Роман Игнатьев

Ихор

© Роман Игнатьев, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

1

Морозный рассвет, туман.

В стекло постучали. Фома съежился на заднем сиденье, точно потревоженный паук. В окно просунулась бритая морда в фуражке. Фома стряхнул с себя невидимый пепел и взялся за ручку стеклоподъемника.

– Давно в овраге кукуешь?! – спросил капитан полиции.

– Ночью сорвался. Скользко, – ответил Фома.

Полицейский осмотрел потрепанный салон, шмыгнул носом и обернулся.

Грохотала колонна военной техники: бесконечная охряная многоножка тянулась на запад, к столице и дальше: там для нее приготовлено место, где настанет час разбиться на пульсирующие шматки и расползтись по черным углам. На бэтээрах сидели солдаты и смачно курили, то и дело поправляя автоматы.

Светало, и сквозь низкие облака пробивалось слепящее алебастровое солнце. На широком поле под обрывками туманной пелены высыхала земля, влажная и податливая.

Грузовик вытянул из кювета старенький «рено» и, отцепившись, уехал. Фома осмотрел машину – пара пустяковых вмятин – и сел за руль.

– А чего тут дрыхнул-то? – спросил капитан.

– Вспотел, потом знобило. Температура поднялась. Простудился.

– Бухой был? Или вещества принимаешь?!

– Не практикую и не употребляю, гражданин полицейский.

– Пластик давай, паспорт, все сюда!

Рассматривал долго; изучал худое лицо на фото, сравнивал с раздавшейся рожей напротив: волос меньше и землистый цвет лица. Вернул документы и проверил багажник, запаску, посветил фонариком в распахнутый бардачок и на днище машины.

– Ну-ну. – Полицейский цокнул языком и спросил: – В курсе, что можешь застрять в Костугае?

– Не хотелось бы.

– Вообще-то, приказ не впускать, – сморщился капитан, ожидая возражений. Но вдруг передумал, вырвал у Фомы паспорт и глянул на место рождения. – Здешний, что ли?

– Деда хоронить еду, – соврал Фома.

– В области неспокойно, так что береги башку и не дрыхни за рулем, – смягчился капитан и грохнул ладонью по крыше. – Кати отсюда!

Колонна все ползла, появились зенитные установки, им не было числа. Полицейский залез в служебный «форд», включил мигалку и поторопился вслед за техникой.

Фома со второй попытки завел машину – аккумулятор давно под замену – и свернул с обочины на пустое и мокрое от ночного дождя шоссе. Его «логан» разгонялся медленно, чертыхаясь пластиком гремучего салона. Впереди замаячил указатель «Костугай» – сто семьдесят шесть километров.

На Фому навалился невыносимый кашель; холод въелся в кожу и кости. Футболка промокла от пота, надо бы поменять. Фома выругался и свернул на АЗС. Порылся в сумке, нашел сухую майку и переоделся. Кожа покрылась мурашками, снова набросился кашель, Фома прослезился. Не от обиды или боли, просто таким неистовым и приставучим был этот кашель. Болезнь бралась за него всерьез. Хлебнув из термоса лимонного чая, он снова уселся за руль. Сентябрь ему не благоволил, после ночного ливня туман застлал дорогу.

2

Позади «логана» осталась помпезная въездная стела, украшенная голубями и торгашескими баркасами. Погода окончательно испоганилась, над дорожной лентой выстилалась беспробудная серь. Машина остановилась напротив кафе «Кормилец», где когда-то подавали крафтовое пиво, варившееся на заднем дворе. Внутри воняло чесноком и кислым тестом. За широким сосновым столом обедали дальнобойщики. Официантка Марина встретила Фому наглой улыбкой.

– Какие люди в Голливуде! Проездом иль погостить?

– Почем манты, Мариш?

– Извиняй, но мантов нету.

Фома сощурился, снял куртку и прошел в туалет. Справив нужду, он решил покурить, но вспомнил, что не покупал про запас, да и врачи ему запретили, угрожая раком легких. Фома плевал бы на них, но кашель по морозцу становился тяжелее. Он сполоснул усталое лицо, напечатал в мессенджере жене пару слов – «доехал, не волнуйся» – и вернулся к бездельничающей Марине.

– Чего ты тут? – спросила она.

– Дед у меня помер.

– На похороны приехал?

– Не, уж полгода как в гробу лежит.

– Наследство, значит, делить?

– Не, все не то. – Он помедлил и ответил: – Вообще-то, по работе.

Нутро его запросило коньяка. Выпьет, заснет за рулем и втемяшится в полированный зад какого-нибудь бедолаги. Или в столб, и башкой расшибет стекло, крови натечет – потом убирать замучаются. Такие скверные мысли да поутру. Фома встрепенулся.

– Вареники-то хоть есть? – спросил он.

– Ага, – кивнула Марина. – С картошечкой.

Вместе со слякотным воздухом дальнобой в кожаной куртке впустил в кафе пришлую псину, лохматую и костлявую. Она жалась к мужику и скулила. Дальнобой пнул пса в сторону Фомы и зыркнул так, словно прочитал его мысли и готов был ответить кулаками. Собак Фома любил с детства. Родители животину запрещали, и тогда они с пацанами смастерили шалаш на болоте и прикормили болтавшуюся в окрестностях дворнягу. Дворняга жила у них все лето, жрала сосиски, батон и макароны по-флотски. Пса кликали Вандам, и он отзывался. Возможно, у клокастого скитальца имелась тысяча имен и каждое он помнил и отвечал любому, кто эти имена изрекал.

Фома взглянул на тощую дворнягу, крутившуюся возле дальнобойщиков. Они громко спорили о диаметре шин, маршрутах, зарубежной политике. Один водила выудил из тарелки с борщом кусок костлявой свинины и бросил на пол. Собака с чавканьем сожрала подачку.

– Как дочурка? – спросил вдруг Фома, дожидаясь заказа.

– Только о папке и треплется. Но я ее хрена с два ему отдам! – Марина тяжело вздохнула, поправила передник. Ее свинцовое лицо иссохло, глаза неясного цвета словно провалились вглубь черепа. Она не была даже мимолетно привлекательной. Вещала тягуче и тоскливо: – Папке ее все мозги скоро отобьют, а он, дурень, радуется.

– Тиктак до сих пор дерется?!

– Не зови его так! – Она помрачнела.

Мужик в кожанке встал из-за стола, сунул в зубы сигарету и, проходя мимо пса, дал ему носком в бок. Дворняга взвизгнула.

– Приют собачий где тут у вас? – спросил Фома.

– Городская псарня на Высоцкого вроде есть. Хотя там умиральник, кормят чем попало. И в колхозе у Заруцкого, это на Сермяжках, за городом.

– Напиши, куда ехать.

Подоспели вареники. Фома запихнул в себя полпорции, откашлялся и побрел к выходу. Оставшиеся вареники отдал псу, приманил его и вывел на улицу. Мужик в кожанке спрыгнул с подножки своей «скании», закурил и поплелся в сортир. Фома почесал у дворняги за ухом, убедился, что не цапнет, и предложил прокатиться.

Распогодилось: сквозь тучи пробивалось робкое солнце, пусть сырость и выстуживала ноги. По шоссе промчался очередной полицейский кортеж, на сей раз в сторону города. Фома решил наказать живодера, подобрался к фуре и, вынув из кармана куртки мультитул, вспорол им шины грузовика. Дальнобой заметил и заорал матом, силясь догнать вандала и разбить камнями стекло удирающего «логана». Пес потявкивал на заднем сиденье и облизывался после сытного завтрака.

Центр Костугая Фома миновал быстро: ни пробок, ни долгих светофоров. Главная улица забита сталинками и хрущевками, новых построек днем с огнем, зато на каждом шагу золотые купола. Народ бродит смурной, будто что-то потерял да позабыл, что именно. Редкая молодежь глохнет в наушниках, чтобы не слышать заунывный гул провинциального города. А люди постарше торопятся завести мусорный разговор – им что бытовой будничный шум, что побыть наедине с собой – невыносимо! Машины уныло и вхолостую сигналят, лишь бы напомнить самим о себе, проснуться.

Фома свернул на гравийку, под колесами зашуршало. Пес по новоиспеченной кличке Буран залаял громче, ему звук шуршащих шин не нравился. Острова Сермяжные, где когда-то пыхтел стекольный завод, соединялись с материком узким дырявым мостиком. Фома прокрался по нему над рекой Выкшей и скатился по пологой горке к забору. Вышел, выпустил пса и осмотрелся. На том берегу среди сосен по линии вычищенного берега он увидел нагромождение серых юрт и новых изб, собранных из бруса; в загонах паслись козы, на лужайке пощипывали жухлую траву коровы. Играла струнная мелодия, о чем-то громко спорили две бабы, но слов Фома не разобрал. Перестав глазеть, Фома позвонил в звонок на заборе, позвал хозяина фермы. Скрипнула калитка, и возник высоченный патлатый парень в плаще поверх белой майки и семейников. Физиономия у Аркаши была вытянутая, нос с горбинкой, заячья губа и мощный кадык. Аркаша запахнулся, и Фому обдало тошнотворным застарелым запахом пота. Аркаша поправил покосившиеся очки и протянул узкую с длинными пальцами ладонь. Фома пожал, но Аркаша не ответил, и у первого создалось чувство, что он лапает труп.

– Ты кто такой? – спросил Аркаша.

– Пса привез. У вас питомник, говорят.

– Говорят – петухов доят. – Он хихикнул. – А кур больше не становится.

– Чего?

– Тот, что ли? – Аркаша кивнул в сторону Бурана, который лаял на птиц, скользящих над рекой. – И сколько дашь за приют? Нисколько?! Хера се! – Аркаша почесал немытые волосы. – Лады, пусть остается. Ничё собачатина вроде.

– Его Буран зовут.

– Угу. Бывай, – и пробубнил: – Заводят, бляха, а потом не знают, как сплавить.

Аркаша загнал пса на территорию фермы и заперся. Фома поехал в гостиницу.

3

На территорию фабрики впустили сразу: пропуск Фома оформил загодя. А вот у приемной просидел часа полтора, дожидаясь, когда отсовещаются. Наконец собрание завершилось, и сухощавый дед в строгом костюме позволил войти, сообщая на ходу:

– У нас тут текстильное производство, и то пара цехов. Если б госзаказ осваивали, металл плавили – оно, конечно, другое дело.

Старику принимать трудные решения – раз плюнуть, на посту более пятнадцати лет. Но все же он ерзал в своем широком и определенно мягком кресле. Тут вопрос уважения. Дед этого сонного паренька пахал на фабрике практически с рождения, его фотография прикноплена к доске почета перед проходной.

– Виктор Владимирович, у нас была договоренность. Ехал полдня. – Фома кашлянул, прочистил горло. – Отказ проще по телефону сообщить. Вы же обнадежили.

– Так и есть, так и есть, – кивнул старик, позвонил секретарю и попросил два кофе.

– Пару дней назад вам бы пригодились наши станки?

– И сейчас нужны. Только денег нет.

– А вчера имелись? Куда же они испарились за ночь? Вас ограбили?!

– Начинаете дерзить, юноша!

– Простите, но я расстроен. – Фома ослабил ворот рубашки и расстегнул пиджак. Секретарша принесла вонючий и приторный кофе.

– Коньячку, может? – спросил директор.

– За рулем я.

Виктор Владимирович понимающе кивнул и вытер побелевшие от капучино усы. Кабинет был скромный; на стене, сбоку от окна, висела репродукция Дейнеки «„Здоровый дух требует здорового тела“. К. Ворошилов». Напоминал мужчина Гагарина. Виктор Владимирович закурил, разогнал терпкий дым ладонью и указал на стену:

– Познакомился я как-то с Александром Александровичем на выставке в Брюсселе. Мне тогда восемнадцать исполнилось, с отцом-дипломатом напросился. Ничего мужик был, крепкий творец. Твоему деду, правда, картины его не нравились, мазней называл. – И после короткой паузы добавил, что на новые станки нет средств, только что заблокировали на совещании. Он-де был уверенный, а ему спонсоры шиш показали. И оттого страшно неприятно и хочется чем-то загладить вину.

– С дедом вы дружили, что ли? – спросил Фома.

– Ну не то чтобы прямо в десны лобызались. Суровый он у тебя, но последние деньки не бог весть как провел.

– На природе с людьми его возраста все лучше, чем в пыльной квартире.

Директор качнул седой головой и кому-то позвонил. Разговор закончился скоро, и, положив трубку, Виктор Владимирович попросил Фому съездить в дом престарелых. Им шкафы нужны для персонала, сушильные вешалки и вообще всякого по мелочи. Есть такое в производстве? Каталог рассматривал, вроде было.

Фома кивнул, допил кофе и ушел, толком не попрощавшись. Позвонил в машине жене Милане – она изучала очередной курс по 1Т. Объяснил, что не выгорело, что скоро вернется и обновит резюме. Пригорюнившись, она сочла необходимым дежурно поддержать мужа, выжав стандартные «не парься», «все наладится», «может, не уволят еще» и прочее. Фома знал, что уволят, ему намедни выпало последнее предупреждение.

Узкая дорожная лента петляла по сосновому бору. Асфальт был ровный, с разметкой. На пути возвышались вековечные деревья, они закрывали собой небо. Возник забор, выкрашенный совсем недавно синей краской. Табличку пансионата «Рябово» обновили лет пять назад, раньше ее не было. Фома давненько навещал деда, целая жизнь прошла. Клумбы запущены, на жухлой траве рыжели поздние яблоки. Фома приоткрыл окно, и в нос ударил приторно-прелый запах гниения. Усадьбу отреставрировали меценаты. Сначала из нее сделали ночлежку, а затем пансионат. Соединившее в себе эклектику и модерн, здание усадьбы вмещало около сотни стариков и дюжину персонала. Покатая крыша отливала золотом, в окнах, несмотря на день, горел свет. Фома оставил машину у неприметной постройки, показавшейся ему сараем. Прошел к центральному входу.

Фому встретили постояльцы, сидевшие на туристических стульях и укутанные в теплое тряпье. Они чиркали карандашами в скетчбуках. На крыльце пансионата свежевыбритый седеющий мужчина в рясе что-то декламировал вдохновенно. Фома посчитал слушателей – девять дам и один дедок. Оратор заметил Фому, но никак не среагировал и продолжил проповедь. Фома присел на большой камень, лежавший на скошенной траве. Вещал пастырь мутно, Фома не улавливал связи, но сослался на то, что слушал не с начала. Однако Фоме показалось странным, когда оратор выдал следующее: «…и быть вам каждому в силах стать собеседником мангыса[1], ибо мангыс не есть проклятие или наказание за грехи, не есть мытарство во благо кончины, но есть испытание ради перерождения каждого из вас. Наш владыка милостив и щедр, потому что честен с этим миром на протяжении веков! Станьте и вы честными с собой, и мангыс обратит ваши взоры в ту бездну, откуда вам не выбраться несчастными…». Фома с недоумением оглядел кивавших стариков. Проповедь кончилась, оратор спустился с крыльца и скрылся за усадьбой. Взревел мотоциклетный двигатель, и тут же блеснул люлькой «Урал». За «рогами» мотоцикла устроился сменивший рясу на косуху проповедник. Фома тронул за плечо престарелую даму и справился о сущности лектора. «А-а, – расплылась она в беззубой улыбке, – это отец Христофор, он готовит нас к праведной смерти».

Петра Петровича, заведующего пансионатом, Фома обнаружил на задворках периметра стоящим на краю высокой лестницы, упертой в столб. Снизу ему раздавала советы пара мужичков, но Петр от них отмахивался. Фома выкрикнул приветствие, обернулся один из советчиков и рявкнул:

– Чего надо?!

– Петр Петрович мне нужен, вот что.

– Занят он – не видишь?!

– Что там? – спросил Петр Петрович. Он был угловат, несмотря на выпирающее пузо, а лицо казалось волевым, но уставшим.

– Виктор Владимирович вам звонил насчет меня.

– Витька, старый хрен, вечно пригонит мне какой-нибудь геморрой. – Он спустился на несколько ступенек, сунул отвертку в карман. – Ты чей-то внук, что ли? Витька сказал, твой дед у нас содержался.

– Борис Захарыч Бессонов. Внук я его.

– Захарыча помню, только хоронили. Тебя – не помню. – Петр почти спустился на землю, но что-то его будто удерживало. – Видишь, камеру вешаем. Будем волков отслеживать, а то наглеть стали.

– Уделите минутку, Петр Петрович, – попросил Фома без надежды.

– Дед твой помер быстро, не мучился, – сказал он и все-таки ступил на землю. – А такой молодцеватый. Жалко старика. Всех жалко, но этот пожить бы мог. Не срослось.

– Мне б с вами о деле поговорить.

– Ну да. – И после паузы как будто очухался и затараторил: – Есть, значит, нужда в шкафах, там, стеллажах. Штук по пятьдесят надо. Это все на склад и в гараж. Мить, ты пришлешь пареньку список?

Бухгалтер хмыкнул и кивнул, попросил снабдить электронной почтой.

– Вспомнил! У Захарыча ж дневники остались. Родня забирать не стала. Ты-то глянешь?

Фома пожал плечами и согласился забрать, если только записей там не на контейнер. Петр Петрович заверил, что всего одна папка, а в ней три тетради. Сам он их не изучал, потому как неучтиво это, а вот родственники могут и полистать.

В затхлом уголке, занимаемом главбухом, Фома получил адрес электронной почты, техническое задание и папку с дедовскими тетрадями. Уходя, Фома спросил про священника. «Отец Христофор, – буднично пояснил главбух, – примиряет стариков со смертью. А на мотоцикле, потому что байкер, филиал „Ночных волков“».

На скамейке, под гудящими на ветру соснами, Фома отвинтил крышку термоса, налил чая и развернул бутерброд с колбасой и сыром. Он сделал глоток и закашлялся; приступ был долгий и выматывающий: лились слезы, лицо покраснело. Когда кашель утих, Фома шмыгнул носом и вытерся. Рядом возникла старуха в мышастом пальто. Она шла гордо, держа в руке трость. На шее у нее был повязан оранжевый шарф, а бельма сообщали о слепоте. Она повернулась к Фоме и проговорила: «Кашель дурной. Лечить такой нужно ихором». И поплыла дальше.

Фома съел обед и отдышался. Браться за дедовские рукописи не хотелось: он был уверен, что почерк там ужасный, ничего не разобрать. Все-таки открыл первую тетрадь. Фома сканировал текст, читая наискосок; удивил ровный, каллиграфический почерк. В первом томе Борис Захарович Бессонов рассказывал о детстве в селе, о коне Яшке, матери и отце, теплом молоке и побоях, которые ему и его друзьям учиняли старшеклассники. Потом юность, первая любовь и прочие, по мнению Фомы, банальности. Деда он любил, тот научил его водить машину, брал по грибы, возил на юг. В конце первого тома Борис Захарович вспоминает, как подарил внуку немецкий велосипед, и замечает, каким «лучезарным был Фомка, как улюлюкал и хлопал в ладоши». Мемуары не структурированные, без четкой последовательности, Фома назвал бы их гиперссыльными, потому что дед часто перескакивал с мысли на мысль, руководствуясь ассоциациями. Первую тетрадь Фома с облегчением закрыл и взялся за третью, но страницы пустовали – дед не успел ее начать. Тогда вторая.

Воспоминания Риты Раум. На память для внученьки

Фома прочел пару страниц откровенных жизнеописаний женщины, лишенной стеснительности. Во втором абзаце имелась такая зарисовка: «Мать моя была стервой и коровой. Не из злобы говорю – заявляю, как есть. Она выгоняла отца на двор и принимала мужиков, подобно Солохе. Пока я кряхтела на печи, играя с желудями, матка орала от пылающих причиндалов, что сношали ее на полу, скамье и столе. Ругалась нещадно, потом ей платили. Матка была курвой, но батя с ней не спорил и спокойно жрал с того самого опоганенного стола, притом причмокивая и с затаенной благодарностью…» Фома хохотнул и увлекся. Детство героини кончилось, когда ее выгнали в поле. Девка выросла и могла рожать. Ее собирались выдать за сына корчмаря, но батя уперся своими рогами, и спорили они с маткой сутки напролет, не замечая, как дитя замышляет побег. К слову, была она вовсе не Раум, а Харитка Сапрыкина, но от первой фамилии позже наотрез отказалась. Ей исполнилось восемнадцать, когда в город зашел отряд молодцеватых разбойников. Казака-красавца она заприметила сразу – чернобровый и усатый, похожий на черта, со злым и лукавым прищуром. Харитке примерещилось, будто она влюбилась.

Мемуары оборвались, и узнать о дальнейшей судьбе девчушки из пензенской деревни Фоме не удалось. Он убрал тетради в папку и задумался. Почерк дедовский – получается, записывал с ее слов. Стал писарем – значит особа произвела на него впечатление, потому что деда сложно было назвать человеком щедрым на комплименты и лесть. Фома не понимал: почему дед бросил писать ее историю, но взялся за свою? Повздорили или Харита умерла? Завибрировал мобильник, вызывала жена Милана с насущным вопросом цвета плитки в ванной комнате.

«Сабраж» – соленые огурцы – аптечная лавка – вестовой столб – военный врач – таинственная смерть – спонтанный договор – неминуемая гибель – сорвиголова в платье – побег

Не пошла бы она в подвал за солеными огурцами, если бы не Прохор, заставивший монетой спуститься ради гостя во владения голодных крыс. Их тут ловят с избытком, в капкан не все влезают, да приманивают не сыром, а семечками. Тока в проводах нет, колеблется свечной фонарь в тощих руках, будто за бортом начался шторм. Харита выпила спирта для храбрости, а потом с двумя мужиками разговоры разговаривала, да в койку так и не затащили. По весне она сбежала от черноусого красавца, который ее колотил и поил отравой, чтобы она оставалась бледной и беззащитной. Харита плевалась и хлестала его руками-плетьми, ее увесистое прикосновение оставляло отметки. Разбойник отвечал ей с неистовством, и, когда вошли в Пензу, она улизнула и скрылась у бывшего немца с фамилией Мельников, державшего травяную лавку. Старик пожалел, выдал жалованье и место за веником. Мела Харита каждый день по несколько часов, выносила мусор и терла тряпкой стекла. Устроилась в просторном доме Мельникова и сдружилась с его молодой женой, которая показала ей книги Дюма, научила складывать слоги и пользоваться хитростями природы для женской привлекательности. Харита хорошела: широкие бедра и заострившееся личико заставляли мужчин оборачиваться. И когда новая власть обобрала Мельникова, Хариту приютил Прохор, обещав щедрое вознаграждение и приятных клиентов. Но сегодня Харите не повезло: постоялец заведения «Сабраж» оказался ворчливым и немытым скупердяем.

Поправив ситцевое платье, она впотьмах нащупывает банку с огурцами и поднимается по крутой лестнице, напевая популярный мотивчик. За столом сидит и морщится гость, никуда не делся. Он берет банку и сует туда три пальца, выуживая огурец. Рядом с ним Харита толкует:

– Пристало вам пальцами рассол мутить? Вилку дам!

– Стой, не нужно. Налей лучше, – и он подталкивает стакан. Харита льет самогон, что гонит Прохор. Старик выпивает и хрустит огурцом. После говорит: – Раздеваться будешь? Мне уж пора, ожидают-с. Сымай платье!

– Не привыкла вот так сразу. Выпей да поешь, потом отмою тебя – а пока воды нагрею.

– Смердит от меня? Ха-х!

Он выпивает еще рюмку и глядит по сторонам. И комнатка эта в красных тонах кажется ему пошлой, и украшательства из перьев и цыганских деревянных статуэток – бутафорией. Ему становится тошно, и он снимает пиджак, затем рубашку, показывает шрам на спине.

– Красный какой, – говорит Харита.

– Черт один полоснул, усатый такой, рыжий. Точно демон в него вселился. Я помирать собрался, а потом ко мне херувим явился. Не шестикрылый, там больше было. Я ему – спасай, милый. А он просит договоренность с ним заключить. Согласился – а как не согласиться? Тогда он мне дыхание новое дал, а я ему души воровские собираю, служу и пресмыкаюсь.

– И часто он заходит к вам в гости, серафим этот? – спрашивает Харита.

– Каждую последнюю ночь месяца является. Попривык вроде, но все равно поджилки трясучка одолевает, внутри колеет все. – Старик стягивает штаны и садится на койку, манит к себе Хариту. – Сымай ситец-то, а то не поспеем.

– Я ж больше по разговорам, – волнуется Харита и выбегает из душной комнатки. Прохор ловит ее и отчитывает, просит вернуться к дорогому гостю, мол, из командиров он или вроде того, но красные такими кадрами не брезгуют.

– Кто ж?! – спрашивает Харита, вырываясь из Прохоровых лапищ.

– А то какая разница, пусть комиссар или сам вождь революции – ступай и делай все, что велит!

Тогда-то по мостовой дребезжит двуколка с мужчиной на борту. Он молится с закрытыми глазами, прикладывает книжицу к губам. Экипаж останавливается у «Сабража», мужчина, напоминающий вестовой столб, сваливается на грязную улицу и прогоняет попрошаек. Крепкая челюсть его скрыта густой бородой, на которой пропахано шрамом, будто метеорит вздыбил лесную глушь, да так все и оставил. И на груди у человека красный шрам от удара молнии. Одет в поношенный кожаный жакет; макушка поблескивает лысиной. Он врывается в бордель:

– Аверин где?! Ну, не томи, сутенер, а не то придушу!

– Глянь на себя да на меня, – ухмыляется Прохор, но посматривает на дубину в углу коридора, – мы ж здоровяки оба, до ночи биться будем. А ныне – ранний день. Ты откушай с дороги, я тебе кого приведу поласковее.

– Куда прыщ с козлиной бородой пошел баб мять?!

– В двадцать третьем он! – кричит с лестницы на второй этаж Харита. – Меня дожидается!

Громкий гость отталкивает Прохора и проворно взбирается по ступеням, будто танцует. Отворяет двадцать третий и хватает за уши сидящего в одних трусах Аверина, трясет его голову и брызжет слюной:

– Ах вот ты где, помет черепаший! Умудохался за тобой гоняться! Говори, куда барон подевался? Где этот рыжий тараканий ус?!

– Больно! Клим, отпусти! – верещит Аверин и сдается: – В Дальневосток утащился, атаману служить собирается! Правду говорю! В Даурии он, больше и знать ничего не хочу!

Клим отпускает и отряхивается, толкает подоспевшего Прохора и выговаривает ему:

– Возьми кого-нибудь на подмогу за порядком присматривать, а то самолично не справляешься! – И на девчонку смотрит, на платье и умудренное скитаниями личико. – Звать как?

– Хариткой все зовут.

– То греческое имя, благородное. А ты весела и радости полна?

Харите нравится его грубый говор, его зоркий голубой глаз, она краснеет и отвечает:

– Со мной не соскучишься, я частушки знаю. Спеть?

– Приходи вечером в «Яр», что в доме Якушева. Бывала? Ну так заходи, послушаю твои частушки, предложу, быть может, что-то. – И к Прохору: – Сколько козлиная борода оставил монет? Три тысячи? На вот. – Он отсчитывает, взяв из наплечной сумки, банкноты и сообщает Прохору, что сегодня Харита никому больше самогон не наливает. – И вот что, братец, заканчивай свое грязное дельце, коммунизм такое скоро не одобрит.

– Выискался моралист, – щелкает языком Прохор. Тогда Клим схватил его за горло и просит иначе: – Чтобы завтра всех девок разогнал, пес паршивый! Если проверю и не обрадуюсь – вспорю брюхо! Усвоил наказ?!

Прохор кивает и краснеет от удушья, а громадные руки его висят вдоль тулова и не смеют сжаться в кулаки. Клим, ослабив хватку, уходит, а Харитка следует за ним, но тот просит не торопиться и свидеться в «Яре» вечерком, часов в восемь. Харита обещает быть.

– И вот что, – говорит Клим, – нареку тебя Ритой, ну не в Греции же мы, в самом деле! А так выходит, будто харей какой-то обзываю. Бывай, ждать буду. Не придешь – не обижусь!

Двуколки на мостовой как ни бывало, но Клим шагает быстро и знает, куда держать путь. Рита провожает его взглядом и удивляется, какой все-таки громадный издали этот неожиданный человек.

* * *

К нему подходят солдаты в шинелях без погон и просят предъявить документ, удостоверяющий личность. Изучают дотошно, им не нравится его выбритое лицо и надменный лоб.

– Воевал? – спрашивает малец и сплевывает под ноги.

– Там указано, – кивает на трудовой список мужчина.

– Крейт, – говорит второй солдат вязко и придирчиво. – Немец, что ли?

– Под Танненбергом я, быть может, твоего старшего братца за шкирку из-под миномета вытащил, а потом зашивал полдня. Он у тебя немецких кровей?

– Но-но, поговори мне тут! У меня сестра! Русская!

– «Военный врач» там указано. Связывайтесь с начальством, если не верите.

– А чего Крейт? Поменяй! – дает совет солдат. – Стань Кротовым иль Кремневым. Во фамилия! – выставляет указательный палец. – Игорь Кремнев – чем не большевик!

– Пойду я, – отбирает трудовой Игорь фон Крейт и ступает в «Сабраж», где под вечер убраны столы и отмыт пол.

Прохор машет, мол, закрыты – переоценка ценностей! Игорь интересуется судьбой Аверина.

– Дался он вам всем! – сокрушается Прохор, и Игорь спрашивает о других «всех».

Прохор скрытничает, но за пятьсот рублей выдает образ и манеру поведения ворвавшегося в его обитель Клима. Что хотел от Аверина? Неизвестно, не поспел расслышать. Тогда Игорь расстегивает свою линялую болотного цвета шинель и, спустив со стола прибранный стул, садится и просит накормить и дать комнату.

– Рад бы, да не могу: ревизия! – разводит руками Прохор, но приносит самогон, квашеную капусту и картофелину.

Отужинав, Игорь благодарит хозяина и поднимается к Аверину, пробует дверь – не заперта. Постоялец покоится, зашторив заляпанные, в разводах окна. Руки на груди сложены, изо рта вываливается синий язык. Фон Крейт безуспешно ищет у горемыки пульс, зовет Прохора. Тот, явившись, пялится, как истукан, потом причитает и просит Игоря забрать труп и выбросить его в овраг к собакам. Затем кается, что дурные мысли ему нечистый в мозг засунул, и читает «Отче наш».

– Помер не больше часа назад, – сообщает фон Крейт. – Как врач говорю.

– Но никто сюда больше не являлся, – почему-то оправдывается Прохор, и хлопает по своему лбу, и предполагает, что сам преставился.

– Может, и сам. Так, где тот странный человек твоей девке встречу запланировал?

– «Яр», тут пару кварталов проехать – и будет, – сообщает Прохор.

Игорь жмет сутенеру руку и выходит, оставив того хлопотать в одиночестве и решать спор с совестью: идти ли в милицию или избавиться от проблемы втихомолку.

Вечером в ресторане «Яр» играет музыка: гармонисты и гитаристы, голосисто поет усатая пышная баба в парике. Народу вокруг негусто, все бывшие капиталисты, пропивают припрятанное; есть тут и Мельников – печальный друг Риты, у которого коммунисты забрали лавку, оставив лишь старый граммофон и канарейку. Молодая жена Мельникова сбежала в Петроград, и теперь бывший меценат и заядлый игрок в преферанс каждый вечер напивается в зюзю, проклиная революцию и мертвого царя.

Игорь заказывает водки и закуску из хлеба и двух кусков сахара, уплатив целое состояние. Притихнув в засаде, он высматривает того сановитого быка, что взбаламутил потаскуший курятник и вразумил хозяина борделя сочувствовать марксизму. Подобный человек выделится сразу, его угадывать не придется. Но сперва он примечает ситцевое платье, полушубок, снятый с чужого плеча, сапожки заграничного пошиба. Ожидает кого-то, поглядывает по сторонам. Дождавшись, она вскакивает, подает руку, и тот самый бык с «плешивой бородой» пожимает ее ладонь и усаживает за стол. Она-то помышляет, что здоровяк нацелился на ее возраст и красоту, но Игорь видит в этом человеке едкий умысел. Решает вмешаться: влезть нагло, по-мужицки, как если бы речь зашла о его двоюродной сестре, что собралась по малолетству сбежать с первым встречным моряком.

– Прошу без нервов!

Игорь садится третьим за стол и всматривается в голубые глаза Клима. Протягивает руку, тот настороженно пожимает. Рита глядит на незнакомца, ей все мужчины интересны, как экспонаты в музее, но есть особенные, что магнитят, и ей несказанно повезло – так думает Рита: за ее столом в захудалом кафешантане образовываются сразу два таких притяжения, и теперь ее разрывает на части. Игорь ревниво посматривает исподлобья и крутит в пальцах незажженную папиросу.

– Чем привлек вас, товарищ? – спрашивает Клим.

– Жакетик-то продай, а не то в застенки определят, скажут, спер с важного трупа. – И, цокнув, спрашивает: – Аверина знаешь? И я знаю. Мне информация нужна, помоги! Про Зипайло расспрашиваю – куда сбежал?

– Вообрази, что мы с Зипайло приятельствуем, – смеется Клим, – так что ж мне его выдавать?

– А он и мой друг, проведать хочу, – кривит рот Игорь.

– Видали таких друзей! Игорь, значит? Крейт? Служил?

– Штопал больше, – отвечает Игорь и чиркает спичкой о липкую поверхность стола. Усатая баба начинает выть романс, но солдаты в углу заведения ее стопорят и просят что-нибудь народное. Баба шепчется с музыкантами и затягивает «Вдоль по Питерской».

– Вы друзья, что ли? – интересуется Рита.

– В нынешнем бардаке не распознать, кто кому другом или волком приходится, – говорит Клим.

– Тебе Зипайло не товарищ, и мне тоже. Но передать ему послание надобно, почта не справится, тут устно вложить необходимо.

– С вранья-то дружбу зачинать – так себе перспектива, гражданин Игорь Крейт. Но времена темные, понять предостережение я всегда могу. Меня звать Клим Вавилов, будем теперь руку друг дружке жать да обниматься, если на безлюдье свидимся. – Клим гладит бороду и едва заметно проводит большим шершавым пальцем по шраму, что оставил борозду на подбородке. – А прекрасной даме я предлагал побыть хозяйкой в путешествии и вот жду решения.

– Ехать-то далеко? – спрашивает Рита и плотно смыкает губы, ее взгляд растерян.

– На Дальний Восток, милая. Там дикие края, но богатые. Когда предприятие мое выгорит – озолочу. Выкупаешься в шелках и мехах. Слово даю. А слово Клима Вавилова что-то да стоит!

– Не хорохорься, Клим, скажи новому знакомому: куда направляться нужно? Аверин разведчиком ходил при атамане, а тот в Чите засел. Зипайло с ним?

– Чего спрашиваешь, раз все тебе известно?! Дуришь? Спроси сам у Аверина! Ступай к нему в двадцать третий номер да задавай вопросы!

– Не выйдет, – докуривает Игорь и ввинчивает бычок в жестяную банку. – Отошел Аверин в мир иной. Придушил кто-то. Или сам задохнулся, что вряд ли.

– Болван! – рычит Клим и вскакивает, распрямляясь во весь свой громадный рост. – Не трепаться нам нужно, а деру давать!

Вваливаются в «Яр» милиционеры с винтовками, а вместе с ними разудалый капитан и раскрасневшийся напуганный Прохор, который тычет в Клима и второго, что сидит в шинели. Игорь шепчет Рите: «Медленно уходи, а не то загребут». И Рита шмыгает в уборную, а потом к пьяному Мельникову. Капитан приказывает арестовать двоих мужчин, Клим фырчит, но не сопротивляется. Игорь сует в нос милиционеру трудовой листок, тот отмахивается и вяжет подозреваемому руки. Их уводят, и вечер в «Яре» продолжается. Рита грустит, сидя на краешке стула, к ней подходит помятый официант и просит оплатить ужин, который заказал Клим. Рита мчится к выходу и пропадает на улице, смешавшись с темнотой; официант для проформы выходит на воздух и жалостливо вздыхает.

* * *

Их везут на подводе к заброшенному отделению вокзала и заводят внутрь гулкого пустого здания, велят спускаться в подвал и вопросов не задавать. Стемнело; конвоиры высвечивают фонарями хрустящие от битого стекла лестницы и поторапливают.

– Стрелять надумали? – все-таки спрашивает Клим, хлопает по сумке и вспоминает, что его люгер изъяли при обыске.

Остается один капитан и трое милиционеров – еще молодые, но видавшие и смерти, и горести, и с ними-то Климу квитаться совсем не хочется. Но понимает, что придется, иначе не выкрутиться. Игорь молчит, повинуясь тычкам в спину. Плененные встают у стенки. Конвоиры чего-то ждут; капитан шепчется с подопечными и уходит. Клим бросает ему вдогонку:

– Как же суд?! Мы никого не убивали! Доказывай, служака, так положено!

– Рожи у вас холеные, тот вообще немец, – говорит капитан. – Мне расстрелять проще, чем волокиту зачинать. Задний ум подсказывает, что хлебну горюшка от вас, а мне в городе форсмажоры неудобны. Нам белочехов позарез хватило!

– Говорил – сними жакет! – шепчет Игорь. Затем уже орет во все горло: – Братцы, ну положите ружья, ну воевали ж вместе! Я был под Танненбергом, а вы?!

Сверху кричат, затем цокает по ступеням граната и обращается во взрывной хлопок, шарахающий по башке и ужасно слепящий. Но Клим ориентируется, подбирает ружье, выпавшее из рук милиционера, корчившегося на спине. Клим вгоняет патрон и стреляет ему в лицо, потом второму и находит в углу, рядом с дохлыми крысами, третьего. Паренек вот-вот встанет, но еще протирает глаза уцелевшей рукой, другую раскурочило взрывом. Клим перезаряжает и убивает его, забирает люгер, проверяет магазин и ступает наверх.

– Стой! Зачем убивать?! Сбежим – да и все! – кричит ему Игорь.

– Не, братец, то сволочь красная, ее искоренять надо, иначе житья не будет.

– Эсер, что ли?

– Вольный человек, – отвечает Клим и взбирается по ступеням, стреляя из люгера.

Игорь фон Крейт выходит чуть позже, удостоверившись в отсутствии пульса у каждого. Наверху лежит милиционер и окровавленный капитан на животе – Клим стрелял в спину. Теперь он курит и прикладывает к губам тонкую книжицу в черном переплете. Шепчет. Рядом с ним стоит Рита, на ней пальто и грубые сапоги; на голове ее не какая-нибудь шляпка, но вязаная теплая шапка, подбитая свалявшимся мехом.

– Жакет продам, – говорит Клим. – Но сначала тикать надо. Мы в сторону Читы поедем, потом к Маньчжурии. Но поезд нам заказан, искать будут – и найдут. Так что придется окольными. Доберемся до царских офицеров, полегче станет. Ты с нами?

– Убивать-то ты мастак, – мотая головой, сокрушается Игорь. – Куда сейчас двинем?

– На юго-восток, через леса и поля, в деревнях побираться будем. Деньги с каждым днем обесцениваются, так что закупим муки, сахара, спичек и лекарств. Коней из подводы возьмем.

– Их тут две штуки. И те хилые.

– Будет третий. Или тебе дормез подавай, ваше сиятельство? – Клим сплевывает, чешет шрам и продолжает: – Перевели дух? Ну, тогда прыгайте на коня да скачите за город. На юго-востоке будет деревенька Силки, там встретимся часа через три. Бери девку, сажай на лошадь.

– А если тебя схватят? – спрашивает Игорь.

Клим отмахивается, отвязывает коня от подводы и, оседлав, скачет вглубь города. Игорь справляется со второй кобылой и помогает Рите усесться, походя интересуется:

– Где гранату надыбала?

– Все сбережения спустила, у Прохора в загашнике нашлась. Вас выручить хотела. Они ж сюда полгорода свезли, тут гиблое место, призраки так и бродят, – отвечает Рита.

– Ну, боевая, пригодишься, – смеется Игорь и залезает на кобылу позади Риты, и так он ощущает ее ласковый и чуть кисловатый запах, смесь выскобленной с мылом кожи и пота. Покрутив кобылу, Игорь выбирает направление, пришпоривает. Кругом тьма и странные звуки из подворотен, гудит паровоз, вдалеке чадит заводская труба, вываливая в серое небо густой дым.

4

Подобный сон называют липким, но Фома не прочь окунуться глубже и побыть в нем подольше. Проснувшись, он осознал, что страшно замерз – тело вымокло от пота, футболку хоть выжимай. Поднялась температура. Фома переоделся, сменил постельное белье, любезно оставленное горничной в номере, и зажал под мышкой градусник.

Кашлял страшно, от слез покраснели глаза. Градусник показал тридцать семь и пять, ехать поутру невозможно, не осилит. Фома выпил таблетку парацетамола и попытался заснуть, но не смог. Включил телевизор, висевший в углу на кронштейне. Несмотря на простуду и хреновое самочувствие, ему захотелось секса. На «Культуре» мелькали кадры из фильма «Лоуренс Аравийский». Картинка была блеклая, и казалось, что Питер О’Тул щеголяет по снежной пустыне. Фома этот фильм не смотрел и сейчас тоже не собирался, к тому же верблюды его не возбуждали. Менялись каналы – мелькали цветные отблески на светлых обоях, отражения падали на кофейный стеклянный столик. Фома вылез из-под одеяла, по коже побежали мурашки; присел на подоконник, открыл форточку и рассмотрел трассу. Машин не много, но и не мало. Фонари светили тускло, и Фома, как ни щурился, так и не разобрал возраст тех пьяных парней, что шли, обнявшись, по краю тротуара.

Наткнулся наконец на старенький комедийный боевик «Конвоиры»[2]. Середина фильма, и скоро – если память не изменяет – начнется эротическая сцена. Таблетка действовала, и Фому снова прошибал пот. Третьего комплекта белья у него нет, и потому Фома решил потеть, не кутаясь в одеяло, вытираясь жестким полотенцем и всячески обветриваясь. О жене он не вспоминал, зато думал о мемуарах неизвестной женщины, доверившей его деду подробности своей жизни. Их достоверность смущала Фому. Он сомневался, что девочка, жившая во времена Гражданской войны, могла дотянуть до сегодняшнего дня. Если в рассказе ей восемнадцать, то сейчас не меньше ста двадцати. Или они на пару с дедом сочиняли роман? Такого сюрприза от старика ждать не приходилось – не в его правилах: художку не уважал, только научные работы. Толстого и Достоевского знал, но хмыкал, когда их упоминали, а потом сообщал, что от смотрителей в метро пользы больше, чем от паршивых классиков. С дедом, разумеется, в спор не вступали, потому что он мог огреть утюгом, как случилось однажды, когда Фома заявил, что собрался изучать историю. Но вскоре передумал и очутился на экономическом факультете. Впрочем, с финансами он так и не поладил.

«Конвоиры» приближались к заветной сцене, но Фому потянуло в сон. Вдруг телик погас, и Фома проверил светильник – без тока. Фома вытерся полотенцем и приготовился провалиться в очередной сон, каким бы он ни был. Почти двадцать лет его преследовал один и тот же кошмар: сгорающая машина, ржущие от страха кони и полная безразличная луна. За стенкой послышалось какое-то шуршание. Слов Фома не различал, понадеявшись, что будет засыпать под чей-то бурный секс, но там стихли. Фома заснул и видел сны, но наутро вспоминать их не захотел.

5

На завтрак Фома съел омлет, запив его растворимым кофе. Простуда ушла, но оставила слабость. Рядом с ним обсасывал подгорелый тост беззубый старик в модной кепке. Он наклонил голову, пытаясь откусить, и кепка упала в тарелку с вареньем. Старикан отряхнул вещь так, будто она была в песке, а не в липком джеме, и снова нацепил на голову. К нему подсела улыбчивая девушка, вероятно внучка. Фома подслушивал, потому что она рассказывала о сказочном крае, где старику будет не одиноко. Назвала пансионат «Рябово», и Фома понял, что там-то он вчера и побывал. Старикан дожевал тост и соскреб ножом остатки варенья. На его кепке застыло клубничное пятно. Дедок кивнул, дав понять, что согласен.

В столовую ввалился мужчина: абсолютно безволосый и чересчур бледный. На шее его змеились обрывки татуировок. Фома не сразу его узнал и, когда определил в незнакомце старинного друга, вскочил и раскинул руки. Они сердечно обнялись.

– Прикатил и даже не позвонил! Вот говнюк! – сказал татуированный.

– Тиктак, ты чего такой бледный?!

– Я ж упырь, забыл, что ли?!

Они заржали и поспешно вышли.

Дед фыркнул и взглянул на девушку в последний раз перед тем, как допить свой цикорий и свалиться между столами с ишемическим ударом.

Тиктак рулил древней «субару», на отдраенной приборке которой можно было запросто разглядеть свое отражение. Тиктак лыбился и молчал, разгоняя движок.

– Как нашел меня? – спросил Фома.

– Марина доложила. Деда нет, и хату продали. Друганов у тебя тут только я. Значит, в гостишке. А выбор у нас небольшой.

– Ну, чисто Пуаро, – усмехнулся Фома и спросил: – Бабу завел? Тачка блестит.

– Не, для Юляши марафет.

– Часто видитесь?

– Марина не запрещает. Освобождаюсь – и забираю дочурку к себе. Ей девять – лучший возраст. Сообразительная, знаешь.

– Учится на отлично?

– Тройки по математике. Но мы подтянем.

Вышли у бывшего кинотеатра «Октябрь», классицистического здания с белыми колоннами, испещренными трещинами. Вывеска переменилась, превратившись в неоновый проспект с комичной надписью «KFC», что означало «Kostugay Fight Club». На входе топтались несколько верзил, приветственно кивнувших Тиктаку.

В фойе духота, а в зале теперь установлен ринг с бортами из прессованного сена. От ринга концентрическими кругами расходились ряды кресел, удобных на вид. Над ареной завис огромный монитор, а в углах бездельничали унылые прожекторы. Белое полотно, на котором лет сорок назад крутили «Неуловимых мстителей», задернуто багровыми драповыми тканями.

Тиктак позвал друга за стол, принес содовую и попросил у официантки что-нибудь перекусить.

– Чье королевство? – спросил Фома, осматриваясь.

– Болтают, что Дафур у столичных выкупил.

– Все сцепиться с ним хочешь?

Тиктак кивнул, хлебнул содовой и воззрился на Фому с подспудной тревогой. Спросил:

– Размышляю вот, раскрываться или нет? Но сначала скажи – как поживаешь? Женился?

– Есть такое, – признался Фома.

– И на свадьбу не позвал. Подлец!

– Узким кругом отмечали.

– Фотки в интернете видел. Жена ничего у тебя, красивая. Как зовут? Милана? Красивое имя, восточное.

– Цыганское – хочешь сказать?! Видишь, это карма! – усмехнулся Фома.

Официантка принесла тарелки с куриными сэндвичами и картошкой фри.

– Бляха, опять за старое! Выяснили же, что ты не при делах!

– Так точно, – кивнул Фома. – Только отец так и не поверил и пошел на принцип. Суд ему – одно. А батя, родной, мать его, человек, – другое!

– Винит тебя?

– Предал анафеме, отрекся! Нет у него больше сына. Общаемся по факту и по праздникам.

– Я своего папаню вообще не знаю, – сказал Тиктак. – Мамка сочиняла, что его отправили на Луну вместе с Гагариным.

– Помню. И там ему марсиане выдали новую жену и сделали своим королем.

– А я мелкий никак понять не мог, откуда, бляха, на Луне марсиане взялись?!

Они посмеялись. И после паузы Тиктак спросил:

– На фига женился-то? От большой любви?

– У нее дядька был шишкой в правительстве, мог устроить. Но его сшиб инфаркт. А у нас ипотека, кредиты. Мне от дедовской хаты пара сотен перепала – на ржавый «логан» только и хватило.

– За расчетом погнался – и пропустил хук в челюсть! – назидательно сказал Тиктак и, будто дирижер палочкой, поводил по воздуху недоеденным сэндвичем. – Грустный ты, а я тебя рассмешу. Хочешь?

Фома кивнул.

– Бегаю я, как обычно, в лесу, утро – туман, вокруг ни души. И – фигак, в пруду, том, что около неприведикамня, кто-то плавает. Сам знаешь, там места-то глухие, в воде змеи, грязь, никто там не купается. Я спрятался за деревом и наблюдаю. Волк плывет – натурально, как псина. Но крепкая, здоровая такая и седая, старость или что – не знаю. Отвлекаюсь я, значит, на телефон – пришло уведомление – и гляжу снова, а там из воды худущий высоченный белый человек выходит. В смысле, кожа у него как мел. И волков след простыл. Понял, к чему я?! И этот мужик отряхивается, точно собака, и шагает в лесную глушь. Я офигел и дал оттуда деру. Не знаю, может, экстремал какой, но волчара-то куда подевался? Говорю, в лесу нашем оборотень завелся.

– Что делать будешь? – спросил Фома серьезно.

– Поймать бы. Но позже, завтра дерусь.

– С кем?

– Чушок один. Ван Гог. Ему ухо оторвали, теперь понтуется.

– Я-то чем помогу? В смысле, с оборотнем твоим?

– Вдвоем оно сподручнее как-то, нет? – пожал плечами Тиктак и доел сэндвич.

Фома кивнул и призадумался. Ответил, что останется в гостинице и посмотрит бой Тиктака.

– Поставить можешь, у нас тотализатор есть, – сообщил Тиктак и глянул через перила вниз на будку, что была и кассой, и бухгалтерией одновременно. – Коэффициент два к пяти, но поднять на пиво запросто.

– Сколько ставить?

– Не дрейфь, – заверил Тиктак, – этого безухого прыща я размотаю на раз-два, тиктак – и в дамки! – Он белозубо улыбался, дантист был у него что надо.

– Тима, ты уверен или бахвалишься? – Тиктак все-таки был Тимофеем Табачуком, но редко кто напоминал ему об этом. «Тима справится, Тима не из выпендрежников!»

Официантка забрала пустую посуду и заявила, что Тиктак победил в пяти последних боях. Что безухий не самый грозный соперник, но Тимоша их не недооценивает. Фома признался, что готов профукать пару тысяч, и вдруг спросил:

– Как там Света Поливанова поживает? Замужем, не в курсе?

Свету Поливанову он знал много лет, они встречались, когда учились в универе. После университета вроде бы разбежались, но как-то неуверенно. Света пыталась зацепиться в большом городе, но не срослось, и она вернулась в Костугай. Виделись Света с Фомой нечасто, но каждый раз бурно: ругались, трахались, ревели. У них была хрупкая любовь, как елочная игрушка; порыв ветра – и все вдребезги.

Отмолчавшись, Тиктак сказал, что два года назад Света умерла от сучьего ковида. Попала на ИВЛ, но не справилась. Задохнулась. Неужто никто не сообщил?

– На похоронах был? Где она лежит? – спросил потускневший Фома.

– Мы с ней редко общались. У нее сестра младшая. Наверняка она знает.

6

Фома ночевал в гостинице, оплатил еще двое суток по кредитке, забрал со стоянки машину и позвонил жене. «Да, милый. Я в тренажерке. Ну? Когда обратно?» – «Слушай, тут такое… в общем, дело есть… Я побуду еще немного». – «Чего?! А я как?! Важное что-то? По работе?» – «Точно. Надо бы дождаться одного человека, он директор компании». – «Начну ремонт. – Она споткнулась на беговой дорожке и выругалась, добавив, что еще чуть-чуть, и точно бы разбила нос. – Начну без тебя. Руки чешутся. Не пропадай там. Целую». – «И я тебя. Пока». Фома выдохнул так, будто отпросился у матери на выходные в поход. Собрался вбить в навигаторе адрес Светы, но не вспомнил. Придется плутать по памяти.

Дом Поливановых Фома нашел быстро, проехав вхолостую всего пару улочек кооператива. Буро-багровое строение с покатой крышей ограждалось прозрачным клетчатым заборчиком, во дворе торчала будка, и рядом с ней спала привязанная овчарка. На покатой крыше вместо флюгера вертелся космонавт. День был безветренный, и космонавт замер, устремляя взгляд куда-то на восток. Фома вдавливал звонок и уже решил, что ему не откроют. Зад машины выглядывал из-под навеса, облепленного плющом, и Фома предположил, что внутри все же кто-то есть. Оживилась кавказская овчарка, осмотрела Фому и зевнула; ей досаждало вылезшее из-за облаков солнце. Скрипнула входная дверь, вышла растрепанная темноволосая девушка. Ее футболка измялась, а бордовые спортивки растянуты на два размера. Девушка поправила круглые очки в красной оправе и уставилась на незваного гостя, призывая жестом собаку не дергаться.

– Тебе чего? – спросила она.

– Привет. Та ли ты девочка, что собирала ядовитые грибы и голосила, когда взрослые выбрасывали твои старания в мусорное ведро? Без бороды, может, да с вьющимися волосами и узнала бы? Или линзы ни к черту?

– Ты мои линзы не трожь, утырок! Собаку спущу!

– Герда лет сто как помереть уж должна, а все стережет, – улыбнулся Фома.

– Бессонов?! Бес, сволота! Как же ты раздобрел, блин! Заходи, чего стоишь! – Она открыла ворота и впустила старого знакомого. – Чай, кофе? Ты на машине? Коньяк есть.

Герда проводила их ленивым взглядом и уложила голову на лапы. Облизнулась. Приближалось время обеда.

В гостиную они не пошли. Полина бегло бросила, что приходил клининг и отдраил там все мама не горюй. Больше она туда не суется. Диваны и кресла закрыла целлофаном, как и широкий резной стол со стульями. Пользуется она только кухней и своей комнатой на втором этаже – там много солнца и легче дышится.

– После смерти Светы мне здесь неуютно, – сказала Полина. – Ты, кстати, чего на похороны не явился? У вас же любовь-морковь была, пока ты не чокнулся и не послал все к чертовой матери.

Фома не ответил.

Они уселись на кухонных стульях, плотно обхватывающих спину. Было довольно удобно, и Фома подумал, что неплохо бы обзавестись такими же. Спустя секунду он вспомнил, что Милана уже заказала авторские стулья по бешеной цене.

