Журнал «Уральский следопыт»

Уральский следопыт, 1958-03

Е. Аблин

На металлургическом заводе

Гравюра на линолиуме

Ежемесячный журнал для детей и юношества.

орган свердловского отделения союза писателей

и Свердловского обкома ВЛКСМ.

№ 3 ИЮНЬ 1958

В номере

ЮНЫМ СЛЕДОПЫТАМ УРАЛА С. А. Степанов

ОДНОЙ ДОРОГОЙ Кл. Рождественская

УРАЛЬСКИЙ ЦЕМЕНТ К- Стешенко

РАССКАЗЫ ЗИМОВЩИКА Евгений Коковин

СЛАВНЫЕ ИМЕНА

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ Светлана Шелехова

ЗАГАДОЧНЫЙ ОСТРОВ ЧТО НАДО ИСКАТЬ

ШАДРИНСКАЯ НАХОДКА

УНИКАЛЬНАЯ ПТИЦА Н. Никонов

ЗАПАДНАЯ КАРЬЕРА Алексей Быков

СИГНАЛ В НЕИЗВЕСТНОЕ Проф. А. А. Малахов

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО КНИГАМ

Ты завершил учебный год.

Ты вправе отдохнуть,

Рюкзак за плечи

И в поход!

Смелее'.

В добрый путь/

Шагай дорогою мечты

За синие хребты,

Наследник – ты,

Хозяин – ты,

Их будущее – ты.

И вот наградой из наград

Тому, кто смел душой,

Заветный клад,

Несметный клад

Отдаст Урал седой!

Проникнись мужеством его

И воедино слей

Биенье сердца своего

И Родины своей.

Свердловское Книжное Издательство 1958

В походе. Фото В. Дизнова.

С ВАМИ ГОВОРИТ С. А. СТЕПАНОВ,

председатель Свердловского совнархоза

ЮНЫМ СЛЕДОПЫТАМ УРАЛА

Мои дорогие юные друзья!

Наша страна находится в полосе больших свершений. Народы Советского Союза успешно решают грандиозные задачи, поставленные Коммунистической партией, строят коммунизм.

Неузнаваемо преобразился лик страны за сорок лет Советской власти. Замечательные заводы, мощные электростанции, миллионы гектаров поднятой целины, освоенные и обжитые районы Дальнего Севера, десятки новых горнорудных районов – все это сделано и открыто руками ваших старших братьев и отцов.

Все меньше и меньше остается на карте государства «белых пятен». Многие завидуют, что не им пришлось стирать эти пятна, думают, что в жизни уже.мало простора для героических подвигов, романтических открытий, замечательных свершений.

Но так ли это? Ведь «белые пятна» – понятие относительное. Это не только те места, куда не ступала нога человека. Белым пятном можно назвать место, хотя и давно обжитое, но слабо изученное в каком-либо отношении. Вспомним, что издревле населены и обжиты районы Южного Урала, но только недавно здесь открыто замечательное Соколовско-Сарбайосое железорудное месторождение. И это далеко не единственный пример. А многое ли мы, например, знаем о запасах строительных материалов в Ирбитском районе, о наличии радиоактивных минералов, скажем, в Серовском районе?

Кому, как не вам, будущим геологам и географам, строителям и охотоведам, придется стирать с карты края такие белые пятна! Большие и замечательные открытия еше ждут вас в жизни.

Но вы и сейчас можете принести много пользы стране своим активным познанием родного края. Учитесь по-хозяйски смотреть на все, что окружает вас. Многим строительным трестам области крайне необходим хороший песок для приготовления бетона, железобетона, штукатурки. Нижний Тагил сидит буквально на голодном пайке – ему не хватает песка. Многим заводам нужна хорошая глина, нужны известняки. Я уже не говорю о том, как важно было бы найти признаки новых месторождений радиоактивных минералов, нефти, угля, меди.

Такое же положение не только в Свердловском экономическом районе, но и в других районах края.

Учитесь смотреть под ногами! Готовьтесь стать полноправными хозяевами своей страны. Вглядывайтесь зорким, следопытским глазом в каждую пядь родного района, маршрута своего туристского путешествия. Помогайте науке и производству своими следопытскими подарками: пусть небольшими, но важными открытиями и находками. Будьте активными строителями коммунизма!

А. НОВОСЕЛЬСКИЙ

В СВЯЗКЕ

Мы на горном подъеме

идем со страховкой,

в крепкой связке друг с другом

идем.

Не ходи по горам,

не запасшись веревкой,

неизведанным,

трудным,

опасным путем…

Невзначай из-под ног

обрывается камень,

или хрустнет неверный,

подтаявший лед…

И почувствуешь вдруг

пустоту под ногами,

и на миг твое сердце замрет.

Но еще

не оправился ты от испуга

за свою

по откосу скользящую жизнь.

как почувствовал руку

соседа и друга

и услышал над ухом:

– Держись!

На веревке простой

над бедой неминучей

ты повис,

но уверен уже наперед,

что сосед

тебя вытянет снова

на кручу,

ободрит

и вперед подтолкнет.

Одной ДОРОГОЙ

Повесть

Кл. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Рис. В. Васильева

Продолжение. Начало см. в № 2.

5. ГДЕ ФУРАЖКА?

Наутро отец разбудил Александра. – Восьмой час. Пора!

– Я не пойду.

– Это как так, «не пойду»? Ведь сам горный зовет.

– Нечего там делать. И тебе не советую.

Иван Андреевич отошел. Сын ответил таким тоном, что уговаривать было бесполезно.

– Ишь, какое дурацкое рассуждение: «Нечего там делать». Вот возьмут, да и прикроют завод, тогда завоешь с голоду.

– Да будет уж тебе, – остановила его Марфа Калинична. – И без него решится. Пусть парень поспит.

– Вот ты всегда мне наперекор идешь, – вспыхнул Иван Андреевич и, уходя, так хлопнул дверью, что задребезжали стекла.

Его не было часа три. Вернулся веселый, бодрый, будто спрыснутый живой водой.

– Завтра работать! – сообщил он, едва переступив порог.

– И много встало под белый флаг? – Александр искоса поглядел на отца.

– Все пошли… Две тысячи четыреста, говорят…

– Немного же этих всех-то. Две тысячи четыреста – четверть всего народа. Зря, отец, потянулся за ними.

– Тебя не спросил.

– Зря, зря, – повторил Александр с укором. – Отступать – так отступать со всем народом, организованно. А ты слабину выказал перед начальством: «Примите ради бога, хоть на что согласен». А еще ветеран войны, георгиевский кавалер.

Иван Андреевич против обыкновения не одернул сына, сказал только, сердито махнув рукой:

– Тебе хоть кол на голове теши, а ты все свое. При чем тут георгиевский крест?

Весь этот день у Жигулевых было тихо. Иван Андреевич, надев очки, долго перелистывал свою замусоленную расчетную книжку. Потом на видное место повесил рабочую одежду, подтянул кверху медные гирьки часов и лег спать.

Яша вернулся домой позже Александра. Живо раздевшись, юркнул под одеяло.

– Чем это от тебя несет? – спросил Александр.

– Ничем. С Петькой Ширинкиным пузырьки с лекарствами разбирали, может, от этого…

– Иди, помойся.

Яша покорно отправился к рукомойнику. Долго отмывал руки и все-таки, когда воротился, брат сказал:

– Открой дверь! Невозможно дышать. Как в больнице.

Яша распахнул сени и, отодвинувшись к дальней стенке, примолк.

Немного погодя Александр вышел на крыльцо курить. В ворота кто-то осторожно стукнул три раза. Это был условный стук. Борис Абросимов был в пальто, с узелком в руке.

– Ночевать пустишь? – Голос был необычно возбужден. В первую минуту Александр подумал, что Борис выпил.

– Я ушел из дому.

– Совсем?

– Полагаю, что совсем, – с расстановкой и будто с усилием проговорил Борис. – Яшка спит? Ну, вот я тут с краю примощусь. Подушки не надо. Ложись, ложись. Ты не спал еще?

– Не спится. Как подумаю, что завтра идти…

– Я тоже. Ту ночь совсем не спал. Твой отец вставал под белый флаг?

– Вставал. Он дня не может прожить без завода.

– А мой плясать готов. Из-за этого у нас сыр-бор разгорелся…

Случай, который вынудил Бориса Абросимова уйти из дома отчима, произошел после утреннего сборища около заводоуправления. Щукачев вернулся оттуда довольный. Вечером, усаживаясь за стол, сказал загадочно:

– Они думали, что по-ихнему выйдет. Нет, люди тоже при своем разуме.

– К чему клонишь? – спросил Борис. Он был взвинчен прошлой бессонной ночью, когда из-за ливня не удалось собрать сходку, и тем, что нехорошо кончилась забастовка и теперь отчиму есть основание для злорадства.

Старик вскинул лохматые брови, будто удивился, что заговорил вдруг пасынок, всегда молчавший при нем.

– Теперь попляшете. Одного разбойника упрятали за решетку, и всех туда же укатают, кто против бога и царя.

– Пусть попробуют.

Щукачев остановил на Борисе долгий сверлящий взгляд и отвернулся.

– Что глядишь? – насмешливо спросил Борис. – Испепелить хочешь? Руки коротки.

– Дерзишь? Смотри у меня…

– Что «смотри»? На плетку надеешься? Прошла та пора. Не выйдет.

– Я знаю, что делать с тобой.

– Да уж не грози, не грози, – поспешно сказала жена, видя, как побледнел сын.

Щукачев выскочил из-за стола и замахнулся на нее.

– Молчи, кикимора! И ты голову подняла?…

– Ты мать не обзывай, – с угрожающим хладнокровием проговорил Борис, подступая к отчим у.

Мать, перепугавшись, встала между ними.

– Молчи, сынок. Отойди от греха, отойди. – И сама повернулась к мужу. – Бей, бей! Мало меня тиранил, мало меня позорил, бессовестная ты рожа. И не стыдно ребят. Смотри, как душа у них трепещется.

В углу, сбившись в кучку, стояли два мальчика и девочка. Пугливо смотрели они за тем, как отец, потрясая кулаками, наступал на их брата. Пересилив себя, Щукачев сказал:

– Отныне чтобы духу твоего здесь не было. Убирайся к семи чертям.

Он вышел. Борис стал укладывать вещи. Мать заплакала.

– Не уходи, Боренька, скрепи сердце. Да хоть бы нам годок без него пожить! Да нет, не сбудется. Он еще конь конем, а зубы у него лошадиные. Видно, так и жить нам вечно под грозой… Не уходи, Боренька. Я упрошу, уж в ногах у него поваляюсь.

Борис молчал. Он понимал, что с его уходом еще безотраднее будет жизнь семьи. Старик при нем остерегался давать волю рукам. Но жить так больше он, Борис, не может. Еше немного, и он готов решиться на что угодно.

– Я ухожу, мама. Не упрашивай. До наступления полной темноты Борис просидел в огороде, а потом отправился ночевать к Жигулевым.

Но, когда Иван Андреевич поднялся с постели, его уже не было.

Часы показывали пять, и тишину нарушил знакомый, тысячу раз слышанный басовитый гудок. Иван Андреевич встрепенулся, вытянул шею и, не дыша, ловил, впивал голос завода. Потом, захлопнув окно, побежал в сени, к сыновьям.

– Свистит! Что вы дрыхнете?

Марфа Калинична проворно завязывала в большой красный платок завтрак мужу. В карман замасленного пиджака сунула бутылку с молоком. Иван Андреевич ушел. Она принялась поднимать сыновей:

– Вставайте, ребятки, вставайте! Яша долго мотал головой, отгоняя сон.

Одевшись, начал искать фуражку. На вешалке ее не оказалось. Он расшвырял всю обувь под ногами – не нашел. Присел на порог.

– Что сидишь, как сыч? Ищи! – накинулась на Яшу мать. – Ой, уж много времени! Зойка, беги-ко в амбар, там где-то Сашкина фуражка валяется. Пусть хоть ее надернет.

Зоя принесла смятую, засаленную, всю опутанную паутиной фуражку. Хмурясь, Яша осмотрел ее снизу и сверху. По виду она ничем не отличалась от его, прежней. Только подкладка была погрязнее, да козырек весь потрескался, но зато верх был в полной исправности. Старая Яшина не однажды побывала в руках Ипата Трушкова и потерпела некоторый урон. Как-то в ярости он нарочно прожег цигаркой дырку на самом видном месте.

– Иди ты, иди, – нетерпеливо сказала мать.

С улицы доносилось мычание и позвякиванне колокольчиков. После ночного дождя было прохладно, в колеях дороги поблескивали лужи.

Выпустив корову, Марфа Калинична постояла,у ворот, глядя, как Манюрка, шлепая по грязи босыми ногами, размахивала хворостиной среди разношерстного, медленно шагающего стада.

Неподалеку, стоя у ворот двухэтажного деревянного дома, также следила за своей коровой и соседка Марфы Калиничны – Степанида Ширинкииа.

– Слыхала, что вчера у мастера Крапивина стряслось? – начала она сразу. – Бутылку карболки в окно швырнули какие-то фулиганы. А он вчера именины праздновал. Гостей понаехало множество. Сам управитель был с женой. И на столе всего-всего было понаставлено. А как бутылку фуркнули, все разбежались. Душник! Карболка ведь, она шибко въедливая. Сам-то Крапивин рвет и мечет: «Не я, слышь, буду, если не разыщу разбойников».

Марфа Калинична всхлопала руками по бокам:

– Кто же осмелился на такого человека подняться? Все угощения перепортили. А теперь что? Кто это устроил, руки, ноги на месте не оставил?

– Оставили, девка-матушка, оставили. Слышь, у дороги возле дома фуражку чыо-то подобрали. Измазанная такая, с дырочкой наверху. По этой фуражке и будут доискиваться. Мои ребята хоть, слава богу, не в литейной робят, да и оба кепки носят. Зелен еше умок у ребят, ох, зелен…

У Марфы Калиничны мысль тотчас перекинулась на Яшу. Неужели это он вытворил? Не подавая вида, сказала на всякий случай:

– Вчера Яшка весь вечер просидел дома. Отец его в большой- угрозе держит.

Придя в избу, Марфа Калинична опять заставила Зою искать пропавшую фуражку.

– Ищи! Может, в сенях завалилась. Неужто он на такое дело решился?

– Мама, – зашептала Зоя, – это он, Яшка, ей-богу! Я прибирала постель в сенях, так от нее шибко пахло лекарством. Как в больнице. Вот нюхни, нюхни! – Зоя поднесла к матери Яш кину подушку.

Марфа Калинична в ужасе схватилась за голову.

6. ОПРОС

Открыв дверь, Яша с отвращением ощу-тил застарелый запах перегорелой земли, и, чем ближе подходил к своему рабочему месту, тем удушливее и нестерпимее становился воздух. Вокруг все было как прежде. Словно люди эти и не оставляли цех на целую неделю, не кричали: «Бросай работу!», не шумели на площади перед конторой, властно кидая прямо в лицо горному: «Вот наши требования!»

– Ну, малость отдохнул? – спросил Окентич, подойдя к Яше. – Я на рыбалку все-таки два раза сбегал. Опять приходится робить. – Окентич вздохнул. – Нет, видно, кому суждено землю перегребать, тот до скончания века будет в ней пурхаться… Ждана жалко. Добрый мужик. Ты как ушел от нас, фараоны вскорости явились. Все перешвыряли, но ничего, слава богу, не нащупали…

В отдалении показалась сухопарая фигура в черных бурках. Окентич незаметно повел глазом в его сторону.

– Сегодня наш Горыныч весь налит злобой. Но молчит. Глазами только зыр-кает. Ищет виновника. А где его найдешь? Говорят, ребячья фуражка с дырочкой наверху. – Окентич скользнул глазом по голове Яши. – Будет на тебя напирать – ты не бойся. Раз не ты сделал…

Не договорив, он поспешил к своим опокам. Яша принялся подтаскивать к крану остывшие отливки.

Минут через десять его вызвали в конторку мастера.

В конторке на грубо сколоченном столе лежала его старая фуражка.

– Твоя? – отрывисто спросил Крапивин сразу же, как вошел Яша.

– С какой стати? Моя – на голове. Голос Яши звучал неестественно громко и вызывающе.

– А эта чья?

– Больно знаю. Что вы меня спрашиваете?

– Еще огрызаешься, щенок? Ну-ка! – мастер рывком сорвал фуражку с его головы и швырнул на стол. – Позови Трушкова, – приказал десятнику, сидевшему поодаль.

С замирающим сердцем ждал Яша, что будет дальше. Никого он так не страшился, как Трушкова. Тот знал его фуражку, как никто.

Трушков явился не сразу. Не глядя ни на кого, прошел к столу.

– Вот, И пат, какое дело. Видал, в какой фуражке бегал Жигулев? Знаешь?

– Как не знать: в.месте робили.

– Ну, вот скажи, которая?

Яша перестал дышать. Свет, падавшяй из окна, обнажал каждое пятнышко на фуражках. Дырка, прожженная цигаркой. Трушков а, зияла на самом видном месте. Ее нельзя было не заметить. Сейчас Трушков ткнет в нее пальцем и скажет: «Вот эта самая».

Странное колебание вдруг выразилось па сером помятом лице Трушкова. Подержав Александрову фуражку в руке, он сказал неуверенно:

– В этой он бегал, Евсей Мартыныч. Мастер удивленно вскинул на него глаза.

– Ты что, ослеп?

– Нет, Евсей Мартыныч, – уже более твердо сказал Трушков. – Мне ли не знать, в какой оп всегда бегает. Вы, видно, не так меня поняли давеча.

– Ступай, переверти а я сума, – сказал мастер и приказал десятнику вызывать по одному остальных формовщиков.

Иван Бровкин, явившись первым, неприметно подмигнул Яше и сразу ткнул в потрескавшийся козырек Александровой фуражки.

– В этой, видал я, он бегает.

И третий, и четвертый, и пятый – все формовщики в один голос утверждали од по и то же. Когда вызвали последним Окентича и он, как и все, выбрал ту же самую, мастер, потемнев от злости, спросил:

– А почему эта, а не та, черт побери?

– Видите ли, почему, Евсей Мартыныч, – с готовностью ответил Окентич, одергивая холщевый фартук, – мы на работе потеем. У нас, сами знаете, дым, копоть страшенная. А Яшка еще отливки таскает, на него жар пышет, пот льет в три ручья. И потому фуражка у него грязнее грязного, не сравнить, например, с вашей. Вот видите, у меня какая шапочка. Мурейку только в бане затыкать…

– Иди, – оборвал Крапивин и, сбросив со стола фуражку с потрескавшимся козырьком, рявкнул Яше:

– Убирайся к черту!

В обеденный перерыв Окентич, посмеиваясь, сказал Яше:

– Глупая голова судит, а умная рассудит. Обдурили Горыныча. Я Трушкову сказал: «Только посмей выдать парня!» Ну, меня и другие ребята поддержали. Я видел, как этот длинноносик дул мастеру в уши. И другие тоже сметали. А ты, чижик, все же неладно сделал. Хорошо, что так кончилось. А могло, знаешь, как обернуться? Он бы тебя в тюрьму упрятал.

– А вы, 'Василий Окентич, как догадались, что?… – спросил, повеселев, Яша.

Старик лукаво усмехнулся.

– А глаз а-то на что? Я сразу приметил, что у тебя на башке другая нашлепка. «Э, – думаю, – неспроста». И где ты только такую выкопал? А славно я ему напел насчет пота? Взъярить его захотелось. А за Трушковым приглядывать будем. Обломаем су ко вину деревенскую…

Яша шел домой, громко посвистывая Когда мать опять стала его допытывать, куда же все-таки девалась фуражка, он не выдержал, признался во всем.

Марфа Кал и ни ч на, всплеснув руками, повернулась к иконе.

Вечером, когда Яша и его приятель Петька Ширинкин, щупленький, вечно чумазый подросток, работавший подручным в кузнечном цехе, сидя за баней, оживленно, со смехом обговаривали случай с фуражкой, к ним неслышно приблизился Александр.

– Вот что, молодчики, вы эти штучки бросьте!

– Какие штучки? Ты чего? – Яша изо всех сил старался изобразить на лице полное непонимание.

– Где стащили карболку?

– Какую карболку?!

Бледное лицо Петьки пошло красными пятнами.

– Ты? – Александр в упор взглянул на парня.

– У мамы на полке стояла. Я даже и…

– Не говори ей, Саша…

– Так вот, чтоб этого больше не было. Поняли? Герои-мстители какие нашлись. И ржут еще – мастера выкурили из дому, ах, как весело! Бутылку в окно бросили – геройство… Ерунда, глупости, и вредные глупости… Не на это надо поднимать руку.

Александр подсел к ребятам. Еще недавно он сам был такой же слепыш, как они: нигде не бывал и ничего не читал. Но в их сознании, он знал, зрели те же мысли, которые вывели его на дорогу общего рабочего движения. И он говорил им то, что думал сейчас и что надо им знать…

– Вот за это надо бороться, против всего несправедливого строя выступать, – сказал он в заключение. – Драться надо и обязательно победить!

7. СЛУШАЙ!

Лето несло свои радости Яше. Наскоро поев после работы, он выбегал на улицу к своим ровесникам, и там, в шумных затеях, ненадолго возвращалось к нему недоигранное детство.

Особую радость доставляли тайные поручения брата, вводившего его все больше и больше в свою скрытую до того жизнь и работу. «Слушай!» – говорил Александр с хмуроватой озабоченностью на лице, и Яша без сожаления оставлял свои занятия, чтобы унести литературу в условленное место или, засунув листовки за пазуху, разбросать их быстро и незаметно в самых людных местах.

По просьбе Александра часто заходил в местную библиотеку, где в тесной полутемной комнатушке работала Варя Морошкина, маленькая, проворная девушка с добродушным скуластеньким лицом. Если в библиотеке были люди, Морошкина, бросив на Яшу безразличный взгляд, откидывала со лба пушистые, коротко подрезанные волосы. Это был знак: «подожди, сядь в сторонку».

Яша был горд, видя, что брат, такой суровый и умный, доверяет ему, как товарищу. Он даже позволил Яше присутствовать на общих чтениях запрещенной литературы, которые бывали у них в огороде по воскресеньям и праздникам. Товарищи Александра, облюбовав дальнюю лужайку, растасовывали как попало колоду карт и начинали что-нибудь читать.

Читал чаще всего табельщик Владимир Ягушев, маленький, всегда щеголевато одетый юноша с нежным, почти девичьим лицом. Оп был грамотнее других. Его не затрудняли иностранные слова, он объяснял их, не прибегая к словарю. Яша любил слушать Ягушев а, его мягкий четкий голос и усаживался таким образом, чтобы все слышать и видеть.

Изредка на эти чтения заходил с небольшим футлярчиком в руке старший сын Ширинкиных – Иван, бойкий восемнадцатилетний паренек, работавший на заводе помощником машиниста. В перерывы между чтением и разговорами Иван бережно вынимал из ветхого футлярчика мандолину и, помахивая косточкой, наигрывал что-нибудь грустное, подпевая при этом приятным, чуть хриповатым тенорком. В вечернем полусвете сглаживались и почти совсем пропадали оспенные ямки, сплошь покрывавшие его овальное розовое лицо.

Для интереса, а больше для забавы Яша иногда предупреждал компанию о появлении постороннего на том тарабарском языке, который был в ходу у школьников.

– Тика шека! – быстро говорил он. Это значило: «Тише!»

Никто из присутствующих не умел так легко и свободно прикладывать к отдельным слогам разные частицы, как Яша, и никто не мог с первого раза схватить смысл сказанного.

Нередко во время чтения разгорался мало понятный для Яши спор между Борисом Абросимовым и Ягушевым. Когда Ягушев уходил, Борис с облегчением вздыхал:

– Наконец-то! Неужели, Сашка, ты не видишь, чем он дышит? И зачем его приглашаешь? Мы и одни разберемся. Возьмем словарь и…

– Я не зову, он сам приходит. А вообще, я ничего не имею против пего. И что ты к нему придираешься?

– Я придираюсь, ладно, – нахмуренно и очень многозначительно заявил ему как-то раз Борис, – но скажи, на какие деньги он франтит? Недавно штиблеты купил, пальто драповое справил за семнадцать с полтиной. А ведь он меньше нашего зарабатывает.

– У него богатая бабка, говорит, какая-то есть в городе. Она помогает.

– И ты веришь?

– Ты что? Думаешь…

– У меня нет никаких данных, – сказал Борис после недолгого молчания. – Но… Я на твоем месте не стал бы с ним откровенничать. Ты ему говорил, что мы сооружаем технику?

– Намеком дал понять…

– И что он?

– Обещал. Сегодня даже хотел достать типографский шрифт. Ты зря на него, Борис. Так, пожалуй, и мне скоро не будешь доверять…

Борис, прищурив голубые глаза, смотрел в одну точку, словно что-то проверял про себя.

– Может, и зря. Но эта улыбочка, этот голосок, а глаза, жесткие и увертливые. Все видят, все знают, все предусматривают. Нет, Сашка, хоть что со мной делай, не верю я ему, не верю…

Ягушев пришел к Александру поздно вечером. Шрифт он принес в холшевом мешочке, аккуратно завернутом в «сахарную» плотную бумагу.

– Вот здорово! Да тяжелый какой! – обрадован но говорил Александр, взвешивая в руке мешочек. – Я, признаться, не верил, что добудешь. Как тебе удалось?

Ягушев улыбнулся.

– Могу и больше достать. В типографии у меня такой дружок, что сколько хочешь вынесет. Не за один раз, конечно. По горсточке. Ну, я ему: «Давай, давай!»

– Потрухивал маленько?

– Малость было. Накроют, думаю, вот тебе и техника. О себе как-то не было мысли. Возьмут, так возьмут. Ну, посижу, не я один. Ты куда его думаешь упрятать? Еще не решил? Я› знаешь, где все такое нелегальное храню? В кухонном шкафу. Устроил там двойную заднюю стенку, и просто замечательно. Ни одна душа не догадывается.

– А у меня вот где, – сказал Александр, побежденный его откровенностью, и, подойдя к крайнему окну, около забора, где они были, отдернул одну доску обшивки над наличником. Ягушев засунул руку в углубление и, тронув лежавшие там брошюры, одобрительно проговорил:

– Замечательно! Мешочек туда вполне уйдет. Да, чуть не забыл. Перед тем, как к тебе идти, я к Абросимову забежал: книжка у него моя. Он пристал ко мне: что я несу? Я сказал. А теперь думаю, пожалуй, дурака свалял. Сболтнет где-нибудь. Выпивать-то Борис любит. За себя не беспокоюсь, а как бы тебе что…

Александр потемнел. Чепуха какая-то. Борис не доверяет Ягушеву, а этот – Борису. И каждый без всякого основания…

– Борису ты можешь все говорить, – сухо сказал Александр. – Он голову свою положит, но не выдаст.

Ягушев пробормотал что-то в ответ и заторопился домой. Беспокойная досада долго не оставляла Александра. К чему это он о Борисе? Если не доверяешь – не говори.

Александр походил по двору, размышляя, куда же лучше всего упрятать шрифт? Теперь уже казалось, что обшивка над окном – место не совсем надежное. Не лучше ли сунуть мешок в погребную яму? Снегу там почти нет, в одном углублении скопилась вода. Вот туда и бросить. За ночь шрифту ничего не сделается, а завтра, под вечер, он отнесет его к молотобойцу Кузьме Коломийцеву, у которого в каком-то потаенном местечке хранятся все детали печатного станка.

В погребе, осветив огарком свечки черную полу высохшую ямину, Александр, привстав на крайнюю половицу, медленно спустил шрифт в ледяную воду. Тихонько булькнуло, и мешочек скрылся.

Шел второй час ночи. Александр уже начал засыпать. Очнулся от стука. Кто-то барабанил в ворота. Бил яростно, требовательно, как власть имеющий. Иван Андреевич, схватив со стены сечку, первый выскочил во двор.

– Кто там?

– Это полиция, тятя. Не спеши открывать, – сказал Александр до странности ровным голосом, словно предчувствовал, что именно в эту ночь придут за ним.

Мать зажгла лампу.

Настежь распахнулась дверь, и один за другим в избу вступили, как хозяева, помощник пристава и трое полицейских с фонарями в руках. Позади, еле передвигая ноги, тащился Иван Андреевич.

Начался обыск. В течение десяти-пятнадцати минут весь домашний скарб был сдвинут с места.

Марфа Калинична прислонилась к стене: ноги не держали ее. До боли закусила губы, когда помощник пристава наставил дуло револьвера на сына, требуя от пего показать, куда спрятаны части типографского станка и шрифт. Сын стоял под дулом револьвера, а она, мать, не могла ни вступиться за него, ни оградить.

Александр вздрогнул, когда услышал, как заскрипела доска наличника на дальнем окне. «Сразу туда! Почему туда?» – подумал он с тревожным недоумением. В эту минуту мысль о литературе, хранящейся там, даже и не всплыла в его сознании. Огни во дворе удалились под навес сарая. «Ищите, ищите», – думал Александр. Волнение, охватившее его в перзый момент, вдруг улеглось. Теперь он уже твердо был уверен, что полиции не удастся обнаружить шрифт. Как хорошо, что он перенес его в погреб!

Обыск длился часа полтора. Ничего не обнаружив, кроме политических брошюр, помощник пристава сел за протокол.

Александр зпал, сейчас его уведут, отправят в тюрьму, и неизвестно, когда он вернется сюда. А как шрифт? Неужели он так и будет ржаветь в воде? Как подать весть товарищам? И кому?

Александр остановил продолжительный взгляд на Яше. Братишка с глазами, полными слез, стоял у дверей, босой, в одном белье. «Не бойся, Яшка! Слушай, что я тебе скажу! Слушай!» И Александр быстро, так быстро, что никто, кроме Яши, не мог уловить смысла, сказал, отпихивая пробегавшую у самых ног рыжую кошку: – Вямека пока гребака мека шокка борика сука.

– Замолчать! – загремел помощник пристава.

Александра увели. Иван Андреевич нашел в себе силы, чтобы закрыть ворота и по привычке всунуть в петли железный засов, по дойти до комнаты уже не смог – рухнул подле крыльца.

С той ночи, как взяли сына, Марфа Калинична не могла равнодушно видеть ни одного полицейского. Завидев издалека серую шинель помощника пристава, она поспешно сворачивала в проулок и шла, шепча про себя: «За что, за какую про в инку отняли у меня дитенка? Убил он кого или ограбил?»

Урвав свободную минуту, бегала к ворожейкам, гадающим на картах или горохе, и возвращалась от них то с затуманенным, то со счастливым лицом.

– Слышь, – делилась она с мужем своей призрачной короткой надеждой, – скоро его выпустят. Бумага должна придти из казенного дома. Карты хорошие падают, веселье какое-то Саше. А вот на Мишу ворожила, совсем другое выходит. Хворает, говорит, твой старший, лежит в постели. Раз пять раскладывала, и все одни и те же карты палятся – вини. Я уж все передумала дорогой. Заболел, может, воспалением легких. Там ведь на море шибко злые ветры. Стоял на корабле, его могло и прохватить. Домой на поправку, может, отпустят тогда. Как ты думаешь, отец?

Иван Андреевич молчал, не желая расстраивать жену. Он и сам в эти дни ни минуты не был в «спокое».

Думы Ивана Андреевича о домашних и заводских делах все время перебивались думами о войне: чем она кончится, что будет с Россией.

В тот день, когда до Пригорья докатилось известие, что в Цусимском проливе погибла вся русская Тихоокеанская эскадра и что взято в плен пятнадцать тысяч моряков, Иван Андреевич, сказавшись больным, не стал обедать и лег спать до темноты. Но среди ночи поднялся и до утра ходил по комнате, вздыхая и что-то бормоча про себя.

Вскоре после ареста сына Марфа Калинична сказала, что купцы начали припрятывать золото и серебро и все люди, у кого есть деньги, скупают товары.

– Кто говорит?

У Марфы Калиничны было два источника последних известии – ворожейка и Степанида Ширинкина.

– Мам бы, отец, пальто Яшке купить. Совсем не в чем бегать. Степанида говорит, что скоро ситец до рубля дойдет и того, слышь, не будет. За границу начали золото вывозить.

Иван Андреевич, задумавшись, сказал:

– Яшка и так пробегает. Не жених. Хлеба надо, мать, запасать. Сейчас к муке приступу нет, а потом и вовсе. Плохо у пас на фронте. Пропадает Россия…

В один из июньских дней пришло, наконец, письмо от Михаила. Мать так и схватилась за долгожданный синий конверт. Сын, по обыкновению, ничего определенного не сообщал о себе, а больше спрашивал о том, как живут его при горские товарищи и почему не пишет Александр. Но в конце листка была одна приписка, над которой Марфа Калинична наплакалась досыта: «Не знаю, скоро ли свидимся. Все думаю о вас: о тяте, о маме, о братьях – и кого-то будто жалею».

В поздний час, когда все улеглись спать, Марфа Калинична, надев очки, села за письмо. Ответы сыну она никому не доверяла, писала всегда сама и в тот же день, несмотря на «недосуг». И уж тут до дна изливала всю свою любовь и тоску. После обычного старинного зачина: «Шлем мы тебе, Михаил Иванозич, по низкому поклону…» – она сразу писала то, что подсказывало сердце:

«Не могу я тебя забыть, Мишенька, ни днем, пи ночью. Были бы у меня крылья, слетала бы я к тебе, мой дорогой, ненаглядный сыночек. К осени, даст бог, кончится твоя служба, отпустят домой…»

Марфа Калинична подумала, нужно ли сообщать ему о том, что случилось с Александром, и отодвинула ручку. Не надо! Не надо!

8. КОСТЯНОЙ ГОЛУБЬ

Яша не перечил отцу. Но не потому, что просила мать, а потому, что сразу после ареста брата нахлынули на него всякие дела, и он почти совсем оторвался от дома. Невольно, как-то само собой он оказался в гуще той скрытой жизни, которую вел Александр Давая последнее поручение, старший брат как будто шепнул ему на прощанье пароль для прохода в свой запретный мир. Яше была доверена большая тайна. Он, только он, и никто больше, зла л, куда упрятан мешок. На другой день после ареста брата Яша кинулся б погреб. Мешок был тут, в воде. Не развязывая, Яша ощупал его, сбросив раскисшую в воде бумагу. Какие-то маленькие железинки чуть слышно позвякивали, перекатывались в руке. Он не знал еще определенно, что там. но твердо знал, что об этом не надо никому говорить.

Й потому когда в цехе к нему подошел Ягушев и спросил, не видел ли он случайно, куда Александр спрятал вот такой мешочек с одной «штуковиной», то Яша, не моргнув, ответил: ничего не видал и ничего не слыхал.

– Странно. On хотел его под обшивку у дальнего окна сунуть. Видно, в другое место перепрятал. Ты поищи, Яша. Нам до зарезу нужна эта штуковина. Комитет просит.

Яша долго потом вспоминал взгляд Ягушева: въедливый, щупающий с непонятной тревожной настойчивостью.

Бесконечным был этот рабочий день. Никак не представлялось удобного момента пройти к Борису Абросимову. Только при выходе с завода столкнулись они и условились встретиться ночью в старом Ждановском флигельке, где теперь проживал Борис.

