне теперь делать? Я потеряла работу. Все в городе меня ненавидят.

Майкл отпускает меня и гладит мои руки:

– Но в каком-то другом месте ты будешь очень востребована. Тебя забросают предложениями, помяни мое слово. Надо выждать. Через полгода, максимум год город совершенно позабудет о твоем фиаско. И я тоже.

Сердце начинает оттаивать. Он за меня переживает.

– Иди ко мне, детка, – шепчет он, открывая объятия.

Я выжидаю добрых пять секунд, не желая легко поддаваться. Но так хочется, чтобы тебя любили. Я склоняю голову ему на грудь.

– Ах, милая, все у тебя будет хорошо. – Он растирает мне шею. – Даже лучше, чем было. Скоро справишься с этой неудачей, не сомневаюсь. И подумай только, тебе не придется соперничать со Стюартом. – Откинув голову, он всматривается в мое лицо, по его губам скользит сексуальная улыбка. – Или с твоим заклятым врагом Клаудией Кэмпбелл.

Подавив улыбку, я отодвигаюсь от него. Не позволю манипулировать собой.

– Я потеряла медицинскую страховку. Та, что они предложили, стоит целое состояние.

– Это только на краткий период. Лучше смирись и заплати.

– Чем? Я безработная и не получаю жалованья.

Мы оба знаем, что это не совсем так. Отец оставил мне приличное состояние. К счастью, у Майкла хватает такта не вспоминать об этом сейчас.

Он кивает с задумчивым видом:

– Считай, что договорились. Я знаю, это немного, но я оплачу твою страховку. – Он берет в ладони мое лицо и целует меня в лоб. – Вот то единственное, что я могу для тебя сделать.

Сердце у меня замирает. Нет. Это не единственное. Он может сделать кое-что еще. Что-то гораздо более важное. Мысленный голос кричит: «Сейчас! Скажи сейчас»!

Отступив назад, я заставляю себя взглянуть прямо в его голубые глаза:

– Ты мог бы жениться на мне, Майкл. Тогда у нас была бы общая страховка.

Опустив руки, он смеется нервным отрывистым смешком:

– Справедливо. И будь я импульсивным человеком, то мог бы принять твое предложение. – Он проводит указательным пальцем по кончику моего носа. – К счастью для тебя, я не принимаю решений под нажимом.

– Под нажимом? Мы вместе уже почти два года! Помнишь, прошлым летом, когда мы были в Санта-Барбаре, ты сказал, что это лишь вопрос времени. Ты пообещал, что однажды я стану твоей женой. – Я чувствую, что сейчас расплачусь, и с трудом сдерживаюсь. Нельзя давать волю эмоциям. Надо довести дело до конца. – Когда, Майкл? Когда ты сдержишь свое обещание?

Атмосфера накаляется. Уставившись в плиточный пол, он тяжело вздыхает. Потом как будто собирается заговорить, но в этот момент я слышу, как открывается входная дверь.

– Давай пойдем, папа.

Черт! Эбби выбрала самое неподходящее время. Когда она заходит на кухню, лицо Майкла освещается улыбкой в адрес дочери-спасительницы. Он гладит ее по белокурым волосам:

– Конечно, милая.

На его лице нет и следа обожания.

– Позвоню тебе позже, – говорит он, шагая к двери.

Все плывет у меня перед глазами. Он бросает меня? Я так и не получила ответов на свои вопросы.

– Эбби, спускайся вниз, – прошу я.

Эбби резко оборачивается, склоняет голову набок:

– Простите?

Обойдя Майкла, я направляюсь к двери и открываю ее с сильно бьющимся сердцем:

– Уйди, пожалуйста! Нам с твоим папой необходимо закончить разговор.

Она поглядывает на отца, ожидая опровержения моих слов или, возможно, защиты. Выждав несколько секунд, он кладет руку на плечо Эбби.

– Сейчас не время, – сурово обращается он ко мне. – Я же сказал, что позвоню позже.

Он кивает Эбби, и она спешит к двери.

– Сейчас самое время! – заявляю я громким агрессивным тоном, обычно мне не свойственным, словно моим телом кто-то завладел, кто-то смелый, решительный и уверенный в себе. – Ты женишься на мне, Майкл?

Эбби фыркает, бормоча что-то насчет отсутствия гордости. Майкл злобно смотрит на меня, всем своим видом выражая раздражение. Он похлопывает Эбби по плечу:

– Пора, милая. Пошли.

Не глядя на меня, они выходят за дверь. Мне следует их отпустить. Я много чего наговорила. Но не могу остановиться. Эта стрела уже выпущена из лука. Я наступаю им на пятки, выкрикивая громким пронзительным голосом:

– В чем дело, Майкл? Почему ты мне не отвечаешь?

Он даже не оглядывается. За спиной слышу звук открываемой двери. Это миссис Петерсон или Джейд, и я предвижу две абсолютно разные реакции. Старая миссис Петерсон покачает головой, начнет ойкать в ответ на мою вспышку. А Джейд? Она подбодрит меня, от радости приплясывая на месте. Напитавшись ее энергией, я следую за Майклом к лифту:

– Просто «да» или «нет». Скажи!

Эбби нажимает на кнопку вызова лифта:

– Кому-то пора принять пилюлю.

– Помолчи, Эбби!

Она достает телефон – без сомнения, чтобы отправить друзьям репортаж с места событий. В долю секунды я решаюсь на отчаянный шаг:

– Хочешь отправить друзьям эсэмэску, дорогая? Вот тебе подходящий текст. – Я хватаю ее отца за рукав плаща. – Майкл, ты когда-нибудь женишься на мне? Или тебе достаточно удовольствия от секса?

Эбби открывает от удивления рот. Майкл впивается в меня стальным взглядом голубых глаз. У него на челюсти играет желвак, но он не произносит ни слова. В этом нет необходимости. Дверь лифта открывается, и Майкл с Эбби входят в него.

Прерывисто дыша, я стою перед открытой дверью лифта. Что я натворила, черт побери?! Надо ли мне помириться с ними? Следует ли мне поменять позицию? Попросить прощения? Представить все как шутку?

Майкл нажимает на кнопку.

– И это все? Уходишь? – (Он смотрит сквозь меня, словно я невидимка. Створки двери начинают задвигаться.) – Гребаный трус! – кричу я. – Скатертью дорога!

Как раз перед смыканием створок лифта я успеваю увидеть лицо Эбби. Она глупо улыбается, словно выиграла конкурс. Мой гнев усиливается, достигая крещендо. Я даю ему излиться в этой финальной кульминационной сцене оперы:

– К тебе это тоже относится, маленькая сучка!

Глава 35

– Ладно, детка, выкладывай. Мне нужны подробности.

Джейд усаживается на кухонный прилавок, пока я расхаживаю кругами, колотя себя по лбу кулаком.

– Проклятье! Черт! В голове не укладывается, что я сотворила такое. За сорок восемь часов меня выгнали с двух работ и бросил возлюбленный. Прощай, востребованный специалист! Привет, сущий кошмар в юбке! – Я хватаю с кухонного прилавка открытую бутылку вина и достаю из шкафчика еще один бокал. – Такое чувство… что у меня отказали тормоза.

– Знаю. Слышала. Не могла поверить, что это ты, Ханнабель. Пришлось подглядывать, чтобы воочию убедиться. Ты была великолепна!

Я чувствую, как гнев улетучивается, уступая место стыду и ненависти к себе. Прячу лицо в ладонях:

– Что я наделала, Джейд? Все испортила. Майкл ни за что не согласится говорить со мной.

Меня сразу охватывает паника, я беру телефон и лихорадочно набираю эсэмэску Майклу. Я не успеваю отправить сообщение, потому что Джейд соскакивает со столешницы и выхватывает у меня телефон:

– Стой! Девочка, ты следовала своим инстинктам, а инстинкты не врут. Ты уже много месяцев сильно удручена. Уж поверь, если ты ему нужна, он вернется.

– Нет, я перешла черту. Необходимо объясниться. Я должна перед ним извиниться. И перед Эбби тоже. Как я могла говорить такое в присутствии Эбби? – Я закрываю глаза, борясь с приступом тошноты.

Джейд хватает меня за плечи:

– Ты винишь жертву, как было и в моем случае. Ханна, возьми себя в руки! Твой разговор с Майклом был весьма своевременным. Ты имела право требовать ответов на свои вопросы.

– Но то, как я это сделала… Это никуда не годится. Слышала бы ты, как я разговаривала с Эбби.

– Конечно слышала. Эта маленькая сучка давно заслужила пощечину, и ее папенька тоже. Так что перестань себя винить.

Я тянусь за своим телефоном, но Джейд засовывает его в карман толстовки:

– Не позволю тебе заводиться по новой. Хватит упражняться в красноречии! Суть в том, что ты наконец-то поговорила с ним по душам. И у тебя хватило смелости спросить его об очень важных для тебя вещах.

Я тяжело вздыхаю:

– И получила ответ, которого боялась.

Она с улыбкой шепчет:

– Детка, ты сожгла дом дотла.

– Что-что я сделала?

– Сожгла дом дотла, – повторяет она. – Ты пошла до конца, как серийный убийца, который поджигает дом, а потом направляет дуло на себя. Прошла точку невозврата.

– Здорово! Значит, теперь меня сравнивают с серийным убийцей. – Прислонившись к холодильнику, я тру переносицу. – Но ты правильно поняла одну вещь. Я направила дуло на себя, это верно.

Она подходит ко мне, ее иссиня-черные глаза прожигают меня, словно лазер.

– Люди не просто так сжигают дома, Ханнабель. Обычно решение бывает обдуманным. Они хотят убедиться, что возврата назад не будет.

Конечно, меня удручали мои отношения с Майклом, но, пожалуй, я не была готова перерезать пуповину.

– Ты считаешь, я сама хотела разрушить эту связь?

Уголки рта Джейд ползут вверх.

– Ты изменилась с тех пор, как вернулась из Мичигана. – Она встряхивает прядь моих волос. – Взгляни только на себя. Как будто взяла отпуск и уехала из Идеального Города.

Я заправляю волосы за ухо:

– Гм… сейчас, может быть, не лучшее время напоминать мне, что я ужасно выгляжу.

– Все хорошо. У тебя теперь есть мама, и она тебя любит. – Джейд улыбается. – И этот парень из винодельни… Джей-Эр… Эр-Джей… черт его разберет! Когда ты рассказываешь о нем, у тебя такие счастливые глаза.

Я качаю головой:

– Ничего такого не будет. Конечно, он показался мне отличным мужиком. Но я почти не знаю его. А он не знает меня. Если бы он узнал, какой я была фальшивкой, это бы его оттолкнуло, как и всех прочих.

– Была. Это ключевое слово. А теперь нет. И если он такой славный, каким ты его описываешь, то ему будет совершенно наплевать на проступок тринадцатилетней Ханны.

– Это бесполезно. Он в тысяче миль.

Джейд вскидывает руки и оглядывается по сторонам:

– В тысяче миль от чего?

Глава 36

В три часа ночи, проснувшись с гулко стучащим в груди сердцем, я распахиваю застекленную балконную дверь, и на меня накатывает волна почти тридцатиградусной жары и девяностопроцентной влажности. Я выхожу на балкон и вдыхаю горячий воздух, но это все равно что дышать через слой пудинга. Ночная сорочка прилипает к груди, и я вцепляюсь в ограждение балкона, пытаясь успокоить неровное биение сердца. У меня сердечный приступ. Не могу дышать! Господи помоги!

Это пройдет. Всегда проходит.

Прошло шесть дней с выхода в эфир моего шоу, и с тех пор я плохо сплю по ночам. Фиона и ее чертовы камни! Я сняла броню, но вместо обещанного ею признания меня отвергли. Отверг Майкл. Отвергли мои зрители. Отвергли мои работодатели.

Мне хочется вернуться к жизни, которую я вела неделю назад. Знаю, она не была идеальной, но мне было в ней намного проще, чем оказаться в одиночестве и неопределенности. Я осознаю, что стала изгоем. В мечтах я представляю себе, что мне звонит Майкл или, лучше, приходит ко мне, чтобы извиниться. Он говорит мне, что был не прав и что уважает мое решение признаться. Или, в сокровенном варианте, запрятанном в глубине моего подсознания, он говорит мне, что все обдумал. Он любит меня и хочет жениться на мне.

Но потом я вспоминаю: я сожгла дом дотла.

Думаю о Дороти и о той сумятице, которую я внесла в ее жизнь. Будь прокляты эти камни!

Не колеблясь ни секунды, я влетаю в комнату и хватаю телефон. Потом роюсь в ящике письменного стола в поисках нужной мне визитной карточки.

Трясущимися руками набираю номер. Мне плевать, что сейчас середина ночи. В ходе своей увеселительной поездки она гребет миллионы.

Вы позвонили Фионе Ноулз. Пожалуйста, оставьте сообщение.

На меня накатывает волна давно сдерживаемого гнева и печали, и я снова та девочка из школы в Блумфилд-Хиллзе. Только на этот раз я обрела свой голос. Я сжимаю телефон с такой силой, что ногти впиваются в ладонь:

– Это Ханна Фарр. Интересно, Фиона, ты-то сама веришь в эти камни? Поскольку я считаю, что это куча дерьма. Я потеряла работу, бойфренда, поклонников. Моя дорогая подруга потеряла подругу, с которой дружила всю жизнь. И ты приехала сюда, чтобы не распалась эта цепочка взаимных извинений, словно в этом заключается некое магическое заклинание, смывающее все наши грехи и печали. Все это чушь собачья! Ничего из этого не получится. Зачастую недостаточно сказать: «Мне жаль». – Я стискиваю телефон, полностью отдавая себе отчет в том, что сжигаю очередной дом. – Что ты сделала со мной тогда, в школе? Знаешь, ты причинила вред не только мне. – Я закрываю глаза. – Ты разрушила мою семью.

Она не поймет, о чем я, на хрен, толкую, но это правда. Фиона Ноулз пошатнула мой мир. Дважды.

* * *

Я лежу в кованом кресле, уставившись в небеса, пока восток не начинает окрашиваться оттенками розового. Тогда я беру телефон и набираю мамин номер.

– Доброе утро, милая.

У меня на мгновение перехватывает дыхание, как это теперь случается всегда при разговоре с ней.

– Здравствуй, мама. Как идут дела?

– Помнишь, я говорила тебе о простуде? Боб никак не может от нее избавиться. Но у него хороший настрой. Вчера с ним занимались в центре ухода за престарелыми. А вечером он съел целый хот-дог.

– Я рада, что ему лучше.