Полина разливала по чашкам чай:

– Света мучилась страшно! Я тоже отболела: повалялась с температуркой, нюх потеряла, слабость сшибала жуткая. Знаешь, после ковида я как будто головой трахнулась. Мозги набекрень. И Светина смерть еще. В общем, жизнь резко изменилась. Как говорится, существовать – значит изменяться, изменяться – значит взрослеть, а взрослеть – значит бесконечно создавать себя. Бергсон херни не скажет.

– Я не знаю, кто такой Бергсон, – признался Фома.

– А мог бы просто кивнуть и сменить тему. Теперь я думаю, что ты тупое, неотесанное быдло без целей, надежд и мечты. – Полина улыбалась и хлебала чай из большой кружки с изображением Дарта Вейдера. Она сидела на стуле, поджав одну ногу и обнимая колено второй.

– И кто он такой, этот Бресон?

– Брессон – это французский динозавр. Он снимал скучные фильмы про священников, браконьеров и партизан. А Бергсон – это философ, ставивший жизнь выше всего на свете, выше духа и выше материи. Жизнь возводится в неприкосновенный Абсолют, и она есть Космос, точнее, его часть. Но я не про Гагарина, тут понятие более широкое.

– Ничего не понятно.

– Всегда мне это нравилось в тебе, бес, – она подковырнула ножом горячий хлеб из тостера, намазала его маслом – оно сразу начало таять – и уложила несколько кусков колбасы. – Подкупало, что не стыдишься быть идиотом. Завидная черта. Дурацкая в плане самопрезентации, конечно, но искренняя.

– Не зови меня бесом. Звучит по-детски, как в дурацком фильме каком-то.

– Ты будто потух, – проигнорировав просьбу, заметила Полина. – Неужели так начинают стареть?

– У нас шесть лет разницы, не преувеличивай. – И после некоторой паузы он спросил, где похоронена Света.

>>>

Пока Полина выгоняла из-под навеса свой «Крайслер 300», у крыльца материализовался человек, Фоме уже знакомый. На сей раз он был не в трусах, а в джинсах, но плащ так же расстегнут и болтался, как на вешалке. Аркаша харкнул и позвал Полину, причем окликнул по-хозяйски, деловито: «Поля, ведьмочка моя, куда ты намылилась?!»

Полина заперла ворота и схватила Аркашу за волосы. Он взвыл и припал на колено. Поля чмокнула свою ладонь и приложила ее к Аркашиному лбу: «Иди с миром, полудурок. И приходи только тогда, когда я тебя позову!» Аркаша как бы кивнул, и Полина выпустила его. Тявкнула Герда, но тут же успокоилась. Вскоре «крайслер» уехал, и Аркаша поднялся на обе ноги, отряхнулся и швырнул в овчарку мелкий камушек, скорее от обиды, чем со злости.

Под припекающим солнцем сохли свежие кресты, пестрели пластмассовые цветы на могилах, которых было не счесть. Полина встала у холмика, заваленного фальшивыми гвоздиками. Улыбаясь, с мраморного памятника на них смотрела Поливанова Светлана. Фома закашлял, но унял приступ и утер выступившие слезы.

– Почему все-таки на похороны не приехал? Струсил? – спросила Полина.

– Я не знал. Только вчера Тиктак просветил.

Они простояли так минут десять, ничего не говоря. Солнце жарило в спину, Фома вспотел, устал и рассердился, но на что или кого именно – так и не понял. Полина переминалась поблизости и не торопила. Фома не вспоминал об их со Светой отношениях: сексе, мечтах, ссорах. Почему-то он обдумывал мемуары Харитки. Фантазия его разыгралась, он додумывал ее историю. Харитка уехала с тем бравым разбойником, но куда? И вышло у них что-нибудь или нет? Быть может, ее усатого красавца зарубили шашкой в какой-нибудь пьянке? А бедную девчонку отдали красным? Или в бордель? Света по-прежнему улыбалась Фоме. Еще не меньше века она будет улыбаться каждому встречному. Завибрировал телефон – сообщение от Тиктака. «Бой назначен. 20:30. И не забудь поставить – отобьется».

– Ну что, пошли? – ожила Полина.

– Стыдно, но почему-то я не скорблю, – сказал Фома.

– Потому что у тебя другая баба. С кем трахаешься – та к сердцу и ближе!

В машине Полина рассказала о второй сестре, с которой ей не довелось встретиться, потому что та умерла раньше ее рождения.

– Ирина. О ней маманя вспоминала редко. Честно говоря, даже фоток не осталось. Словно Ира стала фамильным проклятием. У нее был рак мозга. У ребенка, блин!

– Жесть какая-то, – ляпнул Фома и осекся, но Полина спросила: – В смысле?

Пришлось объясняться.

– Семейство ваше: Ирина, Света, мама, батек – никого больше нет. Ты, выходит, одна осталась.

Полина поморщилась. Да, она последняя Поливанова. И новых членов фамилии, судя по всему, не предвидится, не предвидится.

За поворотом, вынырнув из-за соснового бора, возникли высокий забор и распахнутые ворота с вывеской «Их засаг хууль». Тут же мелким шрифтом перевод: «Закон великой власти». На въезде топтались вооруженные боевики; черепа этих смуглых мерценариев были выскоблены, на грудь спадали нечесаные бороды. Поля показала паспорт, объяснила, что она фотограф и завтра будет снимать свадьбу молодоженов. Наемники кивали и ухмылялись, потом проверили багажник с фотооборудованием и пропустили.

– Секта Дафура? – шепотом спросил Фома. – Не хило разросся его тщедушный хуторок!

– Хуторок! Ха-ха! Сомон-Ясак, вообще-то. Отдельная административная единица! Так что будь вежливым, бес. – Она запнулась и спешно добавила: – Сорри! Просто помалкивай и прекрати на всех таращиться.

– Зачем мы сюда притащились, если свадьба у тебя завтра?

– Надо кое-какие мелочи обсудить, но по телефону неудобно. Фотки с примерами показать. – Она припарковалась. – Я профессионал. Причем недешевый. Хватит ныть, я мигом.

>>>

Поселок Сомон-Ясак зачинался на остатках леспромхоза, землю которого выкупил Дафур. Все постройки и коммуникации тоже вошли в лот, так что на первых порах было где разместиться. Дафур организовал совет из шестерых уважаемых в городе и, что важнее, самом поселке людей. Каждый из них занимался направлением, способствовавшим процветанию Сомона. Вливались сюда и восточные инвестиции, Сомон-Ясак выигрывал международные гранты и разрастался, забирая новые земли.

В поселке протекала речушка, из нее пил местный скот. Фермеры разбили плантации на земле, занимаемой раньше лесами. В центре поселка без постамента возвышался гранитный, выкрашенный в черную краску памятник азиатскому воину – жестокому, но справедливому хуну[3] в овечьей шубе. На окраинах поселка пустовали два субургана[4], нужные, скорее, для привлечения паназиатского капитала. В Сомон-Ясаке выстроили современную школу, детский сад и Дом творчества. Наладили солнечные батареи и небольшую торфяную котельную. Торф добывался свеженьким заводом, собранным за месяц на цыганских болотах; Дафур отнял землю у тамошних баронов. Наконец, всего пару лет назад Сомон-Ясак осмелился связаться с военными и попросил арендовать законсервированную военную часть, наблюдавшую тридцать лет назад за притихшим небом. Спустя год волокиты Дафур получил разрешение и освоил забытые просторы, приспособив их под склады для зерна и овощей, выращиваемых в теплицах поселка.

Дафур не пускал в свою вотчину сетевиков, доверив торговлю местным; так в поселке появились цирюльни и швальни, скорняки и торговые лавки. На берегу пыхтела гидростанция; пристань встречала и провожала рыболовецкие судна, промышлявшие не только на Выкше, но и в притоках и на озерах. В больницах трудились лучшие врачи региона, переметнувшиеся сюда из-за климата и солидной зарплаты. Выстроенный Дафуром Город Солнца обходился без пятен и множился, насчитывая уже две с половиной тысячи душ, что составляло примерно три с половиной процента от населения Костугая. Омрачали Дафура только две вещи: невозможность дальнейшей экспансии и вытекавшая отсюда затянувшаяся грызня с крепостью соседнего берега, где правили братья Заруцкие.

>>>

Полина попросила подождать и нырнула в юрту, украшенную на вершине красным флажком, слабо трепыхавшимся на ветру. Потом Фома узнает, что это жилище невесты. Пока он коротал время, к нему подкрался горбатый паренек и врезал ногой по заднице. Врезал не сильно, но от испуга Фома вскрикнул и озверел. Горбатый дико заржал и ломанулся в проем между жилищами, оборачиваясь на Фому, пустившегося в погоню. Они петляли и оббегали гулявших кур, пока горбатый не споткнулся о выпирающий из земли корень и не угодил мордой в лужу. Фома, потный и злой, приложил его носком туфли, горбун взвизгнул. Фома лупил его и не замечал обступивших их людей, как и квадратного кряжистого мужчину, пробравшегося сквозь толпу и оттолкнувшего обидчика от болезного коротышки.

– Чего творишь, скотина?! – крикнул мужчина; черная мантия его развевалась, как плащ.

Фома вышел из транса и осмотрелся. Поняв, что натворил, он куце извинился и помог горбуну подняться. Тот хихикал и потешался, даже не отряхнулся от грязи, протер лишь глазенки и был таков.

К Фоме подбежала Полина, сомоновцы вяло разбрелись по своим делам. Дафур ждал объяснений, безмолвие затягивалось. Ворота Сомон-Ясака встретили нового гостя – сине-белый УАЗ с проблесковыми огнями, но без сигналов. Дафур отмахнулся от Фомы и направился к полиции.

– Что ты тут устроил, дебил?! – зашипела Полина.

– Горбатый урод меня пнул.

– Местный сумасшедший, на него всем похер!

– Мне-то откуда знать?!

– И сразу ногами херачить! Ты в своем уме?!

Не ответив, Фома посмотрел в спину уходящего мужчины. Спросил:

– Дафур, что ли?

– Что ли, придурок, – фыркнула Полина и поволокла Фому за собой, как мамаша тащит нашкодившего школьника.

Дафур и полицейский спорили, Фома на них почти не смотрел. Но тут капитан полиции заметил его и, перебив Дафура, крикнул: «Эй, Фома! Ты, что ли?!» Извинившись, капитан резво обогнул колодец и сердечно обнял Фому. «Тема Дюков! Ты растолстел, брат!» – сказал Фома, обрадовавшись. «А-а, всё бабы виноваты. Раскормили! Какими судьбами у нас?» – «Ты на службе? Не отвлекаю?» – «Черт. – Он призадумался, посмотрел на Дафура, к которому присоединилась странная женщина, укутанная в фиолетовый палантин. – Вообще-то, тут работенка, да. Но ты подожди меня, а? Чутка совсем, я тут быстро». – «Даже не знаю». – «Я знаю. Сегодня у Тиктака бой. Виделся с ним? Ну конечно, вы ж не разлей вода. Короче, закончу дела, и поедем в клуб. Бахнем вискарика, поболеем за друга». – Артем Дюков хохотал и хлопал Фому по плечу. Светлые кудри прилипли к потному лбу, и Артем нервически промачивал его носовым платком. «Убили кого?» – мотнул Фома в сторону терявшего терпение Дафура. «Ш-ш, потом расскажу. Ну что, ждешь?» Фома попытался найти взглядом Полину, но не вышло. Ушла, решил он, и согласился подождать друга.

– Кто-то скот травит, – сообщил Артем, пока они выезжали на его служебном «патриоте» из поселка. – И вообще-то, я следак, а не опер и на такую ерунду бы никогда не дернулся. Но тут два человека откинулись, трагедия. Пришлось брать тачку и мчать к его святейшеству Дафуру. Видал, чего они отгрохали? Городище целый, какие-то Врата Эдема! – Он посмеялся и сменил тему: – Чего в Костугай-то прикатил? Соскучился по местам юности?

– По работе приехал. – И снова в нем проснулся навязчивый кашель.

– Бронхит? Пастилочку дать? – предложил Дюков.

– Лучше пулю в лоб, – без тени иронии попросил Фома.

– Пули у нас подотчетные, брат, – и, подождав, когда другу полегчает, продолжил: – разборки, короче. У Дафура и Заруцких. Заруцкие на Сермяжках себе ферму отгрохали, картошку выращивают, морковку и травку всякую. Я уж не суюсь, мне геморрой противопоказан. Что растят – то на нужды пансионата стариковского отдают. В общем, Дафур предъявляет права на острова, твердит, мол, купил его вместе с леспромхозовской землей, документы в нос тычет. В суде, правда, в подлинности бумажек сомневаются. Дафур и пакостит, братья Заруцкие отвечают. Но до смертного греха еще не доходило. В этот раз придется запариться.

Фома задал мучивший его последний час вопрос:

– Тём, скажи, откуда у Дафура власть и бабки?

– А хрен его знает! – крикнул Артем, припарковался напротив клуба и закурил. – Видал женщину рядом с Дафуром? Лысая и страшная такая. Она у него вроде шаманки, будущее видит. Говорят, она подсказывает, где деньги найти, куда вложить и что купить. Местность эту для поселка тоже она насоветовала. Ванга эта уверена, что травит скот Аркадий Заруцкий, и бормочет что-то про длинную цепь и заговор. Ну, понял? Сумасшедшая! Правда, Дафур так не думает, в рот смотрит и к шепоту прислушивается. Веришь в мистику? И я не верю. Пошли бухать!

В клубе громыхала музыка, стелился запрещенный кальянный туман. Фома поставил пять тысяч на Тиктака, и они с Дюковым устроились на балконе. Вид на арену открывался идеальный. Под яркими софитами желтели стога сена, вокруг них толпились предвкушавшие представление зрители. Тема тараторил про тренды, про UFC и моду на бои без правил. Раньше пацаны мечтали стать футболистами, играть за «Реал», сокрушался Дюков. А теперь дерутся и борются, им не дает покоя слава Хабиба и Коннора. Фома назвал Порье и Адесанью, и Дюков закивал, соглашаясь, но заметил, что эти бойцы хоть и великие, но мальчишки замечают только то, что блестит. И тут он вспомнил несколько вызовов на подростковые драки, один паренек даже погиб – сердце остановилось после броска через бедро. Убийца – недалекий прыщавый болван – нынче мотает срок в колонии для несовершеннолетних.

Соперник Тиктака выглядел устрашающе: коренастый, безухий и злобный. Но ему хватило трех пропущенных джебов, чтобы уйти в нокдаун. Во втором раунде Тиктак завершил бой, нокаутировав лже Ван Гога мощным апперкотом. Фоме выдали выигрыш, и часть пришлась на инвестиции в крепкий алкоголь – парни отмечали победу и спонтанную встречу.

Их завлекали две надушенные люксовым парфюмом проститутки. Фома сглотнул, по его телу прошла дрожь, возникла легкая эрекция. Но Артем грубо их прогнал и попросил больше не соваться.

– Прикиньте, у меня маньяк завелся, – весело сказал Артем. – Два трупа. Оба – бомжи какие-то. Но бомжи на редкость здоровые. Одного нашли неделю назад. Второй позавчера всплыл. Буквально, бляха, из Выкши выловили недалеко от «Комналуна».

– С фига ли маньяк-то сразу?! – спросил Фома.

– Почерк, бляха! Сам посуди: бомжи, одного возраста – примерно сорок – сорок пять, здоровое бычье. Чудеса.

– Чего ты к их здоровью прицепился? – возмутился Тиктак.

– Это не я, это патологоанатомы. Вскрыли и охерели! Только вот не все органы на месте были. – Артем сделал театральную паузу, выпил и продолжил: – У обоих причем. Первый – без селезенки. Второй – без печени.

– Оборотень! Та сволочь лесная! Помнишь, я тебе рассказывал?! – спросил Тиктак.

– Ага. Удавила, вырвала органы, потом аккуратненько зашила и в речку бросила? Какой щепетильный у тебя оборотень получается! Нет, братец, тут человек орудовал, причем умелый и наглый.

– Следствие зашло в тупик? – съязвил Фома.

– Тупик – это птица такая, видал? Твоя рожа на нее похожа. – Они посмеялись, и тогда Артем ни с того ни сего сказал: – Дафур помнит, как ты его родственничка спалил. Знаю, что ты там ни при чем, но вождь босоногих думает иначе. Интересовался сегодня – ты это был в поселке или он обознался. Я посоветовал ему жить сегодняшним днем и мечтать о светлом будущем. Но ты имей в виду, братец.

Троица курила на крыльце клуба: Фома ловил запах сигарет и поскуливал, Тиктак был к табаку равнодушен, зато Артем смолил от души, футболя пустую банку из-под пива. Рядом с ними образовалась компания из шести недовольных и агрессивных парней, разодетых в худи и поигрывавших цепями. Парни городили, что центр – их территория и за проход нужно платить. Дюков, сдерживая смех, тыкал пальцем на свои погоны, но пацаны игнорировали послание. Тогда Тиктак оттеснил капитана полиции и скрутил заднее сальто, встав на ноги. И спросил: кто может так же? Зазвенели цепи и встревоженные голоса. Тиктак полез в карман спортивной сумки и вытащил потертую Библию. Вытянув ее, как крест перед вурдалаком, он заговорил нараспев: «Если Иисус способен воскресить, то и умертвить способен. И не убоится Иисус никого из смертных, никого из властных и мздоимцев! Нет предела для Иисусовых чудес и стараний! Как и для страданий, какими бы трудными они не были! И только одного боится Иисус – демона из реки Ахерон, что восстал и ныне бродит по миру, собирая души и зубы грешников. Иисус знал, как отличить злой дух! Но демон был хитрее и, когда ему грозила кара Божья, оборачивался задним манером и становился всесильным и невидимым!» Он замолк, и один из парней замахнулся на него цепью, но Тиктак поднырнул под его руку, выбил оружие и ладонью припечатал по носу так, что хлынула кровь. Другие переглянулись. Тиктак закончил тираду: «И стал демон человеком». Парни пошептались и попятились, растворяясь в ночи. Промчалась с шумом пожарная машина. Вдалеке именинники запускали сиротливые фейерверки. Фома и Дюков хохотали вместе с охранниками клуба, вышедшими перекурить. Тиктак убрал Библию и тоже посмеялся. «Что это было, Тима?!» – спросил Фома. «Ничего особенного, – усмехнулся Тима, – Евангелие от Тик-така. Хватит ржать, вызывай такси». Фома хотел остаться в гостинице, и располагалась она неподалеку, поэтому он решил пойти пешком. Дюков сел за руль, предложил Тиктаку подвезти его, но тот отказался, заметив, что товарищ капитан вдрабадан. Дюков отмахнулся, поманил пальцем знакомую проститутку, посовещался с ней и кивнул в салон служебного «патриота», предлагая совместное продолжение пятничного вечера.

7

Фоме звонил суровый человек: «Фома Бессонов? Меня зовут Константин. Тебе нужно сегодня съездить в пансионат „Рябово“! Возьми тетради с записями, которые вел дед. Я приеду через час». – «Зачем? И кто вы?» – «Тебя хочет видеть Рита Евгеньевна, фамилия ее Раум, но, возможно, ты читал записи и там она Сапрыкина». – «Реально?! Она жива?» – «Жива и хочет с тобой говорить. Будь готов через час». – «Я живу в гостинице…» – «„Березка“, знаю я», – гавкнул в трубку и оборвал вызов Константин.

В пансионат его отвез Заруцкий-старший, тот самый псевдопоп, внушавший грешным старушкам про милость неведомого мангыса. Весь путь он молчал и хмурился, с недоверием поглядывая на пассажира.

Расположились они в просторной гостиной на втором этаже пансионата; в углах устроены два камина, обрамленные малахитом, на потолке лепнина. Стены выкрашены в светло-зеленый, цвет умиротворяющий, такой, должно быть, используют в психлечебницах. Фома сел на неудобный стул, стоявший напротив широкого кресла, в котором восседала Рита Евгеньевна Раум. Она была одета в черное платье, на плечи наброшен оранжевый шарф; платиновые волосы аккуратно убраны в хвост, открывая величественное лицо. Костя, которого все называли Христофор, исчез: поцеловал Рите сморщенную тыльную сторону ладони и был таков. Рита долго всматривалась слепыми глазами в гостя. Фома вспомнил ее – пару дней назад в парке пансионата она прошла мимо и пожелала ему вылечиться ихором.

Спрашивать о сути встречи он не торопился, просто ждал первого хода с ее стороны.

– Вот что, – сказала Рита твердо. – Борис был человеком надежным. Он согласился помогать мне с воспоминаниями, и мы что-то написали. Но это лишь часть. Мне же хочется рассказать все. Борис умер, и я очень горевала: такого собеседника еще поискать. Ты любил своего деда?

– Я не был на его похоронах, а на деньги с проданной квартиры купил вонючий драндулет, – ответил вдруг Фома и продолжил: – Дед научил меня водить и рыбачить, благодаря ему я полюбил историю, но почему-то не стал поступать на исторический и теперь страшно жалею.

– Говорлив, – заключила Рита.

– Совсем нет! – возразил Фома. – Скромный, даже робкий. Я не болтаю попусту. Сейчас вырвалось что-то. Сам не пойму, зачем так распустился.

– Счастлив в браке?

– Женился по расчету, но просчитался, – сказал Фома.

– И с работой не задалось?

– Что я тут делаю вообще?! Нужны дедовские тетради? Забирайте!

– Ты заменишь деда. Встречаемся каждый день, кроме пятницы и выходных. Христофор иногда будет просматривать, что ты там намалевал. Почерк у тебя сносный или как курица лапой?

– Ноутбук сгодится? Я быстро печатаю, – пробубнил Фома, но приготовился отказаться.

– Сойдет. Только храни копии, если пропадет – ты потеряешь работу.

– За работу платят, – сказал Фома и поднялся с неудобного стула.

Рита приподняла голову, почуяв, что гость встал, и жестом усадила его обратно. Фома подчинился.

– Плата будет. Ты поселишься в моей квартире на Соловьином Ручье. И второе – станешь получать пятьдесят тысяч еженедельно. Исчезнут записи – прощай, синекура!

Фома не знал, что такое синекура, но перспектива легких денег его охмелила.

– Пожмем руки, – сказала Рита и протянула кисть, тонкую, словно птичья лапка, – и на том подтвердим наш контракт.

Фома колебался, но все-таки ответил. Рита кивнула и пожелала начать завтра в два часа дня. Время встречи всегда будет одно и то же. Если Рите изменит здоровье, Фому предупредят.

– Разрешите вопрос, – сказал Фома перед уходом. Рита кивком дала ему разрешение. – Зачем вам мемуары? Вы же не актриса, не политик или популярная певица.

– Откуда ты знаешь? – спросила Рита и добавила: – Просто делай свою работу и не изрекай глупостей. Сверх этого я от тебя ничего не требую.

– Еще вопрос. Деду вы платили? В чем подвох вообще?! Почему я?

– Борис отказался от денег. Подвоха нет, но работа непростая. – Она взяла короткую паузу, и Фома закашлялся. Рита продолжила, перебивая проявление его недуга: – Побудь в Костугае, передохни. Ихор спасет тебя, да только его заслужить нужно. Я буду наблюдать и затем решу.

Успокоив приступ, Фома спросил:

– Что такое ихор?

– Бальзам лечебный. – Вдруг каркнула: – Уходи! Завтра, все завтра!

Константин Христофор Заруцкий ждал его внизу. Предложил подвезти до города, и Фома согласился. По радио играл старый русский рок. Фома не сдержался и все-таки спросил: «Почему вас называют Христофором?» – «После автокатастрофы я крестился и получил божье имя Христофор». – «Вы священник?» – «Не совсем». – «Я слышал вашу проповедь. Такому ведь не учат в семинариях?» Христофор нашелся и ответил, что вера и религия – вещи разные, что многим нужно прощение и все в таком духе. Высадив Фому возле гостиницы, Христофор вручил ему ключи от квартиры, записку с адресом и напоследок сообщил, что к Рите Евгеньевне придется добираться самому.

>>>

Раньше дрались с цыганскими пацанами, Фома нередко получал фингалы и однажды сломал зуб. Цыганские всегда огребали, но возвращались. Вражда длилась и грубела, но причин ее никто назвать не мог. Иногда Фоме казалось, что все они играют в какую-то старую игру, чьи правила забыты и потеряны, а новые никак не выдумываются. В игре рдели задор и боль.

Однажды игры закончились.

Кучерявый семнадцатилетний Бахти задирался, а во время танцев стал подкатывать к Свете. С ним не связывались – болтали, что сам барон его крестный и всячески того опекает. Барон служил в Афгане и Чечне, но чем он там занимался – никто не знал. Поэтому в героизм приходилось верить на слово. И Бахти прослыл главным слушателем и транслятором историй барона. В плату за лояльность барон снабдил Бахти баклажановой «шахой» и допотопным «макаровым». Оружие Бахти вынимал из кобуры регулярно, раздражая вспыльчивых пацанов.

Тогда Фома круто заболел, и дед три дня сбивал ему жар и делал компрессы. Когда температура спала, Фома встретил приятелей, поведавших ему о том, как Бахти хватал Свету за грудь и прижимал в клубе к стене. Света отбивалась, за нее вступились одноклассники, но Бахти вынул ПМ, и все разбежались. Их сложно винить, думал Фома, он бы тоже не стал подставляться ради чужой девки. Через день Фома, набравшийся сил, отправился в цыганский поселок в одиночку, никому ничего не сказав. Он намеревался испугать и намекнуть.

Старая баклажановая «шаха» стояла на задворках поселка возле повалившегося забора. Стемнело, в окнах дома горел электрический свет. Фома прокрался к машине и выломал лючок бензобака. Отвинтил крышку. В нос ударил запах бензина, и Фома зажмурился, чихнул в руку так, что получился писк. Потом он просунул в бак заготовленный отрезок ткани и вытянул обратно. Промокла в бензине. Поменяв стороной ткань, он просунул другой конец и поджег. Не успев дождаться, когда огонь побежит по тряпице, Фома дал деру. Взрыв настиг его в лесу на пути к шоссе.

Выяснилось, что его как будто кто-то видел. Дали смутный портрет. Пришли к Фоме и еще к дюжине парней с его района. Мотив все-таки обнаружился у Фомы, и менты хоть и утюжили его, но без фанатизма, словно убийство цыганского подростка не такое уж тяжкое преступление. Фома узнал о гибели Бахти в кабинете следователя, но ничем себя не выдал. Оказалось, что в тот день Бахти рассорился со своей девчонкой и куда-то пропал на весь день. Фома, конечно, в салон «шахи» не заглядывал. Следствие прервалось, когда в Костугае начались бандитские разборки. Цыганского барона застрелили прямо во дворе многоквартирного дома. Фому отпустили, решив, что цыганенок стал жертвой конкурирующей группировки, но предупредили, чтобы из страны ни шагу. Он и не собирался. Только собственный отец Фоме не поверил и приговорил к вечному остракизму. Срок длится до сих пор.

>>>

Новый четырехэтажный дом, выстроенный посреди двора и замкнутый хрущевками, он нашел сразу. Адрес на табличке и на листке блокнота совпадал – проезд генерала Лавра Корнилова, д. 10, к. 5. Парковка закрытая, и Фома пристроил машину в соседнем дворике, подперев ею старый раскидистый клен.

Войдя в просторную квартиру, Фома распахнул окна. Мебели по минимуму – диван в гостиной и журнальный столик. Книги лежали на полу. В спальне рядом с кроватью ютился сиротливый платяной шкаф. На кухне простенький гарнитур и базовая посуда; чистая ванная комната без изысков – душ да раковина с унитазом. Фома разложил вещи, вышел на застекленную лоджию и вдохнул глубоко и счастливо, он чувствовал себя здесь как дома.

Черный дилижанс – трудности с переправой – рыбья личность – сор из избы – человек в пенсне

В Силках Игорь и Рита напрашиваются пересидеть к одинокому деду; тот чертыхается, чадит табаком и заваривает чай. Продает им съестное, мяса не жалеет, но просит рассчитываться «николаевскими», потому как веры в новое правительство у него нет никакой. Игорь же только рад, он мыслит в противовес, ему от старых банкнот только наплечную сумку жжет, так она и легче станет, и на душе покойнее. Рита играет с котятами, уже не слепыми, бойкими и кусачими. Проходит больше трех часов, а Клима все нет; дед предлагает остаться на ночь, но кровать одна, спать на ней придется валетом. И постельное одно, зато стираное. Рита соглашается сразу, ей привычно с мужиками бок о бок, а вот Игорь мнется, но сон смаривает и его. Дед не задает вопросов, бурчит про мглистые времена и пересчитывает банкноты. Рита засыпает и в дреме обнимает Игоря; на ней грубая суконная рубашка и шаровары, а Игорь лег как есть, не укрывшись одеялом, и замерз бы, если бы Рита машинально его ночью не укутала.

Поутру в деревне гремит экипаж, Игорь прилипает к замызганному окошку и видит черный дилижанс, запряженный парой молодых коней. Правят экипажем двое в тулупах и шапках, только один высокий, тонкий и юный, а второй краснощекий толстый весельчак: он хохочет и дает щелбан юнцу. Спрыгивает наземь и обнимает мышастого коня, гладит нос вороного и кричит кому-то в салон дилижанса. Оттуда выбирается Клим и распрямляет затекшие ноги; кожаный жакет он сменил на овечий полушубок и напялил на лысину шерстяную кепку.

– Под Сызранью разверзся ад, – объясняет Клим, пока они грузят в багаж дилижанса купленный у деда провиант, – красные паразиты ударили по чехам и по царской армии, причем удачно, Чойджал[5] их забери! Эта парочка, – он показывает на юного и весельчака, – вовремя унесла ноги, прихватив транспорт. Какой-то богатей из Америки решил поколесить путешественником промеж фронтов, дома не сиделось идиоту! Франта убили, толстяк по фамилии Риго сам видел.

– Три часа минули еще вчера, – говорит Игорь и укутывается в шинель: утром подморозило, изо рта идет пар, а в лужах хрустит тонкий лед.

Деревенские не высовываются, только гостеприимный дед машет на прощание, будто провожает своих сыновей на фронт. Усевшись в карете, Игорь присвистывает, Рита тоже довольна – не такого удобства она ждала от неожиданного путешествия. Клим мусолит папиросу и командует извозчикам, чтоб шли:

– Парочка мятежная! Вы спаслись от смерти и теперь отдадите должок самому Богу, кем бы он ни был. Ведь это он натолкнул ваши души на мой пытливый глаз! Встретились, разве бывает так в сказках? Только в правде и жизни непредсказуемой. Правьте, любезные отроки, нам потребно тысячи верст одолеть.

– Куда править, Клим? – спрашивает с акцентом молодой Патрик Лингр, двадцать три часа назад видевший себя на кладбище.

– На Саратов, до паромной переправы. С краснобаями уговорюсь. И вот что, устанешь – смело кличь, заменю на вожжах. Нам же в одном котелке бурлиться. – Клим подмигивает Игорю и Рите, которые краснеют и помалкивают; хоть ночь и прошла без ласк и томных речей, но притянуло их шибко, и оба это сознавали.

Диковинный черный дилижанс трогается и выходит из деревни, которая только просыпается и мигом забывает про странных гостей, будто их принес ночной морок или ядовитый болотный туман.

* * *

Тянутся посеревшие от дождя и гнилой травы балки, всхолмленные равнины перетекают из одной в другую, и на горло дню наступает сребрящаяся звездами ночь. Звонкий воздух стягивает кожу ознобом, в горле саднит, и мерзнут уши. Полная луна пригоняет со степей свирепый ветер, который наваливается на карету и норовит свалить ее в очередной овраг. Тогда кучер – чех Патрик – забирает вправо и оставляет озябших, но распаренных коней и одну кобылу, идущую на привязи, под голыми тополиными ветвями; они хлещут лошадей по мордам, те взбрыкивают и норовят уйти. Помогает проворный словак Риго, отводит экипаж в низовье балки, и на время все затихает.

Просыпается Клим и зовет чехов выспаться, сам сгребает под мышку грубое одеяло и лезет на дрожжи. Сменившись, Клим раскуривает скрученную папиросу и насвистывает кабацкую песенку; в дубровнике мелькает лисий хвост, орет заплутавшая птица. Подсаживается заспанный Игорь и спрашивает табаку, потом говорит:

– Что же ты за человек такой, Клим Вавилов? Мутный какой-то, непонятный.

– Про то же самое и тебя выспросить могу, да не стану, потому как у каждой мечущейся души ныне вопросов и забот выше, чем вершины Эльбруса, и потому любой кумекающий какую-то тайну да хранит.

– У тебя что за тайна? Кого преследуешь, раз с Авериным знался?

– Погляди на меня – ну кого я могу преследовать?! Прост, как крестьянский плуг. Но ищу одного паразита, который украл мою вещь. Сильно я рассердился и хочу вещичку вернуть.

– Дорогая, что ли?

– Бесценная, Игорь. Бесценная! О подробностях умолчу, ну на кой тебе знать? Но вернуть намерен твердо, пойду до конца.

– Стоит того, чтобы в разгар пожара лезть в самое пекло?

Клим отплевывается от табака и говорит:

– Подарю тебе словарь толковый, глянешь там значение слова «бесценный». Усвоил? То-то же. Но я-то тебя спрашивать не стану, зачем Аверина замучил и почему тащишься в такую даль – мне оно параллельной линией чертится, да и крепче спать буду. Но ты смотри в оба – путь долгий. – И, успокоив разволновавшуюся кобылку, продолжает: – Девка-то загляденье, наблюдай за ней смело – я не претендую. Стирала бы да готовила, большего и не требую. – Пауза. – Со мной посидишь иль в тепло?

– Про какое тогда предприятие ты пел Рите? Озолотить собирался? – спрашивает Игорь.

– Обманывать я не умею, ты усвой и это. Вот заберу вещь – и в Маньчжурию. Настрою продовольственные караваны из Китая в Петроград и Москву, стану первым кулем из всех мешочников.

– Ох, фантазер, – цокает Игорь и спускается обратно в тепло закрытой от ветра кареты. А воет будь здоров, и только низина скрадывает порывы и сдерживает стихию поодаль от экипажа.

С рассветом стихия утомляется, всходит холодное солнце, при нем веселее хлопочется. Рита ставит на костер котелок, варит кофе и суп из курятины, Риго и Лингр все еще спят, а Клим забирается на дерево и читает свою тонкую книжицу в кожаном переплете. Игорь спрашивает: «Чего читаешь? Да еще в такой диковинной манере?» Клим отмалчивается и шевелит губами, будто молится или учит наизусть. Игорь отстает от него и помогает с завтраком Рите, заодно расспрашивая о жизненных мелочах, о прошлом. Рита наливается краской и отвечает невпопад, но ей с Игорем радостно, и путешествие кажется совсем не трудным, как приключения Дон Кихота. За горизонтом, где-то далеко-далеко грохочет батарея, но ее отзвук не мешает странникам припасть к мискам наваристого бульона.

– Чудное варево, ты не зря отправилась с нами, мон шери, – говорит Клим, – этим супом можно выходить сто тысяч больных.

– Ну уж не преувеличивай, дорогой Клим. Кстати, как по батюшке? – спрашивает Рита.

– Нету отца у меня, сам родился и вырос.

– Не бывать так, – вклинивается весельчак Марек Риго. – Сами не родятся. Мать нужна. Отец.

– Тумана нагоняет, чтобы позу принять загадочную, – отмахивается ложкой Игорь, прожевывая курицу.

– Прагматичный ты немец, Крейт. А есть ли у тебя приставочка, которая сразу франтом делает? Сдается мне, ты у нас баронских кровей, – говорит Клим.

– Есть отец, нет отца – какая разница? Нам тысячи верст топать, пора двигаться, – сворачивается Игорь и грузит посуду в багаж.

– А вы куда путь держите? Тоже в Маньчжурию? – спрашивает Рита у белочехов.

– Патрик едет во Владисток… Владстовок. Ну, поняли. На корабль – и домой. А я к брату в Никовск-на-Амуре, – говорит Марек. Патрик молчит и убирает конскую кормежку.

– Tempus abire![6] – командует Клим, садится на отдохнувшую кобылу и едет вперед, пробуя дорогу на ладность и находя объезды, когда грязи становится по колено.

Проехав очередную одолеваемую сонным параличом деревню, погоняв озлобленных собак и выменяв на спички краюху сала, экипаж набредает на кисло-зеленый пруд, подернутый тиной; на воде недвижимо покачивается одетый в гимнастерку и галифе мужской труп, руки его разбросаны, как у звезды, и лицо в дно смотрит, подставив неласковому солнцу затылок. Прошли бы мимо, только б Рита перекрестилась да прочитала чуть слышно молитву Богородице, но отвалилось заднее колесо и карета накренилась набок.

Клим снимает полушубок и засучивает рукава – берется за ремонт и обещает управиться за полчаса. Набухли густые тучи, небо вот-вот разразится ливнем, и на помощь Климу приходит молчун Патрик. Скучая, весельчак Марек травит Рите анекдоты, но вскоре упирается взглядом в дрейфующий труп и подыскивает длинную ветку, а не найдя, ломает от ближайшего деревца. «Чего творишь?!» – спрашивает Игорь. «Рыбачу, ясно же!» – отвечает Марек. Он водит кривой палкой по стеклянной воде и, кроша лед, оставляет на зеленой глади черные полосы; подцепляет наконец труп и тянет к берегу. «У него сумка!» – докладывает Марек, осматривая чужие вещи. Затем переворачивает раздувшееся от воды тело и видит на лице его рогатую маску, походящую на драконью рожу, но со свиным пятаком и тремя людскими глазами. Марек ругается на родном языке и кликает Клима. Марек тянет его за рукав и указывает на маску; Клим снимает ее с трупа – вместо лица одно иссиня-черное пятно – и протирает тряпицей. «Керамическая, – шепчет Клим и прижимает маску к груди. – Рано ты обнаружился, Эрлик-хан[7], не ждал я тебя». Клим прячет находку в сумку и продолжает починку колеса. Игорь возвращается – он отходил рассмотреть, куда ведет дорога, – и сообщает, что впереди пустыри да болота. Рита ему расскажет потом, она-то подсмотрела за Климом, но допытаться побоялась: было в движениях Клима сакральное почтение и даже трепет.

Проезжают несколько крупных поселений, не скрываясь от красных патрулей. Те иногда расспрашивают и требуют предъявить документы; у Клима есть легенда, и на третий повтор она звучит внятно и без заковырок: родительский дом хотят посетить он и брат с женой – Игорь и Рита. Живет их мать в краях, принадлежащих пока что врагу, близ Омска, но Клим и его брат твердо намерены мать вывезти на благостную землю новой страны. Ему не верят, мол, фамилии разнятся, но Клим подхватывает сомнения и сообщает, что брат от другого отца, который был немцем, а в войну Игорь от него отрекся, сам Клим от второго папки – Вавилова Аркадия, которого Китобоем кличут, слыхали? Нет?! Как же! В Архангельске его суденышко набирало столько рыбы, что вся страна кормилась. Отправьте депешу да расспросите, но вот сам Вавилов Аркадий Макарыч вам не ответит, потому как помер три года назад, и теперь осталась его вдова. С вдовой можете связаться! Но обычно к этому слову Климу верят и гонят прочь, чтобы не мешался под ногами, поверхностно осматривают вещи и пускают путников на самотек.

Однако попался раз дотошный дядька, в Петровске, когда дилижанс остановился надолго, привлек много ненужного внимания и приманил заковыристую власть. В Климовы россказни не поверил, лапшу на уши, говорит, мне вешаете: рожи белые, холеные, экипаж богатый и кони свежие. С документами у Клима неувязка, будто поддельные, а те двое белочехов – отдельный разговор! Их бы взять да к стенке, а не трепаться попусту. Клим цокнул и разумел, что выбора-то нет, и дал взятку, но было мало. Предложил драгоценный камень, когда они остались в кабинете партийного человека тет-а-тет. Рубин, сиявший, что глаза крысы-альбиноса. «По рукам», – предложил краснобай; скрепили сделку рукопожатием. «Но вот что, – сказал Клим, улыбаясь, – коли обдурить меня надумал, знай, что я вернусь и выпотрошу тебя. Усвоил?» – «Угрожать мне будешь?! Паразит! Засранец!» – «Побереги краску для товарища Ленина. Мы обменялись рукопожатием, или слово партийца нынче не дороже царских фантиков?» – «Еще как котируется мое слово, так что вали отсюда!» Клим так и сделал.

Экипаж проходит еще полдня и прибывает в Саратов, шумливый, тесный, но не слишком столичный; тут глянуть раз-другой в стороны, да все на сетчатке и отложится. Клим выбрал место за городом. Разбить палатки велел, искать ночлег слишком муторно, сниматься придется раньше. Ночью Клим идет на переправу говорить с главным под звездами, которых, к слову, совсем не видать – небо затянуто перламутровой дымкой днем и так же ночью, будто мир целлофаном укутали. А ночью знобко, и Клим поеживается. К нему прибивается Игорь, сует папиросу, тот отказывается. «Со мной пойдешь?» – спрашивает Клим. «Прослежу, а то больно ты скользкий тип». – «Вот Фома неверующий». – «То проверка праведных намерений, и не более того».

Станция Увек принимала нынче не так чтобы много народу: времена не предполагали путешествий, а самые бойкие ходили за пропитанием да еще по разной нужде. У берега еще не промерзшей Волги набивает в себя вагоны и людей паром, сооруженный на дальних берегах Ньюкасла. Ночью мужики не слишком болтливы, хотя в людской круговерти все равно жужжит, как в осином гнезде. Ругаются казаки, не разобрать чьи и откуда, но эта порода часто в брань лезет, пусть и воспитанны и приличны на первый взгляд. Клим и фон Крейт протискиваются, толкаются в человечьем нагромождении, вдыхают разные запахи, и чеснока, и кислого пота, духов с флердоранжем, но больше дегтя и костерного душка. Пробившись к постовым, они спрашивают о главном и находят неказистого мужика с плешью и рваной губой; мужик делает пометки в документах на планшете и знать никого не хочет. Но Клим разрушает его идиллию просьбой: «Перевези нас, братец, на ту сторону вместе с вагонами. Я не обижу». – «Днем приходите, чтоб такие вопросы решать». – «Не хотелось бы медлить, а паром вот-вот уйдет. Давай и мы с ним тоже!» Мужик смотрит на двоих просителей и цокает, пихает в крупные лошадиные зубы спичку и спрашивает: «От вождя удираете?» Железом скрежещут погружаемые на паром вагоны, кто-то орет, чтобы отошел, а то зашибет, про тросы спрашивает – крепко ли? Дите чье-то под ногами вертится, напевает песенку про глупого бычка. «А если и так, – влезает Игорь, – какое тебе дело-то? Скажи, сколько заплатить». – «Ага, вот оно как. Купить надумали, – говорит мужик и выплевывает спичку. – Не отвезу я вас, не просите. Пусть и не выдам, но помогать точно не стану: поймают и приговорят. А моя хата с краю». – «Будь ты человеком, с нами барышня едет и двое юнцов», – настаивает Игорь, а Клим уже отчаялся, отошел и зажигает спичку. «Не, хлопцы, не пропущу. Пойдите отсюда, а то красных натравлю». И он куда-то уходит, еле шаркая ботами. «Переговорщик, итить твою!» – теперь сплевывает Клим. «Нормальный дядька, видно же. Чего упрямится?» – сокрушается Игорь. «А-а, курва», – отмахивается его попутчик.

Собираются уходить, но за локоть Игоря подхватывает паренек, тот самый, что песенку про бычка пел; не такой уж и малец, лет двенадцать. «А бабу его выходите – он и пропустит», – заявляет он. «Чего несешь?!» – замахивается на него Клим, но Игорь просит мальца просветить, о чем речь. «Его жина – хворая, – объясняет парень, утирая чумазыми пальцами сопли, – а чего она такая – пес знает. Вот Матвей и нюнькает. Только грызлись они, да это вшивое дело. Помочь бы, и уплывете». – «Живет Матвей где?» – спрашивает Игорь. «Покажу». – «Сам-то кто такой? Откуда знаешь?» – «Так сын я, но не дядь Матвея, а жинки евоной. Ну, попехали».

Покосившийся, но пристойный домик в один этаж на краю поселка, внутри горят стеариновые свечи. Ни собак, ни кошек в округе, только чье-то переломанное коромысло покоится в овраге, да печки кое-где чадят антрацитом.

Открывает им древняя баба в застиранной парче, на голове шерстяной платок, на иссохшем морщинистом лице почти незаметны глаза. Она охает и причитает, противясь незнакомцам, но, когда Клим грубо отталкивает ее, пускает вовнутрь, представляется мамкой болящей и направляет в спальню, где та лежит вся в поту на стираных, но запаршивевших от носки простынях; пахнет ладаном и сушеной травой. Женщине уже за тридцать, худая и серая, и кожа ее блестит скверным потом. Она смотрит на них затуманенно и просит уйти прочь. Игорь обследует больную, рядом крутится ее шебутной сынишка. Клим осматривается в хате, подмечает, что пахнет мясной едой, и понимает, что Матвейка берет взятки, – чего ж у них тогда не взял? Старая женщина оттаскивает Игоря от дочери, шепчет и бубнит, мол, здоровая она, отлежаться всего лишь надобно. «Врач я, – говорит Игорь, – на фронте был. Не лезь под руку!» Фон Крейт прощупывает узлы, заглядывает в глаза и просит показать язык, наугад прикидывает температуру – колеблется между тридцатью восемью и еще полградуса вверх – и требует показать, чем ее лечат. Бабка обводит рукой травы и настои, снова пакостно бубнит и машет, чтоб проваливали. Тогда сын больной выдает: «А ее синяки-то видали?! Матвей лупит, а она терпит». Игорь кивает самому себе; кровоподтеки он заметил, но не от них мучается женщина. Появляется Матвей и прогоняет мужчин: «Сдам Советам! Попомните, что твержу вам! Если еще раз покажетесь – сгною!» Клим закуривает и посмеивается, Игорь спрашивает о причине веселья. «Ну, братец, ты корчишь из себя важного врачевателя, а простых вещей не видишь», – говорит Клим. «Просвещай меня, темного». – «Паромщик наш колотит жену, она и хворает». – «Не прав ты, что-то другое здесь. Пораскинуть надо бы, – и после паузы: – В лагерь?»

Развели костер и жарят свинину, оставшуюся с Пензы. Мяса мало, но делят поровну, и толстый Марек Риго шутит, что так-то они и коммунизмом проймутся. Игорь докладывает о больной Рите, а Клим напоминает, что их постой слегка затягивается. «Матвей не согласится, хотя и не сдаст – такой типаж, – толкует Клим, – Рыбы по гороскопу, не иначе». – «А что это может значить?» – спрашивает Рита. «То есть, – поясняет Клим, – когда индивид сочувствует правде и благому, но всецело зажат и тревожится пойти наперекор принципам и законам. Его бы трусом наярлычить, но то будет неверным, потому как подобный рыбий человек верит и тем и другим, он мечется в омуте своего сознания и всячески сомневается. Такому лучше, если поставят на дрезину, дадут рычаг и скажут – дави! Дави и не кумекай, дави – и прикатишь, где тебе прекрасно будет. А что для того индивида прекрасно – он и сам не знает, ждет, когда со стороны подскажут».

– Сходить бы мне, – предлагает Рита Игорю, – бабы договорятся. Расспрошу ее, вдруг расскажет чего.

– Ничего затея, – соглашается фон Крейт, – только старуха тебя не впустит. Она опекает дочь яростно, как волчица.

– А я все равно попробую.

Ночь выдается хладной. Кутаются в кабине дилижанса все, кроме Клима, храпящего в палатке. Выходит по нужде Игорь, зевает и видит на дереве Клима.

– Опять ты своим вшивым богам молишься, – говорит Игорь, не надеясь на ответ.

– Дай мне честный ответ, – вдруг просыпается Клим и слезает с дерева, – зачем ищешь Зипайло? Должок какой у него? Всю страну проехать, а зачем? Служили вместе? То мне ясно. Но чем он зацепил-то тебя?

– Обмен давай, тогда и честно будет.

– Скрывать мне нечего, говорил уже, что барон Штернберг присвоил мой ташуур. Вот за ним и еду.

– Откуда шрам такой? – показывает на его грудь Игорь.

– Молнией шарахнуло. Боги меня поцеловали, – объясняет Клим. – Теперь я вижу их намеки и шалости. Проказливые, как дети. Только злые дети, несговорчивые.

– К Зипайло у меня посмертное послание от сослуживца, вот исполняю волю.

Восходит солнце, и тянутся к паромной переправе люди и вагоны, набухает шум и гремят железом составы. Клим больше ни о чем не спрашивает, упаковывает в тряпицу книжку и прячет ее в нагрудном кармане. Фон Крейт задает вопрос: «Та маска, которую ты у мертвеца из пруда забрал, она что-то значит?» – «Еще как, – отвечает Клим, не отнекиваясь, и добавляет: – Значит, что впереди у нас версты, набитые пылью, взвесью и фантомами. Знак дурной, но радуйся, что я с вами». – «А не будь тебя, дошли б как белые люди, без страшных предсказаний». – «Ступай, раз так, держать не буду. Но и Риту не отдам, у нас договор». Игорь ввинчивает папиросу в озябшую землю и уходит, сдержав порыв ответить на оскорбление.

Весь день, выдавшийся ветреным, но солнечным, Клим слонялся по Саратову, смущая позерским видом честный люд. Мужики звали его к себе, надумывая обтрясти, и Клим с воодушевлением присоединялся, нес взбалмошный абсурд про космос и так забалтывал простых мужиков, что те начинали расспрашивать о дальней звезде Бетельгейзе. Позже Клим выменивал на безделушки из камней или спички съестное, пусть то была краюха сухого хлеба, а у некоторых интересовался совсем уж невероятным обстоятельством: показывал маску, снятую с трупа, и спрашивал, нет ли где мастеров, что таким торгуют? Или не было ли случая, чтобы кто-то помирал с таким вот чудным экспонатом? Саратовцы пожимали плечами и разбредались от греха подальше. Служаки закона трижды слюнявили листы Клима, убеждаясь, что перед ними правильный человек, и каждый раз отпускали с угрозой и скрытой неприязнью.

Марек Риго и Патрик Лингр отмывали дилижанс от осенней грязи, отскребали крючками лошадям копыта. Игорь искал другую переправу, но ему только и талдычили, чтобы он обождал месяц-два, вот лед встанет – и по нему кто угодно пройдет; вечером Игорь сварил жидкий овощной бульон. Вернулась Рита, взбудораженная и счастливая. «Нашла, – говорит, – докопалась-таки до сути! Ленка – так жену Матвея звать – не просто так хворает, нет! Ее травят! Причем собственная мать. Во как, ужас, да?» Рита жует хлебную мякоть и хлебает бульон, ожидая, когда все поймут масштаб катастрофы. Но Игорь только хмыкает, а Клим продолжает строгать сосновый клин. «Сухари! – подводит черту Рита. – Нельзя же так оставить». – «Откуда узнала?» – спрашивает Игорь. «Обнюхала все банки, а перед тем представилась монахиней. „А чего, – спрашивает ее матка, – без одеяния?“ – „В стирке“, – говорю. Она и поверила. И вот нюхаю банки – а там вонь такая, и этим-то Ленку и поили. Я одну узнала – дурман-трава. Некоторых девок такой рассудка лишали. Ну да не суть. Я и про другие не лучше рассудила и спрашиваю: что с Матвеем-то не поделили? А Ленка отвечает, что она изменила муженьку-то, а он узнал и норовил выгнать к чертям и ее, и матку ейную. Тут она, Ленка, и свалилась с жаром, так больше месяца лежит». – «Мать травит дочурку, чтобы зять из дома не выставил, так, получается?» – рассуждает Игорь. «Чего к другому не пойдет? С которым изменять надумала?» – спрашивает молодой Патрик. «А убили его. Красные. За что – не стала расспрашивать», – говорит Рита. И все соглашаются, что их продвижению по пути новые сведения никак не полезны, а наоборот. Тогда Игорь собирается и уходит, не обронив ни слова. «Куда?» – кричат ему в спину. Рита догоняет Игоря и повисает у него на шее, целует вдруг в губы и просит, чтобы он не бросал ее и не творил бед. Игорь, опешив, отстраняет девушку и обещает вернуться.

«Добрый ты человек», – говорит Игорь, наливая в стакан самогона, купленного у бабки в соседней избе. «А ты не врешь про тещу-то?» – спрашивает Матвей, закусывая чесноком. Они сидят на закоптелой кухоньке и глядят в окно, за которым валит снег, образуя высокие сугробы. «Спроси у нее в лоб, ответит. – И, выпив залпом и закусив, продолжает: – Последний ты человек в царстве зверей. Сразу по тебе видно. Когда в траншее землей засыпало, я глядел на товарищей – а там, в глазищах, сразу суть проступала: кто хищник, а кто травой питается да жить мирно хочет. Вторые, конечно, не выживали. Да и ты не воевал, вижу. И вот тебе мой совет – не предавай своих черт, береги добродушность и стереги волков у калитки, эти твари только и ждут, чтобы залезть под кожу и поселиться там навечно». – «Но я жену бил! Разве этим добряк занят?» – «Отчаянная любовь, оно понятно. – И, выпив снова, добавляет: – Любишь ведь? И она тебя любит. Только сбилась; а кто в наше время правду распознать в силах?» Пьют они до утра, трезвеют, и Матвей громит все старушечьи банки-склянки и велит ей пойти в богадельню. Ленка мужа целует и обещает хранить верность, а не то сама на себя руки наложит.

К полудню вычищенный и сверкающий на солнце дилижанс вкатывается на паром.

– Ловко ты обтяпал дельце, – хвалит Клим. – Почему я сразу не догадался, что с нюней всего проще нажраться? Вроде немец – а как наших знаешь.

– Шел бы ты к черту, товарищ Вавилов! – говорит Игорь и заваливается в кабину спать.