На Урале с конца мая наступают «белые» ночи. В начале июня они в полной силе. Не дождавшись, когда стемнеет, Яша уложил заветный мешочек в большой туес и направился к Борису самыми пустынными улицами. На перекрестках он; будто нечаянно, бросал взгляд назад. Никто не следит за ним – шагай вперед! Во двор Окентича Яша пробрался через огород. Даже со своим учителем и защитником он в эту минуту не хотел встречаться.

Крошечное окошко флигеля чуть светилось. Борис открыл дверь при первом же стуке. Обрадованно втолкнул Яшу в темные сенки, где когда-то был предбанник. Комнатка, в которой не было ничего, кроме стола, некрашеной лавки и закопченной плиты, поразила Яшу странной пустотой. Жестяная семилинейная лампа, подвешенная на крюк к бревенчатой стене, придавала комнатке жилой вид. Борис завесил окошко и с необыкновенной осторожностью высыпал содержимое мешочка на голый стол. Яша так и вцепился взглядом в металлические брусочки, на одном боку которых выступали маленькие, совсем крошечные буквочки. Борис помазал три из них чернилами, и на бумажке отпечаталось: «Яша». Кроме букв, были еше какие-то кубики и линейки с бортами. Борис сгребал их в одну гремящую поблескивающую кучу и с чисто детским удовольствием рассыпал вновь по столу.

– Друг ты мой, Яшка, понимаешь ли ты, что это значит? – повторял он возбужденно. – Ведь теперь мы всю губернию засыплем листовками, всю буквально. Ох, черт возьми! И как это Сашка догадался применить тарабарский язык? Ну-ка, Яша, изобрази еще разок, как он сказал?

Яша «изображал». Борис смеялся, не успевая схватывать смысл его быстрой замаскированной речи. А Яша, желая показать ему все свое искусство, начинал прикладывать уже другую частицу и, выпалив подряд самые немыслимые сочетания, весело хохотал. Он не преминул передать и свой разговор с Якушевым и был удивлен, заметив, что Борис сразу же насторожился.

– Как, как? Под обшивку у дальнего окна? Он так и сказал? Не ты ему сказал, а он сам? Интересно. Очень интересно. Значит, Сашка о тайнике своем ему все-таки проболтался. Так, так. Ио ты ничего ему не выболтал? Нет? Молодец! Ягушев может к тебе еще подход сделать, говори одно и то же: «Ничего не знаю». А в общем, держись от него подальше. Это не наш парень.

История со шрифтом приблизила Яшу к Борису Абросимову и его товарищам. Он заметил, что они не оберегаются его, доверяют ему, считают своим человеком.

Прощаясь, Борис сказал Яше:

– Когда с Сашей дадут свидание, скажи ему так: «Девочку вытащили из воды. Пусть не беспокоится. Скоро она забегает».

«Девочка? Почему девочка, а не мальчик?» Догадавшись, Яша довольно ухмыльнулся. А га! Слово «техника» – женского рода. Снова в руках он держал тайну. Она была подобна птице, рвущейся на волю. И он, Яша, сдерживал ее нетерпение. Погоди, погоди!

Свидание с Александром состоялось только через две недели. К тому времени Марфа Калшшчна разузнала все, что надо: когда принимают передачи, когда дают свидания. Тюрьма, желтое каменное здание, стояла на окраине города. Позади нее чернел глубокий овраг, впереди – липовый сад, аллеи которого веером сходились к широким тюремным воротам.

Комната, где проходило свидание, напоминала зверинец. Арестованные были отделены от посетителей двумя железными в мелкую решетку перегородками, между которыми взад-вперед ходил стражник. Разноголосый слитый гул наполнял помещение.

Яша в первую минуту растерялся, не зная, на что смотреть, кого слушать. Вдруг мать обрадованно рванулась влево, и Яша увидел брата, который, прижавшись к решетке, смотрел на них. Улыбнувшись конфузливой бледной улыбкой, которая так не вязалась с его крупным мужественным лицом, он крикнул:

– Как живете, мама?

Мать в ответ беззвучно шевелила губами, хотела вымолвить что-то, но слезы полились из глаз, и она, бессильная против их безостановочного потока, утирала и утирала лицо концом тонкого кашемирового полушалка.

Яша крикнул, напрягая голос:

– Девочку вытащили из воды!

И, увидев, что брат понял его и обрадовался, прибавил радостно:

– Борис говорит: «Не беспокойся! Девочка забегает скоро».

Марфа Калинична не успела сказать сыну и сотой доли того, что думала, как свидание кончилось.

– Ох ты, горе мое, – охала она дорогой. – Не спросила ведь я его – водят ли их в баню. Волосы будто у него грязные.

Спустя несколько дней Борис дал Яше небольшую пахнущую типографской краской листовку.

– Вот бы Сашке перекинуть! Как ты думаешь, Яша? Попробуем? Стена-то ведь там не так высока, ребятишки то и дело закидывают туда камешки. Я ходил вчера, примерялся.

– А как? – прошептал Яша.

– Как? Очень просто. Костяного голубя запустим.

У Бориса без шутки не обходился ни один разговор. Только шутки его были иногда очень заковыристые, и надо быть с ним настороже, чтобы не оказаться в дураках:

– Голубя? У вас есть ученый голубь?

– Есть. Купил на базаре. Выучил его. Он подлетит к Сашке и подаст ему прямо в руки вот такую же листовочку.

Яша не знал, верить Борису или нет? Уж очень вытаращил он свои голубые глаза. Борис, улыбаясь, вытащил из кармана пустотелую коровью кость. Листовка свободно входила в нее. Это и был костяной голубь. Теперь для них оставалась одна, самая большая трудность – перекинуть кость так умело, чтобы она попала прямо к Александру.

Борису, сидевшему хоть и недолго в тюрьме, хорошо были известны тюремные порядки: когда выходят политические на

Прогулку и где они гуляют. И он выбрал место, откуда удобнее пустить голубя.

В назначенный день они отправились в город. На повороте улицы, ведущей к тюрьме, Борис сказал, завидев издали стражника:

– Иди вперед, а я комедию сыграю, не удивляйся.

Взлохматив волосы и сдвинув кепку набекрень, он пошел, шатаясь. Яша спустился в сырую ложбину кривого проулка, огибавшего тюремную стену, и. не торопясь, поднялся на крутой взгорок, где возле огородного плетня возвышались две старые липы. Проулок был безлюдея. Шел, качаясь, один лишь Борис.

Забраться на вершину дерева для Яши не составляло большого труда. Вот маленький дворик, куда выводят арестованных на краткие четверть часа, крошечная площадка голой земли, стиснутая каменными стенами со всех сторон. На площадке появились люди. Идут гуськом, в небольшем отдалении друг от друга. Который из них Саша? Лиц не различишь. Вот двое впереди, не торопясь, делают первый оборот по площадке. Держа свистульку в руке, Яша впивается взглядом в ближнего. Как будто Саша. Его походка вразвалку, неторопливая, спокойная. Вот он распахивает пиджак, словно ему жарко. Он, он! Его жест, его наклон головы. Через секунду-другую Саша будет на самом коротком расстоянии от Бориса, стоящего в этот момент на взгорке у столбика в позе сильно пьяного человека. Голова его свесилась, правая рука безвольно болтается в воздухе. Но кисть крепко сжата: она задерживает засунутую в рукав кость с листовкой.

Яша свистит. Бросай! Борис взмахивает рукой. Кость, блеснув на солнце, перелетает через тюремную стену. Ура! Она падает прямо к ногам Саши. Но что это? Саша проходит мимо. Кость валяется на земле, никому не нужная. Следующий за ним человек небрежным пинком даже отшвырнул ее в сторону. Яша готов плакать. Глупые вы, глупые! Еще минуты две Яша задерживается на дереве. С бьющимся сердцем следит он, как Саша, завернув по кругу, идет обратно. Вот кость. Бери же! Бери! И, словно услышав его мольбу, Саша – это он, он! – наклоняется и моментально прячет кость за пазуху.

Бухнувшись на землю, Яша вприпрыжку мчится к Борису, который ждет в дальнем конце проулка.

9. ОПЯТЬ ТРЕВОЖНЫЙ ГУДОК

Шел июль. Ровные жаркие дни освежались легкими, изредка перепадающими дождями.

Иван Андреевич вздыхал: с кем поднимать покос? Прошлым летом в четыре дня развязались с косьбой, греблей и возкой сена. Нынче так не выйдет- вся тяжесть сенокоса падала на его плечи. С Яшки не спросишь.

– Может, скоро Сашу отпустят – успокоительно говорила жена. – Ведь ничего, кроме листочков не нашли.

Иван Андреевич махал рукой. На скорое возвращение сына он не надеялся Политик, делегатом был выбран. Хоть не виноват, а скажут, что виноват.

Что-то светлое, однако, забрезжило впереди, когда узнал однажды, что на завод опять вернулся Андрей Ждан – в тюрьме посидел месяца полтора не больше, и опять приняли на работу. А ведь он главный политик и депутат. Может, и вправду скоро выпустят сына. Иван Андреевич не остановил жену, когда она отправилась к Ждану. Вернулась домой веселая: сказал Ждан, что Саша, с которым сидел он в тюрьме в одной камере, жив-здоров, ждет суда, надеется, что выпустят.

В эту ночь Иван Андреевич спал крепко, тревога за сына на время отлегла от сердца. Но настало утро, и надежда, вспыхнувшая на миг, погасла. По заводу разнеслась весть, что главный управитель без всякого повода уволил двух рабочих из механического цеха, а часа через два прокатилось новое, еще более потрясающее известие: арестовали Ждана. И взяли за то лишь, что он, как депутат, вступился за уволенных, прямо и твердо сказал управителю, что тот не имеет права единолично убирать кого-либо, без согласия цеховых представителей. «А, сморчок, ты мне еще будешь указывать!» – сказал управитель, и по его распоряжению в цех явились жандармы.

Иван Андреевич пришел с работы в сильном расстройстве. Быстрая короткая расправа с депутатом необычайно взбудоражила его Человек заступился за несправедливо уволенных товарищей, и его за это схватили. Не за политику, не за крамольные речи, а за правду! Где же все-таки справедливость? Выходит, захотят тебя выбросить с завода – и выбросят, не считаясь ни с чем. Что же это? Как жить?

Иван Андреевич был растеряй, ошеломлен и до глубины души возмущен произволом заводского начальства.

– Вот оно как с нашим братом. Для них мы скотина, – повторял он, покачивая головой.

Поздно вечером к Жигулевым зашел Иван Ширинкин.

Маленькие острые глаза его светились решимостью, и весь он был точно заражен молодой безоглядной удалью.

– Ну, что, Иван Андреевич, – сказал он после первых приветствий, – бастовать, значит, завтра будем?

– Как это? Кто сказал?

– Я говорю. Только что сходка состоялась. Порешили: бастовать! Народ невероятно взбаламучен. Вырвали у нас самый сильный корень. Сейчас, если не дать отпора, всех наших боевиков перехватают, а из остальных будут веревки вить. Согласны?

– Так оно, конечно, – неуверенно пробормотал Иван Андреевич, несколько ошарашенный неожиданным натиском. – Как народ… Я что… Куда все…

– Вот это правильно. Один за всех, и все за одного. Я почему забежал? Думаю, отец Александра Жигулева должон первый знать, что затевает рабочий народ. Александр бы одобрил. Он за товарищество готов голову положить.

– Что же это, Ваня, – удрученно сказала Марфа Калинична. – В мае бастовали, двух месяцев не прошло – опять… Жить-то чем?

– Перебьемся как-нибудь. Лето! Грибы во всех видах, ягоды. Скоро подрывать картошку можно.

– Эх, Ваня! Грибы, ягоды, разве это пища? Хлебушко – всему голова. От него крепость.

– Не возражаю. Мне самому ничего не надо, был бы хлеб. Но раз такие обстоятельства – подтянем брюхо. Но им душегубство это даром не пройдет. Думают нас в бараний рог скрутить, не выйдет, подавятся. Сегодня я сказал себе: довольно молчать! Точка! Жить, так уж жить с гордостью! Если голову придется сложить, так недаром. Верно, Яшка?

Наутро, ровно в семь часов, над При-горьем разнесся прерывистый тревожный гудок. Народ с пением «Марсельезы» опять вышел на площадь. Депутаты отправились к горному начальнику со списком старых невыполненных требований и новым, первоочередным требованием – освободить Андрея Ждана.

Вечером Пригорье взбудоражила новая весть: из города прискакали казаки. Около проходных были поставлены пикеты, и по улицам, как при осадном положении, разъезжали конные патрули.

* * *

Уже третьи сутки Иван Андреевич жил на покосе: подкашивал траву. Спал в наспех устроенном из ветвей шалаше вместе с Ширин кипыми. Покосы их были смежными.

– Ох, ребята, – говорила Марфа Калинична детям, после того как наведалась к мужу, – отец совсем извелся. Помахай-ка косой с утра до вечера. Уж очень ему бедно, что помощника нет. Комаров – туча! Всего искусали.

Через день, к вечеру, с покоса прибрел Иван Андреевич, грязный, измученный, но довольный. Как ни трудно было одному махать литовкой, траву, слава богу, подкосил всю, завтра можно сгребать сено с высоток. Захватив первый жар в бане и до изнеможения напарившись свежим березовым веником, Иван Андреевич завалился спать. Только заснул, пришел Борис Абросимов, давно не заглядывавший к Жигулевым. Скромно присев на стул у порога, он сказал Марфе Калиничне, что забастовочный комитет поручил ему известить Ивана Андреевича о том, что завтра, в воскресенье, на семь часов назначена на Крутояре сходка, будет решаться вопрос – когда кончать забастовку и на каких условиях. Если завтра Иван Андреевич пойдет на покос, то пусть постарается вернуться пораньше.

– И еще одно поручение, – несколько замявшись, продолжал Борис, – комитет предложил мне помочь вам в уборке сена. Завтра, если вы не возражаете, я тоже двинусь с вами.

– Да что вы, что вы? – всполошилась Марфа Калинична. – И не выдумывайте! Мы одни справимся.

– Не могу, Марфа Калинична, комитет поручил. Я буду ждать у полевой дороги, – заключил Борис и поспешно откланялся.

Утром, чем свет, Иван 'Андреевич под-пял всех на ноги. Перед отходом поели горохового киселя, «на верхосытку» выпили по стакану молока с малиной. Забрав грабли, вилы и веревку, отправились гуськом: отец впереди, за ним Яша, позади Зоя и мать.

У поворота на полевую дорогу их поджидал, покуривая у плетня, Борис Абросимов. Хотя никто из Жигулевых и не сомневался в том, что он подойдет к ним по пути, его появление вызвало некоторое замешательство. Неловкость рассеялась, когда Борис просто и как старый знакомый заговорил с Марфой Калиничной о погоде, затем, посмеявшись над своими «лапотонцами», перевел речь на Александра.

Покос был в тести верстах от завода, на берегу мелководной речушки Песчанки.

Неподалеку, около ближнего леска, работала семья Ширинкиных. Было видно, как Иван и Петька, оба в распущенных рубахах, проворно ворошили, а Сте-п анид а и старшая ее дочь Гутя сгребали сено. В отдалении, среди кустарника, помахивал литовкой сам хозяин – Егор Захарович, плечистый, с черной бородой мужчина.

Жигулевы пообедали поздно и наскоро. Яша хотел было запалить костер, чтобы сварить картошку, отец остановил:

– Некогда прохлаждаться. Подберем еще с той высотки, да и домой. Во сколь сходка-то?

Услышав, что в семь, Иван Андреевич заторопился еще более:

– Давайте, давайте, ребятки. Миром да собором заметем тот конец. Что, Борис, устал, поди, с непривычки?

– Это разве работа, Иван Андреевич! Удовольствие одно, – отозвался Борис, обрадованный тем, что Жигулев в первый раз назвал его по имени, в первый раз по-доброму взглянул на него.

Перед уходом Иван 'Андреевич сказал жене:

– Мы пойдем, а ты с Зойкой подбери на ложбинке, что просохло. Если порешат завтра на работу выходить, то как быть с сеном? Придется человека наймо-вать…

Марфа Калинична, видя, что муж опять стал «задумываться», сказала успокоительно:

– Что загадывать! Бог даст, как-нибудь поправимся. Вон сегодня какую гору сдвинули.

Вскоре мужики и ребята, весело переговариваясь, двинулись с покоса спорым мужицким шагом. Иван Андреевич шагал впереди всех.

Отдохнув, Марфа Калинична и Зоя принялись за греблю. Покончив с ложком и упрятав грабли и вилы под стог, направились домой, не дождавшись Степаниды и Гути.

Последнюю версту шагали хоть и через силу, но быстро. Марфа Калинична поторапливала дочь:

– Пойдем поскорее. Уж так что-то кипит у меня сердце. Все ли дома ладно? Манюрка-то, поди, заждалась. Не подоить ей корову-то.

Перед входом в улицу они перевязали платки на головах, смахнули пыль с растоптанных ботинок.

– Мама! – Зоя испуганно схватила мать за руку. – Гляди-ка что!

Марфа Калинична глянула на Крутояр и ахнула. На склоне горы и дальше на площадке, где возвышалась часовня и пожарная каланча, врассыпную бежал народ, кто куда, и между ними скакали казаки. Внезапно со стороны базарной площади гулко прокатился винтовочный выстрел и вслед за ним другой.

Марфа Калинична, с помертвевшим от волнения лицом, спотыкаясь, бежала за дочерью. Одна мысль была у нее в голове: «Где отец, где Яшка?» С усилием переводя дыхание, она бросала испуганные взгляды то на дальний обрывистый склон горы, по которому, беспорядочно мечась, скатывались толпы народа, то на взвоз, в поворотах которого, преследуя людей, мчались, размахивая нагайками, казаки.

С базарной площади, откуда доносились крики и отдельные винтовочные выстрелы, мчались во весь опор трое конных. Марфа Калинична, толкнув Зою вперед себя, застучала в чью-то калитку. Дверь распахнулась, и кто-то сильным рывком втащил обеих во двор.

– Пронесло! – облегченно проговорил согбенный старичок, с белыми точно приклеенными усами, после того как конные промчались мимо. – А меня пластну-ли здорово, рубаху, как ножом, прорезало, – прибавил он, щупая плечо, на котором сквозь влажную от пота сатиновую рубаху проступала алая узкая дорожка. – Слава богу, что жив остался. А старику одному, говорят, ссекли голову.

Марфа Калинична ахнула.

Хозяйка, поздоровавшись с Жигулевыми, засуетилась возле старика, чтобы потихоньку стянуть с него прилипшую к телу рубаху. Около толпилось несколько девочек. Марфа Калинична, прикрыв глаза, сидела на крыльце. Сердце колотилось гулко, неровно и, казалось, не вмещалось в груди. Немного отдышавшись, она поднялась с места.

– Пойдем, пойдем, Зоинька, поскорее. Уж как-нибудь проскользнем домой. Утихло будто.

С улицы уже не слышалось ни криков, ни выстрелов. Старик, выглянув за вирота, посоветовал все же повременить минутку-другую. Узнав, куда им надо добираться, сказал, всматриваясь в лицо Марфы Калиничны:

– Ровно я вас знаю. Яша и Александр не сынки ли ваши? Я Окентич буду. Может, слыхали от Яши? Вместе ведь с ним горе мычем.

Старики непритворно обрадовались друг другу. Вот как пришлось встретиться! Марфа Калинична вспомнила, что раз бывала она здесь, вон в том флигельке, где жил Андрей Ждан.

Жена Окентича пригласила пить чай, но Марфа Калинична отказалась.

Пугливо оглядываясь по сторонам. шли они вдоль Крутояра. Безмолвен и гол был его высокий глинистый склон, просеченный многочисленными дождевыми промоинами. Ни одной человеческой фигуры уже не виднелось на его поднятой к небу площадке, с высоты которой час назад была сброшена вниз тысячная толпа.

– Уж так кипит сердце, так кипит, – говорила, задыхаясь от ходьбы и волнения, Марфа Калинична. – Да неужто, Зойка, они в заваруху эту попали? Да хоть бы дойти поскорее! Бежим, бежим, и все конца нету…

Жигулевы свернули, наконец, в свою Потерянную улицу. У палисадника стояла Манюрка. Завидев мать и сестру, она с громким плачем стремительно рванулась навстречу:

– Мама, ой, мамонька! Тятю-то убили…

10. КЛЯТВА

Степанида Ширинкина и дочь ее, оставшиеся на покосе после ухода Жигулевых, вернулись домой уже в сумерках. О том, что произошло на Крутояре, они услышали только на подходе к своей улице. Не зная в точности, кого убили, Степанида опрометью вбежала во двор и, распахнув дверь избы, остановилась в изумлении. На кровати лежал Борис Абросимов с забинтованной головой, а подле него на стуле сидел без рубахи ее сын. Глубокие кровавые рубцы багровели на его спине.

– Вы уж извините меня, Степанида Макаровна, – сказал Борис, приподнимаясь с места, – как барин, разлегся на вашей кровати. Это все Ваня. Я встану…

– Лежи! – властно приказал Иван…

– А отец где? – выдохнула, переводя дыхание, Степанида.

– Жив, жив. Во дворе где-то.

– Ой, слава богу, – обрадованно проговорила Степанида, опускаясь на стул. – А кого убили-то?

– Ивана Андреевича…

– Да ты что?

Убийство Ивана Андреевича совершилось на глазах Ширинкина и Абросимова. Когда началось смятение на Крутояре, они вместе с Жигулевым бежали по горному склону. Дело было так.

Сходка еще не кончилась, когда на Большой дороге показались казаки. Среди народа началось движение. Около решетки, с которой говорили ораторы, люди стояли плотной массой. Среди них были жены рабочих и дети.

– Товарищи, сгрудьтесь теснее, – прокричал кто-то, – не разбегайтесь!

Но народ невольно дрогнул, когда вблизи закачались лошадиные морды и среди напряженной тишины прозвучала резкая отрывистая команда: «Раз-з-зойдись!» Но даже в этот момент не побежал никто. Смятение началось лишь тогда, когда в третий раз раздалась та же команда и лошади, хрипя и вздыбясь, стали наступать на людей. Засвистели нагайки над головами, сверкнули обнаженные шашки, и народ побежал. Абросимов и Ширинкин Иван бежали к тракту. Не сразу заметили они старика Жигулева. Сперва услышали позади его крики. Он стоял, обернувшись к бесновавшимся казакам, и кричал:

– Опричники царские! Что вы делаете? За что бьете мирный народ?

Борис закричал ему:

– Беги! Что стоишь? Убьют!

Жигулев продолжал кричать. Убийство совершилось так молниеносно и так неожиданно, что никто не успел тронуться с места. С площадки сбежал рослый есаул с длинным горбатым носом и со всего разгона полоснул по голове Ивана Андреевича острой сверкающей шашкой. Одно мгновение старик еще стоял неподвижно на широко раздвинутых ногах, потом рухнул на землю.

Иван кончил рассказ. Хотел что-то еще прибавить, но задрожали губы. Борис, поднявшись на локте, заговорил зло, возбужденно:

– Такого дурака сваляли. Они палят, давят нас, а мы, как ягнята… Даже пистолетика дрянненького у меня не было. Нечем ответить. Даже палки не было… Но мы отомстим сполна. Не я буду. Иначе не стоило бы жить… Не для чего жить… – закончил он почти неслышно к закрыл глаза.

Все подавленно молчали. Степанида украдкой вытирала слезы. Она не могла еше освоиться с неожиданным известием. Умом понимала, что это так и есть, Иван Андреевич убит, а сердце отказывалось верить. Ведь только-только он метал сено, только-только разговаривал со всеми и домой пошел быстро, как молоденький, чуть не вприскочку.

* * *

…Борис Абросимов добрался до дому после полуночи. Хотел заснуть сразу и не мог. Навязчиво вставало перед глазами все одно и то же лицо: хищный с раздувшимися ноздрями горбатый нос, рот, ощерившийся в злобе, и шашка, на полный взмах занесенная над головой человека. С мучительной неумолчной повторяемостью пелись в голове одни и те же, неведомо откуда пришедшие слова:

А ружей у нас, братцы, нет под рукою,

Покончили бы с дикой ордою.

Слова выпевались на мотив похоронного марша, томя и раздражая сердце унылой, никому ненужной слабостью, от которой впору было умереть. Как-то само собой сложились новые, его самого удивившие складностью строки:

Близок наш час, за позор отомстим,

Оружье себе мы достанем,

Погибнет злодей, все опричники с ним,

Свободны, счастливы мы станем.

Отыскав в кармане карандаш и смятую бумажку, Борис присунулся к окошку, сквозь которое пробивался хмурый предутренний рассвет, и криво, как попало, набросал часть песни.

Заснул он с первыми петухами. Около полудня его разбудил Иван Ширинкин. Он успел сходить в город, отмахать туда и обратно шесть верст и узнать от верного человека, что комитет социал-демократической партии намерен организовать в час похорон Жигулева демонстрацию по городу, устроить митинг перед губернской тюрьмой, где сидел Александр, направить в Пригорье делегацию с венками и выступить с речами на могиле. Все расходы по устройству похорон комитет брал на себя.

– Сегодня в восемь часов массовка на Сухой Вогулке, – сказал Иван. – Мать к Жигулевым бегала, ее едва пропустили. У ворот поставлен патруль. Спрашивают каждого, кто такой, зачем? Мужиков совсем не пропускают. Да еще новость: Марфу Калиничну в управление вызвали…

– Это зачем?

– Черт их знает. Говорят, вице-губернатор сюда приехал и еще кто-то из высших жандармов. Ночью, говорят, прикатили.

Юноши задумались. Было ясно, начальство всполошилось и теперь всеми силами будет стараться притушить общественную огласку, замести следы преступления. Не с этой ли целью вице-губернатор и вызвал Марфу Калиничну?

В избу вошел Окентич. Насупив белые брови, осмотрел голову Бориса, потом спину Ивана.

– Кость не тронута, а рубец глубокий. Ничего, Борис, до свадьбы заживет. Меня разок тоже дернули. Зудит сейчас. А ты, Ваня, чисто зебра полосатая. Но Борису крепче досталось. Вот как мирная сходка обернулась. Как девятого января… А Иван уж не воскреснет. Погиб мужик… До вчерашнего дня я надеялся тихо, мирно кончить свой век. Семья одолела, куда уж мне? А теперь вижу, надо, ребята, что-то соображать про свою жизнь. Иначе в порошок изотрут, и детишки не увидят света.

– Что я тебе толковал? Руби столбы, заборы упадут сами, – заметил Борис. – На массовку пойдешь?

– А как же! Уж амуницию приготовил.

К вечеру Окентич снарядился на массовку. В лаптях, за плечами – котомка, в одной руке – лукошко, в другой – чайник. Он был похож на грибника, отправляющегося в лес с ночевой. Борис и Иван, переменив одежду, взяли с собой по топорику и узелку, из которых высовывались горлышки бутылок. Из ворот вышли вместе. Отойдя от пруда, разошлись в разные стороны.

Приближаясь к лесу, Окентич заметил Яшу Жигулева и подал ему предостерегающий знак: иди сам по себе. На развилке дорог среди кустарника сидел на пеньке человек с березовой веткой в руке.

– Как пройти к Горелому мосту? – спросил Окентич.

Человек веткой показал дорогу. Узкая тропинка все дальше и дальше уводила от проезжей дороги. Лес стал гуще и выше. Пахнуло прохладой. Тропка оборвалась у широкого лога, поросшего кустарником и высокой травой. Люди, вполголоса переговариваясь, усаживались, где придется, ставя подле себя то пустой котелок, то лукошко. Скоро оба склона ложбины заполнились народом.

Усмотрев у дальнего дерева маленькую, точно сжавшуюся в комок знакомую фигурку в фуражке, Окентич пробрался к Яше и, сев рядом, легонько притянул его к себе. Он не хотел его ни утешать, ни ободрять, а только дать понять: «Ты не один остался на свете, с тобой мы все». Яша на мгновение сжал плечи еще сильнее, будто что-то удерживая в себе.

Вдали, встав на поваленное дерево, уже кто-то начал говорить, но Яша не в силах был уловить смысл отдельных слов. Он только чувствовал, что человек этот, лица которого он почти не различал, потрясен случившимся, в голосе его – гнев, возмущение, скорбь.

– Безвременно пал от руки царских палачей наш добрый товарищ, мастер своего дела, лучший слесарь-лекальщик Иван Андреевич Жигулев. Прошу, товарищи, встать. Почтим его светлую память.

Тесной, сплошной стеной поднялись люди по обеим сторонам лога. И долго стояли, обнажив головы, в суровом, ее сосредоточенном безмолвии, как перед дорогой могилой.

На поваленное дерево встал Борис Абросимов. Первые слова он произнес волнуясь. Потом голос окреп, зазвенел. Борис читал свое стихотворение-песню:

Сошлись рассуждать мы о праве своем, Орда казаков налетела, Послышался залпа ружейного гром, И в воздухе плеть засвистела. Хунхузы царя не жалеют плетей… Нет вужей у нас под рукою, Избили нещадно нас, жен и детей, Кровь наша лилася рекою.

Коротки, энергичны были речи и других выступающих. Ни малейшего разноречия не было в их предложениях. Даже те из многосемейных, которые еще вчера утром готовы были, понуждаемые голодом, принять любые условия, даже и они без колебания подняли руки за продолжение забастовки.

11. ПРОЩАНЬЕ С ОТЦОМ

Борис пришел к Жигулевым поздно ночью. Переметнувшись через огородный частокол, он неслышно скользнул к поленнице, настороженно вглядываясь в полутемный двор. Убедившись, что засады во дворе нет, он шагнул к окну. В тускло освещенной кухне сидела спиной к окну Зоя, перед ней – знакомая Борису библиотекарша Варя Мо-рошкина. В глубине угадывалась фигура Марфы Калиничны. Борис постоял в сенях, нащупывая скобку двери.

При его появлении все словно растерялись и даже как будто испугались в первое мгновение. Варя Морошки на сдернула со стола какие-то тряпки, Зоя, вся вспыхнув, прикрыла обеими руками черную свешивающуюся материю.

– Ой, как нас напугали! – прошептала Варя. – Как же вы попали? У ворот – часовые…

– Присаживайтесь, Борис, – просто, но как-то уж очень устало сказала Марфа Калинична, придвигая табуретку.

Борис взглянул на нее и невольно отвел взгляд в сторону. Как переменилась за одни лишь сутки! Потемнела, осунулась и, может быть, оттого казалась выше и строже. Горе ударило ее внезапно. Она не успела еще очнуться. Отчаяние, глубоко спрятанное отчаяние, билось, трепетало в темных воспаленных от бессонницы глазах.

Помолчав, Марфа Калинична сказала ровным, до странности бесцветным голосом:

– Сашу должны привезти. С отцом проститься. Ждем вот…

– Сашу? – удивленно и радостно воскликнул Борис. – Марфа Калинична, я останусь! Если спросят, скажите, племянник из города.

Марфа Калинична в нерешительности взглянула на девушек: что делать?

– Не выдумывайте, Борис. Как маленький рассуждаете, – проговорила библиотекарша низким добродушным голосом. – Я за себя и то боюсь: привяжутся. Марфа Калинична меня за дочь свою выдаст. Уходите, пока не схватили.

Борис помрачнел. Безрассудность своей просьбы была очевидна и ему, хотя в первую минуту он всерьез поверил в возможность свидания.

– Ну, я хоть немножечко посижу, – попросил он.

Марфа Калинична ушла в комнату, из которой сквозь спущенные парусиновые шторы пробивался тусклый, розовый свет. Оттуда, казалось, лилась та сковывающая, скорбная тишина. Ее Борис ощутил сразу же, как переступил порог.

Морошкина знаком подозвала его к столу.

– Надписи пришиваем, – прошептала она, раскинув перед ним широкую черную полосу материи с намалеванными на ней буквами: «Жертва царского произвола». Комитет заказал. К утру дошьем. И возложить на гроб мне поручили. Не знаю, что будет. Мужиков-то, наверно, не допустят до гроба…

Борис присел около Яши. Он не видел его со вчерашнего дня и внутренне подивился тому, как резко выступило в лице младшего Жигулева сходство с Александром, сходство, которого он раньше не примечал. Тот же открытый упорный лоб, те же серые серьезные большие глаза и тот же рот, твердый, не по-детски сжатый. Борис протянул ему руку, и Я га а, шевельнувшись, благодарно сжал ее шершавой ладонью, ладонью рабочего.

– Я схожу туда? – шепотом спросил Борис, кивнув в сторону комнаты.

Поднявшись, пошел, едва ступая на носки. В переднем углу мигала красная лампадка. Две восковые свечки, воткнутые перед изголовьем, бросали тусклые блики на георгиевский крест, приколотый к груди. Позади стола, вдоль тела, стояли сдвинутые в один ряд фикусы и другие комнатные цветы, образуя зеленый навес. Пахло хвоей, набросанной на полу. Борис постоял, глядя на лицо Ивана Андреевича, и отошел.

– Как спит, – прошептал он.

Губы Марфы Калиничны судорожно задрожали.

Борис бережно обхватил ее за плечи и повел в кухню.

– Потом поплачете, Марфа Кали-нична, сдержитесь как-нибудь…

– Все живы, одного подкосили, – чуть слышно промолвила она и опять горько, навзрыд заплакала.

– Не надо, мама…

Марфа Калинична порывисто притянула Зою к себе и, дрожа от невыплаканных слез-, затихла.

– Не хотели мне Ивана отдавать, – заговорила она, понурившись.- – Вчера побежала в анатомическую, говорят, будет освидетельствование. Сегодня едва выпросила. Мы, говорят, сами схороним… Ой, да что такое содеялось? На покосе он все нас поторапливал: «Скорее, скорее, кабы на сходку не опоздать». Чуял ли он, что навстречу смерти торопится? Белый свет последний часок видит? Может, смерть и пролетела бы мимо, коли бы он не кричал, не ругал злодеев проклятых?… Но, видно, столь горько было на душе, что не стерпел, выкрикнул, излил весь гнев свой праведный…

Борис неловко переминался на месте. Слезы навертывались на глаза. Откашлявшись, сказал, что комитет крепко готовится к среде: будет демонстрация в городе и митинг у могилы.

При этих словах Марфа Калинична еще ниже понурила голову. Сказ-ала с виноватым видом:

– Завтра будут похороны…

– Как завтра? – вскрикнул Борис, пораженный сообщением. – Заставили вас? Да?

Помолчав, не поднимая головы, Марфа Калинична стала рассказывать:

– Сегодня рассылка из завода был. Говорит: «Вас требуют в контору сейчас же». Я испугалась. Думаю, не случилось ли что с Сашей? Опять думаю: пет, вызвали бы тогда в полицию. Прихожу в управление. «Вдова Ивана Жигулева? Пожалуйста, пожалуйста». Да, говорю, вдова убитого казаками. Они немного смешались. Провели меня в какой-то кабинет. «Пожалуйста, проходите. С вами хочет побеседовать вице-губернатор». Думаю, неспроста. Что-то им от меня надо. А что – не могу догадаться.

– Это куда вас привели? К горному в кабинет, что ли?