Молча ругаю себя. Не хочется понапрасну ее обнадеживать. Может, он оправится от простуды, но умственное состояние будет лишь ухудшаться.

– А как ты, солнышко? Дела идут на лад?

Я закрываю глаза:

– Нет. Ночью я позвонила Фионе Ноулз и послала ей на голосовую почту разоблачительное письмо. А теперь мне очень тошно.

– У тебя так много всего на уме. Ты сама не своя.

– Знаешь, беда в том, что я наконец вроде бы становлюсь собой. Но в целом я здорово разочарована.

– Ах, милая, когда вернешься на работу, тебе станет легче. Не сомневаюсь, они вызовут тебя из отпуска, это лишь вопрос времени.

Верно. И Майкл оставит политику и женится на мне, и у нас будет дюжина детей. Я вздыхаю, вспоминая, что мама всегда старалась быть позитивной.

– Спасибо, мамочка, но это вряд ли произойдет. Помнишь, я говорила тебе, что это только называется отпуском. Меня, по сути, уволили.

– Тебе понадобятся деньги, пока не найдешь новую работу? Я могу…

– Нет. Ни в коем случае! Но спасибо за предложение.

В груди щемит от чувства вины. Моя мама, работающая уборщицей, предлагает мне деньги. Она не знает, что лет десять или даже больше я могу не работать благодаря наследству отца… и его хитрому бракоразводному соглашению, составленному много лет назад, когда он оставил свою бывшую жену без гроша.

– Хочу напомнить тебе, – говорит она, – если у тебя не сложится, всегда можешь вернуться домой.

Домой. К ней домой. Она произносит эти слова робко, словно назначает парню свидание, боясь его отказа. Ущипнув себя за нос, я киваю:

– Спасибо, мамочка.

– Я бы очень хотела, но я знаю твое отношение к этому дому.

Я представляю себе ее в чистой кухоньке с самодельными дубовыми шкафами. В соседней комнате сидит Боб в кресле с откидной спинкой, складывая пазл. Дом пахнет деревом, лимонной полировкой и утренним кофе. Может, она смотрит из окна кухни на пару гусей, плавающих по озеру. Или, может, видит соседку Трейси, развешивающую простыни на веревке. Они машут друг другу, и, возможно, Трейси заглянет к ней с ребенком поболтать.

Я сравниваю все это с моим мирком, с моей прекрасной квартирой, где не могу найти покоя даже ночью, где на стене висит единственное семейное фото – фото моего отца, которого уже нет в живых.

Какой же я была заносчивой, осуждая ее жизнь!

– Я ошибалась, – говорю я. – У тебя хороший дом, мама, и счастливая жизнь.

– Надеюсь, что так. Я благодарю мои счастливые звезды, особенно теперь, когда у меня есть ты.

Какой урок она мне преподает. В горле встает ком.

– Пора отпустить тебя на работу. Спасибо за… – Я намереваюсь сказать «совет», но в отличие от отца она не дает советов. – Спасибо, что ты есть. От души.

– Всегда рада тебе, солнышко. Днем или ночью.

Я выключаю телефон. Подхожу к столу и достаю календарь. За исключением визита к зубному врачу, предстоящего через три недели, все клетки пустые. Как выразилась Джейд в тот злосчастный день, что меня здесь держит?

Глава 37

В пятницу салон Париса Паркера наводнен хорошенькими молодыми женщинами. Это день дебюта молодых девушек Нового Орлеана – выход в свет шестидесяти пяти юных дебютанток. Сегодня они будут представлены собранию элиты Нового Орлеана. Завяжутся знакомства, результатом которых станут помолвки, а позже – тщательно подготовленные свадьбы. В Новом Орлеане это происходит именно так: богатые женятся на богатых. Я сижу в приемной, делая вид, что читаю статью из «Космополитен»: «Двадцать полезных советов на тему, как выглядеть на десять лет моложе». Я то и дело отрываю взгляд от журнала, ожидая появления Мэрилин.

Как многие южанки ее поколения, Мэрилин держит за правило каждую неделю посещать салон красоты для мытья головы и укладки волос. Но я начинаю думать, что сегодня она отменила посещение.

Я возвращаюсь к журнальной статье. На чем я остановилась? Ах да, совет № 9. «Прикрывайте морщинистую шею шарфом».

Услышав звук открываемой двери, я поднимаю глаза, но вижу очередную юную красотку. Оглядываю зал салона. Молодые счастливые красавицы, преисполненные надежд и мечтаний, улыбаются своему отражению в зеркале. Я сразу начинаю ощущать себя ужасно старой. Неужели я упустила свой шанс, свой выход в свет? Каждый год на арену знакомств вступают новые соискательницы счастья – более молодые, свежие и восхитительные. Какую конкуренцию может составить им женщина тридцати с лишком лет?

Заметив в том конце зала Эбби, я невольно вздрагиваю. Черт! Она стоит позади кресла парикмахера вместе с двумя девушками, наблюдая, как их рыжеволосой подружке делают прическу. Вероятно, подруга Эбби – дебютантка. У меня учащается пульс. Эбби смеется над словами стилиста, потом, повернув голову, смотрит на меня, словно почувствовав, что я наблюдаю за ней.

Я съеживаюсь, вспомнив ужасную сцену, которую закатила, когда мы с Майклом разорвали отношения. Я обозвала ее сучкой! О чем я только думала? Осмеливаюсь поднять руку и улыбнуться, после чего прячу лицо за журнал. Через минуту слышу рядом голос:

– Привет, Ханна.

Меня охватывает паника. Неужели Эбби закатит сцену? Опозорит меня перед всем салоном?

Я отрываюсь от журнала:

– Привет, Эбби.

– Собираешься подстричься? – спрашивает она.

За все время моего романа с ее отцом она ни разу не спросила меня о чем-то личном. Что она сейчас задумала? Отложив журнал, я встаю, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Если она начнет громко браниться, я смогу удрать.

– Нет. Жду приятельницу. Похоже, вы все от души веселитесь.

– Ага. Сезон дебютанток. Обалденно!

Я киваю, и наступает неловкая пауза.

– Эбби, – вцепившись в ремешок сумки, начинаю я, – я очень сожалею о том, что наговорила в прошлую пятницу. Я была не права. У тебя есть все основания ненавидеть меня.

Она пожимает плечами:

– Сказать, что я думаю? Ты впервые вызвала у меня симпатию. – (Я в изумлении смотрю на нее, думая, что она насмехается.) – Наконец-то ты сумела постоять за себя. Просто… я знаю, ты умная и все такое… но я никак не могла понять, почему до тебя не доходит.

Я жду, и до меня все еще «не доходит».

Она смотрит на меня в упор:

– Ханна, мой папа никогда не собирался на тебе жениться. – (Задетая этими словами, я вскидываю голову.) – Это правда. Его акции как вдовца и отца-одиночки намного выше, чем были бы у женатого человека.

Я пытаюсь осмыслить сказанное. Думаю о том, как СМИ представляют Майкла. Мэр Пейн, одинокий отец. Вдовец, мэр Пейн. Это практически стало частью его звания.

– Избирателям нравится эта фигня, – добавляет Эбби. – Как часто мне хотелось придушить тебя, как в тот вечер в «Бруссаре», когда одна парочка там обручилась, а ты сидела вся зареванная. Не верилось даже, что ты можешь быть такой глупой.

Она вовсе не злая. По сути дела, она впервые обращается со мной по-человечески. И ее слова не лишены смысла. Одинокий, преданный дочери отец, потерявший жену в трагическом происшествии. Это бренд Майкла. Мне ли не знать, что бренд для него – всё.

Я потираю лоб.

– Чувствую себя такой дурой, – говорю я безо всякого притворства или желания произвести впечатление. – Странно, что мне это не приходило в голову.

– Ну… на прошлой неделе ты наконец отыгралась. Фантастическая вышла склока. Конечно, папа страшно разозлился, но я подумала про себя: «Ух ты, ну и характер у женщины!» – Ее сотовый тренькает, и Эбби смотрит на экран. – Ладно. Думаю, увидимся еще.

– Увидимся, Эбби. И спасибо тебе.

Она уходит, но потом оборачивается:

– Знаешь, классный хлеб у тебя получается, особенно тот яблочный, с хрустящей обсыпкой. Могла бы, наверное, открыть пекарню или типа того. Правда.

* * *

Когда в салон входит Мэрилин, улыбка на моем лице блекнет. На ней розовая льняная юбка и хлопчатобумажная блузка, на плечи наброшен бледно-желтый свитер. Она подходит к стойке администратора, и рыжеволосая девушка улыбается ей:

– Добрый день, миссис Армстронг. Скажу Кари, что вы пришли. Вам принести чая?

– Спасибо, Линдси.

Мэрилин направляется в сторону зоны ожидания, но, увидев меня, останавливается.

– Ханна… – сдержанно произносит она.

Теребя в руках Камень прощения, я поднимаюсь ей навстречу:

– Здравствуй, Мэрилин. Я пришла поговорить с тобой. Это займет не больше минуты. Садись, пожалуйста.

– Пожалуй, у меня нет выбора, – фыркает она.

Я беру ее за руку, и мы садимся рядом. Я снова говорю ей о том, какую оплошность допустила, пригласив на шоу ее с Дороти, а потом протягиваю ей Камень прощения:

– Я проявила эгоизм. И я была не права. Тебя ударили в больное место.

– Это верно. Ты ввела меня в заблуждение, и поэтому я злюсь на тебя. – Она опускает глаза на зажатый в руке камень. – Однако не так уж важно, где Дороти сделала свое признание. Суть в том, что, независимо от места, результат был бы ужасным.

– Признание Дороти было кошмарным.

– Да, как и твое, на исповеди в прямом эфире. Здорово тебе досталось! Ханна, мне жаль, что с тобой произошло такое.

Как объяснить ей, что у нас с Дороти схожие чувства? Мы обе заслуживаем наказания.

– Я ненадолго еду в Мичиган. Вот почему я сюда пришла. Дороти понадобится участие подруги.

Мэрилин поднимает на меня взгляд и тихо спрашивает:

– Как там она?

– Грустит в одиночестве. Очень расстроена. Сильно скучает по тебе.

– Даже если я смогу простить, никогда не смогу забыть.

– Если тебя интересует мое мнение, эта старая присказка «простить и забыть» – полная чушь! – Я поднимаю руку. – Прости за банальность, Мэрилин, но ты никогда не забудешь о той ошибке Дороти. Это невозможно. И уверяю тебя, Дороти тоже никогда не забудет. – Я стискиваю ее руку, словно пытаясь физически донести свою мысль. – Я не Фиона Ноулз, но считаю, что прощение доставляет больше радости, если оно связано с живым воспоминанием, когда человек полностью осознает боль, доставленную другим человеком, и все же выбирает прощение. Разве это не более великодушно, чем надевать шоры и делать вид, что никакой обиды не было?

К нам подходит хорошенькая блондинка в черном костюме:

– Миссис Армстронг? Кари готова вас принять.

Мэрилин поглаживает меня по руке:

– Спасибо, что пришла, Ханна. Но не могу ничего обещать. У меня тоже разбито сердце.

Я с грустью смотрю ей вслед, думая о том, что два разбитых сердца предвещают пустоту.

Глава 38

В среду утром я босиком замешиваю тесто на кухне, когда слышу сигнал домофона. Вытираю руки. Кто мог прийти с визитом утром рабочего дня? Я считала себя единственной безработной в Новом Орлеане.

Я нажимаю на кнопку домофона:

– Да?

– Ханна, это Фиона. Можно мне подняться?

Я пялюсь на домофон, словно меня пытаются надуть.

– Фиона Ноулз? – спрашиваю я.

– Скольких Фион ты знаешь?

Не могу не улыбнуться ее остроумному ответу. Еще раз нажимаю на кнопку домофона, после чего проворно убираю в кухонную раковину груду мерных чашек и ложек. Что она здесь делает? Очередное книжное мероприятие? И откуда она узнала мой адрес?

– Разве ты не должна быть в поездке? – спрашиваю я, когда она выходит из лифта. Больше похоже на обвинение, и я добавляю: – Просто не ожидала увидеть тебя здесь, вот и все.

– Вчера вечером был Нашвилл. Сегодня я должна быть в Мемфисе, в книжном магазине. Отменила встречу и прилетела сюда. – Она входит в квартиру и, отводя взгляд, оглядывает прихожую. Нервничает, как и я. – Ведь ты права, Ханна. Иногда недостаточно бывает сказать: «Мне жаль».

Она вернулась сюда из-за меня? Ее издателю придется оплачивать счета. Пожав плечами, я веду ее на кухню:

– Послушай, не бери в голову. В тот вечер я была не в духе.

– Нет. Ты была права. Я должна лично перед тобой извиниться. И мне нужно знать, каким образом я разрушила твою семью.

Я заглядываю в кофейник. Он заполнен до половины.

– Кофе?

– Гм… конечно. Если это несложно. И если у тебя есть время.

– Время – единственное, что у меня есть. – Я достаю из шкафа две кружки. – Как я упоминала в своем послании, я сейчас без работы.

Наливаю кофе в кружки, и мы переходим в гостиную. Садимся по краям дивана, и Фиона без лишних слов переходит к делу. Может, хочет успеть вернуться в Мемфис на вечернюю встречу с читателями.

– Во-первых, хотя этого недостаточно, но хочу сказать, что я очень сожалею обо всем случившемся с тобой.

Я беру в руку дымящуюся кружку:

– Как бы то ни было, никто ведь не приставлял к моему виску пистолет. Я сделала это признание по доброй воле.

– Я считаю, ты совершила смелый поступок.

– Угу… Так считаешь ты и, может, еще пара людей. Весь город окрестил меня лицемеркой.

– Как бы мне хотелось помочь тебе. Мне ужасно стыдно!

– Почему ты тогда ненавидела меня? – Эти слова сами собой срываются с моих уст, по прошествии всех этих лет неуверенный в себе подросток по-прежнему ждет ответа.

– У меня не было ненависти к тебе, Ханна.

– Ты каждый день потешалась надо мной. Над тем, как я говорю, как одеваюсь, над нашей бедностью. Каждый чертов день! – Я стискиваю зубы; она не увидит моих слез. – Пока в один прекрасный день ты не решила, что я не стою твоего времени. И тогда я стала невидимкой. Не только для тебя, но и для всех твоих друзей. Это было еще хуже – одной обедать, одной идти в класс. Я часто притворялась больной, чтобы только не идти в школу. Я помню, как сидела в тесной приемной, а мама рассказывала миссис Кристиан, что у меня каждое утро болит живот. Она не могла понять, почему я ненавижу школу. Я боялась сказать ей про тебя. Ты уничтожила бы меня.

Фиона прячет лицо в ладонях и качает головой:

– Мне очень жаль.

Мне пора остановиться, но я не могу:

– После серьезной беседы мама и миссис Кристиан немного поболтали. Мама сказала, что хочет реконструировать нашу кухню.

Я представляю себе, как обе женщины тараторят в коридоре школы, пока я вожусь с замком шкафчика, мечтая, чтобы мама поскорее ушла.

– Миссис Кристиан порекомендовала маме рабочего-строителя Боба Уоллеса, по совместительству учителя труда в средней школе.

Фиона вскидывает голову:

– Да брось ты! Это тот мужчина, за которого она вышла замуж?

– Верно. Если бы не ты, моя мама не познакомилась бы с Бобом.

Пока я изрыгаю эти слова, в моей голове вырисовывается смутная картина. Мама, глядя на Боба полными любви глазами и улыбаясь, подносит к его рту полную вилку спагетти. Я прогоняю этот образ, потому что в данный момент нужно бы злиться на Фиону, а не быть ей благодарной.

– Попробую объясниться, – говорит Фиона. – Могу рассказать милую сказочку о девочке, живущей в постоянной тревоге, потому что она никак не оправдывала ожиданий матери. – Ее лицо покрывается красными пятнами, и мне приходится сдерживаться, чтобы не дотронуться до ее руки, успокоить ее. – Но я сжалюсь над тобой. Короче говоря, я затаила злобу на весь мир. Я обижала людей. А тот, кто обижает других, сам бывает обижен.

Я сглатываю ком в горле:

– Кто мог знать, что ты была такой же жалкой, как я?

– Мы причиняем зло, когда пытаемся скрыть нашу боль. Но эта боль в той или иной форме всегда выйдет наружу.

Я натянуто улыбаюсь:

– Твоя была больше похожа на струйный распылитель.

Уголки губ Фионы ползут вверх.

– Нет, это был долбаный гейзер.

– Ну вот.

Она вскидывает руки вверх:

– Даже теперь, придумав эту причудливую штуку с Камнями прощения, я чувствую себя шарлатанкой. Зачастую я сама не понимаю, о чем говорю, черт возьми!

– Конечно понимаешь, – смеюсь я. – Ты гуру прощения. Ты написала книгу.

– Да, верно. Но у меня нет определенного плана. Если честно, я просто девочка, которая стоит перед аудиторией, надеясь на прощение. Обыкновенный человек, как многие другие, который хочет быть любимым.

Я чувствую, как у меня начинает щипать в глазах, и качаю головой:

– Не эти ли слова говорит Джулия Робертс Хью Гранту в финале «Ноттинг-Хилла»?

Она улыбается:

– Я говорила тебе, что была обманщицей.

* * *

Минуло два дня с парада в День памяти, и маленькие американские флаги продолжают обрамлять дорожки «Гарден-Хоума». Я вхожу в здание, с удивлением обнаружив Дороти за пустым столом в обеденном зале. Ланч подадут только через полчаса. Кто-то повязал ей вокруг шеи в качестве нагрудника махровое кухонное полотенце. Мне хочется сорвать с нее эту тряпку, напомнить персоналу, что у этой женщины есть чувство собственного достоинства, но потом я понимаю, что сиделка прикрыла ее одежду, чтобы Дороти не испачкалась.

Подойдя к столу, я достаю из сумки ломоть хлеба.

– Чую хлеб Ханны, – говорит она.

Сегодня голос у нее более бодрый. Может быть, время творит свою магию. Или Дороти получила весточку от Мэрилин.

– Доброе утро, Дороти.

Наклоняюсь, чтобы обнять ее. Аромат духов «Шанель», ее тонкие руки, обнимающие меня за шею, вызывают во мне сентиментальные чувства. Или, возможно, дело в том, что на следующей неделе я уезжаю. Какова бы ни была причина, этим утром я обнимаю ее крепче обычного. Словно чувствуя мой эмоциональный настрой, она поглаживает меня по спине:

– Все в порядке, Ханна Мария? Садись и рассказывай.

Я пододвигаю стул и рассказываю ей о визите Фионы.

– Меня поразило, что она проделала такой путь, чтобы только извиниться.

– Чудесно. И тебе стало лучше?

– Да. Но присяжные вышли из зала суда, чтобы принять решение по вопросу избавления от стыда – нужно это или нет. К примеру, мы с тобой. Вернется ли наша жизнь к норме?

– Дорогая, разве не знаешь? Признание освободило нас. Но в следующий раз необходимо быть более осторожным, когда обнажаешь эти хрупкие кусочки сердца. Открываться стоит лишь тем людям, которые не воспользуются нашей слабостью.

Она права. Клаудия Кэмпбелл явно не подходит для роли конфидента. Да и от Майкла напрасно я ждала сочувствия.

– Я рада, что ты настроена оптимистически.

– Да. Теперь у нас все есть. – Дороти дотрагивается до моего плеча. – Наконец мы обрели себя.

На минуту я задумываюсь:

– Да? Будем надеяться, что этого достаточно. Расскажи, что у тебя нового? Как там Патрик?

– Отлично. – Она достает из кармана письмо и протягивает мне.

Я с улыбкой спрашиваю:

– Он написал тебе любовное письмо?

– Оно не от Пэдди. Это ответ на мои камни.

Ее простила Мэрилин! Потрясающе! Но потом я вижу обратный адрес:

– Нью-Йорк?

– Давай прочти. Вслух, пожалуйста. Хочу снова его услышать.

Я разворачиваю письмо.

Дорогая миссис Руссо, я с удивлением получил Ваше письмо с извинениями. Как видите, я возвращаю Вам камень, но хочу, чтобы Вы знали: в Вашем извинении не было никакой необходимости. Я искренне сожалею, что Вы считали себя виноватой передо мной после того происшествия в классе.

Я действительно не вернулся больше в старшую школу Уолтера Коэна. Вы наверняка думали, что подвели меня. Но на самом деле все эти годы я считал Вас своей спасительницей. Эта фраза может показаться Вам избитой, но в тот июньский день я вошел в Ваш класс проблемным пареньком, а вышел мужчиной. И более того, мужчиной, который мне в целом нравился.

Хорошо помню то утро. Вы подозвали меня к учительскому столу, чтобы показать мои оценки. Ничего, кроме отметок о «неполном курсе». В том семестре я не выполнил ни одного задания. Вы очень мягко пытались объяснить мне, что Вам ничего не остается, как не допустить меня к экзаменам.

Это не стало для меня полной неожиданностью. Весь семестр Вы не оставляли меня в покое. Не помню, сколько раз Вы звонили мне домой, а однажды даже появились на пороге моего дома. Вы упрашивали меня посещать школу, увещевали мою мать. У меня не было сдано к экзаменам шесть зачетов, а это означало, что в том семестре мне предстояло сдать зачеты по всем предметам. И Вы упорно стремились помочь мне сдать их. И не только Ваш зачет по английскому языку. Вы переговорили обо мне с другими учителями. Но я находил миллион отговорок, причем некоторые из них были даже правомерными. Но главное, Вы не могли поставить зачет ученику, появлявшемуся на занятиях в лучшем случае раз в неделю.

Так что да – мы оба помним тот день. Но я не уверен, что Вы помните остальную часть этого урока.

Перед началом урока Вы попросили Роджера Фарриса убрать свой плеер. Тот с ворчанием засунул плеер в парту. Прошла половина урока, и Роджер объявил, что его плеер пропал, закатив истерику и говоря, что кто-то его украл. Ребята начали показывать пальцами. Кто-то предложил, чтобы Вы обыскали нас, но Вы даже и слышать об этом не хотели.

Вы очень спокойно объяснили классу, что кто-то совершил ошибку. Вы говорили о том, что один из находящихся в комнате людей испытывает серьезные сожаления и очень хочет исправить свою ошибку. Потом Вы подошли к Вашему маленькому кабинету из бетонного блока, примыкающему к классной комнате, и выключили там свет. Вы объявили, что каждый ученик проведет в этом темном помещении двадцать секунд. Мы должны были взять с собой рюкзаки и портфели. Вы были уверены, что тот, кто взял плеер, оставит его в кабинете.

Мы все принялись ворчать и ныть. Какая чушь – заставлять каждого почувствовать себя вором! Все знали, что это сделал Стивен Уиллис, парень из бедной семьи, баловавшийся травкой. Удивительно, что он оказался в школе в тот день. Чаще всего он прогуливал занятия.

Почему бы просто не припереть его к стене, обыскать рюкзак, избавив остальных от неприятной процедуры? Уж если плеер у него, он ни за что не отдаст игрушку Роджера. Мы пытались убедить Вас, что люди так не делают, говорили, что Вы наивная.

Но Вы стояли на своем. Вы говорили, что мы все по натуре хорошие. Что человек, «случайно» взявший плеер, мучается сейчас, желая, чтобы все было по-старому.

И мы неохотно подчинились Вам. Один за другим входили мы в темноту Вашего кабинета. Отсчет времени вела Джина Блюмлейн, стуча в дверь, когда проходило двадцать секунд. К концу урока все мы побывали в темном кабинете отведенное каждому время.

А потом наступил момент истины. Мы столпились у двери, когда Вы входили в кабинет. Нам, так же как и Вам, не терпелось увидеть результаты Вашего эксперимента. Вы включили свет. Мы сразу его увидели. На полу, у книжного шкафа, лежал плеер Роджера Фарриса.

Класс был в восторге. Мы разразились радостными воплями, обмениваясь хлопками ладонями. Весь класс ушел домой, чувствуя, как здорово добавляет оптимизма проявление человечности.

А я? Это происшествие изменило мою жизнь. Видите ли, как все и подозревали, плеер взял я. Класс был прав: я не собирался его возвращать. Мне очень хотелось иметь плеер, но мой старик потерял работу. И вообще Роджер был придурком. Какое мне было до всего этого дело?

Но Ваша искренняя вера в мою доброту изменила мой взгляд на многие вещи. Когда я положил этот плеер рядом со шкафом и вышел из кабинета, у меня было ощущение, что я сбросил старую кожу. И вместе с тем исчезло чувство того, что меня всю жизнь вводили в заблуждение и что весь мир передо мной в долгу. Впервые в жизни я почувствовал, что чего-то стою.

Так что, видите, миссис Руссо, Вам не было нужды извиняться. Я бросил школу и отправился прямо в Центр обучения взрослых. Через шесть недель я получил аттестат зрелости. Мысль о том, что я могу быть хорошим человеком, что Вы поверили в меня, полностью изменила мой взгляд на жизнь. Парень, родители которого скверно с ним обращались, который обвинял весь мир в своей поганой жизни, начал контролировать ситуацию. Я хотел доказать себе, что Вы не ошиблись во мне. Тот урок, который Вы мне преподали в мой последний день в школе, послужил катализатором для всех моих последующих поступков.

Хочу, чтобы Вы знали о моей неиссякаемой благодарности за то, что разглядели во мне доброе начало и позволили совершать поступки, руководствуясь им.

Искренне Ваш,

Стивен Уиллис, адвокат.

Юридическая фирма «Уиллис и Бейли»,

Ломбарди-авеню, 149,

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Рукавом рубашки я тру глаза и поворачиваюсь к Дороти:

– Можешь гордиться.

– Зажжена еще одна свеча, – говорит она, смахивая с глаз махровым нагрудником слезу.

Вместо каждой погашенной свечи мы зажигаем новую. Сколько проб и ошибок несет в себе этот человеческий опыт! Испытываемые нами чувства стыда и вины смягчаются моментами прощения и смирения. В конце пути мы можем лишь надеяться, что излучаемый нами свет затмит созданную нами тьму.

Я сжимаю руку Дороти:

– Ты потрясающая женщина!

– Согласна.

Обернувшись, я вижу стоящую за моей спиной Мэрилин. Я не заметила даже, когда она подошла. Глаза Дороти распахиваются.

– Это ты, Мэри?

Мэрилин кивает:

– Да. – Наклонившись, она целует подругу в лоб. – И к твоему сведению, Дотти, этой комнате не нужно быть светлее. Ее всегда затоплял свет.

* * *

К часу дня я возвращаюсь домой в приподнятом настроении после примирения подруг. К тому же в почтовом ящике нахожу письмо от Эр-Джея. Трясущимися руками я вскрываю конверт.

Дорогая Ханна, спасибо за письмо. Я уже и не надеялся, что получу от тебя весточку. Нет нужды извиняться. Неудивительно, что у такой яркой женщины, как ты, сложились серьезные отношения с мужчиной. Уважаю твою правдивость и прямоту.

Уставившись на слова «серьезные отношения», я меряю шагами кухню. У меня больше нет серьезных отношений. Теперь я могу увидеться с тобой, не испытывая чувства вины!

Пожалуйста, заглядывай ко мне, когда в следующий раз приедешь в «Варежку» – с мамой, или без мамы, или с бойфрендом. Обещаю, что на этот раз буду вести себя по-джентльменски. И напоминаю: когда устанешь от нынешней ситуации, я претендую на верхнюю строчку в твоей танцевальной карточке.

Твой Эр-Джей

Я прислоняюсь к холодильнику и перечитываю письмо. Очевидно, Эр-Джей очарован той женщиной, что он видит во мне. Я не рассказывала ему правду о своем прошлом, да и зачем бы, учитывая ужасные последствия того происшествия в юности? Как и все прочие, он ужаснулся бы, узнав, какой я тогда была.

Мне очень хочется увидеть его, но смогу ли я снова притворяться? Смогу ли снова вступить в поверхностные отношения наподобие тех, что у меня были с Майклом или Джеком? Или я снова попытаюсь загнать старых демонов подальше? Я вспоминаю слова Джека при нашем расставании: «Неудивительно, что ты так легко отпустила меня, Ханна. Суть в том, что ты вообще не впускала меня».

Нет, не могу.

Я буквально подскакиваю к письменному столу. Хватаю ручку и лист почтовой бумаги.

Дорогой Эр-Джей, моя танцевальная карточка пуста.

С любовью,

Ханна

Глава 39

В моем автомобиле полный бак бензина. На прошлой неделе, после совместного обеда с Мэрилин и Дороти, я поменяла в машине масло. У передней дверцы стоят два чемодана. Меня ожидает дорожная сумка, набитая энергетическими батончиками, орехами, водой и фруктами. Я готова завтра с утра отправиться в Мичиган. В два часа ночи мой крепкий сон нарушает телефонный звонок.

– Боба нет, Ханна!

Господи, Боб умер! Я свешиваю ноги с края кровати:

– Мне так жаль, мама. Что произошло?

– Я встала, чтобы пойти в ванную. Его не было в кровати. В доме его тоже нет. Он пропал, Ханна. Я искала его на улице и во дворе, но не смогла нигде найти!

Я перевожу дух. Он не умер. Это хорошо, говорю я себе. Но в сознание поневоле закрадывается мысль о том, что после смерти Боба у мамы начнется новая жизнь, хотя я понимаю, что она думает по-другому.

Она говорит так быстро, что я не все могу разобрать:

– Не могу его найти. Искала повсюду.

– Успокойся, мамочка! С ним все в порядке.

Но сама я в это не верю. У Боба нет навыков для выживания. А учитывая близость к их дому леса, озера… Учитывая низкие ночные температуры…

– Я скоро приеду. Вызови полицию. Обещаю, мы найдем его.

Она с облегчением выдыхает:

– Слава богу, что ты приедешь!

Наконец-то дочь в трудное время, когда ей так не хватает ее мужа, будет с ней рядом.

* * *

Каждые полчаса я звоню маме, но попадаю на автоответчик. Когда я примерно в десяти милях от Мемфиса, она снимает трубку:

– Полиция нашла Боба на дне его катера. Лежал, свернувшись калачиком.

Катер. Старый рыбацкий катер, о котором я напомнила ему в прошлом месяце. Наверное, в тот день, когда мы с Бобом отправились на катере на озеро, в его памяти что-то щелкнуло. Господи, даже мои добрые намерения выходят боком!

– О-о, мама, мне жаль. Как он себя чувствует?

– Страдает от переохлаждения. Он лежал в трех дюймах от холодной воды. Приехали парамедики. Хотели забрать его в Мансон для обследования. Но ему и так много досталось. Я накормила его горячей кашей и уложила в постель.

– Я должна приехать к семи вечера.

– Приготовлю обед.

– Нет, не стоит. Что-нибудь перехвачу по дороге.

– Я настаиваю. И знаешь, Ханна?

– Что?

– Спасибо тебе. Не представляешь, какое ты для меня утешение.

* * *

Всю дорогу до Мичигана я думаю об этом. Возможно, я дура, не извлекшая уроков после всего, что потеряла. Мысль об этом ужасает меня, но я должна это сделать. Даже и думать нечего. Мне предстоит попросить прощения еще у двух человек – на этот раз у сына и дочери Боба, – пока еще не поздно.

Я не была знакома с Энн и Бобом Джуниором. Когда их отец стал жить с моей матерью, они были взрослыми. Не представляю, как они узнали о моем обвинении. Но они знают. Мама говорит, что они с Бобом очень мало общаются с Энн и Джуниором. Могу лишь предполагать, что в их отчуждении виновата я. Наша старая соседка миссис Джейкобс разнесла сплетню по школьному округу, и люди наверняка судачили. Бывшая Боба, должно быть, знала. Неужели она не постеснялась рассказать своим детям? Очевидно, да.

Я смотрю вдаль на бесконечный поток машин на автостраде I-57. Энн, старшей из двух, должно быть около пятидесяти. Она не намного моложе моей мамы. Летом 1993-го она была уже замужем и жила в Висконсине. Полагаю, сын Боба учился тогда в колледже.

Они приедут одни или вместе с родными? Не знаю, что хуже – столкнуться с их возмущением, когда их мало или когда много.

У меня сводит живот. Я прибавляю громкость айпода. Поет группа Lifehouse: «Я почти ушел, и я в пути…» Песня словно пародирует историю моего путешествия. Я почти на месте. Осталось принести еще несколько извинений. Я проделала долгий путь, но не добралась до цели. Я сняла капюшон с моего плаща тьмы, но воротник продолжает меня душить.

Я прислоняюсь затылком к подголовнику. Как я смогу посмотреть каждому из них в лицо? Скажи мне кто-нибудь, что они ложно обвиняли моего отца в сексуальных домогательствах, я стала бы презирать их, возможно, сильнее отца. И никакое извинение, пусть даже весьма искреннее, не поможет наверстать упущенное время.

Можно подсластить свое обвинение, придумать отговорки, попытаться объяснить, что я была всего лишь девчонкой, ухватившейся за глупую фантазию о возможном примирении моих родителей. Могу даже рассказать им правду: я по сей день не уверена, что тогдашнее прикосновение было случайным. Но это кажется мне неискренним, словно я отгораживаюсь от них. Нет, раз уж я намерена это сделать, то признаю свою вину на сто процентов, не на пятьдесят или даже не на девяносто девять. Иду ва-банк.

* * *

Когда я въезжаю на подъездную дорожку, солнце как раз садится в озеро. Выключаю зажигание и вижу маму, стоящую на ступенях крыльца, словно она ждет меня весь день. Не знай я правды, то подумала бы, что это она больна Альцгеймером. Волосы у нее завязаны в растрепанный конский хвост, на глазах старомодные очки, великоватые для ее худого лица. Кофта расстегнута, под ней выцветшие спортивные штаны и футболка. С расстояния она напоминает двенадцатилетнюю девочку.

Сейчас я припоминаю все те реплики людей, которые принимали нас за сестер. Меня пронзает неожиданная мысль. Может, Боба привлекал несколько детский вид моей мамы?

Я подбегаю к ней:

– Мамочка!

Она поднимает глаза, словно испугавшись от неожиданности:

– Ханна…

Устремившись ко мне по влажной траве, она крепко обнимает меня с каким-то отчаянием.

– Как он? – спрашиваю я.

– Весь день проспал беспокойным сном. – Она закрывает рот ладонью. – Я была такой беспечной. Собиралась ведь повесить колокольчик на двери спальни. Тебе не стоит его видеть, Ханна. Он промок насквозь и до сих пор дрожит, как мокрый щенок.

Я беру лицо мамы в ладони, словно она ребенок, а я ее мать.

– Теперь он в порядке. И твоей вины, мамочка, здесь нет. Ты его нашла. Вернула домой.

Я думаю о метафоре, описывающей жизнь моей мамы. Теряет родных людей, которые ускользают, оставляя ее в неведении, где они сейчас и выживут ли.

* * *

Прошло двадцать два года с тех пор, как я ночевала в этом доме. Интересно, почувствую ли я когда-нибудь здесь себя дома? Я стою на пороге их крошечной спальни, слушая, как мама поет Бобу ту самую песенку, что когда-то пела мне.

– «Словно мост над бурными водами, я раскинусь перед тобой», – немного фальшиво поет она хрипловатым голосом.

У меня встает комок в горле.

Она гладит Боба по волосам и целует его в щеку. Перед тем как она выключает свет, я замечаю фотографию на прикроватной тумбочке Боба.

– Что это? – спрашиваю я, подходя ближе.

– Любимое фото Боба, – отвечает она.

Я беру в руки фото в дубовой рамке и вижу собственную персону в подростковом возрасте, стоящую с Трейси в конце причала. Мы смотрим в камеру через плечо, будто он прокричал: «Что вы там затеяли, парни?» – и мы повернули голову, и он щелкнул нас. Я, прищурившись, разглядываю фото. Мой купальник немного задрался слева, обнажив кусочек белой ягодицы, контрастирующей с загорелым бедром.

Я ставлю фотографию на место. Меня одолевает смущение. Почему из всех снимков он выбрал именно этот?

Изо всех сил я стараюсь отогнать мелькнувшие подозрения. В то лето я почти каждый день ходила в купальнике. Разумеется, на снимке меня запечатлели именно в нем.

Я выключаю лампу, вспоминаю то, что я сама говорила Мэрилин: «Простить не всегда значит забыть». Но в моем случае, пожалуй, по-другому. Размытый снимок моей правды невозможно навести на фокус. Если я хочу простить, то должна забыть.

* * *

Мы с мамой сидим на заднем крыльце, потягивая лимонад. В прохладном вечернем воздухе слышится лишь стрекотание сверчков и кваканье лягушек. Мама зажигает свечу с маслом цитронеллы для отпугивания комаров, рассказывая о причудливых домах, где она убирает.

Она уходит на минуту проведать Боба, а вернувшись, снова садится в кресло-качалку и улыбается мне:

– Где же мы были?

Где же мы были? Словно она перескочила через все эти плохие годы – годы, когда я обижала ее, отказываясь видеться с ней. Ее любовь ко мне как будто осталась такой же сильной, какой была, словно мама совершенно простила мою жестокость. Фиона говорит как раз о таком сладком прощении.

– Я хочу попросить прощения.

– Ах, милая, перестань! Мы давно простили тебя.

– Нет. Мое извинение перед Бобом запоздало. – Я делаю глубокий вдох. – Хочу попросить прощения у его детей.

Несколько секунд она изумленно смотрит на меня:

– Ханна, нет!

– Пожалуйста, мама. Я много думала об этом, о том, как они постепенно отдалялись от своего отца. Это моя вина.

– Ты этого не знаешь, милая.

– Можешь устроить встречу с Энн и Бобом Джуниором? Ну пожалуйста!

Пламя свечи освещает морщинки на ее лице.

– Мы уже несколько лет не видели его детей. Это все равно что разворошить муравейник. Ты уверена, что этого хочешь?

Нет, я совсем в этом не уверена. В сущности, лучше было бы мне до конца дней не видеть детей Боба. Но я не могу. Я обязана им, а также человеку, чью репутацию я испортила.

– Да. Прошу тебя. Мне необходимо это сделать, мама.

Она смотрит в вечернюю темноту:

– Что, если они не приедут?

– Скажи им, что это крайне необходимо. Скажи то, что сочтешь нужным. Они должны услышать об этом от меня. Все остальное будет трусостью.

– Когда?

– Мы можем договориться на субботу? Пожалуйста!

Она кивает. Не сомневаюсь, она думает, что я надеюсь на прощение с их стороны. Но дело не во мне. Я надеюсь, они простят Боба.

Глава 40

Усевшись на табурет, я пытаюсь запихнуть в себя сэндвич с тунцом, пока мама моет вишни для пирогов. В который раз я смотрю на часы. Они приедут через три часа. У меня сводит живот, и я откладываю сэндвич на тарелку.

Мама стоит в профиль ко мне, промывая ягоды в металлическом дуршлаге. На ней белые капри и блузка без рукавов.

– Ты сегодня красивая, мама.

Она с улыбкой поворачивается ко мне:

– Я подумала, тебе понравится.

– Да, очень. – Я вижу на кухонной столешнице идеально раскатанное тесто для пирога. – Ты ведь всегда любила печь, да?

Она оглядывает тесто:

– Ничего особенного, как и у тебя в Новом Орлеане. Добрые старые фруктовые пироги, и печенье, и пирожные. Все то, что пекла моя мама. – Плечом она отводит с лица выбившуюся прядь волос. – Надеюсь, им понравится пирог с вишней. Однажды, несколько лет назад, они приехали на Рождество. Стейси, бывшая жена Джуниора, съела два куска. – Мама бросает взгляд на часы над плитой. – Энн собиралась выехать из Висконсина в восемь, то есть должна добраться сюда к трем. Джуниор обещал приехать примерно в то же время. На обед я приготовлю запеканку со спагетти. И разумеется, салат.

Она тараторит без умолку. Я замечаю, что у нее дрожат руки:

– Мама, как ты себя чувствуешь?

Она поднимает на меня взгляд:

– Честно? Я совершенно выбита из колеи.

Пересыпав вишни в миску, она бросает дуршлаг в раковину. Я вздрагиваю от металлического лязга.

Я встаю, подхожу к ней и обнимаю за плечи:

– Что такое?

Она качает головой:

– Они давно не виделись с Бобом. И не представляют, что их ждет. А Энн? Она переживает второй развод. Когда я позвонила, она накинулась на меня, говоря, что просьбой приехать я вывела ее из себя.

Я закрываю глаза:

– Прости, мамочка. Это все из-за меня.

Она бросает взгляд в сторону спальни, где дремлет Боб, и понижает голос, будто он может услышать и понять разговор:

– Я сказала ей, что, возможно, она увидит его в последний раз.

Я сдерживаю дыхание. Мама, наверное, права. С тех пор как его, насквозь промокшего, в среду вытащили из катера, он ничего не говорит. И кашель у него не проходит. Я вновь чувствую себя виноватой. Отправился бы он к катеру, если бы в прошлом месяце я не устроила ему прогулку по воде?

– Мне так жаль, мама. У тебя и так куча хлопот, а я еще тебе добавляю.

С трудом сглотнув, она поднимает руку, словно останавливая меня:

– И Джуниор, всегда такой вежливый, тоже был не в восторге.

– Сколько же неприятностей я доставила!

Впервые мама не скрывает раздражения:

– Да уж. Надо отдать тебе должное. Надеюсь лишь, что еще не слишком поздно. Надеюсь, Боб их узнает.

Ее слова огорчают меня. Это ошибка. У нас с мамой нереалистичные ожидания.

Она засыпает вишни чашкой сахарного песка.

– Может быть, хотя это маловероятно, Боб поймет, что его простили.

Простили Боба? Волоски у меня на загривке встают дыбом. До чего странно, что мама это говорит. Зачем его прощать, если он не сделал ничего дурного?

* * *

Мама стоит у окна гостиной, каждые пять минут поглядывая на наручные часы. Без двадцати три на подъездной дорожке останавливается фургон.

– Энн приехала, – сообщает мама, доставая из кармана губную помаду и прикасаясь к губам. – Пойдем встретим ее?

У меня гулко стучит сердце. Из окна я вижу, как из машины выходит женщина средних лет. Она высокая, у нее волосы с проседью до плеч. С пассажирской стороны появляется девочка на вид лет девяти.

– Она привезла с собой Лидию, – говорит мама.

Меня переполняют эмоции: грусть, ужас, облегчение. Эта женщина меня распнет. И я это заслужила.

Вслед за фургоном подъезжает другой автомобиль – белый пикап. Он напоминает мне о машине Эр-Джея, и я успокаиваюсь при мысли, что, независимо от исхода сегодняшней встречи, я увижусь с ним в понедельник. Я расскажу ему о своем прошлом, после чего можно будет начать жизнь с чистого листа. Почему-то я знаю, что он все поймет.

Пикап медленно останавливается за фургоном. Энн и Лидия ждут. Одновременный приезд отпрысков явно спланирован.

Сердце у меня готово выпрыгнуть из груди. Мне не хватает воздуха. Отвернувшись от окна, я подхожу к креслу с откидной спинкой, куда мы с мамой заранее усадили Боба. Я причесала ему волосы, а мама побрила его. Сейчас он не спит, у него на коленях лежит без дела газета. Его больше интересуют очки, которые он вертит в руках, теребя пластмассовые дужки.

Я забираю у него газету и приглаживаю клочья седых волос на голове. Он кашляет, и я протягиваю ему салфетку.

– Как хорошо, что вы приехали, – слышу я голос мамы через открытую дверь.

Они входят в дом. На меня надвигается крошечная гостиная. Мне хочется убежать.

– Спасибо, Сюзанна, – произносит мужской голос.

Я резко оборачиваюсь. И тут я вижу его.

Эр-Джея.

Глава 41

До меня не сразу доходит. Что Эр-Джей здесь делает? Как он меня разыскал? Я с улыбкой делаю к нему шаг, но выражение его лица заставляет меня оцепенеть. Он уже сложил кусочки пазла. Я тоже.

Боже правый! Эр-Джей – Роберт Джуниор, сын Боба.

– Ты Ханна. – Это не вопрос, а скорее обвинение, у него мрачный вид, и он смотрит вниз. – Господи, мне так жаль!

– Эр-Джей… – начинаю я, но не нахожу других слов.

Он думает, я та девочка, к которой приставал его отец. Через секунду он узнает правду. Но сейчас я не в силах говорить.

Он подносит руку к губам, пристально смотрит на меня и качает головой:

– Только не ты.

Печаль в его глазах разрывает мне сердце.

– Ты знакома с Джуниором? – спрашивает мама.

Мне так сильно сдавило горло, что я едва дышу. Видимо, я киваю, потому что она не повторяет вопрос. Время остановилось. Конечно. Почему я не догадалась? Теперь все встает на свои места. Он вырос около Детройта. Его родители развелись, когда он учился в колледже. Он не смог простить отца – за что, он не говорил. Тогда спросить было неловко, но теперь я знаю. Все эти годы Эр-Джей считал своего отца монстром.

Моя мать знакомит меня с Энн, а в это время Эр-Джей подходит к своему отцу.

Я стараюсь разглядеть в серо-голубых глазах дочери Боба хотя бы искорку тепла, но нахожу только лед. Я протягиваю ей свою дрожащую руку. Энн небрежно пожимает ее. Она не удосуживается познакомить меня с дочерью, и я делаю это сама.

– Я Ханна, – говорю я худенькой девочке в джинсовых шортах и майке.

– Я Лидия, – простуженным голосом отвечает она, уставившись на меня снизу вверх.

Если правда, что дети видят в человеке его истинную сущность, то Лидия – скорее исключение. Она восхищенно смотрит на меня как на звезду, хотя в действительности я сбившийся с курса снаряд, истребивший ее семью.

Энн поглядывает на полулежащего в кресле отца, но не делает попыток подойти к нему. Я заставляю себя дотронуться до ее руки. Я говорю громко, чтобы Эр-Джей меня тоже услышал:

– Я попросила маму пригласить вас сюда. – Я замолкаю, делаю глубокий вдох, сжимаю и разжимаю кулаки. Я могу, и я должна. – И я хочу кое-что вам рассказать.

– Могу я предложить вам напитки? – с улыбкой спрашивает мама, словно принимает гостей, но в ее голосе чувствуется дрожь; она явно в шоке. – У меня есть чай, лимонад. Или, может, хочешь кока-колу, Лидия?

Лидия собирается ответить, но Энн обрывает ее.

– Давайте поскорее покончим с этим, – говорит она, словно уже знает, зачем она здесь и что я собираюсь сказать. – Нам надо возвращаться к себе. – Она кладет руку на плечо дочери. – Выйди пока на улицу.

Они собираются вечером уезжать? До Мэдисона семь часов пути. Нет. Должно быть, остановятся в мотеле или даже у Эр-Джея. Я думаю о приготовленном мамой обеде и о ее тактичной просьбе ко мне переночевать на диване, чтобы Энн смогла занять крошечную гостевую комнату. Я помогала маме менять постельное белье и смотрела, как она срезает в саду пионы, чтобы поставить в вазу. Еще одно разочарование для женщины, которая хочет, чтобы к ней относились благосклонно. Возможно, мой отец был прав, говоря, что ключ к счастью – не ждать от жизни многого.

После того как Лидия уходит, Энн устраивается на диване, а мама – на подлокотнике кресла Боба. Эр-Джей садится на дубовый стул, заранее принесенный мамой из кухни.

Я поднимаю два мешочка с камнями, которые предварительно положила на кофейный столик.

– Хочу принести свои извинения, – стоя перед ними, говорю я. – Я приезжала сюда месяц назад, надеясь помириться с вашим отцом. Понимаете, когда мне было тринадцать – не намного больше, чем сейчас Лидии, – я приняла случайное прикосновение за умышленное. Я солгала.

Впервые я назвала это ложью. Была то оговорка или я наконец намерена это признать? Хоть убей, до сих пор не знаю! Но на сегодняшний день это ложь. Не имя доказательств, только так могу я назвать свою тогдашнюю реакцию.

– Возможно, вы слышали об этих Камнях прощения. Один из них я передала своей маме, а другой вашему отцу. Теперь я хочу передать по одному каждому из вас.

Эр-Джей опирается локтями о колени, опустив подбородок на сложенные кисти рук. Взгляд его направлен в пол. Энн безмолвствует. Я перевожу глаза на Боба. Он спит, откинув голову на подушку, очки съехали с носа. Я внутренне напрягаюсь.

– Я думала, что, если передам камень вашему отцу, это избавит меня от стыда, хотя бы в какой-то степени. Но суть в том, что примирения я не добилась, потому что мне необходимо попросить прощения у вас двоих. – Я достаю из каждого мешочка по камню. – Энн, – я подхожу к ней, – пожалуйста, простите меня за то, что я сделала вам и вашей семье. Знаю, что никогда не смогу вернуть вам потерянное время. Мне очень жаль.

Она не спускает глаз с камня в моей протянутой руке, и я жду, стараясь, чтобы рука не дрожала. Она не намерена принять его, и я не виню ее. Когда я готова убрать руку с камнем, она протягивает ко мне свою. На краткий миг наши взгляды встречаются. Она выхватывает у меня камень и засовывает в карман.

– Спасибо, – с облегчением вздохнув, произношу я.

Но я понимаю, что это всего лишь жест. Камень-то она приняла, но это не значит, что его мне вернут с любезным поклоном и письмом, в котором объявлено о моем прощении. Но это лишь начало – все, на что пока я могу надеяться.

Один я отдала, и еще один ждет своей очереди. Я подхожу к Эр-Джею.

Он по-прежнему не поднимает глаз. Я смотрю на него сверху вниз, мечтая прикоснуться к этим непокорным каштановым кудрям. Его руки сложены, как на молитве. Он представляется мне таким безгрешным. Эр-Джей – безупречный человек, ну а я – грешница. Разве может быть успешным столь неравный союз?

Прошу Тебя, Господи, помоги мне сделать это! Помоги пробиться к нему! Моей задачей на сегодня было смягчить их сердца, подготовить почву для последнего нежного прощания с отцом. Но теперь все изменилось. Я люблю этого человека. И мне необходимо его прощение.

– Эр-Джей, – произношу я дрожащим голосом, – мне очень, очень жаль. Не знаю, найдешь ли ты в своем сердце силы простить меня, но надеюсь, еще не слишком поздно изменить свое отношение к отцу. – Я протягиваю ему камень на ладони. – Пожалуйста, прими это как символ моего раскаяния. Если бы я могла повернуть время вспять…

Он поднимает голову и смотрит на меня. У него налитые кровью глаза. Он протягивает ко мне руку, как при замедленной съемке. На меня нисходит неимоверное облегчение.

Сначала я слышу треск и только потом чувствую удар. Камень летит через комнату, ударившись в панорамное окно.

Мои глаза наполняются слезами. Сжимая горящую от боли ладонь, я смотрю, как Эр-Джей поднимается со стула и устремляется к двери.

– Джуниор! – вскакивая на ноги, вскрикивает мама.

За ним захлопывается входная дверь. Из окна я вижу, как он шагает к пикапу. Нельзя позволить этому случиться. Я должна убедить его.

– Эр-Джей! – Я выбегаю за дверь и спускаюсь по ступеням крыльца. – Подожди!

Он рывком открывает дверь пикапа. Я не успеваю добежать до подъездной дорожки, его пикап срывается с места. Смотрю, как облако пыли опускается на грунтовую дорогу, и вспоминаю тот день, когда мама стояла в конце подъездной дорожки, а из-под колес отцовской машины вылетала галька.

* * *

Всего лишь пять часов вечера, когда мы вчетвером садимся за стол. Когда запеканку из спагетти вынули из духовки, Боб все еще спал в своей комнате, и Энн настояла, чтобы мы не будили его. Я замечаю, как мама с облегчением вздыхает. Похоже, этот день дурно повлиял на всех, включая Боба. Ему было бы неуютно за столом с малознакомыми людьми. Вероятно, маме хотелось поберечь достоинство Боба.

Мы сидим за столом, доедая пирог с вишней. Я делаю вид, что ем, а сама гоняю вишенки по тарелке. Я просто не в состоянии глотать. Горло сжимает спазм каждый раз, когда я думаю об Эр-Джее и о выражении боли и отвращения в его глазах.

Энн молчит, как и я. Мама пытается разрядить обстановку, передавая гостям коробку с мороженым и предлагая еще пирога.

Мы действительно ожидали, что вшестером пообедаем вместе, возможно, откроем бутылку вина, будем смеяться и болтать? По прошествии времени это кажется нереальным. Как глупо с моей стороны! Эр-Джей и Энн не мои брат и сестра. У них нет причины прощать меня. Удивительно, что Энн все еще здесь. Возможно, ей немного неудобно из-за реакции брата. Или, может, она пожалела мою маму, узнав, что та приготовила обед.

К счастью, Лидия нарушает неловкое молчание. Она тараторит о своем приступе бронхита, о лошади по кличке Сэмми и о лучшей подруге Саре.

– Сара умеет делать сальто назад. Она занимается гимнастикой. А я умею делать только сальто вперед. Могу показать, Ханна, если хочешь.

Я улыбаюсь, благодарная детской беззаботности Лидии. Если бы она только знала, какую боль я доставила ее матери. Отодвинув стул, я бросаю на стол салфетку:

– Конечно. Поглядим на твои достижения.

– Пять минут, – предупреждает Энн. – Нам пора ехать.

– Но мне надо попрощаться с дедушкой.

– Только побыстрее.

Я выхожу вслед за Лидией из кухни. За спиной слышу голос мамы:

– Еще пирога, Энн? Чашечку кофе?

– Ты любишь своего дедушку, – говорю я Лидии по пути во двор.

– Ага. Я видела его всего раза два. – Лидия сбрасывает желтые сандалии. – Мне всегда хотелось иметь дедушку.

Ее я тоже лишила Боба. А бедный Боб до сего дня не знал своей внучки. Лидия мчится через двор, делает сальто и четко приземляется. Я хлопаю и улюлюкаю, хотя сейчас душа к этому у меня не лежит. Могу думать лишь о хаосе, в который благодаря мне погрузилась не одна жизнь.

– Браво! Думаю, тебе светит летняя Олимпиада две тысячи двадцатого года.

Она кашляет и засовывает ноги в сандалии:

– Спасибо! На самом деле я хочу организовать танцевальную группу. Через два года я перейду в среднюю школу. Мама хочет, чтобы я занималась футболом, но меня от него тошнит.

Я смотрю на это свободолюбивое создание – длинные ноги, еле заметный намек на грудь. Такая непритворная красота. Интересно, когда мы начинаем стыдиться этого ощущения радости бытия?

– Будь собой, и все у тебя будет хорошо. – Я обнимаю ее за плечи. – Пойдем попрощаемся с твоим дедушкой.

* * *

Боб лежит на кровати, укрытый оранжево-желтым вязаным шерстяным пледом. Его розовая кожа блестит, а пучки волос торчат во все стороны, что делает его похожим на маленького мальчика. Я взволнована до глубины души. Его глаза распахиваются, когда он слышит лающий кашель Лидии.

– Прости, дедушка.

Отбросив плед, девочка заползает в кровать и устраивается рядом с Бобом. Он с кажущейся непринужденностью поднимает руку и обнимает Лидию. Она прижимается к нему своим маленьким телом.

Я передаю Лидии любимый деревянный пазл Боба, целуя его в шершавую щеку. Он поднимает на меня глаза, и на миг мне кажется, что он узнал меня. Но потом его глаза тускнеют, и он тупо смотрит на пазл.

– Посмотри хорошенько, – указывая на деревянный самолет, говорит Лидия. – Видишь, вот здесь у кусочка не хватает уголка?

Я собираюсь уйти, когда в дверях появляется Энн и заглядывает в комнату. Вижу, как ее взгляд останавливается на кровати, где лежат вместе ее дочь с отцом.

Ее лицо застывает. Быстрыми широкими шагами она пересекает комнату:

– Отойди от него! – Схватив Лидию за руку, она тянет девочку к себе. – Сколько раз я тебе говорила…

– Энн, – вмешиваюсь я, устремляясь к ней, – все в порядке. Я же сказала…

Увидев страдальческое выражение ее лица, я замолкаю. Наши взгляды встречаются. Он обижал тебя? Приставал с домогательствами? Я не озвучиваю свои вопросы. В этом нет необходимости. Она читает их на моем лице.

И она чуть заметно кивает.

Глава 42

Я лежу в маминой гостевой комнате, уставившись в потолок. Все встает на свои места. Сложности Энн в отношениях с мужчинами, ее дистанцирование от отца еще до моего появления на сцене. Всю жизнь она держала это в тайне, и вот появляюсь я, чтобы все обнародовать. Она ни с кем не хотела делиться своей тайной. А мое извинение? Она сразу разгадала его.

Я чувствую, как учащенно бьется сердце. Меня обуревает странное чувство смеси отвращения и сознания собственной правоты. Значит, все эти годы я была права. Я никого несправедливо не обвиняла. Я оправдана в собственных глазах. Могу вернуться в Новый Орлеан и восстановить свою репутацию! Могу сказать маме, что после всего, что мы пережили, я все же была права! Пошлю письмо Эр-Джею – нет, сама поеду на винодельню. Прямо завтра с утра! Скажу ему, что была права. Пусть узнает, что я не была каким-то злобным подростком, пытавшимся разрушить жизнь его отца.

Однако Энн уже уехала. Что, если никто мне не поверит? У меня нет доказательств. Что, если я неправильно истолковала невинный кивок как подтверждение отвратительного поступка?

Но это выражение ее лица, ужас и боль. Я знаю, что именно она сказала мне этим едва заметным кивком.

Я обхватываю рукой подушку. Невозможно провести остаток дней, без конца сомневаясь в своей правоте. Будь у меня хоть какое-то доказательство, подтверждающее для Эр-Джея – и меня – мою правоту.

Я вскакиваю с кровати. Но у меня есть такое доказательство. И я определенно знаю, где его найти.

* * *

Серп луны оставляет на водной глади озера серебряный след. Я мчусь к озеру, скользя голыми ступнями по мокрой траве. Передо мной, как заяц, прыгает луч фонарика. Дойдя до катера, я вся дрожу. Бросаю фонарик на спасательный жилет и хватаю ящик с рыболовными снастями.

Пытаюсь вставить в замок крошечный ключ. Замок заржавел, и ключ не входит. Пробую снова, пихая ключ в ржавый замок.

– Черт бы тебя побрал! – ругаюсь я сквозь стиснутые зубы, потом тереблю замок голыми руками, пока они не начинают болеть, но все напрасно.

Я откидываю волосы со лба и опускаю голову. Там, на дне катера, я замечаю старую отвертку. Одним коленом я упираюсь в ящик со снастями и просовываю отвертку под металлическую защелку. Тяну со всей силы:

– Открывайся, черт возьми!

От попыток сломать замок у меня сводит пальцы. Бесполезно. Замок не поддается.

Я свирепо гляжу на ящик, как на живого человека:

– Что ты там прячешь, а? – Я пинаю его ногой. – Порножурналы? Детское порно?

Ругнувшись, я пытаюсь еще один раз. Теперь крошечный ключ входит в замок, как в новый.

Поднимаю металлическую крышку, и в нос мне ударяет затхлый запах плесени и табака. Направляю внутрь луч фонарика, со страхом ожидая того, что могу найти. Но лотки пусты. Ни поплавков, ни приманок. Только колода карт и полупустая пачка «Мальборо». Я приподнимаю влажную пачку. И там, на дне ящика, вижу пластиковый пакет для сэндвичей, кое-где разошедшийся по швам.

Я направляю луч фонарика на пакет, сердце гулко стучит в груди. Пакет набит чем-то вроде фотографий… глянцевых журнальных фото. К горлу подкатывает тошнота. Уверена, что это порнография. Возможно, там есть даже письменное покаяние. Тянусь к пакету, как к своему спасению.

Едва мои пальцы прикасаются к нему, как я замираю. В голове звучат слова Дороти – настолько ясно, словно она сейчас сидит в катере у руля. Уверенность – удел глупца. Учись подвергать все сомнению.

Я обращаю лицо к небесам.

– Нет! – жалуюсь я. – Я так устала от неопределенности!

Устремив взгляд на плоскую серую гладь озера, я думаю об Эр-Джее. Этот пакет мог бы восстановить мою репутацию. Эр-Джей узнает правду. Раз и навсегда. И он наверняка простит меня.

Но он никогда не простит отца. Этот шрам никогда не затянется.

Я опускаю голову в ладони. Фиона права. Мы храним тайны по двум причинам: чтобы защитить себя или защитить других. Альцгеймер сделал Боба безвредным. Мне не нужна больше защита от него. Но тем, кто его любит, эта защита нужна. Мне необходимо защитить их правду.

Я захлопываю крышку ящика. Никому не нужна эта правда. Ни Эр-Джею. Ни моей маме. Ни моим старым поклонникам или бывшим работодателям. Ни даже мне. Научусь жить в неопределенности.

Дрожащими руками я защелкиваю замок. Не давая себе времени на раздумье, я снимаю с брелка маленький ключ и, размахнувшись, со всей силы забрасываю его в озеро. Ключ на миг застывает на лунной дорожке, а потом тонет.

Глава 43

Последующие четыре дня я предаюсь печали. Горюю о том, что потеряла дружбу Эр-Джея, горюю об утраченных возможностях. Горюю об уходящем из жизни мужчине, который в соседней комнате борется за каждый вздох, и о женщине, сидящей рядом с ним и напевающей колыбельную песню. Горюю о двух десятках лет, проведенных вдали от мамы, и горюю о супергерое, каким считала своего отца.

Со временем я приду к пониманию того, что мы не так уж отличаемся друг от друга. Все мы – несовершенные человеческие существа, наполненные страхами и жаждущие любви, глупые люди, предпочитающие удобную определенность. Но пока я предаюсь печали.

В 4:30 утра меня будит мама:

– Его не стало.

На этот раз никаких сомнений. Боб умер.

* * *

Просто удивительно, как много узнаешь о человеке на его похоронах и сколько вопросов без ответов будет погребено вместе с ним. На поминальной службе по моему отцу два года назад я узнала, что папа мечтал стать летчиком, но так и не осуществил свою мечту, хотя почему – я не знаю. Сегодня, стоя у могилы Боба и слушая, как рассказывают о борьбе Боба его товарищи из общества «Анонимные алкоголики», я узнаю, что Боб воспитывался в приемной семье. Оказывается, он сбежал из дома в пятнадцать лет и год скитался бездомным, пока один владелец ресторана не взял его под свое крыло, предложив работу на кухне и комнату над рестораном. За шесть лет он сумел все же окончить колледж.

Что произошло в той приемной семье, из-за чего он оказался на улице? И с какими демонами он сражался в той программе «12 шагов»? С алкоголизмом, как он сам признавался, или с чем-то даже более пагубным?

Я держу маму за руку и склоняю голову, пока священник произносит заключительную молитву, прося у Бога прощения. Краем глаза я вижу профиль Эр-Джея, стоящего по другую сторону от мамы. Я закрываю глаза. Прошу, прости Боба и меня. И пожалуйста, пожалуйста, смягчи сердце Эр-Джея.

Священник осеняет себя крестным знамением, и гроб с телом Боба опускают в землю. Толпа расходится один за другим. К моей маме подходит мужчина:

– Ваш муж был хорошим человеком.

– Самым хорошим, – отвечает она. – И ему за это воздастся.

Будь здесь Дороти, она порадовалась бы. Надежда хочет, чтобы ему воздалось. Вера знает, что так и будет.

Я сжимаю мамино плечо и иду к машине, на несколько последних мгновений оставив ее наедине с любимым человеком. При этом я оказываюсь лицом к лицу с Эр-Джеем.

На нем темный костюм и белая рубашка. На миг наши взгляды встречаются. И я не замечаю в его глазах презрения, явно сквозящего неделю назад. Сейчас это скорее разочарование или тоска. Представляю себе, что он тоже горюет о том, что мы с ним потеряли.

Я вздрагиваю, почувствовав, как меня кто-то обнимает за талию, опускаю глаза и вижу Лидию. Она прячет лицо в складках моего платья, ее плечи вздрагивают.

– Привет, милая, – говорю я, целуя ее в макушку. – Все хорошо?

Она крепче прижимается ко мне:

– Я убила его.

Я отодвигаюсь от нее:

– Что ты такое говоришь?

– Я заразила его бронхитом, слишком близко была от него.

Ко мне медленно возвращаются слова ее матери: «Отойди от него!»

Я опускаюсь на корточки и обнимаю ее за плечи:

– Что ты, милая, ты не сделала дедушке ничего дурного.

Она шмыгает носом:

– Откуда ты знаешь?

– Потому что это сделала я. – Я проглатываю ком в горле. – Твой дедушка сам залез в катер, потому что я как-то катала его по озеру. На следующее утро его нашли промокшим и замерзшим. Тогда-то он и заболел, да так и не поправился.

Я вожу по земле носком туфли и докапываюсь до двух камешков. Один даю Лидии, потом беру ее за руку, и мы вместе идем к могиле.

– Но раз ты думаешь, что сделала что-то дурное, шепни об этом Камню прощения, вот так. – Я подношу камень к губам и говорю: – Прости меня, Боб.

Она насмешливо смотрит на камень у себя в руке, но все же подносит его к губам:

– Прости, что заразила тебя бронхитом, дедушка. Но может быть, это в самом деле была Ханна, которая катала тебя на лодке по озеру, и все такое.

Я улыбаюсь:

– Хорошо, а теперь на счет три бросаем камешки в могилу, и дедушка узнает, что мы просим у него прощения. Раз-два-три.

Ее камень падает на гроб. Мой рядом с ним.

– Надеюсь, у нас получилось, – говорит Лидия.

– Надежда – это для слабаков, – заявляю я, беря девочку за руку. – У тебя должна быть вера.

* * *

На узкой кладбищенской аллее остаются две машины – мамин «шевроле» и пикап Эр-Джея. Они припаркованы в тридцати ярдах один от другого. Начинается мелкий моросящий дождь. Мы с мамой рука об руку идем под клетчатым зонтом. Рядом с нами, раскинув руки в стороны, кругами носится Лидия. Она то ли не замечает дождика, то ли наслаждается им. Я оборачиваюсь. Эр-Джей идет рядом с Энн. Она склоняет к нему голову, – видимо, они ведут серьезный разговор. Мне нужно что-то ему сказать. Возможно, я вижу его в последний раз.

Мы уже почти у машины, когда мама останавливается:

– Залезай, милая. Машина открыта. Хочу пригласить детей заглянуть к нам.

Я передаю ей зонтик и смотрю, как она устало подходит к пасынку и падчерице, двум взрослым, которых она никогда толком не знала. Я уже поняла, что они не пойдут к ней домой. И не она тому причиной, а я.

Минуту спустя она возвращается ко мне с нахмуренным лицом, выражение которого подтверждает мою правоту.

Я стою под дождем, глядя, как Эр-Джей все больше удаляется от меня. У меня разрывается сердце. Это мой последний шанс. Надо что-то ему сказать. Но что? Мне жаль? Я до сих пор не знаю, что именно произошло тем вечером? Я учусь жить в неопределенности, а ты?

Вот они доходят до пикапа. Лидия подбегает и запрыгивает на заднее сиденье. Энн забирается на пассажирское сиденье рядом с водителем. Эр-Джей берется за ручку двери. Но вместо того, чтобы открыть дверь, он оборачивается. Сквозь дымку дождя он встречается со мной взглядом, словно почувствовав, что я наблюдаю за ним.

У меня ёкает сердце. Он поднимает голову – простой нейтральный жест узнавания. Но для меня это не простой жест. Это крошечная искра оптимизма. Я отпускаю мамину руку и поднимаю свою.

Я медленно иду к нему, страшась его бегства, если я затороплюсь. Мой каблук застревает в траве, и я едва не падаю. Куда подевались остатки грации? Пытаясь сохранить равновесие и боясь упустить его, я поспешно семеню к нему.

Стою перед ним. С волос и ресниц капают дождинки.

– Мне так жаль, – тяжело дыша, говорю я. – Пожалуйста, верь мне!

Протянув руку, он дотрагивается до моего плеча:

– Я верю. Береги себя.

Он поворачивается к пикапу. И снова я смотрю, как Эр-Джей садится в автомобиль и уезжает.

* * *

Следующие полторы недели мы с мамой освобождаем шкафы и ящики Боба. Она оставляет себе его халат, фланелевую рубашку и три свитера. И не хочет расставаться с его набором для бритья и щеткой для волос.

– Мой муж умер две недели назад, – говорит она, заклеивая скотчем картонную коробку. – А Боба нет уже пять лет.

Она откладывает в сторону две небольшие кучки памятных вещиц для Энн и Эр-Джея:

– Упакую вещи для Энн и отошлю ей. Я подумала, может, Джуниор захочет сам приехать за…

– Нет, мама. Он не приедет сюда, пока я не уеду.

– Тогда давай мы вдвоем отвезем эти вещи на винодельню. Я никогда там не была. Когда Джуниор вернулся домой, Боб уже был далеко отсюда.

– Он не захочет меня видеть.

Меня вдруг поражает, что мужчина, не желающий меня видеть, на самом деле единственный, кто видел. Он видел мое лицо без косметики, видел неловкую девушку с мокрыми волосами и в рваном платье. Он знает о грубой девочке-подростке, возомнившей себя всезнайкой. Эр-Джей знает все мои неприглядные стороны, которые я пыталась скрыть. И вопреки сказочной версии Фионы о прощении, он не в состоянии любить что-то неприглядное.

* * *

К третьей неделе становится очевидно, что мама восстановила силы и может остаться одна. Очевидно также, что я не дождусь вестей от Эр-Джея. Пока не передумала, я рассказываю ей о своих планах.

В первый понедельник июля я загружаю свой чемодан в багажник машины, вновь поражаясь почти невидимому следу, который в последнее время оставляю на земле. Я продолжаю каждый день разговаривать по телефону с Дороти и Джейд, но у меня нет ни работы, ни друга или мужа, ни ребенка, которого можно поцеловать на прощание или о котором можно заботиться. Это освобождает и ужасает одновременно, если подумать, как легко я могу исчезнуть. Я вставляю ключ зажигания и пристегиваюсь ремнем безопасности, надеюсь, что дорога поможет унять мою боль.

– Будь осторожна, – говорит мама, наклоняясь и целуя меня в щеку. – Позвони, когда доберешься до места.

– Ты точно уверена, что не хочешь поехать со мной?

Она кивает:

– Мне здесь нравится. Ты ведь знаешь.

Я вынимаю из сумки кулон с бриллиантами и сапфиром и протягиваю ей:

– Он твой. – Я засовываю платиновую цепочку ей в руку.

Она смотрит на сверкающие камни, и я замечаю на ее лице проблеск узнавания.

– Я… не могу это принять.

– Конечно можешь. Я сделала оценку. Это лишь часть того, что ты заслуживаешь.

Я уезжаю, представляя себе, как она с тяжелым сердцем входит в пустой дом. Обнаружив бумаги на кухонной столешнице, она подумает, что я их забыла. Воображаю себе, как она долго разглядывает официальную оценку и, увидев цифры, прикрывает рот рукой. А потом она распечатает мое письмо и узнает о деньгах, которые я перевела на ее счет. И наконец она получит постановление от моего отца, которое должна была получить двадцать лет назад.

* * *

Выехав на автостраду I-94, я включаю радио. Из динамиков несется звучный голос Джона Ледженда, исполняющего пронизанную сладкой горечью балладу, совершенно не сочетающуюся с сияющим июльским днем. Я пытаюсь сосредоточиться на безоблачном голубом небе впереди, а не на разрывающей сердце песне, которая напоминает мне об Эр-Джее. Неужели я действительно думала, что он позвонит после всех бед, которые я навлекла на его семью?

Сдерживая слезы, я переключаюсь на другую станцию. Терри Гросс берет интервью у молодого писателя. Я нажимаю на клавишу круиз-контроля и еду в потоке машин, слушая успокаивающий голос Терри, чувствуя монотонное гудение дорожного полотна под колесами автомобиля. Сколько же времени прошло с тех пор, как я путешествовала по дорогам?

С улыбкой вспоминаю тот раз, когда мы с Джулией проехали на моей старой «хонде» от Лос-Анджелеса до Нового Орлеана. За то трехдневное путешествие мы преодолели почти две тысячи миль. Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, почему со мной не поехал папа. Он сказал тогда: «С тобой поедет Джулия. Ей все равно нечего делать». Неужели это было правдой? Сейчас эти слова кажутся весьма грубыми.

Я представляю себе Джулию. Она подпевает Бону Джови, и конский хвост из ее светлых волос подпрыгивает в такт музыке. Отдавал ли папа ей должное? Осознавал ли он, насколько она была ему предана даже после его смерти?

Мысленно я решаю, что пришлю ей Камень прощения. Я знаю Джулию, и те припрятанные ею письма должны тяжелым грузом лежать на ее совести. Она должна узнать, что я тоже старалась защитить отца любой ценой, включая свою честность.

* * *

Улицы Чикаго кипят энергией и летней жарой. Только к четырем часам я нахожу старое кирпичное здание на Мэдисон-стрит. Поднимаюсь на лифте на третий этаж, иду по узкому коридору в поисках офиса 319. Сделанная от руки вывеска на двери сообщает, что я на месте.

ГОЛОВНОЙ ОФИС КОНФЕРЕНЦИИ ПО КАМНЯМ ПРОЩЕНИЯ

Через стеклянную дверь я заглядываю в просторную комнату, напоминающую огромный улей с роящимися пчелами. И вот она, пчелиная матка, восседает за письменным столом, уставившись в экран компьютера и прижимая к уху телефон. Я открываю дверь.

Она не замечает меня, пока я не встаю прямо перед ней. Она поднимает глаза, и в них вспыхивает страх. Я понимаю, что бремя ее вины, которое мне предстоит снять, все еще давит на нее.

Я кладу камень на ее стол:

– Это тебе.

Фиона поднимается и подходит ко мне. Мы стоим напротив друг друга, как два смущенных подростка.

– Ты всецело и полностью прощена. На этот раз я говорю серьезно.

– Но я сломала тебе жизнь. – Ее ответ наполовину утвердительный, наполовину вопросительный.

– Мою прежнюю жизнь, – отвечаю я. – И может быть, оно к лучшему. – Отступив назад, я оглядываю комнату. – Нужна дополнительная пара рук?

Глава 44

Я отдаю целое состояние за месяц аренды квартиры в Стритервилле, хотя бываю там редко. Последние четыре недели почти все время я провожу в головном офисе с Фионой и примерно двадцатью другими волонтерами, или готовлю разрешения в городской мэрии Чикаго, или встречаюсь с продавцами и представителями Миллениум-парка. Вечерами мы собираемся в квартире у Фионы на пиццу с пивом или в счастливый час в «Перпл пиг».

Мы сидим в баре «Свитуотер», когда Фиона заказывает мне свой новый любимый напиток «Грант-парк физз».

– Это восхитительный коктейль из джина, имбирного сиропа, лайма, газировки и огурца. Рекомендую пить медленно.

– О боже! – произношу я между глотками. – Уже давно не пробовала такой вкуснятины.

Фиона с улыбкой обнимает меня за плечи:

– Представляешь? Мы, по сути, становимся подругами.

– Угу, не упусти только на этот раз, – заявляю я, и мы чокаемся стаканами.

– Новости есть? – спрашивает она.

Она говорит про Эр-Джея и два последних камня, которые я надеюсь получить.

– От него ничего, – отвечаю я. – Но я получила камень от его сестры Энн.

– Той самой, что, как ты думаешь…

– Ага. Ее сообщение было коротким и загадочным. Что-то вроде: «Прилагаю твой камень. Извинение от тебя принято. Это случилось один раз, давным-давно. Надеюсь, пора отпустить и забыть».

– Значит, он действительно пытался растлить ее. Всего один раз, но все же.

– Возможно. Или она имела в виду тот случай со мной.

Фиона вздыхает:

– О господи! Она ничего тебе толком не сказала. Надо спросить у нее…

Я поднимаю руку:

– Энн сказала вполне достаточно. Она меня простила. И она права. Пора отпустить и забыть.

* * *

Обещанный до семи дождь закончится в одиннадцать. Все мы сегодня руководствуемся поговорками и бабушкиными сказками. В шесть утра мы под проливным дождем отгружаем из головного офиса коробки с футболками и личными принадлежностями.

– Подай мне ту коробку, – просит моя мама Брендона, очаровательного волонтера лет двадцати. – В том фургоне найдется место.

– Конечно, ма.

Со дня ее приезда в четверг Фиона и ее волонтеры стали называть мою маму «ма». Она улыбается каждый раз, как слышит это. Воображаю, что это словцо после многих лет глухоты звучит для нее как симфония.

Облака расходятся сразу после девяти, за час до официального открытия мероприятия. Вокруг расхаживают люди в футболках с надписями: «ПРОСТИ МЕНЯ», «ОДЕРЖИМОСТЬ ПРИЗНАНИЕМ», «ПРОЩЕННЫЙ И ИСКУПИВШИЙ ВИНУ». На моей просто надпись «ПРОЩЕННЫЙ». Не могу претендовать на то, что была прощена или даже искупила вину. Сомневаюсь, что это вообще возможно. Как говорит Фиона, прощение, как любовь и сама жизнь, – штука непростая.

Сегодняшнее мероприятие, к которому мы готовились не одну неделю, занимает все мое внимание. В уголке сознания иногда возникает фантазия: вот бы появился здесь Эр-Джей! Но я отгоняю эту мысль. Отец давным-давно научил меня избегать тщетных ожиданий.

Мы с Фионой снуем между столами, от продавца к продавцу, проверяя, все ли в порядке. Но это всего лишь нервы. Все происходит на автопилоте. Моя мама занята оценкой стоимости выпечки, предложенной местными производителями.

– Шесть долларов за кусок пирога, – говорит она. – Представляешь? Не тем делом я занимаюсь.

В одиннадцать часов я вижу Дороти и всю ее свиту. Она зажата между Мэрилин и Патриком, вцепившись в их руки. Я хватаю маму за руку, и мы подбегаем к ним.

– Привет, друзья! Хочу познакомить вас с моей мамой. Мама, это мои хорошие друзья: Дороти, Мэрилин и мистер Салливан.

– Пэдди, – поправляет он меня.

Дороти протягивает маме руку:

– У вас прекрасная дочь.

– Да, это так, – соглашается мама. – А теперь извините, мне нужно продавать футболки.

Мы машем ей руками, и Мэрилин поворачивается ко мне:

– Ох, Ханна, благодаря тебе все это стало возможным.

– Нет, за это надо благодарить Дороти. Если бы не она, я бы вообще отказалась от идеи с этими камнями.

Чуть поодаль я замечаю Джексона, обнимающего за спину хорошенькую брюнетку с большим животом.

– Ханна, познакомься с моей женой Холли.

Я ощущаю легкий укол зависти. Что бы я не отдала, чтобы быть сейчас замужем и ждать ребенка! Могла бы я искренне простить Джека? Мне приятно думать, что я стала мягче, что теперь я смогла бы простить его. Но, честно говоря, Джек был, пожалуй, прав. Он не стал для меня тем единственным.

Я беру Холли за руку:

– Очень приятно познакомиться, Холли. Мои поздравления с замужеством.

Она с нескрываемым обожанием поднимает глаза на мужа:

– Повезло мне. – Она вновь поворачивается ко мне. – Я слышала, это ты дала ход целой цепочке извинений Руссо.

Я улыбаюсь, думая о Круге всепрощения – от меня к Дороти, Мэрилин, Джексону.

– Ну… на самом деле это сделала Дороти, твоя свекровь.

Джексон качает головой:

– Она так не считает. – Он треплет по плечу невысокого седовласого джентльмена. – Послушай, ты помнишь моего отца, Стивена Руссо?

– Конечно.

Я пожимаю руку бывшему мужу Дороти, который ушел от нее после операции на груди. Интересно, как относится Дороти к его присутствию здесь.

– Я рад, что папа вернул мне камень, – говорит Джек. – Когда-то я был эгоистичным парнем, считавшим, что мое счастье важнее его. Знаю, трудно в это поверить. – Он ухмыляется знакомой кривой улыбкой, которую я, похоже, позаимствовала у него.

– А я послал свой камень Дот, – заявляет мистер Руссо, поглядывая на бывшую жену. – Я был не самым внимательным мужем.

Я наблюдаю за Дороти. Она высоко держит голову, не пытаясь улыбнуться. Но ее лицо выражает покой, которого давно не было.

– Пустяки, – говорит она и быстро поворачивается ко мне. – Мы сегодня встречаемся со Стивеном Уиллисом, моим бывшим учеником, который сейчас живет в Нью-Йорке. Помнишь, Ханна?

– Да. Как могла я забыть твой блестящий план с украденным плеером? – Я поглаживаю руку Дороти. – Развлекайтесь. Я присоединюсь к вам позже. Пойду встречу Джейд у фонтана «Корона».

Пройдя футов тридцать по бетонной дорожке, я слышу, как кто-то зовет меня.

Я оборачиваюсь и вижу Джека, спешащего ко мне.

– Слушай, мама рассказала мне о том, что случилось в Мичигане и что владелец винодельни не простил тебя. Она сказала, ты любишь этого парня.

У меня ноет сердце, мне хочется исчезнуть. Я закатываю глаза, чувствуя, как горит лицо:

– Любовь? Перестань. Я почти не знаю его.

Лицо Джека смягчается.

– Все хорошо, Ханна. Ты умеешь быть нежной.

Мои глаза наполняются слезами, но я сдерживаюсь.

– Это нелепо. – Я пытаюсь рассмеяться и прячу лицо. – Прости.

– Это не мое дело, но не упусти свой шанс, Ханна. Если ты действительно любишь этого парня, борись за него. – Джек стискивает мою руку и уходит.

Голову заполняют мысли об Эр-Джее, словно охранник, которого я наняла, чтобы держать их в узде, ушел с поста. Как он там? Думает ли обо мне? Никогда не отказывайся от того, кого любишь. Разве я отказалась от Эр-Джея? Нет. Это он отказался от меня.

* * *

Джейд стоит рядом с креслом на колесах, в котором сидит ее отец. Оба с явным удовольствием разглядывают фонтан. Она указывает на гигантский водяной экран, на который проецируется цифровое изображение лица подростка. Из его рта извергается каскад воды. Отец Джейд хохочет.

– Ханнабель! – завидев меня, кричит Джейд.

Я обнимаю ее, потом наклоняюсь, чтобы обнять ее отца:

– Как вы себя чувствуете?

Он исхудал, под глазами темные круги. Но улыбается, и объятие его крепкое.

– Давно так хорошо себя не чувствовал.

– На выходных папа с братьями оторвались будь здоров! Да, папа?

Пока мистер Гидденс любуется фонтаном, я отвожу Джейд в сторону.

– Как он? И как ты?

Она улыбается, но глаза грустные.

– Он изможден, но доволен. Теперь речь идет о неделях, а не о месяцах. Не хочу его отпускать, но, если придется, я, по крайней мере, знаю, что он гордится мной.

– И всеми твоими праведными проступками. – Я сжимаю ей руку. – Как дела дома?

– На прошлой неделе Маркус подарил мне розы. В который раз попросил прощения. Клялся, что будет идеальным мужем, если я дам ему еще один шанс.

Опять эти острые углы. Затаив дыхание, я напоминаю себе, что судить не надо.

– Ладно. Это хорошо. Что ты ему сказала?

Она шлепает меня по плечу тыльной стороной ладони:

– Не надо меня уговаривать, Ханна. Что, по-твоему, я ему сказала? Сказала, чтоб проваливал. Ему никак нельзя возвращаться. У меня так: один прокол – и вылетаешь!

– Здорово! – Я хохочу и кружу ее на месте. – Иногда «мне так жаль» совсем не к месту.

Я смотрю на наручные часы. Почти полдень. Со стороны павильона Притцкера я слышу, как оркестр играет «Happy» Фаррела Уильямса.

– Он здесь? – спрашивает Джейд.

Она имеет в виду Эр-Джея. Как и я, она думает: а вдруг он приехал?

– Нет, – отвечаю я. – Он не приедет.

И в какой-то момент я начинаю в это верить. Чувствую, как на меня надвигается завеса тьмы. И в долю секунды я принимаю решение:

– Он сюда не приедет… поэтому я поеду туда, в Мичиган, на винодельню.

Джейд пронзительно кричит:

– Поезжай! Убирайся отсюда! – Когда я бросаюсь прочь, то слышу, как она кричит мне вслед: – Всего тебе наихудшего!

* * *

Когда я говорю маме о своем отъезде, она прикрывает рот рукой:

– Ах, милая, ты считаешь, это хорошая идея? Он знает, что ты здесь. Я рассказала ему об этом мероприятии, когда на прошлой неделе отвозила ему вещи Боба.

Я уязвлена. Мама боится, что меня снова унизят. Она знает, что Эр-Джей никогда меня не простит. Я заглядываю в ее глаза и вижу женщину, живущую скорее по чьей-то указке, чем по собственной воле. Единственный раз, поддавшись своему желанию, она отказалась оставить Мичиган и Боба. Если честно, не могу сказать, было ли это правильное решение.

– Хочешь поехать со мной?

Она оглядывает толпу, и я, по сути, читаю ее мысли. Мама уже много лет не уезжала из Харбор-Ков, не могла позволить себе путешествия, узнавание нового, когда отвечаешь только за себя.

– Если ты этого хочешь.

– Или же можешь остаться в квартире, а в среду вернуться на поезде домой, как и планировала.

Она оживляется:

– Ты не возражаешь?

– Конечно нет. Позвоню сегодня вечером. Если ничего не получится, приеду завтра на машине.

Она обнимает меня на прощание:

– Удачи, милая! – Мама приглаживает мои волосы. – Я всегда с тобой. Ты ведь это знаешь, да?

Я киваю. Мы прошли долгий путь со времени нашего союза матери и дочери тогда, в Чикаго, много лет назад. Изжиты гнев, взаимное осуждение и тяга к определенности. Но наши взаимоотношения не идеальны. Очевидно, что та связь матери и дочери, о которой я мечтала, так и останется мечтой. У нас не будет долгих дискуссий о политике, философии, книгах и искусстве. Нам не суждено разделить пристрастие к хорошему вину, ресторанам и фильмам. Мою маму не назовешь мудрой, проницательной женщиной, раздающей судьбоносные советы и перлы премудрости.

Вместо этого она предлагает нечто более ценное: душевную чуткость и поддержку в трудные моменты.

Глава 45

Когда после четырех я въезжаю на парковку винодельни, вокруг тихо, если не считать отдаленного щебета воробьев в саду. Оглядываюсь в поисках пикапа Эр-Джея, но его нигде не видно. Быстро пересекаю парковку и, увидев вывеску на двери «ЗАКРЫТО», горестно вскрикиваю.

Черт! Тем не менее я стучу в дверь и поднимаю глаза на окна квартиры на втором этаже. Но шторы задернуты. Там безлюдно, как и повсюду на винодельне.

Я падаю на скамью в патио. Слишком поздно. Не следовало приезжать. В душу заползает сомнение, нашептывая, что я недостойна его, что глупо думать, будто такой человек, как Эр-Джей, полюбит меня. Уходи. Уезжай прямо сейчас, пока снова не выставила себя в дурацком свете.

Нет. На этот раз я не сдамся. Буду бороться за Эр-Джея. Может быть, я проиграю, но в конечном итоге буду знать, что не положилась на волю случая.

Чтобы убить время, я брожу вокруг главного здания, каждые пять минут поглядывая на часы. Давай, Эр-Джей! Мне необходимо тебя увидеть.

Я прохожу мимо трактора, стоящего на холме перед деревянным навесом. Под навесом нахожу верстак с набором инструментов. Беру в руки молоток, плоскогубцы, отвертку. На ручке каждого инструмента инициалы «РУ». Роберт Уоллес. Плотницкие инструменты Боба. Дар моей мамы Эр-Джею.

Нога натыкается на что-то твердое. Я отступаю назад, прищурившись. Под верстак засунут ящик. Волоски на руках встают дыбом. Нет, не может быть!

Медленно опускаюсь на корточки и заглядываю под верстак. У меня перехватывает дух. Красный металлический ящик Боба со снастями.

Оглядываюсь по сторонам. Никого. Двигаюсь осторожно, словно вхожу в бурный поток, грозящий вновь поглотить меня в поисках определенности.

Сердце бешено бьется. Может, появление этого ящика – некий знак? Надо ли мне проверить содержимое?

Обеими руками я выдвигаю старый ржавый ящик из укрытия. Он почти ничего не весит. В одно мгновение я принимаю решение. Засуну его в мой багажник. Позже выброшу в мусорный контейнер, избавив Эр-Джея от возможности обнаружить пакет с фотографиями, находящийся внутри.

В тот момент, когда металлический ящик попадает на свет, я охаю. Теперь крышка открыта, как разинутая пасть крокодила. Я заглядываю внутрь.

Единственная вещь внутри – это ржавый замок, крючок которого отрезан ножовкой. Кто-то – без сомнения, Эр-Джей – разгадал наконец тайну.

* * *

Сад исчезает в вечернем сумраке, унося с собой дневное тепло. Я нахожу в машине свитер и, закутавшись в него, иду к столу для пикников. Положив локти на стол, я опускаю на них голову и смотрю на ряды вишен, едва различимых в полумраке. Потом перевожу взгляд на мерцающие вдали огоньки, пока веки у меня не начинают тяжелеть.

* * *

Почувствовав прикосновение к плечу, я вздрагиваю. Кромешная тьма. Моргаю, пока не начинаю различать лицо человека.

– Эр-Джей…

Я распрямляю спину, вдруг не на шутку смутившись. Он может подумать, что я не в себе, раз заснула здесь, в его владениях. Или, хуже того, ненормальная, преследующая его.

Каждый инстинкт подсказывает мне бежать. Этот человек не хочет меня видеть. Он не намерен прощать меня. О чем я только думала? Но не могу. Не хочу. Я слишком далеко зашла и слишком много потеряла.

Он садится рядом со мной, едва не касаясь меня плечом. Наши лица так близко одно от другого.

Я кладу руку себе на грудь, пытаясь успокоить сильно бьющееся сердце, и заставляю себя взглянуть ему в глаза.

– Пожалуйста, почувствуй это. – Дрожащей рукой я беру его руку и прижимаю к своему колотящемуся сердцу. – Посмотри, как ты меня напугал. – Он пытается убрать свою руку, но я не отпускаю. – Прошу, умоляю тебя, Эр-Джей, прости меня, пожалуйста. – Я закрываю глаза. – И я напугана до смерти, потому что в твоей власти прямо сейчас разбить это сломленное сердце или исцелить его.

Я отпускаю его руку, и она повисает. Он пристально смотрит на меня. Желваки на его челюсти играют. Я отворачиваюсь, жалея, что не могу исчезнуть. Вот так. Все кончено. Я открыла ему душу, а он молчит. К глазам подступают слезы, и я поднимаюсь. Надо уходить отсюда, пока он не увидел моих слез.

У меня перехватывает дыхание, когда я чувствую, как он, сжав мое запястье, тянет меня вниз. Я поворачиваюсь к нему. У него ласковые глаза. Он улыбается и проводит костяшками пальцев по моей щеке:

– Я проделал весь этот путь до Чикаго и обратно, а ты способна только на это?

Я подношу руку к губам:

– Ты ездил в Чикаго? Сегодня? Чтобы разыскать меня?

Он кивает:

– Как-то одна знакомая девушка сказала мне: «Если любишь человека, ни за что от него не откажешься».

– Именно поэтому я и приехала сюда.

Он обхватывает ладонями мое лицо и наклоняется ко мне. Я чувствую на губах его мягкие губы и закрываю глаза. В этом мгновении есть все, на что я надеялась. Да, именно таким я себе и представляла его.

Я вынимаю из кармана камешек. Он гладкий и мягкий, и после многих месяцев я едва не воспринимаю его как утешение. Но нет. Это бремя.

– Я пыталась вручить его тебе в мамином доме. И я снова прошу тебя, Эр-Джей, прости меня, пожалуйста!

– Да, я прощаю тебя. – Эр-Джей берет камешек, пристально вглядывается в меня и проводит рукой по моим волосам. – Ты хороший человек, Ханна. Очень хороший человек.

Горло сводит от спазма, и я закрываю глаза. Такие простые слова в свой адрес я жаждала услышать всю жизнь. Это хочет услышать каждый.

– Спасибо.

– Жаль, я так долго к этому шел. – Он поворачивает камешек на ладони. – Когда не можешь простить себя, трудно бывает простить другого человека.

Я задерживаю дыхание, ожидая, когда он расскажет о том, что обнаружил в ящике для снастей.

– Я никогда не говорил тебе, почему взял Зака и Иззи под свое крыло.

Я моргаю.

– Они твои дети, – без всякого осуждения говорю я.

– Нет. – Эр-Джей кусает нижнюю губу. – Их отец работал у меня. Не раз являлся на работу пьяным. После десятка предупреждений я уволил его. Он умолял дать ему еще один шанс, но я не стал слушать.

– Ты сделал то, что должен был.

Эр-Джей катает камешек на ладони:

– Ну… на самом деле не надо было. Как-то по дороге домой Рас купил коробку «Джека Дэниелса». Заснул на полу кухни, да так и не проснулся.

Я закрываю глаза:

– Ох, Эр-Джей!

– Человек нуждался в помощи, а я отвернулся от него.

Я стискиваю его руку:

– Отпусти и забудь. Прости себя. Как мне кажется, для нас это единственный выбор.

С минуту мы сидим молча с переплетенными руками, а потом он поднимается.

– Пойдем, – говорит он, помогая мне встать. – Хочу кое-что тебе показать.

Эр-Джей берет фонарик и ведет меня через парковку к гравийной дорожке. Я с облегчением вздыхаю, когда мы проходим мимо навеса, и он ни словом не упоминает ящик со снастями.

Взявшись за руки, мы идем через темный сад, и он рассказывает, как нашел на мероприятии мою маму.

– Я не поверил, когда она сказала, что ты уехала. Я сказал ей, что сразу еду обратно, и попросил, чтобы она тебе не звонила. Хотел преподнести сюрприз. По дороге домой я ехал на скорости девяносто миль в час. Я так боялся, что, когда приеду, тебя уже здесь не будет.

– Я бы не уехала. Ждала бы вечно. – (Он берет мою руку и целует.) – Никак не укладывается в голове, что ты закрыл винодельню в субботу. Я знаю, как здесь ценятся летние уик-энды.

– Можешь мне не верить, но этот год обещает быть одним из самых успешных. – Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз. – Вот если бы найти хорошего пекаря. Я бы его озолотил. Знаешь кого-нибудь?

– На самом деле знаю. Но она идет в комплекте – дуэт матери и дочери.

– Правда? – Он сжимает мою руку. – Вы наняты. Обе.

Мы проходим еще сотню ярдов, когда Эр-Джей останавливается у огромного клена.

– Это все твое. – Глядя вверх, он похлопывает по стволу. – Мы ждали тебя.

На высоте футов двенадцать над нами в гуще подрагивающих веток и листьев установлен деревянный домик. Я смотрю на Эр-Джея сквозь дымку слез:

– Ты… это для меня?

Он кивает.

Я обнимаю его за шею, целую в губы, щеки, лоб. Засмеявшись, он начинает кружить меня. Потом опускает на землю, и я сразу хватаюсь за лесенку.

– О нет, нельзя, – загораживая лесенку, говорит он. – Туда нельзя без секретного пароля.

Я наклоняю голову набок:

– Ладно. И какой же секретный пароль?

– Ты его знаешь. Сама мне сказала. Вспомни.

Я улыбаюсь, вспоминая тот вечер с обедом, когда рассказала ему о своей мечте иметь домик на дереве. Когда он спросил о секретном пароле, я выпалила: «Знаешь, Эр-Джей, у меня есть бойфренд».

– Давай! – требует он, сверкая глазами. – Ты же помнишь.

Я в нерешительности:

– У меня… есть… бойфренд?

Он улыбается:

– Правильно. А дальше?

На секунду я задумываюсь:

– Эр-Джей?

Он кивает. Я повторяю пароль срывающимся голосом:

– У меня есть бойфренд Эр-Джей.

– Как это звучит? – шепчет он.

– Великолепно!

* * *

На следующее утро в воздухе разлит туман, и мы прогуливаемся вдоль залива. Мои волосы завязаны в конский хвост, а лицо порозовело от грубого местного мыла. На мне одна из его старых рубашек и легинсы, в которых я сюда приехала. Эр-Джей обнимает меня рукой за плечи, и мы шагаем в счастливом молчании.

Вчера я не стала спрашивать его о ящике для снастей. И никогда не спрошу. Насколько я понимаю, с момента моего признания в маминой гостиной, с которого минуло девять недель, произошло одно из двух. Либо Эр-Джей обнаружил, что мое обвинение было справедливым, либо он научился прощать меня. И мне не важно, что именно произошло.

Мы останавливаемся на берегу, и он достает камешки из кармана. Один он держит в левой руке, а другой кладет мне на ладонь – тот самый, что подразумевает мое прощение. Эр-Джей поглядывает на меня, и мы вместе бросаем камни – и бремя, что они символизируют, – в озеро. Мы стоим, рука в руке, наблюдая, как по воде расходятся круги. Вскоре легкая рябь совершенно исчезает, и никто, кроме Эр-Джея и меня, никогда не узнает о существовании этих камней и вызванном ими волнении.

Благодарности

Искренне признательна моему замечательному агенту Дженни Бент, которая своим энтузиазмом, убежденностью и тактичным подталкиванием способствовала публикации моего второго романа.

Я в восторге от сотрудничества не только с Дженни, но и с издательской командой, возглавляемой Клэр Ферраро и чудесным редактором Дениз Рой. Моя искренняя благодарность и восхищение Эшли Макклею, Кортни Нобайл, Рэйчел Бресслер, Джону Фейгану, Мэтью Даддоне и всему отделу сбыта в «Penguin/Plume». Не могу не упомянуть и Викторию Лоус, настоящую жемчужину за кулисами. Виктория, вам нет равных в искусстве носить шляпки.

Моя глубочайшая любовь и благодарность моему потрясающему мужу Биллу. Более опытная писательница нашла бы слова, выражающие мою благодарность тебе. Благодарю моих любящих родителей, моих замечательных тетушек, кузенов, приемных детей и мою сестру Натали Кифер, продолжающую собирать друзей на каждое книжное мероприятие.

Особая благодарность Дэвиду Спилману, моему талантливому зятю и консультанту NOLA. Благодарю замечательных тележурналистов, щедро предлагавших свою экспертизу: Шери Джонс, Ребекку Ренье и Келси Кифер. Высоко ценю помощь моей дорогой подруги и коллеги-учителя Джины Блюмлейн в описании блестящей сцены с украденным плеером, которую я включила в свой роман. Дополнительная благодарность Саре Уильямс Кроуэлл за приглашение в мой первый книжный клуб и рассказ о белой ковровой дорожке. Я хотела включить эту историю в свой роман как дань уважения твоему прекрасному духу, а также твоим родителям Дону и Нэнси Уильямс.

Моя любовь и признательность моим замечательным друзьям за каждое доброе слово и выражение поддержки. Сердечная благодарность моей великодушной добровольной помощнице Джуди Грейвс. Это большая удача для писателя иметь такого друга, как вы.

Моим первым читательницам Эми Бейли Олл и Стейси Карл: ваши замечания и предложения были бесценны. И, Эми, ты лучшая помощница при написании текстов, какая только может быть у писательницы.

Благодарю всех книжных продавцов, блогеров, все книжные клубы, любезно приглашавшие меня или продвигавшие мою книгу. Это большая честь для меня. Особая благодарность Кэти О’Нил из «R Club» и Мэрилин Тернер из дома для престарелых в Фэрвью. А также моей дорогой подруге Дороти Силк с ее неугасимой душой.

Для меня самой ценной привилегией писательства является обретение новых читателей и коллег-авторов, включая Джули Лоусон Тиммер и Эми Сью Натан. Имея возможность делиться сомнениями и радостями с вами, а также с Келли О’Коннор Макнис и Эми Олл, я смогла сэкономить кучу денег на лечении.

Благодарю тебя, мой дорогой читатель, за то, что потратил свое драгоценное время и позволил мне рассказать эту историю. Польщена и благодарю тебя от всего сердца.

И наконец, написав книгу о прощении, я проявила бы беспечность, не сказав: прости меня. И это от души.

Примечания

1

Пожалуйста (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

По Фаренгейту. Т. е. приблизительно +16 °C; приблизительно –9 °C.

3

Закуска (фр.).

4

Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

5

Выбор Софи (по одноименному роману Уильяма Стайрона и его экранизации) – нарицательное обозначение моральной или этической дилеммы, когда любой из доступных вариантов приводит к тяжелым, а иногда и к катастрофическим последствиям.

Content

Лори Нельсон Спилман
Каменная сладость прощения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Благодарности

Примечания