Паром отходит от берега, скрежещут железом вагоны, ржут напуганные лошади. Мужик в телогрейке играет на гармошке танцевальную мелодию; подтаивает, что выпало ночью, и в воздухе пахнет весной, хотя до нее ой как далеко. Рита ждет, когда причалят, в груди ее горестно, хоть и понимает, что внесла свою лепту. Марек и Патрик играют в шашки, купленные на блошином развале за писчее перо, оставшееся от прошлого хозяина дилижанса. «Троцкий-то что вещал, когда в Пензе был?» – вдруг спрашивает Клима холеный сухой старичок в пенсне. Осмотрев его придирчиво и подумав, что морда знакомая, Клим сообщает, что сам не видал, но поговаривают, будто Лев Давидович призывал сосредоточить все силы на войне, отменить культурные и увеселительные мероприятия и найти резервы для подавления любых контрсовестких выступлений. «Что ж он еще скажет, – мотает головкой старичок. Затем подходит к Патрику и Мареку, отвлекает от игры, нагло жмет обоим руки. – Поздравляю, юноши, ваша родина отстояла независимость, теперь вы граждане Чехословацкой Республики». Сказав это, он закуривает трубку и пропадает за углом вагона. Рассерженный беспардонностью старика Клим следует за ним, поворачивает туда же, обойдя прогнивший и ржавый вагон, забитый полудохлым скотом, и обнаруживает только пустое место да прогоревшую спичку. Клим бессмысленно выискивает взглядом тело за бортом, но быстро перестает. Просыпается погонщик скота – тучный потный дядька в телогрейке – и говорит: «На буренок-то не засматривайся – все паршивые, помрут». – «Куда ж тащишь их тогда?» – «Белым продам. Пусть травятся». Собранный на английской стороне паром причаливает, раскатисто стукается и замирает. Тоскливо мычит тощая корова.

8

Иногда слепая женщина впадала в транс. Процедуры погружения в прошлое длились часов семь, но набиралось не более пяти страниц, все потому, что Рита частенько вздымала костлявую ладонь и приказывала не записывать. В такие моменты она прощупывала зыбь заболоченных островков памяти, выискивала тропинку и строила твердый маршрут. Ее слова перемешивались, как и языки; Фома вычленил, помимо русского и английского, итальянский, японский и монгольский. На последнем она ругалась и горевала. Навигация в дырявом, изъеденном фантомами прошлом давалась Рите непросто и забирала много сил, и Фоме эти поиски всегда напоминали спиритические сеансы. Память коварна и чересчур заботлива, намерения ее могут подразумевать благостное, но методы сродни методам матери, травящей свою донельзя ослабшую дочь, и все ради того, чтобы она не выпорхнула из-под опеки, оставаясь благодарным чадом до самой смерти.

Фома встретился с Тиктаком в некогда запущенном парке Победы; сейчас здесь велись суетливые работы по благоустройству – укладывали плитку, стригли газон. Грохотала техника, но некоторым, как той даме в ярко-красном пальто, читавшей на скамейке томик Акутагавы, было нипочем. Рабочие торопились, до зимы оставалось всего ничего, и снег мог выпасть когда угодно.

Взбудораженный Тиктак говорил быстро и сбивчиво:

– Дафур согласился. Бой завтра в восемь. Наконец-то поквитаюсь с этой сволочью.

– Чем он тебя так разозлил-то? – спросил Фома.

– Вырубил год назад. Но это не важно. Просьба есть. Моя Юлька мечтает побывать в шанхайском Диснейленде. Мечта, понимаешь? Поэтому поставь это на меня. – Тиктак вынул из кармана конверт. – Ставить на себя запрещено. Выручишь?

Фома посчитал – пятьсот двадцать тысяч. Присвистнул и сунул конверт обратно со словами, что это безумие. Может, и так, кивнул Тиктак, но шанс отличный, тем более он весь год готовился, а Дафур провел два боя, и те выиграл случайно. «Этих денег хватит на любой Диснейленд, вези дочку хоть завтра!» Тиктак закивал, но объяснил, что Юлька растет, что он не может оставаться «выходным папой» и собирается дать ей все, в чем она будет нуждаться. Фома повторил про безумие и спрятал конверт в карман куртки.

На кассе клуба Фома узнал коэффициент – два к девяти. Причем не в пользу его рискового друга. Вынул конверт, покрутил в руках, потер вспотевший лоб. Мальчуган в футболке «Челси» ткнул его в спину, призывая «резче расставаться с баблом». Фома с остервенелой решимостью просунул деньги в окно кассы и рявкнул, перекрикивая музыку: «Все на победу Тиктака!» Пожилой мужик с оспинами на лице сгреб конверт, вытряс банкноты и пересчитал, проверив на подлинность. Глянул на Фому и уточнил: «Все на бойца по прозвищу Тиктак?» – «Точно». – «Все девятьсот тридцать тысяч?» – «Точно!» Мужик пожал плечами, выбил талон с суммой, проставил печать и протянул квиток Фоме. «Удачи желать не стану, не надейся», – сказал он и позвал следующего. Парень в форме с девятым номером и фамилией Мората на спине «загнал пять кусков» на Дафура.

Фома заметил Полину и подошел к ее столику. Полина отпила вина и улыбнулась. «Пришел друга поддержать?» – спросила Полина. Фома кивнул и тоже спросил: «Как свадьба?» – «Ужасно! Жених дубовый, невеста – кукла из секс-шопа! Пришлось их за ручку водить и развлекать, чтобы они хоть как-то раскачались. Зато еда обалденная и бухло приличное». – «Извини, что тогда с Темой отвлекся, ну, когда ты уехала». – «Забей». Она представила Фому подруге. Та ответила, но Фома не запомнил ни имени, ни внешности. «Какие планы?» – тупо поинтересовался он. Полина засмеялась и ответила, что план у нее один – накидаться и проспаться. Перепихнуться – это как получится. Из клубной дымки, словно верный голем, образовался Аркаша Заруцкий и, обняв Полину, облизал ее шею. Она голема оттолкнула и велела не приближаться, пока в ней не окажется как минимум две бутылки шардоне. Аркаша отступил и двинулся в бар за выпивкой. «Ты по пьяни трахаешься с этим кретином?!» – вскипел Фома. «В смысле, бес?» – «Никакой я тебе не бес!» – «Прости, забыла. – Затянулась электронкой и добавила, выдыхая ананасный дым: – Не твое дело, с кем я сплю. Ты со Светой встречался, не со мной». Она отвернулась к подруге, намекая, что разговор окончен.

Фома присоединился к Теме Дюкову; на сей раз капитан явился не в полицейской форме, а в пестрой футболке и джинсах. На правом запястье у него болтались массивные часы «Omega». Тема показал на балкон и шепнул: «Поля Поливанова? Сразу узнал. Подросла, а? Секси! Подкатываешь?» – «Я женат. Да и Света». – «Милана твоя ничего не узнает. Командировочный роман. Такой бывает?» – «Не знаю». – «Ну а Света… что Света? Она поймет. Ей-то уже никак». – «Это почему?» – «На небесах есть секс?» – «Почему нет?» – «Секс – это работа! Хард ворк! Ты потеешь, корчишься, терпишь. Разве в раю не должны кайфовать от безделия?» – «А если ангелы даруют тебе вечный стояк и никакой преждевременной эякуляции?» Артем задумался и сказал: «Если и вправду так, то пора бы начинать благие дела. Вдруг в аду ты вообще без хера варишься?» – «Начнешь с них, – Фома ткнул на часы, – заложишь в ломбард и вырученное отправишь в детский приют». – «Не, не, это ж подарок, – Артем накрыл часы ладонью, – с подарками так нельзя, это святое».

Объявили главный бой вечера – Дафур против Тиктака, и заждавшаяся публика взорвалась овациями; Дюков орал громче всех. Фома съежился, подступили кашель, мигрень и диарея.

Парень в форме «Челси» запрыгнул на стог сена, размахивал странным флагом. Позже Фома узнает, что красно-желтая юрта и черный ворон, восседающий на ее вершине, – герб Сомон-Ясака.

Появился Дафур. Он поправил трусы и размял ступни босых ног, излучая ледяное спокойствие. От напряжения живот Фомы окончательно расстроился и потребовал очищения. Фома сбежал в туалет.

На арену вышел Тиктак, затягивая зубами шнурки перчаток. Татуировки на его тренированном теле извивались, словно переливающиеся картинки.

В туалете шипело танцевальное радио, и ни один звук с ринга не проникал в кабинку. Фома потел, охал и кряхтел; ни за что на свете он не хотел бы покидать убежище и узнать результат боя. Он поставил кредитные деньги, полученные на ремонт. Милана уже звонила, но он не ответил.

Вчера они поссорились, да еще как!

Он собирался на выходные к жене, но на границе Костугая его остановили военные. Обыскали машину, пролистали документы и отправили восвояси, приказав через лес не соваться: там тоже оцеплено, могут стрелять на поражение. На выезде из города образовывалась пробка из несогласных. «У нас же не военное положение! – надрывались они. – Беспредел!» Им отвечали односложно и категорично, пресекая любые возражения. Фома спорить не стал, развернул машину и поехал на квартиру, которая нравилась ему хотя бы тем, что в ней он наконец-то был сам по себе.

Милана сил не берегла: ругалась рьяно, с выдумкой. Покрасить стены она сможет и без него, но воспитать сына – не выйдет! Фома объяснил, что они предохраняются, что дети – это вряд ли, если только от ее фитнес-тренера. Милана разбушевалась и угрожала задушить Фому подушкой во сне. Подушкой?! Она выбирала их месяца три, изучила состав наполнителя и все видео экспертов, она бы никогда ими не воспользовалась для убийства: пришлось бы выбросить. Милана обозвала его плешивым шакалом и бросила трубку.

А теперь и тех денег, что были на картах, нет. Фома сгреб все подчистую и вложился в аферу, которая могла приукрасить его жизнь; на эти деньги можно обновить жилье, построить небольшой домик, по крайней мере сделать взнос. Он верил в благосклонность судьбы.

Наконец он выбрался из кабинки, уступив рундук пьяному подростку. Пока мыл руки, крикнул будто бы в никуда: «Ну, кто там кого?» Ему ответили не сразу, только когда Фома завернул кран и вода перестала литься. В колонках играл джаз – сменили радиостанцию. «Лажа, а не бой. Тиктак лег во втором раунде», – донесся глухой голос. «Точно! Пацан, ты ничего не путаешь?!» – «Отвали, мужик, дай посрать!»

На подкашивающихся ногах, опираясь о стену, Фома прошел по коридору, распахнул дверь и грохнулся на задницу. Потрепанный Тиктак вытирал кровь. Победитель спрыгнул со стога сена и что-то шепнул укутанной в фиолетовый палантин девушке. Она поцеловала Дафура в щеку и растворилась в торжествующей толпе. Фому вырвало завтраком. Подоспевший Дюков помог другу подняться и вывел его на свежий воздух.

«Напугал, брат, – сказал Дюков, – что с тобой? Хворь канает?» – «Ну», – кивнул Фома. «Таблетки, может, какие надо?» – «Нормально все. Подышу – отпустит». – «Тут будешь? Я скоро, ты подожди. Я Тиктака найду, и пойдем». Дюков оставил Фому на скамейке напротив памятника Чернышевскому. Фома залпом осушил принесенную Темой банку пива и, скомкав, бросил в мыслителя. Попал в мазутную лужу, мигом засосавшую алюминий. Фома представил, что эта никогда не сохнущая лужа в ногах у Чернышевского убивает все живое: вляпавшихся собак, кошек и белок. А если какой-нибудь пенсионер, оступившись, неосторожно коснется пяткой неразборчивого мазута, то и его засосет.

– Замерз? – спросил Тиктак и присел на край скамьи.

– Задубел что-то.

– Плюс десять, бабье лето. А ты мерзнешь, – говорил Тиктак и потирал тыльной стороной ладони красный подбородок и залепленную пластырем скулу.

– Тим, я на твою победу четыре сотни поставил.

– Знаю, касса доложила, – отозвался Тик-так. – Лепрекона словил. Бывает.

– Кого?

– Манит блеск золотых монет. Кажется, что фартанет. И в башке тогда селится пронырливый лепрекон. Он трясет рыжей бородой и щекочет твои нервы. Возбуждает к необдуманным поступкам. Случается со многими. Однажды я засадил десять кусков на парнишку с одной рукой. Там кэф[8] был один к пятнадцати.

– Продул?

– Не, выиграл.

Они помолчали, отслушав бранный спор двух сестер, которые не могли решить, с кем завтра останется ребенок кучерявой блондинки – с ней или со второй, брюнеткой, чья прямая до отупения челка лет двадцать как вышла из моды.

– Дюкова видал? Он, вообще-то, за тобой пошел? – спросил Фома.

– В кассу он пошел, за баблом.

– Товарищ капитан себе не изменяет, – цокнул Фома и снова спросил: – Что делать-то теперь будем? Я в полной жопе.

– Утро вечера мудренее, как говорится, – ответил Тиктак и похлопал Фому по спине. Тот покашлял и вызвал такси.

9

Выйдя утром к машине, Фома замер и уставился на изувеченный «рено». Ветровое стекло превратилось в крошево, в спущенных шинах зияли варварские зигзаги от острого ножа. На капоте маркер оставил послание – «Трахаль кобелей». Фома обследовал увечья, словно изучал место преступления. Оценив ущерб, он выдвинулся к автобусной остановке.

Милана написала двадцать три сообщения, проклиная его в двенадцати и угрожая развестись в остальных. Фома проигнорировал все.

Выходные прошли в тишине. Ему больше никто не писал и не звонил. Промозглое воскресенье он посвятил ретроспективе Вуди Аллена, убрался в квартире и приготовил ужин из говяжьих ребер, булгура и овощей. Если бы не кашель и не назойливые мысли о финансовом крахе, он бы посчитал себя вполне счастливым человеком.

В понедельник, пока Фома добирался на такси до пансионата, ему написал Тиктак: «Звонил Дафур. Предложил встретиться». – «Зачем?» – «Б/П»[9]. – «Когда?» – «Сегодня в семь». – «Могу не успеть. Я без колес». – «В восемь?» – «Гуд». – «Приезжай сразу в поселок». – «Принято».

Незрячие Ритины глаза уставились в окно, будто бы сквозь темноту мог проступить усеянный опавшей листвой газон. Рита коснулась стекла и обернулась, почувствовав, что за ней наблюдают. Фома откашлялся и поздоровался.

– Давно там стоишь, как болванчик?

– Минуты две.

– Чего ждал?

– Когда вы отвлечетесь.

– Красота осени – сколько в ней фальши, – сказала Рита. – На чем мы остановились?

Фома расчехлил ноутбук, открыл файл и прочитал вслух последнее предложение:

– «Тоскливо мычит тощая корова».

– И все-таки осень сказочная. Опиши мне ее. Что ты видишь? – попросила Рита.

– Я не писатель, не получится.

– Глупости! – рявкнула она. – Глаза-то у тебя есть! Вот и смотри! И перечисляй, что замечаешь!

Фома уставился на умирающую траву и пелену из разноцветных листьев.

– Сильный ветер. Деревья сгибаются. Верхушки некоторых достают до самой земли. Гнутся, но не ломаются. Самодельные качели, их канаты скрутились в узел. Медсестра собирает в таз развешанное белье. Кошка рыжая с пятнами. У нее недавно родились котята.

– С чего ты взял?

– Отвисшее пузо и повадки такие, будто бережется, потому что знает, что после ее смерти никто котят не выкормит. Гремит мотоцикл – это ваш байкер в сутане приехал. Спугнул кошку. Закапал дождь. Туча в форме дракона. Он растопырил перепончатые лапы и накрыл лес огромным крылом.

– Довольно! – Рита погрузилась в кресло и распорядилась: – Начинай конспектировать.

Фома устроился на неудобном стуле и шлепнул по кнопке ввода, начиная новый абзац.

>>>

Хозяин Сомон-Ясака встретил гостей у ворот поселка и провел в здание из дубовых бревен. Оставил их в гулком холле и велел ждать. Тиктак и Фома осматривали картины, все больше копии Рериха, и оружие – сабли и ятаганы, висевшие на золотых гвоздях. Пахло сандаловым маслом.

Появилась укутанная в фиолетовый палантин женщина. Фома без стеснения смотрел в ее застланные туманом глаза. Женщина схватила его за уши и беспардонно уставилась в смятенную душу. Она опустила свою безволосую голову, оставив руки на чужих ушах, затем отпрянула и застыла. Дафур наблюдал, стоя за ее спиной. Женщина проделала то же самое с Тиктаком, затем обняла Дафура и шептала ему. Дафур ответил поцелуем в ее покрывшийся испариной лоб. Женщина ушла, и Дафур сказал: «Рогнеда одобрила ваши кандидатуры. Значит, продолжим».

Он вывел их на воздух; стемнело, но еще тарахтела техника, укладывавшая асфальт.

В небе зажглись звезды.

Дафур показал на другой берег и сказал: «Там живут враги. Они убили наш скот и людей. И полиция бросит ими заниматься после первой взятки. – Он ткнул пальцем в Фому: – Твой дружок замнет расследование, не начав. Я не могу этого допустить». Парни не спешили встревать. «Монголы – мирные люди. Цыгане – плохие воины. Во мне течет кровь обоих народов, но я несу ответственность, понимаете?» – «А то, – сплюнул под ноги Фома и спросил: – На что ты нас хочешь подвязать?» Дафур вышел на понтонный причал, о его сваи лениво бились волны. С мазутной глади реки, в которой отражались огни горевших в поселке фонарей, взлетели беспокойные свиристели; они сидели на дрейфующем бревне, а теперь его закрутило в потоке и перевернуло у остова обрушившегося моста.

Он снова ткнул в берег недругов и проговорил: «Им нужна земля. И они забрали ее у меня, нагло и жульничая! Я заплатил за нее, но всем плевать! Братья-шайтаны взорвали мост, но инспекция признала естественные причины, не обнюхивая прокоптелые доски и сваи. Оба Сермяжных острова – мои! И я должен вернуть их». – «Мы тут при чем?» – подал голос Тиктак. Дафур набил трубку и закурил, повеяло чем-то пряно-древесным. Затем он напомнил, что парни крупно проигрались. Тик-так брал в долг. Суть такая: Дафур выплатит каждому по миллиону за услугу. «Мы должны насолить Заруцким?» – предположил Тиктак. Дафур кивнул, не вынимая трубки изо рта: «Сожгите три теплицы и псарню! Без человеческих жертв». – «Вы же буддисты!» – предположил Фома. Дафур рассмеялся и ответил, что для поджога сгодятся и христиане. «А если кинешь?» – спросил Тиктак. «Слово каана[10] непоколебимо. Я не рыночный делец: если уж заключаю союз, чту его условия. Не перед вами, но перед самим Тенгри и ликом Номун-хана»[11]. – «Выдумки!» – отмахнулся Тиктак. Дафур врезал ему пощечину и пригрозил не рыпаться. «Дрался ты смело, но не зарывайся!» – «Назначь реванш, и я порву тебя!» – «Нет, ты ошибаешься». – «Страшно?! Честный бой, еще раз! Ну!?» – «Я не проигрываю. Нет, правда, я никогда не проигрываю». После этих слов он вытряхнул табак в реку, убрал трубку и направился к жилищу.

Тиктак развел руками, Фома тоже ничего не понял. Вдруг послышалось: «Завтра жду ответ». И больше ничего. «Стой! – крикнул Фома, догнал Дафура и, отдышавшись, заявил: – Я не убивал твоего родственника! Тот пожар не я устроил!» – «Ты врешь самому себе, – сказал Дафур и продолжил: – Но твое прошлое – это реальность. Ты веришь, что не убивал, но это ложь. На руках твоих кровь и вина. Исполни мою просьбу, и хотя бы я прощу тебя. Немного, да облегчится ноша. А дерзкому другу своему передай, что я проявлю содействие и найму адвоката – он отвоюет дочь. Негоже, чтобы ребенок рос без отца».

На детской площадке в полдень всегда шумно: дети визжат, скатываясь с горки, строят замки в песочнице, играют в салки. Площадку построили недавно, краска на корабле пиратов еще не выцвела и не облупилась. Мамаши и один мужчина с газетой «Аргументы и факты» щурились от слепящего солнца. Тиктак присматривал за бойкой Юлей, придерживая ее за куртку, пока та крутилась на паутинке. Рядом стоял мрачный и голодный Фома. «Скуксились мы с тобой, братишка», – ухмыльнулся Тиктак, попросил Юлю, чтобы та не навернулась, и показал на лавку, мол, мы рядом. Юля хлопнула по отцовской ладошке, отдавая «пятюню», и прибилась к девчонкам, замышлявшим что-то против пиратского корабля.

«Человек Дафура дал мне папку. В ней карта. Крестиком помечены теплицы, – почти шепотом говорил Тиктак, – и вольеры с животными. Там ведь не только псы. Коты есть, даже енот». – «Зря мы все это, – потер глаза Фома, – нас возьмут за яйца. Там охрана, у них пушки. Я ж не спецназ». Тиктаку позвонили, но он сбросил вызов и сказал: «Марин, блин. Юльке домой пора». – «Что по итогу-то? Беремся или даем заднюю?» – «В папке указано, что послезавтра и Аркаша, и его братец будут на празднике в доме престарелых, куда ты к старухе ходишь. Кстати, ты в курсе? Нет? Не суть. Из охраны три человека останется. Два на периметр и один в будке. Я соображу коктейлей, надую лодку. И мы причалим». – «Лучше С-четыре. Закладываем, уходим и взрываем». – «Ага, вертолет, напалм, валькирии. Совсем, что ли?! Си-четыре – игрушка опасная. Если менты узнают, что я ее ищу, решат, что я этот – сепаратист. Юлю больше никогда не увижу». – «Пошутил я», – отозвался Фома. «Охрану как-нибудь устраним», – сказал Тиктак и позвал дочь.

Юля кувыркалась на паутинке, держась за железки обеими руками, но пальцы соскочили, и Юля плюхнулась на траву, больно приложившись копчиком. Тиктак подскочил к ней, взял на руки и стал успокаивать. Юля корчилась, но терпела, сдерживая слезы. Взглянула на растерянного Фому и спросила: «Дядя, а ты почему похож на зомби?» – «Ты знаешь, кто такие зомби?» – «Конечно. Я с папой вчера фильм смотрела, там зомби на людей напали. Это мертвяки. Только маме нельзя говорить. Это наш секрет с папой». – «И чем же я на него похож? На зомби твоего?» – «Он не мой. Он из земли встал и пошел живых кушать». – «По-твоему, я тоже живых кушаю?» Юлька ответила бодрым кивком и, забыв об ушибе, вернулась к подружкам. Тиктаку снова звонила Марина, он ответил и обещал скоро прийти. «А что у тебя с женой? Отношения на расстоянии?» – «Вроде того. Мы разругались, она меня презирает». – «Не слушай Юльку, у нее язык – помело. Что видит, то и говорит». – «Полезный навык. С годами он куда-то испаряется. А представь, как было бы проще всем жить?» – «Не думаю». Они посидели, слушая детский гомон, затем Тиктак увел дочку с площадки, и Фома решил все-таки зайти в столовку и перекусить.

Объезд – безымянный поселок – Октай – кара нама и армия Субэдэя – обмен обещаниями – перешеек – гостеприимный черкес – сгоревший дилижанс – пароход «Уралец»

Припорошенная сахарной пудрой степь легко поддается конским копытам, дилижанс идет быстро и за несколько дней, не встретив сопротивления ни со стороны погоды, ни со стороны советских граждан, минует Еруслан, Дергачи и Демьяс, подбирается к Уральску, но у Таскалы сворачивает. Перекрыли пути бастующие: им нечего есть, нет скота, все забирает война. Пропускать никого они не намерены.

Решено обогнуть тракт западнее, пройти по степи и уйти в места невразумительные. Нет представления, можно ли обойти. Но тонкая тропа истоптана лихим отрядом, что пробивался здесь раньше, значит куда-то да выведет. Встречают беззубую старушенцию, что совсем плохо говорит по-русски, но машет, мол, туда не надо, там живут демоны. Клим нервически хмыкает, допрашивает старуху, но та отказывается объясняться, да ей и невдомек, как это сделать. Но, говорит, городишко есть, там пожар был, оттуда она и бредет.

Лошади идут вразвалку, ржут и прядают ушами; Риго травит анекдоты, устроившись на козлах, но окна настежь, и его слышат и те, кто в карете. «На царя вашего, – вещает толстяк Риго, – покушались когда. Ну, второго Александра. И дворянин то был. Из пистона стрелял. А царя крестьянин спас. И вопрос люду – кто в царя стрелял? Ответ – дворянин! А кто спас царя? Ответ – крестьянин. И тогда народ вопрос – награда была? Ага, отвечают – крестьянин стал дворянином!» И Марек хохочет и продолжает: «Вот еще. Суд идет. Судья спрашивает – говорите последнее слово, подсудный! А тот ответ. Если я украл мильон, то ссылка из Москва в Тобольск мне? А если там украду мильон, то ворочусь в Москва?» И снова Марек Риго радуется, щеки набухают красным, а в степи начинается снег.

Дилижанс пробивается сквозь колючий пырей и типчак, которые злят лошадей, и те топчут копытами, зашибая снующих в пыли пеструшек. Ближе к ночи, когда закатное солнце заливает скудную степь лавой, на холме возникает очертание стен, а за ними кажется тихий город. Марек тянет поводья, стопоря движение, и ждет, когда Игорь и Клим посовещаются. «Водой бы запастись, снега много не натопишь, – говорит Игорь, – да и провизии – лошадей кормить. Сколько нам до Уральска тащиться еще?» – «Близко мы, обогнем, и, считай, на месте. А в городе подвох вероятен, зараза запрятана». – «Демоны?» – «Черти, если по-нашему. Духи злые». – «Дьявол, бесы – мне по барабану! В городок зайти нужно». Клим вынимает из кобуры пистолет Люгера и усаживается к Мареку; командует, чтобы ухо востро: впереди всякое допустимо. Черти не страшнее дурной пули революциониста.

Приблизившись к стенам, они почуяли гарь и копоть и внутри поселения видят покосившиеся избы, сгоревшие юрты и сараи. Конюшня пустует, зато сена заготовлено вдоволь. Местные люди копошатся у колодца, собирая скарб перед уходом. Пришельцы их не тревожат, все посматривают на человека, сидящего на земле. Ноги у него скрещены, в руках звенящий бубен. Монах сидит на тлеющих углях догорающего минарета, от самой мечети ничего не осталось. Игорь расспрашивает народ, но люди, понурив голову, проходят мимо.

Догорает закат, и на безымянный городок опускаются сумерки, тотчас переходящие в ночь.

Клим укладывает свою лапу на плечо монаху, призывая прекратить моление. «Прискорбно видеть такое зверство, – говорит шершавым голосом монах. – Сжечь святыню – тяжкий грех». – «Эй, монах, где здесь раздобыть провианта?» Монах встает, осматривает Клима, вешает бубен за спину; в одежде у него сплошная неразбериха, тканевая пестрая «капуста» разной степени потертости, через плечо перекинута сумка. «Октай, – говорит монах и складывает руки в знак уважения, – и я не монах. Я – странствующий шаман. Зачем ты привел приспешников Чойджала? Беды обрушатся на головы наши. Посмотри на храм Молодой веры – его больше нет». – «Монах, ты чего городишь?» – «Ответь мне, человек с меткой, они за тобой охотятся? Или ты их ведешь?» – «Кого – их?!» – «Не морочь мне голову! – Октай закрывает усталые глаза, проступают морщины, выдающие его истинный возраст, близкий к двум земным срокам Христа. – Нет, я чувствую шорох, не твои они рабы, но заждались тебя. Кто-то поднял камень близ Улясутая и выпустил слуг кара нама[12]. Нам всем приходится терпеть эту стихию». – «Вот, гляди, утопленник обронил. – Клим протягивает маску Октаю. – Не обхитрить тебя, так отчего бы не спеть одну нам песню?» – «Маски эти ритуальные и подчиняют волю. Принесенная в жертву хилая и умалишенная душа становится добычей проводников кара нама. Наступит время, и проводники Иль-хана[13], набив животы грошовыми душами, возглавят восставшее войско Субэдэя[14], вдохнув в них второе существование. Войско сокрушит все веры и религии, кроме одной, что питается от пепла и тьмы». – «Но кто наряжает их в маски?» – «Верные слуги Эрлика вручают маски испуганным людям, боящимся знамений. И люди приносят себя в жертву», – говорит, словно шуршит гравий под шинами, Октай. «А что за ритуал с бубном?» – «Оплакиваю святыню, чтобы впредь возродилась». – «Иди с нами, Октай. Подвинемся». Октай кивает и знакомится с Игорем, Ритой и братцами-чехословаками.

На следующий день шаман находит одного непуганого пастуха и просит об услуге: наскрести сухарей на продажу, выдать овса иль сена, показать путь на Уральск, но такой, чтобы обойти заграждение. Пастух все исполняет и остается в городке одним из трех упрямцев, что не захотели сбегать. «Война кругом. Куда этот парад беженцев двинет?» – спрашивает у пастуха Клим. «На баррикады иль фронт. Но там их побьют. На заработки. В другие степи». – «А почему ушли?» – «Видали бесов. Они мечеть и сожгли. Не признают иной веры». – «Тоже бесов заприметил?» – «Ну а что? У меня глазей, что ль, нет?» – «Шел бы со всеми, спасался бы», – бросает ему Клим, укладывая фураж. «А мне страха нет, веры ни во что не осталось, так что трогать не посмеют».

Набирают из колодца мутной воды, хоть Октай и отговаривал, уверяя, что отравлена. Когда дилижанс сформирован, Патрик берется за вожжи и приказывает лошадям идти.

* * *

«По каким делам в Петроград занесло?» – спрашивают у Октая попутчики. Тот объясняет, что цаган-хана[15] предупредить торопился, трагическую гибель его предвидел. «Какой прок от царя монголам?» – «Нет, – качает головой Октай, – прок не единственным монголам, но всем на свете, потому как, померев, император дал волю дурной силе, она-то злых духов и выпустила, она-то и понукает служить гадкому и мерзкому. А когда брат на брата – оно самое кровавое, и мангысам жирнее добыча». Рита смеется: сказки о потустороннем ее веселят. Игорь спрашивает: «Куда теперь, Октай?» Монах отвечает, что домой, в Ургу, – нагулялся.

Рита мерзнет, чихает, заворачивается в ворсистые одеяла и натягивает свою меховую шапку на уши. Игорь обнимает ее; так и едут молча. Карета прыгает на выбоинах и громко скрипит, а Рита тихо спрашивает: «Нравлюсь тебе, Игорь? Поцеловать хочешь? Невдомек тебе, чем я на жизнь зарабатывала, отстранишься». – «Тайну в обмен на признание, если хочешь. Тогда меж нами не станет преград, будем честны». – «С мужиками спать приходилось, но не часто. Зубы чаще заговаривала, спаивала водкой, они, усталые, раньше засыпали. Плечи еще им массировала. Но я здоровая, у врача проверяться Прохор заставлял, нанимал ученого индийца. Ты не думай, я и понести могу». – «Хватила тоже», – посмеивается Игорь и гладит Риту по светлым волосам, удивляется такому взрослому лицу при наивной сути, или девка дразнит его? «Кошмары мучают. Я гранату-то бросила, чтобы вас спасти, а всё думаю – вдруг бы и вас убило? И о других тоже никак забыть не могу, там же щеглы были, а я их бах – и прибила навечно». Рита трет глаза, потому что щиплет от скопившихся слез. Игорь прижимает ее крепче и шепчет на ухо, чтобы никто не расслышал: «Пускай у тебя договор с Климом, но ты его расторгни и оставайся со мной, Рита. Я слово тебе дам, что никогда тебя не оставлю и буду заботиться. Только и ты дай обещание, что серьезно мною увлечена, а не простые игрушки. Но подожди, слушай дальше. Моя первая тайна в том, что я дворянских кровей, фокусник меня раскусил. И вторая правда – я в Даурию спешу, чтобы убить человека, и, признаюсь, не уверен, что останусь в живых. То вшивая банальная месть, но исполнить ее я обязан. Третьей тайны нет, а то, что влюбился я в тебя сразу и окончательно, то и не тайна совсем. Не скорби над мертвыми – сколько их еще будет; нам выпало горячее время и страшный год, и мы переживем его и протянем еще очень-очень долго или погибнем, как гибнет прежний мир, в котором я родился». Рита всхлипывает и улыбается, затем целует Игоря в щеку и кивком подтверждает простые слова: «Обещаю остаться с тобой и никуда не пропасть. И выхаживать тебя, и лечить твои раны. Уцелеем, Богородица не даст сгинуть». Игорь целует ее в макушку и тяжело выдыхает – наконец-то выговорился, и слава богу.

Границу с Российским государством дилижанс проходит гладко. Клим объяснился прямо, доложив, что катит в Читу к атаману, но и в Омск зайти намерен. Остальные пассажиры – с ним, от советской власти ничего не хотят, потому и драли когти, когда появилась возможность.

В Уральске их первым встречает киргиз на мохнатом верблюде; он сидит меж двух горбов и ухмыляется. На дилижанс таращатся городские, когда он проходит под Триумфальной аркой, а потом движется по Большой Михайловской, мимо Невского собора и бакалей, аптекарского магазина и кабинета нотариуса. Окна зданий забиты полугнилыми досками, а на каменной кладке виднеются выбоины от мелких снарядов. На дорогах скверно, люд замкнутый и пуганый. Проезжают Государственный банк, тоже заколоченный и грязный, и по воле Клима на углу Туркестанской площади сворачивают на изгибистую улочку, подвернувшись свисту и взору чумазых подростков, сидящих на заборе. Подростки улюлюкают, и тогда Клим спрыгивает наземь, пугает их, махнув люгером, и правит уставших лошадей. «Знаешь дорогу, раз так уверенно топаешь?» – спрашивает Игорь. «Бывал тут, есть дружочек», – кивает Клим.

У низенькой избы спешиваются, загоняют лошадей в стойло, и Клим строго советует Мареку и Патрику накормить кобыл чуть позже, а пока дать воды и переждать, чтобы сено в пузе не раздулось, а то животина пропасть может. Марек кивает, а Патрик вдруг встает в позу и спрашивает: «Чего ты с нами как с обслугой обращаешься, плут?! Я вижу, что ты скользкий, как змея! А еще командуешь». – «Эх, парень, а ты ж мне нравишься, я ж тебя полюбил по-отечески. Негромкий да соображает – чем не сын? А ты выступать надумал».

Клима обнимает худой черкес, тащит бурку продрогшей Рите и помогает управиться с подпругой. «Карета ваша, – говорит, – притягивает взгляды, где вы ее только раздобыли такую приметную?» Марек пускается в объяснения, вспоминая чудесное спасение и незадачливого заморского путешественника. Черкес смеется, каркая, и провожает всех в дом, но криво посматривает на Октая. «Сутки назад он сгоревшую мечеть оплакивал, ладный мужик, ручаюсь», – уговаривает Клим, и черкес, пробурчав, что лама сам и поджег, некрепко жмет монголу мозолистую ладонь.

Внутри жарко от печки, пахнет картофельным дэлэном и душистым травяным чаем; длинноволосая казашка – жена черкеса – улыбается и приглашает к столу. За едой льется беседа, о войне и лишениях не поминают, все о старом, о службе в армии и полях Германии. Игорь поддается настроению и, выпивая горькую настойку, смеется и отпускает шутки, посматривая на разомлевшую от тепла Риту. Спать, сообщает черкес, будет кто как: даме постель, а остальным где придется. Юный Патрик выпивает рюмку, его щеки краснеют; по взгляду ясно, что внутри у него происходит борьба в отношении к Климу, который после недавней стычки на чеха не обращает никакого внимания. Лютуют, соглашается черкес, лютуют красные поборники революции, убивают ни за что, но – и Аллах ему судья – и другие не лучше. Чуть шашкой один царский офицер его не порубил. Да ни за что, просто так – от дури и пьянства! Игорь мрачнеет, и черкес, заметив, обнимает его и просит не обижаться, потому как нет праведности в войнах, нет чести, сплошное вероломство со всех краев. Вспоминает Великую войну и все, за что сражались, – за мир шла битва. Рита соглашается и плачет, а казашка приносит сладкое, на которое уже нет сил, но когда еще наешься до отвала. «Разорили мы тебя», – сокрушается Клим черкесу, а тот стучит себя в грудь и просит, чтобы оскорблений в этот прекрасный вечер больше он не слышал, а то вон пойдут! Клим гогочет и разливает чай.

– На пароходе «Уралец» вверх по реке пойдем до Оренбурга. Потом Верхнеуральск. Оттуда в Челябинск к железной дороге – и на поезде прямиком в дальние края необъятной России, до Читы и дальше, куда там нам надо, – рассказывает Клим Игорю, когда они выходят покурить.

– Если пароход пойдет. Морозы грядут. И с чего ты взял, что беляки нас примут? Раз ленинцы за жабры не взяли, те, может, захотят содрать три шкуры? А что у нас есть, кроме твоих фантиков и фокусов? – спрашивает Игорь.

– Тамошних считай за своих, не тронут и не напакостят, по крайней мере, вплоть до Читы. Атаман Семенов человек вспыльчивый и непредсказуемый, служит собственному богу, в зеркале его видит, когда бреется. С ним-то выкрутасы вероятны, но пусть страх раньше времени не елозит: перегорим.

– У, брат, где Чита, а где мы. Пехать и пехать еще, – говорит Игорь и тушит папиросу. Добавляет: – Черкес твой гостеприимен, а глаз блестит потаенной злобой. Уж не точит ли он на тебя зуб?

– Пес его знает, – пожимает плечами Клим.

Укладываются по койкам; на полу Октай и сам Клим, а дама в теплой постели, под верблюжьей шкурой. Натопленные стены дома выстуживаются медленно, потому Рита ворочается от духоты. Она просыпается и забирается к Игорю на печь, прихватив верблюжью шкуру; целует его, обнимает со спины и прижимается. Игорь сопит и не чувствует вмешательства, его сон не мирный, но крепкий. Заметив пустующую постель, Марек потягивается и занимает ее, перебравшись с плоской и твердой скамьи. Гремит посудой на столе наглая неуклюжая кошка, слепая на один глаз, потерянный в битве с разжиревшей крысой. Спят так почти до утра, пока не будит всех стрекочущий и яркий огонь, разгоревшийся за окнами гостеприимного жилища. Ошалело ржут перепуганные лошади. Полыхает черная карета дилижанса.

Клим осматривает пепелище и трет шрам, приговаривает про себя заклинания или проклятия. «Ну что за сволочь?! – спрашивает у пустоты Игорь, стоящий у Клима за спиной. – Все припасы украли. Лошадей хоть не тронули. Хорошо сумку с боезапасом в амбаре запер, итого на руках две лимонки да револьвер». – «Такой большой вымахал, а все удивляешься? Намеренный поджог, а лошади скоро изведутся и помрут, потому как отравлены». – «Они тебе сами рассказали?» – «Глаз наметан: вижу, когда скотина дохнет. – И после паузы: – Собирайся, нам плыть еще». – «Клим, а чем ты так черкеса злишь? Но почему-то гордец раскланивается, как перед барином. Выкладывай». – «Ох и недоверчив ты, барон Крейт, пессимист! Никуда не денешься – до Оренбурга в обнимку дотащимся, а там уж и погутарим». – «Чую, в беду ты всех затянешь». Клим Вавилов хлопает Игоря по груди и поторапливает: пароход вот-вот отправится.

Черкес и его жена душевно прощаются и просят не винить их, что не заметили подлых поджигателей. Собака и та голос не подала. С собой вручают припасов, теплой одежды и воды: основной провиант и вещи сгорели вместе с каретой. Черкес заранее получил от Клима золотой самородок и потому был очень сговорчив и учтив; так бы его хозяйственная казашка продовольствием не разбрасывалась, когда пуд картофеля баснословных денег стоит. Но черкес завладел ценностью вневременной и уже размышлял, как распорядиться богатством.

«Оно и к лучшему, что все пропало, будем налегке», – бодрится Марек, и Клим ему поддакивает, зато Рита расстроена и молчалива и все льнет к Игорю. Извозчик доставляет их к реке, в порт. Октай кашляет, и Рита предлагает ему надеть бурку, подаренную черкесом, но монах отказывается и просит не обращать на него внимания.

Порт пустует; закованный в мутные антрацитовые воды стоит пароход «Уралец», скромное суденышко в один этаж и единственной трубой для выхода сожженных углей. На палубе жует семечки капитан, сплевывая в свернутый газетный лист, – приземистый и бородатый мужик лет шестидесяти, в телогрейке и широких сапогах. Внезапный ветер вздымает облака снежной пыли, густые воды Урала переливаются, будто ртутная масса, на другом берегу звонит церковный колокол. По скрипучему мостику ступают четверо кряжистых мордоворотов и тащат прямоугольный, грубо сколоченный ящик. За ними семенит черноволосая девушка с длинной шеей и тонкими запястьями, которые она оголяет, поправляя покосившуюся бобровую шапку. Все пятеро выряжены скорбно, будто несут траур, и белы, как снежный покров на пиках Кайласа.

Капитан кивком приветствует церемонию и оценивающе смотрит на новоприбывших, вопрошает: «Шестеро вас? Или еще кого притащите?» – «В Оренбург бы нам, а потом до Верхнеуральска!» – объясняет Игорь, влезший в переговоры раньше Клима. «Хех, потешный вы народец! Какой, в задницу, Верхнеуральск?! На календари погляди! Скоро лед встанет, никто не пробьется». – «На другом пароходе уйдем». – «Ну-ну, жди до следующего лета», – смеется капитан и щелкает лузгу золотыми зубами. «Шестеро нас. И сойдем на последнем рубеже!» – вступает в разговор Клим. «Платите вдвое. Тряпья пуда три?» – «Три куля да чемодан». – «В Оренбурге и ссажу. Со мной команды четыре человека, все с мушкетами, так что не буяньте, ясно вам?!» – «Мы тихий люд», – говорит Игорь, и процессия ступает на судно.

10

После очередной сессии воспоминаний Рита пригласила Фому на Праздник листопада. Фома расспросил о сути торжества, и Рита, цокнув, объяснила, что в этот день они отдают почести осени, пекут пироги с яблоками и грибами, варят глинтвейн и выбирают королеву. В этом году ею станет некая Тамара. Ее усадят на трон и будут всячески развлекать. «Кто такая Тамара? Мне казалось, что вы здесь королева». – «Женщина, понимающая, что ее век окончен. Она прожила чудную жизнь, но родственников не осталось. Что ж, – Рита подбирала слова, – натерпелась. Тамаре я завидую, ей пришлось любить и терять, и никто из тех, кого она любила, не сходил с ума». – «В отличие от ваших возлюбленных?» Рита в очередной раз оставила вопрос Фомы подвешенным в воздухе.

В дверях Фому поймал Христофор, потребовал включить ноутбук и пробежался взглядом по тексту, видимо желая убедиться в отсутствии откровенной отсебятины. Христофор кивнул, зашел к Харите и с грохотом запер дверь. Фома поежился, убрал ноутбук и проверил телефон – пусто. Он ждал от Миланы звонков или сообщений, но ничего. Похоже, его командировка затягивается, превращаясь в ссылку.

Взяв больничный, Фома ненадолго отвязался от работы, но потом честно признался, что застрял в Костугае, что вокруг – мятеж и что единственный способ пробраться обратно – пересечь лес, напичканный военными. Его начальник предложил временно уволить Фому, а когда вернется – восстановить. Фома знал, что это обман, но согласился. Подписал заявление и отправил скан по почте.

Собираясь на Праздник листопада, он совсем не нервничал и почему-то мечтал о нелепых вещах вроде покупки гитары. Он не умел играть, никогда не учился и был напрочь лишен слуха. Но с гитарой он решил твердо. Как и с тем, чтобы купить в квартиру беговую дорожку. С первых же денег. И велосипед. Он сходит на прием к здешнему врачу, выставит свои легкие на обозрение и начнет наконец лечиться. Фома не врал себе, он искренне размышлял о будущем. К Милане вернется, чтобы забрать вещи и вернуть долг. Начнется все с завтрашнего утра, сразу после ночи горящих теплиц.

Фома приехал на машине Тиктака и оставил ее чуть поодаль от въезда на территорию пансионата. Оркестр играл музыку из советских фильмов, и оставшийся путь от парковки он проделал пешком под мелодию из «Осеннего марафона». Он заметил «крайслер» Полины, и в груди Фомы разлилась покалывающая прохлада.

На просторной веранде пансионата расположился оркестр; поверх опавших листьев уложили плиты из бруса – они служили танцевальной площадкой, на которой кружились бодрые старики. Парк украсили надувными шарами, гирляндами и тыквами. Позади танцпола поставили белоснежные купола тентов, под навесом которых на столах теснились подносы с закуской. В углу тента стояли три бочонка, наполненные грогом, глегом и глинтвейном. Старики отдыхали на раскладных стульях и переговаривались. Под еще одним тентом в массивном плюшевом кресле восседала царица осени Тамара, одетая в пышное золотистое платье, с роскошно убранной копной седых волос.

Фома хлебнул глинтвейна и поморщился – таким крепким он оказался. Вспомнил, что за рулем, поставил стакан на стол и покашлял. Отыскал взглядом Полину – она фотографировала обнявшуюся пожилую пару.

– Где твоя бабулька? Ну, та, у которой ты гострайтером заделался? – спросила Полина.

– В доме, наверно, – ответил Фома и бросил в рот крупную виноградину.

– Тыквенный пирог пробовал? Отпад!

– Трудишься?

– И заплатят – мама не горюй! Я не стала отказываться, хоть это и не мой профиль.

– Вечеринка пенсионеров тебя оскорбляет?

– Ты надулся, ясен фиг, – предположила Полина, – а зря! Ты реально оборзел, пришлось урезонить. Вот только не спорь, а то я точно забью болт и буду тебя игнорить!

Фома пожал плечами.

К царице Тамаре подходили разные люди, что-то шептали ей на ухо, смеялись и желали всех благ. Она улыбалась, но взгляд ее застлала пелена. Появились братья Заруцкие. Христофор отправился к Тамаре, поцеловал ее трясущиеся руки и, встав по-рыцарски на одно колено, дал обещание. Глаза Тамары увлажнились. Аркаша увидел Полину, дернулся к ней, но его перехватил пьяный главбух и потянул в компанию горлопанящих мужиков.

Концерт продолжался, но холодало и вечерело. Христофор призвал всех проходить в банкетный зал пансионата. На воздухе остались несколько курящих дедов, Фома и Полина.

– А что, мило тут все устроили, – высказала соображение Полина, присев на освободившийся стул. Сотрудники пансионата шуршали за спиной, убирали недоеденную снедь и грязную посуду.

– Нет такого праздника. Я погуглил. Например, сегодня День работника атомной промышленности, День тульского пряника, День реки Урал и много чего еще. Ни слова о листопаде.

– Придумали повод гульнуть, зануда. Что плохого? Ты видел этих старперов?! Они счастливы.

– Откуда деньги?

– Сноб и ханжа. Спонсоры есть, взносы, «Ночные волки» эти скидываются. Старший Заруцкий дружит с чиновниками, в бизнесе подвязки. Он негласный мэр Костугая, между прочим.

– Козел он, – сплюнул Фома.

– Просто так, что ли, его братец владеет двумя островами. Ни фига!

В груди у Фомы кольнуло, он взглянул на часы – без четверти десять – и сказал:

– Мне пора.

– Надолго застрял в нашей дыре-то? Костугай тебя не отпустит – бу! Ты здесь навечно! – засмеялась Полина.

– Улыбайся почаще, тебе идет. Так ты красивее. А то ведешь себя обычно как последняя стерва.

– А ты мрачный и душный! – крикнула она ему вдогонку и добавила: – Позвони мне завтра.

– Зачем? – спросил Фома.

– Ну дубина! – воскликнула Полина и, подхватив фотоаппарат, зашла в залитый иллюминацией банкетный зал пансионата.

Фому все-таки окликнули, но не Полина, а Заруцкий-младший. От него разило, и он спотыкался. Аркаша отщелкнул бычок в кусты и крикнул: «Погодь, пацан! Иди сюда!» Аркаша облокотился на ствол дерева и спросил: «Ты куда собрался!? Тебе разрешили уйти?!» – «В смысле?» – «Глухой? Спрашиваю: куда намылился?» – «Домой. Спать». – «Ты чё все около Полинки трешься? Вставить ей хочешь?» Фома промолчал. «Мудак, ты язык прикусил?! Я со стеной базарю, что ли?» – «Отвали!» – «На хер те Полька сдалась?» – «У тебя все?» Кашель выбрался из откуда-то из нутра и подкатил к груди, цеплялся за горло. Фома осмотрелся в поисках тяжелого камня, и Аркаша сказал: «Ну, эта, мадам Рита Евгеньевна. Она не велела тебе уходить. Просит остаться. Хочет, чтобы ты, мудачий сын, был среди приглашенных на главный праздник». – «Что ты несешь?» – «Точно тупой. Два раза повторять тебе, что ли? Вернись туда, – он ткнул на горящие окна пансионата, – и посиди, подожди. Только к Поле не суйся, уяснил?» Фома предъявил средний палец и сел за руль. Аркаша выматерился и поплелся обратно.

Тиктак ждал на берегу Выкши. Сумки с зажигательной смесью Тиктак уложил в центр надувной лодки, покачивавшейся на волнах. Когда появился Фома, он протянул ему вязаную балаклаву и приказал надеть, когда причалят к острову. Фома переоделся в комбинезон, пропитанный антипиреновым раствором, такой же был и на Тиктаке. Фома уселся в лодку, чуть не опрокинув сумку с коктейлями. Тиктак показал ему кулак и вручил пластмассовое весло, сказав, что пригодится у самого берега. «Наши цели, – вел брифинг Тиктак, – теплицы А-83, СТ-16, Ф-04. И вольеры». – «Охранников трое?» Тиктак утвердительно кивнул. Послышался шорох в кустах, ставший предвестником любопытного горбатого дурачка, наблюдавшего за диверсантами. Тиктак шикнул на дурачка, и тот, хихикнув, сбежал в темноту.

Устроившись в лодке, они отчалили, заскользив по мазутной глади тихой реки. Выбравшись из зарослей тростника и рогоза, Тиктак завел бензиновый мотор, и лодка поплыла к Сермяжным островам. Небо заволокло, и не видно звезд; Тиктак решил, что это добрый знак. Вдалеке громыхал товарный поезд. Сермяжки освещались слабыми фонарями; возвышались проржавевшие вышки, но на прямоугольных площадках всегда пустовало. «Причалим сначала к левому. Уберем охрану и пойдем на правый». – «Как в кино», – сказал Фома. Тиктак схватил его за грудки и рыкнул: «Соберись, братец!» – «Я готов, Тима, не бзди». Тиктак похлопал друга по груди и взялся за румпель.

Оркестр отыграл танго «Утомленное солнце» и шумно выдохнул; живую музыку заместила аппаратура, и Леонтьев спел про дельтаплан. Притомившаяся царица Тамара то и дело прихлебывала из позолоченного кубка. Полина решила, что у женщины юбилей, но ее соратницы разуверили, заявив, что Тамаре повезло – она встретится с великим философом и дарителем ихора. На вопросы о сущности дарителя не отвечали и переглядывались, как застуканные за просмотром порнухи восьмиклассницы. Сделав четырехсотый кадр, Полина сняла объектив и подсела за стол к одноглазому деду перевести дух.

Она выпила пятый стакан глинтвейна за вечер и поняла, что подшофе. Все равно придется сесть за руль, машину тут не бросишь. «Какой-то философ и даритель ихора. Что за ихор вообще?» – спросила она у одноглазого. Гладко выбритый, с раскрасневшимся лицом, он напоминал душеприказчика. Дед медленно повернулся, будто шея его состояла из шарниров, и, причмокнув, сказал: «Азазель, кто ж еще». Полина кивнула, сказав, что так она и думала, вопрос снят. Дед предложил: «Осилишь партейку в чатурангу?» – «Как-то не хочется». – «К черту нарды и чатурангу! Простые русские шашки. А-а?» Поколебавшись, Полина согласилась, и дед тут же извлек из кожаного кейса доску, высыпал из мешочка увесистые фигурки из слоновой кости и расставил черные на своей стороне. «Я что же, буду играть белыми?» – «Какая разница!» Первый ход сделала Полина. Игра шла неспешно, дед кряхтел и держался за правый бок. «Что там у вас?» – «Ох, не джентльменский пируэт, конечно. Дамам такое не сообщают». – «И все же?» – «Мочеприемник. И скоро мешочек наполнится». Полина поморщилась. «Вот, говорю ж – некрасиво все это. Помереть бы». – «Успеете. Вам лет семьдесят, еще жить да жить». – «Какой там! – он лающе громко засмеялся. – Мне девяносто восемь! Землица заждалась уж. И вот что я тебе сообщу, доча, – на месте этой овцы должен был сидеть я». Дед ткнул в Тамару. «Что пошло не так?» – спросила Полина и взяла вторую дамку. «Э-э, – старик отмахнулся, – поспорил с баронессой. Злобная карга. А из-за чего…» – тут дед осекся и закрыл беззубый рот. Полина ждала продолжения, но спросила сама: «Что такое ихор? Кто этот философ? Почему Азазель?» – «Ты что, из КГБ? – хохотнул дед. – Спроси у карги. Или вон у Христофора, черти бы его драли. Псина помойная». – «Я выиграла». – «И вот тебе награда. – Дед приблизился к Полине, от него пахло мускатом и застарелой мочой. Дед прошептал: – Можешь уйтить, когда выдворят. Но можешь и остаться. Ага, так-то. Узришь чудеса». – «Какие чудеса?» Со стороны леса донесся протяжный волчий вой. Старики и гости зашептались. Вой повторился, и от него у Полины кожа пошла мурашками. «Ага, вылез из логова своего, – сказал старик, – притащил серую шваль». – «Кто выбрался?!» – настойчиво спрашивала Полина, но дед уже словно язык проглотил. На лестнице появилась женщина в оранжевом шарфе; Харита обвела гостей оценивающим незрячим взглядом и всех поприветствовала. Извинилась, что не смогла к ним выйти – не тот возраст для застолья, – и выразила надежду, что еда и напитки соответствовали солнечному осеннему дню. «И на сим я прошу завершить событие, ознаменованное нами как Праздник листопада. Наша царица притомилась, и хмель в бочонках почти закончился. – Харита продолжала: – Благодарим вас за взносы и пожелания».

Харита уплыла во мрак коридоров, гости потекли к дверям и столпились на парковке. Полина уходить не спешила. Дед подмигнул ей и, крякнув, пошаркал к туалету. «Вам бы лучше уйти, – обратился к Полине Петр Петрович, директор пансионата, – фотографии удались?» Полина ответила утвердительно и под надзором Петра Петровича вышла на воздух. Снова завыли волки, и в вое том сквозили тревога и необратимость. Гости засобирались бойчее, парковка быстро пустела.