– Не знаю, куда. Но горного там не было, я его в лицо знаю. А сидел этот вице-губернатор. Худощавый, быстрый такой, но уже в годах. «Садитесь», – показывает на кресло. Я села: Он вот так против меня, а я будто здесь. Сердце у меня заколотилось, ничего не могу сказать. Что я? Ни сесть, ни ступить не умею. Никогда с господами не разговаривала и в ряд даже не стояла. Трепещу. Он и говорит: «Очень сочувствую вашему горю, такой утрате. Всей душой мы, говорит, скорбим».

– Скорбит волк, что овечку зарезал, – мрачно заметил Борис.

– Спрашивает: «Когда думаете хоронить?» Послезавтра, в среду, говорю. «А почему так поздно?» А потому, гозо-рю, что так заведено: на третий день хоронить, не раньше. Нет, говорит, надо устроить похороны завтра утром. В чем будет задержка, мы вам поможем. Говорю: я уж сродственникам дала знать, что в среду. Да и ничего у меня не готово к эавтрему. Ведь только сегодня тело выдали! Выискиваю одну причину, другую, а он на все отвечает: «Мы вам поможем, можете не беспокоиться». Л у меня одно на уме: сорвутся проводы, если завтра, то никто не успеет ни подойти, ни подъехать. Он тогда и говорит: «Мне передали, что сын ваш в тюрьме сидит. Не желаете ли, чтобы он отдал отцу последний христианский долг – простился с ним?» Очень даже желаю, говорю, если будет на то ваша милость. И не сдержалась, заплакала. Он говорит: «Не плачьте. Это можно устроить. Все в нашей власти. Сына вашего отпустим сегодня же проститься, но при одном непременном условии: хоронить завтра, и не днем, а утром. А если из-за гроба задержка, доставим сегодня же, дайте только мерку».

Марфа Калинична прервала рассказ-. Опустив голову, теребила край старенькой темной кофты.

– И вы согласились? – упавшим голосом спросил Борис.

– Как он сказал это, думки разные у меня пошли. И справить-то похороны хочется как следует, и Сашу-то жалко. Ведь отца-то он уж никогда больше не увидит. Подумала, подумала и… Уж не осудите меня, Боренька, сердце матери перебороло.

– И что еще говорил вице-губернатор?

– Я встала, он проводил меня до дверей…

– До дверей даже? Вот как…

– До дверей. Тут и говорит: «Доктор осматривал тело вашего мужа. Вынес такое заключение: смерть последовала не от шашки или нагайки, а, скорее всего, от камня, брошенного с высоты. Кто-то из рабочих, видно, метил в казака, а попал в вашего мужа. Передавайте всем, чтобы не волновались и не злобились на казаков. Они непричастны к убийству». Как он это сказал, меня передернуло, страх перед ним куда-то ушел, грудь только почему-то сдавило. Говорю, народ знает, и видели люди, от чьей руки пал мой муж.

Борис слушал Марфу Калиничну, и самые противоречивые чувства теснились в груди. Осуждать мать не приходилось. Саша должен проститься с отцом. Но как все-таки с похоронами? Неужели тайно, без народа, как самоубийцу или преступника, похоронят Ивана Андреевича? И никто перед могилой его не укажет на убийц, никто не крикнет с гневом: «Долой проклятое самодержавие!»

– А если сделать так, – раздумчиво начал Борис, – согласие дали – пусть. Саша с отцом простится, и вы его повидаете. А хоронить будете, как назначено, – в среду!

– Думала, и Варя так же советует. Но ведь завтра утром они явятся, полиция, насильно могут утащить. Вы, скажут, обещали…

– Придут – уйдут. Гроба-то нет еще.

– Они хотели сами кого-то послать к гробовщику, чтобы поторопить.

– Это не страшно. Гробовщика мы на свою сторону перетянем. Не бойтесь их, Марфа Калинична.

– Я то же говорю, – сказала Варя Морошкина, – придут – вытолкайте вон, и дело с концом.

– Не знаю как. Ум за разум заходит.

– А ты, мама, не думай, – вскричал Яша. – Что они могут сделать? Мама, не хорони завтра. Пусть тятя побудет дома.

С улицы донесся лошадиный топот, простучали колеса. Борис выбежал из избы. Остальные вскочили с мест. Вошли два жандарма в длинных до пят шинелях, следом – Александр в сопровождении конвойных. Марфа Калинична протянула к нему руки, не смея приблизиться.

– Посторонние есть? – Жандарм острым взглядом окинул присутствующих.

– Это мои дочери, – поспешно сообщила Марфа Калинична, – а это младший сын.

– Отойдите в сторону! – приказал жандарм и бросил Александру: – Проходи!

Прощание с отцом было коротким и натянутым. Присутствие жандармов сковало всех. Александр постоял у тела, склонил голову.

– Эх, батя, – тихо проговорил он, – жить бы тебе да жить. Георгиевским крестом гордился. Кто тебя наградил, тот тебя и убил.

Александр приложился к руке отца и порывисто обнял мать, с приглушенным рыданием бросившуюся к нему на шею.

– Не доверяйтесь Ягушеву, – прошептал он, отрывая ее от себя.

Застучали опять винтовки в дверях, двор наполнился топотом, и глухая тюремная повозка тронулась с места.

12. СТРАННОЕ ШЕСТВИЕ

В эту же ночь Борис отправился к гробовщику, жившему на подходе к лесу. Гробовщик, худой, хромоногий мужик, когда-то работавший в листопрокатном цехе и там изувечивший ногу, с полуслова понял, что от него требуется. Он раздумчиво проговорил:

– Трудно, мил друг, оттягивать до послезавтра, ох, трудно! Вчера два раза оттуда прибегали. «Готово?» Нет, говорю, не готово: приколачивать нечем, вот за гвоздями в город сбегаю. Немного погодя другой коршун налетел. Этот револьвером начал размахивать. Расходился, таку беду. «Если ты, сукин сын, к утру не изготовишь, я тебя в тюрьму упрячу!» Думаю: к чему это они меня торопят? Ну, теперь понятно: на хитрость идут. Ладно. Я удружу. Утречком угоню парня своего к тетке, он у меня на всяко дело мастер, а на себя хворь напущу: не могу, расслаб. Что с меня возьмешь? Сами, значит, ни за что, ни про что сгубили мужика, так еще и телу его, бездыханному, не дают покою.

Борис ушел, успокоенный. Варя Морошкина разбудила его на рассвете.

Ровно в шесть часов к Жигулевым, оказывается, явился квартальный надзиратель. Увидев с первого взгляда, что с похоронами ничего не готово, он закричал на Марфу Калиничну:

– Вице-губернатор сегодня приказал хоронить. А ты что? Со смутьянами заодно? Где гроб? Где, я спрашиваю, гроб? Марфа Калинична стояла, не шевелясь. Подождав, когда он стихнет, сказала:

– Вы в чужом доме не распоряжайтесь, господин квартальный, не кричите. Здесь нельзя кричать. Уходите отсюда или…

– Что «или»?

– Уходите или… или… – повторила она, вся побледнев, и, ухватившись за угол печи, стала медленно оседать вниз. Квартальный ушел.

– Что-то надо предпринимать, Борис, – сказала Варя, закончив невеселые известия. – Силой отберут тело, силой, ей-богу.

Опасения Морошкиной показались Борису основательными. Чтобы угодить вице-губернатору, полиция может решиться на любой шаг. Но днем они, пожалуй, не посмеют: народ зашумит. А вот ночью – вполне возможно…

Член губернского комитета, которого Борис спустя часа четыре разыскал в городе, сказал озабоченно:

– Да, тело могут выкрасть, бывали такие случаи. Они, очевидно, пронюхали о наших приготовлениях. Вчера пригнали еще роту солдат. А у тюрьмы такая охрана, что близко не подойди. Митинг едва ли удастся устроить. Может сорваться и демонстрация. Маленькая кучка на улице соберется – ее уже разгоняют. В общем, надо быть начеку. Засаду обязательно устройте. Оружие есть?

– Нам бы бомбочек пару, – сказал Борис.

Член комитета помолчал, что-то соображая.

– Хорошо. Только шпика за собой не приведите.

Дом, где помещалась подпольная химическая лаборатория, стоял в коротком безлюдном переулке, на самом берегу небольшой овражистой речки. Борис постучал в ворота. Со двора донесся негромкий женский голос:

– Кто там?

– Свой.

Это был пароль. Калитка приоткрылась. Молодая, лет тридцати пяти женщина прочла поданную Борисом записку и сказала:

– Идемте.

Она оставила его в кухне, где топилась русская печь, и прошла за перегородку. Оттуда послышался шепот, кто-то засветил лампу и стал медленной осторожной поступью спускаться вниз, очевидно, в подвал. Минут через пять женщина подала Борису две бомбы, похожие на жестяные коробки, и коротко объяснила их устройство и способы обращения.

– Можно.

Вечером, как только стемнело, Борис позвал Ивана Ширипкина. Они пробрались задами в огород к Жигулевым и залегли в траву подле частокола, откуда видны были крыльцо и дорожка, ведущая к сараю.

Бомбы – обыкновенные жестяные коробки, начиненные взрывчатым веществом, лежали у Бориса за пазухой. Он достал одну и протянул Ширинкину.

– Как бы ее, кикимору, не стряхнуть, – проворчал Иван, высвобождая из-под себя занемевшую руку. – Шутки-то с ней плохи.

Потянуло предрассветным холодком. На востоке начали прорезываться золотистые стрелки зари.

По улице вдруг застучали колеса и смолкли у ворот. Иван и Борис припали к траве. Кто-то черной тенью стремительно проскочил через двор. Немного погодя из раскрытого окна кухни донесся повелительный мужской голос, потом – женский, возмущенный, Марфы Калиничны.

Отчетливо долетел грубый требовательный окрик:

– В пять и ни минутой позже! А гроб – не ваша забота.

К воротам пронесся мундир с мотающейся на боку шашкой. Задребезжали колеса, зацокали копыта, и все смолкло.

Юноши переглянулись.

– Все сорвалось, – быстро зашептала подоспевшая Варя. Скуластое лицо ее дрожало от волнения. – Только что был уездный исправник, приказал через полчаса хоронить. Сам поехал за гробом. Предупредите, кого можно. И убегайте, убегайте поскорее. Весь дом оцеплен казаками.

Не заходя домой, Борис сунул бомбу в укромное место на чердаке, разбудил Окентича (его девчата могли оповестить всю улицу) и опять двинулся к Жигулевым. Но к избе уже нельзя было подойти: от ворот до самого конца Потерянной улицы и по всем прилегающим к ней переулкам скакали конные. Борис повернул к Большой дороге, по которой должна была проходить похоронная процессия. Оказалось, и на Большой дороге, на всем ее протяжении, были выставлены солдатские пикеты.

На углу Потерянной улицы началось движение. С щемящим сердцем следил Борис за мерным неторопливым ходом народа. Это было до жути странное шествие. Впереди, позади и с боков шагали полицейские и солдаты. И так их было много, что небольшая кучка женщин, детей и немногих мужчин, каким-то чудом проскочивших сквозь цепь, казалась идущей под конвоем.

Борис не отрывал глаз от гроба, силясь усмотреть на нем черную ленту. На белом покрывале пестрели одни цветы. Только цветы да венки. Ничего больше. «А ленту с надписью, значит, так и не удалось возложить».

Внезапно процессия остановилась, будто натолкнулась на непредвиденную преграду. Люди разом отпрянули в сторону, и тогда Борис, вздрогнув, отчетливо увидел раскинутую на гробу широкую черную ленту. Но это длилось одно лишь мгновение. В следующий миг чьи-то руки сдернули ее, в гущу надвинувшихся мундиров рванулась тонкая фигурка в белом шарфике и неистово стала бить по лицу одного из полицейских.

(Окончание следует.)

Николай МЕРЕЖНИКОВ

Романтика

Потонули в сумеречных тенях

Луговые дали за рекой.

Теплится упрямо в отдаленье

Белый ствол березки молодой.

Нет вокруг конца бескрайней шири!

Как хозяин, ты пойдешь по ней.

С каждым шагом

мир чудесный шире,

С каждым шагом

мускулы сильней.

И меня романтика исканий,

С компасом,

С тяжелым рюкзаком,

Заставляла вглядываться в камни,

Через чаши рваться напролом.

Через реки вброд переправляла,

Выносила на берег меня

И нередко ночью согревала

Возле догоравшего огня!

Сорок дней

Сорок дней пролетело,

Пролетело недаром.

Стало бронзовым тело

От степного загара.

Много сделано нами!

От горячей работы

Мы пропахли степями,

И ветрами, и потом.

Нас дождями мочило,

Нас валила усталость,

И по капле входила

К нам в сердца

возмужалость!

Юрии ТРИФОНОВ

Строители

Под косынки спрятав ленты,

Три девчонки из РУ

Тянут кладку поутру.

И встают,

как постаменты,

Трубы цеха на ветру.

А к полудню, в искрах газа,

В небе светло-голубом,

Обернутся верхолазы Черным

каслинским литьем.

Соколики

Казалось все довольно просто:

Лепные гряды облаков

Недосягаемого роста

Спустились где-то у логов.

И стоит лишь дойти до леса -

Моими станут в тот же миг.

Я в первый раз для интереса

Пошел за ними напрямик.

Но не успел достичь границы,

Войти в лесную темноту,

– Седые огненные птицы

Уже набрали высоту.

За гранью новою присели,

Опять маня издалека…

Так я иду от цели к цели,

И мне идти вперед,

пока

Неуловимы облака.

Реки – сестры

В. АСТАФЬЕВ

Фото А. Швалева

Так уже повелось на свете, что людям кажутся самыми красивыми те места, где они родились. Особенно повезло Волге. На ее берегах родилось и выросло много знаменитых писателей, поэтов и живописцев. Они-то и воспели ее, прославили. Но вот попал на далекую сибирскую реку Енисей А. П. Чехов и, не в обиду почитателям Волги, сказал, что Енисей, пожалуй, величественней и красивей избалованной вниманием Волги.

У нас, па Урале, есть тоже своя баловница – река Чусовая. Она воспета, описана, заснята и прославлена от начала до конца. Но, не в обиду почитателям Чусовой, следует сказать, что на Урале есть реки не менее, а, может быть, и более красивые, чем она. Но они меньше изведаны. Если, например, кто-нибудь свернет с Чусовой, ну хотя бы на ее притоки – Койву, Усьву или Вильву, то не будет раскаиваться. Своими красотами они посоперничают с Чусовой.

Вильва и Усьва берут начало на склонах красивейших па Урале гор – Басег. Зачавшись в одном месте, эти реки, как капризные, рассердившиеся друг на друга сестры, отворачиваются одна от другой: Усьва устремляется на север, а Вильва – на юго-запад. Потом они поворачивают в одну сторону и кое-где текут друг от друга совсем недалеко, но и не соединяются.

Каждая из них выбирает себе путь трудный и, словно хвастаясь своим упрямым норовом, крушит, режет и хлещет доброго деда, имя которому – Уральский хребет. Смотрит, смотрит из-под обомшелых бровей на этих капризуль седой Урал и решает прекратить их шумные распри, направляя одну сестру навстречу другой.

Поскольку Вильва поменьше Усьвы, а дерзости и прыти в ней побольше, то ее и усмиряет строгий дедушка, заставляя no-родственному соединиться с Усьвой. Она, правда, отворачивается от Усьвы, не желает признать ее за родню и еще на протяжении десятка километров то приблизится к ней, то в сторону вильнет и, наконец, у самого города Чусового, рассердившись в последний раз, на перекате, что ниже моста, сливается с Усьвой. А та, приняв ее воды, благодушно разливается среди берегов, течет вдоль города.

Но недолго продолжается ее спокойная, полноводная жизнь. За Калаповой горой ее поджидает старшая сестра – Чусовая. Заметив ее, Усьва начинает упираться: не желаю, мол: только начала спокойную жизнь… Но деваться некуда: Урал – он дед серьезный, поставил на ее пути Калапову гору, и сколько ни бьется об ее каменные бока Усьва, а сделать ничего не может. Вот и приходится бежать туда, куда гора ее направляет, в реку Чусовую, и. по-родственному обнявшись с ней, дальше, к Камскому морю.

Да что обо всем этом рассказывать Все это лучше увидеть своими глазами.

Как проехать на Басеги, к истокам этих рек? Маршрутов много. Лучше других, пожалуй, маршрут хотя и трудный, но наиболее интересный. Высадиться с поезда Свердловск – Соликамск на станции Теплая Гора и пешечком дойти до поселка Промыслы, где был найден один из первых русских алмазов. Затем отправиться еще дальше, до маленького поселочка Азиатского, и неподалеку от него посмотреть па столб, на котором написано: «Европа – Азия». Это здорово, когда стоишь на границе двух великих материков! Дойдете пешечком (ну, а кто на ноги слаб, и на машине может подъехать) до поселка Медведки. Там уж непременно скажут, как попасть в верховья Усьвы и Вильвы.

Только советую не ездить на машинах, а идти пешком. Тогда вы сможете увидеть знаменитую гору Качканар, где сейчас начинается строительство комбината; и, если у вас мускулы крепки и нервы в порядке, обязательно заберитесь на скалы Колпаки, оттуда наш батюшка Урал виден во всей его величественной красе. Ну, а если по географии у вас стоит пятерка и вы умеете обращаться с компасом, то и без расспросов найдете реки Вильву и Усьву. Двоечников с собой брать не советуем – это народ ненадежный, еще отстанут по привычке, а места здесь глуховатые, не вдруг их сыщешь. Да и на реке с ними опасно. Реки-то быстрые, бурные, и если уж человек на экзаменах не сумел «выплыть», то здесь и подавно пойдет ко дну.

Может быть, вы сможете сыскать еще более красивые реки, чем Чусовая, Усьва и Вильва. Но, как говорится, «каждый кулик свое болото хвалит». Вот и я хвалю реки, возле которых живу и бывать на которых люблю.

Счастливого вам пути, друзья)

Многих дорог, приключений к открытий!

Тальков Камень.

Фото И. ТЮФЯКОВА.

К. СТЕШЕНКО

Фото И. Шубина

УРАЛЬСКИЙ ЦЕМЕНТ

Две бумажные полоски склеить легко, два деревянных бруска – тоже. Нужно для этого лишь несколько капель обыкновенного» клея. А вот попробуй склеить друг с другом кирпичи, да не два, а сотни, да не па месяц и год, а на века! Не получится. Нужен какой-то особый клей.

И такой «клей» есть. Это цемент. С помощью его воздвигаются громадные здания, цеховые корпуса, плотины гидростанций. Ни одна стройка сейчас не обойдется без этого чудесного клея!

В нашей стране цемента производится очень много. Много выпускается его и на Урале. А ведь было время, когда этой важной отрасли промышленности у нас почти не существовало. Было три маленьких за пода, начали в Сухоложье строить четвертый – покрупнее. Строил его богатей Мешков. И конечно, не потому, что заботился о развитии уральской промышленности. О сохранении своих капиталов заботился. Выдавал он в то время замуж свою дочь. Но выложить чистоганом деньги, предназначенные в приданое, страшно ему не хотелось: еще пустит их зятек по ветру! Вот он и уговорил зятя – инженера Крысова строить в Сухоложье цементный завод.

Довести дело до конца Мешкову в Крысову помешала Октябрьская революция. Достроили завод уже при Советской власти, в 1930 году. А следом выросли и другие цементные предприятия, да такие мощные, что производство уральского цемента с того времени увеличилось во много раз!

Хотите побывать на одном таком мощном предприятии? Едем в Пермскую область, в Пашию! Там на новом прекрасном заводе (снимок № 1) можно увидеть, как по последнему слову науки и техники вырабатывается чудесный «клей» – цемент.

2.

Спустимся сначала в глубокий карьер. Здесь добывается известняк – сырье, без которого невозможно получить цемент. Мощные уралмашевские экскаваторы вгрызаются в грунт, черпают ковшами известняк, погружают его на большие самосвалы – МАЗы. Благодаря этим машинам один рабочий здесь делает столько, сколько делают девять на других карьерах (снимок № 2).

Ново-Пашийский завод славится тем, что все производство на нем механизировано и автоматизировано. Глина – она тоже необходима для изготовления цемента – подается в дробилки, конечно, не вручную, а транспортерами (снимок № 3).

А вот сырье поступило в машину (снимок № 4). Размолотое н разжиженное, уже в виде так называемого шлама, откачивается оно сначала в вертикальные, а потом и в горизонтальные бассейны. В них беспрерывно работают электрические мешалки.

Теперь на пути – обжиговая печь! Она, как видно на снимке № 5, мало похожа на обычную: круглая. Печь вращается. Что делается внутри – можно наблюдать с торца печи. Здесь «наблюдательный пункт» машинистов (снимок № 6).

А как управляется печь? Только автоматически! Имеется специальный пульт, где точные приборы регистрируют ход обжига (снимок № 7). Нужно изменить температуру в печи? Нужно отключить один из моторов? Вес делается у этого пульта.

3.

Ново-Пашийский завод – громадный, а людей на нем работает сравнительно мало. В цехах обжига, например, за смену встретишь не более четырех человек; то же самое – и в цехе помола, сырьевом, компрессорной. На заводе осуществлено дистанционное и автоматизированное с блокировкой управление. Случилось что-то с транспортером или другим механизмом – и автоблокировка тотчас же самостоятельно выключает его. А сколько автоблокировка высвободила людей! В отделении первичного и вторичного дробления, например, вместо 89 человек работает сейчас только 15…

4.

5.

В главной диспетчерской завода (снимок № 9) вся работа предприятия видна как на ладони. Приборы здесь показывают действия каждого механизма, каждого агрегата.

6.

Предприятие отличается чистотой. Не увидишь там той пыли и грязи, что встречается на старых цементных заводах. Воздух очищают фильтры. Полы в некоторых цехах выложены метлахской плиткой. Сполоснешь водой такой пол, и опять – чистота! (снимок № 8). А что на снимке № 10? Это хранилище готовой продукции совсем как силосные башни. Цемент сюда подается по трубам, с помощью сжатого воздуха. И выгружается он отсюда в вагоны тоже с помощью специальных устройств – аэрожелобов. Это очень хорошие устройства. Вагон теперь заполняется не за 40 минут, как раньше, а за 8.

7.

8.

9.

Так изготовляется на новом заводе чудесный клей. С каждым годом больше и больше выпускают его цементники. И поэтому с каждым годом больше и больше вырастает у нас на Урале и повсюду в стране прекрасных зданий, поселков и городов.

И не только городов! Без цемента не построишь гидроэлектростанцию. Ведь плотина такой гидроэлектростанции, как, скажем, Камская, сдерживает гигантский напор воды, и, конечно, она должна быть очень прочной. Как тут обойдешься без чудесного клея?

Даже небольшой мост нельзя поставить, если не применить этот проверенный связующий материал.

10.

А завод, фабрика? Разве при сооружении громадных корпусов Уралмашзавода или Челябинского тракторного не понадобилось громадное количество цемента?

Грандиозную программу промышленного строительства, намеченную Коммунистической партией, осуществляет сейчас советский народ. И везде на стройках нужен цемент.

Ежедневно на многие из них отправляются целые составы с чудесным клеем, выработанным предприятиями Урала. И здесь уральцы вносят немалый вклад в общее дело.

Первое ружье

День весенний необычно ярок,

Потому что вижу на стене

Батин драгоценнейший подарок -

«Тулку» на брезентовом ремне.

Пусть мне позавидуют мальчишки!

Я сопел, взводя ружья курки.

И недавно сшитые штанишки

Стали как-то слишком коротки.

В ночь врывался птиц

весенний гомон.

Глухари сражались на токах,

Начинался край чудес

за домом,

От ограды в четырех шагах.

Как с моим ружьем любил

шагать я!

Желтый лист осин летел, звеня,

Нет, не знал, даря двустволку, батя,

Что миры дарил он для меня!

Григорий БАБАКОВ, охотовед

Рассказы ЗИМОВЩИКА

Рис. А. Вязникова

Эти примечательные истории рассказал мне полярник Павел Алексеевич Лобанов, который провел несколько зимовок на заполярных островах

НЕПРОШЕННЫЙ ГОСТЬ

С наступлением полярной ночи Карское море сплошь покрывается ледяными полями. Полярный хищник, белый медведь, бродит голодный и в поисках пиши отправляется на западное побережье Новой Земли. Он не стесняется иногда заглянуть и в промысловые поселки, забирается в склады с тюленьим жиром. Попав в склад, медведь обязательно раскроет все бочки и разыщет самое лакомое. Иногда «его заполярное величество» жалует своим визитом и жилища промысловиков. Вот какой случай произошел в 1943 году в становище Русская гавань.

Охотник Михаил Паромов вернулся с промысла. Он распряг собак, накормил их, надежно спрятал добычу в сарае и, довольный, направился домой. Жена, дочь и сын ждали его возвращения за празднично убранным столом.

Паромов разделся, перецеловал домочадцев и сел за стол.

Неожиданно в собачнике раздался тревожный лай.

– Чего это они расшумелись, – сказал охотник. – Пойду посмотрю.

– Возьми винтовку!

– Не нужно, я сейчас вернусь.

В сенях Паромов услышал какой-то странный шорох. Охотник шагнул к уличной двери и только тут понял, что в сени забрался белый медведь. Безоружный Михаил отскочил в угол и крикнул:

– Медведь! Жинка, стреляй! Путь в комнату был отрезан.

А медведь уже ступил передними лапами за порог, в комнату. Момент был критический.

Жена Паромов а схватила со стены винтовку, которая на ее счастье была заряжена. Прогремел выстрел, и зверь рухнул на пол. Пуля попала медведю точно между глаз.

Это был огромный полярный хищник, которому, как шутил потом Михаил, не хватило бы на ужин всей паромовской семьи.

Михаил с трудом вытащил медведя в сени, обнял жену, которая еще не успокоилась от пережитого волнения, и, взяв сына на руки, спокойно сказал:

– А ужинать все-таки нужно.

НОЧНОЙ ГРАБИТЕЛЬ

Теплым осенним утром промысловики становища Лагерного – Павел Журавлев и Степан Малыгин собрались на ловлю гольца. Решили ехать на Карскую сторону, на речку, протекающую невдалеке от Маточки на Шара. В ней водился крупный голец, и рыболовы всегда возвращались оттуда с богатой добычей.

Промысловики погрузили в карбас рыбацкие снасти, ружья, боеприпасы, продовольствие и, подняв парус, с попутным ветром отправились в путь.

До промысловой стоянки добрались без всяких приключений. Оставили в избушке ненужную пока поклажу и двинулись на речку ставить сети и рюжи.

Усталые, но довольные, вернулись они с речки, затопили печку. Весело, жарко запылал огонь. Аппетитный запах жареного сала далеко разносился вокруг избушки через открытую печную трубу.

Рыбаки плотно поужинали, напились чаю и, крепко закрыв двери, улеглись спать.

Ночью Павла Журавлева разбудил непонятный шум. Ему показалось, что открылось окно.

Вдруг на пол упала и загремела печная заслонка.

«Неужели Степан проголодался?» – подумал Журавлев и спросил:

– Ты что же, Степан, плохо поужинал, что ли?

– А я думал, что это ты, Павел, в печку полез, – ответил со своего места не менее изумленный Малыгин. – Но что-то холодно стало. Из окна дует, что ли?

Степан чиркнул спичку и при свете ее увидел… белого медведя, хозяйничающего у печки.

Голоса людей, свет спички испугали медведя. Оп рванулся к окну и ловко выпрыгнул через него на улицу.

Разбуженные промысловики с винтовками бросились в погоню. Но медведь был уже далеко.

Журавлев и Малыгин обошли вокруг

избушки и поняли, что медведь, почувствовав запах жареного сала, хотел угоститься. Он подошел к окну, рама которого была не замазана, отогнул гвозди в подоконнике, осторожно вытащил раму и поставил ее у стены, даже не разбив стекла.

Забравшись в избушку, ночной грабитель направился па запах сала прямо к печке. Ему удалось разыскать остатки ужина. Но проснулись люди и спугнули его.

РАССКАЗ НОРВЕЖСКОГО КАПИТАНА

Наш бот стоял на рейде у небольшого острова. В машине произошла незначительная поломка – механики и мотористы занимались ремонтом. Невдалеке от нас, также на рейде, находились два норвежских промысловых бота.

Вероятно, у норвежцев было достаточно свободного времени, потому что вскоре капитаны ботов па шлюпке приехали к нам в гости. Один из них очень хорошо говорил по-русски. Он сказал, что они прибыли из Варде на промысел моржа.

Норвежцы были опытными промысловиками: на моржовый промысел выходили ежегодно. На вопросы об успехах капитан ответил:

– Бывают и успехи, бывают и неудачи. Многое зависит не только от количества зверя, но и от опыта. В прошлом, когда мы еще только начинали промышлять, был у нас случай, когда не мы за моржами, а моржи за нами охотились…

…Однажды летом норвежские боты подошли к кошкам – песчаным отмелям, где были большие лежки моржей. Боты вошли в губу и отдали якоря. Восемь шлюпок отправились к лежкам.

Шлюпки подошли па близкое расстояние, и промысловики открыли стрельбу по зверям.

После первых же выстрелов моржи всполошились, поползли в море, и скоро на кошках не осталось ни одного зверя: все скрылись под водой.

Матросы на шлюпках выжидали их появление. Моржи действительно появились, но у самых шлюпок. Они набросились на шлюпки так неожиданно и быстро, что люди не успели сделать ни одного выстрела. Звери с яростью перевертывали шлюпки, разбивали, раздирали их клыками. Из окружения не удалось выйти ни одной шлюпке.

Люди плавали среди моржей. Боты снялись с якорей и поспешили на помощь погибающим. В воду были сброшены все спасательные круги.

Заметив большие суда, звери снова скрылись под водой. Норвежские команды не досчитались трех матросов. Из спасенных четверо были сильно покалечены клыками.

Когда боты уходили в губу, моржи то тут, то там поднимались из воды и зорко следили за ними, провожая незваных гостей.

БОИ ЗВЕРЕЙ

В холодный зимний вечер при полнолунии я выехал к морю поохотиться. Нужно было добыть для собак корм – убить нерпу или морского зайца. Надеялся я пострелять и чистиков.

Выехав на припай, я услышал какой-то необычный шум, доносящийся со стороны моря. Шум то утихал, то усиливался. Луна в это время спряталась за большую тучу, и я, сколько ни силился разглядеть, что происходит неподалеку, увидеть ничего не мог.

Вытащив свисток, я начал свистеть, а также стучать шомполом по прикладу ружья. (Всякий стук и свист привлекает морских обитателей).

На свист ко мне совсем близко подплыла стая чистиков. Тремя выстрелами я убил нескольких птиц. Нужно было разыскать нерпу. Шум, который все еще доносился с моря1, вновь привлек мое внимание. Показалась луна. И тут я разглядел в море двух сцепившихся зверей. Дрались морж и белый медведь.

Редкостное зрелище! Медведь захватил моржа в охапку и впился ему в грудь зубами. Морж бил своего противника ластами, все время пытался ударить его бивнями в голову, но это ему не удавалось.

Бой продолжался очень долго. Сцепившиеся звери то скрывались под водой, то снова появлялись на поверхности. Их ярости не было предела.

Исхода боя я так и не дождался.

На другой день мои товарищи нашли на льдине большого белого медведя с разбитой головой. Медведь, очевидно, после схватки, получив ужасное ранение, все же сумел добраться до припая и выбраться на твердый лед. Но жить ему было уже не суждено. Что стало с моржом – вышел ли он из боя победителем или тоже погиб в жестокой борьбе – неизвестно.

Евгений КОКОВИН, г. Архангельск

СЛАВНЫЕ ИМЕНА

Продолжаем рассказы о знаменитых уральцах. Следующий барельеф на здании Свердловского городского Совета – Иван Михайлович Малышев.

СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

Осенью 1906 года детвора уральского села Фоминского была взволнована большим событием: в школу приехал новый учитель! Ребят нельзя было оторвать от окон маленькой темноватой избы на окраине села. Под вечер познакомиться с учителем пришли и взрослые. Всем понравился стройный белокурый юноша, да только уж очень молод, недавно 17 лет исполнилось, чему такой ребят научит!

Но прошло немного времени, и имя учителя Ивана Михайловича Малышева стали произносить с любовью и уважением. А ребят от него не оторвать: кончились занятия, глядишь, они снова бегут в школу смотреть картины с волшебным фонарем или слушать книжку.

А поздно вечером, когда жители села уже спали, учитель доставал из тайника революционную литературу и шел в избу братьев Кочевых проводить занятия подпольного кружка.

Так начинал свой революционный путь Иван Михайлович Малышев.

Жандармы выследили его, арестовали и бросили в самую страшную царскую тюрьму – Николаевские роты.

На первом же допросе жандармский офицер, удивленный молодостью арестованного, потребовал от него выдать товарищей.

– Я никогда не стану предателем! – твердо отвечал молодой революционер.

Ни тюремное заключение, ни побои не сломили юношу. Выйдя на волю, он снова отдался революционной работе. Его хорошо знали рабочие Верхотурья, Надеж динского завода. Полиции долго не удавалось выследить Малышева: он стал опытным подпольщиком.

Однажды несколько членов на-деждинской революционной организации во главе с Иваном Михайловичем, захватив провизию, гектограф и бумагу, отправились за город, на берег реки Каквы, как будто на пикник, даже захватили водку. Едва Только приготовились к работе – увидели, что к ним скачут двое конных стражников. Подпольщики не растерялись. Гектограф спрятали в кустах, стражников приветливо встретили и угостили. Одного отправили кататься верхом с сестрой Малышева, а другого заняли разговором и напоили, скоро он заснул под кустом. Одни из подпольщиков охранял храпевшего «стража», а Малышев и его товарищи печатали листовки.

Ночью листовки были разбросаны по заводу. Их появление привело в бешенство полицейскую охрану.

В 1914 году Малышев приехал в Екатеринбург и поступил работать конторщиком в торговую фирму братьев Агафуровых. Он держался скромно, неприметно и только когда в обеденный перерыв читал своим сослуживцам газету с военными сводками, то незаметно вставлял от себя целые фразы, что придавало сводкам совсем другой смысл.

Кончался рабочий лень, и Малышев торопился на окраину города, где в доме рабочего Верх-Исетского завода Ливадных помещалась больничная касса. Ее екатеринбургские большевики умело использовали для нелегальной деятельности.

Под руководством Ивана Михайловича Малышева екатеринбургская организация готовила созыв партийной конференции. В ночь на первое января 1917 года несколько нарядно украшенных троек выехали за город. Звучали песни, иногда кто-нибудь в шутку выпрыгивал из саней в сугроб и, барахтаясь в снегу, кричал: «Стой! Стой!» Малышев пересаживался из одной кошевки в другую н успевал поговорить с кем нужно о сроках конференции. Но никто не заметил, как один человек, притворяясь усталым, лежал на сене, прикрывая лицо поднятым воротником, и следил за Малышевым. Это был провокатор, подосланный жандармским отделением.

Через несколько дней Иван Михайлович и его друзья были арестованы.

Только после свержения самодержавия вышел Малышев на свободу. На первом же партийном собрании его единодушно избрали председателем Екатеринбургского комитета партии большевиков.