Последние двести метров, дабы не шуметь мотором, гребли веслами. Выбрались на скользкие камни и надели балаклавы. Первым, чуть пригнувшись, шел Тиктак. Они пробежали вдоль невысокого стального забора и нашли твердое место, чтобы упереться. Подсадил Фома, и Тиктак оказался на той стороне.

Лаяли собаки в вольере, но сторожевые скучали на привязи – их спускали ближе к ночи, когда с фермы уходил последний работник. Сумку с коктейлями нес Фома, они угрожающе позвякивали. Фома ждал, когда напарник отопрет калитку, но были еще и камеры. Тиме пришлось изображать Рэмбо, пробираться в главный дом, искать дежурного, вязать его и клеить рот скотчем. Камеры Тима тоже отключил. Справившись, он впустил Фому. Прокрались мимо двухуровневых вольеров; три собаки надрывались, срывая глотки. Фома искал в клетях Бурана, но не нашел. Миновав главный дом – обычную кирпичную постройку в три этажа, – они выбрались к теплицам.

Вид их напоминал армию, разбившую лагерь у ворот неприятеля. Конусы теплиц указывали в небо, внутри каждой светили прожекторы. Ветер трепал полиэтилен ранних теплиц, остальные собраны из сотового поликарбоната и стекла. «Ни хера ж себе их тут повтыкано!» – проговорил Фома. Тиктак разгладил на коленке карту и нашел выделенные красным маркером цели. «Одна здесь, и две – на соседнем острове». – «Охрана-то где?» – «Найдем». В будке зарычала немецкая овчарка, лязгнули цепи, но собака не высунулась. На офисном стуле, неподалеку от будки, пыхтел толстый мужик в камуфляже. Мужик копался в телефоне, и его обвисшие щеки подрагивали от смеха. Тиктак вынул из кармана ПМ и объяснил Фоме, что это травмат. Подкравшись со спины, Тиктак приставил пистолет к затылку жирдяя, тот дернулся, но Тиктак шикнул: «Сидеть! Оружие сюда!» Толстый вытянул из кобуры точно такой же пистолет Макарова и отдал Тиктаку. «И телефон!» – приказал Тиктак. Сторож отдал мобильник. Тиктак ткнул толстого к бытовке – вперед! Жирный встал, скрипя стулом, зашел внутрь бытовки и, обернувшись, сказал: «Если вас монгол прислал, то вы в жопе! Кинет». Тиктак запер дверь и повесил тяжелый замок. На окнах ржавела решетка. «Если вынесет дверь?» – спросил Фома. «Не вынесет, – ответил Тиктак и добавил: – Не за что здесь умирать». Нашли нужную теплицу. «Сначала те, потом эта», – сказал Тиктак.

Второй сторож спал в хмельном забытье на дырявом диване, доживавшем свой век под открытым небом. Тиктак ткнул дозорного в плечо, но тот, сухой и долговязый дядька, мычал и пускал слюни. Привязанный алабай загавкал, но быстро потерял к налетчикам интерес и обратился к миске с кормом. Теплицы СТ-16 и Ф-04 располагались в двух шагах друг от друга. Буква «С» на первой местами стерлась, внутри выращивали баклажаны и горох. Тима пожал плечами и протянул напарнику зажигалку системы «Зиппо». «Закончим уже с этим», – предложил он.

Оказавшись внутри теплицы, Фома вынул из сумки бутылку с огненной жидкостью и поджег скрученную тряпицу, служившую фитилем. Швырнул снаряд, и полыхнуло. Проделав так несколько раз, Фома добился качественного пламени: жар облеплял лицо. Нагрелась маска, дышать становилось невыносимо. Он выбрался на воздух и, упав на землю, жадно отдышался. Рядом полыхала вторая теплица. Тиктак помог подняться и, подбодрив, обещал лично расправиться с собаками. Так что последняя теплица достается Фоме.

Покинув усадьбу, похожий на катафалк «крайслер» катился по ночной дороге. Машину обступал лес с его вековечными соснами, высокими и громкими в непогоду, застилавшими разлапистыми верхушками небо. Накрапывал дождь; ровный асфальт позволял ехать быстро, но Полина тащилась, потому что выпила и боялась кого-нибудь сбить. В ее ушах застыл волчий вой; он, как надоедливый мотивчик, крутился в голове. Мелькнула перед носом чернобелая палочка, и Полина, выругавшись, съехала на обочину. Полицейский представился и спросил удостоверение; молодой и симпатичный, лейтенант скорее напоминал актера, снимавшегося в фильме про ГИБДД. Возвращая права, полицейский нагнулся и учуял запах алкоголя, предложил дунуть в трубку, и Полина сунула парню двадцатку. Он помялся и согласился, но при условии, что машина останется на стоянке у ближайшего мотеля. Он отгонит ее вместе с нарушительницей. Полине ничего не оставалось, как принять капитуляцию.

Полицейский предложил девушке перекусить в ресторане мотеля «Рябинка». Полина согласилась. Он угостил ее плотным блюдом из баранины, картофеля и салата, добавил штрудель и черный кофе. Расплатился пятеркой, вытащенной из недавно полученной двадцатки. Разговор не клеился: Поля жевала баранину и уворачивалась от вопросов, своих не задавала. Отужинав, полицейский попросил ее номер телефона, но она ответила, что совсем не пользуется мобильником. В соцсетях ее тоже нет. Он кивнул и выложил на стол десять тысяч, объяснил ей, как забрать ключи от машины в отделении, и пожелал приятной ночи. Поля сгребла деньги и проводила парня взглядом. Когда он сел в машину, она вышла из мотеля, собиралась позвонить Фоме или вызвать такси, но передумала. Перешла по светофору оживленное шоссе и, найдя нужный спуск, окунулась в лесную чащу.

Лес густой и темный, сосны сменяли дубы, осины и рябины. Она гуляла тут, когда ездила в больницу к Свете. Дождь припустил, под ногами чавкала размякшая грязь, лес без лунного света напоминал царство вечных фьордов. Полина пробиралась по узкой тропке, натоптанной грибниками, смотрела под ноги. Скоро ей сворачивать к дачному массиву, через него выйдет к гаражному кооперативу, а там и остановка – автобусы еще ходят. Полина вспоминала стылый вой, и ей делалось грустно. Она замерла и спряталась в траве, заметив фонари машин: два внедорожника и микроавтобус. Машины медленно пробирались по заросшей и брошенной дороге к мосту через Выкшу, ведшему на остров Гагарин, где доживал свои дни законсервированный санаторий «Комналун», место в прошлом привилегированное, отданное под досуг и восстановление летчиков и космонавтов. Машины шли из пансионата, в этом Полина не сомневалась. Подпрыгивая на кочках, мини-кортеж никуда не торопился, но все-таки ускользал, и Полина решила проследить за ним, несмотря на погоду, поздний час и веру, что она занимается форменным идиотизмом.

Последняя теплица провоняла терпким запахом протухшего мяса – так пах белый цветок дурмана и еще какая-то дрянь, которую Фома распознать не сумел. Про дурман ему однажды читала Милана, показывала картинки. Растение используют в колдовских обрядах. Фома посчитал оставшиеся в подсумке бутылки – пять штук: хватит, чтобы все тут спалить. Щелкало пламя бушующего рядом пожара, и Фома понял, что сгорит больше трех теплиц. Он поджег смесь и бросил – вновь разыгрался огонь. Фома заметил движение в дощатом полу. Открылась квадратная крышка люка, из черного провала выбрался мужчина в белом халате и маске. Он размахивал руками и пятился. «Не убивай! Я тут работаю! Я просто тут работаю!» – закричал мужчина, и Фома показал ему, чтобы убирался прочь. Тот сбежал, оставив подпол открытым. Несмотря на жар и копоть, Фома все-таки шагнул на крутые ступени.

Пробирал холод. Автоматически загорелись белые лампы, осветив прямоугольный стол из нержавейки, лабораторные принадлежности вроде микроскопа, колб, мерных цилиндров, пробирки и холодильники, обступавшие стол. В холодильниках висели на крючках пакеты с кровью. Фома дернул за ручку дверцы, и она поддалась. Снял с крюка один пакет и осмотрел: ни маркировок, ни группы, только дата – двадцать пятое января две тысячи двенадцатого. Обследовал другие – разные даты, никакой логики или закономерности. Повалил дым. Откашлявшись, Фома сунул один пакет за пазуху и поспешил покинуть теплицу.

Небо окрасилось красным, огонь добрался до опор с проводами, и они ломались с хрустом. Корчась от нестерпимых мук, скрежетал и выл в пекле поликарбонат. К его мучениям примешивался собачий лай, переросший в беспомощный скулеж.

Вдруг Фому сшиб выбравшийся из бытовки жирдяй; правое плечо вспыхнуло от боли, что-то тяжелое придавило грудь. Размахивая кулаками, жирдяй принялся молотить пленника по лицу. Придавленный все-таки оттолкнул охранника и кое-как вывернулся из-под завала; во рту ощущался вкус крови. Жирдяй бурлил и тяжело дышал, как кит, выпускающий дыхалом струю воды. Он схватился за ступню налетчика, потянул к себе, но, потеряв равновесие, рухнул на колени. Фома бил ногами по вспотевшей морде, отползал и матерился. Кашляя, он стянул балаклаву и бросил ее в строительный мусор. Жирный оскалился и проговорил: «Ну, пацан, харю твою я запомнил!»

Хрипло надрывались отчаявшиеся собаки, их призыв превратился в агонию. На четвереньках, пуская слюну и отхаркиваясь, охранник наполз на Фому и сцепил мясистые пальцы на его шее. В легких кончался воздух, но правая рука не сдавалась, ища наугад что-то тяжелое или острое. Помог ему Тиктак, сбивший с груди друга жирного прямым ударом ноги. Жирный зарычал, и тогда Фомой распорядился сидящий в доисторической норе инстинкт: он рывком дотянулся до шлакоблочного кирпича, лежавшего в строительной кладке, и обрушился на жирдяя. Врезал кирпичом по морде, расплющив губы и наверняка выбив зубы, размозжил нос и скулы, бил до тех пор, пока Тиктак не оттащил его от обезображенного тела. Фома выбросил кирпич и, приспустив штаны, помочился на бездыханного охранника. Закончив, он подобрал балаклаву и уставился на одуревшего друга. «Ты грохнул его! Врубаешься?!» – крикнул Тиктак. Фома кивнул и взглянул на уничтоженный питомник. Собаки больше не выли.

Разразился ливень и прервал пожар. Уже в лодке, торопясь на другой берег, Тиктак и Фома не разговаривали, слушая треск мотора и шум воды. Ближе к зарослям ивняка Тиктак все же сказал: «Что же мы наделали». И заплакал, но взял себя в руки и, прибыв на территорию дафуровского поселка, принялся разбирать снарягу, сдувать лодку и переодеваться. Фома помалкивал и помогал. Потом они расселись по машинам и покинули поселок, продираясь сквозь обрушившийся на Костугай ливень.

Полина поскользнулась на промокших бревнах моста и чуть не перевалилась через ржавые перила. Ухватившись обеими руками за металл, она все-таки устояла. Река Выкша здесь узкая и стремительная, ее течение собьет взрослого человека с ног, и выбраться будет непросто. Полина вытерла о джинсы перепачканные ржой ладони и продолжила слежку за тремя машинами, тащившимися из пансионата в санаторий.

Остров Гагарин давным-давно засадили молодыми деревьями, и возведенный среди бора санаторий «Комналун» походил ныне на затерянный храм древней цивилизации. Санаторий состоял из асимметричного сочетания разноуровневой этажности, выпячивая абсурдность и затейливость несдержанного брутализма. Белая краска поблекла и обвалилась, пестрели граффити с героями популярных сериалов и героями времен правления короля Балдуина, прозванного Прокаженным. На ровном и широком боковом фасаде санатория выцвела фреска с приземлившимся неподалеку от Энгельса Гагариным, встречающим на картофельном поле босоногую ребятню.

Зарядил ливень; машины встали напротив кирпичной одноэтажной пристройки к санаторию. Когда-то здесь располагалась столовая. В столовой должны быть огромные окна, какие бывают в американских придорожных забегаловках. Вместо стекол зияла пустота, потревоженная автомобильными фарами. Фары погасли. Из машин вышли люди, среди которых Полина узнала Христофора. Он зажег фонарик и вошел в кирпичное здание. Полина выбрала для слежки останки бетонной остановки, построенной напротив столовой, пробралась под навес и, устроившись за влажной и щербатой стеной, включила запись видео на телефоне.

Христофор вышел из столовой с трехлитровой банкой, наполненной чем-то похожим на кровь. Он уложил банку в багажник и что-то шепнул брату. Аркаша тут же обратился к минивэну, помогая царице Тамаре выбраться из квадратного салона. К ним поспешил бухгалтер и раскрыл над Тамариной седой шевелюрой зонт. Затем он подхватил старуху – ему помогал Аркаша, – и вместе они повели ее, хлюпая грязью, в столовую. Из машин вылезли и другие чинно одетые люди, они явно предвкушали таинство. Полина некоторых узнала – шишки и чиновники Костугая. Был здесь и Петр Петрович, директор пансионата, который безостановочно курил, топтался на месте и чесал затылок.

Тамару усадили за стол с зажженной свечой. Царица пребывала будто в трансе и глупо улыбалась. Тамара вдруг тонко затянула романс и заплакала: где-то на задворках одурманенного сознания она осознавала, что тлеют последние минуты ее жизни.

Золото холодное луны,

Запах олеандра и левкоя.

Хорошо бродить среди покоя

Голубой и ласковой страны.

Далеко-далече там Багдад,

Где жила и пела Шахразада.

Но теперь ей ничего не надо.

Отзвенел давно звеневший сад[16].

Погасла свеча, и пение оборвалось. Лил дождь, шумел верхушками сосен ветер. Куривший Петр Петрович вдруг выкрикнул: «Ах, да пошло оно все!» Петр бросился к машине, врубил дальний свет фар, обнаживший сцену и действующих лиц.

За спиной Тамары возник сгорбленный замшелый старик, шептавший ей что-то на ухо. У старика была сморщенная выскобленно-белая кожа, будто ее годами растирали мелом; висячий ус его ниспадал на тонкие злые губы, и в глазах мерцало пламя, словно обжигавшее перепуганных зрителей.

Старик осклабился, нырнул в сторону, предвосхищая выстрелы пистолета Петра Петровича. Шальные пули пробили Тамаре грудь и шею, она взвизгнула и скатилась со стула. Старик мелькнул черной полой брезентового плаща и возник уже на улице, тряся своими жидкими белыми патлами. Петр Петрович опомнился, когда понял, что обойма пуста. Участники церемонии расселись по машинам, заурчали моторы. Старик накинулся на директора и перегрыз ему горло, расплескивая густую кровь, смешивающуюся с разбухшей под проливным дождем грязью.

Полина дрожала, но продолжала снимать.

Христофор упал на колени и молил о прощении, старик отмахнулся от него и с усилием отделил голову Петра Петровича от тела. Христофор залез в машину, ударил по газам, но, взрывая размякшую землю, она буксовала и не ехала. Старик распрямился во весь свой двухметровый рост, вытер тонкие усики и швырнул голову директора в лобовое стекло застрявшей машины. С раскачки внедорожник все-таки выбрался из западни и помчал прочь от «Комналуна». Старик устремил взгляд на пустую остановку.

Полина неслась со всех ног и надеялась не потерять мобильник. И не попасться. Она падала в слякотные лужи, мокла, поднималась и бежала дальше, несмотря ни на что. И все-таки она не заприметила резкий обрыв, потеряла равновесие и свалилась в него, больно приложившись о землю ребрами и бедром. Взрыднула и заткнула рот ладонью, стараясь не дышать, но слишком поздно – старик спускался к ней, словно загнавший добычу лис. Во тьме лица рассмотреть она не могла, на месте глаз горели два раскаленных угля. От существа несло гарью и кислым козлиным потом. В Полине поднялась тошнота, но рефлекс замер, когда жесткими пальцами монстр коснулся ее лица. Полина тихо плакала и боялась умолять. Старик исследовал пальцами ее лоб и обнюхал. Фыркнул, как кот, и попятился. «Дитя», – проскрипел он и сгинул.

Полину наконец-то вырвало; обессиленная, она свернулась зародышем и разревелась. Ливень утих, и Полина позволила себе вылезти из оврага. С восходом солнца она вышла к автобусной остановке и села на первый же маршрут. Одетая в поношенное розовое пальто женщина долго пялилась на вымокшую, грязную и растрепанную Полину. Перед выходом она решилась и спросила: «Дочка, тебя изнасиловали, что ли? Иди в полицию, нельзя так просто оставлять». Женщина вышла, не дождавшись ответа. Полина улыбнулась и проверила карманы, чтобы найти мобильник и вызвать такси. Но телефон пропал. Она истерически рассмеялась, насторожив мамашу и двух пятилеток, ехавших в садик.

Тревожные сны – полночная русалка – неожиданная нежность – квартет близнецов – история Клима – бессмертные на борту – кривой короб – Серик Санжаров

Сутки проходят в тесноте и забытьи; расположившись в двух видавших виды каютах, путники впадают в сон, общий и тревожный, с кошмарами и тайными видениями. Вину за помешательство мог бы взять Октай: крепок и заразителен его предвещающий взор, которым он срывает заговорщицкую пелену и узревает сплошное ничто, меркнущее спустя миллионы лет и превращающееся в хмурую пустоту. Но сохранность ее нарушается, когда тонны багровой крови вперемешку с оторванными конечностями и ржущими от испуга конями наводняют пространство, где вырастают четыре медных пика. И волны крови облизывают горы, вздыбливаются, но не могут достать громадную фигуру красного божества, сидящего на ковре, лотосе, трупах человеческих и лошадиных. На голове божества корона из пяти черепов, и огненным мечом своим он освящает человека в желтом дэгэле[17]. Принявший великий дар человек поднимается с колен, вырывает свое сердце и вручает его богу войны, имя которому Джамсаран. Божество принимает дар, и за его спиной, в низине островерхих пиков, поднимается армия мертвых воинов, сидящих на мертвых лошадях.

Просыпается Октай весь в поту, хватается за флягу и не может напиться, пока его шепотом не одергивает Игорь: «Вот глохтит, как будто из Гоби вышел. Полегче, всех перебудишь. Сон плохой? У меня тоже». – «Паршиво все, ох паршиво. Ничего не понимаю, туман сплошной», – тараторит Октай и выходит подышать на ночной воздух, где исподтишка, присев на лестнице, наблюдает за краснощеким Патриком, который подсматривает за девушкой, раздевающейся на холоде. Оба догадываются о том, что она собирается сделать, но черноволосая незнакомка так грациозна и притягательна. Оставшись обнаженной, она торопится заколоть гребнем волосы и нырнуть в ледяную воду. Патрик бросается к тому месту, откуда нырнула девушка, но Октай продолжает наблюдать, сидя в засаде. Патрик зовет ее и готовится поднять всех на уши, несмотря на поздний сонный час, но вдруг девушка поднимается на палубу; с волос и тела стекает вода, кожа посинела, но девушка улыбается и не торопится скрыть наготу. Патрик отворачивается и бурчит извинения, спешит сбежать, но девушка останавливает его касанием и целует в губы – холодность ее могла бы сковать льдом Амазонку, но сердце парня так пылает, что он поддается неге и позволяет девушке руководить, быть сначала сверху, затем поменяться и делать так много раз. Патрику нипочем накативший с реки ветер, пробирающий до мурашек: он впервые в жизни захвачен в прекрасный плен объятий и утопает в них, полагая, что таким жестом Всевышний отдает ему долг за кошмары войны. Октай хмыкает и уходит вниз – досыпать.

Настает утро; путники пьют морковный чай и едят лепешки из маиса. Запасливый Марек открывает рыбные консервы, гадкие, но съедобные. Клим жалуется на кошмары, как и Рита и все остальные; помалкивает лишь счастливый Патрик и поглядывает на черноволосую, которая завтракает с мордоворотами напротив, устроившись сбоку грязного, металлического стола. Появляется капитан и желает всем приятного аппетита; скоро придут в Оренбург, несколько часов осталось. Мордовороты шепчутся и косятся на капитана, потом на Клима. Все они будто на одно лицо. Наконец девушка глядит на Патрика и, подойдя к нему, протягивает сушку, просит представиться, а затем называется и сама – Омиргуль, что значит «цветок жизни». А там – она кивает в сторону щурящихся мордоворотов – ее родные братья, две пары близнецов, которые между собой тоже весьма схожи, поэтому иногда она шутит про четверняшек, хоть такого и не бывает. «Ты на них совсем не похожа, – говорит Патрик, – такая худая, такая красивая». Она смеется и возвращается к столу и мужчинам, которых поведение сестры заботит слабо, – они увлечены тихим, но страстным обсуждением дерзкого замысла.

Воды Урала врезаются в обшивку бакборта, вздымаются и опадают; поднимается ветер, а на дальнем берегу неспешно проплывает очередная сонная деревня, в которой топится пара печей, коптящих серое небо. На палубе курит самокрутку Клим, и к нему подсаживается на прибитое к палубе плесневелое кресло Октай, задумчивый и сердитый.

– Словак захворал. Мучается животом и лихорадкой. Снадобья ему заварил, но я в тревоге – не помогут. Игорь осмотрел его и тоже помрачнел. Прихватило так прихватило юнца. Ох, ох, – сокрушается Октай.

– Тиф у паренька. Нажрался чего попало и нас еще угощал. Хорошо бы самим не скрючиться, – говорит Клим и тут же перебивает открывшего рот монаха: – Не борозди, известно мне, что тиф похуже инфлюэнцы, что по воздуху передается и прочее. Но разборчивость в еде тоже не такой уж маловажный признак здорового человека, а, монах?

– Глянь на себя, Клим! Ты скорее на бизона походишь, чем на поджарую газель. Не тебе о добродетелях рассуждать. – Пауза. – Расскажи мне о книжке своей, ты же наизусть с ней уже ознакомился, так чего ж мусолишь?

– Присутствует в тебе, монах, черта, которую я бы честностью прозвал, да не стану. Однако я раскроюсь, чего уж. Книжка – дорогой подарок от безымянного человека, которого я повстречал лишь однажды, но того знакомства хватило, чтобы предопределить колею моей жизни. Вот уж точно – роковая встреча! – Он смеется и курит, нагоняя дым. – Про рождение и прочее – оно излишнее, зато сообщу тебе, монах, вот что: был я человеком цирковым, бросал гантели, объезжал коней и показывал всякие иллюзии. Путешествовали мы с труппой по всей империи, заезжали даже к пруссакам, у австрийцев и французов срывали овации, нас обожали. Однажды в Варшаве я напился в пабе с милыми людьми, а воротиться в лагерь невозможно: забыл дорогу и потратил все деньги. И брел по шляхетским улочкам, дивился нарочитости и серости тамошних строений, обходил гуляк, а они ко мне не приставали: слишком могуч для них, вымахал в отца-бурлака. В подворотне разогнал бандитов, намеревавшихся поживиться у человека его обеспеченностями. Ну, спасенный джентльмен меня отблагодарил да в новый паб зазвал, дабы угостить выпивкой. Мы долго языки точили о разном, о глупостях и всяких непотребствах; разболтал паразит меня, такой франт в сюртуке и пенсне, хорош собой, черт. И я распрощаться с ним готовлюсь, а он мне про лошадей давай в уши лить, а я тварей страсть как любил, ухаживал бойче остальных, клички каждой придумал. Тогда франт меня спрашивает: «А хочешь ли всегда быть с конской породой на „ты“? А чтобы слушалось не только копытное, но и человеческое отродье?» – «Шутишь?» – смеюсь я, а он протягивает мне взявшийся из ниоткуда полуторааршинный ташуур с золоченым древком и черным стропом. «Забирай, – говорит, – заслужил смелостью. Имей ташуур при себе, учись пользоваться, и ни одна лошадь тебя не ослушается, ни один человек зла не совершит. Ташуур отгоняет демонов». Посмеялся я, приноровился к дареной вещице, но собрался вернуть, а франта уже след простыл. Вышел из питейной, и ноги сами в лагерь привели.

Докурив, Клим глядит на закемарившего Октая – глаза прикрыты, дыхание ровное, – вздыхает и намеревается уйти, но монах просит докончить историю и заверяет, что прекрасно его слушает, не упуская сути.

– Потом я всех лошадей подчинил, – продолжает Клим, – и они слушались и вытворяли такое, после чего наше шапито стало самым желанным цирком в любом городе Европы. Вавиловской фамилией украшали афишные тумбы и плакатные доски. Однако наскучило, и я уехал за океан для золотодобычи. Получалось намыть не сразу, пришлось попотеть и перебиваться лихими заработками: благородными и не очень. Чужая страна развязывает руки, монах, пойми это, но и вот еще что усвой – я не исповедь тут устроил, а всего лишь объясняю тебе свой трудный нрав, потому что порой и медведю хочется повыть на Луну.

– Не теряй нити, Клим, докончи свой рассказ, – просит его Октай.

– Управлялся с мустангами за плату я лучше почтенных чарро[18], ранчеро[19] уважали и платили двойной гонорар. Богател я быстро, но золота так и не раздобыл. А когда мой друг-ранчеро попросил об услуге, подразумевавшей пальбу и пытки, я согласился, потому что пребывал в унынии и собирался погибать. Да, монах, я влюбился, точно наш молодой чех, но взаимности не сыскал. Но при мне был ташуур, который я никогда не оставлял, поэтому и уцелел, и разбогател – приготовился купить ранчо. Но вдруг ко мне пожаловал посыльный – худой прыщавый семинарист – и вручил письмо от старого знакомого франта, который настаивал на встрече до прихода его смертного часа. Разумеется, монах, я ответил отказом, но семинарист пригрозил тонким голоском на русском языке, которого я давным-давно не слыхал, что в случае отказа я потеряю всякую удачу и что ташуур, вверенный мне, обернется зеркальным манером и разорит меня, ввергнет в душевную муку и всячески разбередит незажившие раны. Век свой я закончу в богадельне или на каторге, если раньше индейцы не снимут скальп, вздернув затем на сухом безжизненном дереве. Что ж, монах, я струсил и отправился на родные просторы. И уже по прибытии в Вену, где жил странный знакомец, узнал из телеграммы, что нанятые мною рабочие намыли несколько унций золота. Распорядителем своего предприятия я оставил друга-ранчеро, который позже выслал в Санкт-Петербург посылку с намытой добычей. Пропади она в пучинах океанских, я бы не расстроился: деньжат скопилось вдоволь, но встреча с франтом меня беспокоила, и я обзавелся парабеллумом, который, как и ташуур, постоянно держал под рукой. Однако ж со спасенным мною господином я так и не свиделся: его люди сообщили, будто помер, но передали пакет с книжкой и запиской, гласившей: «Береги ташуур. Бери книгу и выучи назубок. И тоже береги. В минуты сомнений – повторяй ее строки. Книга Судеб есть твой Священный талмуд, и тому не противься. Избавь нас от желтой заразы, ибо она губительна. Служи честью Иль-хану[20], как служил я, и в краю твоем настанет мирная благодать». Потом война мировая началась, послужил я и был ранен, но не смертельно; зато, вернувшись, я занялся черт-те чем. Спекулировал, скупал предметы искусства – революционеры им цены не знали и отдавали по дешевке. Однажды меня в поле шарахнула молния, оставив след. – Клим опускает ворот рубашки и показывает красный ветвистый шрам во всю грудь. Октай понимающе кивает и просит продолжать. – Провалявшись в санатории, я вернулся к той книге и стал ее штудировать, проникаться и видеть диковинные сны. Ну, стал разбираться, познакомился с учеными, подсказавшими, что да как. А когда рыжая сволочь на одной пьянке в Ревеле сперла у меня ташуур, я уверился, что Иль-хан указывает мне направление. Что надо вернуть реликвию, а там, быть может, высмотреть желтую заразу и раздавить ее, чем бы она ни прикинулась.

– Отлегло с души, Клим? – спрашивает Октай и сам же добавляет: – Мне вот знатно внутренний настрой ты поправил, я, кажись, стал смекать во всякой неразберихе. Но что же ты, дорогой друг? Позволь, я стану называть тебя так, ведь другим ты своей истории не поверял.

– Нет, монах, – качает головой Клим и машет поселковым мальчишкам на берегу. – Лобызаться мы не станем, но благодарю, что подставил уши. Однако я вот совсем теряюсь в знаках и судьбоносных намеках, так что объясни, будь добр.

– В другой раз, Клим. Разумение еще не вызрело, требует умственного труда и здорового сна, – говорит Октай и, поклонившись, уходит. Клим выдавливает смешок, усаживается в сырое нагретое кресло и, хмыкнув, торопится соснуть до прибытия в Оренбург.

Багажный отсек забит, не развернуться даже тени, но Патрик и Омиргуль разгорячены и находчивы. Они устраиваются между занозистыми ящиками и мешками с прогорклым пшеном. Омиргуль все так же холодна кожей, но губы ее согревают, и Патрик окунается в эти волны чистого счастья всецело, шепчет ей приятности и называет принцессой, а Омиргуль больше молчит и прикрывает грустные глаза, затянутые мглистой паутиной, сквозь которую не просачивается даже радость от чужого горячего тела. Но вдруг оглушительный стук, возникший в утробе наспех собранного ящика, прерывает признания и вздохи. А когда стук повторяется, Омиргуль, околев от смятения, одевается и тащит Патрика прочь, покрывая извиняющимися поцелуями.

Пригревшись в каюте, Игорь и Рита коротают часы до прибытия в Оренбургский порт за чтением гоголевских «Записок сумасшедшего», найденных в шкафу кают-компании. Рита текст читает складно, но не быстро, иногда запнется, но тут же восстанавливает ритм и продолжает декламировать; кажется, содержания она не понимает, ей просто нравится сидеть рядом с Игорем и чем-то его развлекать. Он улыбается и целует ее плечи. Вдруг обнимает и шепчет, чтобы она не останавливалась. Рита краснеет, и впервые в животе ее и груди растекается раскаленными углями ощущение, которое она не в силах опознать, но отчего-то на душе становится мирно, томно и в то же время тревожно. Ей кажется, что с очередным ударом часов закончится их тет-а-тет и она вернется в бордель, а то и хуже – в селение к раздобревшей пошлой матке, которая никогда на нее слов ласковых не тратила, предпочитая бить и шпынять, как дворовую псину.

Пистолетный выстрел хлопает совсем рядом, Рита зажимает уши и смотрит на Игоря, вынувшего из сумки револьвер. Проверив заряды, он торопится покинуть каюту, пригрозив Рите не высовывать нос.

В капитанской рубке развалились на полу связанные члены команды. Капитана пробирает тремор, но он горделиво правит посудиной и держит осанку. На палубе топчутся двое братьев Омиргуль, оттаскивают убитого и выбрасывают за борт.

– Вы тут чего удумали?! – целится Игорь в двух других братьев, оставшихся рядом с капитаном и пленными.

– Плывем в Верхнеуральск, – сообщает мордоворот в пальто, подбитом мехом. – Слышал, вам туда же?

Не расточая слов, Игорь стреляет в мужчин, попадает в сердце и в живот. Братья Омиргуль падают на пол, капитан орет, умоляя прекратить пальбу. Спешат еще двое близнецов, Игорь готовит для них привет и ратует, чтобы ни один снаряд не угодил в молоко, но вдруг со спины на него набрасывается Клим, выхватывает оружие, дав пощечину, и вразумляет: «Прекрати, живо! Устроил тут тир. Глянь лучше на этих вот!» Игорь следит за Климовым жестом и смекает, что парочка братцев, убитых наповал, кряхтит и подымается, отряхивается и забористо ругается на казахском.

– Что такое творится, Клим? – спрашивает Игорь и дрожит от озноба.

– Сомневаюсь, что ты мазила, друг, – тащит за рукав ошарашенного спутника Клим и показывает братьям, что конфликт улажен и не требует прочих силовых разъяснений.

– Прощаем, – говорит мордоворот со свежей дыркой в пальто, – закупорьтесь в каютах, не выставляйтесь! Ясно вам?!

– Никаких претензий, растворяемся по норам, – кивает Клим и выводит Игоря из рубки. Им попадается Омиргуль, она шепчет Климу, обняв его, что никто друзей не тронет и что им нужен «Уралец» только затем, чтобы выбраться к Транссибу и посетить столицу Российского государства, дабы примкнуть к истинным патриотам и поборникам веры. Отделавшись скупыми согласиями, Клим торопится в каюту и шикает на взбудораженного Патрика.

Команду парохода развяжут и спровадят в котельную, чтобы пар не утих; а угля хватит едва-едва, и капитан себя проклинает, гневно разгрызая семечки и сплевывая шелуху в карман: ведь просил топлива впритык, а впервые дали с избытком – шутка судьбы.

Оказавшись плечом к плечу, спутники разумеют ситуацию, но нет спешащих изложить намерения, стараются укорениться и выдать полезный мыслительный исход. Не выходит.

В соседней каюте мучится от недуга Марек, ему становится все хуже, и это обстоятельство тоже тяготит нечаянное собрание. Духота запертого пространства давит на легкие, и Патрик распахивает окно, впуская илистую прохладу; на Урал опускаются сумерки, и за ахтерштевенем парохода мельчает и распадается на фрагменты порт Оренбурга.

– Стрелял в упор. Попал. А они не мрут, – прикидывает Игорь. – Защита какая-то на них? В лоб пальнуть?

– Кровь-то была? Ну вот! – вспоминает Клим. – Усвойте трудную вещь: на борту нежить, но какая и откуда взялась – пес знает!

– Довольно пороть чушь! – взрывается Игорь и вскакивает, изготовившись отправиться в последний бой. – Дай в рожу им пулю отправлю, тогда и посмотрим, что за нежить!

– Клим дело говорит, – вмешивается Октай, – нелюди они, но настрой их неясен. Нас не трогают, но доколе? Защититься нечем, остается ждать.

– То есть нежить? – спрашивает Патрик. – И Омиргуль тоже?

Октай сочувственно кивает.

– Но мы с ней… не может она быть… – Патрик с ужасом замолкает.

– Нежить – это мертвые люди? Вурдалаки? – интересуется Рита, забившись с ногами в угол койки.

Ей не отвечают; только Игорь рвется наружу, чтобы подтвердить свою теорию, но Клим, запечатав выход могучей тушей, всячески этому препятствует.

– Короб они тащили, – вдруг говорит Патрик, – гроб как будто. И внутри там не пусто. Сам слышал, как кто-то стучал, словно пробовал высвободиться.

– Осмотрим гроб, – решает Клим и просит Игоря присмиреть.

– Пусти, я разберусь! – бунтует Игорь, но Рита гладит его по волосам и умоляет прислушаться к мнению остальных, требует быть расчетливым и холодным в решениях, иначе никогда послание его друга не достигнет ушей адресата. Игорь целует возлюбленную в лоб и обещает утихомириться. Патрик присмотрит за Мареком, а Октай останется с Ритой – шаман не возражает.

Проталкиваясь меж нагруженных мешков и отсыревших ящиков и подсвечивая себе тусклой лампадкой, Игорь и Клим находят нужный груз – скособоченный и неумело составленный короб величиной с человеческий не шибкий рост. «А если в нутрях дите?» – шепчет Клим. «Надзора почему нет?» – задает свой вопрос Игорь.

Бам! Грохочет кто-то внутри заколоченного короба, требует свободы.

Клим осматривает ящик и находит несколько крупных отверстий для дыхания. Стало быть, домысливает он, там не труп и вряд ли нежить. Взявшись подготовленным заранее железным прутом, Вавилов и фон Крейт выдирают несколько досок и подсвечивают находку. Ею оказывается косматый старикашка с тряпичным кляпом во рту. Избавившись от помехи, старикашка, прочистив кашлем горло, требует:

– Развяжи Серика Санжарова! Ну, ну, скорее! Куда делись отпрыски?! Найти их, обуздать! Серик, как ты мог?! Таких дров наломал, такую кашу заварил! Развязывайте Серика Санжарова, дайте ему напиться! Серик – бывший врач и отец проклятого поколения. Как же так случилось?! Бедный Серик Санжаров!

– Омиргуль – ваша дочь? И четверо ее братьев – сыновья? – спрашивает Игорь.

– Суд Серику Всевышний оформит, а ты не суди! Они – пакость и мразь, но дети, родные дети! – Охает. – Вяжите Серика, скорее! А где мы? Пароход?! О милостивый товарищ Ленин, как Серик Санжаров вас подвел!

– Старик лишился ума, – резюмирует Игорь, отойдя от ящика. – Вставим кляп обратно и оставим как было?

Клим хмыкает и обращается к Серику:

– Почему ваши дети восстали из мертвых, товарищ Санжаров?

– Серик убил своих малышей. И горько оплакивал. А спустя девять дней они вернулись, словно и не раздулись, и не почернели от разложения. Тому виной почва – она не приняла паршивый сорт удобрений.

– За что вы их убили, Серик? – допытывается Клим.

– Шпионили против коммунистической власти. А Серик прознал и наказал. Не мог иначе, потому что предатель в доме – что крыса на свадебном пироге! Развяжите Серика, он пойдет втык давать, он научит отпрысков взросление ценить и мудрость!

11

На встречу явился советник Дафура Хунбиш. Они устроились за столиком в углу чайханы, и Хунбиш выдал парням по конверту. Посланник цедил сквозь зубы, как страдающий бруксизом:

– Сгорел не тот парник. Дафур прощает ошибку. Но вы убили человека. Зачем?

Фома не мог объясниться даже с собой. Подспудно он осознавал ненужность крайних мер. Вырубить и уйти – вот как нужно сделать.

– Он видел мое лицо, – нашелся Фома.

– Погиб пропащий человек, – сказал Хунбиш тоном аксакала, – не кори себя за это. Но кровь смывать положено. Не напрягайся, я про исповедь. К священнику пойти можешь, но какая им вера? Приходи к нам – лама выслушает, и на душе станет легче.

Фома кивнул и обещал смыть грех. Этот и какой-нибудь еще. Пошутил, что лама провозится с ним три дня и три ночи. Хунбиш ответил: «Хоть всю вечность». Фома отважился на вопрос:

– Откуда у вашего босса столько денег? Он в лотерею выиграл?

– Каан нашел сокровища Хубилая, – ответил Хунбиш. – Дафуру предстало видение, в нем он посетил Великий Курултай и познал азы Ясы[21]. Дед Хубилая подсказал ему, как жить по чести и собрать честный люд вокруг своей воли. И указал на место, где внук заточит несметные богатства.

С вопросом встрял Тиктак:

– Ваш вождь поможет с дочкой? Он обещал!

– Слово каана – закон. Так велит Священная Яса, – ответил Хунбиш и спросил: – В парниках вам встретилось что-то странное? Такое, с чем не ждешь столкнуться в месте, для того не приспособленном.

Парни пожали плечами и ответили, что обошлось без странных встреч. Хунбиш хмыкнул и распрощался.

Раздав долги, Фома позволил себе прихоть – набор статуэток воинов разных эпох и краски. Шли дни, пробовал разные кисточки, смешивал цвета и не на шутку увлекся новым хобби. В его коллекции выстроились сарацины, тамплиеры, госпитальеры, гоплиты и самураи. У Фомы появился фаворит – конник-багатур с сидящим на руке соколом. С ним Фома возился несколько часов, используя до пяти кисточек, прокрашивая каждый миллиметр. Небольшие фигурки, размером с пачку сигарет, для Фомы стали любимым детищем и поводом для легального эскапизма.

Погода испортилась, дни напролет лилась вода и грозила затопить провинциальный Костугай. Иногда Фома перечитывал записи Хариты и задумывался над их правдивостью. Телевизор он не включал, кино забросил, предпочитая музыку. Среди прочих слушал «New Order», «Pink Floyd» и «Пикник». Забыл про осточертевший кашель, который ему давно не докучал. Звонил Тиктаку и предлагал куда-нибудь выбраться, но друг отдалился, избегал встреч и долгих телефонных разговоров.

Однажды в гости к Фоме зашел Артем Дюков. Он курил на балконе и тер глаза – не высыпается. «Чего не весел?» – спросил Фома. «Расследую поджог у Заруцких. Слыхал? Там охранника грохнули. И животных поджарили. Ух, звери, мля! Меня с этим делом так имеют, седеть начал, глянь!» – он показывал свои пышные светлые волосы, но Фома только посмеивался. «Чё ржешь?! Там глухо, никто ничё не видел, не слышал. Тот мудак в будке, которого вырубили, мямлит, мол, в маске был, голос как у всех. А-а, – он отмахнулся и отщелкнул бычок в улицу, тот разбился красными огоньками об асфальт, – труба, короче. Не, ну ясен хер, что Дафур кого-то нанял, но кого, блин? Я всех барыг и бунтарей прошмонал – ни хера! Гастролеры могли вполне, да только границы на замке – не спрятаться, не скрыться. Кабздец, братан». – «С фига ли сразу Дафур? Больше некому?» – «Мститель, мать его! За скот и за двух своих парней. Пинг-понг этот задрал уже – то один, то другие, – кидают эту сраную горячую картошку из угла в угол, а мне жопу рви, ищи концы! А знаешь, что меня больше всего калит?!» – «Поделись, ну-ка?» – «Кто тех дедов замочил? И почему им органы вырезал? Вот чё! Каждый день думаю. Маньяк какой, так промежуток нарисовался слишком объемный, затишье затянулось». – «Зодиак годами молчал. А потом опять убивал». – «Мутное болото, так тянет на природку, шашлычка пожарить, водочки. – Он присвистнул и хлопнул Фому по спине. – Вернемся же к текилке, отметим пятницу! Впрочем, радость омрачена грустью – завтра все равно прусь на службу, строчить сраные отчеты».

Они пили до двух ночи. Потом Дюков уехал, на сей раз вызвав такси, и Фому обняла тоска. Он позвонил Милане, разбудил. «Говори или дай поспать уже», – отозвалась она и зевнула. «Мил, скучаешь?» – «Тупой вопрос. Мы женаты. Конечно скучаю». – «А если честно? Без позы, как есть». – «Пьяный, что ли? Ну ясно все, накидался и лезет. Ложись спать. Завтра поговорим». – «А ты любишь меня, Мил?» – «Спи уже!» – «Ну правда, любишь? Любила когда-нибудь?» Она помолчала и ответила: «Любила. Сильно любила». – «А сейчас?» – «Сейчас пора спать. Мне на работу в шесть утра». – «Завтра суббота, Мил». – «Значит, на пилатес. Все, целую, пока». Разговор оборвался, и Фому отпустило. Он принял душ, почистил зубы и застелил свежую постель. Приснился Хунбиш. Он гнал отару овец через поле и пел им песню на казахском языке. Одна овца вдруг остановилась, встала на задние копыта и пошагала к озеру. Вода в озере была льдом, и овца заскользила по ровной глади, пока не врезалась во фрагмент Великой Китайской стены. Сверху посыпались камни и завалили овцу. Камнепад устроила Милана; она хихикала, прикрывая рот, как корейская школьница, и приговаривала: «Стой-постой, малец тупой, жди-ка, бди, кушак стяни». Овца превратилась в змею и снова поползла к озеру, но ее поймал Хунбиш и уложил в корзину к другим змеям. Он шептал незнакомые слова и скрежетал зубами.

За завтраком Фоме пришло оповещение – «Света присоединилась к Telegram. Напишите ей». Фома подавился бутербродом, откашлялся и поспешил закрыть приложение. Обычное дело – номером долго не пользуются, и он переходит кому-то другому. Но привет с того света выглядел все равно пугающе, Фоме захотелось разбавить тишину шумом, и он включил телевизор. В новостях болтали о сепаратистах, столкновениях на границах городов, партизанском противостоянии. Фома не верил и половине, выстрелов он не слышал – значит преувеличивают. Но быстрее бы уже разогнали этих бунтарей и открыли границы. Переключил канал и остановился на советских мультиках.

Звонок квартиры пел трелью соловья, но сейчас птица надрывалась, рискуя охрипнуть. На площадке переминался дерганый Аркаша Заруцкий. «Чё надо?!» – «Открывай, мудло!» – «Слыхал про новый химический элемент? Динахуй называется!» – орал Фома через дверь. «Гонишь?! Открывай, говна кусок! Или я сам войду!» Фома взял на кухне нож и стал ждать. Он подозревал, что Аркаша приперся квитаться за парники, – их с Тимой как-то вычислили. Щелкнул замок, дверь открылась. Аркаша ворвался как вихрь, обшарил комнаты, туалет, ванную, балкон. «Сучий потрох!» – выдохнул он и свалился в кресло прямо в мокром кожаном плаще. «Откуда ключ?» – «Братец выдал». – «Сюда давай», – держа нож в правой руке, Фома вытянул левую, но Аркаша сделал жест руками, означающий – хер тебе, а не ключ. «Где она?!» – «Кто?» – «Полина, кто! Не чеши мне мозги, мудацкий! Спрашиваю, где Поля?» – «Мне-то откуда знать? Мы не общаемся». И тут он вспомнил, что Полина просила позвонить ей на следующий день после Праздника листопада. «Труба тихарит, тачки в загоне нет. Свет по вечерам не врубает. Я хэзэ, где ее искать, – (вдруг Аркаша стал напоминать нормального парня), – а она с тобой все терлась. Вот я и подумал, что здесь тусуется». – «Ты ошибся». Аркаша шмыгнул носом и покинул квартиру. Фома отправился в хозяйственный и купил новый замок. Договорился с местным мастером вечером замки поменять, и на следующий день, если бы Аркаша повторил неожиданный визит, он бы сильно расстроился, оставшись мерзнуть на лестничной клетке.

Время от времени Фома вынимал из холодильника пакет с кровью и рассматривал его, поднося к солнечному свету. Кровь как кровь, густая и бордовая. Фома вспомнил про кровь богов – ихор, чье определение он вычитал в Википедии. Но не решался нарушить целостность пакета и взять образец. Ему некуда отсылать его на экспертизу. Да и как он оформит запрос? Подскажите, это кровь человека или Зевса? Хунбиш спрашивал про ненормальности не просто так. Дафур подозревал, что они с Тик-таком могут напороться на подпольную лабораторию. Наверняка Дафур что-то знает, но доверять ему нельзя. Фома почувствовал, как пакет с кровью начал нагреваться, и убрал его в отдельный отсек холодильника.

После пяти часов у Хариты Фома на такси добрался до супермаркета, закупил овощей, свежей рыбы и кофе. На кассе он заметил мужика в синем пуховике, уложил продукты в корзину и расплатился. Залысина и брыли вкупе с поганым голоском подтолкнули нужный файл памяти, и Фому прошиб пот торжествующего предвкушения – к нему в руки попался изувер и погромщик.

Фома следил за синим пуховиком, петляя по тесным и слабо освещенным проулкам района; часа два уж как стемнело, и ориентироваться приходилось по редким фонарям и розовым огням подоконников. Мужик вошел в подъезд неказистого одноэтажного домика. Фома подтянулся на шатком заборе и рассмотрел во дворе знакомый грузовик «сканиа». Записал в телефон адрес.

Дома Фома выложил припасы в холодильник и, передумав разуваться, вернулся на воздух. Он сел в автобус и полчаса спустя стоял у другого забора. В окнах черные провалы, Герда вялая и не лает. Фома нажал на кнопку звонка, но никто не показался. Фома крикнул: «Поля, это я, Фома! Выходи!» Герда все же тявкнула. Машины во дворе не было, как и следов от шин. Зато Фома разглядел в мусорном контейнере упаковку из-под пиццы, она лежала поверх прочего мусора, накопившегося в избытке. Оставалось пробраться на территорию. Фокус не новый, к Свете он так и лазил: сначала через невысокий и податливый забор у соседей – там нет собаки и живут старики, затем протискивался сквозь узкий зазор между прутьями второго забора, разделявшего участки. На сей раз не обошлось без потерь – он порвал карман на куртке, придется пришивать или купить новую. Изо рта шел пар, но Фома разгорячился и разыскивал средство, чтобы добраться до навеса, устроенного над машиной. Раньше стояла лестница, скользкая и подпиленная, он чуть не сломал шею, однажды навернувшись с нее. Не найдя лестницу, Фома взялся за проржавевший пустой бак для воды и опрокинул его на траву, поднял дном вверх и постучал – не крепко, но оттолкнуться хватит. Вспомнил про пиццу, точнее, про упаковку, даты не обнаружил, но ее внутренности еще пахли колбасой. Забравшись на бак, Фома добрался до навеса и подтянулся. Оказавшись наверху, Фома отдышался и прижался к стене: навес мог обрушиться.

По гравийной поселковой дороге протарахтел внедорожник, блеснув фонарями в сторону карабкающегося Фомы. Он пригнулся, надеясь, что не заметят. Машина поехала дальше. На соседнем участке в огород выбралась бабка в домашнем халате, она светила фонариком и разыскивала кошку Муську. Сорвала с рябины гроздь, сунула в рот, пожевала и гневно сплюнула. Нашлась кошка. Они вместе вернулись в тепло. Фома добрался до узкого и грязного оконца, толкнул его – не заперто. Щеколда сломалась сто лет назад, но, кроме него и Светы, никто об этом не знал. Фома пролез внутрь и свалился на пыльный пол. Чихнул, закашлял и услышал резкий свист у самого уха. Свист тут же превратился в глухой стук вонзенной стрелы, выпущенной из арбалета. Снаряд воткнулся в сантиметре от его головы. Фома вскинул руки, упал на колени и взмолился: «Не убивайте! Я Фома! Ищу Полину! Я не вор!»

– К Светке ты по ночам тут проползал, значит? – спросил блеклый голос.

Фома привык к темноте и разглядел растрепанную Полину в растянутом спортивном костюме. В руках у нее был арбалет.

– Убить могла! Дура!

– Не хер лазить по чужим домам, – сказала Полина и отложила оружие. – Чего приперся?!

– Ко мне Аркаша приходил. Тебя искал.

– Послал его к черту?

– Примерно в том же направлении. – И, помедлив, спросил: – Что случилось?

Полина обняла Фому, прижавшись к его груди, и заплакала. Успокоившись, спросила:

– А ты искал меня?

– Как видишь. Телефон не отвечает, из Сети пропала – не знал, что и думать.

– У меня локдаун, – сказала она и прибавила: – Пойдем, угощу тебя пиццей. Ты любишь «пеперони»?

Проектор выдавал изображение на белую стену. Полина взяла Фоме геймпад и плюхнулась на диван. Они устроились в ее комнате на втором этаже. Другие помещения она так и не задействовала, там царили пыль и застоялый воздух, как в замке, про который забыли даже призраки.

– Коктейль будешь? «Олд фешен». Там бурбон, ангостура, лед. Простецкий, но по мозгам вшибает знатно.

– Я думал, бунтарки пьют «Маргариту».

– Сегодня не до революций, – ответила она и, задымив электронкой, ушла смешивать коктейли.

Полина вернулась с ледяными стаканами и поставила один на подлокотник рядом с Фомой.

– Боюсь, клиенты тебе не дозвонятся, – сказал Фома. – Потеряешь работу.

– У меня отпуск, – ответила Полина, опрокинула стакан с коктейлем и смачно выдохнула, будто дайвер, выбравшийся со дня Мертвого моря.

– Поль, что случилось? – спросил Фома.

– Мобильник посеяла. Тачку мент отжал, но тут же вернул, сообразив, что я заторможенная. – Она вышла на балкон.

– Прятки и дым из трубы несовместимы. Аркаша следит за тобой.

Она кивнула и объяснилась.

Телефон взяла сестринский – заказать доставку и оплатить интернет. Потому-то Фома и получил уведомление в «Телеге». Полинин айфон валяется в овраге на полпути от санатория до трассы. Зачем там шлялась? Она сменила тему, расспросив про пожар на ферме Заруцких, и заключила – происки монгольских цыган; собак жалко. Твари! Там и охранника насмерть отмудохали. Она пожала плечами, мол, c’est la vie. И после третьего стакана облокотилась на Фому как на подушку. Поелозив и устроившись, она задремала. Изображение на стене погасло, и Полина вздрогнула от кошмара. Фома провел пальцами по ее волосам.

– Фома, ты встречал чудовищ?

– Не приходилось. А вот Тиктак с одним на пробежке столкнулся.

– А где он бегает? – спросила она, не открывая глаз.

– В лесу, неподалеку от заброшенного санатория.

Полина подскочила и взбудоражилась:

– Звони ему! Пусть приедет и расскажет!

Но Тима Табачук – почему-то именно так он был записан в контактах Фомы – не отвечал. Бросили пробовать после шестой попытки. Поля раскраснелась и вдруг спросила:

– Если бы Света вернулась с того света, ты бы снова был с ней?

– Помню такой сериал, там инвалидка прикидывалась провидицей, – посмеялся Фома и кашлянул.

– Не виляй, Бессонов! Да или нет?! Никакой мистики и сложных расчетов!

Звонком заиграла сороковая симфония Моцарта. Полина выглянула в окно – притащился Аркаша и ломал кнопку звонка. Герда забралась в будку, потому что снова накрапывало.

– Упрямый, – сказал Фома и вернулся к вопросу. – Я бы не стал встречаться с зомби. И привидения не возбуждают. Они бесплотные, их за жопу не схватить.

– Вывернулся, засранец!

Фома зевнул, глаза слипались. Он сверился с часами – почти полночь – и спросил прямо:

– Что ты видела, Полина?

Она съежилась на диване и уложила голову Фоме на колени. Вспоминала вслух подробности и ощущения, по зернышку перебрала события праздничного вечера, и дрожь захватывала ее тело. «Отступая, эта мразь проговорила – „дитя“», – вспомнила Полина и заплакала.

Молчали, пока Полина не смахнула последнюю слезу. Потом она потребовала честности и спросила:

– Ты сжег того цыганенка в машине из-за Светы?! Так сильно ее любил?!

– Не знал я, что в салоне спит пацан! Клянусь! – К его глотке из замшелых пещер потянулся кашель, и понадобилось усилие, чтобы загнать его обратно.

– Порядок?

Он показал большой палец, бросил в рот мятный леденец и тут же его разгрыз. Отдышавшись, сказал:

– Расспрошу у Хариты про этого бледного урода.

– Дурак?! Обряд жертвоприношения – это не утренник! О таком кому попало не треплются! Там был одноглазый дед, он предложил мне сыграть в чатурангу.

– Что это?

– Древние шахматы! Не суть! Дед – копия бога Одина: всех палит и не болтает! Нужно его раскрутить!

– Если он с ними заодно?

– Вряд ли. Интуиция. – Полина ткнула указательным пальцем в свой висок и протянула ладонь для рукопожатия: – Пойдем к деду завтра! По рукам?

– Откуда у тебя арбалет? – спросил Фома.

– Три года занималась, есть медаль за третье место – область. Еще три первых по гребле! И золото за первенство по карате.

– Врешь ты все! – усмехнулся он и сжал ее крепкую руку.

– По гребле точно есть, – наконец-то улыбнулась она.

Полина предложила Фоме остаться до утра, кинет тюфяк, постелет на полу – он с подогревом. Ему некуда торопиться, жена далеко. О Милане Фома болтать отказался, заявив лишь, что брак – от слова «бракованное» и что нельзя так обзывать нечто, обязанное продержаться дольше чем два с половиной года. Но ведь по расчету? И да и нет! Сложно. Ох, великий мыслитель! Застелила – падай!

Они засыпали под оперу «Кармен». «Старые фильмы я ненавижу, – говорила Полина, – а все от них прутся! Типа Куросава, Бунюэль, Дрейер и прочее – брр, тоска. Я уверена, что у многих это поза, способ казаться умнее, чем ты есть. А если ты вдумчиво читаешь по двадцать книг в год, но не видел ни разу в жизни Тарковского, то что же – ты вроде как недокультурен?! Пока я дремала над „Солярисом“, могла прочитать Лема и пару рассказов Элис Монро».

Сражаясь с накатывающим сном, Фома все-таки спросил: «Как тебя угораздило связаться с такой паршивой овцой, как Аркаша?» – «Р-р, не вспоминай – тошнит». – «Чем он мог зацепить?» – «Ничем. Просто я одинока. Сварливый, несносный дикобраз, с которым невозможно контактировать – уколешься. Аркаше по барабану, он укурок и алкаш, у него вечная анестезия. Так случайно и срослось. Знаешь, Фома, очень трудно осознавать одиночество. – И следом: – Одиночество, говаривал Фридрих Шпильгаген, как запах трупной лилии: приятно, но одурманивает и со временем станет губительным даже для терминатора». – «Лучше быть одиноким, чем сношаться с кем попало. Омар Хайам», – пробубнил Фома и отвернулся к стенке: цыганские страсти ему надоели.

Полина спустилась с дивана и юркнула к Фоме под одеяло. Если бы не теплый пол, они бы вмиг задубели. Она обняла его со спины и уткнулась в плечо; возбуждение, подкатившее к Фоме, тут же исчезло: алкоголь и усталость взяли верх. Полина тоже не намекала и не флиртовала. Скоро сработал таймер, «Кармен» и вся иллюминация погасли, в комнате стало темно и тихо. Он ощущал ее безмятежное дыхание: Поля уснула.

Семейный отряд – предательство – воскрешение кота – бразильское племя – холодное прощание – фрукт на память – затянувшийся ужин

Пароход тарахтит и взбирается вверх по реке, вспарывая носом теплый ночной туман. В кают-компании собрание, но братцев нет – снуют по палубе. Связанный Серик Санжаров елозит на стуле с кляпом во рту. Омиргуль сожалеет, что пришлось применить силу, а убитый кочегар трагически попал под руку брату.

«Братья его связали, – рассказывает Омиргуль об отце, – и сунули в мой гроб, который сам он и смастерил». Патрик отмалчивается, а девушка старается поймать его взгляд и грустнеет, если парень отворачивается. Игорь хмыкает и ворчит, что ненормально это, когда мертвяки по дорогам живых бродят. А если на фронте трупы вставать начнут? И подымутся, заверяет Омиргуль, грядет Судный день! Но приближается он постепенно, ступает по Земле на тихих кошачьих лапах.

Рассказывает. Они с братьями ушли в партизаны против Советов. Отряд их промышлял на юге в пользу Добровольческой армии: взрывал склады и мосты, сооружал засады батальонам. Однажды Омиргуль единолично навела огонь на вражескую батарею, предельно рискуя жизнью. Когда брата ранили, они отправились к отцу, в одиночестве впитывавшему пропаганду новой власти. Омиргуль сглупила, ввязавшись с отцом в горячий спор о состоянии военных дел. В пылу она проговорилась об убийствах и вредительстве, какие они с братьями нанесли красным. Отец взбеленился и прогнал детей в конюшню, где томилась от безделья соловая кобыла.

Спустя три дня перед их отбытием явился отец, с которым они совсем не разговаривали, а только переглядывались в надежде, что кто-нибудь первым шагнет навстречу. Серик Санжаров повинился, обнял детей своих и позвал к столу, заставленному кушаньями и чистым самогоном, а не какой-нибудь дрянью. Они пили и закусывали, вспоминали детские годы и мать. Но вот солнце давным-давно закатилось, и сделалось сначала худо одному братцу, потом второму, и пошло-поехало. Утро в доме Санжаровых заглянуло только к старому Серику, остальные души извелись от яда.

Серик копал ямы за оградой и рыдал, старея на глазах. Гробы соорудил наспех и криво, но самый удачный припас для любимой дочери. Закопал. А потом пил все девять дней, возвращался к холмикам, размытым дождем, и лил слезы.

Но сыновья и дочь воротились на десятый день; проступили ростки греющего светила, и земля на могилах вскрылась, обнажив бледные тела, стерпевшие ужасы разложения. Ничто в детях, кроме их цвета кожи, не поменялось. Они связали отца и сунули в ящик, приготовленный для младшей. Отряд решил преодолеть степь, выбраться к столице, присягнуть высшей власти и служить ей в сумасбродных, невыполнимых поручениях.

– Керкает и тужится друг ваш, – говорит Омиргуль, намекая на стонущего от боли Марека. – Лекарства не помогут. А мы можем.

– Ну уж нет! – протестует Игорь. – Придем в город и отправим его в лазарет.

– Утекает время, – качает головой на тонкой длинной шее Омиргуль и безмолвно просит поддержки у Патрика, но тот молчит по-прежнему и лишь краснеет.

Неожиданно вступает Октай с вопросом:

– Сможете обратить? Умеете?

– Кровь в жилах моих такая, что способна даровать второе существование. Зарезав соседского кота, я полоснула по руке и накапала ему в пасть. Кот ожил, но остался окоченевшим и злым.

– Я-то вчера подумал, с реки дует, а это вампир стылый, – бубнит Патрик, и Клим понимающе, но с некоторой издевкой хлопает его по плечу.

– Пойдем с нами! – просит Омиргуль. – Заберем вашего друга, станем давить беспогонных вшей!

– Но-но! – останавливает ее запал Игорь. – Ты еще нам про славного Господа в Сионе[22] спой здесь! Отставить сепаратизм! Патрик вернется в Чехословакию, а Марек отправится к брату в Николаевск-на-Амуре. Баста!

– Скажи-ка, Омиргуль, – ласковым, поглаживающим тоном интересуется Октай, – на кой тебе взбрело окропить кота кровью?

– Подсказали люди добрые.

– Люди?

– Академик Илья Ильич, в пенсне и с козлиной бородкой. Он догадался, что я преставилась. Нисколько не удивился, даже обрадовался, что может рассказать полезное знание, подсмотренное в бразильском племени массако, где шаманы, прошедшие инициацию могилой, в силах поднимать трупы, угостив их собственной кровью.

– А где вы повстречали субъекта по имени Илья Ильич? – вступает в разговор Клим.

– Разбили палаточный лагерь, а он возьми да появись.

– Пусть юноша сам решит, – постановляет Октай, скрываясь от чужих недоуменных взглядов, – Марек ослаб, не сдюжит до койки.

– Сговорились, что ли?! – сердится Игорь.

– Не отец ты ему и не мать! – заступается за обреченного Клим. – Помереть от снарядов мог, но скосила бацилла, и что же? Смиряться? Не в характере то воинском, а Марек побил много поганых рож, у него лоб хоть и смешливый, но кое-какие зарубки остались.

– У-у, идите к черту! А ты! – Он пихает Патрика и грозит ему указательным пальцем. – Провалишь – туда тебе и дорожка! Только помрешь, а они жить будут, не успеют или не захотят кровушкой откормить! Так и будет, заруби на носу!

– Врешь! – возмущается Омиргуль. – Никому его в обиду не дам! Всю жидкость до остатка выкручу, но спасу!

– Ага. – Игорь косится сначала на Омиргуль, затем на остальных и, уходя, бросает Патрику: – Смелее, вступай в вечный плен. – И, уже закрывая за собой, кричит громко, вскинув руки: – Пелена вокруг! Мгла ядовитая! Ничего взаправду нет! Сплошной сон ленивого бегемота.

* * *

Весельчак Марек Риго выслушивает парламентеров – Омиргуль и Октая – и, рассмеявшись до слез, отказывается превращать свое пузо в кормушку для червей, хоть и не верит он байкам про нечисть. Патрик тоже не покидает спутников и уже по приходе «Уральца» в порт Верхнеуральска прощается со знакомкой Омиргуль и слово дает иногда ее вспоминать.

На гравийной неметеной площадке семейство Санжаровых ожидает экипаж, заготовленный братьями телеграммой заранее, – массивная подвода на двух лошадях и вихрастый кучер в телогрейке.

Дымчатое небо стало сизым, проснулись леса и холмы, но вот людей поубавилось – кто воевал, кто прятался. Бабы разложили припасы на бочках и камнях, тявкали тощие собаки, слоняясь от калитки до калитки перекошенных изб, а в загонах ни скота, ни телеги. Клим толкается среди подвыпивших с утра пораньше извозчиков и находит трезвый экипаж, готовый доставить Марека в больницу; и, когда словака грузят, извозчик сообщает, что надо накинуть сверху, потому что, если труп образуется, возня с могильщиками завяжется, а это несправедливый простой. Не подвергая домыслы спору, Клим отрезает от бюджета пачку денег и призывает лошадей не жалеть и гнать во всю мощь.

Старания Клима окажутся ненапрасными, Марека подлечат в крошечной земской больнице на пятьдесят коек, заниматься им будет доктор Клячкин, нехотя, с пренебрежением, потому как белочех – зачинатель войны и враг красной стихии. Но профессионализм возьмет свое, и Марек выправится и уедет к брату в Николаевск-на-Амуре, где через два года примет гибель в бою против партизан Якова Тряпицына.

Игорь вдруг машет отбывающему экипажу Санжаровых и выпрашивает проститься со свободным от наручников Сериком. Ветеринар сходит с подводы и обнимается с Игорем, который шепчет ему на ухо, вкладывая незаметно гранату в карман балахона: «Помрешь ты – помрут и твои детки. Мне шаман разъяснил, он в этих штуках дока. Так что реши: стать до конца полезным или влачить свой живой труп под командованием гнилой мрази? Пусть ты и коновал, а тоже врач, как я, и потому знаешь, что если не исцелить – благороднее пулю в лоб. Будь с подарочком моим деликатен, не зашиби невинного. Ну, будь». Стиснув, как отца родного, Игорь отталкивает благодарного Серика и возвращается к своим.

Октай глядит на Игоря с пониманием; загодя шаман растолковал процесс некротической привязки, когда всепоглощающее горе вкупе с тяжбой вины дают импульс для невидимых энергетических нитей, питающих мертвые тела. Отец возродил детей, и они кормятся его жизненным соком, таскают за собой, дабы не причинил себе вреда. Октай видел такое лишь однажды на берегах Японии и, будучи тогда совсем молодым, чуть не лишился рассудка. Повторилось, но как-то прозаично. Или в дни массового помешательства ничто не кажется таким уж невозможным? Октай размышлял об этом в часы досуга, и ответ пока к нему не шел.

– Рванет или оторопеет? – спрашивает Октай у Игоря, когда они нагружают нанятую телегу нехитрым скарбом. Рита уже сидит на облучке и подтрунивает над выпившим кучером, который громко хохочет и просит даму «не искушать бывшего дворянина».

Игорь пожимает плечами:

– В соответствии с твоим Буддой поступил – великодушно. Оставил финт для волеизъявления. А мог бы просто фрукт без чеки за шиворот бросить, да и шито-крыто.

Октай залезает на телегу, укладывает бубен поверх колен и слабо стучит по нему. Патрик спрашивает о нужде такого действия, и Октай объясняет, что чистит атмосферу, зашлакованную мертвяцким сором. Берется за свой ритуал и Клим, высвободив из ткани заветную книжицу. Рита шлет Игорю воздушный поцелуй, возвращается к кучеру, выбирающему коряги пожирнее и овраги поглубже, – так кривит и кидает подводу. Подмигнув Рите, Игорь окунается в дремоту, но вдруг ему слышится, что где-то впереди разорвалась граната. Ветер ответов не приносит, только мурашки и пыль, от которой чешется нос. По пути нет следов пожара, и фон Крейт сожалеет, что почудилось; ему хочется верить, что зоиатер все-таки закончит затянувшийся семейный ужин.

12

Шустрый престарелый дворник набивал черные пакеты опавшей во дворе пансионата листвой. По тропинкам парка, мешая уборке, слонялись мужчина и женщина. Они громко обсуждали почившего директора и одноглазого старика Нестора, с которым играли в позабытую всеми игру чатурангу. Фома расспрашивал персонал, дабы разузнать, где обоих закопали, – на центральном кладбище, никаких сюрпризов. Но что послужило причиной внезапных смертей? На рецепции Фоме отвечали уклончиво, с неохотой. «Ну-ну», – кивнул Фома и вернулся к ждавшей его на крыльце Полине. «Глухо», – сообщил он. «Труполога бы найти». – «Чего-чего?» – «Патологоанатом осматривает труп перед захоронением. И выдает заключение». – «Если Петра застрелили…» – «С фига застрелили?! – взорвалась Полина. – Я видео записала, как ему башку оторвали!» – «А телефон где?» – «У-у, сука! – Она пнула очередной сугроб из листьев, добавив дворнику работы, и заключила: – Надо его найти!» – «Кого?» – «Айфон мой. Он в той яме валяется». Дав подруге отдышаться, Фома предположил, что трупы могли закопать без осмотра. Полина допустила, что так прокатит с одноглазым, но не с Петром Петровичем: у него семья и друзья, в отличие от одиноких пенсионеров.

У неказистого кирпичного одноэтажного здания толпились зареванные люди. Фома с боем протиснулся внутрь морга, сочиняя небылицы про попавшего в ДТП брата. Полина дожидалась в машине: не сунется туда больше, заявила она, на всю жизнь хватило.

Нужный человек суетился и курил в форточку своего кабинета, потирая лысину. Когда Фома к нему сунулся, тот рявкнул: «Цыц! Ждать!» – «Вы не поняли, я не с теми. – Фома пролез сквозь узкую дверную щель и показал в сторону волнующегося люда: – Мне спросить надо». – «Надо – спрашивай! Быстробыстро!» – «А чё тут за кипеж?» – «Ты это спросить хотел?! А?!» – И в Фому полетел степлер, разбившийся о захлопнутую дверь.

Из другого кабинета вышел медбрат в белом халате, Фома узнал его даже без футболки «Челси». «Эй, паренек, стой!» – «Паренек у тебя в штанах, дядь». – «Ты кем тут?» – «Знакомый, что ли? Не помню тебя». – «Я друг Тик-така. С тобой мы пересекались в клубе во время боя». – «Я много с кем вижусь», – бросил он и почти скрылся за облупившейся дверью очередного кабинета. Фома схватил парня за ворот халата и дернул, не дав завалиться на спину. Затем врезал под дых и, приложив к стене, спросил: «Чем ты здесь занимаешься?! Ну!» – «Охерел, что ли?!» – возмутился парень и получил болезненный удар в живот. Оторопев, он облизал пересохшие губы, молча поманил за собой, и они с Фомой оказались в провонявшей хлоркой подсобке с коробками на стеллажах, пыльным столом и шкафами, набитыми уборочным инвентарем.

Парень присел на рассохшийся деревянный стул и затянулся айкосом. «Говори, дядь, за что пояснений хочешь?» – «Раз ты в халате, значит тут работаешь?» – «Логично, но халат и пришлым выдаем – правила. Ты чё драться-то полез?» – «Вот что, – отмахнулся от вопроса Фома и задал свой: – Тут помер директор пансионата, Петр Петрович. И одноглазый дед оттуда же. Их закопали на центральном кладбище. Они к вам поступали? Ваш лысый, важный хер, их вскрывал?» – «Ну да, привозили одноглазого деда. Я сам вскрывал. Наш Вексель другим занят». – «А Петра, такого статного широкого дядьки, не было?» – «Не, – выдул дым паренек и сказал: – Одноглазого звали Нестор Сукно. Почти как батьку Махно, хах». – «Причина смерти?» – «Инфаркт». – «И все?» – «Ну как, – он замялся и похлопал по карману халата, – смекаешь?» – «Серьезно? В коридоре тебе мало показалось, еще втащить?» – «Сравнил тоже, – посмеялся парень, – там ты внимание привлек, объяснил, что торопишься. А здесь – тайна. Просто так языком не треплю. Я из Сомон-Ясака, и знаешь, чем хороша община? А я скажу, дядь. Тем, что все заодно. Вот расквасишь мне морду – а мы с пацанами разнесем твою хату и пару ребер сломаем. Смекнул?» – «Сколько?» – спросил Фома. «Десятку гони, и я кое-что расскажу», – ответил парень и, получив деньги, сообщил, что Нестор Сукно поступил к ним без некоторых органов, а именно с извлеченным мозгом – хотя единственный глаз пребывал на месте – и без селезенки. Вексель – его шеф по фамилии Вексельберг – наказал, чтобы парень не занимался буквоедством и записал просто – инфаркт. Так он и сделал. Фома попросил разыскать или вспомнить другого «клиента», упомянув имя деда. Парень потребовал еще пятерку и тут же ее получил. «У меня дел невпроворот, – сказал он, – отзвонюсь. Дай номер. Не кину, я ж джазагир, мы поклялись». – «Джазагир?» – «Не бери в голову – бери в рот». Он идиотски заржал, собравшись выйти из подсобки, но Фома спросил про плачущих у входа, и парень ответил: «Родственники детишек. Не слыхал? В школе траванулись консервами. Из-за блокады продукты задерживают, нету ни хера! Ты в магазине-то давно был, да? В общем, детки потравились, и семеро из них в последний раз. Резонанс! Предки их топчутся, ждут, когда Вексель тела отдаст».

* * *

Фома высыпал сахар в чашку и тихо размешал, не касаясь металлом фарфоровых бортиков. Полина пила американо и грызла арахисовый коржик. Пик Костугая венчался гостиницей «Парнас» с кофейней и смотровой площадкой на последнем, двадцать третьем этаже.

Если в ясную погоду забраться на вершину Костугая, рассмотришь втекающую в город Выкшу, то, как она огибает его, облизывая верфи порта и три острова, как переливается на солнце йодистая поверхность, убывающая к горизонту, в сторону гор и мерзлого моря. По сиротливой береговой косе правил воздушным змеем мужчина с собакой; овчарка гонялась за трепыхающейся на ветру целью, лаяла и скулила, не в силах ее достать.

– В пансионате обитают каннибалы. Они едят органы стариков перед их смертью, – сказал Фома.

– Или они подкармливают упыря из санатория, – отозвалась Полина.

– Зачем?

– Он их кровью снабжает или чем-то похожим, я видела банку в руках у Христофора.

В холодильнике у Фомы лежал пакет с неопознанной субстанцией. Возможно, догадался Фома, жидкость из похожей банки. Ее надобность и ценность для пансионата Фома не разумел. Вдруг вспыхнуло прозрение – ихор! Целительный эликсир богов! Фома слабо покашлял, кожа покрылась испариной.

– Найдем телефон и заявимся в полицию. Пусть разгребают! – предложила Полина.

– Резонно. – Он сверился с часами и присвистнул – старушка уже заждалась. Убегая, согласился с Полиной, что карга их враг, но она жирно платит, да и работенка непыльная.

>>>

В этот раз Харита подбирала слова дольше обычного и скупилась на любые эмоции. Ее герои, в особенности молодой чехословак, поникли и барахтались в загустевшем времени, как мухи в свежей смоле. Фоме чехословак нравился, несмотря на тупость и наивность, присущие романтичным натурам. Вскоре от романтика не останется и капли вина, его кровь загустеет и превратится в уксус. Харита рубила текст, отсекая лишнее, и увядала, намекая Фоме о скором финале их рандеву.

Звонил парень из морга, застав Фому в такси на обратном пути из пансионата. Медбрат признался, что не вспомнил Бориса Бессонова и спросил у пьяного вдрызг Векселя. Тот среагировал даже слишком быстро, выдав, что у старика отсутствовало сердце. Фома поблагодарил и отключил вызов. Вырезали у деда сердце, значит. Гниды! Фома закашлялся и наорал на таксиста, попавшего задним колесом в яму.

Такси остановилось у подъезда, высветив фонарями ментовский УАЗ. Рядом с машиной курили мужчины в форме и один в ветровке, сухощавый, жилистый, с мордой, напоминавшей возмущенную выдру. Не успел Фома выйти из одного транспорта, как его усадили в новый и увезли. «Беспредел!» – кричал Фома, сидя в зарешеченном кузове; воняло здесь хлоркой и блевотиной. «Не рви глотку, салага», – сказал ему капитан с мордой выдры.

Подозревал Фома худшее – что взяли его за поджог, что выдал Дафур или Тиктак. Сколько им грозит? Фома намедни изучал вопрос, листая в Сети Уголовный кодекс: за поджог двушка, это он помнил еще с подростковых времен. Ничего не поменялось. Малину портило убийство – от пятнадцати до двадцати. Монгол не впряжется, так что выйдет Фома аккурат к пенсии. Его прошиб холодный пот, развернулся во всю силу кашель. «Сучий пес Дюков, – ругался в мыслях Фома, – не предупредил». Ему звезда на погоны, а что друзья? «Но-но, рот закрой! – командовал капитан. – Держи бациллы при себе!»

Фому ввели в тусклый кабинет: стены выкрашены в медово-горчичный, новые столы и компьютеры. Усадили на рассохшийся скрипучий стул. Над макушкой капитана висела фотография президента, в углу закипал электрический чайник.

Капитан обстоятельно представился, сунув еще раз корку Фоме под нос, – Хаев Егор Артемович. И Фома посмеялся, вспомнив прикол об Артемах, которые не доживают до старости и не имеют детей. Вот и у Дюкова потомства не будет.

– Слышь меня, блаженный?! – рявкнул Хаев, врезав кулаком по металлическому столу. С деревом эффект, конечно, совсем иной – гасится строгость, поглощаемая бездушной сталью.

– Что вам от меня надо-то? – спросил Фома.

– Дружка твоего нашли. Мертвого. Валялся на свалке, его бомжи нарыли. Врубаешься?

– Какого дружка?

– Табачук Тимофей Александрович, прозвище Тиктак. Знаешь такого?

Фома кивнул, в глазах защипало; что-то горькое и тяжелое поднялось к горлу, подзывая к себе гнусный кашель.

– Погиб твой приятель. При вскрытии эксперты недосчитались печени и части мышц – их вырезали, кожу зашили. – Хаев встал, открыл форточку и налил в чашку с пакетиком кипяток. Поставил чай рядом с Фомой и похлопал его по плечу, как в американских фильмах. Сказал: – Ну, поплачь, что ж не поплакать. Друг твой как-никак.

Фома спросил:

– Кто его убил?

– Ха, если бы я знал! Может, сам мне скажешь? За что? И почему так жестоко? Еще и на свалку, как мусор. Даже бандюги такого не выкидывают, работал кто-то совсем отмороженный.

– Меня, что ли, подозреваете?

– Ага, потому чайком тебя и отпаиваю, гений! Хлебай давай, или коньячку туда плеснуть?

Фома кивнул, и Хаев ему показал фигуру из сложенных пальцев, то бишь фигу.

– У друга твоего долги водились. И у тебя. А потом раз – и нет долгов, – говорил Хаев, отбивая стеркой карандаша ритм о стол. – Затем мы находим его изуродованный труп. Я следак, и я знаю, что быстрых деньжат так просто не срубишь, нужна удача или крайняя мера. Причем и ты, проигравшись на ставке в ночном клубе, как-то быстро все жене вернул. Бедняга Табачук дочери билет в Диснейленд купил.

– Выводы-то какие-нибудь будут?! – поборов приступы слез и кашля, полез на рожон Фома.

– Малец, ты лучше признайся, какую работенку вы с Табачуком провернули и для кого? Потому что убили Тимофея жестокие люди. Звери, одним словом! И поймать их, прижать к ногтю – задача первостепенная!

– Маньяк это! – сказал Фома и вывел из себя капитана Хаева, заставив того материться и швырнуть в окно карандаш.

– Какой, на хрен, маньяк?! Сериалов насмотрелись, мудачье! – Немного остыв, продолжил: – Маньяк не маньяк – мне решать! Говори, Бессонов, кому вы с Табачуком яйца вылизывали?! Что натворили, черти?! Ты вообще соображаешь своей дурной башкой, что если Табачука грохнули, то и тебя уберут?!

Фома не понимал, и слова Хаева врезали ему между ног, отрезвили и заставили сомневаться – может, исповедаться? Сколько ему, Фоме, осталось вольным духом услаждаться? А так тридцать лет в колонии, зато живой. Скрутило кишки, подурнело; снова выступил холодный пот. Рубашка вымокла, по телу гуляли мурашки, и в черепке зазвенел тревожный колокольчик.

В кабинет ворвался Дюков и подхватил Фому под руки.

– Куда?! – встрял Хаев.

– В жопу иди! – ответил Дюков, уводя друга с собой.

В машине Дюков объяснил, что не знал о задержании, что ему доложили сослуживцы и он, Артем Дюков, стремглав прибыл на выручку. Фому знобило, клацали зубы. Дюков подвез его до подъезда и, не заглушая мотора, спросил:

– Выдал этому петуху про ваш с Тиктаком замес?

– О чем ты?

– Что пожгли ферму Заруцких ляпнул или нет?!

– Откуда ты?..

– Говори!

– Молчком я, не сболтнул, – сказал Фома.

– Зашибись, а то упрятали б тебя в каталажку. А потом по этапу. – Тема нездорово заржал, но быстро помрачнел. – И похер на Заруцких, на пожары все эти, ерунда. Ты молчи, главное, я не выдам. Меня маньяк изрядно возбуждает, хоть к гадалке шуруй! Тиму-то убили точь-в-точь как тех стариков. Неужели и впрямь Заруцкие?

– Поспать бы мне, – ответил Фома.

– Верняк, ты замученный, брат. Мудлон Хаев пытал тебя, что ли? Нет? Если хоть пальцем тронул, ты скажи, я его урою. Нет? Ну хорошо. Позвони мне завтра, вдруг додумаемся до чего полезного.

В подъезде перегорели все фонари, Фома шел на ощупь. Дверь в квартиру открылась без помех, выронив белый конверт, на который Фома случайно наступил. Ничего не хрустнуло – значит письмо. Запершись, Фома набрал горячую ванну и отмачивал свое тело больше часа, пока кожа не превратилась в изюм. Выпив смешанный с колой виски, он разогрел вчерашний ужин – курицу с фасолью, набил живот и раскрыл-таки корреспонденцию. Внутри конверта находился свернутый блокнотный лист с сообщением:

Пироман, пироман, мы-то знаем, кто ты там.

Хватит жечь и поджигать, в пору морды разбивать!

Раз удар и два удар – и мужик не лезет к нам!

Ты убийца, душегуб, хитрожопый тихий плут.

Но ответ пора держать – и язык свой отдавать.

Отдавать свои мозги, печень, легкие, глаза.

Ой, а в легких всякий смрад, их совсем не надо нам.

Лучше их заменим тем, что так нравится двоим.

Что болтается меж ног, что готово прямо в срок,

Когда женщина поманит, встать и прыгнуть рыбкой в пламя.

Целомудренный обмен – пироману вырви член!

Фома отложил листок и допил остатки нехитрого коктейля. Вот бы дрожь и страх, но вместо этого он включил телевизор и уткнулся в первый попавшийся французский триллер. Фома просидел до глубокой ночи, он обдумывал детали. И, укладываясь в постель, знал, с чего завтра начнет.

Омское собрание – столичное прозябание – теплушка – терц на выход – трудные роды – жертвоприношение – Патрик Лингр уходит

В поезде разношерстному квинтету достается вагон с комфортом: лежанки с мягкими тюфяками, батарея и умывальник. Поднатужился Клим, дав взятку вокзальным управленцам. В Омск отправляются обогретыми и сытыми: забили жирную свинью в одном из дворов – оплатил втридорога тоже Клим. Теперь, убаюкивая, стучат колеса, и проносится за окнами купейного номера страна, смазывая поля и леса в серую пастораль запоздалой зимы. Но после Петропавловска на гладь земную сходит снежная лавина, и до горизонта теперь белым-бело.

После долгой тряски на телеге пассажиры теперь спят вповалку. Отлежавшись, принимаются коротать время кто чем. Октай и Клим разыгрывают шашечные партии, и Октай говорит Климу: «Представь, сон снился мне, так в нем божественные создания в чатурангу резались». – «Зевс и Омон Ра?» – «Тык не совсем, один в красном, другой – твой черный друг». – «Ну, коммуниста я признал, – смеется Клим. – А черный – это товарищ Ильхан?» Октай разводит руками и прыгает шашкой в дамки. Патрик же сокрушается, что не остался с другом в лазарете, – а вдруг помрет? Клим машет ему, чтоб не маячил в проходе и угомонился. В отдельном купе обнимаются Игорь и Рита; она его расспрашивает о детстве, он отвечает. Но когда девушка подбирается к фронтовому прошлому, военврач хмурится и требует прервать допрос. Рита обижается и пересаживается на скамью напротив. Игорь просит прощения и целует ее нежные сильные руки. Рита приказывает ему побожиться, что понапрасну ее не обидит и что никогда не унизит и не пнет, будто кота блохастого! Игорь приносит клятву и сам в нее верит.

В шумном и толкучем Омске поезд останавливается и выгружает пассажиров. Город наводнен солдатами и кавалерией, на площадях проходят смотры, народ готовится принять нового властителя. Клим, по обыкновению, щедр и даже расточителен, он направляет всю компанию в гостиницу «Европа», что на Дворцовой улице, и снимает два номера – отдельно для Игоря и Риты. «Считай, свадебный подарок, – подмигивает Игорю Клим. – Прибрать к своим рукам надумывал, такая бойкая и сообразительная девка, но вот вырос ты, как черт печной, и увел ценный актив из-под самого носа. Но я не в обиде, ваше сиятельство, забирайте и храните, точно алмаз „Куллинан“».

Сам же Клим идет на собрание, предваряющее Совет министров, толкует там с меценатами и представителями интервентских сил, обменивается суждениями с политиками и военными. Клима знают немногие, и господин Петр Вологодский интересуется у собеседников, слыхал ли тот о Вавиловских мануфактурах в Твери и Калязине, на Иртыше и в Мурманске. Разумеется, наслышаны. Вот же он – единственный владетель промышленных мощностей, поставляющий сукно, уголь и провиант на службу Омскому правительству. Тогда Климу со страстным почтением жмут руки и просят оставить адрес его жительства, чтобы при возможности нанести радушный визит. Замечает Клим и Колчака, вытянутого по струнке адмирала, которому – шепчутся – прочат диктаторскую позицию. Во всяком случае, большинство вавиловских знакомцев выражается об адмирале крайне комплиментарно. «Но быть перевороту», – шепчет на ухо Вологодскому Клим, вспоминая о недовольных эсерах, и озирается. Петр Васильевич коротко кивает и произносит затертую уместную банальность.

Покидая собрание, Клим встречает казака Палагина, бравого воина и фаталиста. Они выпивают в ресторане, клеймят советскую власть и вспоминают дождливые деньки в развороченных гранатами окопах Мировой. Палагин расспрашивает о Климовых целях в Забайкалье и, не получив твердого объяснения, доносит сам, что его сокурсник по Николаевской гимназии эстляндский барон сидит в Даурии и занимается формированием Азиатской конной дивизии. Причем хватает всех подряд, и монголов, и бурятов, даже китайцев с японцами. Прихвостень Бурдуковский служит у него мясником, как и Зипайло, вспорхнувший на пригретый насест, аки бешеный петух. Резухин у них за генерала. «Душегубам нынче, – вещает поддатый казак Палагин, – ничто в дикой местности руки не вяжет, могут без следствия шкуру сдирать и на вертеле коптить!» Клим угощает приятеля и спешит уйти, пока безобидные посиделки не переросли в бесшабашную попойку.

В гостиничном ресторане омичи празднуют Компьенское перемирие: Мировая война вот-вот закончится, и взрываются бутылки с шампанским, жужжит какофония поздравлений. Игорь выпивает молча, не чокаясь, как и Клим с Патриком. Расходятся рано, не дослушав концертный изыск от здешней примадонны, способной брать верхние ноты и петь на пяти языках.

Торопятся дни, но свободных мест в вагонах, идущих на Читу, нет как нет. Клим шарахается по Омску и вызнает о положении дел на фронте и в тылу; картина кажется ему смазанной, нечеткой, и вскоре после назначения адмирала Колчака Верховным правителем в столице государства все бурлит и наливается напряженностью. Эсеры, недовольные исходом выборов, угрожают и провоцируют теракты; становится опасно еще и потому, что могут выпороть или усадить в застенки по одному только подозрению. Климу приходится в спешке искать состав, движущийся в сторону Забайкалья, и принять условия потолкаться с больными и грубыми вояками.

В жутко морозный ноябрьский день Рита, Игорь, Патрик и шаман с Климом забрасывают вещи в теплушку, осененную изнутри свечными фонарями, и ютятся в спальниках, подложив английские мешки и слушая хриплый кашель раненых. Чахоточный медбрат просит помочь с уходом за больными в других вагонах, Рита тотчас вызывается. Патрика мучает совесть из-за брошенного сослуживца, и он уходит вместе с Ритой. Октай сопит и медитирует, Клим мастерит самокрутки. Один Игорь насуплен и раздражителен, его знобит от подступающей хвори.

Теплушка отворяется на станциях, впуская снежные клубы и колючий воздух, а внутри вагона ежатся и матерятся, взывая скорее прикрыть ворота. Громче всех выступает беззубый одноногий охальник, отпускающий сальные шутки. «Эй ты, кульгавая обезьяна! – обращается Игорь к балагуру. – Прикрой-ка свой улыбальник, а не то я его навсегда обеззвучу!» – «Ишь какой! – смеется охальник, щелкает языком и лыбится, ступая к обидчику с костылем на разбор ситуации. – А чего белая кость вякает?» – «Рот прикрой, калека! Я с тобой мирно решить хочу, потому что ты и так пострадавший». – «Жалеешь меня, паскуда?!» – «Хватит кислород тратить!» А Клим посматривает, но не вмешивается, ждет, чем конфликт окончится. «Мне, чтоб живот твой вспороть, вторая нога не обязательна, могу и с культей обойтись!» Вступает меж ними Октай и предлагает разрешить недопонимание по-взрослому, разложить карточный терц до трех викторий подряд. «А награда?» – интересуется одноногий. «Предложение таково, – говорит Игорь, – если выиграешь – выйду вон непременно, сразу, несмотря ни на что! Наоборот если, то сойдешь ты, морда помойная». Культявый замахивается палкой, теряя точку опоры, но соратники его удерживают и шепчут на уши, чтобы соглашался, но добавил к победе пальто и сапоги. Игорь совещается взглядом с Октаем, соображая, что вмешивается в спор ненужный и пустой, но вагонная голытьба настроена воинственно, отделаться без потерь уже не выйдет; Игорь от болезни взбудоражен, ему охота разогнать кровь и пустить провокацию. Он принимает условия. Подают карты, и начинается партия, за которой следит весь живой вагон, подсветив двумя фонарями и упираясь коленями в игрецкие спины.

В деберц играют до пятисот одного очка. Раздающий охальник выбрасывает по девять карт, щурится и ухмыляется, глядя исподлобья на обидчика. Козыри червленые, и начинает Игорь, положив бубновую десятку. Одноногий отвечает в масть и добирает из талона – оставшейся колоды. Так продолжается долго, вокруг шепчутся и ругаются в ус, критикуют. Первую партию берет хромой, скалится и показывает зуб. Второй раз, сломав колоду, счет равняет фон Крейт. Третья партия тоже его, но уговор – играть до трех побед подряд, и поединок длится несколько остановок, качельный счет балансирует, но в отрыве всегда на две победы обладатель теплого пальто. Зрители устают и разбредаются, смешивают квас с денатуратом и хлебают, кто-то травится и блюет под ноги. «Тянешь осла за хвост», – говорит охальник. «Сдавайся», – призывает Игорь. Ближе к ночи, когда над таежной равниной взмывает луна, фон Крейт берет третью партию и заставляет охальника взреветь беззубым ртом от досады. «Выполняй договор – снимайся с состава», – заявляет Игорь. За стенами теплушки кружит, завывая, метель. «Побойся Бога, куда мне сходить? Там пурга». – «Уговор исполнением красен». – «Пес с тобой, только встанем на станции, и сойду». – «Нет, обезьяна паршивая, ты непременно тотчас должен избавить меня от своей морды!» Игорь распахивает ворота вагона и, напустив снега и ветра, требует сдержать слово. Охальник пятится, ищет поддержки у приятелей-сослуживцев, но те молчаливы, а иной возьмет и буркнет, что пора бы калеке спрыгнуть и не превращать вагон в морозильник. «Зверь ты или человек?! – вопрошает охальник, скорчив гримасу и упав на одно колено. – Помилуй, обожди до остановки». – «Сам не сдюжишь – выброшу!» Стучат поездными колесами рельсовые смычки, задают усмиряющий темп, но в теплушке напряженно, ожидают поступка и будущего безветренного уюта. «А, сволочь поганая, чтоб тебе в огне адовом гореть! Сгинешь, как вошь! Я проклинаю тебя, ирод!» – кричит охальник и окунается в темный зев провала. Игорь закрывает вагон и возвращается на жесткое лежбище, вспотевший от натуги и хвори. «Выходка суровая, не ожидал от тебя», – хмыкает Клим, засыпая на мешке, но Игорь уже похрапывает и не отвечает, проваливаясь в сон.

Впрочем, в сон недолгий и беспокойный.

Эшелон дает по тормозам на безымянной станции и шумно переводит дух. Выбившаяся из сил, вымазанная чужой застывшей кровью, Рита расталкивает Игоря и просит пойти с ней и принять роды.

Вьюжит будь здоров, и во тьме стези не разобрать, а свечной фонарь тускл и неубедителен; вдоль спускающих сжатый воздух вагонов идут они с Ритой и чахоточным медбратом, лепечущим что-то школярным фальцетом. Станция – две постройки да склад, и рядом с ними копошатся замерзшие люди.

Залезают в очередную теплушку, там пахнет спиртом, чесноком и вяленым мясом. На сносях немолодая женщина, квадратное лицо ее блестит от пота, тонкие губы сжаты в линию. Роженица орет и хватается за ближних мужиков, которые не отцы вовсе, а так – сочувствующие. Заплывший сонной негой взор Игоря понемногу растуманивается, он просит спирта на руки, полотенце и горячей чистой воды, а не топленого снега. Игорь учит женщину дышать и терпеть; у той первенец, раньше рожать не приходилось, плоды умирали в ней и выходили с кровью. За Игоревой спиной охают мужики и все курят в углу да на колючем ветру, сторонятся бабьих стонов и откровений. Вскоре Игорь достает дитятко, перерезает пуповину походным ножом и хлопает по тельцу, шлепает и волнуется – дитя не орет, застывшее, словно кукла. Игорь укладывает новорожденного на заляпанные простыни и массирует сердце, пытается разогнать в тельце жизнь, но усилия пустые: ребенок не кричит и не дышит, и глазки мальчика прикрыты. Игорь глотает из бутылки спирта и уходит, не объясняясь. Потерявшись во вьюге, он утирает рукавом выступившие слезы и не сразу, но тем не менее обнаруживает свой вагон. Игоря колотит озноб, в зубах тлеет сигарета. Клим накрывает его своей шубой и спрашивает, кого явили на свет в столь скверное время. Игорь отмахивается и кутается в теплые шмотки, тушит папиросу и почти засыпает, но слышит сквозь дремоту Климовы слова о том, что Зипайло в Даурии. «По пути, – говорит, – нам с тобой, и закончим в одной земной точке».

Рита, проспавшая несколько часов сном мертвеца, пробуждается на заре и увязывается за безутешной роженицей, несущей укутанное простыней мертвое дитя в глубину заснеженного леса. Рита не выдает себя, пробираясь по высоким сугробам. Не ставшая матерью женщина выбирает подходящий пень и укладывает на него труп ребенка. Шепчет под нос слова и, встав коленями на снег, целует бездыханное дитя в последний раз. Резко оборачивается и замечает Риту.

«Чего следишь? – спрашивает она. – Чужому горю любопытно в рот смотреть?»

Рита предлагает ребенка похоронить, но женщина отвечает дерзко, разъясняя, что его заберет Эрлик-хан, явившись из царства мертвых. Внизу все наоборот: кислое становится сладким, белое – черным, а мертвое – живым. «Тимошка будет жить, – растолковывает она, – но не со мной, а с черным псом, который станет его охранять».

Договорив, женщина берет Риту за грудки и умоляет оставить все как есть.

«Во Христе жить надо, – шепчет Рита, – а не языческим богам поклоняться. Только Сын Божий утешит и придаст печали светлый лик».

«Сама своему Христу молись, дешевка!» – рычит несчастная и заходится истерическим плачем.

* * *

После Новониколаевска, застряв на очередной платформе в сумерках, надравшись с земляками, к Игорю и Климу заявляется хмельной Патрик Лингр и просит его отпустить. Клим хохочет и просит явить откупную, на что Патрик, не шутя, грозит стрелять из револьвера в упор.

«Чего сбежать надумал?» – вопрошает Игорь, недуг которого заметно ослаб после ночи, проведенной с Ритой в станционной комнате.

Здешний отрезок железной дороги, от Новониколаевска до Иркутска, охраняется солдатами чехословацкого корпуса. А Патрик – гражданин новой свободной страны, и потому по приказу генерала Штефаника его мобилизуют, отбрыкнуться он может, да не хочет. Технически Патрик и не увольнялся. Будущее прояснилось, и Патрику положено последнее обмундирование, жалованье и угол для ночлега.

«А потом что? Когда красные придут?» – спрашивает Игорь.

«Не придут, – отвечает Патрик, – их верховный правитель России перебьет, Европа войска пришлет, и японцы с американцами. Словом, Ленину и Троцкому кранты!»

«Ха, – смеется Клим, – вот как Русь родимую раздербанить задумали, а все равно не выйдет. Как в басне получится, когда звери в разные стороны воз тянули. Читал такую?»

Патрик не читал.

«А ты найди да ознакомься, – советует Клим, – чтобы не обидно потом было, поджав хвост, тикать от краснобайских шашек».

«Прощайте, – жмет руки Патрик всем, кроме Октая, который, сложив ладони, отпускает короткий поклон. – Не свидимся, – говорит чехословак и навсегда пропадает».

13

После уговоров Полина согласилась поехать вместе с Фомой на розыски ее телефона. Прежде она собиралась выдать подробные инструкции об овраге и отправить Фому одного. Все-таки со страхом нужно бороться, убеждал Фома, и ее это злило. Смотреть страху в глаза, не отступать – как бы не так!

Усеянная хрупким золотом чаща не казалась мрачным пристанищем чудовищ. Полина указала на одноэтажную столовую, в которой все произошло. Поспешила уйти, и Фома, сделав пару фотографий, нагнал ее у очередной грязной лужи. У Полины поехала нога, и Фома прижал ее к себе, обняв за талию. «Флиртуешь?» – спросила она. «Спас твою задницу, не благодари», – ответил Фома и закашлялся с такой силой, что пришлось уйти в сторону и согбенно отхаркиваться. Уняв приступ, он сплюнул и почувствовал на языке вкус крови.

Полина же наткнулась на знакомый излом тропы, где сосна чуть заваливалась набок и под этой аркой прорастали сорняки. Нырнула в арку и через два шага оступилась в овраг. «Сюда, где-то здесь!» – крикнула она Фоме. Искали старательно, голыми руками. Измазавшись окончательно, Фома наткнулся на заветный прямоугольный слиток и торжествующе воздел его к закрытому соснами небу. «Ура, мать вашу!» – выпалила Полина и проверила блокировку, но все без толку – разрядился.

В машине грелись от печки, гудел мотор; ждали воскрешения айфона. Набралось пятнадцать процентов, и Полина судорожно включила аппарат, прошла пароли и запустила заветный видеофайл. Картинка дрожала, но, несмотря на поздний час и проливной дождь, радовала качеством. Во время просмотра Полина зажимала ладонью рот, Фома нецензурно комментировал. Царица Тамара получила пулю и скатилась со стула, а существо скрылось в тени. Затем происходила чертовщина – так считала Полина, потому что исходник в ее памяти сильно отличался. Вместо выпрыгнувшего из мрака монстра на записи она видела, как Христофор вынимает оружие и стреляет в директора пансионата. Петр Петрович роняет пистолет, подоспевает Аркаша и забирает его. Появляется Христофор с тесаком. Он уверенно вгоняет наточенное лезвие в шею орущего директора; другие машины торопятся уехать. Только теперь возвращается в свет фонарей минивэна монстр – бледно-белый высушенный старик в брезентовой накидке, какую таскают бомжи, спящие на теплотрассах мегаполисов. Старик толкает Христофора и склоняется над трупом. Христофор бросает тесак в багажник, садится за руль и, проскальзывая колесами в грязи, дожидается, когда страшный старик в сердцах швырнет отделенную голову директора в лобовое стекло. Машина, натужно рыча, выбирается из западни и уезжает. Запись обрывается.

– Рассказ несколько отличался, – заметил Фома.

– Поразительный кабздец, – проговорила Полина и еще раз просмотрела фрагмент с обезглавленным трупом директора.

– Иногда во время стресса действительность воспринимается иначе, – пытался рассуждать Фома.

– Шизофреничкой обозвать хочешь? Но ты разглядел ту банку с кровью? Ты же видел, как стремный дед шепчет на ухо бабке Тамаре?!

Он кивнул.

– Долбаная секта! – психовала Полина. Фома обнял ее. – Что с записью-то делать будем? В полицию? Дружку твоему сивому отдадим?

– Сниму копию. Не парься, звездой «Рутьюба» ты не станешь. – Фома скинул файл на телефон и ответил: – Дюкову всегда успеем отдать. Сначала кое-что проверю.

>>>

Врачом оказалась приятная молодая женщина, ухоженная и в меру привлекательная. Ее темные, слегка завитые волосы касались плеч, на носу сидели стильные очки в роговой оправе. Такую женщину Фома никогда бы не назвал врачихой.

– Ваши снимки. – Она протянула ему результаты МРТ, но Фома не взглянул, потому что ни черта в этом не понимал.

Поинтересовался, все ли так плохо, как ему кажется.

– Одышка, кровохарканье, неприятный запах изо рта имеются?

– Запах не знаю, но сегодня кашлял кровью, – ответил Фома, ерзая на стуле.

– Бронхит, который вы не лечили, – говорит она, поглядывая в окно кабинета, – вызвал осложнение. Нужен стационар. Правда, у нас такого лечения, увы, не предусмотрено. Необходимы антибиотики, промывание легких, чтобы удалить слизь. Еще электрофорез.

– У меня рак? Скажите уже диагноз! – Фома вытирал вспотевшие ладони о джинсы.

– Про химию я обмолвилась? Нет? Значит, не онкология. Я в карточке-то напишу диагноз, но вам он ничего не объяснит – бронхоэктатическая болезнь.

– Легче не стало. И что дальше?

– Лечиться, что же еще. Но сейчас, правда, с этим есть трудности. – Она ткнула край ручки в подбородок, поразмыслила и заверила, что попробует получить от главного врача документ, объясняющий срочную госпитализацию по месту проживания.

– И меня выпустят из Костугая?

Она пожала плечами и записала его телефонный номер. Выписала обезболивающие и отхаркивающие, но предупредила, что нужна комплексная терапия. Фома закашлялся, и докторица ждала, сочувственно кивая. Когда приступ кончился, она пожелала ему сил и смирения.

>>>

Проходя мимо пепелища, Фома вдруг перекрестился. На месте вольеров черным-черно, воняло паленой шерстью и жареным мясом. Возле теплиц суетно шныряли люди, о чем-то спорили. Фому досмотрели, прощупали и только тогда впустили в главный дом.

В душном кабинете повис табачный дым, воняло клубничным лубрикантом. Аркаша бросил взгляд на гостя и от удивления присвистнул. Аркаша потушил бычок в пепельнице и уселся за широкий стол, заваленный пузатыми кипами бумаг, деталями компьютеров, бутылками и старыми журналами с фотографиями кинозвезд. Натужно выдувал теплый воздух обогреватель. Аркаша постучал пальцем по кромке стола, закурил сигарету и осведомился о цели визита. «Дело есть», – ответил Фома и сунул Аркаше под нос телефон с Полининым видео. Отсмотрев, Аркаша осклабился, пожевал фильтр и вздохнул так тяжело, будто его прижало кормой «Титаника». «Чего хочешь?» – «Фига се, сразу к делу? Даже отнекиваться не будешь, мол, не я и хата не моя?» – «Харэ выпендриваться, мог бы не шпионить, Штирлиц. Я ж сам тебя приглашал, забыл? Рита хотела, чтобы ты присутствовал, так что давай суть, не гунди». – «Кто этот дед? Что в банке?» – «Шантажировать – это ссыкливо. Мой вспыльчивый братишка и за меньшее на кол сажал». – «Вот об этом я и говорил! Началось». – Фома подскочил к Аркаше и отвесил пощечину, ворвалась охрана – два бывалых зека, – но Аркаша махнул отбой тревоге. Аркаша с усилием выправился на кресле, затянулся и сказал: «Мангыс, типа, злой дух. Живет в лесу, сцеживает нам свою кровь раз в полгода. Она вроде целебна, если по вене пустить. Просто пить не канает, пробовали – отравление и сгоревшие кишки. Миллилитров двести пятьдесят надо. Рак не вылечит, но иммунитет подтянет. И по мелочи там всякое. Я так подагру латаю, хватает на год-полтора. А дед хер знает откуда взялся! Братец меня не просветил. Кстати, запись удали, себе жизнь облегчишь». – «Продолжай, Аркадий». – «Мы взамен мангысу стариканов отдаем. Он с ними типа беседует, увещевает, а потом чик-чирик – и забирает в качестве трофея печенку там или глаз. Жрет это, понял?» – «Людоед». – «Каннибал, ага. Но кого попало он не ни-ни, ты не думай. Слыхал про костугайского маньяка? Точно тебе говорю – не мангыс!» – «Почему мангыс? Что это значит?» – «Тупой, что ли? Объясняю тебе – дух! Злой, мать его, демон, питающийся человечиной. Его Рита Евгеньевна так прозвала, ну мы и повторяем». – «Как с ним связана Харита?» – «Хэзэ, приятель. У Христофора узнай, если он раньше тебе кишки не вырвет». – Аркаша заржал, Фома закашлял. «А-а, тебе б кровки-то бахнуть, полегчает». – «Как мне его найти?» – «Мангыса? Оу, парень, совсем, что ли? Выброси тупую затею в мусорное ведро». – «Говори!» – Фома замахнулся кулаком, но Аркаша выставил ладони, завалившись на кресле, точно перевернутый на спину жук: «Тихо-тихо, мудень, скажу. Берешь под мышку козла отпущения и шуруешь с ним в санаторий. Во дворе разведи костер и жди. Ночь, день, хэзэ сколько. Палатку прихвати, ха! Если мангыс захочет – покажется». – «Козла отпущения?» – «Ну, гостинец. Или он тебя сожрет». – «И часто вы к нему козлов водите?» – «Ни разу со мной такого не приключалось», – сказал Аркаша и заржал. «Читай!» – Фома развернул бумажный лист с посланием и протянул Аркаше. Тот изучил, похихикал и спросил: «Чьи стишочки?» – «Не твои?» – «Не, я прозаик. А сейчас я в трауре, врубаешься? Твари угробили моих собачек! Найду – порежу!» – «Аркадий, не юли». – «Слышь, болезный, если бы я пугать тебя надумал, то вздернул бы на крюке в шиномонтажке. А сейчас треплюсь с тобой только из-за Полины и этого хоум-видео. Ясен хер, ты видос размножил, подсуетился. Ты ж не дурак, а, мудень? Или дурак?» – «А Полина что?» – «А что Полина? Трахаетесь? Киска у нее о-го-го!» Фома замахнулся, чтобы врезать, но Аркаша уверенным жестом стопарнул его и шепнул: «Тихо-тихо. Ш-ш! В дозоре у меня ветераны, спрашивать не станут – сразу выпотрошат». Фома забрал анонимку, цыкнул и, кашлянув в кулак, распрощался с Аркашей и его бдительной охраной.

Хоронили Тиктака, но Фома пойти не смог, потому что умирал от припадка горячечной лихорадки, развившейся после приема ихора.

Пришлось заранее забить холодильник припасами, накупить таблеток, в первую очередь жаропонижающих, держать под рукой заряженный телефон, чтобы вызвать «скорую». Фома позвонил парню из морга и нанял его за пять косарей ради плевой работенки – поставить капельницу.

Паренек помял пакет с кровью и сказал: «Откинуться можешь. Я соучастником не пойду, мне не в кайф». – «Не бзди. Бери еще пятак сверху и втыкай иглу. Я не самоубийца». – «А-а, типа дурь новая? Откуда? Граница-то на замке. Или ты у нас местный Хайзенберг? В гараже бодяжишь?» – «Коли или проваливай!» Смяв пятерку, парень вымыл в кухонной раковине руки, заварил чая и спросил, есть ли сладкое. Не дождавшись ответа, пошарил в ящике и захрустел вафлями. Притащил из прихожей вешалку с рогами и натянул перчатки. Соорудив капельницу, он воткнул иглу в вену Фоме, насвистывая под нос «Макарену», и объяснил, как закрыть крантик. «Сколько вливать будешь?» – «Двести пятьдесят». Определив на глаз, парень нашарил в кармане своей парки черный фломастер и сделал отметку. «Видно? Дойдет до черты – вырубай. Или как хочешь. Но я к тебе чайку заходил попить и ни фига не знаю. Если прижмут, про деда расскажу и зачем в морг приходил». – «Нет проблем». – «Надеюсь, что так», – сказал парень и вышел, захлопнув дверь. Щелкнул замок.