Малышев пользовался большим авторитетом: к его замечаниям всегда прислушивались, его выступления встречались бурей аплодисментов. Очень часто после выступлений Малышева в партийный комитет приходили целые группы рабочих с просьбой записать их в большевистскую партию.

Еще больше работы стало у Ивана Михайловича, когда его после Октябрьской революции избрали комиссаром труда. Малышеву приходилось разрабатывать новые советские законы о труде, защищающие интересы рабочих. В начале 1918 года на Урале поднял контрреволюционный мятеж атаман Дутов. На заводах начали спешно формировать боевые дружины. Ивану Михайловичу поручили выступить на Верх-Исетском заводе. Он просто и понятно рассказал об опасности и предложил записываться в дружину. Когда список был составлен, оказалось, что на фронт вместе с Малышевым готовы идти все и на заводе работать будет некому.

В боях Малышев показывал примеры выдержки и мужества. Весной 1918 года его назначили комиссаром Златоусто-Челябинского фронта.

22 июня Малышев в служебном вагоне без охраны возвращался в штаб фронта. Но около станции Тундуш белогвардейцы устроили засаду. Едва поезд подошел к станции, неожиданно начался обстрел. Малыщев выскочил из вагона, но враги, знавшие комиссара в лицо, бросились сразу к нему. Иван Михайлович был зверски убит вместе со своим адъютантом Саввой Белых.

Имя комиссара И. М. Малышева было присвоено полку, прошедшему славный боевой путь от Урала до Крыма. Именем Малышева названа одна из самых красивых улиц Свердловска.

Т. МЫСЛИМА

По следам слова

Шумихинцы, проверьте!…

Иногда путешествие в историю слова приводит не только к интересному, но и очень важному открытию.

В Алтайском крае, например, многие урочиша носят название, которое, если его перевести с древ неиранского, обозначает – киноварь. Геологи решили поискать, а нет ли действительно в этих краях киновари. Ведь это руда редкого металла – ртути. И, в самом деле, киноварь в урочищах нашлась.

Вспомним также, что у нас на Урале многие возвышенности называются Те-мир-тау. Так они были названы еще тогда, когда, до прихода русских на Урал, здесь жили племена, говорившие па тюркских и монгольских языках. В переводе на русский язык это значит – железная гора. Конечно, тут есть железные руды.

А вот в Шумихинском районе Челябинской области есть речка Карачелка и село на ней с этим же именем. Это слово тоже нерусское. На татарском и башкирском языках кара значит черный, су – вода, а ел га или ил га – река. Следовательно, Кар асу ел га (или в русском произношении – карачелка) обозначает – река черной воды.

Но почему эта речка так названа? Не связано ли ее имя с месторождением какого-нибудь черного ископаемого – например, угля, нефти?

А ну-ка, шумихинские следопыты, проверьте!

Вл. БИРЮКОВ

Светлана Шелехова

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ

Повесть

Продолжение. Начало см. в № 1 и 2.

6

Зубков исчез. Ловкость, с которой он преодолел высоченный забор, вновь пробудила в Шуре подозрения. Как ни подыскивала она оправданий поступку Зубкова, не могла найти. Надо проверить, убедиться: что это на самом деле? Игра? Не похоже на товарищескую шутку-пари. Зубков, скорее всего, попросту вор. Он полез в чужую квартиру поживиться а одураченные его краснобайством Андрей, Виталий и она, Шура, обеспечивают ему безопасность. Ой-ой-ой… Убедиться, немедленно убедиться в намерениях Зубкова. Но как это сделать? Как?! Пробраться следом во двор? Нет. Подсмотреть? Пожалуй, это хорошая мысль.

Шура принялась отыскивать в заборе щель. И – бывает же так! – п любом заборе – пропасть всевозможных щелей и отверстий, а в этом… Доски сбиты одна к другой, будто автогеном сварены – ни просвета, ни зазора.

Повинуясь непреодолимому желанию во что бы то ни стало уличить Зубкова, застать его на месте преступления, Шура обежала вокруг квартала, по телевизионной антенне нашла нужный дом и остановилась у высоких, крашенных охрой ворот. Попыталась повернуть металлическое кольцо щеколды – не поддается: заперта изнутри. «Ага, значит, в доме никого нет! Значит, Зубков знал, что с этой стороны ему не грозит опасность: он увидит входящих в калитку хозяев. А чтобы обеспечить тылы, он поставил Андрея, Шуру и Виталия охранять зады усадьбы? Хитер!» Шура стояла в раздумье. Мимо проходили люди, много людей. Она смотрела на их веселые лица, как бы говоря: «И никто из вас не подозревает даже, что вот за этими самыми воротами, в этом доме под номером двадцать два, хозяйничает преспокойно непрошенный гость. Посоветуйте же, посоветуйте, как быть?»

Войти во двор через калитку – обнаружить себя, спугнуть вора. Так поступать не годится. А как?

Когда человеку нельзя терять времени, мысль работает напряженно и быстро, решение приходит неожиданное, дерзкое. И успех его почти всегда зависит от самого человека. Если он не будет колебаться, если он ни па один миг не усомнится в том, что поступает правильно, – победа обеспечена!

Шура осмотрелась и вдруг за крышами мелких строений этой окраинной части заводского района увидела свой многоэтажный дом. Он возвышался, оказывается, неподалеку, в следующем квартале – это сто метров до угла, проулок и – все!

Шура помчалась домой.

В эту минуту она забыла об Андрее с Виталием, она решила действовать дерзко, рискованно. Переодеться девочкой! Да, да! Сейчас Шура возьмет какое-нибудь бабушкино платье, повяжет косынку и… Что будет делать Зубков, когда перед ним появится незнакомая девчонка, не робкая, а смелая?

Скорее, скорее! Шура метеором пронеслась по двору, рассыпала по лестнице звонкую дробь каблуков, распахнула дверь и, сдерживая стремительный порыв, крадучись, подошла к дверям бабушкиной комнаты. В замочной скважине матово поблескивала головка ключа. Тихо. По всей вероятности, дома или одна бабушка, или одна Марья Даниловна: когда обе старушки дома, в комнате словно филиал колхозного рынка.

Шура послушала секундочку. Тихо. «Кто же, интересно, дома? Если бабушка, то… Ах, да в конце концов все равно кто!» Она порывисто вошла и сразу же прикинулась усталой, медлительной, будто вовсе никуда и не спешила.

– Фу-ух! Ох, и жара на улице! Такая жара-а.

У окна, за столом, сидела Марья Даниловна. В ответ на эту реплику она буркнула что-то, но не подняла головы, не оторвалась от чтения новой «приключенческой» повести, герой которой как раз убивал невиданнейшим способом четвертое по счету действующее лицо.

– В третьем подъезде народу тьма, – безразличным голосом произнесла Шура и, покраснев, отвернулась: обманывать она не привыкла. – Милиционеры приехали… А толпа шумит, шумит. Не разберешь, что произошло.

Марья Даниловна относилась к тем людям, которые считают, что они давно все-все узнали и уже ничто в окружающей жизни для них не интересно. Одно лишь заслуживало ее внимания – это шпионы, загадочные убийства и острые ощущения, связанные, на ее взгляд, только с незримой для непосвященных работой органов безопасности или уголовного сыска.

Поэтому, когда Шура сказала о милиционерах в третьем подъезде, Марья Даниловна немедленно сняла очки, насторожилась, прижала руки к груди:

– Может, убили кого-нибудь?…

Не получив ответа, она в миг обулась и выбежала из комнаты.

Шура, пользуясь моментом, быстро переоделась. Бабушкино простенькое платье, синее, в мелкую горошинку, оказалось впору. И косынка нашлась из такого же лоскута: бабушка, видать, была модницей.

На секунду задержалась у зеркала, посмотрела на себя. Девочка как девочка. Только маленькие волосики, что едва успели отрасти, убого торчали из-под косынки, немного портили девичье лицо. «Не надо было остригаться наголо. Правильно говорил Василий Васильевич», – подумала Шура. Снова почувствовав себя девочкой, она разволновалась и очертя голову побежала на окраинную улицу в дом номер двадцать два.

С ноги свалилась тапочка. Но это не задержало Шуру. Она подхватила ее с земли, делая огромные скачки на одной ноге, надела и через минуту была уже у цели.

На улице – ни души. Не раздумывая, забыв, что она снова в девичьем платье, Шура, как самый заправский мальчишка, перемахнула через забор прямо в сад. Маскируясь за кустами еще не осыпавшейся смородины, пробралась во двор, подошла к крыльцу.

Дверь в дом полуоткрыта. Взбежав по ступенькам, девушка остановилась справиться с учащенным дыханием. Кругом – это показалось Шуре – стояла такая тишина, что было слышно, как тревожно пульсирует в висках кровь.

Застекленные сени – просторные, светлые. Толстые домотканые половики-дорожки скрадывают шаги. Дверь. Еще одна. Следующая дверь – настежь. Шура зашла на кухню и увидела Зубкова. Он жадно пил воду. Маленькая кепка еле держалась на затылке над взмокшими волосами, пальто тяжело обвисло на нем – карманы нагружены до отказа. Стоя над ведром, он пил прямо из ковша, вода капала ему на грудь, на шелковый шарф.

Не зная, что делать, с чего начать, Шура ждала, когда он напьется. Ее округлившиеся глаза уставились на преступника, она боялась хоть на миг отвести их в сторону. Но все-таки заметила, что кухонный столик раскрыт и сдвинут с места, занавеска на окне оборвана и подполье не закрыто, – всюду успел пошарить Зубков, успел оставить, как он говорил, «дружеское послание». Но когда же напьется? Шуре казалось, что он глотает, глотает и глотает бесконечно, что прошло много-много времени.

Наконец, тихо крякнув и отдуваясь, Зубков бросил ковш в ведро.

– Зачем воду расплескиваете? – шепотом сказала Шура.

Зубков чуть не упал. Если бы сейчас раздался крик: «Стой!», или «Руки вверх!», или еще что-нибудь в этом роде, он, наверное, испугался бы меньше. Совершенно неожиданное замечание, да еще и – шепотом. И перед ним не хозяин дома, не милиционер, а большеглазая, бледная девочка. Платьице в горошинку. Стоит прямая, смелая и даже какая-то гордая. Чем она гордится? Руки спрятаны за спиной. Что там у нее? Кто она? Зубков много дней высматривал, тщательно следил за домом двадцать два – никаких девушек вроде не замечал.

– Что надо тебе? – спросил он, придвинулся к Шуре почти вплотную и, вытянув шею, попытался заглянуть ей за спину.

Шура перевела руки вперед, крепко стиснула переплетенные пальцы и сказала опять шепотком первое пришедшее на ум:

– Тимофей Иванович Останин здесь живет?

Убедившись, что девушка безоружна, Зубков заговорил смело:

– Кто, кто? Говори громче! Чего шипишь? Спящих в доме не имеется.

– Не могу громко: горло застудила, – быстро придумала Шура и, словно для того, чтобы говорить ближе к уху Зубкова, шагнула к воришке. – Вы давно здесь живете?

– Всю жизнь! – фальшиво воскликнул Зубков, чуть пятясь. – Что за дурацкие вопросы? Кого тебе надо?

Шура сделала еще шажок на него и снова прошептала:

– Тимофея Ивановича Останина я ищу. Дядя мой. Не знаете?

Зубков опять немного попятился. С опаской глядя на дверь, он злобно закричал, боясь, что назойливая девчонка затянет его пребывание в этом доме:

– Никаких Останиных не знаю! В кузнечном цехе завода искать надо! Там есть один знатный кузнец Останин. Проваливай, давай! Нечего тут по квартирам лазить, выглядывать!…

Шура хотела потеснить его еще, но Зубков больше уже не сдавал назад. Она почувствовала, что у нее спадает тапочка, и скорей незаметно сбросила ее. Потом нагнулась, чтобы надеть, и…

Тут ей удалось схитрить. Зубков стоял, гневно взирая па девчонку, а позади зияло подполье. Шура неожиданно толкнула жулика обеими руками в коленки – он резко отпрянул и оступился.

Провалился по грудь, задержался на руках и начал выкарабкиваться обратно. А Шура вскочила, схватила ведро и выплеснула воду ему на голову.

Внезапный холодный душ на некоторое время может сломить сопротивление любого человека, обескуражить его. Зубков беспомощно взмахнул руками и ухнул под пол.

Шура захлопнула крышку, села на нее.

Снизу понеслись проклятия, трехэтажная отборная ругань. Зубков в ярости тряс крышку, пытался открыть ее.

– Не дури, не дури… Слышишь?

– Слышу, Зубков. Подождешь, не велик барин. Придут хозяева – откроют…

Услышав свою фамилию, Зубков утроил «натиск. Шура, не сходя с крышки, перетащила на нее кухонный стол, на него составила все, до чего можно было дотянуться руками: скамью, огромный розан в тяжелом горшке и даже утюг с печки. Крышка перестала подниматься. Теперь Зубков колотил по ней чем-то твердым. В паузах между ударами слышались всхлипывания, будто девчонка плакала навзрыд. Отчаявшись пробудить сочувствие слезами, Зубков стал ругаться:

– Проклятая, попадешься ты мне на узенькой дорожке, попадешься!… Открывай немедленно, дура!

Шура ждала хозяев дома, но никто не появлялся. Ей стало не по себе. Она девчонка! Да, да, девчонка! Окончилось ее мальчишество. Сейчас кто-нибудь придет и будет расспрашивать ее, зачем она здесь, кто такая? Став мальчишкой, Шура сделала впервые в жизни нечто примечательное, героическое – поймала вора на месте преступления. Но сделала она это в своем настоящем обличье, в обличье девушки.

Эти мысли внесли в душу такое смятение, что Шура, так и не дождавшись хозяев дома, убежала.

День клонился к ночи. Улицы заводского района стали многолюдными. Засверкали гроздья белых электрических шаров на чугунных столбах… Окна в домах зажглись разноцветными огнями, бросая желтый, зеленый, розовый, голубой свет на бронзовую листву деревьев в газонах. А Шура выбирала дорожку потемнее: вдруг встретятся ребята из группы кузнецов и увидят своего Шурку Белых в девичьем платьице. Идти к бабушке и Марье Дмитриевне тоже нельзя: надо дождаться, пока старушки лягут спать, погасят свет. Шура бродила, мерзла: осенние вечера прохладны. Все неотступнее и неотступнее преследовала ее мысль: «Зачем я стала парнем?»

Но вскоре она отбросила эти рассуждения. Надо же как-то сообщить, что в доме номер двадцать два, на окраинной улице, сидит пойманный воришка.

Пойти заявить в милицию? Нет! Там придется назвать себя, а она – в девичьем платье.

Шура начала искать патруль комсомольцев своего ремесленного училища – бригаду помощи милиции, она знала их всех в лицо. Ей повезло. Нашла довольно быстро. Рассказала, объяснила. Ребята из группы токарей и не подумали, что это Белых, из кузнецов: стало совсем темно, и говорила Шура все еще шепотом:

– Скорее, скорее! А то хозяева вернутся – испугаться могут.

– Да кто вы, девушка?

– Из вашего… то есть нашего ремесленного училища… Ой… Да скорей идите, ребята, скорей!… Номер двадцать два…

7

В заводском районе примечательные вести облетают всех с быстротою радиоволн. Идет, например, человек на работу, узнал какую-нибудь новость, рассказал в цехе товарищам. Тс в это время сдали смену и отправились по домам, рассказали женам. И пошло, и пошло…

Не подумайте, что в рабочих районах Свердловска живут сплетники. Нет, граждане наши разговорчивы в меру. Но тут всегда действует определенный закон чисел. Подсчитайте. Один рассказал, например, троим. Каждый из трех – трем другим. Девять? Каждый из девяти – трем другим, да еще плюс осведомленные прежде. Через полтора часа число узнавших новость будет уже четырехзначным, через два – пятизначным…

Математика утверждает, что для устного распространения интересной новости в районе с пятидесятитысячным населением надо два – два с половиной часа. За этот срок ее будут знать все поголовно.

Немудрено, что, когда Шура вернулась домой, Марья Даниловна и бабушка, погасив свет, лежали в постелях и обсуждали именно эту облетевшую всех новость – о том, как поймали в подполье воришку. Шура вошла, потихоньку разделась, вытащила гимнастерку и брюки, спрятала платье, устроилась в своем уголке на сундуке и с удовольствием слушала, как и что было после нее в доме двадцать два, на окраинной улице.

Комсомольский патруль с милиционером подоспел к месту происшествия как раз тогда, когда домой вернулись хозяева. Они всполошились, увидев разгром на кухне, и сразу обнаружили, что из комнат похищены ценные мелкие веши. Тогда якобы комсомольский патруль говорит:

– Не беспокойтесь. Наша бригада помощи милиции знает все! Мы заблаговременно командировали на место преступления самую храбрую в нашем ремесленном училище девушку, она хитростью заманила преступника в подполье. Вот он.

Так рассказывала Марья Даниловна – «знаток преступного мира». Она говорила:

– Замурованный в подполье вместе с награбленным имуществом, крупнейший вор-рецидивист сразу во всем признался. Девушка из ремесленного училища будет награждена медалью «За отвагу». У грабителя, несомненно, были сообщники. Милиция их сейчас усиленно разыскивает. С собаками.

Потом бабушка с Марьей Даниловной долго сетовали на то, что молодежь нынче легко поддается дурным влияниям, что вся беда в легкой жизни: парни и девушки не знают, почем фунт лиха, что раньше человек к двадцати пяти годам покупал первый в жизни костюм, до этого ходил в отцовских обносках. А теперь в восемнадцать лет ему дают полное обмундирование, обучают специальности, и он зарабатывает себе не только на хлеб, но и на хлеб с маслом.

Усталая после всего пережитого за вечер, Шура быстро заснула, согревшись под теплым одеялом, и не дослушала старушечьих брюзжании. А Марья Даниловна, несколько раз окликнув спящую Шуру и не получив ответа, начала ворчать на бабушку:

– Смотри, Олюшка, внук-то твой тоже, должно, уже связался с какой-нибудь компанией. Приходит поздно, валится в постель, как убитый. Чем он занимается? Ты ведь будешь за него в ответе, когда милиция придет. У Шурки есть подозрительные замашки, коли говорить, как в умных-то книгах пишется, криминальный фактор имеется в полной дефектации…

Ольга Михайловна, вопреки нашептываниям неугомонной подружки, была довольна Шурой. Внук – не гляди, что парень – успевал и стирать, и полы мыть, и посуду, штопал себе носки. Не доставлял он бабушке никакого беспокойства, наоборот, облегчал ее жизнь. А Марья Даниловна сердилась и обижалась. Не могла она простить парню вечерней шутки, когда он ни за что, ни про что сгонял ее, старуху, в третий подъезд, где никакого происшествия и в помине не было, где никто уже с месяц даже по трое не собирался.

– Ты, Олюшка, посмотри хорошенько. Не стянул ли Шурка что-нибудь из вещей. Зачем иначе было ему отсылать меня давеча из комнаты? По моей версии, он обязательно взять хотел какую-нибудь ценность.

Марья Даниловна со всякими присочиненными подробностями припомнила и рассказала случай, когда «Шурка тайно передал своему огромного роста и, по всей видимости, отпето-хулиганистого поведения приятелю какой-то сверток». Бабушка, выслушав подругину версию, завздыхала, заохала и твердо решила назавтра сходить к Василию Васильевичу Завьялову, поговорить о внуке, посоветоваться о воспитании, поделиться со стариком подозрениями.

И Ольга Михайловна пришла совсем некстати. Все ремесленное училище было взбудоражено вчерашним происшествием. Комсомольцы с ног сбились, разыскивая девушку, которая поймала вора. Пришел сам начальник отделения милиции, чтобы поблагодарить комсомольский патруль и вручить девушке награду – ручные часики. Ребята бригады помощи милиции утверждали, что девушка была из группы слесарей. Там одна заболела, побежали •к ней домой, но вернулись разочарованные: не та.

Василий Васильевич, когда к нему пришла Ольга Михайловна, сидел, раздумывая. А почему, собственно говоря, в его группе кузнецов нет девушек? Он, как патриот своей группы, даже дошел до уверенной мысли: если бы они были, то среди них оказалзсь бы обязательно та, что совершила вчера смелый поступок. Василий Васильевич прикидывал: не пополнить ли ему группу девушками, ведь профессия кузнеца при современной технике не требует изнурительного напряжения человеческих сил.

Выслушав бабушку Шуры Белых, мастер всерьез рассердился:

– Доверять молодым людям надо больше. Если мы в каждом будем стараться увидеть только хулигана, жулика, вора и разгильдяя, то их, действительно, появится немало. Втемяшивай человеку в голову день-деньской, что он свинья, того и гляди, возьмет он и вправду захрюкает: все мотивы к этому налицо. Твой внук – замечательный парень, во всяком случае – пример многим другим. Надо уметь, Ольга Михайловна, увидеть в молодом человеке хорошее и растить это хорошее.

– А плохое пресекать! – бабушка тоже рассердилась. Она была самолюбивой и терпеть не могла ходить неправой. – Скажи, пожалуйста! Ответь! – наступала она. – Зачем тогда мой внук вытащил из шкафа мое старенькое платье, косынку, свернул и положил в сундук, на котором спит? Унести приготовил, продать. Не надевать же! У нас на этот счет свои версие существуют…

– Не версие, а версии. И потом, объясни-ка, что за платье? – поинтересовался Василий Васильевич.

– Обыкновенное. Синее, в горошинку.

Василий Васильевич о чем-то задумался, сосредоточенно шевеля мохнатыми бровями, и сказал холодно, по-казенному:

– Это уж у него спроси. За то, что ребята делают у себя дома, мы, педагогические работники ремесленного училища, не отвечаем.

И, когда Ольга Михайловна, пробурчав: «У-у, бюрократ», – уходила, недовольная, он внимательно осмотрел ее. Ростом, шириною плеч бабушка была, пожалуй, совершенно одинакова с внуком.

Кто знает! Возможно, в старом Василии Васильевиче хоронился талант следователя. Как-никак, а никто ни в милиции, ни в училище не обратил внимания на одну подробность из рассказа задержанного воришки: девушка, затолкавшая его в подполье, спрашивала, где живет знатный кузнец Тимофей Иванович Останин. Ясно, она назвала тогда первое пришедшее в голову имя. Кому может вспомниться в напряженную минуту это имя? Конечно, кузнецу, или будущему кузнецу, или тому, кто хорошо знает Останина, живет где-нибудь рядом.

Теперь выяснилось еще и синее платье в горошинку. Василий Васильевич даже усомнился: верно ли, что пойманый воришка, рассказывая о девушке, называл цвет платья? Позвонил в милицию – подтвердили: синее, в горошинку.

Целый день Василий Васильевич испытующе поглядывал на Шуру Белых.

8

Шypa поссорилась с Андреем, поссорилась навек! Уж это точно! Кто же в этом больше виноват? Или Василий Васильевич, целый день поглядывавший на Шуру пристально, изучающе, отчего она беспокоилась, чувствовала себя так, словно, не кого-то другого, а ее поймали на воровстве, была раздраженной, грубила товарищам, или сам Андрей, который не разобрался, что к чему, и выкрикнул Шуре в лицо: «Убежать от товарищей в ответственную минуту?! Это нечестно!»

А вернее всего, виноват Виталий Шмаков. Опустив толстую губу, он поморгал сонными глазами и презрительно произнес:

– Нечего, Андрей, водиться с этим слюнявчиком, маменькиным сынком. Шурка в любой момент выдаст и продаст. Трус он вообще первостатейный. А еще – парень!… Девчонки в бригадмиле и те смелее.

– Хорошо, что ты им не попался вместе со своим Зубковым, – ответила Шура. – Тоже – орел нашелся! Не орел ты, а курица мокрая, перекати-поле. То за Зубковым бегал, как собачонка, а теперь – к бригадмилу и комсомольскому патрулю примазываешься.

Андрей возразил петушливо, словно искал повода подраться:

– И ничего не примазываемся. Осознали свои ошибки и здраво оценили смелость и трусость. Был Зубков смелым – он нам нравился. Та девчонка, что его заловила, – еще смелее. Знаешь, -какая она! Мы уже с ней познакомились. Спортсменка, а кулаки – во-о-о!

Андрей сжал все десять пальцев вместе и поднес их к носу Шуры. Ей не хотелось ссориться, она спросила покладисто, хотя и не без насмешки:

– А фамилию ее знаете?

– Это тебя не касается. Во-первых, ты вообще девчат ненавидишь. Во-вторых, вообще – смелый робкому не товарищ.

– Вообще, вообще, – передразнила Шура. – Врешь ты все. Никто ее не знает.

– Не знает? Кабы не так! Спроси у Василия Васильевича.

– Спорим?

– Спорим!

Ребята отыскали своего мастера. Тот выслушал, посмотрел на каждого по очереди, будто желая угадать, кто утверждает, а кто отрицает, и остановил пронизывающий взгляд на Шуре:

– Конечно, известно.

Андрей начал ехидно и глупо радоваться, что выспорил, стал подтрунивать над Шурой, чем окончательно разозлил ее: «Ведь не знает ничего, а что-то еще воображает!» Она подошла к Андрею вплотную, вцепилась ему в гимнастерку на груди и с ненавистью, вспыхнувшей вдруг к этому мальчику, который ей раньше очень нравился, сказала:

– Если ты не отстанешь от меня, я твое прекрасное личико все расквашу. Пусть накажут за это – я перетерплю, но зато каждый узнает, какая ты дрянь: с вывеской ходить будешь. Понял?

– Ну-ну! Не хватай!

Андрей вырвался. И они, по всей вероятности, подрались бы, да вступился Коля Капля.

– Расцепитесь! Шо вы – як пивии?

– Что такое пивии? – спросил Виталий Шмаков. Он с любопытством ждал потасовки, жалко было, что староста помешал.

– Пивень? – серьезно переспросил Капля. – Ну, курицын муж! Как по-русски?

– Это я – курицын муж? – Шура начала терять самообладание. Но тут же опомнилась и отошла в сторону, считая про себя: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть…» – по старому детдомовскому правилу, до пятидесяти четырех.

Поборов негодование, подошла к Андрею и сказала прямо в глаза:

– Павлин ты, Афанасьев, – и почему-то добавила ни к селу ни к городу: – кротовской породы. Не видишь вокруг себя ничего. А о трусости повремени говорить: поживешь и увидишь. Больше… больше… не скажу я тебе больше ни слова. Прощай…

В цехе, куда пареньковая группа Василия Васильевича ходила па практику, Шуре больше всего нравился кузнечный манипулятор. Чудесная машина! Берет в железные пальцы тяжелющий раскаленный слиток, сует под молот, поворачивает и так и этак, и очень многое зависит от того, кто работает на манипуляторе. В бригаде Тимофея Ивановича Останина этой главной машиной управляла девушка. Шура садилась рядом с нею и следила за каждым ее движением. Девушка работала на ковочном манипуляторе не так уж давно, но машину знала, знала и основное условие мастерства:

– Понимаешь, – говорила она Шуре, – очень важно научиться чувствовать, что машина – вроде бы продолжение твоих рук.

И Шура выставляла перед собою пальцы, стараясь представить, как она будет работать сама.

(Окончание следует.)

ЗАГАДОЧНЫЙ ОСТРОВ

Этим летом я гостил в деревне у своего приятеля Саши Воронова. Хорошо провели время! Саша живет на Западном Урале. Деревня его стоит на самом берегу синего Камского моря.

Теперь на Каме, недалеко от Перми, построили большую гидроэлектростанцию. Плотина Камской ГЭС подняла в реке воду на высоту 19 метров. Поэтому Кама сильно разлилась, и у Сашиной деревни ширина ее стала около сорока километров.

Однажды мы с Сашей отправились рыбачить. Взяли с собой продуктов, палатку, удочки с припасами и ружье на всякий случай.

Клевало хорошо, и мы не заметили, как приблизился вечер. От деревни мы отплыли недалеко, вверх по течению километра на четыре. Вначале хотели пристать к берегу, чтобы там переночевать, а потом передумали. Совсем недалеко мы обнаружили небольшой остров. На нем возвышалось несколько березок, рос редкий кустарник, а остальная часть острова была покрыта густой травой. Натянули палатку, разожгли костер. Поели ухи, чаю попили и легли спать.

Наступило утро. Проснулись, смотрим кругом, протираем глаза, а ничего понять не можем. Вместо густого леса, которым мы любовались, засыпая, на берегу стоит… наша деревня.

В чем же дело? Может быть, мы рыбачили у самой деревни, а лес нам вечером померещился. Или же наш остров плывет по течению?

Мы забегали по острову, а Саша даже выстрелил из ружья несколько раз в воздух. Выяснилось, что наш остров плыл по старому руслу реки со скоростью полкилометра в час. За ночь незаметно для себя мы проплыли вместе с островом около четырех километров.

Откуда все же взялся такой плавающий остров?

Позднее мы все узнали. Оказывается, наш остров не был единственным. В том году в Камском мере появилось около 40 плавающих островов. Многие колхозники выезжали на них косить траву, рыбачить.

Плавающие острова образовались при затоплении заросших пойменных озер из массы всплывшего торфа и сплавин. Длина островов до 200 метров, ширина до 50, а толщина до 2 – 2,5 метра.

Когда мы ходили и даже бегали по острову, то он не прогибался. Поэтому вначале мы и приняли его за настоящий.

Часть торфяных островов приплывала к плотине Камской ГЭС. Но здесь они были нежеланными гостями: торф засорял водосливные отверстия и мешал в работе гидроэлектростанции.

Постепенно плавающие острова исчезли. Сильные волны отрывали от них куски торфа и выбрасывали их на берег. Острова как бы растаяли.

Сейчас около Сашиной деревни можно видеть на берегу куски выброшенного торфа, которые напоминают об истории с плавающими островами.

Б. Цывьян

КАК НАЗЫВАЛИСЬ МЕСЯЦЫ

Незаметно пролетел май… На сегодняшнем листке календаря написано «июнь». Май, июнь… А задумывались ли вы над этими названиями месяцев? Откуда они?

Оказывается, названия, которые знаем мы все, принесены на древнюю Русь лишь в X веке нашей эры, после принятия христианства. И взяты они из греческого и латинского языков. А до этого на древнерусском языке месяцы назывались иначе.

Их названия наши предки-славяне связывали или с явлениями природы или с полевыми, хозяйственными работами. Так, сечень – месяц вырубки леса под пашню, лютый – месяц холодов, серпень – месяц жатвы и т. д.

Но у различных племен, живших в разных областях, одни и те же природные явления или полевые работы проходили в разное время. Поэтому один и тот же месяц мог называться по-разному, а одно и то же название могло относиться к разным месяцам. Например, брезень (брезо-зол) у восточных славян обозначал апрель, а у западных – март.

Многие древние названия месяцев сохранились до сих пор в календаре некоторых славянских народов – украинцев, белорусов, поляков, чехов.

Сейчас – июнь

Как же он назывался раньше?

В дошедших до нас памятниках письменности XI – XIII веков июнь называется по-разному: в одних червень в других – класень, изок.

Что же означают эти слова?

Одни ученые считают, что червень происходит от слова червец, обозначающего красильного червяка – кошениля, которого обычно собирали в июне и использовали для окраски тканей.

По, по мнению других ученых, слово червень связано с пчеловодством. Червой древние славяне называли личинку пчелы.

Нетрудно догадаться, откуда пошло название класень – от слова колос. Ведь именно в июне зерновые «идут в колос».

Значительно реже в старых рукописях встречается название июня – изок. Изок -

это кузнечик, который в июне особенно

деятельно заявляет о себе стрекотом.

* * *

О том, как назывались другие месяцы в древнерусском языке, мы расскажем в следующих номерах журнала.

Ребята! Напишите, не встречались ли вам в районе, где вы живете, такие названия, о которых вы прочитали в этом номере, или какие-нибудь другие.

О. Булгакова

ЧТО НАДО ИСКАТЬ?

Алексей ПОХОДОВ

Рис. А. Вязникона

Летняя пора – золотое время для следопыта. Сотни ребят обходят просторы Урала, любуются' его красотами, восхищаются величием и многообразием его богатств.

Следопыт – не только наблюдатель, любитель красот и приключений. Увидеть то, что не видит другой, пройти там, где проходили лишь немногие, открыть новое и тем принести какую-то пользу Родине – вот чего хочет следопыт.

В наши дни десятки геологоразведочных экспедиций, оснащенных разнообразной научной аппаратурой и мощной техникой, обстоятельно и планомерно исследуют земные недра. Следопыт поможет им. Поможет, да и сам найдет забытое или неизвестное месторождение глины, крупные залежи обыкновенного песка. Это тоже ценное открытие, очень полезное и необходимое для промышленности края. И дело это вполне доступно паи, следопыты.

А что же искать следопыту?

ПЕСОК

– Песок и песок, а что в нем такого? Его везде много, – скажете вы.

Но это только кажется. Крупных, промышленных залежей песка не так уж много. А строительства и заводы Урала очень нуждаются в них. Песок – это и материал для бетонных и штукатурных растворов, и сырье для стекольной промышленности, и необходимейший участник формовочного процесса па многих заводах. Чистый песок, не содержащий примесей железа, требуют заводы огнеупорных изделий. Без песка не обойдется ни одно железнодорожное и автодорожное строительство.

Многие промышленные центры Урала испытывают настоящий «песчаный голод». В Нижний Тагил песок возят большими составами за сотни километров. Это обходится очень дорого.

При поисках песчаных залежей важно собрать сведения о старых реках, с годами сменивших русло, – ведь именно в руслах рек в основном и отлагаются пески. Ирбитские ребята, например, нынче летом собираются разрешить загадку: почему старая деревня Кирга в их районе носит одно имя с рекой, расположенной в нескольких километрах от нее. Может быть, именно тут протекала некогда эта река, а потом изменила направление? Если это так, то ребята, может быть, найдут и новый «песчаный клад».

Обнаружили месторождение – обязательно возьмите пробы из разных мест и с разных глубин, составьте схему месторождения и отметьте на ней места, откуда взяты пробы, пронумеровав их.

ГЛИНЫ

Глины так же, как и песок, можно встретить везде. Но именно поэтому-то их и не ищут юные краеведы – это не золото, не алмазы. Но глина – это «золото» для многих отраслей промышленности. Цветные глины (желтая, красная, коричневая) – необходимое сырье для производства

красок. Белые глины используются в огнеупорной и керамической промышленности. Из темных и серы:: глин делают кир пич, черепицу, гончарные изделия. Глина нужна строителям, металлургам (в литейном производстве). Даже при изготовлении бумаги нельзя обойтись без каолина – белой глины.

Если как следует заинтересоваться глинами и внимательно исследовать их, то можно среди них обнаружить очень ценное сырье – боксит. А боксит – это руда «крылатого металла», алюминия. Он с виду бывает очень похож на глину, а цвет у него может быть различный: и бурый, и зеленовато-серый, и розовый, и белый. Но чаще всего боксит – красного цвета различных оттенков.

ИЗВЕСТНЯКИ

Известняки – это обширная группа осадочных пород органического происхождения. Они очень разны но внешнему виду и по качествам, а следовательно, и по применению. Известняки – это и мел, и мрамор, и мергель, и литографский камень. А если перечислить все отрасли, где они применяются, то список их займет много страниц.