Преобразования начались ровно перед рассветом: живот разрывало острыми пиками, жгло огненными углями грудь, вместе с кашлем на паркет Фома выхаркивал шматки гноя. Температурный градусник показывал отметку сорок, но «скорую» он не вызывал – терпел и надеялся, пусть и приготовился умереть. С рассветом чуть отпустило, выступили прыщи. Тек пот, пропитывая постельное и матрас, случались галлюцинации, в которых Фома видел барона фон Крейта и его спутников, сидящих у костра. Мерещились подводы с промерзшими трупами и светловолосая Харита, развлекавшая Фому частушками и народными песнями, горькими, как сама скорбь.

Проспал трое суток, справляясь в заготовленный таз. На четвертый день, отбиваясь от бреда, он поднялся в уборную и едва дополз до рундука. Вернулся в кровать и проспал еще дня два, окончательно обделав матрас.

Барабанили в дверь.

Ему грезились зеленые добрые глаза, как у мамы. Звучал советский шлягер про яблоки на снегу, ввинчиваясь ему прямо в мозги, – видимо, дискотека у соседей, продолжавшаяся дней пять.

Иногда, приходя в сознание, Фома залезал в ванну и включал ледяную воду; когда начинало обжигать, он очухивался и, перекинувшись через чугунный борт, заваливался на кафель. Дотягивался-таки до крана и перекрывал подачу воды; будет лежать никому не нужный труп, а вломятся и обнаружат, потому что затопил соседей. Его накрывала паника, и он суматошно проверял кран капельницы – закрыт. Чуть ниже отметки в четверть литра, но не критично. Фома чувствовал, как тело отторгает ихор, но тот оказался сильнее и нагло подминал под себя весь его организм. Немного перекусив галетами и заварной лапшой, Фома валился в кровать и мерил температуру – тридцать восемь и девять, битва продолжалась.

На экране, в кромешной тьме, разбавляемой лишь отблеском уличного фонаря, скакали по прерии ковбои. В дверь снова стучали, а батарея телефона давно издохла, но Фоме плевать: он пускал слюни в подушку и считал количество выстрелов. Донимали галлюцинации, виделся громоздкий бритый череп Клима Вавилова: он разевал свой искривленный рот, напичканный перекосившимся парадом белых зубов, набирал воздуха в легкие и дул на Фому, потом ржал как конь и хлопал себя по могучей груди, повторяя: «Я есть посланник черного бога». Клим втирал в десны порох и чихал огнем, ободряя плачущих на берегах Урала мертвых дев. Затем из туманной пелены выходил фон Крейт. Он гадал на ромашке, любит – не любит. Останавливался на последнем лепестке, содрогаясь от гнева, швырял цветок в сторону плачущих нимф и бросался к ним сам. Рыдала на крыше парохода Харита, и монгол затягивал заунывную мелодию на своем эвэр-бурээ.

За окном выпал снег, длился ноябрь, Фома проболел больше трех недель. Он встал на весы – долой тринадцать килограммов, и кашель туда же – в пекло и зной, в ад кромешный, где ему самое место. Вычистил зубы и сверился с отражением – не так землист, хоть бледен и осунулся. Убрался в квартире, вымыв всю блевотину, беспощадно оттер себя в душевой до кожного зуда. Под глазами рассосались темные круги. Но живот крутило, и Фома еще сутки не слезал с толчка, испражняясь ржавой водой – таким был ее цвет. Стал нормально питаться – тогда все внутри устаканилось, вернулась сила.

Разрядившийся телефон пискнул и включился, когда Фома дал ему тока. Набралось четырнадцать сообщений от Полины, одно от Миланы и пять пропущенных вызовов от Марины, жены Тиктака. Верно, хотела справиться о причинах Фоминого отсутствия на похоронах. Не перезвонил и заблокировал контакт. Убедившись, что ступает твердо и в руках, не трясясь, держится компактный арбалет, Фома пихнул оружие в дорожный рюкзак и, накинув его на плечи, вышел из квартиры.

Пробирался дворами к частному сектору. В низком тягостном небе ни птиц, ни самолетов, и машин как-то меньше стало на дорогах. «Нет топлива», – написано на табличках всех АЗС. В супермаркетах одни консервы. «Фруктов и овощей давно не завозили», – сетовала продавщица пожилой покупательнице. Костугай притих и замер.

В окнах дома горел свет. Фома прильнул к стеклу и рассматривал, благо гардины разведены по сторонам, а тюль прозрачный и скомкался на сторону. Внутри трое детей – мальчик и две девочки, лет пяти-семи. Их мать – улыбчивая бедрастая баба. Она гладила белье и переговаривалась с мужем – низеньким пузатым мужичком в растянутом свитере. Фура «сканиа» стояла во дворе, припорошенная свежим снегом. Фоме повезло, что кожанка не укатила в рейс. Баба заметила подглядывающего и зычно заорала, тыкая на окно утюгом. Мужичок подскочил с дивана, уткнулся в стекло и увидел лыбящегося Фому, рявкнул матерное и побежал к выходу; мать увела детей на кухню.

– Сюда иди, сукин сын! Похабник шелудивый, я щас тебя в труху размолочу! – рычал мужичок, замахиваясь на Фому железной трубой, но никак не попадал. Растеряв запал, он приосанился и, побагровев, отдышался.

– Закончил дубиной махать? – спросил Фома.

– Чё те надо?!

– На кой хер, скажи мне, ты мой «логан» расколошматил?

– Эт не я. А-а! Вот же падла! Собачий трахарь! Не узнал, паскуда. Пшел на хер отсюда!

Фоме все же нездоровилось, телом владела пакость, из последних сил цеплявшаяся ядовитыми когтями за нутро, силясь задержаться подольше, сопротивляясь неведомому демону-избавителю. Столкнулись в нем две заразы, и бились они в чатурангу.

Фома пошел на риск, набросившись мужичку на грудь и завалив его на мостовую. Мимо проходили охающие тетки, призывавшие к благоразумию. Жена смотрела в окно, могла вызвать наряд. К тому же мужик был дальнобоем, крепким и видавшим виды водилой, с таким шутки плохи. Фома зашипел вертевшемуся на снегу мужичку: «Завтра придешь в Комналун в десять утра. Один. Не придешь – сожгу твой дом. Мне терять нечего!» Фома вскочил и отряхнулся, поднялся и мужик, но пыл его поутих, на пухлой ряхе отразилось смятение. «Володь, я ментов вызвала!» – крикнула в форточку его жена. Володя сплюнул и, нашарив в кармане джинсов помятую пачку сигарет, достал одну и закурил. «За тачку мстишь, что ли? Ну так я отдам. Сколько с меня? Пятьсот, восемьсот?» – «Завтра поговорим». – «Помирать некогда мне, деток полный дом». – «Завтра». – «Я ж мужиков позову. Зря ты полез». Фому пробрала нервная дрожь, но не из-за жалости, а от предвкушения встречи с кем-то таинственным и мудрым, с городской легендой. «Мне пофиг. Но ты будешь сожалеть об этом до конца дней своих. Уяснил?» Володя кивнул и повторил за Фомой место и время встречи.

Нападение шайки грабителей – происки масочников – путь в никуда

На подъезде к Байкалу приходит новость с фронта о победах войск Колчака и о формировании Сибирской армии. Новый год калеченые бойцы встречают с надеждой, и весь эшелон пьет несколько дней напролет, простаивая в двух шагах от Иркутска; многие замерзают насмерть в сугробах, колеют и отмораживают конечности. Топить печки нечем, угля и дров не хватает, и бабы-мешочницы начинают сходить с ума.

В безветренную ночь на эшелон нападает вооруженный отряд из тридцати душ. Поднимается тревога, солдаты застегиваются и прочищают ружья, но разбойники рубят шашками и кончают людей прямо в вагонах, сдирая последнее добро. Клим торопит Игоря, и вместе они, отстреливаясь от налетчиков, толкают Риту и Октая в таежный лес, чтобы убраться подальше от лихих выстрелов и пожаров. Убедившись, что отошли достаточно, Игорь и Клим наказывают шаману беречь девку и прут обратно, сшибая пальбой ухарских всадников. Визжат бабы, и рычат мужики, от горящих теплушек коптится небо сизым маревом, палят из стволов в обе стороны.

– Нам бы коней, – рассуждает Игорь, и Клим высматривает, кого бы сшибить без вреда животному.

На всхолмье топчутся всадники в синих обрядных масках, и один из них вдруг пускается в карьер, прижимается к конской спине и скачет на Клима, норовя саблей снести ему голову. Клим сворачивается, зарываясь спиною в снег, так что быстро не вскочить. Всадник переступает и готовится к новой атаке; маска на нем сверкает в огне кострищ, взгляд сквозь круглые отверстия безумен. Он выкрикивает:

– Верни ташуур! Удача твоя на исходе! Возврати вещь – или подохнешь!

Всадник рубит по Климу и, промазав, царапает предплечье. Но Игорь точнее; спрятавшись за поваленным вагоном, он выцеливает конника и бьет из револьвера на убой. Клим впопыхах стаскивает маску и видит упокоенный лик мертвеца, затем подхватывает саблю и, вскочив на коня, принимается безудержно рубить направо и налево, спуская проклятия и умываясь в крови. Насчитав трех бесхозных здоровых коней, Клим уводит их, передает поводья подскочившему Игорю, и все вместе они пропадают в глубине леса, выискивая притихших Риту и Октая.

– Наскребли транспорт, – сообщает окровавленный Клим шаману и добавляет, что нападавшие спровоцированы масочниками и что у эшелона царит сущий ад. Выйдя на подобие тропы, наездники отдаляются от пожарища и надеются, что впереди их поджидает чей-нибудь двор.

14

На внутреннем фасаде «Комналуна» умельцы с аэрозольными баллончиками забабахали мурал с комедийным сюжетом: «Восток», приземлившись на Луне, становится объектом обожания инопланетян. Лунатики одевают Гагарина в свой ярко-красный комбинезон, хохочут и суют в рот бутылку, как для новорожденного, пытаясь накормить пюрированным кактусом. Сами лунатики трехглазые и фиолетовые, а «Восток» просто заблудился, к тому же проступающие на шее и лбу островки чешуи у Гагарина как будто намекают, что герой СССР не тот, за кого его принимают добродушные космические жители. И у «Востока» отклеились буквы Т и К, и вместо них проступают невнятные шарады. Шаржевый тон рисунка развеселил Фому, на небе проклюнулось закисшее солнце. Фома сверялся с часами и посматривал на заросшую тропу, ведущую от моста к санаторию. Он отвинтил крышку термоса и налил чая, добавил в него коньяка, выпил и поежился, привыкая к новой зимней куртке, которую пришлось купить в единственном брендовом бутике Костугая. Несмотря на ясный день, изо рта шел пар, ноги выстуживались. Выпавший ночью снег подтаял, лужи еще не хрустели льдом, но оголенные манекены деревьев и резкий, внезапно налетавший ветер напоминали о приближении холодов.

Миновав крупный вяз, шел по тропе, подволакивая ногу, Володя. На нем пуховик цвета хаки, за спиной рюкзак. Володя стянул с головы шапку и вытер со лба пот. Когда увидел Фому, махнул и, сблизившись, спросил: «Ну, как решать будем?» – «Ты о чем?» – «Угрожал мне? Ответить надо». – «Придержи коней. Надо подождать. Поможешь – вернешься к семье». – «Эх, парень. – Он поковырялся в кармане и вынул штуку, похожую на свисток. – Прежде спрошу, дюже любопытно: ты на кого охотиться собрался? Не на мангыса, случаем?» – «Откуда знаешь?» – «Слух о нем ходит, видали грибники его. Мангыс, его так в пансионате том зовут, что в километре отсюда. У меня там батька откинулся. Побыл в пансионате годик, всякого наговорил, и про мангыса тоже. Ему в пансионате поклоняются как целителю, а я-то не верю, выдумки! Никто не придет, просидишь всю ночь да околеешь». – «Володя, Володя. – Фома вынул из рюкзака арбалет и прицелился. – Находи место и падай. Дождемся темноты – разведем костер». – «Арбалет, что ли?! Ха, вот умора». – Он заржал и призывно дунул в манок; прокряхтела какая-то птица, отозвалась другая. Из пожухлой рыжей травы выбрались двое мужчин с винтовками и недобрым прищуром. «Удирать будешь иль поболтаем?» – ухмыляясь, спросил Володя. Фома подхватил рюкзак и побежал, но выстрел сковал его мышцы; пальнули в воздух, а потом зычный бас приказал: «Выброси игрушку и на колени! Пристрелю как нефиг делать». Фома швырнул арбалет под ноги и подчинился. Одеревеневшие мышцы не позволяли ему обернуться, потому долго-долго он ждал удара в спину, который прибил его к подмерзшей грязи. «А ты как хотел?! Приперся ко мне такой, угрожать начал! – громогласил Володя и бил Фому по почкам. – И ты решил, что я обосрусь и друзей не позову? Ну, зря! Неверно ты все рассчитал». Фому вздыбила могучая сила и поволокла по земле, затем поставила на ослабшие ноги и приказала идти. «Куда?» – спросил Фома. Ему показали на чащу леса, где хоть ныне и голо, но тесно и мглисто.

Фому привязали к осине и несколько раз дали по морде. Глаза заплыли, он с болью разлеплял отекшие веки. Мужики развели костер и глумились, оглушали Фому, стреляя из винтовки у самого уха. Время от времени пихали в бок и под дых, Володя как-то дал между ног, и Фома взревел и заплакал; тогда запихали тряпье ему в горло и велели не скулить. «Заступник, бляха, – голосил Володя, чокался стаканом и выпивал. – На хера ты мне колеса порезал? Пса жалко стало? Та псина, да будет тебе известно, шарахалась на стоянке лет уж пять, я ему аккурат на улице выдал ломоть свинины, он и сожрал. За добавкой прибежал. Потому что знает, что, когда мы уедем на неделю-две, бродить ему голодному, ведь та шмара, с который ты лясы точил, она фиг покормит – злая сволочь! Дело говорю, Богдан? А?! Да пшел ты! Так вот, заступничек, зря ты пса увез, ему там вольготно жилось. А теперича он где?! А? Молчишь, сука?! Правильно, молчи. Я просто наглости не люблю, когда дали – то бери и радуйся, а вот выпрашивать сверху, обожраться – оно на фига? Бесит прям, и с людями та же петрушка». Они пили и хохотали, из портативной колонки доносился шансон. Фома осознал, что замерзает: ублюдки раздели до трусов и бросали в него шишки и мелкие камешки. Острая боль обожгла и засверлила в запястье, пошла выше и шибанула в плечо – Фоме сломали средний палец на левой руке. Он надсаживался благим матом, но проклятия впитывал вымокший от слюны кляп.

Стемнело. Фома обмочился, но коснувшееся ног тепло длилось недолго; мороз стянул кожу, которая начала трескаться и отслаиваться. Сочилась кровь, щипавшая глаза и щекотавшая шею и грудь. Музыку Фома больше не слышал, возгласы тоже; возник из мрака жирдяй, которого Фома убил в теплицах, скабрезно облизал ему запястья, помочился на ступни и рассыпался горохом по стылым камням, цокая звонко и ритмично.

Костер начинал затухать, и пьяный Володя натянул на распятого Фому джинсы, свитер и куртку. Проверил пульс – живой, но без сознания. Друзья-дальнобойщики допивали водку и весело ругались. «А если помрет?» – спросил у них Володя. «И черт с ним!» – ответил ему один. «Посадят же», – предположил Володя. «Он твоих собирался убить. Забыл?» – напомнил второй. «Ну да, ну да», – бубнил под нос Володя.

Из лесной глуши вышел крупный волк, он ощерился, но нападать не стал. Появился второй, осанистый и бывший первому братом. Мужики схватились за винтовки, хмель выпарился на раз. Притихли, и ни звука вокруг, ни шороха; всходила безразличная луна, шелестел сорняком ветер. «Волки», – сказал Володя и нервически облизал губы. Выжидали и те и другие, но затаиться так до самого утра было невозможно. Из низины не спеша поднялся человек в брезентовой накидке. «Знаю, кто ты, – сказал едва дышавший Володя, – ты мангыс. Кожа бледная, глаза горят. Пристрелить бы тебя». Старик уселся на сухой валежник и, откинув капюшон, провел сухими пальцами по белым волосам. Произнес: «Пойдите вон живыми. Но этого, – он указал пальцем на Володю, – этого бросьте. Уговор?» Старик вещал разборчиво, но в затхлом тоне его ощущалось усилие. Володины сподвижники переглянулись и заторопились убраться, поглядывая на стерегущих волков. Володя не крикнул им вдогонку, обомлел и окончательно протрезвел. «Снимай, – показал на Фому старик, – и тащи на горбу, волочись за мной. Если испустит дух – обоих скормлю волкам». Старик встал и пошел, а Володя засуетился, щелкая мультитулом, развязывая узлы и отдирая Фому от дерева. Тащить пришлось долго и трудно, но Володя терпел; сзади ступали волки.

Очухался, всплыл со дна и отряхнулся от наваждения. Откашлявшись, Фома разверз сначала правый глаз, потом левый. Его тело грели выделанные шкуры, от них несло терпкой кожей и свалявшимся мехом; в затхлом пространстве расплывались запахи свежего сена, горелого дерева и кисловатый привкус металла. В спину упирались колкие ветки, но поверх них накинута суконная подстилка и тоже чья-то шерсть. Печи здесь не было, и воздух выстудился; голый по пояс старик восседал у стены, сложив лотосом ноги, и будто молился, окуная голову в темноту и возвращая ее в свет зажженной лучины. Фома прочистил горло, и старик обернулся; пылали рыжим блеском его глаза, и бледная треснутая кожа скрипела при движениях.

Поднялся старик на свои спичечные кривые ноги; выбеленная немыслимой краской грудь его почти не вздымалась при дыхании, только едва заметный пар шел изо рта. Старик погладил Фому по лбу шершавой ладонью и прошептал: «Жилы набиты священной кровью. Будешь жить». Где-то наверху рявкнул волк, щелкнул зубами, и взмолился Володя. Фома, научившись снова соображать, опознал вокруг себя убранство землянки, ничтожное и ветхое: ни огня развести, ни выспаться как следует. Догадался, что лежал он на месте старика, помутило. Вспомнил про мучения на дереве, и в лоб будто обухом двинули, раскалывалась гудящая голова. Привстал на локтях и завалился обратно – нет сил. Старик сидел напротив, изучал черты его лица; сказал, разбив затишье: «На кой душегубил? Вижу, дух выбивал, как не видеть». Фома не отвечал, во рту пересохло. Старик подал питье из топленого снега, и Фома громко глотал воду, страшась так и не напиться. Уснул и проспал сутки или двое и, когда пробудился, заметил проникавшие сквозь потолочные бревна нити солнечного света. Старик спустился по крутым ступеням, крякнул и растерся снегом; снова голый до пояса, а ниже шаровары типа галифе, прохудившиеся сыромятные сапоги. «Задрог, паршивец, – сказал белокожий старик и продолжил: – Снег выпал. Озябло все». Он потрогал лоб Фомы и кивнул самому себе; на губах старика запеклась чья-то кровь. «Отпустите меня», – шептал Фома. Белокожий глянул на него и показал на лестницу, мол, ступай, коль хочешь, никто не держит. «Убьете? Сожрете?» – спросил Фома. «Нечего лопотать чего ни попадя. Сомкни веки и проспись», – ответил белокожий твердым заклинанием, после которого Фома ощутил тягу сна и потворствовал ей, как силе неизбежной и неизбывной.

Переполненный мочевой пузырь выгнал Фому с лежанки. В земляной лачуге холоднело; старик-мангыс спал на утрамбованных ветках, с обеих сторон его обнаженное по пояс тело грели два волка. Сквозь неплотный бревенчатый потолок пробивался лунный свет. Ночь стихла и снежила, заметая балки и тропы. Фома силился не шуметь; подобрал шмотье, лежавшее на обугленном сундуке у лежанки, влез в одеревеневшие джинсы и накинул куртку. Крался под носом у волков, и один приоткрыл желтый глаз и зыркнул, провожая гостя непонимающим взором. Фома ощущал желание непременного движения, накопившееся в нем после дней вынужденного лежания. Синяки и кровоподтеки ныли, как и переломанный палец, забинтованный аккуратной, профессиональной рукой. Чуть не задев чугунную сковородку и не наделав шуму, он все-таки втихаря полез по лесенке и, пока полз, заприметил ступенчатые бугры в земле, они вели к толстому картону, выдранному из дешевой двери. На картоне была прилажена пружина – придумка для серых псов леса, являвшихся в жилище по прихоти и самовольно. С натугой забравшись по лестнице, Фома толчком скинул крышку землянки; лицо его облепил снег, замело внутрь. Фома выбрался и хлопнул крышкой.

Белым-бело вокруг, растения и живность застыли в ночной немоте. Синело глубокое небо, и звезды на нем рассыпались в изобилии. Здравый смысл погнал бы Фому прочь от волков и убежища злого духа, но сначала парень справил нужду, выдохнул и столкнулся носом к носу с волком, одним из тех, что хранили покой хозяина. Хищник зевнул, облизался и потрусил в лес, оставляя на снегу следы. Сплюнув, Фома отчего-то, противясь инстинкту самосохранения, полез обратно; старик спал, обнимая оставшегося зверя.

Висела тряпица, загораживая проход. Фома убрал ее и очутился в тесной келье с дощатым столом и оплавившимися свечами. Спички лежали на столе, и Фома зажег две свечи, дал глазам привыкнуть. Присел на табурет и нащупал в узком проеме между столом и земляной стеной стянутый жгутом фолиант, раскрыл его и обнаружил дневниковые записи. Книга была липкой и замызганной, листать оказалось неприятно, и Фома уложил ее обратно. На выцветших черно-былых снимках разный люд и места, их всех чересчур много, но попалась одна фотокарточка, давшая Фоме повод взяться за нее замерзшими пальцами и всмотреться, покрутить, дабы найти подпись. На фото позировали двое – гладко выбритый подтянутый мужчина в щегольском френче и магнетически красивая женщина в строгом костюме. Они фотографировались на раскопках, в месте археологического паломничества. Разобрав корявый почерк, Фома узнал, что на фото Пазырыкские курганы, а еще «Игорик и Рита». Вернул фотокарточку на место и охнул – до него докатился сигнал озарения. На курганах когда-то бывала Харита Раум-Сапрыкина. А рядом с ней стоял Игорик фон Крейт.

– Не всегда ж я человечиной-то баловался, – прогудел старик позади, и Фома отпрянул от стола. Старик показал две ладони, мол, не бойся, и натянул на иссохшее израненное тело провонявший сыростью свитер. – Пойди сюда, уйми огонь, а то зачнешь мне тут пожар.

Подчинившись, Фома задул свечи и сел на лежанку против старика, который разлил отвара в грубые деревянные кружки и одну сунул гостю. Оттуда пахло смородиной и еловыми шишками.

– Убьете меня? – спросил Фома.

Старик хохотнул и смачно хлебнул, отвлекся, выискивая взглядом второго волка, и сказал:

– Ты – дитя мое. Не трону твоей хрупкой сущности. Отвары на организм твой тратил, выхаживал, а теперь душу выбить – оно на кой черт, спрашивается? Нет, юноша, в гибели твоей проку мне – что орлу заморить блоху.

– Где утырки, которые меня связали?

– Прямо из лап забрал тебя. Отчего обошлись так с некрепким духом твоим?

– Потому что уроды, – отмахнулся Фома, и заныл сломанный палец. Затем Фома сказал: – Я знаю, кто вы. И с вашей Ритой тоже знаком.

– Вот оно как, – старик разгладил бороду, взяв ее обеими руками. – Что ж с того?

Фома в двух словах пересказал события, на которые у иного ушло бы две целые жизни. Изъяснялся сбивчиво, прыгая и перевирая, но старик-мангыс кивал и угрюмился, не потакая себе в желании перебить и объяснить по-своему. Когда рассказ оборвался, старик кашлянул и, распрямившись, ушел в келью. Воротился с загвазданным томом и принялся листать. Бормотал, ворчал и слюнявил костлявые пальцы. Остановился и бахнул раскрытой ладонью по страницам:

– Брешешь ты или моя верная подруга. Но написанное – не вырубишь, потому так тебе говорю, что не были мы дружны с прохиндеем Вавиловым, а на том пароходе он за мертвецов вступился, потому что служил их проклятому богу. У меня записи есть, а Рита напутала. Но и пыль пускать могла, потому что плутовка и мозги запудрить мастачка, навести в чужой разум чернильных сомнений и фантомов. Обучилась у юродивого колдуна-китайца, встреченного на ургинском захадыре, когда тканями торговала.

– Почему вы назвали меня «дитя»? – спросил Фома, не придав значения новому знанию о Харите.

– Любая животина с кровью мангыса есть его дитя. Дурное, паршивое, но дитя. Но как ихор в тебе очутился, мне дела нет.

– Вы – Игорь фон Крейт, барон и участник белого движения! Поверить не могу, я вижу человека, которому больше ста лет, – вдруг выпалил Фома по-детски наивно.

– Узник движения, но не вояка, – ответил фон Крейт и, усмехнувшись, добавил: – Примитивный субъект, попавший в сплетения жутких совпадений, в струю хаотичного хода лет, в проклятие, наложенное самой землей или силами, коих нам не понять вовеки. Участник? Вздор! Потому, дабы не переврать, я скажу как есть, на чистом глазу, так что не перебивай и формулируй, а лучше запоминай, ведь спросит с тебя совесть. Раз ты летописец, то будь верен ремеслу и донеси мою правду хоть до сторожевого пса на окраине мануфактуры. Если же противишься тому, поди на воздух, не держу.

Фома не противился и, затаив дыхание, слушал.

Закончив рассказ, фон Крейт осунулся и будто обвалился под тяжестью своего тела, прилег на ветки и забылся сном, но прежде попросил: «Не убегай, юноша, есть последняя просьба к тебе, мне одному не одолеть. Молю, не бросай своего служения делу и закончи со мной наверняка. – И после короткой паузы спросил: – Даешь слово?» – «Обещаю, что никуда не уйду», – ответил Фома.

Фома вышел в снежный лес, прохаживался; чтобы не околеть, накинул шкуры на плечи. Смартфон почти разрядился, но Сети все равно не ловил. Беспокоил Фому вопрос с Володей и его подручными, куда подевались и насколько пропали, но вскоре, чуть отойдя от землянки, Фома распознал в фигуре, прислоненной к дубу, человечье изуродованное тело. Безногий труп припорошило снегом, он же укрывал вырванные из внутренностей куски мяса, изъеденные щеки и шею. Тело промерзло и отказывалось заваливаться, оставаясь изваянием для волчьего глаза. Не страх или мерзость обуяли Фому – он с трепетом возбудился и продрог от гонимой гормонами волны едкого злорадства, он томился в справедливости, какой ее выдумал себе сам. Возвратившись, Фома застиг фон Крейта за едой: каша с мясом зайца. «Человечину я потребляю по надобности и только в сыром виде», – объяснял Игорь фон Крейт. «Зачем?» – «Уроборосов алгоритм, – сказал барон и добавил: – Жру, чтобы давать ихор, ихором латают раны и как-то перебиваются, чтобы бодрее жить и не хворать, после отдают мне уставших от бытия. С ними я веду долгие беседы, облегчаю трудный вход в пустоту. О пустоте я наслышан, заглядывал туда одним глазком. После разговора приготовляются бедные отойти, выпивают настой и затихают навеки. Я умело режу и беру, что мне причитается, оно свежее и как молодое, потому что пропитано ихором. Употребляю почки или мозги, тем самым обновляя свою поганую кровь. Таковым устоялся вертящийся круг, но все изменилось».

– В Костугае убийства, говорят, зверь рыщет, выдирает органы из людей. Моего друга убили и выбросили на свалку. Отвечайте прямо: вы или не вы?! – Фома напрягся и приготовился, если потребуется, всем своим телом вступить в бой, приметив камень близ лежанки и вообразив, как замахиваться станет.

– Вот оно как, – только и проговорил фон Крейт. – Я врачевал всю жизнь, резал во благо, а тут попросту изматывать стану? Нет уж, не моя стилизация. Веришь иль нет – оно мне без прока, но знание имей – то не я сумасбродствовал. В городке водится еще одна тварь, так и фиксируй себе. И Ритке можешь доложить, она, бестия, спрашивать станет. – И после паузы добавил: – Тот зверь под мой манер мажет, мимикрирует, чтобы зрение общее перенаправить. Слыхивал обо мне и глумится. Порыскай там, где больше тумана, где все кажется хлипким и поддельным. – Фон Крейта ударило в темечко воспоминание, он схватился за впалые щеки и заулюлюкал. – Приходил много зим назад чернушка, наглый и хворый; глохнуть стал. Олененок еще, глазки светятся, а сам суровый вид строит. Притащил подленка в дарость, им пришлось потчеваться. Отлежал бока черныш, где ты валялся, отошел после ихора и такое городить принялся. Сообщил мне о сведущем человеке, подсказавшем искать в здешних местах да приволочь подаяние. Подленка-то черныш уволок с собой, только бездыханного уже. Ах, сучья тоска!

– А чего черныш наговорил-то?

– Видал он сборище монгольское и слово на нем имел. Распарен был, горячился, струя жизни к нему воротилась. И выбран якобы черныш великими ханами, чтобы каганат возродить и тэнгэрлэг цусны шутлэг, то бишь культ божьей крови. Веселился я тогда от души, чуть ли впервые за полвека.

Фома догадался, о ком вспомнил барон, и спросил:

– Кто же все-таки привел к вам черныша?

– Знать бы, – развел ветками-руками фон Крейт. – Личность могучая, она чуяла меня, с кровью Крейтов, перенятой при рождении. Октай научал, что без потрясений ихор не загустеет, чудеса не явятся.

– Почему же эта личность свою кровь не отдала чернышу? – не понимал Фома.

– Каждому свое. Кто-то врачевать должен, кто-то губить. А другие, как знать, песни соловьиные поют да считают в уме бойче всех, – ответил фон Крейт. Осклабился, прошел в келью и вернулся с железом в руках; «Люгер Р08» блестел даже в свете лучины и казался игрушечным. – Услуга за тобой, юноша. В листах дневника отыщешь бойкое и честное изъяснение для Риты, чтобы ненароком не замордовала тебя насмерть.

Выбравшись из землянки, Фома нашел в слипшихся страницах записку и, упираясь вспотевшим лбом в калечные буквы, собрал слова, сообщая, что ихор стал чернее штормового моря, что сбылось предостережение монгола Октая и посему барон отныне не вправе дышать. Барон пригласил Фому на последний акт, и, прогулявшись глубже в лесную чащу, приминая снег, они встали посреди прикрытой с небесной стороны кронами поляны. Фон Крейт стянул свитер и обнажил костлявые оглобли израненного тела. Барон зарядил парабеллум, отвел затвор и протянул оружие Фоме. «Ихор сгнил и разъедает меня изнутри, – проговорил фон Крейт, – мучения не поддаются описанию, и только плоть человечья смягчает боли, но жрать нужно все чаще, а такого позволения я себе дать не смею. Так что – пли!» Фома направил допотопный пистолет на бумажную грудь барона и зажмурился.

Звонкий пороховой хлопок разогнал с древесных верховий поползней и свиристелей, посыпался снег, укрывая завалившееся на бок в сугроб тело барона; из его раны, омрачая природную белизну, текла черная кровь.

Баабгай – отряд вынужден разделиться – степь и сопки – черствая Даурия – барон Штернберг – офицерский ужин – фиаско

Взобравшись на заснеженный холм, лошади останавливаются и фырчат, прося передышки и питья. Игорь спешивается со своей вороной и гладит ей морду, уговаривает пройти еще. Клим же всматривается в горизонт, к которому тянется железная дорога, проскакивающая мимо станции Даурия, где стоят, накренившись, несколько неприглядных деревянных бараков, окруженных караулом из пяти штыков. Их лошадей, уверен Клим, бойцы уже заприметили и теперь ждут, когда незадачливые всадники спустятся и объяснят свое появление в столь неприветливых краях.

Выжить четверке удалось образом чудесным: после нападения сбившихся в стаю разбойников – бывших солдат обеих армий – они долго шли и уже ночью, замерзнув и проголодавшись, наткнулись на землянку, из дымохода которой тянуло серым. Дед в телогрейке их не принял, посетовав, что самому не развернуться, но отправил по заранее выданному на словах маршруту к ближайшему близ Байкала поселению, где остались еще люди щедрые и не пугливые. Топать пришлось верст десять, но вдруг Рита рухнула с коня и захрипела – ей передалась одна из множества бактерий, коими кишели теплушки эшелона.

При полной луне отряд вошел в городок, затворившийся ото всех островерхим забором, но оставивший для путников единственную калитку, что охранялась взъерошенным медведем, поднявшимся на задние лапы. Медведь зарычал и упал на четвереньки, отойдя в сторону; им правила смуглая раскосая девушка с волосами до щиколоток. Она пригласила путников в Баабгай, набиравший переселенцев промысловый городок, и велела циркового медведя не бояться.

>>>

Подцепив среди пациентов эшелона заразу, Рита валится с ног и теряет силы. Ее укладывает в постель тетка Аюны – поджарая и голосистая Елизара, поющая перед сном народные песни. В спальне горит лампада, в красном углу стоят иконы, накрыт хлопковым платком старый комод, примыкающий к массивной дубовой кровати. Пахнет здесь соломой и заваренными цветками ромашки. Елизара – крупная и круглая женщина – оказывается чудесной знахаркой, припаривает Риту компрессами и поит настоями из трав. Рита боится, что заразит Елизару, на что хозяйка посмеивается и спрашивает у кошки Царапки: «Болячки страшны для нас, милая моя? Нет, ангел, они нас стороной обходят». Кошка Царапка дымчатая и беременная, с зелеными глазами. Царапка прихрамывает на правую лапу, и Елизара объясняет, что давеча наступил на нее Аксентий – местный священник, которого все позабыли, потому как никто не ходит к нему на службу. «Но почему? В Господа верить надобно, он придает нам твердости и сил бороться с проявлениями разными, своим теплом окутывает, чтобы мы не мерзли в студеных испытаниях, подбрасываемых самим искусителем». – «Оно, быть может, и так, – соглашается Елизара, – но местные – народ суеверный и темный, им старые боги привычнее». – «Это ж какие?» – «Сама у них спросишь, когда жар спадет. А сейчас спи и потей, как вымокнешь вся – зови, я белье свежее застелю». – «Коли вы спать будете?» – «Об этом не беспокойся, я сплю мало», – говорит Елизара и зовет кошку кормиться.

Рите становится худо посреди ночи: кожа пылает, а тело знобит. Она кликает Елизару, но та не отзывается. Зато приходит пузатая кошка, садится на одеяло и смотрит на нее с потаенной злостью и пренебрежением. Рита гонит кошку ногой, но Царапка шипит и хватает острыми резцами за большой палец. Рита кричит и вскакивает с постели. Ноги ее подводят, и девушка падает на дощатый пол, накрытый тонким паласом. Кошка неумело спрыгивает к ней и шипит, лезет в лицо, норовя откусить нос или губу. Рита визжит от страха, машет руками и попадает Царапке по морде. Возмущенное животное протестует звонким воплем, на который спешит в спальню Елизара. Она хватает Царапку в мясистые руки и, прижимая к брюху, успокаивает, шепча ей что-то на ухо. Дымчатая кошка урчит и прикрывает зеленые глаза. Елизара просит Риту ее простить и удаляется, не помогая гостье подняться и лечь в постель.

Преодолев слабость, она силится опереться на комод, но руки подкашиваются, и Рита снова падает. Появляется в комнате Игорь и с восклицанием поднимает Риту, укладывает на мокрые от пота простыни, помогает с питьем и смачивает в холодной воде тряпки, чтобы приложить ко лбу, тем самым сбить жар. «Кошка, она меня ненавидит. За что она так жутко на меня шипела?!» – спрашивает у Игоря Рита, но ответа, конечно, не получает. Чуть остыв, Рита поддается спутанному и гадкому сну, в котором ее встречает лето в поселке из-под Пензы, страшная мать, обслуживающая мужиков направо и налево, и мягкотелый батька, мечтающий помереть с достоинством. Рите кажется, будто она почуяла родительскую общую гибель, настигшую их после прихода красного комиссара. Заспорил, как водится, батька, и полагал, что пустому болтуну все спустят, посмеются да забудут. Недоволен был батька погромами и воровством. Комиссар объяснил, что изъятое продовольствие на благо революции, обещал, что скоро вместо мешка пшеницы у них будет пять. Батя обозвал его капиталистом в юбке и получил пулю в лоб. Пришла маткина очередь. Она по привычке попыталась откупиться плотью, но комиссара ее прелести не трогали, и матка отправилась в тюрьму, где умерла от сифилиса. Возможно, Рите все приснилось, но, когда пропел петух, ей стало чуть проще дышать, никакого горя она не ощущала, только радость избавления. Но утро омрачилось присутствием беременной кошки. Дымчатая Царапка сидит на комоде и, облизываясь после плотного завтрака, нагло пялится на гостью. Игоря уже нет, как и Елизары, потому что не докричаться, как Рита ни старается. «Непонятно мне, старая кошка, за что ты возненавидела меня?» – спрашивает у Царапки Рита. Животное лениво шикает и прыгает на постель. Замирает в ногах у Риты. «За что ты так со мной? Или я место твое заняла? Есть в тебе ревность? Не нужно, твоя хозяйка добрая, она помогает людям, потому что сердце иначе не умеет». Кошка шипит. «Поняла, Царапка, просто на этой кровати спал кто-то, кого ты сильно любила? А я его место занимаю? Тоже ненадолго это, ты не печалься. Или помру, или выздоровею и пойду мир глядеть. Мне обещали мужчины, что царицей стану. Один богатствами завалит, другой любовью облагородит. Ох, видала ты Игоречка-то? Хорош собой, только мрачен и груз висит на груди. Ему от него избавиться непременно нужно, и тогда серая вуаль на лике его спадет. Точно тебе говорю». Царапка мяукает, спрыгивает на палас и уходит в сени.

Не спалось этой ночью и Климу, который разместился в хате длинноволосой Аюны и уже привык к рычащему на заднем дворе медведю. Отдельной комнатой его наградили за крохотный самородок, он разбрасывал их точно конфетки монпансье. Игорь спал в соседней келье, тесной и душной, просился с Ритой, но Елизара строго отказала, дабы и заразиться можно запросто, и растянуть время восстановления. С хворью один на один биться надобно, учила Елизара, взглянуть ей в ее противные зенки и плюнуть туда, сопротивляться! Мужик отвлекать будет, не его это сражение, пусть обождет. Игорю дозволили возлюбленную навещать перед сном и по утренним часам, чем он пользовался сполна. В часы вынужденного досуга слонялся по петлявшим улочкам маленького, но путаного городка и терялся так, что приходилось расспрашивать у нечастых прохожих путь-дорогу. Избушки в Баабгае кренились и подпирали друг друга, ставились торцами к тракту и не создавали для ветра возможности намести сугробов. Тракт же вел к высокой и ладной церквушке, обители отца Аксентия. Противной стороной тракт убегал в лесную чащу, к пещерам и озеру Сермяжному, где, как болтали местные рыбаки, водится хан-рыба. Ага, смеялся Игорь, такая рыбина в любом водоеме шныряет, и у всех она огромная и страшная, с рогами и клыками! Рыбаки кто крестился, а кто складывал руки в мольбе, обращенной к совести пришельца, который не уважает здешних легенд. «Видали рыбину?! Честно, по-мужицки скажите!» – спрашивает Игорь, куря папиросу на завалинке. Солнце садится, окрашивая снежные покровы пунцовым заревом. «Вчерася вот вспоминал только, – говорит мужик лет пятидесяти с красными щеками, изъеденными оспинами, – как по осени мы с Тамиром пошли на озеро порыбачить, а по нему туман пеленой стелется – собирались, значит, воротиться. Тамир уговорил – у него баба обозленная с дитятком на печке пилит и ругает, а на воде хоть отдых какой-никакой. Плывем, значит, и тихо так, как не бывает тут. Тамир дергает удочкой, а она вниз тянет, убегает из рук и скрывается в воде. Из пещеры тогда еще подуло зловонием, я насторожился. Тамир встает прям в лодке и давай матюгами рыбеху крыть. Тут-то в нас как снизу что-то шарахнет, и мы в воде сразу оба! Лодку перевернуло, гребем. Всплывает в тумане хан-рыба, метров десять зверюга, и хлопает глазищами своими! У нее башка – что горн наоборот, смекаешь? Как шлем перевернутый. Оттого ее ханом-то и прозвали, потому что у азиатов этих был шлем дуулга с лапами во все стороны. И у рыбины башка такая же – плывет, значит, а жабры, или что там у нее, по воде скребут. Я от страху к берегу как сумасшедший погреб. Ну и выполз кое-как». – «Тамир тоже выбрался?» – «Какой там! Его рыбина себе прибрала. Я ничем бы не помог, там тонна весу – не меньше». Слова рыбака подтверждает кивками его товарищ с распухшей от флюса губой. Игорь шагает на берег озера, но из-за льда и снега не может вообразить жуткое чудовище, снующее в зыбком омуте.

Навстречу праздно слоняющемуся по заснеженному Баабгаю Игорю бредет понурый Октай. «Чего хмурый?» – спрашивает Игорь. «Тарбаган всю душу вытащил. Пойдем вместе со мной охотиться. Я его на поляне повстречал, там, за озером». – «Дался тебе этот тарбаган! Да и откуда он здесь посреди зимы? Померещилось, шаман. Прекращай уже свои курительные практики». – «Смешно тебе! А мне поймать его велено, потому как тарбаган не простой, а золотой!» – «Как куриное яйцо?» – смеется Игорь, но Октай ругается на монгольском языке и просит не мешаться, раз помощи никакой.

Золотой сибирский сурок ожидает Октая на высоком камне, водит носом по ветру. Увидев шамана, он прячется, оставляя на снегу следы. Октай ставит ловушку и притаивается под нависающим камнем, где, уверен шаман, древние люди прятались от ненастья. Октай развел бы костер, сыграл бы на губной гармошке, но перво-наперво надо притаиться и застыть в ожидании. Капкан он соорудил из куриной клети, взятой у Аюны. Насыпал внутрь горсть пшеницы и протянул тонкую веревку к открытой дверце. Сурок сунется за лакомством – и ворота закроются. «Дался тебе сурок?! – сам с собой шепчется Октай, сидя в засаде. – Ценный сурок, важный сурок. В нем есть мясо колдовское, его от человечины не отличишь. Из него готовится священный боодкх. Лучшее средство от болезней печени и разума. Однако мучаюсь от знаков судьбы, от предопределения, потому как золотой тарбаган просто так не является никому, ох никому и никогда». Зверек показывает нос из-за камня и, прытко перебирая лапами, стремится к клети. Октай вжимается в землю и перестает дышать. Сурок встает и озирается, будто подозревает неладное. Монгол шепчет: «Алив чи тэнэг амьтан!»[23] Тарбаган оббегает замаскированную припорошенным снегом и сухими ветками клеть, пробует носом воздух и глядит на замершего шамана, которому кажется, что сурок ему издевательски подмигивает. Зверек огибает западню дважды, суется уже к пшенице, но застывает на полпути, оставляя свой зад на свободе. Октаю хочется дернуть за веревку, и будь что будет, но спугнуть сурка он права не имеет, потому как его явление неспроста: самим Эрликом – богом смерти и войны – проверяются навыки шамана, и, если не сдюжить, легко впасть в немилость у судьбы. И шаман разжимает хватку, позволяя хитрой добыче вылезти наружу и ускакать обратно за камень. Завтра все повторится, если провозвестник богов не придумает новый способ или какую хитрость, и тогда испытание будет провалено.

В комнате Клима с лязгом распахиваются оконные ставни, взвывает невесть откуда взявшийся ветер, потому как ночь тихая и темная. Клим вскакивает и хватается за люгер, целит в мрачный крылатый силуэт, образовавшийся на подоконнике. Но не стреляет, с шумом переводит дух и валится на постель, прикрываясь от морозца шерстяным одеялом. Ему нет нужды запахивать ставни, потому как гость еще какое-то время будет докучать сумрачным присутствием. «Золотые леденцы кончаются, Клим Вавилов. Перестань раздавать их встречным-поперечным!» – говорит силуэт и трясет крыльями. Его голос глух и скромен, почти академичен, как лекция уставшего профессора. «Грезится мне твое присутствие, уходи!» – заклинает Клим и сжимает крепче веки. Силуэт усмехается и сползает в комнату, запирая за собой ставни. Он усаживается на полу и прислоняется спиной к стене. Клим вознамеривается зажечь свечу, но силуэт его одергивает: «Не смей, подлец! Неужели забыл, что явление мое не ходит рядом с чужим источником горения?! Позже зажжешь, погоди пока. Разговор припасен для тебя, им и хочу обречь». – «Нету тебя! Исчезни! Плод фантазии и усталости – большего и быть не положено, потому как не вяжешься ты с условностями и колдовством, коим я опутан! Ты – мразь из другого мира, ты времена иные воспевал. Они окончились. И ты сгинь!» – «Так уж и другие? – шелестит словами силуэт. – По мне так прежнее все, как раньше. Убийства, козни, окопы и кровь. Моя стихия. Но ты твердишь, что я вымысел! Ставни ветер, по-твоему, распахнул?» – «Моих рук дело. Сомнамбула я и жду не дождусь, как заново усну, чтобы твоего гадливого голосочка не слушать». – «Провалишься ты и не вернешь потерю. Загубишь себя! Крахом фабрики твои окажутся, и золото истощится. Предупредить хочу». – «За какие заслуги, демон?» – «Нет-нет, оскорблений я не потерплю. – Он шуршит крыльями и перетекает к стене напротив, укрываясь от тонкого лунного сияния, пробивающегося сквозь неплотно прикрытые ставни. – Аверин, между прочим, прозвал меня херувимом. Бери пример у бывшего сослуживца. Дай полюбопытствую, кстати, на кой ты его придушил, Клим?» – «Пустобрех и шарлатан! Прошу, улетай откуда прилетел. Довольно отбирать у меня часы здорового сна!» – «Сам их у себя крадешь. И шагаешь в пучину адскую, в пекло, на конец мира, где нет законов никаких, ни государственных, ни тем более человеческих! Опомнись и беги в противоположную сторону! Брось этих бедолаг, что прибились к твоим портянкам и полагают, будто ты приятель их или, хуже, друг! Развернись, Клим, сбереги шкуру!» – «Почто тебе шкура моя, тень? Как прозвать-то гостя, столь редкого, но неприятного до неприличия?» – «Имен захотел, Клим Вавилов? А удосужился ли ты выспросить у того мальца, как его родители нарекли? Ах да, индейцем уродился, имена там даются чудные и до неприличия пошлые. Стрелял ты с возвышенности, затаился, точно лис. И сразу в макушку угодил, ровно туда, где у младенца родничок зарастает. Отобрал награбленное и вернул хозяину – герой! А вспомни ту женщину, что представилась его матерью?! Глаза ореховые, губы красные и злые! Она пыталась объяснить тебе, дуболому, что сын обокрал банковскую повозку ради отца, заточенного в форт. Злодеи требовали выкуп, и малец решился на крайние меры. Его отца – честного фермера – казнили на следующий день после твоего убийства за попытку побега. Спешил-то он к сыну на похороны, я знаю». – «Совесть пробуждаешь, сволочь?! Гнилые попытки, потому как призывы твои повиниться в молоко угождают – не скорблю я и сплю крепко!» – «Оно и видно», – посмеивается силуэт. Стучит в стену Игорь и просит соседа перестать трепаться с самим собой и заснуть уже. «Барон этот, – крылатый силуэт тыкает угольным пальцем в сторону комнаты Игоря, – мразь и душегуб. Только знать об этом пока не знает. И ты не сдавай меня, ибо догадки твои он осмеет. Но заруби на носу, что тебя эта падаль переживет!» – «И пусть, каждому свое!» – «Вздор! – вскрикивает силуэт и треплет крыльями. – Вернись в Петроград и живи! Вот тебе мой совет. Потому что красно-желтый бог проглотит тебя, никакой Эрлик не вызволит! Мохнатый истукан ослаб и рассыпается, вера в него слабнет. Даром, что година его воротится совсем скоро – пройдет лишь сотня лет, ныне он истощен и до свирепости беспомощен». – «Культисты донимают, – жалуется Клим, зевая, – требуют ташуур вернуть. Без реликвии мне секир-башка!» – «Угрозам не верь – они пустые!» – «Довериться безымянному демону? Как бы не так! Ой, все, пропади, исчезни, лети к бесовской матери! Устал я от тебя, черт безрогий!» Силуэт не отвечает, и Клим осматривается в пустой комнате, трет глаза. Врывается Игорь: «Сколько можно бурчать, фокусник?! Спи уже!» – «Прости, Игорь, я во сне разговаривал». – «Лучше уж храпи, но гундеть закончи: нестерпимо!» Клим не обещает, но надеется, что до утра рот его на замке.

Чуть расходившись, Рита решается выйти на холодный воздух, но Елизара шикает на нее, точно кошка Царапка, и призывает покамест носу на мороз не казать. Потрогав вымокший от натуги и чахлости Ритин лоб, Елизара кивает и сажает девушку за обеденный стол, наливает куриного супа. «Аюна курицу притащила, – объясняет женщина, – балует вас, самой ничего не достанется». – «Так ешьте, я обойдусь», – двигает тарелку Рита. «Выдумала тоже! Я про мужиков больше – жрут, как волки. Даже потапыч столько за день не вмещает, а он крупный зверь». – «Попрошу Игоря, чтобы меру соблюдали». – «Не вздумай! Зря я жалуюсь. Баабгай – городок промысловый, тут и лес валят, и охотятся, рыбу ловят. Нам люди нужны. Война кончится, и придут семьи из столицы, от моря явятся. Портить картинку нам нельзя, слухи дурные распускать. Пусть о городе медведя хорошее судачат, пусть стремятся сюда. Сейчас-то зима, но все равно красоты какие, ух. А что летом будет – сам Пушкин бы обзавидовался!» Рита улыбается и хлебает суп. Момент краткой неги портит угрюмая кошачья морда, уставившаяся на Риту свысока, с печки. Царапка улюлюкает и показывает хвост – бранится. Елизара хохочет над животиной и сокрушается, что сокровище никак не разродится. Вечером Рита снова температурит, но ей все равно становится лучше после цветочного чая и меда. Елизара вынимает из шкафа бутылку облепиховой настойки и выпивает за Ритино здоровье вместе с Аюной, зашедшей к девкам на огонек. Поддатые родственницы затягивают песню:

Для жаворонка хинганских рек

Опасность таит волосок.

Как ни осторожен человек,

Но всегда непредвиден рок…

Для жаворонка Аргунь-реки

В травинке таится беда.

Когда мы безмятежно легки,

Неожиданна смерть всегда…

Для жаворонка Онон-реки

Может ветка ошибкой стать.

Много раз ошибаемся мы –

Много горя не миновать…

Для жаворонка и малых рек

Листья могут смерть затаить.

Остерегаясь, живем весь век,

И не знаем, сколько нам жить.

Рита плачет, слушая бабские напевы, хочет присоединиться, но ослабевший голос ее подводит. Засыпает Рита под мелодию добрую и радостную. Утром по дому носится Елизара, гремит кувшинами с водой и причитает. «Царапка разродилась, да все мертвые! Ох, старая глупая кошка, только одного уберечь смогла. Хилый какой, выходить бы его. Крошка рахитичная, лучше б к своим братьям да сестрам отправился!» Рите хочется посочувствовать и чем-то помочь, но хворь в ее тельце разозлилась и взялась на новый штурм, хватая за горло и легкие, заставляя безудержно кашлять и обнимать ребра, чтобы не так болели они при содрогании.

Смекалистый тарбаган не высовывается вторые сутки, и Октай теряет веру в успех. Он каждый день на посту с той же приманкой из пшеницы. Сурок появляется на третий день; его шкурка блестит золотом ярче обычного, мордочка заостренная и недоверчивая. Шаман размышлял: почему зверек возвращается на поляну и прячется за камнем? Ему открыты просторы и сотни направлений, но сурок тут как тут. Как знать, быть может, хитрец надеется обыграть неустанного человека, довести его до болезни души, загнать в какую-то свою ловушку? Октай чувствует, что сегодня закончится их с сурком дуэль, схватка, в которой он, человек, одержит верх. Но пока тарбаган поблескивает на ярком солнце шубкой и обнюхивает клеть. Октай предусмотрительно смазал ее медвежьими фекалиями, поэтому противник насторожен, но с толку не сбит. Сурок суется внутрь снова пополам, оставляя пушистый зад вне пределов клети. Тут-то Октай и дергает за веревку, уповая на удачу и сработавшую смекалку. Крышка не просто падает сверху вниз, перегораживая выход отяжеленной камнями дверцей. Теперь крышка движется полукругом, на петлях, которые приладил Октай, и в ответственный момент бьет по сурочьему хвосту, заталкивая добычу внутрь. И наглухо перекрывает выход. Сурок пугается и мечется по клети, переворачивает ее, но выхода не находит. Октай устраивает победные пляски и благодарит Эрлика за неожиданный дар. Шаман подбирает клетку и уносит ее в сарай, где спит последние дни. Кое-как он отмывает железо от помета и любуется попавшим в переплет сурком. Зверек водит носом и пищит, пугая Аюну и медведя. «Прибей ты его, – советует ему зашедшая за молоком для котенка Елизара, – мучается ведь». Октай отвечает, что пока нельзя, выждать нужно. Время придет.

По толстому льду ходит Игорь, осматривает горы, черный частый лес и городок со стеной, скрывшей уютный Баабгай от гнусного влияния. Промысловый городишко рад новому рабочему люду, но избегает разбойников и разномастных авантюристов, коих в округе развелось с избытком. Их-то квартет впустили по доброте душевной, якобы косолапый обнюхал странников и постановил, что они не дурные. Аюна объяснила, посоветовавшись с медведем. Вдруг она и впрямь звериный язык ведает? Октай в то не верит, с тарбаганом собственноручно разобраться хочет, вот и лежит, не дыша, под нависшим камнем. Местные прозвали его молотом Дархана, бога кузнечного ремесла, олицетворяющего поиск счастья. Внезапно Игоря подбрасывает неведомая могучая сила, взявшаяся снизу, подо льдом. Игорь встает на четвереньки и отскребает голыми ладонями снег, добираясь до мутного, точно говяжий наваристый бульон, льда. Игорь замирает и всматривается во тьму, пребывая в сосредоточенном покое. Он прогоняет приставучие воспоминания: мертвого ребенка, выброшенного из поезда калеку, убитого негодяем Зипайло друга. Замещает плохое Ритиной улыбкой, душистой ее кожей и заразительным смехом. Показывается одинокая рыбешка. Она замирает перед носом у Игоря и виляет хвостом. Стремительной волной накрывает рыбку, и она пропадает под кем-то огромным. Игорь вскрикивает, отпрядает и видит напоследок только широкий зубчатый плавник. Хан-рыба пожаловала, соображает Игорь, и слышит радостный крик Октая, бегущего навстречу с клетью в руках: «Перехитрил паршивца! Поймал! Гляди, мечется, хитрюга!» Игорь его поздравляет, но про хан-рыбу говорить не осмеливается.

В сновидениях Рита боится за возлюбленного, которого вот-вот расстреляют, и предлагает злодеям взамен себя. Передается ли такая уловка по крови или для Риты маткин пример – брезгливый, но избавительный? Того она знать не в силах. Злодей убирает пистолет в кобуру и осматривает Риту, точно кобылу перед торгами. «Худа и бледна. И лицо такое – костлявое, продырявит еще ненароком», – посмеивается плохой человек со змеиным языком, который раздваивается и лижет губы. «Оттяпать если эту острую головку, что ж тогда останется? Ни-ни», – он крутит указательным пальцем перед ее носом. Рита вдруг кричит изо всех сил и прыгает в бездну, кишащую змеями и раками. Раки клешнями душат змей, а склизкие питоны обматывают членистоногих и сжимают их.

Рита ворочается во сне и бредит. Пробуждается раньше петуха и чувствует, что в спину ей что-то упирается. Пропотевшая и замерзшая Рита напивается из графина воды и, встав на ноги, перетряхивает постельное. Вдруг она падает на колени и плачет от накатившего горя: в мокром белье лежит бездыханный труп котенка, еще слепого и совсем слабого. Она его случайно раздавила, сражаясь с гадким ужасным сном. Вбегает озабоченная Елизара и охает от досады: «Приволокла, курва, последнего на убой. Дрянная бессовестная кошка!» – разражается бранью Елизара и забирает мертвое животное. Царапка следит за ними с печи и мурчит, вылизывая серую шерстку. Чуть погодя Рита приходит в себя и прикладывается к стеклу, дабы разглядеть Елизару, долбящую во дворе землю мотыгой. Она выкапывает ямку и укладывает туда котенка. Ровняет землю и крестится. Появляется отец Аксентий и находит слова утешения. В Баабгае, потом объяснит Елизара, мало кошек и котов. Они не приживаются. Осталась одна Царапка, и та уходит в далекие края ради семени. Крыс ловить некому. «И люблю я просто этих пушистых тварей, – роняет слезу Елизара, – радость они приносят. А Царапка злая и вздорная. Помрет скоро».

Рита рыдает всю ночь и все утро. Зовет отца Аксентия и хочет покаяться, ибо картина кошачьих похорон пробудила в ней горестные воспоминания. Успокаивает Игорь, но она его гонит и велит не являться раньше священника. Наконец ее просьба выполняется, и в дом Елизары ступает молодцеватый, поджарый, но видавший виды, точно старый вояка, отец Аксентий. Он запирает спальню на замок и зажигает свечи. Начинается долгая исповедь, прерываемая всхлипами, слезами и легочным заливистым кашлем.

Клим напивается с мужиками самогонки и падает в кровать, помышляя, что пора бы им с Игорем выдвинуться в сторону Даурии. Надрался Клим неспроста: не желает больше встречаться с крылатым призраком, который портит ему настроение. Выходит промашка, и ставни вновь скрипят, восходит в комнату черный силуэт и размазывает реальность угольными мелками. Клим хлопает в ладоши и выговаривает гостю: «Прибыл-таки, поганец! Только его и ждали. Смотри – я вдрызг! Со мной не о чем нынче лясы точить, я недееспособен!» – «Отнюдь, – шуршит силуэт, – прочнее запомнишь наставление, что тебе котелок сбережет». – «Потрудись-ка с разъяснением, любезный демон, на кой ляд я такому красавцу понадобился? И не виляй, а то зажгу свечу и оставлю на тебе пламенную отметину». – «Секретов я не храню от лучших друзей своих. Позволь, сообщу, что награжден ты незаурядными талантами, но то не лесть, Клим, не ухмыляйся, как объевшийся буржуа. Факты излагаю. Умеешь руководить, и убеждать, и убивать, если придется. Нюх на способности имеешь, удачу притягиваешь. Нам пригодится твое содействие в будущем. Но молю – обеспечь его себе! Не валяй дурака и сворачивай свой прожект. Ни с ташууром, как сказано, ни с китайскими караванами не выгорит!» – «Кому это вам? Не ходи вокруг да около – дай правдой в лоб!» – говорит Клим и запускает в силуэт пустым портсигаром. «Намеки мои ценнее любых откровений, – шепчет угольный силуэт, – уясни, что война нынешняя – не последняя и не решающая. Будет много кровопролитий, и ты в них проявишь себя, как никто другой». – «Хах, демон, ты балагур. Стану героем?» – «Или мерзавцем. Все зависит от точки зрения. На твой циничный взгляд, Чингисхан – герой или убийца, загубивший миллионы?» – «То софистика и кофейная гуща. Слишком общо и удаленно, другие времена и оптика иная», – хмыкает Клим и укутывается в шерстяное одеяло. «Сам же ответил на свой вопрос, какой умница», – ерничает черный силуэт. «Без ташуура нельзя. Заберу и займусь всяким разным», – бурчит Клим, проваливаясь в сон. Силуэт накрывает засыпающего Клима распахнутыми крыльями, холодеют конечности, выстуживается внутри Вавилова все живое. Названный демоном силуэт строго шепчет: «Вернусь в день гибели твоей. И предложу условие. Последний мой уговор тебе, иначе придется смириться с трудным выбором. Мы оба знаем, как ты обычно мечешься и сомневаешься. Избегни томительных терзаний и вернись к прошлой жизни! Иначе пойдешь по раскаленным углям, где ни берега, ни острова – сплошная адова мука!» Силуэт растворяется, и Клим, поменяв бок, начинает громко храпеть.

>>>

В городке творилось всякое, о чем ни Клим, ни Игорь более не вспоминали, но единственную услугу странный Баабгай им оказал – спас от обморожения и дал пищу. Их кормила Аюна – дрессировщица медведей, не жалевшая ни мяса, ни хлеба. Покинули городок мужчины скоро, стараясь успеть до лютых морозов. Укатили в сторону Урги на подводе, выкупленной Климом за драгоценности у торговцев. Пришлось Риту оставить с шаманом. Игорю упрекать себя не пришлось: он провел с Ритой опасные дни жара, когда ее дыхание ослабело настолько, что она не могла сложить вслух собственного имени. Не молился Игорь, но увещевал любимую, что она еще попутешествует, будет петь частушки, попробует греческого вина и турецких сладостей. Обещал Игорь быть с нею плечом к плечу и никогда не бросать, кроме единственного раза, который вот-вот случится.

– Откроюсь тебе, – шептала тогда скорбно Рита. – Та женщина, что родила мертвого, – она снесла его в лес, языческим богам отдала. Я потом всю ночь рыдала и слабела. Ну а как мне слезами не обливаться, когда я сама ребеночка удавила? Этими мерзкими руками взяла за горло и перекрыла ему воздух. А в лес-то не понесла, закопала в соседском дворе. Вот прибыли сюда, и вижу грех свой, и стыжусь его, за то и страдаю сейчас и умереть могу. – Рита плакала без успокоения, Игорь держал ее руки, целовал ладони и заклинал отпустить свой грех, потому как в богов он не верил, а священников в городке не нашлось. Болезнь все же отступила, и Октай пообещал Игорю присмотреть за девушкой и объяснил, где найти его близ Урги, если воротится живым и захочет повидаться. Рита прощалась навсегда, но верила, что Игорь ее не оставит. Клим же сунул отбывающим друзьям несколько золотых самородков и посоветовал спрятать. Октай обнял его, не ограничившись буддистским кивком, и шепотком вызнал, насколько его, Климова, судьба зависит от украденного ташуура. «Всецело», – ответил Клим и горестно улыбнулся.

Сходят наконец всадники с холма и попадают в лапы к азиатам, служащим властителю Даурии.

Есть оружие? Сдаем! Есть деньги? Тоже давай! Откуда прибыли? Зачем? Их досматривают пристрастно, залезая чуть ли не в задний проход; объясняет русский офицер, доселе гревшийся в бараке, что давеча покушались на атамана Григория Михайловича нашего, подрывали, но не выгорело. Случилось то форменное безобразие на оперетте Жильбера «Пупсик» в Чите. Отныне дозор усилен. Утомившись от мантры Вавилова о мешочнике и бывшем офицере, торопящихся служить Белому движению, конвой ведет взятых под стражу в сердце поселка.

Перешагивая сугробы и каменные булыжники, напоминающие задубевшие коровьи черепа, ведя уставших коней, пленники оглядывают окрестности и замечают на высокой сопке поблекший и растрескавшийся товарный вагон с дымящейся печкой.

– На кой ляд вагон на сопку задрали? – спрашивает Клим. Офицер смеется, азиаты подхватывают и тоже хохочут. Затем он отвечает, что транспорт для дозора назначен, оттуда всех видать: и людей, и богов, и самого китайского дракона, если вдруг прилететь пожелает. Еще там радиорубка оснащена.

Степь стелется низко, и снежный покров хоть и неглубокий, но заплетает ноги и продлевает взгляд, упирающийся в вереницу казарм из неоштукатуренного кирпича, претендующих на псевдоготический стиль. Углы казарм забаррикадированы, а на высокой точке угадывается спрятанная в темноте проема пушка. «У нас тут, – рассказывает офицер, все имеется – и манеж, и стрельбище, даже электричество добываем. А что ль, и впрямь с бароном знаетесь?» Клим объясняется снова, напомнив, где и при каких условиях встречал их нынешнего начальника. «Друг мой, – говорит Клим, – с Зипайло на германских землях топтался». Офицер снова хохочет и спрашивает: «А зачем притащился-то? С Макаркой-душегубом, что ли, повидаться?! От него все бегут, как от чумы, а этот чувствами братскими озабочен. Во народ!»

На Даурской площади шныряют разномастные азиаты, плюют под ноги и ругаются. Нелюдимые гражданские снуют, точно тараканы на ночной кухне, поглядывая, чтобы не упал сверху тяжелый сапог и не придавил разом. Игорь замечает покачивающийся на фонарном столбе истлевший труп, подвешенный на прочной веревке, которая вот-вот оборвется под тяжестью грубеющих на морозе костей. Клим осматривает все это и закуривает подготовленную папиросу, разгоняя могучей ладонью дым. Офицер поторапливает пленников и объясняет, что висит вор-каптенармус, обчистивший казну. Сколько же взял, раз таким образом вздернули? Офицер хмыкает и пожимает плечами, мол, какая разница, вопрос дисциплины. А грош или целковый – не так важно.

По сопкам, ниже той, где возвышается вагон, рыскают стаи облезлых собак, они воют и озираются. Там полно костей, объясняет офицер, и собаки их глодают. Откуда там кости? Мертвых здесь не хоронят, а выносят на воздух и оставляют псам на съедение. «Вот же церковь!» – указывает на неказистое строение с крестами Игорь, но офицер отмахивается и сообщает, что внутри – артиллерийский склад.

Их черед приходит спустя несколько часов, проведенных в тесной и выстуженной комнатке без мебели; ютятся в углу и жмутся друг к другу, ни о чем особенно не болтая. Сперва уводят Клима, бросив трясущемуся от холода фон Крейту грязное шерстяное одеяло. Согревшись, Игорь размышляет о встрече с Зипайло и о моменте расправы. Осилит, клятву дал! И деваться некуда – забрался на конец света.

Игоря отводят в просторную офицерскую квартиру, располагавшуюся в соседнем со штабом здании, велят мыться и привести себя в порядок. В квартирке заправленная постельным бельем койка, умывальник и радиола. В шкафу принадлежности для бритья и одеколон «Букет Наполеона» в потертом полупустом флаконе. Окна выходят на пыльную по лету, а нынче взбитую конскими копытами центральную улицу, превратившуюся в сплошную грязевую ванну. Бульвар прижимает пешеходов к заборам, заставляя пачкать последнее приличное платье. Игорь умывается и пробует скрипучую койку, расслабляет мышцы и мечтает о Рите, надеется, что старина Октай честно за ней приглядит.

В удушливый и захламленный кабинет приводят Клима. Его встречает невысокий усатый человек с рыжими всклокоченными волосами. Он отвлекается от записей и рассматривает пленника, после показывает на стул и просит быть расторопней.

– Вавилов, значит? Мы с тобой знакомство имели? Не припомню, – говорит властитель Даурии Штернберг, и зрачки глаз его играют.

– Есть такое, ручкались. В столице то было, на солдатской пьянке. Но то не суть, я по другому вопросу прибыл. Извольте выслушать?

– Затем ты здесь жопу и протираешь. Излагай живо, не трать воздух.

– Известное дело, – говорит Клим, – что китайское направление у вас, Роман Федорович, под колпаком. Берете плату за проход, товары осмотру подвергаете, да и людей. Не все караваны целыми остаются. У меня же есть средства и предложение для вас в обмен на свободный коридор. Один срыв – и сделке конец!

– Экий франт нарисовался, – усмехается барон и ввинчивает взгляд в нахального гостя. Но все-таки просит продолжить торги, начав с чего-то ценного для него и Российского государства.

– Имеются у вас и золото, и орудия, того предлагать я не стану. Помимо денег и ружей, Роман Федорович, начальнику нужна власть. И ее-то вы рискуете недосчитаться. Сам посуди, – переходит Клим на «ты» и гнет туже, упирая на бас: – Жмут отовсюду – верховный правитель, атаман Семенов, красные вожди! И никто к тебе ласков не будет, повяжут руки и сошлют в сарбазы![24] Я же дарую тебе проход в Ургу, правь Монголией, принеси стране свободу, пусть памятник в твою честь ставят. И войско собери, и твори, что душе угодно. С амбанями я решу, как и с японцами и другими иноязычниками, что рот на Русь раззявили. А подтверждением моим станет первый караван из Китая да письмо от Богдо и пяти подкупных амбаней, дающее твоему войску право квартироваться в столице.

Барон молчит и мучительно размышляет, теребя в руках ташуур. Клим замечает свою вещь и сдерживает порыв отобрать ее и, вскочив на коня, мчать подальше отсюда и никогда не возвращаться.

– А что за человек с тобой прибился? – спрашивает барон Штернберг.

– Напарник в делах и собеседник. К тому же он Зипайло знает, служили вместе. Повидаться хочет.

– Будет повод прямо сегодня, в квартире своей Леонид Викторович офицерье собирает. Скажи своему человеку, что он приглашен.

– Мне бы отоспаться.

– Приготовлена квартира, отведут.

– И вот еще что, – торопится сказать Клим, – есть мелочь, которая покоя не дает. В сущности, пустяк, но все же. Ташуур ваш у меня раньше грелся, а вы его забрали. По недогляду, оно ясно. То бати покойного подарок. Считай, память.

Хмурится барон и трет виски, затем постановляет, что беседа окончена, о чем и сообщает Климу.

– Про азиатскую степь и свободную Ургу мне надлежит обмыслить, а про ташуур забудь, он мне наган и шашку замещает. Ступай вниз, до теплого угла караульный проведет.

Клим кивает и выходит ни с чем.

* * *

Гогочет подполковник Зипайло, трет вспотевшую лысину и просит подпоручика вытравить эдакого, чтоб смешно, вправду и верилось. Подпоручика Линялова просят и офицеры, собравшиеся на гулянке в квартире Зипайло – просторной, занимавшей два этажа, с кухаркой, молчаливой эвенкийкой приятной наружности. «Погляди, – хватает Зипайло девушку за подол и ржет, – какая кобыла у меня завелась, круп – что бочка, а наверху сам ангел». Девушка выдавливает из себя улыбку и убирает со стола. Созревает анекдот у зеленого, еще неопытного Линялова, хорохорящегося и подающего себя умнее, чем он есть. Но Зипайло про Линялова знает наперед, повидал таких – погубится при первой артиллерии от клевка или наскоке, притом глупо сгинет, несуразно.

– Вернулся казак с войны в село, – начинает Линялов, – и односельчане вопрошают у него – турков видал? Да, говорит. Убивал? Ага! Как первого убил? Иду, говорит, по лесу, смотрю – турок храпит. Шашку достаю – и бац ему руку! Турок как лежал, так и лежит. Шашкой снова бац – и нет второй руки. Турок не зевнет даже. Тут односельчане спрашивают – чего голову-то сразу не рубил?! А головы-то, отвечает казак, и не было!

И снова все ржут, наполняют стопки спиртом и стаканы вином, а Игорь не торопится и все на Зипайло посматривает, приноравливается. Прежде с фон Крейтом Клим повидался и постерег от дурных движений, доложив, что миссия повисла и требует времени. Игорь ему обещаний не выдал, так что совестью чист, и сейчас в нутре его все закипало.

– Други, – говорит Зипайло и утирает усы, – нашелся мой сослуживец по войнушке, пришел меня повидать! Вот он, врач-то наш ненаглядный, – и показывает на Игоря. – Стольких с того света повытаскивал, полезный кадр. Обняться-то мы так и не обнялись, – говорит и заключает Игоря в тошнотворное объятие, разящее паршивым табаком и старым потом. Пьют на брудершафт, Игорь примеряется к вилке, но вспоминает Риту – хочет все же вернуться к ней, а не болтаться на столбе.

Пьют еще долго и травят байки про войну и про красных, а Игорь все трезвый, хоть и покраснел, хоть и трясется при одном виде бывшего сослуживца. Зипайло вспоминает маленький городок Бучач в Тернопольской области и то, как их Тридцать седьмая артиллерийская бригада заняла его и присматривала за местными. Тут Зипайло что-то шепчет на ухо бородатому штабс-капитану и, ухмыляясь, кивает в сторону фон Крейта. Штабс-капитан тоже усмехается и опрокидывает стопку. Вскоре заявляется человек по фамилии Палагин – казак, бравый воин и хвастливый забияка, прибывший из Омска ради службы в Азиатской дивизии. Зипайло встречает его как брата, сует в лапы перепуганную эвенкийку Глашу и обещает, что она будет нежнее матери. Девушка грубо отталкивает казака и убегает вверх по лестнице. Зипайло краснеет и кажет желтые от табака зубы, закручивая пальцами усы; предлагает тост за дисциплину и, швырнув, разбивает хрустальную стопку о стену. Линялов шепчется с Зипайло, уговаривает остынуть, но подполковник не перестает краснеть, пускает слюну и припечатывает подпоручика ладонью по щеке с силой, достаточной, чтобы свалить бизона. Выругавшись, он взбирается на второй этаж. Внезапно Игоря отвлекает непримечательный доселе сонный ротмистр с ленивым глазом, который выпивает спирт и жует сало.

– Как вам нравится врачевание шоковой терапией? Слыхали? Какой-то немец теперь так паралич лечить надумал. Я-то против подобных методов, мне они кажутся дикарскими, – говорит он.

Потолок громыхает и стучит, кричит женщина. Игорь торопится наверх и видит распахнутое окно и Зипайло, который, обмотав вокруг Глашиной шеи простыню, привязывает второй конец к чугунной батарее.

– Уйди, сволочь! – приказывает Игорь, но Зипайло, взопревший и матюгающийся, выталкивает девушку в окно, и та повисает на уровне второго этажа, задыхаясь от затянувшейся петли. Игорь хватается за тесак, которым Глаша разделывала для ужина курицу, пихает Зипайло в сторону и рубит простыню; девушка падает на подсохшую к ночи грязь. Зипайло вынимает из кобуры револьвер и грозит Игорю, требует выпустить тесак. Когда Игорь избавляется от оружия, Зипайло наваливается на противника и стучит рукояткой револьвера по лицу, разбивая скулы и веки в кровь.

– Паршивец какой! Мошня фрицейская! – ругается Зипайло и душит потными руками Игоря, который силится столкнуть подполковника, но не хватает зла и ловкости. – Помню, – шипит Зипайло, – как ты, выродок, ублюдышей подкармливал, как твой голубок немку трахал! Не зря я сволочь застрелил! И чего притащился?! Соскучился по мне?! Сумневаюсь!

Проворный подпоручик стаскивает Зипайло с едва не задохнувшегося фон Крейта, врываются в комнату и другие офицеры, решившие, что пора вмешаться. Зипайло рычит и пускает слюну, встает, взбешенный, и стреляет из револьвера подпоручику прямо в сердце, убив его.

– А не тронь старших, когда они делом заняты! – орет на труп Зипайло. – Не мешайся под ногами, прыщ!

Зипайло целится в Игоря, но того обступают офицеры и помогают подняться. На улице ревет Глаша – подвернула ногу и теперь хромает обратно в дом, деваться ей некуда.

– В казематы эту мразь! – командует Зипайло и глядит на окровавленного Игоря.

15

Оказавшись в квартире, Фома залез в ванну и распарил замерзшую плоть, соображая и приводя мысли в распорядок. Ему чудились картины бесед с бароном, Володин труп и образ одичавшего заточенного в подземелье человека, передвигающегося на четвереньках. Фому тяготили грехи, которые совершались автоматически, без отчета для совести. Совсем не ожидая, Фома заплакал и не мог остановиться больше часа, и, когда слезы кончились, он позвонил Милане. Она ответила не сразу: «Муж мой, я слушаю тебя». – «Соскучился. Когда мы наконец увидимся?» – «Никогда. – (Там вздохнули.) – Я решила распрощаться с тобой, Фомочка. Мне жить надо, рожать, а ты смотался к черту на рога и повис на них!» – «Ну так границы закрыты». – «Фом, если бы ты любил меня, если бы ценил, то прорвался бы. Кто хочет, тот делает. Остальное – отговорки!» Настроение у Фомы резко сменилось, и он рявкнул в трубку: «Тварь ограниченная! Я не люблю и никогда не любил тебя, идиотка! Что ты пыжишься?! В тебе нет ничего творческого! И фитнес не поможет – скоро разжиреешь, как слониха! Пустышка и клуша! Готовишь паршиво, трахаешься тоскливо, мысли только о шмотках! Какая же ты овца!» Милана плакала, оскорбления били по ее самолюбию. «Хнычешь, дура?! Ну и реви! Немощная претенциозная кукла, где б ты была, если бы не твой двинувший кони папочка?!» – «Фома, милый, Фомочка! – пробивалась Милана сквозь слезы. – Перестань так говорить, ты же не серьезно, ты просто устал». – «Еще и выгораживает меня, тупорылая, – проговорил Фома и добавил напоследок: – Не жила и жить не станешь! Вместе с тобой и я запаршивел. Но теперь-то все по-другому будет». – Фома закончил разговор и, вытершись и одевшись, поторопился выйти на свежий воздух.

В супермаркете Фома купил сигареты и заметил пустые полки: ни круп, ни консервов, хлеба тем более нет. «Отчего так? Из-за блокады?» – спросил он у кассира, веснушчатого парня в круглых очках. «Ага», – кивнул кассир. «И везде так?» – «Типа да». – «Народ голодает, что ли?» – «Еще пока нет. Но скоро точно начнет», – ответил кассир. На прохладе Фома с упоением закурил, покашлял для проформы и усладился; но быстро затушил сигарету и направился к грузовикам, у которых столпился городской люд. Из фургонов и прицепов продавали съестное и все для первой необходимости. «Мешочники», – сравнил Фома. Подойдя к мужикам в грузовиках, Фома спросил: «Откуда тащите? Границы ведь на замке». – «Больно надо тебе, дядь? Иди, куда шел». – «Жрать нечего, а вы спекуляцией занялись?» – «Отмудохать тебя, что ли?! Сомон-Ясак народ прокормит, Дафура благодари». Вмешалась бабка в кружевном платке на седой голове: велела грузчикам не рассюсюкиваться с теми, кто не платит, она-де втройне за тушенку отдала. Мужики согласились и продолжили складывать банки со свининой на бабкинскую тачку. В толпе, образовавшейся за бабкиной спиной, пошло волнение, и Фома сообразил, что пора сваливать.

Завернувшись в новую, но уже потрепанную куртку, Фома дошел до казенной квартиры, забрал шмотье, арбалет и дневник фон Крейта. Позвонил Полине, та ответила спросонья: «Козлина! Ухерачил из Костугая?! Говори прямо, мерзавец!» – «Поля, прости. Я был капец как занят. Ты дома? Надо встретиться». – «Хер там, ослина! Видеть не хочу!» – «Я встречался с этим людоедом. Я говорил с ним». – «Реально? – Стало тихо, но вдруг Полина крикнула: – Дуй сюда, бес! Почему ты, блин, еще не здесь?!»

Потявкала Герда, встретив Фому, как всегда, не слишком дружелюбно. Зато Полина, выбежав на крыльцо, отдубасила его звонкими пощечинами, повисла на шее и разревелась: «Я ж думала, ты слинял. Или погиб. Про маньяка в новостях каждый день мусолят, еще двое убитых». – «Целый. Почти. – Он показал перебинтованный палец. – Дверью прищемил». – «Задубеешь так, пойдем скорее в дом».

Внутри жилища пахло чем-то печеным и сладким: Полина состряпала печенье со смородиновым вареньем. Разлила душистый чай, усадила Фому на диван и приготовилась слушать страшную историю. Но Фома не знал, с чего зачинать рассказ; вынул ветхий фолиант из рюкзака и протянул Полине:

– На замусоленных страницах почти вся жизнь этого людоеда. Он вел дневник. Прихватил книжечку с собой.

– Ваще, блин! – изумилась Полина и, приняв дар, начала листать, но страницы слиплись, и приходилось не слишком торопиться, чтобы их не разорвать. – Он сам тебе отдал? Просто так?

– Скажу, что он не возражал. Странно все вышло. – Фома ждал, когда восторг Полины пройдет, ведь почерк барона был не наспех читаемым, придется в каракулях покопаться. Наконец она захлопнула фолиант и отложила его с суровым видом. – Дошло?

– Что с ним? Он умер? Ты обокрал труп?

– Переживаешь, что ли, за него?

– Отвечай!

Объяснить парой фраз не получалось, Полина перебивала и уточняла, срываясь на мат и слезы. Когда эпизод с волками, замерзшим Володиным трупом и черной кровью был окончен, она надолго примолкла.

– У меня есть посмертная фотография, – сказал Фома и показал Полине скособоченного на снегу барона. Она вытерла слезы и подлила чаю.

– Как ты не испугался пойти к нему в одиночку? – спросила Полина. Фома умолчал, что за день до экзекуции он самолично угрожал дальнобойщику расправиться с его семьей, вынуждая прийти на костер и стать наживкой для мангыса. Фома добавил в рассказ Володю из ниоткуда, будто злодеи охотились на дичь, но переключились на человека.

– Ну, во имя правды, – куце оправдался Фома.

– Правдолюб нашелся, – огрызнулась Полина. – Так и скажи, что обдолбался и ломанулся в лес. И в лапы к этим ублюдкам попал не просто так, а нарвался. Я ж права?

– Ни фига подобного! – рубанул Фома. – Ваше величество хотел обрадовать, найти утырка и всадить ему кол в жопу! А королевская особа недовольна. Извините уж, что без ленточки и парада!

– Кровь, значит?

– Что – кровь?

– Кому переливали кровь этого барона, того он дитем и звал? Правильно?

Фома дал кивок.

– Но мне ничью кровь никогда не переливали, почему я-то дитя?

– Хрен его разберешь – чокнутый!

Фома умолчал про мемуары Хариты. Полине он выдал про Даурию и мясника Зипайло, обрекшего барона на голодные муки в подземелье, про монгольского шамана.

– Герой, что ли? – чуть улыбнувшись, спросила Полина и подсела к Фоме. – Ну, раздевайся, рыцарь, получай награду.

– Дразнишь?

– Чуть-чуть. – Полина сняла верх Фомы, целовала в шею и ниже, пока не добралась до его джинсов. Расстегнула молнию и, достав член, облизала. – Дразню, еще как. Нравится? Не отвечай – молчи.

Она сняла очки, чтобы не мешали, и взялась за Фому всерьез; грудь его налилась тяжестью желания, он больше не сдерживался и кончил. Полина вытерла губы и сплюнула; пошла в ванную и вернулась обнаженной. Скоро сумрак наполнился вскриками и вздохами, а затем Полина крикнула от боли – Фома вошел в раж.

– Легче, представь, что я Света. Мы похожи? Наши тела почти одно и то же?

Фома шептал, чтобы она перестала сравнивать, но Полина не унималась.

– Моя сестренка умела так? А вот так? – И Полина рычала, потея и захлебываясь слюной. Фома опорожнился опять. – Мы не предохраняемся, мой рыцарь. Есть у тебя ВИЧ? Лучше скажи сразу, иначе я сама убью тебя. Гонорея, сифилис, коклюш? Нет? Даешь слово? А если твое семя зародит во мне жизнь? Представь, будет маленький бесенок!

Фома оттолкнул ее и ушел в ванную комнату. Полина увязалась следом и обняла его, настырно возбуждала. «Хватит, прошу», – умолял он. «Представь, что трахаешь Свету. Просто включи фантазию», – говорила она, и Фома снова воспрянул, пусть его трясло и прошибало потом. Он поставил ее там же, в ванной, и смотрел на корчащееся в болезненном удовольствии зеркальное отражение, на гримасы ликующего наслаждения, на маску победного злорадства и вгонял грубее, чтобы причинить больше боли, но уже понимал, что все бесполезно, – он проиграл.

Его разбудил запах кофе; Полины в постели не оказалось, но вот она вошла в халатике и с мокрыми после душа волосами. Принесла на подносе вместе с терпким бодрящим напитком вчерашнее печенье. Полина сияла и грустила одновременно. Поцеловала его в губы и ущипнула: «Вчера ты больно сжал мою задницу. Теперь синяк. Больше так не делай». Фома отмолчался и приступил к завтраку. Полина мешкала, но все же сдалась и сообщила:

– Прикинь, Игорь фон Крейт – мой дед. – Она молчаливо ждала его реакции, но не выдержала и добавила: – А старая карга из пансионата – моя бабка.

– Хера се, – подавился печеньем Фома. – Откуда?

– Встала пораньше и полистала дневник. У него записи про все: детство, юность, передряги на войне и в Гражданскую. И про наше время. Он упоминает дочку – мою мать. Они с Ритой приехали в Костугай после матери, обосновались, но предпочли скрыть от внуков родство.

– Почему?

– Из-за деда. Он же обезумел! Несмотря на обряд Октая – это монгол, – Игорь фон Крейт все равно жестил дай боже! Кукушка съезжала, он принимался убивать и скакать голышом по лесу. Я порылась в электронных архивах костугайских газет – все сходится! – Полина говорила страшные вещи, но возбуждение украшало ее и придавало румянец лицу и сияние глазам. – В девяностые, например, помимо братков лютовал и мой дед. Ха-ха. Трупы находили чуть ли не каждую неделю, как сейчас типа. Ты уверен, что наш маньяк не Крейт?

– Убийства повторились в последние несколько дней, верно? Ну тык я был с Крейтом, так что алиби, – ответил Фома.

– Логично. В нулевые Харита выдумала пансионат. Через третьих лиц спонсировала открытие – нашла людей, помещение, директора. Бабка с дедкой нехило так сколотили деньжат за сто лет! Блин, где они только не бывали! Стоп, отвлеклась. Как быть-то? Харита жива, она в пансионате. Кстати, ты писал ее мемуары. Почему старуха выбрала именно тебя?

– Правда не знаю, – пожал плечами Фома. – И прости, что кокнул твоего деда.

Полина засмеялась, но внезапно скуксилась; ее настроение менялось, как счет в теннисном матче: партия могла длиться бесконечно или закончиться сию минуту.

– Про сестру Иру ничего не понятно, – сказала Полина. – Вроде умерла от рака, а вроде и нет. Крейт как-то мутно о ней пишет.

– Нужно спросить у Хариты.

– Подожди. – Он обнял Полину, тело ее дрожало, на лбу выступила испарина. – Нужно сбить жар. Навскидку тридцать восемь.

– Пофиг! Я еду к старухе за ответами!

– Не пущу в таком состоянии!

– Забота твоя мне никуда не уперлась! Не мешай! – Полина вскочила с постели и пошатнулась. Фома подхватил ее и уложил обратно.

– Поля, солнце, отдыхай. Я съезжу к ней за расчетом, вот и спрошу. А ты полистай еще дневник Крейта, вчитайся внимательно. Уверен, какие-то моменты ты трактовала коряво. Я же прав, милая?

– Ути-пути, «милая» – брось, не называй меня так. Наш трах еще не делает тебя моим муженьком. Впредь я не хочу слышать такую гадость, уяснил?!

Фома обещал никогда с ней не ворковать, обращаться по имени-отчеству и быть крайне осмотрительным в нежных проявлениях. Однако затем Поля потребовала одно простое условие:

– Не испаряйся так внезапно, Фома. Очень-очень страшно представлять, как ты где-то кормишь червей или крыс. Я прям вою сразу, хоть ты и мудак. Слово даешь?

И он дал зуб, щелкнув ногтем во рту, что перед исчезновением обязательно напишет ей сообщение. Она ворчливо пнула Фому в бок и отвернулась к спинке дивана, попросив: «Не играй с каргой, она знает чатурангу. Мне одноглазый рассказал. А тот, кто ведает чатурангу, владеет мыслями других людей. Бог Один херни не посоветует».

>>>

Оставив фургон неподалеку от искривленной накатанной колеи, Христофор погрузился в лес, сшибая ветки и прикрываясь от их инерции рукавом. Христофор пыхтел, злясь на брата за позднее предупреждение: Аркаша только утром осмелился заикнуться, что недоносок Фома Бессонов вытягивал из него координаты логова фон Крейта.

У землянки Христофор обнаружил изуродованный хищниками труп Володи. Христофор сплюнул и спустился по лестнице – ни волков, ни барона. «Ваше сиятельство!» – окликнул его Христофор; от шкур несло человеческим потом, от фон Крейта пахло иначе. Христофор проверил подсобку и не нашарил записей, оформленных в толстую книгу. Выбрался наверх и обошел округу, встретив высохший труп Игоря фон Крейта. Христофор в сердцах врезал ему по голове сапогом, череп хрустнул и провалился, вытекла черная жижа.

Около часа Христофор потратил на уборку замерзшего трупа в непроницаемый плотный целлофан. Труп был легче пуха и не требовал усилий, когда мужчина тащил его к фургону. Закончив погрузку и обнаружив Сеть, Христофор сделал звонок: «Рита Евгеньевна, мои соболезнования. Не убивайтесь, он давно об этом заикался. Простите, да. – Он слушал чужую речь и не смел перебивать, затем сказал: – Ублюдок Фома. Не сомневаюсь. След от выстрела, орудия не нашел. Как быть? Разумеется, улажу. Барон оставил пару литров ихора и никаких писем. Понял вас, Рита Евгеньевна, сделаю». Христофор нашел другой номер и произвел вызов: «Хаев, не бурчи, есть сладкий приз для твоего удовлетворения». – «Излагай!» – «Готовь плечи для новых звезд, только моей рачительностью и живешь, засранец. Через час буду у тебя и все растабличу». – «Взбудораженный ты и болтливый. Сижу на жопе ровно и жду в кабинете!»

>>>

Перед пансионатом клубился горький дым от сгорающей листвы, дворник намел несколько высоких куч, которые теперь сжигал. Отмахиваясь от цепкого смога, Фома прыжками добрался до крыльца пансионата и, отворив массивные двери, юркнул вовнутрь.

Примелькался за полтора месяца Фома, и с ним кивками здоровались медперсонал и некоторые старики. Поднявшись к Харите, Фома встретил на дверях Заместителя Христофора. «У себя Рита Евгеньевна?» – «Спит». – «А ты чего здесь пасешься?» – «Стерегу». – «Псина недобитая», – высказался Фома, и, когда Заместитель напал на него, отвечая на оскорбление, Фома задействовал арбалет из болтавшегося за плечами рюкзака и пригрозил. «Гонишь!» – брал на испуг Заместитель. Фома хмыкнул и надавил на крючок, пронзив противнику стрелой колено. Мужчина заорал, и Фома прописал ему штрафной удар в челюсть, заставив заткнуться. Проверил пульс, и, убедившись, что жив, Фома прошел в апартаменты старухи, где был накрыт скромный, но богатый стол; бывает такое противоречие, когда яств мало, но все они чересчур дороги, особенно в эпоху блокады. Кролика затушили, картофеля наварили и сложили трехслойный печеночный торт. Рядом с Харитой восседал импозантный мужчина, но при виде Фомы он подскочил и спешно убрался, тысячу раз извинившись перед хозяйкой. Оставшись наедине с прислугой и Фомой, слепая Харита прожевала крольчатину и, утерев жирный рот салфеткой, гаркнула:

– Истукан стоит! Гляньте на болвана! Он еще не знает, что остров горит и что скоро от его величавой огромной башки останутся уголечки! – Харита пригубила красного вина и выбросила тонкую ладонь. – Сядь, болван! Мой распорядитель – Христофор, – нет его сегодня, так что плата подождет. Но ты и не затем пожаловал.

Фома присел на кресло с вензелями, которое раньше от него почему-то убирали в сторону, устраивая на простеньком офисном стуле с линялой обивкой.

– Отобедаешь со старухой? Не отказывайся, у меня есть гордость и понимание. Если бы дорогой Игоречек расхотел помирать, он бы сожрал тебя заживо. – Харита обратилась к прислуге – грузной женщине в переднике, – распорядившись принести тарелку жаркого для гостя. – Обидишь, если не соизволишь присоединиться!

– Почему для ведения записей выбрали меня?

– Аркадий увидел тебя аккурат с Полиночкой. Скрывать-то уж нечего, дневник-то умыкнул, а прочитал? Если так, то все знаешь. И дед твой был славным собеседником. Сошлись карты, чего бы и не позвать.

Несмотря на разогревшееся солнце, шторы в зале были задернуты. Мерцали тусклые чахоточные лампы, имитируя теплоту свечей. Музыка звучала совсем тихо – трудился запрятанный в угол граммофон, наигрывая середину Седьмой малеровской симфонии.

– Барон Игорь фон Крейт открылся мне по своей инициативе. Книгу я забрал, он попросил ее схоронить. И кое-что вам передать. – Фома положил на стол записку от фон Крейта и уселся обратно, попутно спросив: – У вас очередной праздник наметился?

– День рождения, сынок! Мне миновал двадцать пятый год. Условности прочь – отбросила первую сотню, – говорила Харита, бодрясь. Фома впервые видел в ней силу слова и охоту на позерство. Прислуга шепнула про записку и, получив указание читать, взяла и продекламировала содержание зычным манером.

Харита задумалась и сказала:

– Не замордовать, ну-ну. – И, пожевав нижнюю губу, спросила: – Его кровь и впрямь почернела? Что ж, тогда я могу понять старого соратника.

Прислуга внесла жаркое; аромат выбивал слюну, и Фома вспомнил, что толком не завтракал. Харита подняла бокал:

– За долгую-долгую жизнь без мучений!

– Отравить меня удумали? Не куплюсь! – Фома отодвинул блюдо.

– Отнюдь, молодой человек, я выражаю благодарность. Отобедай со мной, прими похвалу и щедрые премиальные, которые я добавлю к основной плате. В смерти Игоря нет виновных, кроме самого Игоря; ты фиксировал нашу историю, и Христофор доложил мне, прочитав набранное, что отступлений минимум и что они не имеют критический характер. – (Прислуга собралась забрать тарелку и бокал с вином, но Фома остановил ее и взялся за вилку.) – Моя внучка нуждалась в компасе, я-то ждала, что Игорь переживет нас всех. Его кровь – дар богов, а боги, как известно, живут вечно. Кто бы мог подумать, что ихор омрачится.

– Ведь монгол предупреждал, – сказал Фома, жуя жесткое мясо и запивая его каберне.

– Я не поверила.

– А что Полина?

– Ей невдомек, чего ее лишили. Не обладала – не стоит и начинать, как говорят нынче. – Харита скорбно покряхтела. – Мои воспоминания останутся с ней, я же пропаду.

– Помирать собрались? – спросил Фома, доканчивая жаркое.

– Отправлюсь в путешествие по временам грошовой юности. Ныне Париж и Вена не столь притягательны для туриста, но мне в их душных улочках привольнее, чем на любой возвышенности гор. Ненастным днем на Монпарнасе, в кафе «Le Select», я повстречала замечательного художника из Японии по имени Цугухару Фудзита. Разговорились, предпочитая его родной язык, который я освоила, когда мы с Игорем эмигрировали на Хоккайдо. Художником Цугухару был искусным, старательным и тактичным, как и любовником. Когда Игорь узнал, что я ему изменила, спросил – почему? Я показала наброски Цугухары – коты и женщины, ранние эскизы будущих цветов. Игорь подолгу рассматривал картинки, будто бы стараясь разглядеть в них сущность соперника, которым чудесный Цугухару, конечно, стать не мог. Иллюзия его величия была подпитана творческой музой, ослепившей меня, девчонку, падкую на талантливых безумствующих романтиков. Игорь простил лишь потому, что я его любила по-настоящему, но еще и оттого, что преклонялся перед истинным искусством. – Она помедлила и дополнила: – Буду во Франции и обязательно отправлюсь в Реймс, там могила Фудзиты. Но вот что он сказал мне, когда прощался: «Никакое искусство не способно воскресить мою мать, этим я тягощусь». Фу-Фу – так его прозвали собратья по мольберту – подарил мне на прощание этюд с птицами. Хотела бы я сказать, что он и по сей день со мной, но это вздор – продала спустя годы на черном рынке. На вырученное с картины богатство мы с Игорем купили дом в Греции. – Харита восстановила тишину, смочила вином старческие губы и закончила: – Поныне я вспоминаю лишь его слова о матери, простые, искренние. Когда у Игоря раскрылся дар, я знала, что буду адептом при чуде и преломлю неписаные законы смерти, пожертвовав чистой душой.

– Вы так распинаетесь, а я только и мечтаю отлить, мочевой прижало, – сказал Фома и вышел из-за стола. – В общем, строчил я все эти бредни зря, раз Полине некого больше оберегать? Всю правду она вынет из дневника барона, там-то, уверяю вас, лютая жесть без прикрас и соплей. И вот еще за что скажите мне мерси – дошло, кто в Костугае маньячит. Не барон – нет! Цыганская гадалка, ясновидящая Дафура! Я в том всецело уверен и сдам свои мысли полиции, пусть разберутся и перетряхнут их вшивый Сомон-Ясак.

Харита переменилась, ее черепные кости проступили сквозь кожу, в уязвленных бельмом глазах воспламенился огонь. Харита вздернула подбородок и принюхалась к пространству, как натасканный легавый пес.

– Фома, ты хороший человек? – спросила вдруг Харита и восстала во весь рост.

– Вопросики у вас… Хрен знает, – пожал он плечами.

– Каждый человек располагает, каков он внутри – электрон или протон.

– Скорее нейтрон.

– Ох, как же ты прав, наглец! – недобро обрадовалась Харита и попросила: – Откинь портьеры и взгляни. Жженая листва ощущается мною и сквозь закрытые окна. А что, если сгорают не жухлые листья, а мертвые люди? Ну же, иди и посмотри!

– Не хочу я никуда идти.

– Ихор в жилах твоих поселился, кашель ушел из тела, и потому знай теперь: ты стал частью общих воспоминаний, ты – свидетель ужасов и гарант молчания, и отныне не важно, хороший ты человек или плохой, ибо во времена хаоса и миропадения нет цветов – все отчуждено и погружено в страдание. Ихор – это сукровица и память богов, вечный гипноз, от которого не избавиться; чувствуешь, как меняется вкус на языке, как позванивает колокольчик тревоги, – это прошлое зовет тебя, это скрытые механизмы мозга отныне активированы и жаждут проявиться, дабы показать носителю смрадное представление!

– Заткнитесь! Замолчи!

Головокружение сбивало Фому с ног, он шатался и вращался, хватаясь за налитые кровью щеки, поднималась тошнота, но шла не в горло, а в мозг, норовя затопить миазмами процессор, отключить навигацию и разбить рассудок.

Он сорвал портьеры и узрел кровавое побоище. Ржали одуревшие лошади и падали на вопящих солдат, на орудие, стрельнувшее мгновение назад и разворотившее крышу лазарета. Шли на приступ с пиками кавалеристы и сваливались с коней, подбитые невидимым стрелком, затаившимся в зарослях терновника. Рычали медведи, и скалились волки, и гибли от гранатных разрывов, заслоняя своими тушами и крася в кармин тонкие ручьи, стекавшие с надменной горы. Пунцовый восход слепил радужной неуместностью, а вдалеке, на безмолвной горной вершине, белел дворец из человеческих костей и выл горн бесконечной войны.

Фома с усилием отлип от окна и впал в истерический рев; Харита высилась над его телом и изрекала:

– Отведал крольчатины вперемешку с дедовским мясом?! Как тебе родственное сердце на вкус?! Твой предок был вздорным и себе на уме, но хотя бы разум включать не ленился. Ты же, Фома, ушибленный мизинец, стираный носок без пары, твоя личность неказиста, а дыхание – впрок у мира! Ты вечный кредитор, Фома, и живешь ты в ссуду. Пора отдавать – ведь ты получил сверх меры. Что ж, – Харита ткнула его в лоб носком сапога, – сгинешь хотя бы в прочих умствованиях. Благословляй безумного барона, он преподнес тебе ихор! Проклинай меня, Фома, ибо я одарила тебя проклятием! В заточении будешь кормиться исключительно сырым человечьим мясом и не перестанешь видеть кошмары! За что?! Потому что ты мертвечина, Фома, ты роланг[25], лишенный пламенных пороков, – только мелкие гадости и неумелые убийства. Ихор не вечен, и его действие прекратится, но доживешь ли ты? Выметайся прочь, падаль! Я страшно разочарована, я никогда так не ошибалась!

16

Встав с промокших колен и отряхнувшись, Фома обнаружил себя на кладбище. Чудным образом он оказался у Светиной могилы – она по-прежнему улыбалась и взирала на него с потаенной надеждой. На могильную плиту упал тонкий луч лазера, Фома проследил источник и нашел баловавшихся пятиклашек: мальчуганы прятались за массивными памятниками и насмешничали. «Эй, вы! – крикнул Фома и не узнал свой бесцветный голос. – Пошли вон!» Мальчуганы послали его в известном направлении и побежали вдоль могил. Фома нашел крест Тимофея Табачука – памятник еще не поставили. Последним в череде посещений стал Бессонов Борис Захарович. Без дедовской фотографии, под которую отец так и не выбрал достойного мрамора, зрительного контакта не установить. Фома попросил прощения у холмика и театрально коснулся его. Сырая земля дрогнула, и Фома увидел облаченного в обмундирование азиатского всадника, несущего желтый флаг с голубой окантовкой. За ним шла бесконечная колонна, но вот замаячил хвост, обрывавшийся у леса, где кончалось кладбище. Вооруженные пистолетами и саблями, войны в коричневых халатах с рыжими погонами шествовали гордо, словно их марш проходил по проспектам взятого города. Отпрянув от могилы и упав на спину, Фома пятился и крестился, приговаривая: «Снится-видится, снится-видится, сгинь – пропади! Умоляю – растворись, видение!» По щекам не переставали бежать слезы. Поравнявшись с ним, беззубый монгол, служитель Живого Будды, снял наган и, ухмыляясь, выстрелил. Прожгло пламенем кишки, спазм ударил выше и вырвался непереваренной субстанцией на умирающие останки травы и туфли высокого человека, который, прорывая ткань галлюцинации, командовал и дюже ругался.

– Пакуйте этого наркомана! – орал Хаев сослуживцам.

Трое полицейских подняли Фому и нацепили наручники, приказали помалкивать и не рыпаться. За потуги вырваться задерживаемый получил несколько неумелых ударов под дых и заткнулся. У кладбищенской ограды сверкал проблесковыми огнями патрульно-постовой УАЗ.

– Грузите его уже! Или мы до утра тут возиться будем? – торопил Хаев и протирал носовым платком лакированную кожу обуви.

Сразу после оформления Фому запихнули в обшарпанное сквозняковое помещение. Фома дожидался подмоги и, когда грузной металлической дверью шарахнул Артем Дюков, слегка просветлел. Дюков запыхался, пусть и сбросил пяток килограммов – сборила рубашка и погоны чуть свисали с плеч. Артем вытер пот тыльной стороной кисти и взглянул на решетчатое окно – единственный источник света в застенках. Встал, включил тусклую лампу под облупившимся потолком. Сидел напротив и всматривался в черты усталого дружеского лица. Наконец спросил:

– Приятель, ты чего наворотил-то? Как разгребать эти авгиевы конюшни? Взгляни на меня! Я похож на Геркулеса?!

– В чем меня обвиняют? – спросил Фома, всматриваясь куда-то за спину Дюкова – там немытая девочка лет двенадцати ела гнилое яблоко и два брата-пятилетки прижимались на скамье друг к другу.

– О, брат, ты вляпался. Можешь обойтись без адвоката – сэкономишь. А дело, собственно, в том, что ты – наш безумный маньяк. Тебе грозит пожизненное!

– Брешут, Тём! Только теплицы на мне – и все!

– Есть доказательства, так что ты настоящий козел отпущения, – сказал Дюков. Фому тряхануло как от токового удара, и он снова уставился за спину Дюкова. – Куда ты вытаращился?! Стену в камере в подробностях изучишь, если мы ничего не выдумаем.

– Шансы, что ли, есть? – спросил Фома и добавил: – За малышней наблюдаю, они последний кусок картофеля доедают. Сначала было яблоко, но похабное, нынче картошка. Бедняги, их бы крылышками накормить, айдахо.

– Поехал совсем?! Ты реально под наркотой?!

– Хуже, – моргнул Фома и перекрестился. – Я есть летописец и хроникер, я такое знаю – обалдеешь! Веры мне – шиш! Но такая лава по жилам бурлит – никакая дрянь рядом не валялась.

Дюков выдохнул, и в этом движении воздуха смешались усталость и разочарование; он захлопнул блокнот, который открыл для записей, протер глаза и уставился на Фому, будто видел его впервые, и сообщил скороговоркой, расставляя четкие акценты:

– Маньяк появился, как границы закрыли – сразу после твоего приезда. Почти все жертвы были бывшими или действующими клиентами пансионата, возле которого ты ошивался последние полтора месяца.

– Косвенно все, косвенно!

– Послушай и не перебивай. Я ж с Тиктаком не близко дружил, но как-то спросил у него, мол, колись, братишка, ты фейерверк на теплицах устроил? Я-то сразу смекнул, что вы там приложились. Он бы никогда не сдался, если б в тебе не усомнился. Жестокий ты, Фома, зачем того толстяка замочил? А Тиктак спать не мог, горящие псы мерещились. – Дюков поморщился и закурил, приспособив под пепельницу опустевшую пачку. – В общем, если подельник тебя сдает – быть беде. Но я-то тише воды, сам знаешь. Вы ж барыгам шмаль спалили – считай, польза. Но вот убийство. Я крепко размышлял, Фома, крепко.

– Косвенно, – сипло повторил Фома. – Как про теплицы догадался?

– Дуралей фотки на телефоне показал, когда я к Дафуру по делу об убийствах приезжал. Подбежал ко мне, юродивый, и давай тыкать мобилой в задницу. Ну, я отобрал мобилу, а там вы с Тимой на берегу в свете луны.

– Дафур, сука! Тем, я все расскажу тебе, только ты не поверишь…

– Погодь, я не закончил! – поднял ладонь Дюков и продолжил: – Есть нераскрытая смерть Тиктака. Есть смерть Владимира Моисеева, который насмерть замерз в лесу и был обгрызен волками. Только заранее ему отрубили ноги, вынули мочевой, а потом и почки. Наскоро зашили брюхо, так и оставили. – Дюков ввинтил бычок в пачку. – Фома, я верю, что ты не виновен! Так ведь?

Фома кивнул.

– Но тебя видела жена этого Володи, его друзья подтвердили, что ты угрожал его семье и вынудил Володю прийти в лес в одиночку, только непонятно зачем. В твоем холодильнике нашли початый пакет с чьей-то кровью! Чья, дери тебя черти, кровь-то?!

– Барона Игоря фон Крейта.

– Кого?!

– Повторить?

– Кто это?

– В теплицах Заруцких затеяны лаборатории. Напоролся как раз на одну, оттуда и тиснул.

Помотав сивой головой и выдержав некоторую паузу, Дюков спросил:

– Дружище, ты убил всех этих людей?! Ответь мне, и я помогу тебе, слово даю.

Подавшись корпусом вперед, будто заговорщик, Фома зашептал еле слышно:

– На мне кровь охранника, за то ответ и дам. Остальных я не трогал, даже этого мудака Володю. Его дружки меня покалечили, вот, – он показал бинтованный палец и, задрав свитер, синяки от камней, – но верить мне никто не будет, знаю-знаю. Правда путаная, не втемяшить ни тебе, ни кому бы еще, потому лишь шепну, как старому приятелю, что Дафур воду мутит, с него спрашивай. Дафур и его Рогнеда, мать ее, – вот упыри и мангысы – вот кого распять бы да сжечь! Провидица ест человеческие органы, чтобы не терять своего дара, а Дафур ее оберегает. Угроза таится в Сомон-Ясаке, там и ройте. – Фома опять уставился за спину Дюкову и подмигнул. – И просьба к тебе, друг мой, передай слова мои Полине Поливановой, она ждет, когда я вернусь. Донеси ей, чтобы ждать перестала, потому что сгину.

– Изъясняешься-то как узорчато, – цокнул языком Дюков. – Что-то с тобой приключилось, вижу. Но что? Поделись!

– Не поймешь, – отмахнулся Фома.

– Куда уж нам. – Убрав блокнот и взяв в кулак скомканную пачку от сигарет, Дюков сказал на прощание: – Буду жопу рвать, чтобы тебя не упекли в «Черный дельфин» или вовсе не расстреляли. Слово офицера.