Особенно требуются известняки строителям. Но без продуктов известняка не обходятся и при изготовлении сахара, при выделке шкур, при дезинфекции. Применяют их и как удобрение.

Для изготовления лестничных ступеней и монолитных полов строители используют мраморную крошку, и для этого подчас губятся ценные месторождения декоративного мрамора. Между тем, мраморную крошку вполиг может заменить известняковая. И. если юные краеведы найдут неподалеку от строительных баз месторождения подходящего для этой цели известняка, им скажут большое спасибо и строители и те, кто озабочен сохранением редких карьеров мрамора.

САПРОПЕЛЬ

У уральского писателя-краеведа Ф. К- Тарха-' неева есть интересный рассказ «Тайна». В нем рассказано о том, как почти пятьдесят лет назад уральский рыбак сделал ценное открытие – - нашел метод использования сапропеля.

Сапропель – это органический ил, залегаю-щий на дне озер. На Урале его зовут няша. Он грязно-черного цвета, жирный, липкий, остав-ляет пачкающие следы.

Из сапропеля путем сухой перегонки извле-

кают парафин, масла, жидкое топливо, светильный газ, бензол и многое другое.

Сапропель можно найти во многих озерах Урала. Подсчитано, что на дне только одного озера Шувакиш (около Свердловска) его запасы составляют более полумиллиона тонн.

Остановясь на привал на берегу красивого озера, не забудьте обследовать г го дно, а также расспросить местных жителей – не встречалась ли им где-нибудь няша.

ВОЛКОНСКОИТ

Как ни тщательно обследуют геологоразведчики минеральные богатства края, однако многие минералы трудно поддаются планомерной разведке и тем более поискам. Поэтому многие месторождения редких и нужных минералов геологам остаются неизвестными, а местные жители нередко не придают им значения.

Вот, например, есть такой минерал – волконскоит. Это плотная, как камень, глина травянистого или изумрудно-зеленого, а иногда даже почти черного (грязного) цвета. Волконскоит – ценное сырье для изготовления замечательной зеленой краски. В СССР его месторождения известны только на Урале – в Осинском, Еловском, Бардымском районах и в Удмуртии.

Залегает он обычно небольшими жилами в песчано-глинистых отложениях. Встречается он в незначительных количествах, и промышленная добыча его почти не налажена. А стоило Сы поискать юному следопыту – может быть, ему улыбнется удача разыскать и побольше.

ЦЕЛЕБНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Теперь уже редко кто думает, что лечиться целебными водами можно только в дальних краях, на Кавказе. Все знают, что и у нас на Урале есть много ценных для здоровья человека минеральных источников. Ученые-бальнеологи даже утверждают, что среди других областей страны Урал выделяется по богатству а разнообразию целебных вод и грязей. У нас уже созданы курорты и дома отдыха: Нижне-Сергинекий, Обуховский, Ключевской, Усть-Качкипский, Медвеже-озерский и другие. В самом городе Свердловске открыто несколько ключей с минеральной водой: на территории Парка культуры и отдыха, на Уралмашэаводе и в районе Московского тракта. В историческом архиве Свердловской области есть документы, из которых видно, что еще в 1820-х годах на территории Монетного двора стояла каменная будка над минеральным источником, и рабочие охотно пили воду из пего.

При поисках минеральных источников важно поговорить с местными жителями, выяснить, не лечился ли кто-нибудь когда-нибудь водой или грязью из окрестных водоемов. Не слыхали ли они легенд и преданий, наводящих на след существования целебных источников в районе. Не забудьте также, что иногда минеральными водами охотно пользуются звери и птицы. Они тоже могут навести на след.

Если посчастливится найти такой источник, то подробно опишите его местонахождение, дорогу к нему, составьте хотя бы схематический план. Опишите рассказы, связанные с источником, кто, когда и от чего лечился водой из него. Обязательно возьмите пробы воды и, плотно запечатав бутылки пробкой, залейте сургучом, пластилином, воском или парафином. Не забудьте наклеить этикетку.

СЧАСТЛИВОГО ПОИСКА!

Мы перечислили, конечно, только очень небольшой круг тем, могущих увлечь юного краеведа в его следопытских походах. Лекарственные растения, каучуконосы, дикорастущее плодовые деревья и ягодники, прибрежные и водяные растения, радиоактивные минералы… Это тоже можно и нужно искать – это тоже нужно народному хозяйству страны.

А пока – в путь! Счастливого поиска вам, следопыты!

ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА

ШАДРИНСКАЯ НАХОДКА

Седой неторопливый человек достает из ящиков стола старые-престарые коробочки из-под фотопластинок, бережно открывает их и показывает нам негативы старинных снимков.

…Олени мчат легкие нарты в бескрайних просторах тундры… Ненецкий чум на берегу суровой северной реки… Легкая лодочка необычной конструкции легко скользит по водной глади, управляемая одетым в меха человеком. Живописный турецкий базар… Приземистая и коренастая монгольская лошадка на фоне бескрайних степей… Людная площадь Парижа с прохожими, одетыми в необычные для нашего времени сюртуки и цилиндры… Манчжурская кумирня… Египетские пирамиды… Тихая зауральская речка с пушистым ивняком на невысоких берегах…

Это негативы путевых снимков старого уральского писателя и замечательного путешественника Константина Дмитриевича Носилова. Их показывает нам его родственник – Константин Николаевич Донских, бывший преподаватель Шадринского педагогического института, ныне пенсионер.

Имя К. Д. Носилова, автора многих увлекательных рассказов, ученого-географа и путешественника, написавшего немало книг и статей об Уральском Севере, было хорошо известно многим отцам и дедам нынешних читателей «Уральского следопыта». А в детстве многие из них зачитывались его рассказом «Таня Логай», вошедшим в детские хрестоматии.

Нынче в октябре исполняется сто лет со дня рождения Носилова. Свердловский литературный музей имени Д. Н. Мамина-Сибиряка готовит к этой дате выставку его книг, документов н материалов. Было известно, что богатый личный архив, оставшийся после смерти писателя, погиб где-то на Кавказе, и поэтому не было надежд найти для выставки какие-нибудь новые документы и материалы. Однако недавно работники музея случайно узнали, что в Шадринске живет один из родственников К. Д. Носилова и что в его архиве хранится большое собрание негативов, привезенных писателем из своих многочисленных путешествий. Директор музея Т. Н. Мыслина и корреспондент «Уральского следопыта» немедленно выехали туда, и вот результат – свыше 380 ценных негативов пополнят теперь «носиловский фонд» музея.

Часть снимков наши читатели увидят в одном из ближайших номеров журнала, где будет напечатан и очерк о К. Д. Носилове.

Ю. КУРОЧКИН

УНИКАЛЬНАЯ ПТИЦА

Н. НИКОНОВ

Рассказ

Федор Федорыч Головин принадлежал к особому разряду любителей певчих птиц. Он держал только редких, как сам говорил, «уникальных» птиц. Самое главное, лишь бы ни у кого из городских птицедержцев-любителей не было таких нее. И Федор Федорыч заводил полевых воробьев, только потому, что они из семейства ткачиков, сильно распространенного в Западной Африке, держал соек, кедровок, земляных дроздов, лапландских подорожников, невзрачных тростниковых овсянок.

Страсть к редкостям заставила этого узкоплечего, тщедушного, седенького человека привезти из Крыма западного соловья, который по оперению мало чем отличался от обычного, курского, а по песне не годился ему и в подметки.

– Что за беда! Зато ни у кого в городе нет! – говорил Федор Федорыч, слушая нескладную стукотню «заморского» певца.

Впрочем, некоторые уверяли, что Головин с радостью завел бы даже крокодила, если можно было бы раздобыть его по сходной цене.

Какой смысл собирать редкости, если некому их показать? И Федора Федорыч а ужасно обижало невнимание знакомых к его коллекции непоющих «сокровищ».

– Ведь вот ходят же к другим, щеглов каких-то ничтожных слушают, часами сидят, разговоры ведут, – сетовал он. – А ко мне заглянут – посмеются и только.

И однажды, в начале лета, Головин решил пробить лед любительского невнимания. Он завел себе скворчонка. Обычно птицеловы не держат скворцов. Хоть к садку они привыкают превосходно, поют много и охотно, но зато своей нечистоплотностью отравляют всякое желание держать их. Любит скворец купаться. В клетке у него – настоящее болото. Поставишь в клетку чашку с водой – птица моментально в нее. Вода льется через край, брызги на всю комнату.

Федор Федорыч ухватился за скворчонка, как утопающий за соломинку.

– Вот увидите. Говорить его обучу. Ни у кого такой птицы не будет, – разглагольствовал он в дальнем углу колхозного рынка, где обычно собирались птицеловы-любители – знаменитые «перначи». Знающие пожимали плечами, незнающие с благоговением смотрели на Федора Федорыча, который ходил гоголем, заранее купаясь в лучах будущей славы.

Легче глухонемого научить пению, чем скворца разговору. Бездна упорства нужна, чтобы птица выучила два-три слова. А произносит она их шепеляво, с прищелкиванием и свистом.

Но Федор Федорыч не отступал. Под его неусыпным наблюдением скворчонок быстро превратился в ручную взрослую птицу. Он привязался к хозяину, как умная собака. Любил сидеть на плече, важно шествовал по пятам за хозяином, если тот расхаживал по комнате, радостно кричал и хлопал крыльями, когда Головин возвращался с работы. Но говорить…

Часами, стоя перед клеткой, Федор Федорыч бубнил одно и то же слово: «Скворка, скворка, скворка». А черный в белых крапинках и рябинках скворка удивленно поглядывал на хозяина, щелкал клювом и молчал.

– Тьфу, дурак! – обычно говорил Федор Федорыч, в изнеможении опускаясь на стул. – Что за беспонятная птица!

Так длилось несколько месяцев. В конце концов Головин махнул рукой на нерадивого питомца. Но скворец не даром ел свой хлеб с морковью. Он научился лаять, кудахтал курицей, трещал сорокой и ужасно надоел любителю уникальных птиц.

– Тьфу, дурак! – с сердцем говорил Федор Федор ыч и набрасывал на клетку платок, когда не в меру расходившийся ученик начинал подражать скрипу дверей.

– Куда бы его отдать? Подарить, что ли? Хоть бы Дуров который-нибудь приехал, так я бы его туда, в цирк, – вслух размышлял Федор Федорыч.

Все знакомые Головина превосходно знали о достоинствах уникальной птицы. Если Головин заводил вкрадчивую речь: не хочет ли кто подержать скворца, – они поспешно отказывались, брались за шапку и уходили. Пробовал Федор Федорыч уносить выкормыша за город, но неизменно приносил обратно: крылатый питомец не желал улетать от приемного отца и не отходил от него ни на шаг.

– Жалко оставлять. Что ж я злодей какой? – рассказывал Головин. – Ведь он, хоть и подлая птица, а все-таки воспитанник, вроде сына.

В одно веселое воскресное утро скворец так надоел хозяину своим скрипом, что Федор Федорыч сорвал клетку со стены и стал торопливо завязывать в платок.

– На базар тебя, подлеца, снесу. Даром отдам, скрипуна паршивого, – говорил он, с остервенением затягивая концы платка.

– Ть-фу, дур-рак, – вдруг сказала птица.

– Чего, чего? – озадаченно пробормотал Федор Федорыч, отступая.

– Ть-фу, дур-р-рак, ччи, – еще звонче повторил скворец из-под платка.

…С тех пор клетка с уникальной птицей висит к комнате Федора Федоровича на самом почетном месте, а любители-птицеловы табунами ходят к нему послушать говорящего скворца. Настоящая редкость!

- * * * -

Западная карьера

Андрей Быков

Рис. С. Киприна

Повесть-памфлет

"Уральскому следопыту" удалось разыскать рукопись покойного писателя Алексея Быкова.

Несколько лет назад он готовил ее к печати, но довести дело до конца не успел. В этой фантастической приключенческой повести описывается обстановка, характерная для жизни многих западных капиталистических государств. Автор назвал ее памфлетом, подчеркивая этим ее сатирическую направленность: вот какие герои у западного мира.

В нашем журнале она печатается с некоторыми сокращениями.

1. Арест и побег Мэна

Мэн – взломщик сейфов! Не миндальничайте с ним! Побежит – стреляйте прямо в башку! – крикнул широкоплечий человек, грубо вышвыривая Мэна из полицейской машины на раскаленный асфальт.

Сталь и камень окружали внутренний двор центральной тюрьмы, этого добротного произведения техники и культуры западного мира.

Мэн с трудом поднялся на ноги. Массивные ворота сзади него захлопнулись; пудовые засовы легли в свои гнезда.

– Вперед! Быстро! – командовал мужчина в сером костюме, с нежной белой гвоздикой в петлице и сдвинутой на затылок шляпой. Он ткнул Мэна плоским пистолетом в спину, и тот рысцой побежал по дорожке, отмеченной белыми полосами, прямо к дверям начальника тюрьмы.

– Крепко сделано! Не уйдешь, пожалуй… – бормотал Мэй, скользя глазами «специалиста» по высоким каменным стенам с металлическими решетками, укрепленными на изоляторах на самом верху. Десяток стражей с автоматами и собаками стояли у ворот. Тут же, готовые к прыжку, притаились под тентом четыре ярких мощных мотоцикла с полицейскими знаками.

– Вот этот экземпляр! Я целый год гонялся за ним. Вам звонили? – вместо приветствия, спросил человек в сером начальника тюрьмы Фукса. – Черт! Выбил у меня зуб… – с присвистом добавил он.

– Но вы проверьте – все ли целы у него ребра? – ухмыльнулся сыщик. Получив расписку и махнув на прощанье рукой, он ушел.

Фукс поднялся из-за стола и шагнул к Мэну. Они были почти одинакового роста и немного походили друг на друга. Только начальник тюрьмы был до дикости рыж и лохмат.

Фукс был грозой всей тюрьмы от последнего арестанта-карманника до старшего тюремного смотрителя. Он был очень скуп на слова, но скор на руку и зорок на глаз. Видавшая виды резиновая плетка висела па его руке. Помятый и избитый в машине, Мэн чудом сохранил окурок черной мексиканской сигаретки, приклеившейся к его нижней распухшей губе. На лбу его зрела шишка. По достоинству оценив своего нового начальника, он сначала приуныл, по потом посмотрел тому прямо в глаза в вытягивая губу с окурком сигареты, произнес:

– Хозяин, дайте огонька! Фукс шевельнул кистью правой руки, и сигарета, ловко сбитая концом плетки, приклеилась к стене.

– В двести тринадцатый, с плиткой! – хрипло крикнул Фукс вызванным смотрителям. Они подхватили Мэна и поволокли к дверям.

– Все же я от тебя уйду, рыжая крыса! – оборачиваясь, крикнул он. Вместо ответа, ловкий пинок перенес его тело через порог и придал скорость и инерцию, вполне достаточные для подъема на четвертый этаж по спирально поднимающемуся коридору ло камеры с номером 213…

Лежа па металлической койке, подвешенной на цепочках к стене, Мэн стонал, охал и никак не мог сообразить, как его обнаружили в этом огромном и людном городе.

Он целый год уже не воровал. Купив в районе доков бар «Черный Краб», спокойно торговал напитками, завоевывая известность среди моряков и ловцов рыбы, полюбивших это заведение. Изредка он подсаживался к посетителям за столик выпить рюмку наливки, поговорить о погоде. Все знали его как веселого Тома и только.

Денег у Мэна было много. Они скопились от прошлой «работы» и сохранялись в падежном месте. Мэн выжидал забвения своих похождений и рассчитывал так же под чужим именем купить маленькую виллу где-нибудь на берегу океана и вдоволь попутешествовать…

И вдруг – сразу три пистолета!

Они уперлись Мэну в живот сегодня утром, когда он склонился над кассой бара, отсчитывая сдачу.

– Ты арестован! – и рука сыщика, того, в сером, с нежной гвоздикой в петлице, тяжело легла ему на плечо. Щелкнули наручники, и Мэн среди наступившей тишины с треском открыл собственным лбом массивную дверь па улицу. Сейчас же он оказался на коврике полицейской автомашины под сидящим на нем джентльменом в сером костюме.

– Алло, сосед! – раздалось ночью тихое, но четкое постукивание в стену из камеры справа.

– Алло, кто ты? – вопросом ответил Мэн.

– Киилей. Гример и парикмахер театра «Люкс»…

– За что ты сел? – спросил Мэн.

Сосед помолчал, очевидно, вспоминая день своего падении и ухода сюда, в казематы центральной тюрьмы.

– Я стянул у Аллы Кок ее фамильные драгоценности.

– Ого! Я слышал про это дело! Но как ты ухитрился?! – заинтересовался Мэн. Кинлей попросил его подойти к сплошной решетке, отделявшей смежные камеры от коридора. А то стуками всего не перескажешь!

И вот они сошлись, невидимые друг другом, у толстых прутьев их смежных клеток. Кинлей рассказал свою историю:

– В наш театр приехала кинозвезда Алла Кок. Я гримировал ее и скоро сделался «своим человеком» в ее уборной.

В своей коронной роли – в комедии «Смеющаяся черепаха» – Алла Кок имела бурный успех. До десяти костюмов приходилось ей менять. И до десяти раз в вечер я приходил к ней поправлять ее прическу, грим и припудривать потные щеки.

В последней картине она была одета в зеленую с золотыми блеска ми сетку. Это и был весь костюм, если не считать нескольких виноградных листьев. Зато на шее, голове и руках сверкали и переливались знаменитые бриллианты, полученные ею по наследству от какой-то умершей, давно забытой тетушки.

Я в ту пору сильно увлекался балеринкой Роззи, предлагал ей руку и сердце. Но она только показывала мне язык, когда встречалась в коридорах театра. Однажды она, издеваясь, сказала мне:

– Достань такие же бриллианты, как у Аллы Кок, тогда у нас будут деньги и мы поженимся!…

Очертя голову я бросился в эту on «гну ю аферу. Я знал, свои камни Алла прятала в деревянную шкатулку и ставила ее в угол шкафа под старые тряпки.

Вечером, поправив ей грим и прическу перед последней картиной, я простилая с ней. Торопясь, ока убежала за ширму натягивать свою сетку. Я же хлопнул дверью уборной, но не вышел, а спрятался за портьерой окна.

– Кинлей, вы еще не ушли? – спросила Алла.

Я молчал.

Когда артистка, закрыв комнату на ключ, убежала на сцену, я, растолкав по карманам бриллианты, спустился на улицу по водосточной трубе.

– Потом я прошел, никем не замеченный, через служебный ход и бродил за кулисами, разыскивая Роззи. Ока уже оделась, собираясь идти домой. Я сказал ей, что у меня уже есть такие же бриллианты, как у Аллы Кок! Роззи вытаращила глаза, и мы поехали с ней в какой-то ресторан ужинать.

Дорогой ока забрала эти проклятые камни в свою сумочку, сказав, что так надежней! Мы условились продать их, бросить театр, купить маленький домик и начать тихую, спокойную жизнь. Потом я, как настоящий жених, проводил Роззи до дому и, счастливый, ушел к себе спать.

На другой день черт понес мою невесту к ювелиру – узнавать цену камням. А он ей сказал, что все они – ловкая подделка, стекло!

Я ничего об этом не знал и пришел днем в театр заняться починкой париков. На сцене шла репетиция, но Аллы Кок не было. Говорили, что она, обнаружив вечером пропажу, слегла в постель.

В театр, как ракета, как бомба, влетела моя Роззи. Подскочив ко мне, она, истерически взвизгивая, кричала:

– Вот твои стекляшки, старый обманщик! Вот твой дом, твоя машина, твоя тихая жизнь!

При этом она выхватывала из сумочки ожерелье, браслеты и броши и швыряла мне в физиономию.

– Отдай их обратно своей Алле Кок! – заливаясь слезами, вопила она, привлекая внимание всей труппы.

Через десять минут меня увезли в тюрьму…

Кинлей замолчал, и Мэн, решив, что вопрос исчерпан, лег на свою жесткую койку. Постепенно он уснул.

Немного погодя его кто-то грубо ткнул в бок. Вскочив и протирая глаза, Мэн увидел в своей камере рыжего Фукса. Тот был пьян, левый глаз прищурен.

– Спишь, бандюга! – закричал Фукс и хлестнул плеткой по лицу Мэна. Кровь бросилась в голову оскорбленному Мэну. Он рванулся вперед и, схватив руками Фукса за горло, выкинул его в распахнувшуюся дверь на пол коридора. Он был так взбешен и страшен в этот момент, что тюремщик, поднявшись на ноги, не рискнул повторить своей «экскурсии» в клетку с номером 213.

Ударом ноги Фукс толкнул дверь, и замок автоматически захлопнулся. Затем он надавил красную кнопку протиз камеры Мэна. Койка в камере моментально отцепилась, ударилась о стенку и повисла. Мэн почувствовал, что пол его камеры быстро раскаляется. Он начал перебирать ногами. Ни стола, ни стула в камере не было, а койка висела теперь, прижавшись к стене, и не могла служить убежищем. Фукс, стоявший у решетки, хохотал:

– Танцуй, собака, всю ночь, пока не изжаришься! – крикнул он и, довольный, зашагал вниз по спиральному спуску.

– Ах, подлецы, что придумали! – бормотал Мэн, все чаше и чаще перебирая ногами.

– Прыгай на решетку! – крикнул ему Кинлей из соседней камеры.

Мэн вскарабкался на решетку и, как обезьяна, уцепившись за нее руками и ногами, провисел до утра…

На другой день все 12 этажей тюрьмы гудели, как улей. Арестанты прильнули к углам решеток и пересказывали своим невидимым соседям, как новичок № 213 вышвырнул ночью рыжего Фукса из своей камеры.

К полудню предприимчивые тюремщики при раздаче чечевичной похлебки за соответствующее вознаграждение сунули некоторым арестантам свехше утренние газеты. Тюрьма узнала: М» 213 – это МЭН! Тот самый, который в течение нескольких лет опустошал банки и грабил отдельных богачей методом более простым, чем ухищрения конкурирующих с ними монополий: он просто взламывал их сейфы!

При этом Мэн был весьма деликатен: он обязательно оставлял свой автограф, чтобы полиция не ломала голову зря и не путала его с другими взломщиками. Честолюбие бывает и у бандита!

Мэн завоевал особую симпатию у 999-ти человек, заключенных в стальном зверинце, особенно тогда, когда они узнали, что он одиннадцать раз уходил из рук полиции! Стены любой тюрьмы не могли удержать его и послушно раскрывались перед ним, как и дверцы денежных сейфов.

Среди арестантов было заключено 827 пари: уйдет ли Мэн и на этот раз, обманув рыжего Фукса? Это был бы первый побег из столь знаменитой тюрьмы.

Кинлей и Мэй, опять сойдясь у границ своих решеток, обсуждали вопрос: как бежать? Все известные способы, как взятка, подкоп, взрыв, слезоточивые газы, ядесь были неприменимы.

– Да… – проговорил Мэн. – из этой проклятой дыры может выходить бесконтрольно один лишь Фукс!…

– Гениальная мысль! – вскричал Киилей. – Вы должны быть Фуксом. И я сделаю вас Фуксом!

Кинлей кинулся к другому концу решетки, чтобы передать по «беспроволочному телефону» такой приказ:

«Алло, всем, всем!… Немедленно нужны десять горстей самых рыжих, самых длинных волос для Мэна! Он хочет одурачить Фукса!»

Среди тысячи арестантов было 47 рыжих. Однако «самых рыжих» было всего 8 человек. Вся тяжесть выполнения затеи Кинлся легла на головы восьми экстра рыжих арестантов. Из-за решеток огненных индивидуумов высовывались согнутые дугой проволочки с клочками волос. Их перехватывала рука соседа. И так пригоршни этого рыжего пламени перебегали из камеры в камеру, пока не попадали в руки Книлея.

Мэн десятки раз должен был примеривать остов парика, а Ккнлей, выставив из-за решетки обломок зеркальца, подмечая все недостатки и, забрав парик обратно, исправлял их.

Используя все скудные возможности тюрьмы, Кинлей создал великолепный парик, уср-т брови и баки, которые молниеносно преображали Мэна в рыжего Фукса. Это был шедевр парикмахерского искусства! За такое волосатое произведение Кинлей был достоин избрания в члены парижской академии или установки бронзового памятника!…

Между тем, Фукс, не подозревая о появлении его двойника, как всегда, по ночам посещал коридор тюрьмы, останавливаясь у камеры № 213. Он будил Мэна своими пьяными ругательствами и каждый раз ехидно спрашивал:

– Когда же ты побежишь, бандюга? Жалкий хвастун! Ни один человек еще не ушел из под замков!

– Не торопись, рыжая морда! – отвечал ему Мэн. – Меня здесь через два дня не будет, а ты получишь хорошую встрепку, драная крыса!

– Хо-ло-хо! – грохотал Фукс на всю тюрьму. – Если ты пе сбежишь через два дня, я отрежу твой нос!…

И так они подолгу стояли, разделенные решеткой, глядя с ненавистью друг другу в глаза, сжимая кулаки и ругаясь.

Тюрьма ждала развязки. Ночные диалоги между Мэном и Фуксом изучались и комментировались арестантами так же. как изучают дипломаты госдепартамента полученную ими ноту или комментируют важное заявление какого-либо премьера.

И вот развязка наступила!

В ту ночь, когда Мэн обещал бежать, Фукс был особенно оживлен. Пьяно шатаясь, он дошел до камеры 213 и заорал, будя арестантов:

– Болтун! Просыпайся, иди к решетке, я буду резать твой нос!

Но Мэн лежал, не шевелясь, на койке, закрывшись с головой своей полосатой арестантской курткой. Фукс с нетерпением кричал на всю тюрьму и колотил кулаками по решетке. Возбуждение жильцов соседних камер достигло предела. Они напряженно прислушивались и жадно ловили каждый звук.

Звякнула связка ключей, извлеченных из кармана Фуксом. Замок камеры щелкнул, заскрипела на железных петлях решетчатая дверь. Значит – тюремщик вошел туда!

Действительно, Фукс стоял перед лежащим Мэном. Он хлестнул плеткой неподвижную фигуру.

– Ты что, уже издох? – закричал Фукс, сорвал куртку с головы Мэна… и в ужасе отпрянул.

На койке лежал он сам! Его собственная физиономия смотрела на пего, прищуривая левый глаз под рыжей бровью. Страшный двойник встал и медленно шел к объятому страхом трясущемуся Фуксу.

Кинлей в соседней камере услышал сильный удар о стену. Он, затаив дыхание, стоял у реп›ет-ки, прислушиваясь к шороху и возне в камере 213.

Через три-четыре минуты скрипнула решетчатая дверь, и из камеры, пошатываясь, вышел… Фукс! Кинлей кинулся на свою койку и притворился спящим. Шаги остановились у его решетки.

– Спасибо, друг! – раздался тихий голос Мэна. Да! Это был Мэн, перевоплощенный в Фукса талантом бывшего парикмахера и гримера театра. Кинлей радостно подбежал к решетке, пожимая руки товарищу.

– Желаю тебе удачи! Ты неузнаваем, иди смело!

– Что для тебя сделать там? – спросил Мэн. Кинлей подумал и сказал:

– Повидай Розэи. Мне жаль ее: уж очень она хотела счастливой и спокойной жизни. Помоги ей!

– Обещаю! – ответил Мэн и, простившись с Кии леем, пошатываясь, пошел по спиральному спуску вниз.

Младшие тюремщики, услышав шаги, вскакивали с табуретов и подобострастно распахивали перед грозным начальством стальные двери.

Во дворе он направился прямо к воротам. Охрана замерла на своих местах. Они увидели, как Фукс достал из кармана сигаретку, сунул ее в рот и нетерпеливо хлестнул себя по ноге плеткой. Ближайший сторож выхватил зажигалку, почтительно дал прикурить и поддержал под локоть пошатнувшегося шефа, когда тог с трудом взбирался на мотоцикл. Завывая сиреной, машина вильнула из стороны в сторону и с ревом вылетела за ворота тюрьмы, унося по белой полосе асфальта счастливого Мэна.

Тюремщики прикрыли ворота.

– Может быть, сегодня убьется этот рыжий, – с тайной надеждой сказал один лз них. – Уж больно он, собака, пьян!

И пудовые засовы ворот легли в свои гнезда.

2. Вилла "Уран"

Мэн мчался по асфальтовому шоссе, пугая полицейской сиреной мотоцикла спяших жителей пригорода. Однако стоящие на перекрестках полисмены козыряли ему, освобождая дорогу.

– Куда мне ехать? – размышлял Мэн. – В бар нельзя: накроют…

А больше у него пристанища в этом городе не было. Поэтому он летел на полной скорости, часто меняя направление, лишь бы запутать следы. Он знал, что если полицейский мотоцикл, парик и форма начальника тюрьмы помогли ему бежать, то они же явятся первой уликой при аресте.

Избегая людных улиц, оживленных и в ночное время, Мэн выехал с противоположной стороны города на шоссе, украшенное виллами, расположенными вдоль залива. Он подъехал к самому берегу и толкнул машину с откоса вниз. Она перевернулась в воздухе и скрылась под водой. Шагая по шоссе, Мэн приглядывался к виллам, не зная, который из парков ему выбрать, чтобы спрятаться от возможной погони.

Вскоре он остановился у одной из крупных вилл, белевшей между деревьями. На решетке ее ворот виднелась надпись: «Вилла «Уран». Убедившись, что на шоссе никого нет, Мэн легко перебрался через ограду, забрался в густые кусты и моментально крепко уснул…

Утро разбудило Мэна ярким светом и веселым щебетаньем птиц. Потягиваясь и зевая, он сел на траве, открыл глаза и мгновенно вскочил на ноги, увидев перед собой молодого человека в пестрой спортивной куртке и с газетой в руках. Мэн заметил, что незнакомец безоружен и не имеет намерения его схватить. Молодой человек еще раз взглянул в газету, потом на Мэна.

– Вы Мэн?! – спросил он с восхищением. – Даю вам слово, что я вас не выдам! Но снимите ваш парик, я хочу видеть вас настоящим!

Мэн с досадой, что его узнали, содрал рыжие волосы, отклеил брови и усики и сунул все это в карман.

– Вам сейчас же нужно переодеться и побриться. Идемте!

– Куда? – насторожился Мэн.

– К нам, на виллу. Там сейчас все еще спят, мы проскользнем незаметно в мои комнаты!

Так Мэн – взломщик сейфов, беглец из тюрьмы – оказался гостем Джека, единственного племянника знаменитого фабриканта атомных бомб.

Мэн сидел в ванной комнате Джека и отскабливал бритвой колючую щетину бороды. На нем был пушистый халат хозяина. Из зеркала на него смотрело смелое лицо с тяжелым квадратным подбородком и голубыми глазами.

– А, будь что будет! Как-нибудь выкручусь! – говорил сам себе Мэн.

Между тем Джек в соседней комнате заказал слуге обильный завтрак и закрыл за ним дверь.

Освеженный и выбритый Мэн сидел с Джеком за столом и уплетал яичницу с ветчиной.

– Наконец-то я встретил настоящего человека! – говорил Джек. – Я прошу вашей дружбы!

Мэн сунул ему руку, не отвечая ни слова: его рот был занят,

Все газеты, которые получали на вилле, отвели почетное место описанию очередного побега Мэна. Многочисленные фотографии Мэна, одураченного им Фукса, камеры № 213, тюрьмы красовались на видных местах. Мэн, первый преступник, сбежавший из этого капитального сооружения, оборудованного по последнему слову техники, становился национальным героем! Джек включил радио. И из репродуктора также неслись слова комментатора, говорящего о Мэне.

Мэн равнодушно относился к шумихе, поднятой вокруг его имени. Но Джек – ликовал! Он был восхищен бурными успехами Мэна. Он начинал его боготворить!…

Джек не был уж таким оболтусом и шело-паем, каким он вначале показался Мэну. Пятнадцати лет Джек был взят в дом дядюшки после смерти отца, работавшего врачом. Потом Джек окончил университет, а во время второй мировой войны работал пилотом и часто летал. Вообще с детства он наломал и напортил столько моторов и машин, начиная с мотоцикла и кончая самолетом, что имел возможность, по мнению своего дядюшки, в совершенстве изучить технику!

И вообще Джек был неглупый парень. Вся беда в том, что теперь он изнывал от безделья, был пресыщен всеми благами, которые предоставлял ему дядюшкин атомный бизнес.

И вдруг – такая радость! Ои встретил человека энергичного, не признающего опасности, за которым охотились все сышики и полисмены страны, человека, о котором писали все газеты.

Мэн понимал чувства Джека и знал, что он в его комнатах на вилле – как у Христа за пазухой. Никакая полиция не сунет сюда свой длинный нос!

Развалившись на диване и посасывая сигару, Мэн рассказывал Джеку о своих приключениях.

Однажды вечером Джек привел к Мэну своего знакомого Людвига Тарновского, которому можно было вполне доверять. Это был уже немолодой, лысеющий и худой мужчина с длинным унылым лицом, одетый в черный костюм, висевший на его фигуре, как на палке. Он был известным конструктором геликоптеров и ракетных самолетов, хотя больше походил на церковного пастора.

Тарновский сконструировал, а частично построил замечательную машину: оригинальное соединение геликоптера с ракетопланом. По замыслу конструктора, этот аппарат мог неподвижно висеть в воздухе, опускаться и подниматься с любой площадки совсем бея разбега, я в нужный момент втягивал в себя винты и превращался в стремительно летящую ракету со скоростью, далеко превышающей скорость звука.

За чертежами машины Тарновского охотилось несколько авиационных компаний. Но он не хотел дешево отдавать свое детище хищным фабрикантам, а рассчитывал построить несколько образцов своей машины и организовать ее производство на паях с каким-либо коммерсантом.

Мэн возбужденно зашагал по комнате, глубоко засунув руки в карманы. Он был одет в чуть-чуть поношенный, но добротный костюм дядюшки Джека.

– Не унывайте, Тарновский! Мэн и Джэк вас выручат! Через сколько времени можно построить вашу машину? – быстро спросил он.

– Но у меня пет денег… – начал было тот.

– Деньги будут! – прервал его Мэн. – Но эту первую, изготовленную вами машину вы должны будете отдать мне. Это мое обязательное условие…

В конце концов они договорились: Мэн доставал деньги, Джек размещал заказы на разных заводах дяди, Тарновский следил за сборкой машины и испытывал ее в полете. После проведения всех опытов и испытаний он передавал машину в полное распоряжение Мэна и Джэка.

Дело закипело со следующего дня. Мэн на гоночной машине съездил в свой тайничок и привоз деньги, которых хватило для начала работ по изготовлению деталей геликоракетоплана. Так они назвали свою будущую машину.

Однако через две недели деньги стали иссякать, а заказы требовали псе но.вых и новых расходов. Где взять денег, хотя бы полтораста-двести тысяч? – ломали головы заговорщики…

– Я сейчас был у дяди и случайно услышал любопытный разговор, – как-то сказал Джек Мэну. – К танковому фабриканту, живущему на соседней вилле, завтра приедет член правительства Коркланд. Фабрикант хочет подбить его организовать группу сенаторов для поддержки компании по расширению танкового производства.

Пока Коркланд еше ломается, но все это потому, что они не сторговались. Он заломил слишком большую цену – четыреста тысяч! Но потом как будто бы согласился на триста тысяч, но не акциями, а наличными – чистоганом!

На другой день Джек пронюхал, что сделка состоялась.

– Триста тысяч перейдут сегодня в карман к Коркланду.

– Прекрасно! – вскочил Мэн. – Ему вручат, а мы у него позаимствуем!…

В полдень па виллу танкового фабриканта в синем лимузине явился с визитом член правительства Коркланд. Чтобы придать своей поездке более невинный вид, он взял с собой свою супругу – даму не первой молодости, с маленькой пучеглазой собачонкой па руках.

Коркланд договорился с танковым фабрикантом о всех деталях похода на общественное мнение. Коркланд получил заранее составленный для него текст речи о коммунистической опасности и необходимости модернизации танкового парка западных стран. Кроме того, фабрикант передал члену правительства статьи для газет и выступления по радио. И, наконец, самое главное – объемистый коричневый портфель, в котором покоились хрустящие пачки денег: триста тысяч!

Миссис Коркланд решила остаться на вилле до следующего дня.

Вечером от подъезда виллы фабриканта танков отъехала синяя машина. В ней сидел довольный Коркланд и поглаживал пузатый портфель.

– Езжайте побыстрее! – скомандовал ои своему унылому шоферу.

Но, когда машина была уже за воротами виллы, под ней что-то зашипело, и шофер резко остановил мотор. Он выскочил на дорогу и, обходя машину кругом, пинал ногами колеса.

– Небывалый случай, господин Коркланд! Спустили сразу две покрышки! – недоумевая, доложил он хозяину.

– Вечно у вас аварии! – кипятился Коркланд. – Почему вас не уволят? Я двадцать раз говорил об этом своему секретарю!

Но Коркланд чувствовал, что все равно он не сможет выгнать своего ленивого шофера: слишком уж тот много знал о «делах» хозяина, как служебных, так и сердечных. Еще разболтает! А огласки Коркланд боялся больше всего на свете!

Шофер со стуком сбросил на асфальт домкрат, две покрышки и, не торопясь, занялся ремонтом.

Метрах в пятидесяти от ворот, под прямым углом к дороге от виллы, белело широкое шоссе. По нему неслись сотни машин с притушенными фарами. Полисмен на перекрестке поигрывал своей белой дубинкой. К синей машине подошел человек в коричневом костюме и бесцеремонно открыл дверку.

– Простите, мистер… Ах, мистер Коркланд! Как я рад, что вижу вас так близко! Я присутствовал на ваших предвыборных митингах и крепко поработал на вас!

Незнакомец влез в машину и без приглашения уселся рядом с напуганным и возмущенным Коркландом.

– Я разбил двенадцать голов вашим противникам и сорок семь человек ухитрился засадить в полицию в день выборов! – мистифицировал Коркланда нахальный незнакомец.

– Но что вам сейчас от меня надо? Кто вы такой? – Коркланд взялся за ручку дверцы, чтобы крикнуть шоферу. Тот возился с задней покрышкой и ничего не видел.

– Одну минуту! – остановил человек в коричневом. – Я хотел бы сейчас получить немного денег за хлопоты при ваших незаконных выборах…

Коркланд нервно выдернул из внутреннего кармана чековую книжку.

– Сколько вам? – брезгливо спросил он, чувствуя, что попал в руки нахального мелкого шантажера.

– Триста тысяч…

– Что-о-о?! – взревел Коркланд.

– Но подумайте и посчитайте! – доказывал незнакомец. – Двенадцать голов, сорок семь арестантов! Ведь это что-нибудь стоит?

– Вы сумасшедший! Я сейчас сдам вас полисмену, и вас посадят. Да, да! Посадят за это гнусное вымогательство и клевету!

– Мне кажется, что в таком случае мы оба сядем одновременно: я за вымогательство, вы за взятку, которая лежит в вашем портфеле…

– Вы окончательно сумасшедший человек! – вытирая лоб и шею, пробормотал Коркланд. Его лицо начало наливаться кровью.

– Не надо нервничать, вас может хватить удар! А тогда никто не услышит вашей замечательной речи о танках. А если вся эта затея всплывет наружу? Что тогда будет? Конец карьере, конец всему!…

Коркланд, полуживой, откинулся на подушки автомобиля, шляпа его скатилась и упала на пол.

– Замолчите! Что вы от меня хотите в конце концов? – умоляюще простонал он.

– Только вот этот портфель с деньгами.

– Но в нем нет денег. В нем только документы!…

– Прекрасно! Некоторые документики стоят дороже трехсот тысяч. Я их продам, а разницу вам вышлю по почте…

Коркланд видел, что он попал в мышеловку. Кричать о помощи он не мог: сразу же обнаружится скандальная история с этой взяткой.

– Черт меня понес на эту дьявольскую виллу! Но какие гарантии у меня будут, что вы не раструбите всей этой истории по всему свету?

– Мое незапятнанное честное имя! – гордо ответил незнакомец.

– Ха! Ваше имя?… Что же это за такое имя?…

– Мэн!… – придвинувшись к Коркланду, тихо сказал человек.

Коркланд с ужасом сунул портфель Мэну и повалился в обморок.

– Принесите хозяину воды, вон из той лужи! Ему нездоровится! – приказал Мэн изумленному шоферу и, вежливо козырнув, пошагал к шоссе.

Там его с нетерпением ждал его приятель – Джек, рассыпавший час тому назад стальиые колючки на дороге у виллы танкового фабриканта.

3. На геликоракетоплане

Благодаря психологическому трюку, который применил Мэн к Коркланду, были получены деньги в сумме, более чем достаточной для завершения сборки геликоракетоплана.

Первое испытание геликоракетоплана состоялось И июня в 2 часа 45 минут.

Тарновский пригласил своих спутников войти в кабину и захлопнул дверь. Бесшумные моторы вращали воздушные винты аппарата, и он медленно, без толчков, отделился от земли и поднялся в воздух над лугами фермы, арендованной Джеком специально для сборки и испытаний.

Изобретатель разрешил открыть окна. Гели-коракетоплан медленно летел над землей, купаясь в волнах теплых воздушных течений. На пасмурном небе в редких разрывах облаков мерцали крупные звезды.

Людвиг Тарновский проверял действие многочисленных приборов на щите и стенках кабины.

– Пока все идет хорошо, – сказал он. – Может, попробуем включить ракетные установки?

– Валяйте! – согласился Мэн и вместе с Джеком стал задраивать окна. Потом они сели в удобные мягкие кресла, чтобы избежать толчка при начале полета.

Нажав рычаг конструктор заставил винты геликоптера сложиться подобно вееру, и прижаться к корпусу аппарата. Геликоракетоплан, потеряв поддерживающую его в воздухе работу винтов, стал быстро падать вниз.

Тарновский повернул выключатель, и машина, вздрогнув, помчалась по горизонтальной линии. Все более и более усиливая подачу горючей смеси, довольный изобретатель пустил машину с такой скоростью, что она, подобно пуле, пронзала облака, оставляя за собой короткие языки неяркого голубоватого пламени.

Они поднимались вес выше и выше. Включили кислородную установку. Теперь можно было встать с кресел и спокойно расхаживать по кабине. Альтиметр показывал, что они летят на высоте восьми тысяч метров, а стрелка указателя скорости перебралась через красную черту, обозначавшую скорость звука.

Первый полет был безупречен. Он продолжался всего полтора часа, но доказал прекрасные технические качества геликоракетоплана.

Через неделю тренировочных полетов Джек вполне освоился с работой аппарата и совершенно свободно управлял им.

Мэн тоже пытался разобраться в сложной системе механизмов, но не мог постигнуть этого искусства. Взявшись однажды за штурвал и рычаги, он чуть не убил и себя и спутников, пустив на бешеной скорости машину прямо к земле. Только быстрота и хладнокровие Тарновского спасли их от неминуемой катастрофы.

Туманным вечером, примерно дней через десять после начала испытаний самолета, Джек зашел в комнату Мэна, чтобы вместе поехать на ферму и полетать на геликоракетоплане.

Он был очень удивлен, когда увидел, что его приятель крутится перед зеркалом, примеряя новые галстуки.

– Ты что, уж не на свиданье ли собрался?!

– Угадал! Я решил сегодня повидать подружку Кинлея – Роззи. Кинлей так много о ней рассказывал, что я решил сам взглянуть на нее.

– Намерение твое очень похвально, – сказал Джек, – но как же ты попадешь в театр? Ведь тебя сцапают на первом перекрестке, и ты опять сядешь к рыжему Фуксу!

– А я думаю попасть в театр без билета – с воздуха! – ответил Мэн удивленному приятелю.

Джек подошел к окну. Погода пасмурная, темно, попробовать можно…

…– Если не запутаемся в какой-нибудь антенне или не сядем на шею трубочисту, то все обойдется хорошо! – пробормотал Джек, плавно. опуская геликоракетоплан на плоскую оцинкованную крышу театра.

– Ты здесь поскучай немного. Я быстро вернусь! – сказал Мэн, исчезая в окошке чердака.

По темным переходам и узким лестницам он спустился в помещение, расположенное над сценой театра, и через железную дверку вышел прямо на колосники.

К своей досаде Мэн увидел, что с противоположной стороны мостика к нему движется фигура пожарного. Тот был усат, как морж, и красен, как помидор. Усатое помидорообразное лицо вопросительно посмотрело на Мэна.

– Я новый пожарный инспектор зрелищных предприятий. Будете меня сопровождать! – распорядился Мэн.

Кончики усов раздвинулись в любезной улыбке и покорно повисли вниз.

Мэн пошлепал рукой по висевшему на стене огнетушителю и медленной, инспекторской походкой двинулся по колосникам.

– Вы тут всех балеринок знаете? – спросил он своего спутника.

Лицо, похожее на помидор, под начищенной каской, улыбнулось, и из-под усов раздался какой-то булькающий звук.

– Очевидно, он лишился дара речи при встрече с новым начальником! – прошептал Мэн.

– Когда они перестанут танцевать, позовете ко мне сюда Роззи. Вы знаете Роззи? Ту. которая была замешана с гримером Киалеем?

Усатая голова утвердительно кивнула, пожарник почтительно откозырял и, придерживая рукой топорик, стремглав кинулся вниз по жиденькой лестничке.

Роззи, с недоуменной улыбкой на курносом хорошеньком личике, поднялась на колосники. Она была очень пикантна в своем серебряном жилетике и короткой пышной юбочке.

Пожарный страж, выполнив странную прихоть начальства, повернулся к ним спиной, зало жил назад руки и прилежно стал рассматривать декорации, поднятые над сценой.

– Я вам, Роззи, принес привет!…

– Ах, неужели от Кинлея?! – она схватилась рукой за сердце.

– Вы угадали: от него.

На глазах девушки показались слезы, а серебряный жилетик стал быстро-быстро подниматься и опускаться в такт ее дыханию.

– Бедный, добрый Кинлей! Человек с золотым сердцем! – плача, говорила девушка.

Мэн, не имея достаточного опыта, как мог утешал ее:

– Вы правы, Роззи, сердце у него золотое, а руки… руки прямо бриллиантовые!…

Но тут он спохватился и прикусил язык, сообразив, что сказал недопустимую грубость: нельзя напоминать этой маленькой балеринке о роковых камнях, разбивших ее счастье.

– Милая Роззя, хотите – у вас завтра будут тридцать тысяч? Вы бросите театр, купите домик. Ведь вы хотели так жить?

– Нет, такая жизнь теперь мне не нужна…- печально ответила девушка.

Мэн задумался. Ему очень хотелось сделать что-нибудь большое и хорошее для Роззи.

– Хотите, Роззи, я сделаю вас героиней этого театра? Вы замените выскочку Аллу Кок! Ваш успех затмит ее славу.

Роззи большими и влажными от слез глазами смотрела на своего неожиданного и великодушного покровителя.

Мэн схватил ее за руку, крикнул пожарному: «Посветите нам»,- и быстро нырнул в темные переходы чердака.

Моржеобразный пожарный, ничего не понимая в странном поведении нового инспектора, включил электрофонарик и побежал за ними.

– Эй, Джек! Принимай гостью! Знакомься, это Роззи!- крикнул Мэн, открывая дверку кабины. Потом он повернулся к совершенно ошеломленному пожарному и приказал:

– Стой смирно и высвистывай «Торжественный гимн»! Петь ты все равно не сможешь!

Итак, Роззи поднялась в свое неизвестное «завтра» на сказочном геликоптере под звуки гимна, исполняемого дежурным на цинковой крыше театра.

– Но как же мой выход в последней сцене? – спохватилась девушка.- Ах, меня уволят, меня прогонят из театра!

– Не думайте об этом! – успокаивал Мэн. Он ходил по кабине, возбужденно жестикулируя.

– Завтра вы будете знамениты больше, чем Алла Кок! Так на кой черт вам нужна теперь последняя сцена в провинциальном театре? Выпейте-ка лучше чашечку кофе! – И он стал откручивать крышку термоса.

Джек, так же как и Роззи, ничего пока не понимал. Но он привык во всем верить Мэну: раз сказано, значит, так и будет!

– Курс на столицу! – дал команду Мэн.

Вскоре Роззи уже спокойно спала, покачиваясь в гамаке, утомленная такими переживаниями и радужными надеждами на будущее.

– Давай сделаем девушке рекламу, но такую, чтобы ей позавидовала любая звезда! – сказал Мэн, подсаживаясь на ручку кресла, где сидел за штурвалом Джек.

– Высадим-ка мы ее на крышу небоскреба, или па мачту радиостанции, или…

– Стоп! Стоп! – вдруг закричал Джек. – У меня тоже гениальная мысль!… Мы ее высадим на башню городского собора. Вот будет сенсация!

Была еще глухая ночь, когда геликоракетоплан повис над столицей. Опускаясь над центром города, приятели скоро увидели огромную башню собора. Медленно облетели они вокруг собора.

Наконец, место высадки было выбрано. Башня заканчивалась узкой горизонтальной площадочкой двухметровой длины. Туда-то и высадили сонную Роззи ее два любезных кавалера.

– Единственная к вам просьба, – сказал на прощание Мэн, – не сваливайтесь вниз. Здесь высота около двухсот метров! А слава поднимется к вам сюда утром, как на крыльях. Вот увидите!

И геликоракетоплан, оставив свою пассажирку, медленно уплыл вверх и исчез из глаз…

4 Головокружительная карьера

Страх сковал руки и ноги Роээи. Она боялась пошевелиться, боялась громко вздохнуть и заплакала от огорчения. И это головокружительная карьера? Путь к славе? Незавидный и страшный путь!…

Роззи была очень легко одета для своего птичьего положения. Утренний холодок заставил ее ежиться и прятать голые руки под серебряный жи-летик. Но взошло солнце, и она согрелась. Город внизу ожил, и даже на эту высоту поднимался гул.

Осмотревшись и немного попривыкнув к своей площадочке, Роззи рискнула подползти к самому краю и заглянуть вниз. Боже мой! Страшное головокружение чуть не разорвало ее сердечка! Она отпрянула назад и больше не повторяла своей попытки. Однако надо же как-то сообщить о себе людям! Но у нее не было ни бумаги, ни карандаша… Хотя карандаш был! – золоченая палочка с пурпурным язычком губной помады, спрятанная вместе с зеркальцем за корсажем.

Но на чем писать? А туфелька, легонькая атласная туфелька с белым подкладом!

Роззи разломила золоченую палочку пополам и написала;

«Меня ночью Мэн высадил с самолета на башню собора.

Спасите пеня, мне здесь страшно!

Роззи Стар из театра «Люкс».

Атласная туфелька с шелковыми ленточками, как голубь, ринулась вниз.

Мальчишка-чистильщик, сверкая голыми пятками, бежал по улице. На его боку болтался ящичек с ваксой и щетками. Он спешил на главную улицу чистить ботинки многочисленным служащим, идущим на работу.

Вдруг прямо на его голову свалилась хорошенькая туфелька с ленточками! Мальчишка остановился и задрал голову вверх. Но он не увидел ничего особенного. Он сунул туфельку за пазуху и побежал дальше.

А Роззи? Она по-прежнему сидела на своей площадочке и от безделья рассматривала свое лицо в зеркальце. Потом подкрасила губы, поправила прическу.

Но слава все не приходила. Роззи рассеянно вертела в руках зеркальце и заметила, как солнечный зайчик запрыгал по ее ногам. Она направила этот солнечный лучик на окна одного из зданий. Ей было видно, как вспыхивали стекла от солнечных бликов, и радовалась этой забаве… Солнечный зайчик заскочил в открытое окно редактора отдела информации столичной газеты «Новости». Редактор поморщился и взглянул в окно: кто там шутит? К своему удивлению, он заметил, что зайчик прыгнул к нему с башни собора.

Вооружившись мощным биноклем из реквизиторской комнаты редакции, редактор стал всматриваться в «логово» солнечного зайчика.

– Да ведь там человек, женщина! – недоуменно проговорил он. – Кропп, вам задание: немедленно узнайте, как она забралась на эту высоту, не сломав шеи? И что ей там надо? Сообщите все- сведения мне лично через двадцать минут. Берите бинокль и убирайтесь!

Кропп стремглав вылетел из комнаты. Между тем маленький чистильщик сапог сидел на углу и выстукивал щетками на ящике мотив веселой песенки.

Но вот из-за угла выскочил длинноногий человек в клетчатом костюме. Он остановился около чистильщика и, задрав голову вверх, стал в бинокль рассматривать башню собора.

– А я знаю, кто там сидит… – сказал мальчишка. – И знаю, кто ее туда посадил!

Человек в клетчатом моментально подскочил к нему.

– Скажи мне, я тебе заплачу! – он бросил монету.

Выложив все монеты из своих клетчатых брюк в руки мальчишки, Кропп узнал о Роззи и заполучил вещественное доказательство – атласную туфельку.

Шеф был очень взволнован полученными известиями. Сенсация! Взломщик Мэн, бежавший из центральной тюрьмы, выкинул новый трюк!

– Готовьте материал в экстренный выпуск, да побыстрее, пока нас не обскакали другие газеты! – крикнул он Кроппу.

Через час на всех улицах столицы газетчики продавали экстренный выпуск газеты «Новости». В ней огромными заголовками было написало:

«НОВЫЙ ТРЮК МЭНА!!!»

«ПОХИЩЕНИЕ БАЛЕРИНЫ РОЗЗИ С КРЫШИ

ТЕАТРА «ЛЮКС» БАНДИТОМ МЭНОМ!!!»

«РОЗЗИ НА БАШНЕ СОБОРА!

УБЕДИТЕСЬ САМИ!!!»

Радиокорпорация, прервав на полуслове выступление какого-то политикана, также перезала в эфир известие об этом необычайном случае…

К двенадцати часам дня в район собора были высланы четыреста полисменов и автофургоны с громкоговорящими радиоустановками для регулирования движения машин и пешеходов, стремившихся поближе посмотреть на Роззи.

В магазинах города к трем часам дня покупатели расхватали все бинокли и подзорные трубы. Оптика еще никогда не пользовалась таким огромным спросом.

А виновница этого огромного сборища людей и не подозревала, что она является объектом внимания. Она хотела пить, хотела есть, хотела спуститься на землю.

Но вот какой-то самолет описал несколько кругов вокруг собора. Потом он пролетел всего в нескольких метрах от Роззи и чуть не сбил ее с площадки вихрем воздуха, поднятого пропеллером. Человек с огромными стеклянными глазами сбросил с самолета пакет, упавший к ней прямо на колени.

– Еда! – обрадовалась Роззи, но, разорвав бумагу, увидела целую пачку толстых блокнотов н карандаши…

На листке первого блокнота крупными буквами было написано:

«Роззи! Сейчас же напишите вашу автобиографию и историю похищения вас Мэном. Платим в 50 pas больше за каждую строку!

Редактор газеты «Новости».

На других блокнотах писали представители различных фирм и компаний. Парфюмерная компания просила Роззи разрешить назвать ее именем губную помаду, которой была сделана надпись на туфельке.

Фирма, изготовляющая балетные туфельки, обещала большие деньги за лестный отзыв о своей продукции.

В один из блокнотов была вложена телеграмма из родного города, от директора театра «Люкс»:

«Просим принять роль героини нашем театре, взамен Аллы Кок, ответ ждем с нетерпением!»

Вот она слава! Вот она карьера!… Но пустой желудок давал себя знать! Роззи на нескольких блокнотах написала:

«Я хочу кушать, хочу пить, хочу спать. Снимите меня отсюда, я боюсь!»

Хлопая крышками и треща страницами, блокноты полетели вниз. Там их с нетерпением ждали. Но на последнем блокноте Роззи написала телеграмму в театр «Люкс»!

«Роль героини согласна немедленно после снятия с собора.

Роззи».

Этот блокнот она завязала ленточкой от второй туфли и бережно спустила вниз.

Наступали сумерки. Но с крыш небоскребов на Роззи направили несколько мощных прожекторов. Теперь она была ясно видна на своей площадке, сверкающая блестками серебряного жилетика.

При свете прожекторов она нацарапала на второй туфельке:

«Если есть на земле хоть один добрый человек, пусть он привяжет к этой нитке кусочек хлеба. Я умираю от голода!…»

После этого она стала распускать на себе трико и, привязав к нитке туфлю, осторожно спустила ее вниз.

Удивление зрителей, обладавших биноклями, было огромным! Они были поражены находчивостью этой девушки.

Наконец, Роззи почувствовала, что нитка сначала ослабла, а потом ее кто-то тихонько дернул. Роззи стала осторожно поднимать свою паутинку, радуясь, что на ее конце висит какой-то груз.

– Это кусок курицы! Или плитка шоколада! А может быть, и мягкая сладкая булочка! – шептала Роззи.

Наконец сверток в ее руках! Роззи разрывает бумагу и видит коробку американских жевательных резинок!… И опять проклятая надпись:

«Просим сообщить, понравились ли вам эти резинки и могут ли они утолить ваш голод? За благоприятный отзыв уплатим вам…»

– Звери вы, а не люди! – пронзительно закричала Роззи и швырнула вниз всю коробку с ниткой – единственной своей надеждой на кусок хлеба!

После этого она заплакала, легла на площадку лицом вниз и вскоре уснула крепким сном измученного, голодного человека, завоевавшего за один день популярность и славу во всей стране, но не получившего ни корочки хлеба!…

…А в это время Мэн и Джек, покуривая си-' гаретки, сидели на траве около геликоракетоплана на зеленой полянке далеко от столицы и слушали по радио, что карьера Роззи обеспечена. Она приобрела поистине «головокружительную известность».

Вечером они снова вылетели в столицу и при полном свете прожекторов, направленных на Роззи с небоскребов, осторожно перенесли ее в кабину.

Очевидно, их появления ждали: не успели они вылететь за пределы города, как заметили, что их Преследуют четыре военных истребителя. В то же время на их машине скрестились, как щупальцы, лучи нескольких мощных прожекторных установок.

– Выручай нас, черт и боги! – крикнул Джек и, прибавив подачу горючей смеси в ракетную установку, повел машину вверх. Истребители также взмыли в небо. На высоте восемнадцати тысяч метров преследователи отвалились в сторону и пошли на снижение…

Сонную Роззи положили на крышу того же театра, откуда она начала свое необычайное путешествие. Разбудив ничего не соображавшую девушку, Мэн пожал ей руку и сказал:

– Идите, Роззи, прямо к директору. Теперь вы более знамениты, чем Алла Кок!…

Через два дня имя новой героини не сходило с афиш театра, и популярность ее, как артистки, начавшей свою карьеру на башне собора, росла не по дням, а по часам!

5. Где атомные бомбы?

В стране началась подготовка к маневрам армии, морского флота и авиации с применением атомных бомб.

Джек рассказал Мэну, что его дядюшка, фабрикант атомных бомб, последние дни очень озабочен ходом подготовки взрывателей к двенадцати бомбам, которые будут сброшены во время маневров над пустынями, горами и морями соседних стран.

– А где же теперь эти бомбы? – спросил Мэн.

– Их перевезли в специальное хранилище, в подземный сейф, в какой-то малонаселенный район. Дядя ездил туда на машине. Он говорит, что все двенадцать взрывателей уже ввинтили в корпуса бомб. Это место здорово засекречено, и его охраняют специальные военные части.

– Интересно посмотреть, как выглядят эти страшные атомные пугала? – проговорил Мэн, постукивая пальцами по столу и зевая. – А что там за сейф! – с любопытством профессионала спросил он.

– О, это целое сооружение! – ответил Джек. – Я сам видел фотографии, сделанные дядей. Сам сейф скрыт под землей, а его стальная дверь открывается тремя разными ключами одновременно.

– А у кого же ключи?

– Один ключ у дядюшки, второй у генерала – представителя министерства обороны, который, кстати, гостит сейчас у нас на вилле, дожидаясь команды о дне выдачи атомных бомб…

– Ну, а где же третий? – спросил Мэн.

– Третий ключ находится у какого-то полковника Скотта – начальника охраны сейфа… Да ты уж не собираешься ли стащить атомные бомбы? – засмеявшись, спросил Джек.

– На кой они нам черт! – ответил Мэн.

Он подошел к окну и сквозь штору увидел двух мужчин, идущих по дорожке около виллы.

– Кто этот военный, с которым гуляет твой дядя? – спросил он Джека.

– А это и есть тот самый генерал, о котором я сейчас тебе говорил.

Фабрикант и человек в военной форме сели на скамью, как раз под окном. Их разговор был довольно ясно слышен Мэну и Джеку.

– Я вас прошу учесть, – говорил генерал, – что взрыватели бомб должны сработать абсолютно точно. Вы сами понимаете, что эти маневры будут иметь огромное психологическое воздействие на все страны. И, если хоть одна бомба не взорвется, получится скандал, и виноваты будут в этом ваши заводы, поставлявшие нам взрыватели.

Мэн и Джек затаили дыхание и подошли вплотную к окну, с интересом прислушиваясь к беседе.

– Я вполне уверен в своей продукции и спокоен за работу взрывателей. Они действуют безупречно! – отвечал фабрикант.

– А как вы думаете, – спросил генерал, – местонахождение сейфа никто из посторонних не знает?

– Мне кажется, никто! Я говорил об этом месте только одному человеку – члену правительства Коркланду. Но это абсолютно надежный человек! Он не выдаст.

– Пожалуй, вы правы! – согласился генерал и вместе с собеседником скрылся в дверях виллы.

Джек покачал головой и сказал:

– Ну, уж и нашли надежного человечка!…

– А ведь неплохо было бы стянуть из-под носа у военных властей эти атомные бомбы! Особенно теперь, когда в них ввернули взрыватели! – воскликнул Мэн.

Джек недоуменно смотрел на него.

– Что ты па меня так уставился? Именно вот теперь-то я и намерен выкрасть эти конфетки! Если правительство заявляет, что, обладая атомными бомбами, страна станет властелином мира, то и мы с тобой, стянув эти погремушки, сможем заявить: мы – властелины страны… Нам теперь важно их украсть, а потом мы решим, как поступать дальше!

– Но ведь ты не знаешь даже, где они спрятаны, – сказал Джек.

– В таком случае надо взяться за Коркланда, – предложил Мэн.

– Согласен, – ответил Джек. – Но Коркланда здесь пет. Он отплыл на теплоходе «Великий› к соседям…

– Жаль! – вздохнул Мэн. – Но и здесь есть выход! – вновь оживился он. – Мы его догоним в океане. Недаром у нас есть прекрасная машина – геликор акетоплан I

Мэн и Джек в этот же вечер приехали на ферму, сели в кабину геликоракетоплана и поднялись на воздух,

– Ну, приятель, теперь жми во все лопатки! – крикнул Мэн, задраивая окна кабины.

Через несколько часов геликоракетоплан снизился над океаном до высоты в шесть тысяч метров. Джек заметил, что на экране радиолокационной установки появилось какое-то зеленоватое пятно. Переключив ракетный двигатель на геликоптер и спускаясь все ниже и ниже он рассмотрел очертания громадного корабля.

– Алло! Вставай! – крикнул он Мэну, сладко храпевшему в подвесном гамаке. – Это, по-моему, «Великий» под нами!

Внизу плыл новейший теплоход, спущенный на воду всего два месяца тому назад. Громадный пассажирский корабль был ярко иллюминирован разноцветными огнями.

– Вот на этой самой посудине и плывет обиженный тобой член правительства Коркланд! – сказал Джек.

– Прекрасно! – ответил Мэн. – Но что он собирается делать за границей?

– Его миссия весьма оригинальна: он должен уговорить соседей закупить у нас мясные консервы с горохом.

– Но как же попасть на теплоход? – задумался Мэн.

– Давай сбросим впереди корабля бенгальские огни на воду, – предложил Джек. – Вес, кто есть на палубе, кинутся на нос теплохода смотреть па такое необычайное зрелище, а мы…

– А мы, – перебил его Мэн, – залетим в это время с кормы?

Так и было сделано. Когда зажженные голубые ракеты, к удивлению пассажиров и команды корабля, закачались на океанских волнах, гели-коракстоплан описал в воздухе круг и залетел никем не замеченный с кормы, опускаясь к самой палубе.

Мэн сунул в карман заряженную, похожую на пистолет, ракетницу и, когда палуба находилась от него всего метрах в двух, легко спрыгнул вниз. Джек поднялся над теплоходом, немного отстал и летел сзади, как бы конвоируя его.

Верхняя палуба на корме была пустынна.

Мэн, убедившись что его появление никто не заметил, подозвал к себе слугу-мальчишку.

– Узнай, какую каюту занимает член правительства Коркланд, – приказал он ему и сунул пару монет. Мальчишка спрятал монеты за щеку и мгновенно скрылся,

Мэн прислонился к косяку дверей салона и равнодушно смотрел на подпрыгивающих танцоров, освещенных лучами цветных прожекторов. Мальчишка скоро вернулся и сообщил:

– Коркланд занимает номер 24 из трех комнат, с двумя ванными, восемь ковров…

– Проведи-ка меня туда! – Мэн подкрепил свой приказ еще несколькими монетами. У двери с номером 24 Мэн отпустил своего малолетнего соучастника и постучал.

– Кто там? – послышался заспанный голос.

– Я слуга ваших кают. Меня послала ваша супруга с собачкой. Она внезапно заболела. Откройте!

– Кто заболел, собачка или жена? – спросил Коркланд, заранее радуясь и тому и другому случаю. Он открыл дверь… Мэн быстро вошел в каюту и запер ее на ключ.

– Опять фы?! – попятился Коркланд. – Что фам еше от меня нуптио?!…

– Не пугайтесь! – ответил Мэн. – Я специально зашел сюда, желая засвидетельствовать вам свое уважение Но почему вы так странно сегодня говорите? От страха? А… мне все понятно!

Он увидал на столике у кровати в соседней комнате две челюсти с золотыми зубами, погруженные в стакан с водой.

– Какую новую аферу вы собираетесь проводить? Сорвалось на танках – зарабатываете на тухлых консервах? – тоном прокурора допрашивал Мэн испуганного члена правительства. – И вам не стыдно заниматься такими делами? Ведь вы конфузите своими гнусными поступками нашу страну!

Коркланд повалился в кресло. Мэн покосился на него: уж не удар ли опять?

– И вы думаете, что ваше обычное красноречие поможет вам оболтать наивных людей? Уверяю вас, что на этот раз вы не произнесете и десятка вразумительных слоп! – продолжал Мэн. – И я сейчас докажу вам это!

Он решительно прошел в спальную комнату, выплеснул из стакана воду и положил обе челюсти члена правительства в карман своих брюк.

Коркланд мгновенно взвесил в уме все последствия этого поступка и взмолился:

– Мэн, пошалейте! Не шабирайте мои жубы. Вожмите лучше чашы, в них больше жолота!

– Вы меня оскорбляете, – возмутился Мэн. – Я не мелкий жулик! Я такой же бизнесмен, как и вы, даже почище!

– Но теперь фы подрыфасте прештига нашего правительства! Я не смогу выступать…

– О!… Это правительство я очень хорошо знаю! – ответил Мэн. – Его суды приговорили меня в обшей сложности к девяносто пяти годам тюрьмы и сорока годам каторги!

В это время в дверь постучали.

– Не открывайте! – предупредил Мэн и вытащил из кармана свою ракетницу.

– Открой скорее, это я! – послышался нетерпеливый голос жены Коркланда.

– Милая, я не могу тебе открыть! – ответил Коркланд.

– Ах, так у тебя кто-то есть? – и она, истерически взвизгивая, принялась колотить в дверь руками.

– Одну минуту! Если вам дорога жизнь… – угрожающе произнес Мэн, поднимая ракетницу.

Бледный Коркланд грохнулся на колени.

– Не штреляйте, пошалейте меня! – умоляюще, прижимая руки к сердцу, бормотал он.

– Где хранятся атомные бомбы? – с расстановкой сурово спросил Мэн и щелкнул взводимым курком.

– На юге, около Соленого озер а… – и Коркланд подробно рассказал, где и как хранятся атомные бомбы.

Мэн повторил все для памяти и опустил ракетницу.

– Теперь вы свободны. Делайте, что хотите! Не желая участвовать в семейном скандале,

Мэн подошел к иллюминатору, открыл его и выбросился в теплые океанские волны. Темная масса гигантского теплохода, сверкая огнями, быстро проплыла мимо него.

Беззубый Коркланд, оставленный на растерзание собственной супруги, увидев, что ужасный человек исчез, поспешил открыть дверь разъяренной жене.

Жена стремительно кинулась в комнаты искать мнимых соперниц, а Коркланд схватил телефонную трубку:

– Гошподин капитан? Говорит Коркланд… На корабле плыл Мэн. Да тот шамый. Прскрага-ная реклама? Еще бы, гошподин капитан!… Но он выброшился еейчаш иш моей каюты в воду!

– Какое несчастье! – воскликнул капитан. И Коркланд услышал, как в трубке телефона паз далась команда: «Машины стоп! Человек за бортом! Три шлюпки в воду!»

Пассажиры, взволнованные внезапной остановкой, беготней матросов и спуском шлюпок, испуганно столпились на корме теплохода. В это время где-то позади, казалось, из самых глубин океана, взвилась к небу зеленая сигнальная ракета.

Капитан успокаивал пассажиров:

– Господа, прошу вас не волноваться. Остановка теплохода вызвана тем, что в воду бросился Мэн, взломщик сейфов, который плыл вместе, с нами.

– Мэн! Мэн! – раздались возгласы в толпе. – Ах, как это интересно! Ведь он же знаменитость!…

Одна дама требовала, чтобы Мэна обязательно спасли:

– Пусть он завтра сядет за стол капитана и во время обеда расскажет нам о своих приключениях!

Между тем Мэн, плавая, как рыба, в воде, к своему неудовольствию заметил приближение трех шлюпок, направленных с теплохода для его поисков.

– Черт возьми, еше спасут! Где же Джек?…

Одна из шлюпок уже приблизилась, и сидящий в ней матрос протянул Мэну руку. Но «утопающий» нырнул и через минуту показался в другом месте. С беспокойством он увидел, что матрос взял длинный багор с острым крючком на конце.

– Вытащат, как селедку, из воды! – с досадой пробормотал Мэн.

Но в это время перед ним появилась черная масса гсликоракето плана. Шлюпки врассыпную кинулись прочь от этого места. Мэн схватился за веревочную лестницу и забрался вверх, подхваченный заботливыми руками Джека.

Мэн моментально разделся, натерся махровым полотенцем и выпил стакан коньяку.

– Все в порядке! – крякнул он. – Теперь можно действовать.

Гсликоракето план выпустил в сторону теплохода цветные ракеты и, низко промчавшись над его мачтами, взял обратный курс…

6. Бомбы украдены

Место, где хранились атомные бомбы, было известно. Мэн и Джек отыскали на карте Соленое озеро и местечко, о котором рассказал Коркланд.

– Теперь бомбы будут каши! – радовался Мэн. – Давай приниматься за работу.

Джек Кремер до этого держался в тени, скромно уступая пальму первенства во всех де лах Мэну. Теперь же и он выходил на самостоятельную дорогу, и от его умения, смелости и лов кости зависел успех предприятия – кражи атомных бомб из стального подземного хранилища, построенного его собственным родственником.

Ночью Джек пробрался в спальную комнату дяди и вытащил у пего из-под подушки ключ от домашнего сейфа. Пройдя в кабинет фабриканта, он отключил провода электрической сигнализации и открыл стальную дверцу. Ключ представителя военного министерства лежал здесь же, вместе с ключом дяди. Вот это удача!

Джек, помня уроки Мэна, достал из кармана кусок мастики, снял с обоих ключей отпечатки. После этого он положил их на старое место, закрыл сейф и. присоединив проволоку сигнализации, унес ключ от домашнего сейфа в комнату дядюшки.

Весь следующий день Мэн, уехав на ферму, строгал, пилил и вытачивал точные копии двух ключей от атомного хранилища. Заправив геликоракетоплан горючим и продуктами, вечером того же дня заговорщики полетели к Соленому озеру.

За несколько километров до места посадки Джек начал рассеивать в воздухе специальную металлическую пыль, чтобы парализовать работу радиолокационных установок, имеющихся у охраны сейфа.

Место посадки авиаторы определили по вспышкам прожекторов, периодически освещавших песчаный холм. Между каждой такой вспышкой проходило 30 – 40 секунд. Этого времени вполне хватило, чтобы геликоракетоплан, подобно коршуну, ринулся вниз и сел в нескольких метрах от стальной двери.

Посадка была такой стремительной, что часовой, стоявший у сейфа под брезентовым козырьком, растерялся и не успел подать сигнала тревоги. Мэн быстро выпрыгнул на землю из кабины и наставил на солдата пистолет. Часовой бросил автомат и поднял руки вверх.

– Прекрасно, голубчик! Никому не хочется умирать, ты чертовски прав! – похвалил его Мэн и ловко скрутил по рукам и ногам веревкой.

– Теперь ты полежи спокойно и посмотри на нашу работу! – добавил он, оттаскивая солдата от сигнальной кнопки и укладывая на землю.

Джек открыл ключами два внутренних замка сейфа, а третьим занялся Мэн, применивший все свое умение и заранее приготовленный инструмент. Через несколько минут дверь хранилища была вскрыта…

– Ну-с, первая половина дела выполнена. Примемся за вторую! – сказал возбужденно Мэн, потирая от радости руки.

Пологая, выложенная стальными плитами по стенам и потолку, наклонная шахта уходила вниз. Джек, гордясь своей осведомленностью, нажал на одну из многочисленных кнопок, расположенных на специальном щитке у стенки шахты. Ровно через тридцать секунд, по рельсам, на особой тележке к ним из глубины поднялась первая атомная бомба…

– Здорово устроено! – сказал Мэн. Он нерешительно почесал затылок, но потом махнул рукой и, взвалив бомбу па плечо, как полено, потащил ее в геликоракетоплан.

Когда семь бомб уже были уложены Джеком на покрытый войлоком пол кабины, а Мэн нес восьмую, оп заметил, что по дороге к сейфу мчится на машине, поднимая белую пыль, какой-то человек в военной форме. Это был полковник Скотт, получивший в своем кабинете сигнал фотоэлемента об открытии двери хранилища.

– Как вы сюда попали?! – заорал Скотт, выхватывая автоматический пистолет и целясь в Мэна.

– Осторожней, полковник, ваша рука дрожит, не попалите в бомбу! – предупредил его Мэн. – Хотя, если вы влепите пулю в меня, я все равно уроню эту хлопушку! Надеюсь, вас не вполне устраивает перспектива быть взорванным?

Полковник опустил руку с пистолетом.

– Но что вам здесь надо?! – кричал он.

– Я решил перевезти эти штуки в другое место и под более надежную охрану!

Полковник взмолился:

– Подумайте, что будет со мной! Меня расстреляют, посадят на электрический стул!

Полковник не был особенно храбр. Он думал лишь об одном: как открутиться от ответственности за исчезновение атомных бомб?

– Кто мне поверит, что какой-то дьявол спустился с неба и обчистил этот сейф? – бесновался Скотт. – Ведь у меня четыреста человек охраны, кругом расставлены пулеметы, зенитки, танки!… Все скажут, что я продал бомбы большевикам!…

– Не беспокойтесь, полковник, я вам дам расписку!

– На кой черт мне ваша бумажонка! – продолжал кричать Скотт.

– Эй, приятель! Поддержи-ка бомбу! – спокойно сказал Мэн Джеку. – Да пе убирай ее далеко. Может, еше придется стукнуть по голове одного назойливого джентльмена!

Джек высунулся в двери кабины и принял бомбу. На листке блокнота Мэн написал:

«Расписка.

Я, Мэн, действительно получил от полковника Скотта 12 (двенадцать) атомных бомб для производства психологических экспериментов».

Мэн намазал карандашом полушечку большого пальца и приложил ее к документу.

– Не смущайтесь, полковник, этому оттиску. Он надежней любой печати. Его знают во всех уголовных бюро полицейских управлений крупнейших стран. Тут уж подделки быть не может!… А теперь, пока вы читаете, я с вашего разрешения перенесу и последние четыре бомбы…

Через несколько минут работа по укладке была закончена, и Мэн, закрывая двери кабины, сказал:

– Прощайте, полковник Скотт! Передайте вашим подчиненным, чтобы они не вздумали стрелять в нас, если сами не хотят погибнуть от этой начинки!

Поднявшись в воздух, Мэй и Джек увидели, как в серебряной дымке рассвета над сейфом снижаются один за другим двенадцать скоростных бомбардировщиков, прилетевших за атомными бомбами.

Надо было срочно уходить от этого места! Джек включил ракетные установки, думая набрать высоту, не досягаемую для других самолетов. Но геликоракетоплан был слишком отягощен своим смертоносным грузом и поэтому не мог подняться выше трех тысяч метров. Преследователей пока не было видно: очевидно, полковник Скотт еще не решился сообщить о похищении или уговорил летчиков отказаться от опасного преследования.

– Что же мы будем делать с этим барахлом? – задумчиво произнес Мэн, осторожно пиная бомбу ногой.

– Ума не приложу! – ответил Джек, неодобрительно поглядывая на бомбы. – Ни спрячешь их, ни бросишь, не дай бог – еще где-нибудь стукнемся с ними о землю…

– Лети к океану, там что-нибудь придумаем. Может, сядем на какой-нибудь заброшенный островок, – махнул рукой Мэн.

Однако стоило им удалиться от береговой линии на несколько десятков километров, как они заметили, что звено реактивных истребителей летит развернутым строем вслед за ними.

– Нам не скрыться от них с нашим балластом! – встревожснно сказал Джек.

Истребители пронеслись над их головой, сделали разворот и с высоты до пяти тысяч метров стали обстреливать их из пушек и пулеметов. Ближе к своей мишени они подлетать не рисковали.

– Спускайся к самой воде, включай геликоптер! – закричал Мэн. – Ты посмотри вниз, ведь там сплошная пелена тумана!

Джек переключил рычаги, и геликоракетоплан, как камень, полетел вниз и скрылся в тумане, исчезнув из глаз своих преследователей…

7. Столпотворение в столице

В столице в 10 часов 35 минут утра состоялось экстренное, сверхсекретное совещание главы

правительства с министром обороны и начальником объединенного штаба. Из комнаты, где они находились, были удалены все секретари, советники, а тем более корреспонденты, как еамый болтливый народ. Дверь караулили личные телохранители главы правительства.

– Какой позор! Раструбили всему миру о небывалых маневрах с применением атомных бомб! И вдруг – полный провал!… – бесновался глава правительства. – Этого Мэна надо немедленно схватить живьем и четвертовать, посадить на кол, выжечь глаза, вырвать ему язык!… А маневры прекратить…

Во всей стране все были чрезвычайно поражены решением сверхсекретного совещания. Даже самые приближенные к правительству люди, недоумевая, разводили руками и не могли дать газетчикам никаких сведений о причинах отмены больших маневров. Крупная военная игра, которую в течение ряда многих месяцев подготовлял военный штаб вместе со своими союзниками, рассчитанная на крупнейший международный эффект, сорвалась и лопнула, как мыльный пузырь!

Однако шила в мешке ие утаишь. Особенно, когда речь идет об атомных бомбах, да еще в количестве двенадцати штук!

На следующий день после секретного совещания в четырех крупных газетах появились коротенькие заметки, В них сообщалось, что, по непроверенным данным. Большие военные маневры отменены из-за кражи атомных бомб не кем иным, как знаменитым взломщиком Мэном… Редакторы этих газет были немедленно привлечены к суду и обложены огромным штрафом за публикацию «непроверенной информации».

Сотни военных самолетов были подняты на воздух с заданием обнаружить странную летательную машину Мэна. Радиолокационные установки и звукоуловители на всех границах настороженно следили за воздухом. Но геликоракетоплан больше не появлялся.

Так прошло шесть тревожных и томительных пней… В ночь на седьмые сутки на стол главы правительства неизвестным лицом была подброшена листовка, отпечатанная на пишущей машинке. В ней было написано следующее:

«Мэн сообщает, что из двенадцати атомных бомб, взятых из сейфа у полковника Скотта, двумя бомбами заминированы два города. У каждой бомбы имеется свой радиовзрыватель, управляемый на расстоянии из скрытого места. У пульта управления взрывателями все время дежурят мои друзья… Что мне делать с остальными десятью бомбами – я еще не решил… Прошу указанные факты принять во внимание и довести до сведения ваших граждан!

С почтением Мэн».

А внизу красовался оттиск пальца, поставленный с искусством закоренелого «специалиста».

Подобные же листовки были обнаружены в кабинетах других государственных деятелей.

В тот же день выяснилось, что Мэн не скупится в вопросах информации и не держит в секрете сведений о своих трофеях. Он разместил в редакциях нескольких крупных газет свои послания. А газеты, спеша донести полученную сенсацию до читателя, опубликовали в печати полный текст листовок.

Затем било получено еще одно послание от Мэна:

«Рекомендую не позднее десяти часов утра выпустить на свободу всех заключенных (кроме убийц) из всех тюрем страны. Охрану оставить на своих местах, а в тюрьме «Центральная» рыжего Фукса посадить в камеру № 213. При задержке в выполнении моей просьбы, буду вынужден пробовать действие бомб, замурованных в указанных ранее городах.

Мэн».

Этой же ночью десятки тысяч людей вышли из страшных казематов. Тут были и мелкие карманники, и крупные рецидивисты, и политические деятели.

И только утренние газеты объяснили причину такой странной и небывалой «амнистии». Кроме того, оказалось, что жители двух городов безмятежно спали, ничего не подозревая, на атомных бомбах!… И эти бомбы могли превратить их в любую секунду в пыль и прах…

Реакция на газетные сообщения получилась огромная.

Первым со своей виллы ринулся в панике сам «король атомов» дядюшка Джека с супругой, забыв и о своих тюльпанах, и о своей стильной мебели. А о племянничке он и не вспомнил… Его лимузин первым промчался со скоростью пожарной команды и скрылся из глаз…

Центральные кварталы выбранных Мэном двух крупных городов, где были размешены торговые и промышленные учреждения и где находилась особняки и квартиры наиболее состоятельных жителей, быстро опустели. Тысячи автомобилей, автобусов, мотоциклов, велосипедов и просто пешеходов устремились по всем направлениям. На всех дорогах и перекрестках создавались «пробки». Редкие полицейские, сохранявшие пока некоторую долю самообладания, безуспешно пытались восстановить порядок. Но огромного количества аварий они предотвратить не могли. Десятки раздавленных и искалеченных автомашинами людей валялись у обочин дороги. Громко кричали дети, потерявшие своих родителей.

Еще более страшные картины можно было увидеть па набережных залива, где сосредоточены причалы пароходов. Люди бросались на палубы судов и переполняли их до такой степени, что пароходы и паромы не могли даже отойти от пристаней и тут же тонули.

К вечеру поток беглецов начал иссякать. Жителей в центральных районах городов почти пе осталось. Но – странное дело! – на окраинах, где жили рабочие, моряки и просто неимущие люди, было сравнительно спокойно. Жители окраин не волновались, не спасались бегством из своих насиженных гнезд. Они молча смотрели на катившиеся в течение целого дня мимо их кварталов толпы богатых беглецов.

Ночью в комнату к лежащему в постели с холодным компрессом на голове главе правительства вошел его секретарь.

– Прошу меня извинить, но я не мог ждать утра: опять «послание» от Мэна!

Глава правительства вскочил с постели, надел очки и, нагнувшись к настольной лампе, прочел новую депешу Мэна, адресованную уже лично ему.

Мэн сообщал, что еще под четыре города заложены атомные бомбы.

Кроме того, обнаглевший Мэн требовал, чтобы в два дня ему передали дворец одного из финансовых магнатов, расположенный в предместьях столицы.

– Нахал! Каков нахал! – крикнул побагровевший от возмущения глава правительства. – Но – черт его забери! – пара дней – срок небольшой!… Помогите-ка мне одеться! Надо действовать… Теперь он нам диктует…

8. Паника в городах

Чрезвычайная комиссия, созданная специально для разработки и проведения экстренных мероприятий по ликвидации паники в стране, была поставлена в тупик.

Если раньше, после первого ультиматума Мэна, требовавшего освобождения заключенных из тюрем, вое члены комиссии считали его просто обычным крупным преступником, стремившимся выпустить на свободу своих друзей по ремеслу, то теперь, после второго послания, мнение комиссии начало колебаться.

Некоторые утверждали, что Мэн, как был бандитом, так им и остался. Другая же половина членов Чрезвычайной комиссии считала, что коммунистическая партия подкупила Мэна и использует его атомные бомбы для своих революционных целей и захвата власти в стране.

После долгих споров и обсуждений комиссия решила рекомендовать главе правительства обратиться к Мэну с предложением организовать личную встречу для выяснения претензий Мэна и урегулирования создавшегося в стране положения. Кроме того, рекомендовалось обратиться к крупнейшим финансовым и промышленным деятелям страны с просьбой о выделении крупных денежных средств для выкупа атомных бомб у Мэна.

Во время обсуждения и принятия этих решений в Чрезвычайную комиссию поступали все новые и новые сведения об огромной панике, охватившей четыре крупных города, после сообщения по радио о том, что под них подложены атомные бомбы.

По распоряжению Чрезвычайной комиссии в места, указанные в посланиях Мэпа, были направлены военно-инженерные войска с задачей обследовать все кварталы, найти атомные бомбы и обезвредить их. Однако пи одна из воинских частей не смогла пробиться сквозь сплошной поток машин и людей, несущийся с огромной скоростью по всем дорогам из опасных городов. Но, скорее всего, военные при приближении к своей цели заразились паникой беглецов и так же, как и они, не хотели рисковать своей жизнью. Войска возвратились ни с чем.

Глава правительства выступил по радио. Он обращался к гражданам шести подвергшихся опасности городов с призывом соблюдать присутствие духа и хладнокровие.

– Необходимо немедленно вернуться в свои квартиры я не нарушать обычного распорядка спокойной жизни. Бог нам поможет! – говорил он. – Правительство сделает все возможное и пойдет на любые уступки, лишь бы уговорить Мэна выдать атомные бомбы военным властям. В конце своего обращения глава правительства просил Мэна сообщить ему о возможности личной встречи для обсуждения вопроса о возврате атомных бомб.

Мэн молчал два дня. На третий день глава правительства получил письмо. Мэн сообщал, что согласен встретиться, и назначил день – ближайшую пятницу.

Кроме того, он сообщал, что у него осталась одна бомба. Остальные подложены под города.

В пятницу утром в доме правительства собрались хозяева страны – крупнейшие магнаты, являвшиеся диктаторами политической и экономической жизни, определявшие все, начиная от кандидатуры главы или членов правительства до цены яйца или стакана томатного соку.

Изгнанные из своих дворцов ужасной мыслью о возможном взрыве атомных бомб и бросившие на произвол судьбы свои банки, тресты, заводы и фабрики, потеряв свое могущество и силу, они обступили бледного главу правительства и требовали принятия экстраординарных мер. Одни советовали немедленно уничтожить Мэна, другие предлагали огромные суммы денег, чтобы скорее вынуть атомные бомбы.

– Господа, прошу успокоиться! – глава правительства посмотрел на часы. – Скоро мне должен позвонить по телефону Мэн. Все будет зависеть от разговора с ним. Если мы купим у него бомбы, то, уверяю вас, порядок в стране мы наведем в педелю. Прошу вас не волноваться и доверить мне судьбу страны в эти страшные для всех нас роковые дни…

Утомленные миллиардеры стали ждать звонка. Вошел секретарь:

– Мэн у телефона!

Глава правительства быстро вышел в соседнюю комнату к аппарату. Все насторожились. В комнате царило молча пне. Дым сигар и трубок тянулся вверх и разбивался о крылья электрического вентилятора. Наконец глава правительства вернулся. Все окружили его, засыпая вопросами:

– Ну, как, что сказал этот бандит?

– Он согласен?

Глава правительства был раздражен.

– Этот бандит не так прост, как мы думали, и умышленно затягивает встречу. Теперь он, видите ли, занят оборудованием своего собственного дворца. Каков нахал!…

– Все это хорошо, – воскликнул один из миллиардеров Меллон, – но мы не можем больше ждать! Если он не хочет ехать сюда, то я поеду к нему сам и добьюсь приема!…

9. Дворец-крепость

Мэн переехал в собственный дворец, любезно подаренный ему магнатами и правительством. Это зеленоватое гранитное здание, расположенное в живописней местности, более походило своей архитектурой на неприступную крепость. Окруженное двумя озерами, оно возвышалось, как замок, на серой скале. Узкая асфальтированная дорога проходила между озерами и упиралась в массивные ворота ограды. Их тщательно охраняли вооруженные до зубов люди, днем и ночью стерегущие жилище вновь испеченного миллиардера и диктатора.

Если судить по количеству стражников и пулеметов, спрятанных за выступами дверей и оконных ниш, то этот загородный дворец был неприступен, как тюрьма «Центральная». Разница заключалась в том, что охрана знаменитой тюрьмы следила, чтобы никто.не вырвался за ее пределы, здесь же, наоборот, все усилия были направлены, чтобы ни одна живая душа не пробралась внутрь дворца-крепости.

Мэн был от природы труслив и, несмотря на свое приобретенное могущество, все время боялся ареста.

На случай возможного бегства под дном обоих озер были проложены подземные ходы, кончающиеся в густом буковом парке. Они также усиленно охранялись. Надо сказать, что лучшей охраны Мэн подобрать бы и не смог: она состояла из полутора сотен самых отъявленных головорезов и бандитов, выпушенных из рук правосудия под защиту и покровительство Мэна. Весь штат прислуги был слепо предан Мэну, и ои чувствовал себя в их среде, как волк, попавший в волчью стаю.

Мэн принимал посетителей.

Только что из его кабинета ушел инспектор тюрем. Он приходил за указанными в отношении Фукса. Мэн приказал ежедневно пороть Фукса его же плеткой.

Когда за инспектором закрылась дверь, Мэн спросил своего секретаря:

– Есть еще там кто-нибудь?

Секретарь быстро выдернул из кармана блокнот и почтительно доложил:

– К вам просятся на прием: композитор Хопланд, скульптор Моренго, профессор биологии Осида, миллиардер Меллон…

– Ого! А этот зачем пожаловал? – удивился Мэн. – Ну, а еще кто?

– Еще есть профсоюзник, дама – патронесса собачьего приюта, изобретатель, мелкий карманник и бандит. Есть и член правительства, пожелавший скрыть свое имя.

– Так… – Мэн взял у секретаря блокнот, просмотрел запись и распорядился:

– Давайте сначала карманника и бандита: им ждать некогда, у них работа. Даму – гоните к собачьим чертям. Миллиардера проводите в мою картинную галерею, они картинки любят, пусть посмотрит. Остальных вводите по очереди, а нетерпеливых сдвиньте на самый конец!

– Но когда же вы просмотрите почту? Ведь сегодня приволокли минимум двести телеграмм и пятьсот писем!

– Чепуха! – ответил Мэй. – Там девяносто процентов просят автографа.

С карманником Мэн разговаривал недолго. Он просто велел кассиру выдать парню крупную сумму.

– Следующий!

На смену карманнику, распахнув дверь, вошел широкоплечий человек в грубошерстном костюме. Он смело подошел к столу, пожал руку Мэна и без приглашения опустился в кресло.

– Молодец, Мэн. Не забываешь коллег, не прячешься от нас, пустил к себе раньше всяких белоручек. Молодей!

Посетитель взял из коробки сигару, понюхал, откусил кончик и выплюнул на ковер.

– Так, значит, я к тебе по делу вот какому. – Он откашлялся, закурил и продолжал: – Сейчас мне от тебя ничего не надо. Я и сам себя пока прокормлю! Но вот стукнет мне 55 – 60 лет, и я скисну, согнусь, любой паршивый полисменишко сгребет меня и засадит в клопопник. Вот тогда-то кто поможет мне и моей старухе? А разве я один такой? Да нас таких стариков бандитов-налетчиков по всей стране – сотни, тысячи!…

– Но что же ты предлагаешь? – недоумевая, спросил его Мэн.

– А ты сейчас поймешь! Собрались мы недавно человек двадцать и так решили: ты вышел из наших рядов, стал миллионером, ворочаешь всей страной. Установи-ка ты пенсию для всех уголовников, проработавших не менее 30 лет, включая сюда и отсидки в тюрьме. Что тебе стоит выделить на доброе дело миллиончик? А для нашего брата это будет вот какая поддержка! Почище пособия безработным! Работа наша тяжелая, опасная, хуже, чем у водолазов. Неужто мы отдыха не заслужили?… Да еще бы что-нибудь вроде кассы взаимопомощи для нашего брата на защитников, на подкуп судей. Ведь мы народ честный, не подведем, зря денег не попросим. Сами понимаем, что они у тебя трудовые!… А еще бы что-нибудь вроде премии зя самый смелый и ловкий в сезоне грабеж!… Здорово?

– Да… Это было бы здорово! – проговорил Мэн. – Хорошо. Я подумаю и дней через десяток тебе отвечу. Ну. будь здоров!

Композитор Хопланд вошел в кабинет с двумя футлярами в руках. В одном оказался патефои с усилителем, в другом – пластинки.

– Я написал оперу, замечательную оперу в современном вкусе! – захлебываясь от восторга и ероша на голове волосы, начал композитор. – Она называется «Его седьмая смерть!» Сейчас я вам се проиграю.

– Нет, нет, по-ождите, – забеспокоился Мэн, – при чем же здесь я?

– Как при чем? Вы дадите мне право посвятить ее вам!… Я понимаю, вы теперь заняты, но все же исполню хоть одну вещь… Вот хотя бы трио оживленных утопленников!

Не обращая внимания на тщетные протесты Мэна, Хопланд поставил большую пластинку и включил усилитель. Раздалось такое дикое пение, что даже лишенный самого элементарного музыкального слуха Мэн почувствовал приступ легкой тошноты. Композитор прижал руки к сердцу и в умилении закрыл глаза. Где-то за окном завыла сторожевая овчарка.

– Следующего! – вскочив с места и не вытерпев, заорал Мэн. – Хватит с меня воющих мертвецов!

Скульптор Морепго… Раз лож из перед Мэном на столе большой альбом, он начал свое гнусавое объяснение:

– Здесь вы видите снимки и зарисовки ста одиннадцати надгробных памятников-склепов, построенных мною. Все наиболее состоятельные и знаменитые люди пользовались моим Талантом для создания достойных памятников своим усопшим родителям. У вас, насколько мне известно, родителей нет. И я хочу предложить вам, не откладывая в долгий ящик, немедленно приступить к созиданию собственной гробницы-усыпальницы, Я се спроектировал в виде стилизованной тюрьмы с проломленной решеткой, а наверху поместил вашу бронзовую фигуру, бодро смотрящую вперед и ввысь! Ваше тело будет погребена…

– Но ведь я еще не умер! Я не хочу умирать! Хватит! Гоните его! – закричал Мэн растерявшемуся могильщику высокопоставленных личностей.

В кабинет скользящей походкой вошел профсоюзный деятель, человек с лисьим лицом, скошенным назад лбом и лоснящимися, зализанными волосами. Он проглотил слюну и после приглашения примостился на краешек стула.

– Слушаю вас, – сурово сказал Мэн.

– Я к вам с жалобой на рабочих. Вы подумайте, они устраивают грандиозные забастовки, наши уговоры не помогают, предприятия стоят, а мы терпим колоссальные убытки!

– Понятно. Но что же могу сделать я? – заинтересовался Мэн.

– О, господин Мэн! В ваших руках сосредоточена колоссальная сила! Вы можете создать что-нибудь вроде резервной трудовой армии – легисна из уголовников, которых выпустили из тюрем по первому же вашему требованию. Тогда нам будут не страшны никакие забастовки: мы всегда сможем перебросить на любое предприятие тысячи ваших людей, которые не боятся ни черта, пи ладана! Кроме того, мы ваших легионеров натравим на рабочие комитеты, которые сейчас сядят у нас вот здесь! – Профсоюзник задрал вверх голову и показал в а свое худое горло.

– Все это сделать можно. Но что в результате буду иметь я? – спросил Мэн.

– Как – что? Деньги! Громадные деньги! Любой фабрика fit даст уйму денег за вашу помощь… Но вам нужен опытный организатор. Я к вашим услугам! Борьба с забастовками и рабочим движением – моя специальность!

Профсоюзный деятель вскочил на ноги и лакейски согнулся перед столом. Мэн задумчиво посмотрел на него и постукал карандашом в золотой оправе по сигарному ящику.

– Ваше предложение очень заманчиво, – сказал он. – Но я должен подумать о деталях. Оставьте секретарю свой адрес: когда понадобитесь, вас вызовут.

– Останетесь мною вполне довольны, хозяин! – почтительно проговорил профсоюзник и, угодливо пятясь к дверям, вышел из комнаты.

В кабинет быстро вошел член правительства… Коркланд!

– Это вы? Не может быть! Какими судьбами? – обрадовавшись, как старому приятелю, воскликнул Мэн. – Как вы живете?

– Благодарю вас, живу прекрасно! – ответил Коркланд. – Вот решил заглянуть к вам с визитам. Хотел посмотреть на вас в новой обстановке. Вы недурно устроились: и солидно, и уютно!… А как ваше здоровье? Вы не простудились в холодной океанской воде?

– Нет, я чувствую себя великолепно! – смеясь, сказал Мэн. – Океанское купанье оказалось для меня весьма полезным… А как ваши зубы?…

– О, я теперь стал предусмотрителен! У меня всегда с собой имеется запасная пара челюстей!

При этих словах Коркланд вытащил из кармана коробочку и показал Мэну.

– Я очень рад, – продолжал Коркланд, – что смог оказаться вам полезным в вашей… в вашем деле с атомными бомбами! Судя по слухам, вы провели эту операцию совершенно блестяще. И, смотрите, какой масштаб!… Одобряю, одобряю!

– Благодарю за сочувствие, по… чем могу быть я вам полезен? – спросил Мэн.

Улыбка сбежала с лица Коркланда, и он осторожно спросил:

– Нас никто здесь не слышит?

– Никто, говорите смело!

– Видите ли, моя супруга – очень умная и практичная женщина, – начал Коркланд. – Она уже давно долбит мне в голову мысль о разведении колорадских жуков!…

– Ну, а я-то тут при чем? На кой шут мне ваши жучки? – недоуменно спросил Мэн.

– У вас прекрасные организаторские способности и светлая голова! – невозмутимо продолжал Коркланд. – Вы умеете организовать серьезное дело. Вот я и хочу вам предложить создать грандиозные плантации, или инкубаторы, или черт знает, как их там зовут!… Мы будем втихомолку разводить колорадских жучков, техасскаго червячка и калифорнийскую мошку! Занятие это на первый взгляд весьма безобидное, но прибыльное!…

– Но кому нужны эти козявки? – удивился Мэн.

– Об этом позаботится наш госдепартамент! Будет покупать у нас насекомых тоннами, сотнями тонн и вывозить в разные страны… Наши козявки, как вы их изволили назвать, сожрут за лето весь урожай хлеба и овощей в этих странах, и начнется небывалый голод. А тут-то выступим мы с «братской помощью» зерном и овощами! Колоссальные деньги загребем! И жучки будут сыты, а мы богаты! По-моему, неглупо…

– Да… ваша милая супруга, действительно и умная, и практичная женщина, – сказал Мэн.

Польщенный Коркланд с благодарностью поклонился.

Они дружески расстались, причем Коркланд обещгл Мэну поддержку в правительстве всех его начинаний.

Мэн приказал секретарю отпустить всех ожидающих приема и пригласить в кабинет только одного миллиардера Меллона. Мэн встал и предупредительно встретил миллиардера на пороге комнаты.

10. Зеленая комната

Простите, что заставил вас ждать! – сказал Мэн, пожимая руку миллиардера. – О, я нисколько не жалуюсь на проведенное у вас время! – ответил Меллон, удобно устраиваясь в кожаном кресле. – Я осмотрел совершенно исключительную, единственную в мире коллекцию портретов преступников, собранную вами со всех концов света! Вы знаете, мне кажется, что многие из них обладали необыкновенно энергичными и мужественными лицами.

Мэн, польщенный похвалой миллиардера, улыбнулся и благодарно кивнул головой.

Собеседники замолчали, изредка взглядывая и изучая друг друга. Меллон был опытный делец, прекрасно разбиравшийся в людях и их психологии. Но и Мэн не уступал ему в этом отношении. Он понимал, что Меллон приехал к нему не зря, и теперь, любезно посматривая на миллиардера, думал, что же тот может ему предложить и какой куш можно сорвать с этого денежного воротилы? Лишь бы не торопиться и не продешевить!

Несколько минут прошло в полном молчании. Собеседники смотрели друг на друга или на голубоватые спирали таявшего в воздухе сигарного дыма. Наконец, Меллон, придвинув кресло ближе к столу, заговорил первым.

– Я приехал к вам не только по собственной инициативе. На днях в Доме правительства состоялось совещание виднейших представителей промышленных и финансовых деятелей страны. И вот мы пришли к выводу, что в нашей стране за поеледпие недели создалось исключительно опасное и тревожное положение. Даже больше – катастрофа!… Вы подумайте сами: рабочие и беднейшие слои населения могут взбунтоваться, захватить власть. Нам нужен свой вождь – человек несгибаемой воли, который не остановится для борьбы с коммунизмом ни перед взрывами городов, ни перед уничтожением населения. И этим вождем может быть, по нашему мнению, только один человек. Да, только один!

– Кто же? – спросил Мэн.

– Вы.

– Я?! – изумился Мэн. – Но какой же я вождь? Какой же я нолитик? Я не могу связать и двух слов, не то чтобы выдумывать и говорить речи. Нет, нет, для этой роли я не гожусь! Да и к чему мне такая обуза? Все это чепуха!

– Как чепуха? – вскочил со своего кресла Меллон. – Вы не представляете, как вы сейчас популярны! В ваших руках сосредоточилась колоссальная сила, какой не обладал еще ни один человек в стране за всю ее историю! Вас теперь боятся и народ, и мы. – финансисты, и само правительство. Вы должны быть вождем и – баста!

Мэн откинулся на спинку кресла и полузакрыл глаза. Он выждал, когда Меллон успокоится, и холодно сказал:

– Меня не интересует судьба народа, меня не интересует судьба семей миллиардеров и судьба правительства. Я не политик, я ничего не понимаю в борьбе партий. Я хочу только денег. Как можно больше денег! Вам нужны мои бомбы? Извольте, я их продам. Но только давайте деньги вперед, наличными! Если я сторгуюсь с вами и с правительством и получу все, что мне будет положено, чистоганом, я немедленно избавлю города от атомной угрозы, а сам уеду. Меллон встал.

– Когда же вы сможете встретиться с главой правительства, чтобы обсудить условия сдачи бомб? – спросил он Мэна.

– Я уже сказал об этом раньше: я приеду в пятницу! – протягивая гостю руку, проговорил Мэн.

– Да! – вспомнил Меллон, – стало известно, что вы жили на вилле «Уран» у фабриканта атомных бомб. Он потерял своего племянника Джека в ту ночь, когда вы похитили атомные бомбы. Все утверждают, что вы убили этого Джека!…

Мэн взглянул прямо в глаза Меллону и ответил:

– Передайте фабриканту и всем, кто так говорит, что Мэн в жизни не убил еще ни одного человека! Мои руки и совесть чисты. Я не убийца!

– В наше время все возможно! – уклончиво ответил Меллон. – Но ведь Джек с того времени не подавал и признаков жизни.

– Он жив. Он у меня во дворце… Вы не верите? Хорошо, вы убедитесь сами! – Мэн дважды надавил кнопку электрического звонка. Через минуту в кабинет вошел слуга и, поклонившись, встал у дверей.

– Джек спит? – спросил его Мэн.

– Да, хозяин, я только что был в Зеленой комнате, – ответил слуга.

– Проведите нас к нему! – приказал Мэн.

– Слушаюсь!…

Втроем они прошли через длинные анфилады комнат, охраняемых вооруженными людьми. Вскоре узкий коридор привел их к окованным медными пластинками тяжелым дверям. Мэн открыл в стене маленький глазок и посмотрел в него.

– Да, он спит. Можно войти. – Слуга узорчатым ключом открыл замок, и они вступили в круглую комнату.

Все стены, пол и потолок были покрыты пушистыми зелеными коврами, поглощавшими все звуки. Воздух был пропитан каким-то смолистым, удушливым, тяжелым запахом. Окон в комнате не было. На низком круглом столе в вазах лежали фрукты, в хрустальных графинах были налиты разноцветные напитки. Кругом стен тянулись широкие мягкие диваны с грудой расшитых восточными рисунками подушек. Налево от входа лежал, широко раскинув руки, молодой человек. Он спал, тяжело дыша.

Меллон подошел вплотную к дивану и наклонился.

– Да, это Джек. Я встречал его вместе с дядей, – сказал Меллон. – Но как он бледен.

– Ему немного нездоровится, – объяснил Мэн, беря Меллон а под руку и увлекая в сторону дверей. – Вы убедились, что он жив?

Они вышли из комнаты. Мэн повернулся к слуге и тихо сказал ему:

– Следи за Джеком по-прежнему! Ты мне за него отвечаешь своей жизнью!

Слуга молчаливо склонил голову в знак полного повиновения. Когда Мэн и Меллон подошли к дверям вестибюля и стали прощаться, Меллон засмеялся и сказал:

– Знаете, что мне напомнила эта Зеленая комната? Пещеру на острове графа Монте-Красто, где он давал снотворные пилюли своим гостям!

Мэн ничего не ответил.

Миллиардер уехал. Мэн медленно поднялся по мраморным ступенькам вестибюля. Вверху его терпеливо ждал секретарь.

– Я приготовил почту. Может, вы на нее взглянете?

– Ну, давайте, давайте! – раздраженно сказал Мэн, проходя в кабинет и садясь за письменный стол.

Но в дверь торопливо постучали, и испуганный слуга доложил:

– Оп проснулся, выгнал меня из Зеленой комнаты и требует, чтобы вы пришли немедленно к нему!

– А, черт! Этого еще не хватало…

Мэн вскочил с кресла и быстро побежал по коридорам к Зеленой комнате. В ее раскрытых дверях стоял бледный Джек и, пошатываясь, шарил кругом руками.

– Господи, как трещит голова! Какое сегодня число? – спросил он, увидев Мэна. – Я совершенно ничего не помню!

– Пойдем, пойдем… Успокойся. Ничего особенного…

Мэн взял его за плечо и увел в комнату. Слуга бесшумно вошел за ними и закрыл дверь на ключ.

– Просто ты крепко уснул после вчерашней попойки! – успокаивал Мэн, поглаживая по плечу Джека.

– Почему ты меня никуда не выпускаешь? Почему ты хочешь, чтобы я торчал в этой Зеленой комнате? Почему ты все время убегаешь от меня? – задавал вопрос за вопросом встревоженный Джек.

Мэн молчал.

– Ты затеял какую-то бесчестную игру, обделываешь свои делишки, а меня в сторону? – продолжал Джек. – Ты обещал мне половину всех благ, а теперь, когда бомбы украдены, ты прячешься в кусты?

– Прекрати эту болтовню! – сурово сказал Мэн, незаметно поглядывая на слугу. В нем накипало раздражение.

– Нет, это не болтовня! – рассерженно вскричал Джек, вставая с дивана. – Ты теперь не даешь мне ни одной монеты, хочешь сделать меня на всю жизнь нищим, а самому купаться в золоте?! Ты сам понимаешь, что мой дядюшка наверняка узнал о моем соучастии в краже бомб я отказал мне в наследстве!

– Замолчи немедленно! – предупреждающе произнес Мэн, шагнув к Джеку.

– Не буду молчать! Я пойду в полицию, пойду в суд и расскажу все о тебе, о том, как мы воровали атомные бомбы, как мы их…

Страшный удар кулаком слева в челюсть свалил Джека на диван, прервав начатую фразу. Мэн вытер пот со лба и, спокойно спрятав платок, сказал слуге:

– Если он еше раз проснется и выйдет из комнаты, я тебя убью сам или выдам полиции! Не отходи от него ни на шаг. Он все время должен спать! Ты меня понял?

– Понял, хозяин! – ответил слуга, выпуская Мэна из комнаты и закрывая за ним массивную дверь…

11. В правительстве

В одиннадцать часов пятьдесят минут дня на залитом солнечными лучами шоссе показалась серая закрытая легковая машина. При въезде в столицу ее остановил полицейский патруль.

– Прошу предъявить пропуск! – сказал полисмен, подходя к машине и опуская дубинку на радиатор.

Единственный человек, сидевший в машине за рулем, после минутного колебания снял автомобильные очки. Полисмен моментально выпрямился и, отдав приветствие, метнулся к группе военных, стоявших у кювета.

– Господа, Мэн приехал! – возбужденно доложил он. Все кинулись к машине.

– Неужели сейчас меля арестуют? – тихо проговорил Мэн.

Но военные, подбежав к машине, отрекомендовались ему, как уполномоченные для встречи и сопровождения Мэна в Дом правительства, где его уже ждали.

Когда машина приблизилась к Дому правительства, с его ступеней быстро сбежал человек, окруженный многочисленной свитой. Это был глава правительства. С радостной улыбкой он протянул обе руки навстречу Мэну и торжественно произнес:

– Я рад приветствовать вас! Прошу быть нашим дорогим гостем!…

– Вы правы, гость я, действительно, для вас дороговатый! – с ехидством ответил Мэн.

Они вошли в зал под радостные приветствия собравшихся. Глава правительства и Мэн сели на возвышении за массивный стол.

– Вы не будете возражать, если мы начнем заседание? – спросил Мэна глава правительства.

– Валяйте! – ответил Мэн. сунул за шеку брикет жевательной резинки и со скучающим видом приготовился слушать.

Начались выступления членов правительства. Все они говорили почти одно и то же: в стране паника, в опустевших городах свирепствует произвол и безвластие, заводы стоят. Все почтительно обращались к Мэну с просьбой спасти страну, продать атомные бомбы.

Мэн вяло слушал речи и оживлялся лишь, когда разговор заходил о деньгах. Он торговался, требовал миллионы за каждую бомбу. В зале ахали, качали головами, но соглашались со всеми назначенными Мэном суммами.

Цифра получилась внушительная: около четырехсот миллионов!.

– А сколько мне заплатит само правительство?

– А сколько бы вы хотел еще получить?

Мэн мечтательно поднял глаза к потолку и произнес:

– Я всю жизнь стремился сделаться состоятельным человеком. Но сейчас я, к сожалению, не один. У меня есть друзья… Нам не хватает… четыре миллиарда шестьсот миллионов…

В зале с возмущением зашумели. Глава правительства, ошеломленный требованием Мэна, встал с кресла.

– Но где же мы вам возьмем такую сумму?! Нам очень тяжело выполнить вашу просьбу!

– А вы потрясите ваших миллиардеров! Пусть найдут деньги, если не хотят потерять все, что у них есть! И учтите, что последнюю, двенадцатую бомбу сегодня подложили под столицу! При этих словах Мэна все присутствующие в зале вскочили на ноги и зашумели. Многие кинулись в паническом страхе к двери.

– Сидеть всем на месте! – хлопнув по столу кулаком, крикнул Мэн. Все замерли.

В заднем ряду кресел кто-то протяжно завыл. Остальные сидели и молчали, как пришибленные…

– Много преподносил я вам сюрпризов за последние дни, – продолжал свою речь Мэй, – но последний сюрприз вы от меня получите через несколько минут! Сейчас сюда придут мои друзья, те, кого вы называли бандитами и сажали за решетки! Вот они уже подходят. Теперь мы будем править страной!

Действительно, в коридоре у входа послышался шум.

Но… Мэн на этот раз жестоко ошибся!… В зал, широко распахнув двери, вбежал… Джек, сопровождаемый двумя полисменами, поддерживающими его с обеих сторон. Увидев его, Мэн испуганно встал со своего кресла.

– Джек, приятель! – крикнул он. – Зачем ты сюда пришел?!

Джек остановился в проходе между креслами и среди наступившей тишины тихо сказал:

– Aral Ты здесь? И ты еще смеешь называть себя моим другом? Что ты со мной сделал? Зачем ты меня держал в проклятой Зеленой комнате, одурманивая снотворными зельями? Лучше бы ты меня убил сразу! – голос Джека сорвался, по щекам его катились слезы.

– Успокойся, Джек, все будет в порядке! – заискивающим тоном пытался утешить Мэн своего бывшего приятеля. – Ты быстро поправишься… Я прикажу вылечить тебя.

– Прикажу? – с отвращением крикнул Джек. – Все твои слуги уже в тюрьме! Это Я вызвал полицейских и рассказал им всю правду!

Мэн прижал руку к сердцу. Его глаза растерянно бегали по хмурым лицам членов правительства. Ни одного сообщника!… В конце концов его лицо налилось кровью. Он ударил по столу ладонью и истерически закричал:

– Но это подлость! Кто смел трогать моих людей?! Кто смел врываться в мой дворец? Я к черту взорву сейчас на воздух всю страну! Свиньи! Подлецы!

– Этого он сделать не сможет! – твердо прозвучал голос Джека. – Этого он не сделает.

В зале царила полнейшая тишина. Члены правительства встали со своих мест и с изумлением слушали Джека. Он продолжал бросать в тишину зала свои гневные фразы:

– Вас шантажирует этот бандит, пожелавший сделаться властелином страны! У. него нет ни одной атомной бомбы. Ни под о Дин город не подложены бомбы!

Мэн, закрыв лицо руками, как подкошенный, повалился па свое место.

– Но где же двенадцать атомных бомб, которые украл у нас этот негодяй?! – - изумился член правительства.

– Эти бомбы все до одной мы утопили в океане, когда спасались от истребителей! – ответил Джек.

– Подлец! – крикнул Мэн и, выхватив из кармана пистолет, трижды выстрелил. Но его руки тряслись, и он промахнулся.

Мэн перепрыгнул через стол и опрометью, как затравленный заяц, кинулся к боковым дверям,

Все испуганно шарахались от него и в то же время кричали:

– Держите его! Казнить его! Вешать!

Мэн знал, что его автомобиль стоит у подъезда, и он бросился к нему, как к спасательной шлюпке.

«Бежать, бежать скорее! Они разорвут меня на части!» – лихорадочно думал Мэн.

Он добежал до дверей и ударом ноги распахнул их. Но там оказался целый отряд полисменов. Они скрутили ему руки, обезоружили, раздался знакомый звук щелкнувших наручников.

Мэна втолкнули в какую-то маленькую комнатку, бросили на диван, а по бокам расселись два рослых полисмена.

– Как браслетики, не жмут? – ехидно спросил один из них.

Мэн ничего не ответил и сидел, опустив голову на грудь, ожидая, что будет дальше?…

«Неужели на этот раз я погиб? – думал он. – Да… пожалуй, теперь все кончено!»

12. Последняя глава

Долго еще бушевали одураченные члены правительства, когда Джек подробно рассказал им о похищении атомных бомб и шантаже Мэна.

– Этот бандит и мерзавец обвел нас всех вокруг пальца! Разогнал жителей крупнейших городов, парализовал работу заводов, фабрик, разгромил всю экономику страны! – кричал один. – А кто в этом виноват? Виноваты мы сами! Это мы с вами раздували атомный психоз во всем мире. Это мы с вами пугали людей несуществующими ужасами атомной бомбы! И вот вам результат… Что теперь скажут о правительстве? Какие мы завоеватели мира, если не могли раскусить обман бандита и взломщика Мэна?

– Вешать, вешать мерзавца! Устроить ему публичную казнь! – раздалось в конце зала.

– Я призываю вас, джентльмены, здраво обсудить положение, в котором мы оказались, – начал второй оратор. – Не забывайте, что через месяц будут проходить выборы в правительство. Времени осталось страшно мало!

– А Мэна все-таки надо повесить!… – раздался чей-то возглас из середины зала.

– Повесить Мэна мы всегда успеем! – заявил глава правительства, немного пришедший в себя и снова взявший в руки председательский молоток. – Важнее решить: что мы должны теперь делать? Я прошу членов правительства высказаться!

По ступенькам на трибуну взошел член правительства Коркланд. Немного помолчав и собравшись с мыслями, он начал речь:

– Вот здесь сейчас все кричали: «Повесить Мэна!» А какой, я спрашиваю вас, будет от этого толк?… Все равно люди будут смотреть на нас, как на стадо баранов, обманутых талантливым жуликом! Кто из нас получит на выборах хоть один голос? Никто!… И вообще я не понимаю, для чего мы должны говорить народу правду о том, что бомб в городах не существует, что вся эта история с бомбами – сплошной обман?

В зале воцарилась напряженная тишина.

– Но что вы предлагаете? – спросил глава правительства.

– Я предлагаю, прежде всего, объявить немедленно Джека сумасшедшим! Немедленно изолировать его от людей, а может быть, даже уничтожить!…

– Но, если бы не Джек, мы оставались бы по-прежнему в дураках! – перебил глава правительства.

– Я прошу пе перебивать мою речь! – возмущенно заявил Коркланд.

– Дайте ему говорить. Мы слушаем, продолжайте! – раздались голоса в зале.

– Дальше я предлагаю, – воодушевленно продолжал Коркланд, – объявить населению и всему миру, что мы, члены правительства, сумели уговорить Мэна выдать правительству атомные бомбы и спасли города! Без нас бы страна погибла!

– Вот это ловко! Молодец Коркланд! Блестящая мысль! – закричали в зале.

– Правильно предложено, но Мэна все равно повесим! – раздался одинокий голос.

– Ни в коем случае! Такого человека мы должны сохранить! – ответил Коркланд. – Я на днях посетил Мэна в его дворце и убедился, что этот человек очень полезен! Вы сами подумайте: он занят организацией легиона преступников для борьбы с рабочим движением и забастовщиками. Он мечтает о разведении колорадского жука, техасского червяка и калифорнийской мошки в огромных масштабах для экспорта за границу! В своей афере с атомными бомбами он оказался предприимчивее и умнее, чем любой из нас… Какой же он после этого бандит и жулик? Да ведь это государственный деятель! Поэтому мы должны не только сохранить ему жизнь, но и ввести его в состав нашего правительства!

– Браво! Правильно, Коркланд! Да здравствует член правительства Мэн! – снова раздались возгласы в зале. – И деньги надо ему выдать, всю сумму, как мы ему обещали!…

Коркланд поднял руку и, когда утих шум, продолжал:

– Мне кажется, что на первых порах мы утвердим Мэна заместителем главы правительства! А потом приглядимся к нему и двинем его кандидатуру дальше…

– Блестяще придумано! Изумительная идея! – закричали все, подхватили довольного Коркланда на руки и торжественно обнесли вокруг зала.

Глава правительства постучал молотком о стол и сказал:

– Вопрос о назначении Мэна заместителем главы правительства ставится на баллотировку.

Предложение прошло единогласно.

– Пригласите сюда нового заместителя! – распорядился глава правительства.

Испуганный Мэн, потирая на руках рубцы от снятых наручников, вошел в зал. Он был поражен изменившейся обстановкой. Ни одного свирепого лица! Наоборот, все улыбались, приветливо кивали ему головой, махали руками.

– Садитесь! – пригласил глава правительства. – Нам надо кое о чем с вами договориться!

– Значит, меня не повесят!… – обрадовано пробормотал Мэн.

Оп сел, откинулся на спинку кресла, заложил ногу за ногу и сунул в рот брикетик жевательной резинки…

Следопыты СООБЩАЮТ

Сигнал в неизвестное

На Севере, в окрестностях Покровска-Уральского, есть речка Колота. Воды ее просачивались в тахту „Первомайская" и принаняли немало неприятностей горнякам.

Было решено отвести реку в новое русло. Однако, как показали подсчеты, дело это совсем нелегкое. Шутка ли, надо выкопать глубокую канаву более километра длиной, выбросить свыше семисот тысяч кубометров земли.

Задачу помогла решать взрывники. Они предложили всю эту массу земли „выкопать" взрывчаткой.

И вот 25 марта этого года произошел крупнейший в истории нашей страны взрыв. На протяжении 1100 метров было вырыто более 40 шурфов различной глубины. В них заложили 3100 тонн тротила а аммонита1

Такой необычно большой взрыв очень заинтересовал геологов и геофизиков. С его помощью они могла решить некоторые важные научные проблемы. Поэтому наблюдать взрыв съехалось много ученых. Один из них, профессор Анатолий Алексеевич Малахов, рассказывает о том, что он увидел.

На снимках: слева – различные стадии взрыва; справа (сверху вниз): 1) в 800 метрах от места взрыва; 2) в 200 метрах от места взрыва; 3) в 100 метрах от места взрыва; 4) будущее русло реки Колонги.

ПЕРВЫЕ МИЛЛИСЕКУНДЫ

ПЕРВЫЕ СЕКУНДЫ

25 марта, в 2 часа дня по месткому времени, одновременно с последней предупредительной ракетой начальник взрыва Станиславский взмахнул рукой и крикнул: «Огонь!» Эту команду передали специальным сигналом по радио и одновременно был включен ток к электродетонатору.

Если посмотреть на взрыв через «лупу времени» – заснять события с помощью среднескоростной киносъемочной камеры, дающей 1000 кадров в секунду, то можно увидеть последовательные стадии взрыва. Взрыв был растянут на 170 миллисекунд (тысячных долей секунды). Это так называемое ко-роткоэамедленное взрывание смягчило толчок, и в поселке не произошло разрушения зданий.

В первую же миллисекунду произошел запал взрывчатки в том шурфе, где установили боевик. Этот шурф был соединен детонирующим шнуром с остальными шурфами и взорвал их.

Для нас, наблюдателей взрыва, все заряды слились в один Толчок, яркую вспышку и глухой удар. От толчка все мы пошатнулись, удар и вспышка вызвали крик восхищения. В небо, на 300 – 400 метров, взметнулся купол дыма, огня и осколков породы. Купол рос на глазах. В середине его вырос огромный дымовой столб от наиболее крупного заряда. В одном этом заряде было 152 тонны взрывчатки. Затем масса дыма и пыли стала расплываться, терять куполовидные очертания; слабый ветер понес дым и пыль на поселок.

ПЕРВЫЕ МИНУТЫ

За «работой» взрыва наблюдали не только глазами. Специальные сейсмические станции, расположенные далеко вне зоны взрыва, «слушали» его сигналы и по ним узнали многое.

Каждое искусственное землетрясение – взрыв – интересно тем,

что можно, расставив должным образом сейсмические станции, получить характеристику горных пород там, где это нам необходимо. Взрыв в Покровске-Уральском давал нам возможность осветить геологическое строение тех участков Урала, которые еще недостаточно изучены. Это был сигнал в неизвестное.

Дело в том, что волны, идущие от очага взрыва или центра землетрясения, проходят с разной скоростью по различным породам. Так как волны на своем пути неоднократно преломляются и отражаются, то к пункту наблюдений они приходят в разные сроки.

Этой особенностью я воспользовались геофизики для важных выводов. Существуют способы, позволяющие рассчитать и определить тип горных пород, по которым проходила волна, их мощность, свойства и др.

По радиосигналу, переданному с командного пункта, на месте взрыва включались записывающие системы сейсмоприемников. До Свердловска первые волны шли около минуты, а потом в течение 1,5 – 2 минут их «догоняли» другие – преломленные и отраженные волны различной силы.

Восемь специальных сейсмических станций были расставлены в разных пунктах Урала, Предуралья и Зауралья. Кроме того, все сейсмостанции Советского Союза принимали сигналы из Покровска-Уральского.

ПЕРВЫЕ ЧАСЫ

Больше часа мы ждали, когда канава проветрится от газов и ее осмотрит служба техники безопасности: ведь могли остаться невзор-вавшиеся заряды. Наконец по команде «отбой» все устремились к месту взрыва, чтобы осмотреть результаты. А они были немалыми. В радиусе около 800 метров лес оголило и повалило, на снегу лежали крупные и мелкие каменные глыбы. Некоторые из них весили сотни тонн. Это все – обломки крепких скальных пород, порфирмтов, древних застывших лав. 350 миллионов лет пролежали в земле эти лавы, включающие «вулканические бомбы». И вот, эти бомбы снова поднялись в воздух и веером расположились вокруг зоны взрыва. На снимках видно, какие они большие.

Свыше 700000 кубических метров пород было поднято вверх. Образовалась траншея 1 100 метров длиной, до 33 метров глубиной идо 120 метров шириной (в верхней части). По этой траншее потекут воды речки Колонги, после того как она будет перегорожена плотиной.

ПЕРВЫЕ НЕДЕЛИ И МЕСЯЦЫ

После взрыва у ученых началась кропотливая работа: надо собрать все записи сейсмостанции и вдумчиво обработать их.

Напомним, что знаменитый Коркинекий взрыв, при котором 16 июля 1936 года взорвали 1800 тонн взрывчатки, позволил установить в окрестностях Челябинска толщину земной коры. Она оказалась равной 38 километрам. Земная кора расслоена здесь на четыре слоя: в 10, 7, 12 и 9 километров.

Такие же материалы мы ждем и от взрыва в Покровске-Уральском. Что даст анализ сигналов, записанных сейсмостанциями? Сейчас пока трудно предугадать, какие будут результаты. Мы ждем ответа на многие вопросы. Нас интересуют и границы Уральского хребта, и его строение на глубине, пока недоступной бурению. Интересует и толщина земной коры в этом районе. С помощью взрыва мы можем уточнить наши планы по дальнейшим поискам разнообразных полезных ископаемых.

Сигнал в неизвестное, неоднократно преломленный и отраженный, поможет нам разгадать некоторые тайны строения Уральских гор.

Проф. А. А. МАЛАХОВ

Следопыты СООБЩАЮТ

ОГНЕННЫЙ ДОЖДЬ

Этот огненный дождь, что вы видите на фотографии, я снял в мартеновском цехе Уралмаш-завода при разливке стали по новому методу – «в вакуум».

«Разливка в вакуум» – очень важное и ценное новшество…

…Плавка закончена. Огромный ковш наполнился металлом. Мостовой кран легко поднял его и понес по цеху. Но он не остановился, как всегда, у разливочных капав, где виднелись ряды изложниц, а прошел несколько дальше, туда, где высилась необычного вида металлическая конструкция. Когда днище ковша поравнялось с нею, раскаленная добела струя стали стремительно хлынула вниз.

Так идет разливка стали по новому методу. Изложница, куда разлита сталь, необычная: она помещена в камеру, из которой мощные насосы откачали воздух, или, как говорят, «создали вакуум».

Если в обычных условиях сталь льется сплошным потоком, то здесь, в камере, она разбрызгивается подобно дождю. При этом она освобождается от газов, имеющихся в ней в виде пузырьков. А в этом-то все и дело: ведь такой пузырек, когда сталь застынет, оставит «раковину», – и деталь испорчена.

Теперь уралмашевские мартеновцы изготовляют большие и ответственные отливки без брака.

В. Дианов, г. Свердловск

НАША ПЛАВКА

Этой весной мы вместе со всеми школьниками Орджони-кидзевского района, г. Свердловска в честь 40-й годовщины комсомола собрали 150 тонн металлолома.

– А куда пойдет этот металлу – интересовались многие ребята.

Обратились к уралмашевцам. Машиностроители сказали, что они сделают из нашего металлолома буровую установку и назовут ее «Пионер». Мы решили посмотреть, как будет плавиться наш металл.

Началась неделя «пионерской плавки». Рано утром два лучших пионера от каждой школы района приходили в цех и участвовали в варке стали под руководством опытных сталеваров.

Пионеры Коля Исламов, Валя Хохлова, Боря Рыдынин. г. Свердловск

На снимке: Коля Исламов, сталевар Василий Андрещук, Валя Хохлова и Боря Рыдыкии наблюдают за ходом плавки.

Фото В. Дианова.

Рассказы НАТУРАЛИCTОB

УСЛУГА ЗА УСЛУГУ

В живой природе нередко можно наблюдать взаимные услуги у птиц и зверей. Многие, наверно, видели, как на лугу, отбившись от табуна, две лошади усердно скребут зубами друг другу шеи. Если бы лошади умели говорить, у них, пожалуй, на этот счет произошло бы такое объяснение:

– Берендей, у меня вот тут что-то чешется, – и лошадь мордой показала это место, – иди-ка почеши…

Старый мерин Берендей подходит к своему дружку по конюшне какому-нибудь Серку и, оскалив свои огромные желтые зубы, начинает чесать ему шею.

– А ты. Серко, тем временем мне почеши, – скажет сговорчивый Берендей. И вот стоят на лугу две лошади, позабыв о еде. Стоят и с наслаждением скребут зубами друг другу шеи.

Взаимные услуги можно наблюдать и между млекопитающими животными и птицами. Скворцы, например, охотно присаживаются на спины коров и ловко вытаскивают из тела крепко впившихся клещей.

МАТЬ

Это было давно, в дни моего детства. Как и все ребятишки, тогда я очень любил ходить в лес за ягодами. Однажды возвращался из лесу один. Тихий вечер затуманил перелески. В теплом, недвижном воздухе степенно летали большие синие стрекозы. Я, увлекшись одной из них, свернул с дорожки в густую траву и тут неожиданно вспугнул маленькую лесную птичку юлу.

Серенькая, похожая на воробья птичка отпорхнула на несколько шагов и упала на землю. Я видел, как она беспомощно забилась на траве, подпрыгивая и топорща перья. Бросив в сторону корзинку, я кинулся на птичку и поймал ее рукой. Как сейчас помню: большие темные глаза, полуоткрытый клюв и частое-частое дыхание…

Когда я вышел снова на дорожку, то увидел свою опрокинутую корзинку и рассыпанные ягоды. «Собрать, – думаю, – надо ягоды», – и хотел положить птичку в свой глубокий карман. Но успел лишь разжать кулачок, как юла, точно скользкая рыбина, шмыгнула меж пальцев и здоровехонько, без тени хвори, полетела в сторону. Изумленный, я так и стоял на дороге, не зная, что сделалось с птичкой.

А причину странного поведения юлы пришлось разгадать уже много позднее. Нет сомнений, что птичка была спугнута с гнезда. Спасая свой дом, маленькая мать притворилась подбитой и, привлекая опасность к себе, упала в траву, в стороне от гнезда. Надо думать, какой я был страшный в глазах этой маленькой защитницы своего семейства. Сколько большой любви к потомству требовалось от птички, чтобы, спасая гнездо, притвориться больной, а потом отдаться в руки врагу!

Л. ФОМИН

Путешествие по книгам

О НАШИХ ЗЕМЛЯКАХ

Многообразны и неистощимы богатства Урала. Но самым замечательным его богатством были и есть – люди. Люди, осваивавшие этот край, преобразовавшие его на пользу человека, отдавшие на службу пароду свои знания, свои труды, а иногда и самую жизнь. И очень хорошее дело начало Пермское книжное издательство, приступив к изданию серии книг «Замечательные люди Прикамья».

Небольшие тоненькие книжечки в красочных обложках, с интересными иллюстрациями, недорогие по цене (от 45 коп. до I р. 25 коп.), написанные простым, доступным языком, быстро нашли путь к читателю и сразу же по выходу в спет сделались редкостью.

В. Мухин в книжке «Ермак Тимофеевич» рассказывает о легендарном русском землепроходце а героическом подвиге его дружины, открывшем русским людям Сибирь. В книге приведены интересные исторические документы, подтверждающие народные предания о том, что родина Ермака – Урал.

О замечательном сподвижнике Пугачева, вожаке мятежных заводских рабочих отрядов говорится в книге М. Мартынова «Пугачевский атаман Иван Белобородое». Но книга описывает не только жизнь и деятельность этого мужественного человека, талантливого народного полководца. По сути дела это рассказ о пугачевщине на Урале. А популярных книг на эту тему все еще очень мало – тем особенно важна эта книга.

Книжка Б. Вишневского «Путешественник Кирилл Хлебников» – первое обстоятельное жизнеописание кунгуряка К. Т. Хлебникова, неутомимого путешественника, одного из тех выдающихся русских людей, кто, не считаясь с трудностями и опасностями, участвовал в изучении и освоении далеких окраин нашей страны – Камчатки и «Русской Америки». Б. Вишневский разыскал и опубликовал затерянные документы из архива путешественника, старательно собрал и обобщил все написанное Хлебниковым и о Хлебникове и написал увлекательный очерк об этом стойком, бесстрашном, честном и умном человеке.

Более 50 лет назад в Перми умерла Евгения Павловна Серебренникова, а ее до сих пор с чувством благодарности тепло вспоминают старые пермяки и жители многих городов Прикамья. Ее жизни и деятельности посвящена книжка В. С. Бабушкина «Врач Е. П. Серебренникова».

Одна из первых женщин-врачей в России, она многое сделала для облегчения участи «простого народа»; не щадя себя, отдавалась делу, думая не о своем личном благополучии, а о нуждах и бедах своего народа.

«Хранители леса» – так называется книжка С. Николаева, очерк об отце и сыне Теплоухо-вых – известных уральских лесничих. В трудные годы довелось работать им. Промышлеиники и заводчики Прикамья хищнически истребляли могучие уральские леса, портили их, не заботясь о завтрашнем Дне этого «зеленого друга» человека. Много сил и труда пришлось положить ученому-лесничему, сыну строгановского крепостного, Александру Теплоухову, а потом я его сыну Федору на борьбу за правильное лесное хозяйство, за научные способы пользования лесами, за естественное и искусственное лесовозобновление. Юные друзья леса нынче с уважением и признательностью вспомнят о них.

Две книжечки пермского краеведа А. Шарца – «Первооткрыватель угля М. И. Югов» и «Первооткрыватель калия Н. П. Рязанцев» – рассказывают о первооткрывателях минеральных богатств края. Хотя они жили е разное время, но одинаково настойчиво и энергично стремились принести пользу стране своими открытиями.

О жизни и революционной деятельности стойкрго большевика, с юношеских лет отдавшего себя делу освобождения рабочего класса, рассказывается в книге Н. Аликиной «Большевик Михаил Туркин».

Михаил Павлович Туркин дожил до дней, о которых он мечтал, за счастье видеть которые он боролся: в 1920-е годы он был деятельным партийным и советским работником в своей родной Перми, редактировал областную газету, собирал материалы по истории партийных организаций края. Умер он в 1942 году.

Книга Е. Лукьяновой, кратко названная «Александр Борчанинов», повествует о жизни смелого бойца революционного подполья, вожака красногвардейских отрядов, командира первых соединений Красной Армии и крупного советского работника А. Л. Борчанинова, известного среди старых большевиков под партийной кличкой Лукич. Сын мотовилихинского рабочего, убитого жандармами в в 1905 году, Саша, еше будучи учеником, связал свою жизнь с жизнью Коммунистической партии. Ни тюрьмы и ссылки, ни тяготы борьбы не заставили его отказаться от избранной им судьбы профессионального революционера, не сломили его мужественного духа. О полной приключений его славной жизни и рассказывается в книге.

Интересные и нужные книжки создали пермяки о своих замечательных земляках! Остается лишь пожелать, чтобы они продолжали эту серию и дальше.

Стоит также пожелать, чтобы хорошему примеру пермяков последовали свердловчане, челябинцы, уфимцы, орепбуржцы, вспомнили бы о людях, чьи имена с гордостью илгабовью произносит народ.

Юр. КИН.

ГДЕ БЫЛА РЕКА?

Ирбитском районе есть деревня Кярга. А в нескольких километрах от нее протекает река, и называется она тоже Кирга. Почему бы что? Может быть, когда-нибудь, очень давно, деревня стояла на берегах реки, а затем река уходила все дальше и дальше и сменила свое русло?

Туристы нашей школы задумали нынешним летом выяснить эту загадку. Если наши предположения окажутся правильными, то в старом русле реки могут найтись богатые залежи песка, так нужного нашим заводам и стройкам.

Борис Рабинович, капитан туристской команды школы № 1,

г. Ирбит.

Советы бывалого туриста

• Соль сохранится в походе от сырости, если примешать к ней обыкновенного крахмала (картофельной муки): на каждые девять ложек соли одну – крахмала.

• Самодельный рюкзак или походный чехол для инструмента легко сделать непромокаемым. Для этого есть два способа:

1) Приготовить раствор парафина в скипидаре и несколько раз прокрасить им материю с обеих сторон.

2) Хорошенько пропитать материю в крепком мыльном растворе, отжать её и прополоскать в насыщенном растворе квасцов.

• Простая, удобная походная пробка получается из обыкновенной детской соски.

• Пригодится в походе и простой, надежный фильтр. Он делается из кусочка неплотной материи и толченого древесного угля с зернами разной величины. В фильтр вставляется какая-нибудь трубка или камышинка. Не забудь заранее хорошенько прополоскать фильтр в чистой проточной воде, а то наглотаешься угольной пыли.

• Чтобы сохранить спички, не прячьте их в железную коробку: вода все равно может попасть в в нес. Есть более надежное средство: перед походом смочить каждую спичку лаком для ногтей.

НА СОСТЯЗАНИИ

Ответ на задачу «Знаете ли вы птиц?» (См. № 2 «Уральского следопыта»)

Птицы прилетают на Урал в таком порядке: 1. Большая синица (17 февраля). 2. Грач (22 марта). 3. Скворец (6 апреля). 4. Полевой жаворонок (П апреля). 5. Белая трясогузка (14 апреля). 6. Горихвостка (2 мая). 7. Ласточка-касатка (7 мая). 8. Мухоловка-пеструшка (8 мая). 9. Кукушка (15 мая). 10. Козодой (18 мая). И. Черный стриж (21 мая). 12. Иволга (26 мая). Если в этом порядке расположить кусочки ребусов и прочитать их, то получится текст задачи:

«Пионеры! Оберегайте наших пернатых друзей!»

Редакционная коллегия: В. Очеретин (главный редактор), И. Борисова, В. Воловик, М. Гроссман, С. Захаров (зам. главного редактора), Ю. Курочкин (редактор отдела науки, техники и краеведения), Л. Неверов, К. Ннкитенко, Г. Перебатов,, Кл. Рождественская, В. Шустов (редактор отдела прщзы и поэзии).

Адрес редакции: г. Свердловск, ул. Малышева, 24. Рукописи не возвращаются.

Художественный редактор В. Квитка. Технический редактор Т. Меньшикова. Корректор О. Булгакова.

Подписано к печати 24/VI 1938 г. Бумага 84х 108 1/10=2,5 бум. л. – 8.2 печ. л. Уч.-изд. л. 10.24. НС23036. Тираж 50000. Заказ 205. Цена 3 руб.

Типографии изд-ва «Уральский рабочий», Свердловск, ул. имени Ленина, 4д. 06.Юл'.:::i и вкладка отпечатаны в Свердловской хромолитографии.

А. Бурак Урал

В. Яковлев Пейзаж

Б. Волков

Весенний этюд

Б. Волков Охотничья изба

Привела неведомой дорожкой

В дебри беспокойная судьба.

Там стоит

почти на курьих

ножках

Старая охотничья изба.

Много их.

И всюду на привалах

Светятся до утренней поры

Маяки таежного Урала -

Наши следопытские

костры!

Карта зовет в поход

(Изучи окрестности города, в котором ты живешь, и начерти такую же карту).

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

19.11.2025

Content

Журнал «Уральский следопыт»
Уральский следопыт, 1958-03

ЮНЫМ СЛЕДОПЫТАМ УРАЛА

В СВЯЗКЕ

Одной ДОРОГОЙ

Реки – сестры

УРАЛЬСКИЙ ЦЕМЕНТ

Первое ружье

Рассказы ЗИМОВЩИКА

СЛАВНЫЕ ИМЕНА

СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

По следам слова

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ

ЗАГАДОЧНЫЙ ОСТРОВ

КАК НАЗЫВАЛИСЬ МЕСЯЦЫ

ЧТО НАДО ИСКАТЬ?

ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА ШАДРИНСКАЯ НАХОДКА

УНИКАЛЬНАЯ ПТИЦА

Западная карьера

Следопыты СООБЩАЮТ

Следопыты СООБЩАЮТ ОГНЕННЫЙ ДОЖДЬ

Рассказы НАТУРАЛИCTОB

Путешествие по книгам

О НАШИХ ЗЕМЛЯКАХ

ГДЕ БЫЛА РЕКА?

Советы бывалого туриста

НА СОСТЯЗАНИИ