– Веришь, значит, что не я всех замордовал?

Дюков показал ротфронтовский жест и вышел без ответа.

Спустя несколько дней Артему позвонил психиатр, осматривавший Фому. «Ой, ну здрасте, – раздался в трубке железный женский голос, – вы тот самый следователь, который Бессонова ведет? Нет? А, вы друг его? Ничего себе друзья нынче у психопатов. Ладно, до свидания». – «Прр, не вешайте трубку, – тараторил Дюков, сворачивая на обочину, – скажите, что с ним? Нашли наркоту?» – «Мы с коллегой провели тесты, взяли анализы и долго с вашим другом разговаривали. Значит, наркотических средств не обнаружено. Никаких. Кровь чистая, но странная, с примесью первой группы, хотя у клиента вторая положительная. Будто ему переливание делали. Не в курсе? Нет? Ладно. Пациент подвергся сильному гипнозу, отравлению и внушению, отчего рассудок его помутился и нынче пребывает в тумане. Если проще, Фома Бессонов сходит с ума и видит галлюцинации. Какого рода? Ему являются кровавые бароны, черти в злобных масках и монгольские всадники. Общий бред, который можно связать с хобби, – в его квартире нашли фигурки разных воинов, Бессонов их раскрашивал и коллекционировал. Кашель? Нет, при нас он не кашлял, да и флюорография не обнаружила никаких патологий. – Ее речитатив запнулся, но вскоре восстановился и заиграл с новой силой. – Еще он твердит, что какая-то старуха подсунула ему мертвечину и что в камере его кормят человеческим мясом. Мы не поленились проверить – это, разумеется, вздор. Вылечить? Трудно, и для этого нужны условия – палата, койка, уход и препараты. Возможно, вы знаете, был ли у Фомы травмирующий опыт в детстве или подростковом возрасте?» – «Не знаю, дружим не так давно». – «Понятно. Что ж, его разум дряхлеет, навязчивые идеи усугубляются, он отказывается от еды и слабеет. Если не принять меры, он умрет». – «Как считаете, он может быть нашим маньяком?» – «Запросто. Но решать не мне, а суду. Но я бы перевела его в психиатрическое отделение». – «Чтобы понаблюдать? Как за мышью?» – «Ну, знаете. Всего доброго», – женщина отключилась. Дюков повертел в пальцах телефон и вбил в навигаторе заученный с утра адрес.

>>>

Полина вырвалась из пут вымокших и остывших простыней, будто из гигантского паучьего кокона освободилась. Взялась, ослабшая, читать заново, конспектировала и рисовала связи. Наконец захлопнула фолиант, подобно колдовской чернокнижнице – шумно и с пылью, – заварила пуэр. В голове роилось и жужжало, тревога липкими лапками сновала по чувствительной коже. Приобретенное шокирующее знание щекотало нервы и мешало расслабиться. Полина звонила Фоме, но безрезультатно. Когда температура пошла на повышение, она выпила жаропонижающее и легла в постель, укрывшись двумя одеялами, чтобы выжать из тела пот и остатки заразы. Вскоре, сама того не заметив, она крепко уснула.

А пробудившись, осознала, что абсолютно здорова. На крыльце топтался человек и давил на звонок; Герда хрипела и надрывалась – гость ей не понравился. Запрыгнув в штаны и обернувшись толстым пледом, Полина выбралась на воздух, который чуть с ног ее не сшиб – так она ослабла. «Полина Поливанова?» – спросил Дюков, с опаской посматривая на поседевшую овчарку. «Ну допустим. Стой, я ж тебя знаю, ты мент – друг Фомы». – «Точно так, – хмыкнул он и добавил: – У меня плохие новости». – «Не-не-не! – Она ломанулась в дом, как вурдалак от распятия. – Уходи! Фома позвонит мне сам и все объяснит! Свали отсюда!» – «Полина, он не позвонит!» – кричал ей Артем Дюков. «Погиб? Убит?» – «Он в тюрьме. И ему херово». Полина остановилась и, поразмыслив, махнула Дюкову, чтобы он заходил в дом. «Долгий разговор?» – спросила она. «Не короткий», – буркнул Артем и под надсадный лай Герды вошел в прихожую старого коттеджа.

Трудный выбор – гнусный рацион – безумие – разбитое пенсне – лохматый пес – камлание – спор богов – дорога на Угру

В казармах глубокие и гулкие подвалы, приспособленные для горемык, томящихся в заключении. Игоря усадили в одиночку, но по ночам он слышит кроткие стенания и молитвы. Тут холодно, несет смрадом и плесенью. На стенах выцарапаны послания к будущим сидельцам, есть и бодрящие, призывающие не терять надежду, но большинство из наскальных записей сетует о нелепости обвинений и самодурстве. В Игоревой клетушке нет никакой мебели, только циновка и драное покрывало. Отхожего места тоже не предусмотрено, но для большой нужды молчаливый двухметровый монгол два раза в сутки заносит в клетку ведро. Вместе с монголом приходит черный пес неясной породы, который стережет вход и страхует спину хозяина. Кормежки тоже нет, только питье раз в день – полкружки талой воды. Этого мало. Раны на лице Игоря затянулись сами собой, но виски все время болят, мигрень никуда не отпускает, а с припустившими морозами разыгрывается сильнее. Голод начинает подтачивать здравый смысл, разбухает живот и язык. На двадцать первый день заключения приходит Зипайло. Он тащит на привязи полуобнаженную Глашу, на ней лишь платье да сапоги. Поравнявшись с Игорем, Зипайло вешает на решетку фонарь, скидывает телогрейку и пробует острие ножа.

«Ты у меня нынче вместо обезьянки будешь, ублюдок, – говорит Зипайло и посмеивается. Глаша сидит на коленях и тихо плачет. – Смотри, защитничек, что сейчас будет. – Но сперва спрашивает: – Проголодался ли наш бравый доктор? Три недели без куска хлеба. Или безъязыкий Хулан тебя чем-то подкармливает? Нет? А потому что преданный, потому что я ему язык отхватил за пустобрехство, а начнет дальше перечить – хер оттяпаю. Хулан смекалистый парень, и пес у него тоже понятливый. А дружка-то тваво мы на кострище пожгли, сукой оказался. Вы тут пожаловали козни учинять, но малость просчитались, черти! В адские земли шагнули, здесь нет справедливости или мамки с сиськой, тут люди сразу обожженными рождаются, уразумляешь? И выживают звери да погонщики скота». Договорив, душегуб стаскивает с Глаши платье, оставляя ее нагой. Девушка дрожит, как перепуганная кошка, но не сопротивляется; ее кожа иссиня-черная, в кровоподтеках и ссадинах. Глаша шепчет, но Зипайло перебивает ее размашистой пощечиной. Девушка ладно сложена – тяжелые широкие бедра и большая грудь, за которую Зипайло берется по-хозяйски, интересуясь у Игоря: «Какую выберешь, правую или левую?» Сплевывает и разворачивает Глашу спиной, изрешеченной розгами. Теперь он хватает ее зад и снова вопрошает: «Какую отведать хочешь? Левую или правую?» Игорь бросает проклятие, а Зипайло хохочет. Потом начинается ужасное. Игорь подозревает, что разворачивающаяся картина – всего лишь галлюцинация, выдумка изможденного сознания, но уши и голова трещат от визгов, и в нос проникает запах свежей крови. Становится тихо. Зипайло обтирает нож о перепачканную кровью гимнастерку и швыряет узнику шматок мяса. Выходит из подвала, но возвращается, будто что-то забыл – фонарь.

«Угощайся, гость дорогой. А не то ножки протянешь».

Игоря тошнит, но рвать нечем, и в горле застывает призрачный гадкий ком, от которого не избавиться, и потому узник начинает задыхаться, теребит отросшую бороду и сипло зовет на помощь; он ползет к решетке и приникает губами к сапогам Зипайло, слизывает талую воду. Игорь вгрызается в грубую кожу сапог, но Зипайло отпихивает его и, смеясь, отнимает свет и уходит сам. Игорь рыдает без слез, не в силах отвернуться от сочащегося кровью куска человеческого сырого мяса. Издалека чей-то глухой зов принуждает Игоря не брезговать и грехом, но продлить свои дни. Фон Крейт упрям и сопротивляется, он сворачивается в клубок и пытается дремать. В быстрых, тревожных снах он видит Риту и родной дом под Ревелем. Ни о чем не мечтает и готовится умирать, но внезапный порыв, не сдерживаемый разумом и подвластный одним лишь инстинктам, вынуждает его посреди морозной ночи дряблыми зубами впиться в остывший уже кусок плоти. Набив брюхо, Игорь отползает в угол своей клети и мирно засыпает. Утром его рвет, поднимается температура. Но к вечеру становится лучше, и монгол, вынесший вчера труп Глаши, приносит в миске очередную порцию мяса – размороженного и скверно пахнущего. На сей раз Игорь не терпит и сразу принимается за подачку. Чужая кровь застывает на его лице и груди, приятно стягивает кожу. Игорь распутывает слипшуюся бороду и смеется; голос издалека констатирует, что пленник сошел с ума. Но фон Крейт себе еще хозяин и знает, что разум в решающий миг будет на его стороне. В груди теплеет, и окоченелые ночи теперь почему-то не так изводят и проходят незаметно.

Зипайло его навещает частенько, о чем-то судачит, наблюдает. «Вырезка, – спрашивает он, – по вкусу, стало быть, пришлась? Ну-ну, поглядим, что с тобой далее приключится». Несколько раз душегуб приводил китайца и какого-нибудь смертника, приговоренного к бамбукам – так называли удары березовыми палками. «Китайцы пытают лучше всех, – заявляет Зипайло, – поэтому благодари меня, что обошлось без терзаний! Я великодушен». Китаец работает внятно и хладнокровно, и с последними ударами обвиненный теряет сознание. Его уносит монгол Хулан, а Зипайло подмигивает фон Крейту и откланивается до новых встреч.

Однажды к Игорю приходит барон Штернберг и всматривается в оскотиневшего арестанта, давящего по всему телу вшей. Барон прикладывает к носу платок и кашляет. Попривыкнув к смраду, он спрашивает о целях, которые преследовал Игорь в Даурии. Тот ворочает языком трудно, но все-таки объясняется.

Тогда было лето девятьсот пятнадцатого, разгар Великой войны. Их общая с Зипайло часть располагалась в городке Бучач, где отродясь жили евреи, немцы и прочие. Приятель Игоря – артиллерист Носов – сдружился с семьей портного. Но дружба сия держалась в тайне, потому что гуляли домыслы, будто дочка портного, в которую влюбился Носов, помогает партизанам. Правда то или нет – нынче знание пустое, доказательств не было. Но с подачи Зипайло, который разнюхал секретную любовную связь, всю семью портного запытали. Носова привязали к креслу и на его глазах насиловали дочку портного. Сердце ее не выдержало и перестало биться. Артиллериста Носова Зипайло убил выстрелом в лоб, труп выбросил в речку Стрыпу. Мелкая речушка, и тело всплыло на следующий день.

Игоря рядом не оказалось: госпиталь трещал в ту пору от стенаний раненых и несчастных. На могиле товарища Игорь поклялся отомстить, памятуя, как капитан вынес контуженого врача с поля боя. Зипайло же не скрывался; среди военных бродили пересуды, придумывались новые обстоятельства, и душегуб этим брожением очень гордился.

Барон хмыкает и сообщает, что суть ему ясна и что узнает сумасбродного контрразведчика.

Барон смилостивится к земляку и царскому офицеру и даст выбор, потому как ни одной калечной псине так умирать не пристало. Барон укладывает люгер, принадлежавший Климу Вавилову, на край клети и сообщает, что внутри один единственный патрон, которым арестант волен распорядиться как пожелает.

– А если в истязателя пальну? – спрашивает Игорь.

– Коли попадешь, избавишь мир от падали. Нет – так ускоришь свой век, – отвечает барон. Игорь спрашивает вдогонку:

– Что сталось с Климом?

– На кострище спекся твой спутник. Он ташуур мой украл, пришлось нагонять. Отстреливался и загубил четверых. Казак один мне шепнул, что Вавилов – банкрот и красная подстилка. Отсюда смекаю, что и ты, братец, шпион вражеский.

Игорь не в силах отстаивать спор и только вздыхает, поглаживая засохшую бороду. Барон сплевывает под ноги и уходит. Бывший военный врач, а ныне существо, напоминающее лешего, подползает к оружию и проверяет магазин. Патрон на месте. Леший прячет парабеллум в углу своей обители и ждет ужина.

Иногда рацион отличается: приносят свинину и конину. Но человеческое мясо, запах и вкус которого Игорь теперь определяет, как лучший сомелье – сорт вин, подают каждую неделю. Порой Зипайло вторгается к нему в темноту, ставит стул напротив клетки и сидит, изучает, куря папиросы. Потом посмеивается и выдает: «Ну точно как обезьянка. Тупая и кровожадная мартышка!»

В февральские дни особенный колотун, и немой Хулан выдает завшивевшему Игорю кусачее верблюжье одеяло. Раз в месяц перед арестантом ставят бадью с едва теплой водой и заставляют подмываться. Тогда Игорь шлепает губами, как дурачок, и, радуясь, расплескивает всю воду по камере, вычищая те места, куда он справляет малую нужду. Вопросов Игорь больше не задает; в ранние недели он торговался и даже заклинал, чтобы его отпустили во славу Христа и царя Николая, но Зипайло щерил зубы и угрожал пальцем, отчитывая Игоря, как шебутного подростка.

В последний февральский день задувает сурово, выстуживает и камень, и песок, и обглоданные кости. Игорь фон Крейт вжимается в кирпичный угол и страдает от выворачивающего наизнанку озноба; зубы стучат, рот наполняется теплой кровью. Отныне в памяти фон Крейта не возникает ясноликий образ Риты, он никак не думает про Вавилова, в чью гибель все равно не верит. Взор чудовища устремлен на тьму, в которой раз в сутки возникает прореха, обжигающая сетчатку и несущая пищу. Лает черный пес. Страшная ночь кончается, и уже весенние морозы фон Крейту неощутимы, внутри его кристаллизировались в мерзкий сгусток худшие людские чувства.

Однажды к лешему подселяют худосочного старика в пенсне. Он кроток и тих. Теребя козлиную бородку, старик иногда расспрашивает соседа о всякой ерунде, вроде мнения об уставляющейся на западе власти и суждения о вкусе итальянских вин. Фон Крейт в ответ бурчит или лает. После завтрака – а старика кормят хлебом, который в Игоря не лезет, – пленник разбивает пенсне и бреется острым осколком, оставляя плеши и порезы на подбородке и щеках. «Илья Ильич», – представляется на двадцатые сутки узник, монгол-чахар[26], которому явился господин Эрлик-хан. И Вавилов живой, и прах его взвеется в небо, осядет и с весенними родниками просочится в царство теней. Илья Ильич называет свое истинное имя, но шепотом на ухо фон Крейту. Завещает ему свою печень и глаза. Осколком он перерезает себе глотку, истекает кровью и умирает. Погодя до ночи, фон Крейт подается к остывшему трупу и устраивает пир.

В канун праздника Навруза приходит Хулан; мохнатый пес ждет у дверей казематов. Хулан светит масляной лампой на стариковский труп и, сокрушаясь, мотает своей громоздкой головой. Взваливает труп на плечо и отворачивается; фон Крейт подскакивает к Хулану со спины на четвереньках и пускает пулю из люгера ему в затылок. Когда монгол валится с ног и огонь гаснет, фон Крейт ощупывает второпях ноги и, найдя засапожный кинжал, вспарывает им набросившегося пса. Животина скулит, конвульсирует и погибает. Фон Крейт раздевает Хулана и, натягивая его рубашку, дэгэл с шерстяной подкладкой, сапоги и малгай, льет слезы от испытанного счастья защищенной плоти и рычит от скопившейся ярости и кромешного горя.

Степь еще в сумерках, едва светает; фон Крейт глотает пропахший кострами воздух и облизывает сухие губы, ему хочется пить. Найдя коновязь, он выбирает крепкого буланого коня и проворно взбирается на его спину. Солдаты окрикивают его, но фон Крейт прижимается к конской спине и пришпоривает, увещевая шепотком нового знакомца не дурить. Буланый прядает гривой, но слушается и переходит на рысь, удаляясь к одиноким сопкам. Крики за спиной фон Крейта стихают, подспудно он ждет погони и выстрелов; скачет уже несколько часов, пересекая безбрежную недружелюбную степь, а вокруг ни души. Фон Крейт позволяет себе придержать коня и дать обоим передышку. Спешившись у родника, он, причмокивая, напивается. Поит коня. Инстинктивно выбирает направление и выходит к уртону[27]. Там ему объясняют, в какой стороне Урга, и предлагают накормить, но фон Крейт жестом отказывается и скачет дальше.

Ночью он заходит в крохотную деревню и встает на постоялом дворе, обещая отплатить люгером, который прихватил с собой, удирая из Даурии. Язык его закостенел, поэтому объясняется он звуками и жестами, притом не слишком осознанно, пребывая рассудком в гнусном мареве. Пожилая женщина кивает постояльцу, топит баню и вычищает Хулановские вещи, определенно великоватые для гостя. Утром барон Игорь фон Крейт убивает пожилую хозяйку и съедает ее больное сердце, обжарив его края на костре. В полдень фон Крейт усаживается на буланого и устремляется на поиски Урги.

* * *

Скитаясь и вспахивая конскими копытами пустынные версты, фон Крейт все же находит неподалеку от столицы на берегу замерзшей реки Хатун-Туул заснеженный и одинокий гэр Октая. Шаман встречает знакомца за подледной рыбной ловлей; узнает не сразу: слишком фон Крейт оброс и похудел, слишком гневным и грубым стал его взгляд.

Обнявшись, они идут в тепло; Октай угощает рисом и вареной рыбой, но Крейт отказывается от пищи и справляется о Рите. «Ушла в Ургу на службу к русскому торговцу, который не пожелал возвращаться в полыхающий Петроград, – объясняет Октай и придирчиво разглядывает заострившееся лицо фон Крейта, его иссушенные голодом пальцы, будто вымазанные в несмываемых чернилах. – Рита обучилась печатать на машинке и набирает документы, встает за прилавок. О ней заботятся приличные люди, можешь быть спокоен. Но что стало с Климом?» – «Сожгли», – бурчит фон Крейт. Октай кивает и предлагает следующее: «Позволь мне провести обряд. Он не излечит тебя, но будет сдерживать мангыса, засевшего в твоем нутре. О боги, что же с тобой творили эти нелюди! Вот они мертвецы, а не та семейка на пароходе!» Фон Крейт выпивает чай и засыпает.

В самый поздний час криками и бубном будит его Октай и волочит за волосы на стылый воздух, где горят вставленные в землю полукругом кострища. Шаман облачен в обрядовый костюм, из волос его торчат перепачканные свежей кровью перья. Шаман оставляет фон Крейта внутри очерченного полукруга и принимается за сакральный танец, подгоняя движения ударами в бубен. Мир вокруг Крейта рассыпается и размывается, гортанные звуки шамана ошпаривают и язвят, стискивают внутренности и заставляют опорожнить кишечник. Танец не кончается, камлание нарастает и укрепляется: огни костров полыхают ярче. Алтарь с разложенными конскими костями принимает сжавшегося от страха фон Крейта. Перед его взором больше не шаман, а лохматое исполинское божество высотой с Куйтэн-Уул[28], и оно кружит звезды и завывает космическими ветрами, обращая духов и демонов других верований в прах. Божество напитывает плоть прокаженного священным кушаньем – боодкхомом, в котором мясо табарганов перемешано с плотью самого Эрлика – бога смерти и самодержца подземелья. Фон Крейт рвет в хищническом вопле обожженную ритуальной трапезой глотку и теряет сознание.

На заре барон фон Крейт пробуждается; его кости ноют, в животе зияет голодная дыра, саднит горло. Укутавшись в овечью шкуру, исхудавший Крейт высовывается из гэра, закрываясь ладонями от слепящего солнца. Октай нюхает табак и вычесывает керуланской вороной лошади гриву. Увидев друга, Октай радуется, что Игорь выжил. Мучился пятнадцать лун, бредил и умирал, воскресал и просил напиться. Осунулся как, ослаб. Октай обещает, что после его настоев боли утихнут. Но привязанность вскоре займется вымогательством, и те ночи будут невыносимыми, но их нужно перетерпеть. «Привязывай себя, – научает Октай, – обездвиживай, но не поддавайся чудовищному порыву».

– Есть поверье, что мифические божества когда-то делили эти земли, – говорит Октай, перебирая наловленную рыбу. Фон Крейт сидит на снегу и смотрит на взгорья и чистое небо. – А с приходом новых религий, – продолжает Октай, – некоторые боги смириться не смогли, объявили вздорные лета и обратили подручных из мирского люда. Так вместе с Ясой Чингисхана, священным сводом законов, появился культ ихора – цусны шутлэг. Мои предки входили в культ, и я унаследовал это право, пока не отрекся от бога смерти, которому культ служит и поныне. Ты видел культистов – на них были синие маски обреченных, готовых на гибель ради веры. Но все же Эрлик мирно правил степными краями, однако вместе с Вайрочаной пришел и Джамсаран – тибетское божество войны и фанатичный защитник буддизма. Как и водится, между богами вспыхнула вражда, проявившаяся в сожженных святынях и братских сечах. Культисты Эрлика уничтожали храмы других религий, чтобы запугать людей и вернуть в свою веру. Но хитрый Джамсаран выкрал реликвию Эрлика, вручив ее кровавому проводнику, который развяжет страшную бойню и перекрасит мир в желтый цвет. К сожалению, вещие сны опутали меня излишне тонкой нитью, я разрывал ее и не мог найти клубок, поэтому осознание катастрофы пришло ко мне поздно. Но мог ли я что-то изменить? На одре этот вопрос застынет в моих устах.

Они какое-то время молчат. Затем фон Крейт спрашивает:

– А со мной то что?

Октай кивает и с горечью сообщает, что его друг стал дзикининки[29], мангысом.

– С некоторыми людьми после сокрушительных потрясений случаются жуткие перемены, какие простое человеческое сердце уместить не в силах. Тогда-то злые духи селятся в ослабевшем органе и отравляют его смердящей волей. Но мой обряд насилу убаюкает скорбные позывы, однако новые удары судьбы будут пробуждать их, заставляя творить зверства. Проживешь ты долго и, быть может, откроешь в себе чудесные таланты, – объясняет Октай, – но взамен станешь подпитывать гада, засевшего в сердце, скверной пищей. Ты проклят, друг. Перед гибелью кровь твоя почернеет, отравит жалкое тело и островки уцелевшего разума, причиняя страшные муки.

– Ну и нагородил ты, шаман. Будто и впрямь все эти боги существуют, – вздыхает фон Крейт. – Впрочем, ты прав – я переменился. Удави меня, шаман! Избавь свет от мерзости, – просит фон Крейт, но Октай улыбается и мотает головой, дескать, нет у него на то воли и разрешения.

– Разыщи лучше Риту, – советует шаман, расставаясь спустя семь дней с фон Крейтом, – она тебя не предаст и пройдет, подпирая плечом, тысячу верст нога в ногу.

– Опасен я теперь для Риты? – спрашивает Крейт.

– Не простишь себя и распрощаешься с жизнью, коли так, – отвечает Октай и продолжает: – Но это пустое опасение, когда замешаны честные тесные чувства.

17

Однажды отрок встретил девочку – так началась великая дружба.

Тогда шло лето, мальчишки жарили сосиски на берегу Выкши и болтали об играх, спиртном и дискотеках. Среди них затесался и тот, кто никогда не чувствовал себя в своей тарелке, где бы он ни находился и кто бы его ни окружал. Ему было шестнадцать, а ей всего девять лет. Появилась она шумно, перепугав подвыпившую компанию; на безволосом ребенке болталась белоснежная пижама до колен, ноги босы и перепачканы. Девочка ревела и умоляла спрятать ее. Перепугавшись, подростки поспешили разойтись, оглядываясь и разыскивая взрослого, который потерял дитя. Отрок склонился над ней и спросил: «Обидели?» Она кивнула и залилась слезами, что текли по прозрачной, бледной коже. Дитя упала в его объятия и не отпускала, приговаривая, чтобы ее не укладывали в гроб и в землю. Тогда отрок отнес ребенка в цыганский поселок, пригрев в своей тесной комнатке.

Он соорудил для девочки кроватку и приволок платья, выпросив их у двоюродных сестер. Забывшись, девочка проспала сутки. Проснулась, поклевала каши и вернулась в чертоги Тенгри[30]. Так продолжалось несколько недель, она спала и ела, щебеча иногда во сне жуткую бессмыслицу. Над отроком шутили, мол, пригрел блаженную, кормит и поит, а вдруг малышку кто-то потерял? Его могут привлечь за кражу. Плевали, ругаясь, что степной полукровка и что сильны в нем сумасбродные гены дикарей-татар. Отрок никогда не спорил, он знал, что мать его – цыганка, а отец – сяньби[31], бросивший их после рождения первенца, коим отрок и был. Однако мать не скрывалась, все ему рассказала и велела не стыдиться. Потом она умерла от чахотки. Отрок рос у тетки; рано нанялся на поденную работу, заканчивал девятый класс и мечтал поступить в аграрный университет. Свалившуюся на голову детку он принял с радостью, пусть она и причиняла неудобства. «Но как тебя зовут?» – спросил как-то отрок. «Иришка», – ответила девочка и рассмеялась, то был ее первый смешок. Однажды Ира проснулась и сказала: «Все! Я больше не болею! Я могу гулять!» И они вышли вдвоем на прогулку по болотам и лесам, раскинувшимся вокруг цыганских владений.

Девочка выросла и отучилась – отрок усыновил ее, достигнув совершенных лет. Пришлось в паспортном столе дать взятку, но у отрока водились деньжата, выигранные на тотализаторе. Он никогда не терял благодаря отличному советчику. Ира ведала грядущее и не ошибалась. Так к своим двадцати трем годам Дафур оброс связями и банковскими счетами, начал помышлять об инвестициях и будущем. Все изменила внезапная хворь, взявшаяся в нем ниоткуда и накинувшаяся на уши: он стал глохнуть.

Врачи и знахарки разводили руками, признавая, что процесс неотвратимый и что скоро – год, другой – Дафур окончательно оглохнет. Начав разучивать жестовый язык, Дафур закупорился в себе и ожесточился, не подпуская даже дочку Рогнеду, сменившую прежнее имя при получении паспорта. И случилось так, что за одной напастью пожаловала другая – Рогнеда теряла дар предвидения и начала промахиваться. Решение снизошло в ночь на праздник майдари[32]: Рогнеде явился во сне ее пращур и призвал к себе.

Девушка отправилась в одиночку сквозь густой лес и повстречала своего деда – барона Игоря фон Крейта, который был с ней учтив, однако о многом умолчал, в первую очередь о родстве, но Рогнеда догадалась сама. Игорь фон Крейт угостил внучку прожаренным кабаньим мясом и чаем. Фон Крейт дал ей разъяснения о творящихся с ее даром метаморфозах, упомянув о важном аспекте – сыром людском мясе. Но выбор всегда остается за человеком, и девушка заявила, что никогда не осмелится на людоедство. Воспользуется интуицией и проницательностью как артефактами предвидения, с коими можно славно прожить. До поры, предостерег дед фон Крейт, пока каждый шаг не ляжет на золотые весы и ошибка не будет стоить жизни.

Рогнеда спросила, как вылечить Дафура. И фон Крейт растолковал ей, что нужно предпринять, дабы вернуть парню слух. «Отныне не встретимся, – сказал тогда барон, – не ищи меня». Внучка ушла и никогда больше не видела деда.

Счастливчик Бахти стал для Дафура подношением, которое он завлек в лес, предложив поохотиться на лося. Бахти недолюбливал Дафура и за глаза костерил его, называя монгольской курицей и узкоглазым павианом. Дафур не шибко обижался, но, когда возникла нужда, грехом не побрезговал. Зазвав Бахти в лес, полукровка дал ему по затылку камнем и поволок в направлении, указанном Рогнедой. Вскоре возник барон, принял подарок и перелил Дафуру ихор, объяснив, как он работает. На следующий день Дафур проснулся озаренным, по судьбе его повел призрачный перст Чингисхана.

Почти распрощались, но Дафур вступил – ся за тело Бахти: «Забирай, что нужно твоему кровавому делу. Но остальное тело верни». Фон Крейт выполнил просьбу, и Дафур тащил на плечах мертвого Бахти до цыганского поселка. А когда стемнело, он засунул труп в брошенную на окраине «шестерку», никогда не запиравшуюся на ключ, и забросал тряпьем, что хранилось на заднем сиденье машины.

Вдруг Дафур услышал шорохи, прикрыл дверцу и спрятался в кустах, наблюдая за внезапным пришельцем. «И ведь только в кино бывает, – думал Дафур, – чтобы какой-то озлобленный подросток появился из пустоты и одним махом стер следы чужого преступления». Подозревал, что бензина в баке нет и что огонь вот-вот потухнет, но раздался взрыв, обуявший пламенем ржавое железо, грязные тряпки и плоть покойного Бахти.

>>>

Намело сугробов, скрипел снег под подошвой, и щипало лицо. Близилось обновление календаря. Но Полина забыла про подарки, суету и запланированный с приятелями, которые прилетят с Филиппин, отдых на вилле в стиле группы «Wham!». Она хлопнула калиткой, пригрозив Герде сторожить, и запрыгнула в служебный УАЗ Дюкова. Растерла руки и хлопнула в ладоши, сдерживая адреналиновый порыв.

– Ну что, готов прижать этих упырей?! – спросила Полина.

Артем кивнул и воткнул первую передачу.

Осиротели улицы Костугая: ни людей, ни машин. Бензин народ экономил, потому что на заправках пустовало – топливо не завозили из-за пограничных постов.

На подступах к Сомон-Ясаку Полина не обнаружила ни одной полицейской машины, не было автозаков и всего того, что принято бросать на борьбу с отъявленными маньяками. Дюков промчался мимо проходной, и охрана его не задержала, убрав автоматы и дав знак, что дозволено проезжать.

Полина психанула:

– Что происходит?! Куда мы едем?!

– Не ори! Так надо.

Внедорожник встал у ратуши. Их встретил Дафур, нацепив приветливую улыбку. Вылез из салона Дюков, но Полина не спешила. Дафур по-монашески поклонился ей и ушел под своды бревенчатого дворца, построенного в виде гигантской юрты. На ее вершине колыхался черно-желтый флаг с бдительным вороном. Полина приоткрыла стекло и спросила:

– Артем, что тут, на хрен, творится?! Где ОМОН и СОБР? Ты обманул меня?

– У них есть предложение. Выслушай его. Я в машине подожду.

Артем открыл дверцу и дал Полине выйти.

– Грохнут меня и сожрут – вот и весь разговор! – рыкнула Полина и показала Дюкову средний палец.

Дафур проводил Полину в комнату с накрытым восточными сладостями столом. Подавали рахат-лукум, щербет, пахлаву и финики. Курился мятой свежезаваренный чай. Стола как такого не было, пиалы и чаши выстроились на цветастом ковре, лежавшем на возвышающейся чуть выше пола платформе. Вместо стульев – подушки. В сумрачной комнатке по самому центру лился сверху белый свет, какой бывает в пещере, если ее верхушку венчает небольшой разлом. На подушке восседала татуированная лысая девушка. На ней висело охряное безразмерное платье, скрывавшее истощенное тело.

– Сайн байна уу дуу минь[33], – начала разговор Полина и плюхнулась на подушку. – Все такое вкусненькое. А мне сахар нельзя, врачи пугают диабетом.

– Мера есть благодетель для любого порока, – сказала женщина скрежещущим, сиплым голосом. – Пробуй, без отравы.

– Естественно. – Полина кинула в рот кусок щербета и махом выпила чай из пиалы. – Мясцо-то попортится, вам такого не надо.

– Ты знаешь, что такое фокал? От взгляда зависит перспектива. Всегда есть контекст и предыстория. Судить небрежно – удел невежд.

– Ир, а как ты не подохла? Кровушка дедовская с того света вытащила?

Рогнеда провела ладонями по лысине и горько выдохнула, безуспешно подыскивая слова.

– Мне девять лет, и мне страшно. Но чем я болею и когда это закончится, мне никто не говорит. Ночами я хнычу, а на меня шикают медсестры. Я рыдаю в подушку, а наутро она мокрая и холодная. Однажды я подслушиваю мамин разговор со старой каргой – нашей бабкой. Они шепчутся у палатных дверей. Мама плачет и говорит, что я неизлечима. А карга докладывает, что подобрала для меня милый гробик. Они меня заживо хоронят! Ночью я сбегаю и прибиваюсь к Дафуру. Приходят мучительные недели, опухоль выжигает у меня все внутренности. Я собираюсь умирать.

– Но не удалось, значит. Ты излечилась от рака! Чудо! – Полина съела рахат-лукум и подлила себе чая. – Чего домой-то не пошла?

– От обиды и страха, – ответила Рогнеда и пригубила остывший напиток.

– Все это трогательно, конечно, но вы убийцы! И подставили невинного человека! Так просто нельзя!

– Ха-ха! Порой незнание дается нам милостью всевышней! – захохотала Рогнеда. – Ты права, убивать – плохо. Долгие годы я обходилась звериным чутьем, одной интуицией. Но в последние месяцы дар ихора окончательно растворился, уступив место раку, вернувшемуся с новыми силами. Не ерничай, рак я просто отсрочила. Есть болезни, которые кровь нашего деда лечит, но есть другие, которые она всего лишь усыпляет.

– Паршивая дрянь! – закричала Полина.

– Остынь, мы не в театре. Знай – пришли сумрачные дни. Нельзя ступать наугад, ошибка грозит смертью. Пусть я и безобразна, но ты поймешь, когда погаснет свет. Когда люди начнут замерзать и драться за пищу. Обездоленные и брошенные придут к нам, но всем помочь мы не сможем. Только избранным. Таким, как ты.

– Что за бред?!

– Увлекшись семейным древом, ты позабыла смотреть по сторонам, а вокруг – хаос! Благодаря пророческому таланту я могу постелить солому. – Рогнеда закурила кальян и выпустила дымное облако. – Так приляг на нее и расслабься – ты дома.

– Чушь какая! Ты не можешь видеть будущее! Никто не может! Все вздор и чепуха!

– Вернешься, когда изведутся свечи и рухнет на макушку геликоптер. И я снова тебя спрошу.

– О чем?

– Станешь ли ты нашей сестрой? Мы исследуем кровь фон Крейта и возродим древний культ ихора! И обуздаем хаос, не поддающийся контролю! Наши догматы строги, наши запреты суровы: ни вина, ни блуда, ни лихоимства! Введем аскезу и будем почитать фон Крейта как пророка! В тебе-то она тоже течет, кровь нашего деда.

– Ах вот оно что! Вам материала не хватает! – Полина поднялась с подушки.

– У тебя снова есть родня! Не об этом ли ты мечтала?

– Вопрос! Почему тогда Света умерла? Или ковид плевал на колдовскую кровь?

– Панацеи в природе существовать не может, бывают аномалии, – ответила Рогнеда и добавила: – Или Света просто не боролась. Ихор уважает волю и жажду к жизни.

– Ну ты и сука, – тихо проговорила Полина, стоя в дверях. Спросила напоследок: – Фома сядет на всю жизнь? Он нездоров, ему в психиатричку надо, а не нары протирать.

– Я же не судья и не палач. Тем более не психотерапевт. Впрочем, когда закончится электричество, ему станет холодно и тоскливо. От суицида его спасет побег. Предлагаю осуществить взаимовыгодную сделку – твоя кровь в обмен на бесовскую жизнь.

Полина ушла, не ответив. Снова показала Дюкову непристойный жест и запрыгнула в полицейский внедорожник.

– Как прошло? – спросил Артем.

– Ты теперь на подсосе у кровопийц? Ментяра позорный!

– Зря ты так, – обиделся Дюков и повез Полину домой.

>>>

Лишившись заработка, Полина принялась экономить: люди перестали заказывать фотосессии, приходилось тратиться на еду и медицинские препараты, коих с каждым днем в Костугае становилось все меньше. Герда с сочного мяса перешла на потроха. Сама же Полина варила супы, обходилась пустой гречкой или перловкой. Иногда привозил ей кое-какие припасы Дюков, оставляя на крыльце у двери, – разговаривать с ним Полина отказывалась.

Новый год Полина встретила в привычном одиночестве. Ее дружки, собравшиеся впервые за три года нагрянуть на родину, вылетев из аэропорта «Ниноя Акино», испытали какие-то трудности с рабочим графиком, извинялись и зазывали к себе, обещая оплатить билет. Полина отказала им и навсегда попрощалась.

Первые дни января наполнились волнением: по ночам грохотали вдалеке взрывы, антрацитовое небо озарялось багровыми вспышками. В новостях сообщали о напряженности в отдельных областях, а «Телега» засоряла инфошум вбросами.

Герда наконец-таки отмучилась, отправившись в рай накануне Дня святого Валентина. Полина закопала ее во дворе, целый день промучившись с мерзлой землей. Поставила крест, но решила, что Герда была не слишком православной собакой, и ограничилась памятной доской, выкорчеванной из собачьей будки. Эпитафия, нанесенная тонкой белой краской, гласила: «Сие место ворчливой подруги. Сторожила честно. Покусала четверых». Закончив с похоронами, Полина приняла прохладный душ и собралась окунуться в Сеть, но не смогла: отключили электричество. По счетам она не платила всего полтора месяца, да и предупреждений не поступало. «Есть алкаши, – возмущалась вслух Полина, нарезая в щи капусту, – которые годами не платят, и никаких санкций!» Полина пощелкала пробки, проверила провода и свистнула соседке, которая вдруг вышла на стужу и стала озираться. «Нету света!» – крикнула ей женщина. Полина заметила, что и уличные фонари не горят. «Нигде нету, мне только что невестка звонила», – докладывала соседка. Вскоре и мобильники потеряли Сеть, оставив костугайцев бродить впотьмах.

«Атомную рванули. Отрубило везде и капитально. Ну хоть не новая Фукусима – и то ладно», – объяснял Дюков Полине, приехав на следующий после блэкаута день. Она не простила, но сочла ситуацию критической и нуждалась в собеседнике, усадив его на кухне при свечах и с чашкой дрянного чая. «Светятся только те, что на генераторах, – сказал он. – И у кого свои залежи урана или дровяные штабеля. Весь лес на топливо вырубят, а мы этому вроде как препятствовать должны». – «Или угля, или торфа», – добавила Полина. «Ну да, – кивнул Дюков. – Поселок Дафура никак не пострадал. Кстати, они людям еду раздают на пересечении Ямской и Блюхера. Сходила бы». – «Что, вот так просто раздают?» – «Порции мизерные. И давка. Но лучше так, чем впроголодь». – «Не апокалипсис же! Власть вообще никак не чешется?!» – «На границе области засели сепаратисты, контролируют дороги и леса. Но говорят, в центре все равно готовят гуманитарку». Они немного помолчали, Артем мешал ложкой несладкий черный чай, а Полина хрустела привезенными вафлями. Потом она ткнула пальцем в окно и сказала: «Собаку тут закопала. Каждый день вижу ее могилку, когда посуду мою. Вроде бы расстраиваться надо, а мне тепло. Что рядом лежит, что никуда переться не нужно и ограды красить. Свету я всего пару раз навещала. Мать и того меньше. Про отца вообще забыла. Херовая я дочка». – «Потому, наверно, и строили фамильные гробницы в замках. Чтобы все рядом, будто никуда и не уходили». – «Наверно, – она доела вафлю и спросила, сдерживая дрожь: – Фома-то жив еще? Или доконали?» – «Между вами что-то было?» – «А в душу лезть обязательно?! Ну, было, ну, трахнулись разок! Так дышит – нет?!» – «Скоро суд. Но врачи настаивают на госпитализации. Фома то тише воды, то бросается на стены и себя калечит. Бредит, тараторит все про какой-то нюхт. У монголов так звериное логово зовется». Полина кивнула и сказала: «Ведь эта сучка предупреждала, что электричество вырубят. Я про ведьму Дафурову. Про вертолеты что-то плела, тварь. Придушила бы». – «Может, я и туповат, но ты ошибаешься. Если хочешь выжить, езжай в поселок». – «Чего?! В Костугае больше шестидесяти тысяч населения, и чего это вдруг все вымрут?!» – «От голода и холода. Пока еще есть газ, но и его могут перекрыть. Тогда точно хана. А насколько затянется изоляция – фиг знает». Допив остывший чай, Артем попрощался и ушел. В кромешной темноте вспыхнули фары его служебного УАЗа, как звериные очи в непроглядной чаще, и стали удаляться, погружаясь в пустоту.

В конце февраля произошло невообразимое: посреди ночи прогремел оглушительный взрыв, осияв пламенем округу. Полина вскочила с кровати, не освободившись еще ото сна, и прильнула к окну, разглядывая красное небо. Над районом завис, гоняясь за своим полыхающим хвостом, военный вертолет. Машина гудела и, дав крен, потянулась к земле. Полина туго соображала, разделяя сон от яви, но вдруг осознала, что горящая техника падает, и, подстегнув себя неистовым криком, рванула в задрапированную гостиную, распахнула там окно и выпрыгнула в грязный от дровяной сажи снег. Вскочила и побежала, перемахивая через чужие заборы и ограды, как легкоатлет. Сзади загрохотала и разверзлась адским скрежетом подбитая вертушка, забитая гуманитарным грузом. Посудина раздавила особняк Поливановых и зацепила отвалившимся винтом пару соседних домов. Пожарные запаздывали, и огонь разыгрался, обрушившись на весь район, выгоняя из насиженных гнезд перепуганных полуголых людей. Пожарный расчет притащился к рассвету и заливал пеной догорающие угли. Полине кто-то сунул одеяло и башмаки, соседка поделилась кофтой и тянучками. Столпились костугайцы – спорили, ругались и плакали. Прибыла полиция и Дюков, который засунул Полину в машину и собирался отвезти ее сначала в больницу, затем к себе домой. «Нормально все со мной! – огрызнулась Полина. – Вези меня к этой лысой суке!» – «Поля, у тебя шок! К врачу надо!» – «Оглох, что ли?! Вези, говорю!» – «На фига?» – «Буду торговаться и договариваться. Как зрелый бездомный человек».

>>>

Надзиратели заковали Фому в наручники и повели по стылому мытому коридору; воняло измочаленными вениками и хлоркой. Надсмотрщики кашляли и матерились, кляня меж собой кочегара и ударившие под конец зимы морозы. «Не выспался, – жаловался конвоир напарнику, – дочурка кашляла, будила меня и мать, а та истерила и требовала вызывать „скорую“. Дура не понимает, что никакая „скорая“ не приедет». – «Неужели не могут шарахнуть по этим голодранцам как следует?» – сокрушался напарник и толкал Фому в спину. Ему выдали шерстяные носки, брюки и тулуп, выгнали на внутренний двор и запихнули в кузов «буханки». Фома жевал нижнюю, и без того измученную зубами губу, пялился на серое небо и ловил ноздрями запахи костров. Водила, грузный лысый мужик в оспинах, высунулся из окна и спросил: «На фига бензин на такую падаль тратить? Тут до дурки ехать километров двадцать пять, мог бы и пешком дотопать». – «Ну-ну, сам шаги отмерять будешь? Нет уж», – отмахнулся водила и с чертыханьем завел старый двигатель.

Ехали трудно, машина скользила и шарахалась по сторонам. Водила сопел и бранился на лысую резину. Потом начал напевать «Сердце красавиц склонно к измене», будто в него вселился другой человек. Фома прильнул к тонкому вырезу стекла и озирал мелькавшие пейзажи, смотрел на согбенных прохожих и разбитые витрины магазинов. Вчерашняя ночь выдалась для полицейских муторной, гонялись за вандалами и вязали всех подряд, кто вылез в темноту прогуляться. На площади рядом с Чернышевским взгромоздились ящики с продуктами и крупой; выстроилась длинная очередь страждущих. Заправлял на спонтанном рынке Хунбиш, рассовывая пакеты с мукой и сахаром пенсионерам и молодым женщинам, приведшим малорослых детишек для демонстрации особой нужды. Когда «буханка» свернула на шоссе, ее понесло влево, но толстый Герцог бешено закрутил «баранкой» и выправил аппарат. Катились еще километров десять, Фома начал дремать – его впервые за последние месяцы отпустили видения. Способствовал свежий воздух, мыслил Фома, но небо коптили печные трубы, и ему показалось, что на крыше торгового центра стоит пыхтящий дровяными парами разбитый «рено-логан». Видение рассеялось, и «буханка», взвизгнув тормозами, пошла юзом, уходя в неуправляемый занос. Машина вылетела в кювет, завалилась на бок и громыхнулась об дерево. Фома ударился лбом, но руки и ноги были целы. Певец же потерял сознание и завалил жирную башку на руль. На воле шумели и переругивались; Фома глянул в зеркало. К «буханке» подошли двое боевиков в спецовках и синих бычьих масках с рогами и тремя нарисованными на карбоне глазами. На их плечах висели автоматы.

День угасал пурпурным закатом.

С замком возился один, второй его подначивал. Когда щелкнуло, двери открылись. Маски безмолвствовали и чего-то дожидались. Фома выполз из завалившейся машины и с хрустом распрямился. Затекшие ноги требовали движения. Утопая по щиколотку в сугробе, Фома выбрался из оврага на пустынное шоссе и увидел громадный черный микроавтобус. В таких возят наркобаронов и популярных певиц. Двое боевиков шли за ним и хранили молчание. Тогда Фома обернулся и спросил: «Происходит побег или казнь? Поясните, я в тупике». Маска засмеялась и показала на внедорожник, мол, туда иди.

Автоматная очередь вспорола тишину, заставила Фому рухнуть на живот и ползти. Ему казалось, что ноги прострелены – жгло в пятках и спине. Преодолев шоссейное полотно, он скатился в яму и замер, проводя ревизию тела и наблюдая за дыханием. В сумеречном штрихкоде облетевших деревьев Фоме мерещились снующие силуэты воспрянувшей после захода солнца нечисти. Стрельба стихла, и Фома вылез на шоссе, чтобы рассмотреть два трупа в спецовках и один – толстый и окровавленный – вылезший по пояс из кабины «буханки». «А Герцог не промах, – подумал Фома, – ему выдадут посмертную медаль».

Фома забрал у трупов один автомат и три магазина патронов. В микроавтобусе он обнаружил тактический фонарь, термос с горячим кофе и завернутые в фольгу сэндвичи. Наспех перекусив, он сложил все в сумку, найденную в багажнике машины. Отправился навстречу мгле и лесу, не боясь насмерть там замерзнуть. Чутье вело его к нюхту, где можно затаиться и зализать раны.

Насколько явь тверда? И что будет с тем, кто перестанет ей подчиняться? А если автоматы и падающие вертолеты – об этом он услышал от надзирателей – не иллюзия, не гипноз, насланный зловещим богом? К чему же предстоит готовиться, какой собирать паек и чем заклеивать окна? Фома продирался сквозь густолесье и отныне не боялся умереть. Фантомы в бычьих намордниках докучали ему, собираясь причастить и обратить в свою веру. Он чересчур устал от видений, разум просил передышки. Нюхт маяком пульсировал в непроницаемом космическом вакууме, логово позволяло обрести себя. По щекам Фому стегали сухие ветки, обжигая и порой вышвыривая из скитальческого транса.

Нюхт встретил его с рассветом. Зевнувший волк дремал у заметенной снегом крышки убежища. Увидев Фому, он поднялся на четвереньки и, облизываясь, куда-то побрел. Убежище не тронули, значит труп дальнобоя нашли не здесь. Быть может, перетащили волки или другой хищник. Мысли в чугунной голове Фомы прыгали и толкались. Мерещился сгоревший в питомнике пес Буран. Он тявкал и заманивал куда-то вглубь леса, хитрый демон. Мстил. Фома руками разгреб сугробы, очистил ручку люка и распахнул его. Извне пахнуло сыростью, мятой и протухшим мясом. Фома спустился, зажег фонарь и начал прибираться. На лежанке валялись провонявшие шкуры, пол был усыпан сухими травами и соломой. К Фоме присоединился серый волк – примерялся к новому жильцу. «Где братца потерял?» – спросил Фома, но волк не ответил. Закончив с уборкой – выбросил тухлое мясо и подмел самодельной метлой, – Фома завалился на лежанку и зажег кресалом и кремнем огонь в крохотной печурке, но дым повалил внутрь; пришлось прочищать дымоход ото льда и налетевшего сора. Копался до вечера, перемазался сажей и потому обтирался чистым горячим снегом. Когда печка дала тепло, Фому потянуло в сон. Он зарылся в меха и забылся, отмахиваясь от ослабевших фантомов, вяло надоедавших ему в обители мангыса. Фома видел красавицу Омиргуль и ее братьев. Мужчины рубили дрова и мешали спать, Омиргуль же плела циновку шим-ши и тихонько напевала песню на родном языке. «Зачем ты мастеришь?» – спрашивал, борясь со сном, Фома. «Чтобы ты построил здесь юрту и вплел в нее узор», – отвечала Омиргуль. «Но вы же мертвы. Зачем рубить дрова? Вам не страшен холод», – говорил Фома. Омиргуль отвечала: «То не стук топора, и не колются древесные чурки. То хрустят черепа наших врагов. Запомни сей звук, юноша, с ним ты сроднишься и станешь жить ради него». – «Вздор, все вздор и несуразица!» – отвечал Фома и засыпал.

Его разбудили нежные объятия. Становилось не продохнуть, но и не хотелось дышать – замереть и оставить все как есть. Крышка нюхта была распахнута, в логово падал снег, и сочилась яркая денная благодать. Фома разлепил ссохшиеся губы и спросил, не открывая глаз: «Как ты меня нашла?» – «Мемуары подсказали дорогу. Сразу поняла, где искать». – «И волков не испугалась?» – «Нет тут никаких волков, только мы с тобой». – «Прости, от меня смердит». Полина усмехнулась и зарылась носом в его отросшие в застенках грязные волосы. Наконец сказала: «И правда, воняешь, как дед-паралитик. Но мне все равно. – И после паузы: – Очень соскучилась». – «Иди домой, здесь холодно», – говорил он, по-прежнему не открывая глаз, боясь растерять наваждение и прекрасную галлюцинацию. – «Враги сожгли родную хату, – сказала Полина. – Мы будем здесь жить. Я приберусь, ты законопатишь дыры. Мне нравится». – «Придут лесные демоны, они будут звать с собой, но нельзя поддаваться. Иначе пропадем». – «Пусть приходят. Я их чаем напою. Твои демоны любят брауни?» – «Я не знаю». – «Спроси в следующий раз», – сказала Полина и задремала на его плече.

Видение не рассеялось.

Примечания

1

Мангыс – в мифологии монгольских народов демоническое антропоморфное существо, злой дух, пожиратель людей. Часто ему приписываются элементы звериной природы (шерсть, рога) и многоголовость (иногда это трактуется как оборотничество).

2

«Конвоиры» (англ. «Chasers») – американский комедийный фильм 1994 года, режиссер Деннис Хоппер.

3

Хун (монг.) – человек.

4

Субурган – буддийское архитектурно-скульптурное культовое сооружение, имеющее полусферические очертания.

5

Чойджал (Ямараджа, Яма, Номун-хан, Эрлик) – в буддизме бог смерти, властелин ада и верховный судья загробного царства.

6

Время идти! (лат.)

7

Эрлик – в мифологии монгольских народов и саяноалтайских тюрок высший правитель и владыка царства мертвых, верховный судья в загробном мире, владыка подземного мира, дьявол, демиург или первое живое существо, созданное демиургом.

8

Кэф – коэффициент (в ставках).

9

Без понятия.

10

Каан (хан) – наследник империи в монгольских государствах.

11

Номун-хан (монг.) – то же, что Эрлик и Чойджул, – владыка подземного мира.

12

Кара нама – черный лама, нечто черное.

13

Иль-хан – одно из имен бога Эрлика.

14

Субэдэй (1175–1248) – монгольский полководец, соратник Чингисхана (Тэмуджина). Являлся главным военным стратегом Чингисхана и Угэдэя.

15

Цаган-хан – монгольское название русских государей, означающее в переводе «белый царь».

16

С. Есенин «Золото холодное луны…».

17

Дэгэл (иначе – дэли) – традиционная одежда монгольских и тюркских народов Центральной Азии.

18

Чарро – мексиканский ковбой.

19

Ранчеро – это владелец ранчо, усадьбы, поместья (обычно со скотоводческой фермой) в странах Америки.

20

Иль-хан – обычное имя Эрлика, бога смерти, у хакасов.

21

Яса, Великая Яса (монг. Их засаг хууль – Закон великой власти) – уложение Чингисхана, которое он, по преданию, издал на великом всемонгольском курултае и которое постоянно подтверждалось его преемниками.

22

«Коль славен наш Господь в Сионе» – гимн, написанный весной 1794 года композитором Дмитрием Бортнянским на стихи Михаила Хераскова. Широко использовался как неофициальный гимн Российской империи с конца XVIII века до официального принятия гимна «Боже, Царя храни!» в 1830-х годах; в нотных изданиях XIX века сопровождался отметкой «национальный русский гимн».

23

Ну же, глупое животное! (монг.)

24

Сарбаз – рядовой регулярных войск в Персии и дореволюционной Средней Азии.

25

Роланги – тибетские фольклорные зомби. Слово «ро» означает «труп», в то время как «лангс» означает «восстать»; вместе они означают «воскресший труп».

26

Чахар – изгнанник.

27

Уртон – конно-почтовая станция в Монголии. В 1949 году они были полностью ликвидированы.

28

Куйтэн-Уул – самая высокая точка Монголии.

29

Дзикининки – (яп. – буквально «гоблин, едящий людей») – в японском буддизме злой дух, поедающий трупы людей.

30

Тэнгри – небесный дух; верховное божество неба тюркских и монгольских народов.

31

Сяньби – древнемонгольские племена кочевников, жили на территории Внутренней Монголии. Выделились из союза дунху в III веке до н. э. Участвовали в этногенезе монголов.

32

Майдари-хурал – праздник в тибетском буддизме, посвященный приходу на землю Майтреи – Будды грядущего мирового периода. Отмечается в четвертый день шестого месяца лунного календаря (июнь-июль по григорианскому календарю.

33

Привет, сестренка (монг.).

Content

Роман Игнатьев
Ихор

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания