Лорен Грофф

Судьбы и фурии

Fates and Furies

© 2015 by Lauren Groff

First published by Riverhead Books

Translation rights arranged by AJA Anna Jarota Agency and The Clegg Agency, Inc., USA.

All rights reserved

© Э. Меленевская, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

Посвящается, разумеется, Клэю

Судьбы

1

С неба разом пала густая морось, словно занавес опустился. Смолкли морские птицы, свернув свой гвалт, океан стих. Огоньки в домах по-над водой пригасли и потускнели.

По пляжу шли двое. Она – беленькая, броская в зеленом бикини, хотя это был май в Мэне, холодновато. Он – высокий и очень живой; в нем что-то искрилось, притягивало взгляд и не отпускало. Звали их Матильда и Лотто.

С минуту они смотрели, как накатывает прилив, кишащий шипастыми существами, – исчезая, те оставляли за собой завитки песка. Потом он взял в ладони ее лицо и поцеловал в бледные губы. Он был так счастлив сейчас, хоть умри. Внутренним взором он видел, как море вздымается, чтобы их поглотить, слизывает их плоть и в глубине перекатывает их кости по своим коралловым коренным. Но если она рядом, подумал он, я выплыву, да, и с песней.

Что ж, он был молод, всего двадцать два, и в то утро они тайком от всех поженились. При таком-то раскладе перехлесты можно простить.

Ее пальцы, скользнув по спине под плавки, обожгли. Другой рукой она толкнула его в грудь, заставив пятиться вверх по дюне, поросшей пляжным горохом, а потом вниз, туда, где песок стеной защищал от ветра. Кожа под лифчиком в мурашках и лунно-голубоватая, и соски от холода втянуты внутрь. Вот они на коленях, хотя песок больно кололся. Пускай, неважно. Все чувства свелись в ладони и губы. Подтянув к себе, он обнял свои бедра ее ногами, навалился, укладывая, укутал своим теплом, пока она не перестала дрожать, устроил из своей спины дюну. Исцарапанные коленки вскинулись к небу.

Он жаждал чего-то мощного и словами не выразимого: чего? Носить ее, как покров. Пребывать в ее тепле вечно. В жизни люди отпадали, отваливались от него, один за другим, костяшками домино; сейчас каждый его толчок пришпиливал ее крепче, чтобы не смогла оторваться.

Он представил, как всю жизнь они будут любиться на пляже, пока не станут парочкой стариканов из тех, что утром бодренько выходят на променад, прокаленные солнцем, лакированные, как ядрышки грецкого ореха. И даже стариканом он будет увлекать ее в дюны и там брать свое, хрупкие птичьи косточки не утратят соблазна, пластиковый сустав в бедре, бионический протез в колене. В небе будут маячить спасатели-беспилотники, мигать огоньками, сигналить: «Развратники! Блудники!» – сгоняя их, грешных, с песчаного ложа. И так – вечно.

Он закрыл глаза, загадал желание. Щекот ее ресниц на щеке, объятие ее бедер, первое закрепление пугающе прочной сделки. Брачные узы связали их навсегда.

[Он-то планировал сделать все, как обычно, в постели, с соблюдением церемоний. Вторгся без спросу в пляжный домик своего однокурсника Сэмюэла: он с пятнадцати лет проводил там почти каждое лето и знал, что ключ прячут в саду под панцирем морской черепахи. Домик был – шотландка и обои в мелкий цветочек в стиле «либерти»; яркая керамическая посуда фирмы «Фиеста», покрытая слоем пыли; в гостевой комнате ночью троекратно мигает маяк; скалистый пляж под окном. Именно там Лотто воображал себе первый раз с этой потрясающей девушкой, которую чудом заманил в жены. Но Матильда была права, агитируя за консумацию на пленэре. Она всегда оказывалась права. Он довольно скоро это усвоит.]

Все закончилось слишком быстро. Когда она вскрикнула, чайки, укрывшиеся в дюнах, тяжким залпом стрельнули в низкие облака. Позже она покажет ему ссадину от ракушки, которая вонзалась в восьмой позвонок, когда он врубался в нее глубже и глубже. Так тесно они были сомкнуты, что, когда смеялись, его смех исходил из ее живота, а ее – из его горла. Он расцеловывал ее скулы, ключицы, бледные запястья с жилками, похожими на синие корешки.

Страшный голод, который он надеялся утолить, утолен не был. В конце было очевидно начало.

– Моя жена, – сказал он. – Моя.

Не станет он, пожалуй, носить ее, как покров, а всю целиком проглотит.

– Что? – переспросила она. – А, да, верно. Ведь я – движимое имущество. Ведь моя королевственная родня обменяла меня на трех мулов и ведро масла.

– Мне нравится твое ведро масла, – сказал он. – Теперь это мое ведро масла. Такое соленое. Такое сладкое.

– Нет-нет, и не думай, – сказала она, утратив свою улыбку, застенчивую и до того неизменную, что он поразился, увидев ее вблизи без улыбки. – Никто никому не принадлежит. Мы создали нечто большее. Нечто совсем новое.

Посмотрел на нее задумчиво и легонько куснул за нос. Он любил ее изо всех сил эти две недели и, любя так отчаянно, считал, что она прозрачней стекла. Он видел ее всю насквозь, благородство души и сердца. Но стекло – хрупкая вещь, так что надо поосторожней.

– Ты права, – сказал он, думая «нет», думая, как глубинно они переплетены. Как несомненно.

Меж телами, меж ним и ею, едва хватало пространства для воздуха, для струйки пота, которая теперь остывала. И все же третье действующее лицо, их супружество, протиснулось посередь.

2

Они карабкались по камням к дому, который в сумерках сверкал огнями; уходя, она оставили свет включенным.

Единство, супружество, состоит из частей. Лотто был шумным, полным огня; Матильда – тихой и настороженной. Легко поверить, что он представлял собой лучшую половину, ту, которая задавала тон. Меж тем все, чем он жил до сих пор, подводило его к Матильде. Не подготовь его жизнь к тому моменту, когда она появилась, союз бы не состоялся.

Морось сгустилась и стала дробью. Они торопились преодолеть последний участок пляжа.

[Оставим их там мысленно, тощих, юных, поспешающих сквозь тьму к теплу, летящих над холодным песком и камнем. Мы вернемся к ним позже. Пока что мы не можем отвести взгляд от него. Из них двоих он сияет.]

Лотто очень нравилась эта история. Он родился, как любил говорить, посреди «глаза бури», в тихой сердцевине урагана.

[Сразу спросим, не странный ли способ выбирать время.]

Мать была красива тогда, и отец жив. Лето, конец шестидесятых. Городок Хэмлин во Флориде. Усадебный дом так нов, что на мебели еще бирки. Незакрепленные жалюзи при первом порыве ветра страшно задребезжали.

Но тут на короткий срок вышло солнце. Апельсиновые деревья роняли капли дождя. В наступившей передышке было слышно, как грохочет установка по бутилированию воды, отделенная от дома пятью акрами наследной земли, поросшей кустарником. В коридоре две горничные, повар, садовник и управляющий приникли ушами к двери. А в комнате плыла в белых простынях Антуанетта, и огромный Гавейн поддерживал пылающую голову жены. Салли, тетка Лотто, нагнулась подхватить новорожденного.

Лотто вышел на сцену: дитя-гоблин с длинными ручками-ножками, огромными кистями-ступнями, необыкновенно горластый. Гавейн поднес его к окну, где было светлей. Ветер разошелся опять; дубы, как живые, размахивали мшистыми ветками, дирижируя непогодой. Гавейн уронил слезу. Жизнь достигла предельной точки.

– Гавейн-младший, – произнес он.

Но в конце-то концов это Антуанетта проделала всю работу, и пылкая любовь, которую она питала к мужу, вполовину уже переместилась на сына.

– Нет, – сказала она. Ей вспомнилось первое свидание с Гавейном, бордовый бархат кинотеатра, замок Камелот на экране. – Нет, – сказала она, – Ланселот.

Ее мужчины будут именоваться в рыцарском духе. В чувстве стиля ей не откажешь.

До того как буря успела разойтись вновь, прибыл врач и заштопал Антуанетту. Салли смазала младенчика оливковым маслом. Ей казалось, она держит в руках собственное стучащее сердце.

– Ланселот, – прошептала она. – Вот же имечко! Достанется тебе за него, это наверняка. Ну ничего, не тревожься. Будешь ты у нас Лотто, уж я постараюсь.

И поскольку Салли умела проскальзывать за обоями, как мышка, на которую была очень похожа, все и впрямь стали звать его Лотто.

Антуанетте дитя далось дорого. Поплыло тело, обвисла грудь. Вскармливание не делает краше. Но как только Лотто заулыбался, мать увидела, что он – ее крошечная копия, хорошенький, с ямочками на щеках, и простила его. Какая отрада – обнаружить, что ребенок красив в тебя!

Семейство мужа привлекательностью похвастаться не могло, потомки всех флоридских обитателей, начиная с коренных тимукуа до испанцев, шотландцев, беглых рабов, индейцев-семинолов и пришлых северян-саквояжников; на вид сущие пережженные сухари. Салли угловата лицом и костлява. Гавейн – волосат, огромен и молчалив; по Хэмлину ходила шутка про то, что человек он только наполовину, отпрыск медведя, который подстерег его мать, когда та шла по двору к флигелю. Антуанетта, вообще-то прежде отдававшая предпочтение обходительным ходокам, гладким, напомаженным и откровенно богатым, прожив год в браке, обнаружила, что так увлечена мужем, что, когда он приходит домой ввечеру, она, как есть в одежде, вместе с ним встает под душ, словно в трансе.

Выросла Антуанетта на побережье Нью-Гэмпшира в кособоком доме-солонке, названном так по сходству с деревянной коробкой, в которой хранили соль. Пять младших сестер; зимой до того страшные сквозняки, что по утрам ей казалось, околеешь прежде, чем успеешь одеться. В ящиках комода срезанные пуговицы про запас и севшие батарейки. Печеная картошка шесть раз в неделю подряд. Как-то ехала в Смит, и проезд был оплачен до Смита, но там не смогла заставить себя сойти с поезда. Журнал, который кто-то забыл на соседнем сиденье, открылся на статейке про Флориду. Где деревья никнут от золотистых плодов, где солнце и изобилие. Где тепло. Где женщины с рыбьими хвостами, зелеными, волнистыми, в крапинку.

В общем, так оно было предопределено. Антуанетта доехала до конечной, до заповедника Уики-Вачи денег ей не хватило, добралась автостопом. Вошла в кабинет продюсера, тот окинул взглядом ее золотисто-рыжую до пояса гриву, ее округлые формы, на которые трудно было не обернуться, и бросил: «Годится».

Парадокс русалки: чтобы выглядеть ленивой и безмятежной, нужно много и усердно работать. Антуанетта улыбалась томно и ослепительно. Ламантины, проплывая, задевали ее, как свою, окуни-синежаберники покусывали за рыжие прядки. Но вода была ледяная, 74 градуса[1], течение сильное, а подача воздуха в легкие точно отрегулирована, чтобы обеспечивать то плавучесть, то погружение. Туннель, по которому русалкам требовалось проплыть, чтобы добраться до сцены, был черный и длинный, и порой они цеплялись за что-то там волосами, рискуя лишиться скальпа. Зрителей видеть она не могла, но сквозь стекло чувствовала тяжесть их взглядов. Включала внутренний жар, зажигала, заставляла поверить, что она русалка и есть. Но бывало, что улыбалась в зал, а сама думала о морских девах, какими их изнутри знала: не о наивной русалочке, которой сейчас притворялась, а о той, что отреклась от своего языка и от родимого дома – ради бессмертия. Той, что песней могла завлечь корабль на скалы и с лютой яростью наблюдать, как люди плюхаются в пучину и гибнут.

Разумеется, ходила и в номера, когда ее приглашали. Встречалась с актерами из телесериалов, комиками, бейсболистами и даже с тем вертлявым певцом, когда он успел уже выбиться в кинозвезды. Они обнадеживали, но обещаний не выполняли. Самолетов за ней не присылали. Тет-а-тетов с режиссерами не устраивали. Особняка на Беверли-Хиллз не предоставляли. Ей исполнилось тридцать. Тридцать два. Тридцать пять. Что ж, значит, славы ей не видать, поняла она, задувая свечи. Оставался только медлительный балет в холодной воде.

И тут в подводный театр заявилась Салли. Семнадцатилетняя, обожженная солнцем. Она сбежала из дому: хотелось жить! Хотелось чего-то поинтересней, чем молчаливый брат, который по восемнадцать часов в день торчал на своем заводике и являлся домой только поспать. Однако распорядитель русалочьего шоу лишь посмеялся над ней. Худющая, она тянула больше на угря, чем на наяду. Скрестив на груди руки, Салли уселась у него в кабинете на пол. Тогда, чтобы прекратить сидячую забастовку, он подрядил ее продавать хот-доги. И вот посреди представления она вошла с лотком в затемненный амфитеатр и остолбенела перед сверкающей витриной, в которой выступала Антуанетта в красном лифчике и с хвостом. В точке света. В сердцевине луча.

Пылкое внимание Салли устремилось к женщине за стеклом и осталось прикованным к ней – навеки.

Она сделалась на все руки, незаменима. Расшивала блестками парадные хвосты, в которых русалки позировали, научилась дышать через респиратор, чтобы соскребать водорослевый налет с внутренней стороны стекла. И год спустя, когда Антуанетта сидела в подводной гримерке и, согнувшись, скатывала с ног мокрый хвост, Салли подошла к ней и протянула рекламный листок Диснейленда, только что открывшегося в Орландо.

– Ты – Золушка, – прошептала она.

С Антуанеттой во всю жизнь еще не случалось, чтоб ее до такой степени понимали.

– Да! – сказала она.

Так и вышло. Ее упаковали в атласное платье с юбкой на обручах и в циркониевую тиару. На пару с новой подружкой, Салли, она сняла квартирку в апельсиновой роще. В черном бикини, в кроваво-красной помаде на губах Антуанетта загорала себе на балконе, когда Гавейн поднялся по лестнице с наследным креслом-качалкой в руках.

Он заполнил собой дверной проем: шесть футов восемь дюймов ростом, до того заросший, что борода слилась с шевелюрой, и до того одинокий, что женщины чуяли его неприкаянность, когда он проходил мимо. Его считали недалеким, тугодумом, но, когда ему было двадцать, родители погибли в автокатастрофе, оставив его с семилетней сестрой на руках, и он оказался единственным, кто в полной мере осознавал ценность семейного надела. Родительские сбережения он употребил на первоначальный взнос в постройку завода по розливу чистой холодной воды из источника, бьющего на участке. Продавать жителям Флориды то, что принадлежит им по праву рождения, возможно, граничило с аморальностью, но ведь это вполне законный американский способ зарабатывать деньги. Денег он накопил, а тратить не тратил. Но когда желание обзавестись женой совсем допекло, выстроил усадебный дом, обнесенный со всех сторон высокими коринфскими колоннами. Он слышал, что женам нравится, когда много белых колонн. Он ждал. Жены не объявились.

Потом позвонила сестра попросить, чтобы он привез в ее новое обиталище кое-что из родительского дома, и вот он здесь и забыл, как дышать, когда увидел Антуанетту, белолицую и фигуристую. То, что она-то не поняла, кто стоит перед ней, вполне извинительно. Бедный Гавейн с колтуном на голове и в замаранной рабочей одежде. Она коротко улыбнулась ему и улеглась снова под ласковые лучики солнца.

Салли зорко глянула на подругу, на брата – и услышала тот щелчок, с которым все сложилось паз в паз.

– Гавейн, – сказала она, – это Антуанетта. Антуанетта, это мой брат. У него несколько миллионов в банке.

Антуанетта поднялась на ноги, проплыла по комнате, сдвинула на лоб солнечные очки. Гавейн оказался так близко, что смог разглядеть, как ее зрачок поглощает ее радужку, и собственное свое отражение в получившейся черноте.

Спешно устроили свадьбу. Русалки Антуанетты, поблескивая хвостами, со ступеней церкви осыпали новобрачных горстями рыбьего корма. Суровые янки, родня невесты, стойко переносили жару. Для свадебного торта Салли вылепила марципановые фигурки: Гавейн одной рукой держал у себя над головой лежащую на спине Антуанетту – адажио, грандиозный финал шоу русалок.

В течение недели была спешно заказана мебель для дома, наняты слуги, бульдозеры расчистили площадку под бассейн. Благополучное существование обеспечено, денег столько, что непонятно, куда их девать; а все остальное, качеством соответствуя каталогу, Антуанетту устраивало.

Но если комфорт она приняла как должное, то вот любовь явилась сюрпризом. Гавейн покорил ее чистотой сердца и мягкостью обращения. Она принялась за него и, сбрив все лишнее, обнаружила отзывчивое лицо и ласковые губы. В очках в роговой оправе, которые она ему купила, в сшитых на заказ костюмах, он выглядел значительным, если уж не сказать красивым. Преобразившись, он улыбнулся ей через всю комнату. В этот момент искра в ее глазах вспыхнула пламенем.

Десять месяцев спустя случился ураган – сын.

Само собой разумеется, трое взрослых исполнились убеждения, что Лотто – особенный. Золотой.

Гавейн выплеснул на него всю любовь, которую копил столько лет. Дитя как комочек плоти, вылепленный из упований. Гавейн, которого всю жизнь называли тупицей, держа на руках своего сына, ощущал вес гения.

Салли, со своей стороны, занялась домашним хозяйством. Нанимала нянек и увольняла их за то, что они не она. Когда малыш перешел на прикорм, разжевывала банан или авокадо и совала тюрю ему в рот, будто бы он цыпленок.

И Антуанетта, едва получив от него ответную улыбку, все силы обратила на Лотто. На всю громкость включала ему Бетховена, выкрикивая заученные музыкальные термины. Записалась на заочные курсы по ранней американской мебели, греческим мифам, лингвистике – и рефераты свои зачитывала ему целиком. Пусть это измазанное кашкой дитя, на высоком стульчике сидя, воспримет хотя бы малую долю того, чем она его кормит, кто ж знает, что застрянет в детском мозгу?

Если ему суждено стать великим, а она уверена была, что так и есть, основу величия нужно закладывать прямо сейчас.

Поразительная память Лотто проявила себя, когда ему стукнуло два года. Антуанетта была довольна.

[Темный дар; все будет даваться ему легко, а это чревато леностью.]

Как-то раз Салли вечером перед сном прочла ему детское стихотворение, а утром он спустился в столовую, взобрался на стул и громко его прокричал. Гавейн изумленно ему похлопал, Салли вытерла глаза занавеской. «Браво», – холодно произнесла Антуанетта и, стараясь унять дрожь в руке, протянула чашку, чтобы ей налили еще кофе.

Салли стала читать на ночь стихи попространнее, утром мальчик их предъявлял. С каждым успехом в нем крепла уверенность, ощущение, что он идет вверх по невидимой лестнице. Когда служащие завода по разливу воды приехали с женами погостить на длинные выходные, Лотто тишком спустился с верхнего этажа и в темноте заполз под стол, за которым все ужинали. Сидя там, как в пещере, он рассматривал ноги, торчащие из мужских мокасин, и влажные, пастельных цветов ракушки женских трусиков, а потом выскочил, декламируя «Если» Киплинга, чем заслужил бурную овацию. Радость от аплодисментов посторонних людей была омрачена натянутой улыбкой Антуанетты и ее тихим «Отправляйся в постель, Ланселот» вместо похвалы. Она заметила, что он меньше старается, когда она его хвалит. Пуритане хорошо понимают, в чем ценность отсроченного вознаграждения.

Лотто рос в душных испарениях Центральной Флориды, рядом с дикими длинноногими птицами, в изобилии фруктов, которые можно срывать с дерева. С тех пор как выучился ходить, утро он проводил с Антуанеттой, а днем исследовал заросли кустарника, бьющие из песка холодные родники и болота, где аллигаторы, прячась в тростнике, зорко за ним следили. Лотто был маленький взрослый, говорливый и жизнерадостный. Мать еще на год оставила его дома, не пустив в школу, и до первого класса он не знался с другими детьми, поскольку Антуанетта считала себя выше обитателей городка, а дочери управляющего были костлявы и необузданны, и она знала, к чему такое приводит, – нет уж, спасибо.

В доме ему, не ропща, прислуживали: если он бросал полотенце на пол, кто-нибудь да поднимет, если проснулся аппетит в два часа ночи, еда появлялась как по волшебству. Все старались угодить, и Лотто, у которого иных образцов для подражания не было, тоже был рад угождать. Расчесывал волосы Антуанетте, позволял Салли брать себя на руки, даже когда стал почти с нее ростом, и подолгу молча сидел в кабинете с Гавейном, умиротворяясь спокойным добродушием отца и тем, что время от времени тот отпускал шутку, и веселость вспыхивала подобно солнечному лучу, так что все жмурились ослепленно. А Гавейн наполнялся счастьем, просто вспомнив, что на свете есть Лотто.

Однажды ночью, когда Лотто было четыре, Антуанетта вынула его из кроватки. Принесла на кухню, там насыпала в чашку какао-порошок, но воды добавить забыла. Он ел порошок вилкой, выгребал, что прилипнет, и слизывал. Они сидели в темноте. Антуанетта уже год как забросила все заочные курсы в пользу проповедника, вещавшего в телевизоре. На вид тот был как пенопластовый бюст, вырезанный ребенком и раскрашенный акварелью, а жена его сильно подводила глаза и укладывала волосы в вавилоны, которые Антуанетта копировала. Она еще и кассеты с проповедями заказывала, слушала их у бассейна в огромных наушниках через восьмидорожечный магнитофон. Наслушавшись, выписывала чеки на гигантские суммы, которые Салли сжигала в кухонной раковине.

– Дорогой, – прошептала ему той ночью Антуанетта, – мы здесь для того, чтобы спасти твою душу. Знаешь ли ты, что станется с неверующими, такими, как твой отец и твоя тетя, когда придет Судный день?

Дожидаться ответа она не стала. О, она пыталась пролить свет истины на Гавейна и Салли. Страстно хотела оказаться с ними в раю, но они лишь пятились, застенчиво улыбаясь. Что ж, придется им с сыном горестно наблюдать с облаков, как те двое вечно горят внизу. Но Лотто она спасет. Чиркнув спичкой, Антуанетта тихим, дрожащим голосом принялась читать «Откровение». Когда спичка погасла, она, продолжая читать, зажгла другую. Лотто смотрел, как огонь поедает тонкие деревянные палочки. Когда пламя подбиралось к пальцам матери, он чувствовал жар в своих собственных, будто это его обжигает. [Тьма, трубы, морские твари, драконы, ангелы, всадники и многоглазые чудища! на десятки лет они поселятся в его снах.] Он смотрел, как шевелятся красивые губы матери, как закатываются ее глаза.

С тех пор просыпаться он стал с ощущением, что за ним присматривают, наблюдают и непрестанно его судят. Сплошная церковь день напролет. Когда в голову являлись дурные мысли, он делал невинное лицо. Даже наедине с собой притворялся, играл роль, выступал, как на сцене.

Если б жизнь текла так и дальше, Лотто вырос бы обыкновенным умненьким баловнем. Еще один благополучный ребенок с обычными детскими печалями.

Но настал день, когда Гавейн, как по будням бывало, в половине четвертого пришел с работы на перерыв и длинной зеленой лужайкой направился к дому. Жена спала у глубокого края бассейна, раскрыв рот и подставив ладони солнцу. Он осторожно накрыл ее простыней, чтобы не обгорела, и поцеловал в пульс на запястье. На кухне Салли доставала печенье из духовки. Гавейн обошел дом, сорвал мушмулу, покатал кислый плод во рту и уселся на крышку колодца с насосом между кустами гибискуса, откуда видна была грунтовая дорога, и сидел, пока – комарик, букашка, богомол – не показался на велосипеде его сынок.

Это был последний день седьмого класса. Перед Лотто широкой, неспешной рекой растеклось лето. По телику повторят фильмы, которые он пропустил из-за школы, покажут «Придурков из Хаззарда» и «Счастливые дни». По ночам они будут ходить на озера, охотиться на лягушек с острогой. Предвкушение счастья заливало дорогу ликующим светом. Факт того, что у него сын, ошеломлял и сам по себе, но личность сына, какой она вышла на деле, представлялась Гавейну чудом. Сын был благороден, умен и красив, лучше людей, которые его сотворили.

Но внезапно мир сжался, свернулся вокруг его мальчика. Надо же. Невероятно. Все вокруг, почудилось Гавейну, исполнилось той пронзительной ясности, когда виден каждый атом.

Лотто слез с велосипеда, когда увидел отца на старом колодце. Тот похоже что задремал. Странно. Обычно Гавейн не спал днем. Мальчик замер. По стволу магнолии застучал дятел. По ступне отца проскочила ящерка. Лотто уронил велосипед, подбежал, обхватил руками лицо Гавейна и так громко, так истошно позвал его по имени, что, вскинув глаза, увидел, как бежит его мать, эта женщина, которая не бегала никогда, – бежит со всех ног с простыней и вопит на высокой ноте, стремительная, как пикирующая белая птица.

Мир проявился таким, каким был на деле.

Под ногами грозно чернела тьма.

Лотто однажды своими глазами видел, как разверзлась внезапно воронка и земля поглотила старый семейный флигель. Воронки, они повсюду.

Поторапливаясь песчаными тропками меж стволов пекана, он стыл от ужаса сразу и от того, что земля вот-вот уйдет из-под ног и он кувыркнется в черноту, и от того, что этого не случится. Прежние радости утратили свои краски. Аллигатор на болоте, в шестнадцать футов длиной, скормить которому он утаскивал из морозильника замороженных целиком цыплят, сделался просто ящерицей. Разливочный завод – просто еще одной здоровенной машиной.

Весь город видел, как вдову стошнило в азалии и как ее красивый сынок поглаживал мать по спине. Те же высокие скулы, золотисто-рыжие волосы. Красота акцентирует скорбь, бьет прямо в сердце. Хэмлин оплакивал вдову и ее сына, а не грузного Гавейна, своего собрата и соотечественника.

Но рвало ее не только от горя. Антуанетта снова была беременна, ей прописали постельный режим. Месяцами город следил за тем, как подъезжали на шикарных машинах женихи в черных костюмах, с портфелями, следил и гадал, кого же она предпочтет. Кто не захочет себе в жены вдову столь богатую и привлекательную?

Лотто тонул, шел ко дну. Он пытался забросить учебу, но учителя привыкли считать его отличником и в поддавки не играли. Пытался слушать с матерью, держа ее за отекшую руку, религиозные передачи, но Бог его раздражал. Укоренились в памяти только зачатки: притчи, моральная стойкость, стремление к чистоте.

Антуанетта целовала его в ладонь и отпускала, лежа в своей постели, вялая, как морская корова. Ее чувства покоились под землей. На все вокруг она смотрела словно из далекого далека. Толстела себе да толстела. И наконец раскололась, словно огромный плод. Из нее выпало зернышко, крошка Рэйчел.

Когда Рэйчел кричала ночью, Лотто первым вставал к ней, садился в кресло и кормил смесью, покачивая. Она помогла ему пережить первый год, сестричка, которая была голодна, а он обладал возможностью насытить ее.

Физиономия у него покрылась угревой сыпью, прыщами, горячими и пульсирующими под кожей; он перестал быть красавчиком. Наплевать. Девчонки и так из кожи вон лезли, чтобы поцеловаться с ним, то ли из жалости, то ли потому, что богат. Он сосредотачивался на мягких, илистых девичьих ртах (виноградная жвачка и горячий язык) и так избавлялся от ужаса, который в нем обитал. Вечеринки с поцелуями по углам, в парках ночью. Он возвращался домой по темной Флориде, крутя педали быстро, как только мог, стремясь обогнать, опередить печаль, но печаль всегда была прытче и легко овладевала им снова.

Через год и день после смерти Гавейна четырнадцатилетний Лотто спустился на рассвете в столовую. Думал взять с собой пяток сваренных вкрутую яиц, чтобы подзаправиться по пути в город, где его ждала Трикси Дин, родители которой уехали на выходные. В кармане у него лежал баллончик аэрозоля от коррозии, на основе уайт-спирита. Парни в школе сказали, смазка – это важно.

– Милый, у меня новости, – донесся из темноты голос матери.

Он вздрогнул и, включив свет, увидел ее в черном костюме на дальнем конце стола, с зачесанными вверх волосами, коронующими ее, как пламя.

«Бедная Мувва, – подумал он. – Неухоженная какая. Растолстела. Думает, мы не знаем, что она так и сидит на болеутоляющих, которые стала принимать после Рэйчел. Думает, для нас это тайна. Нет».

Несколько часов спустя Лотто стоял на пляже, пытаясь сморгнуть слезы. Мужчины с портфелями были адвокаты, никакие не женихи. Все пошло прахом. Слуг больше нет. Кто будет все делать за них? Усадьба, детство, разливочный завод, бассейн, Хэмлин, где его предки жили века, – все, все пропало.

Призрак отца исчез. Продан за несусветную сумму.

Район, куда они съехали, был, вообще говоря, неплохой, Кресчент-Бич, но домик крошечный, розовый, стоял на сваях над дюнами, как бетонный кубик «лего» на ножках. Внизу все заросло пальмами, и пеликаны плаксиво переговаривались на горячем соленом ветру. Пляж такой, что можно гонять на машине. Пикапы, из которых ревел трэш-метал, прятались в дюнах, но в доме их было слышно.

– Вот это вот? – переспросил он. – Да ты могла бы купить сто миль пляжа, Мувва. Почему мы должны жить в этой коробке? Почему здесь?

– Дешево. Плюс потеря права выкупа, – с улыбкой мученицы произнесла мать. – Деньги ведь не мои, милый. Они твои и твоей сестры. Все в доверительном управлении на ваши имена.

Но что за дело ему до денег? Деньги он ненавидел. [Всю жизнь старался не думать о них, предоставляя другим беспокоиться, а сам считал, что у него и так всего вдоволь.] Деньги не были ни отцом, ни отцовской землей.

– Это кощунство, – сказал Лотто, рыдая от ярости.

Мать взяла в руки его лицо, стараясь не коснуться прыщей.

– Нет, милый, – лучезарно улыбнулась она. – Это свобода.

Лотто злился. Одиноко сидел на песке. Тыкал палками в дохлых медуз. Пил коктейли с замороженным соком у круглосуточного магазинчика при автозаправке на прибрежном шоссе А1А.

А потом подошел за горячей лепешкой тако к киоску, где обедали крутые ребята, он, этот мини-яппи в футболке поло, шортах «мадрас» и туфлях «доксайдерс», хотя нравы тут были такие, что девушки ходили по магазинам в бикини, а парни оставляли рубашки дома, пусть мускулы бронзовеют. В нем уже было шесть футов росту, а в конце июля четырнадцать превратится в пятнадцать. [Он был Лев, что полностью его объясняет.] Локти и коленки в ссадинах, волосы на затылке в вихрах. Несчастная, вся в угрях кожа. Растерянный, сбитый с толку, наполовину осиротевший, он вызывал желание обнять, утешить и приласкать. Девчонки обратили внимание, подкатили, стали спрашивать, как зовут, но он был слишком подавлен, чтобы интересничать, и они отстали.

Он ел сам по себе за столом для пикника. К губе прилипла соринка кинзы, что рассмешило прилизанного мальчика-азиата. Рядом с азиатом девчонка: грива с начесом, глаза подведены стрелками, губы в красной помаде, в бровь вколота английская булавка, а в носу блестит якобы изумруд. Она так в упор пялилась, что у Лотто зазудело в ногах. Стало ясно, хоть он не понял, с чего, что она очень даже по сексу. Рядом с ней сидел толстый мальчик, очкастый, с хитроватым лицом, ее близнец. Азиата звали Майкл, а рьяную девочку – Гвенни. Толстый был у них главным. Его звали Чолли.

В тот день там был еще один Ланселот, коротко Лэнс. Так уж совпало. Лэнс был недокормленный, тощий, бледный, похоже, из-за недостатка овощей в рационе. Ходил он, притворяясь, что хромоног, в шляпе набекрень и футболке такой длины, что со спины она мешком свисала ему ниже колен. Шлепая ртом в такт шагам, он отправился в туалет, а когда вернулся, то от него воняло. Кто-то, стоя сзади, дал ему пинка, и из-под футболки вывалилась маленькая какашка. Кто-то выкрикнул:

– Лэнс обосрэнс! – это ходило по кругу некоторое время, пока кто-то другой не вспомнил, что среди них есть еще один Лэнс, уязвимый, новенький, хлопающий глазами, чудной на вид, и к Лотто пристали:

– Что, малец, мы тебя обосраться как напугали?

– Как там тебя полностью кличут, а? Сэр Лансепоп?

Он ссутулился, бросил, что не доел, и поплелся прочь. Близнецы с Майклом догнали его под финиковой пальмой.

– Это настоящее поло? – спросил Чолли, щупая рукав Лотто. – Если да, то восемьдесят баксов за штуку.

– Чолл! – шикнула на него Гвенни.

– Позор консьюмеризму, – сказал Лотто, дернув плечом, и добавил: – Да подделка, я думаю, – хотя это явно было не так.

Они всмотрелись в него.

– Интересно, – сказал Чолли.

– Он клевый, – сказал Майкл.

Оба перевели взгляд на Гвенни, которая, щурясь на Лотто, сузила глаза так, что они превратились в щелочки, обрисованные размазанной тушью.

– Ну, ладно, – вздохнула она. – Думаю, мы можем его принять.

Когда она улыбалась, на щеке возникала ямочка.

Они были чуть постарше, перешли в одиннадцатый класс. Они знали то, чего не знал он. С того дня смысл жизни сместился к пляжу, пиву, наркотикам; он украл у матери обезболивающие, чтобы разделить их с друзьями. Днем скорбь по отцу притуплялась, ночью он просыпался в слезах. Наступил день рождения, он открыл поздравительную открытку и нашел в ней сумму, которая выдавалась ему еженедельно; пятнадцатилетний подросток счел это ужасно глупым. Лето протянулось вглубь учебного года, начало девятого класса осталось в памяти развеселой легкой гульбой. После уроков неизменно пляж допоздна.

– Попыхти этим, – говорили друзья. – Покури это.

Он пыхтел, курил, на короткий срок забывался.

Из трех новых друзей самой интересной была Гвенни. В ней что-то будто сломалось, но никто не хотел рассказать ему, что. Она переходила четырехполосное шоссе где и когда хотела; в магазинах запихивала себе в рюкзак баллончики со взбитыми сливками[2]. Она казалась ему дикой, неодомашненной, хотя близнецы жили на ранчо, в полной семье, у них было двое родителей, а в школе Гвенни в своем одиннадцатом три предмета изучала по программе повышенной сложности. Гвенни вздыхала по Майклу, Майкл хватал за коленку Лотто, когда другие не видели, а Лотто спал и видел, как разденет Гвенни и заставит ее себя трогать; как-то темным вечером он взял ее за холодную руку, и она руки не отняла, он сам сжал ее и отпустил. Иногда они все виделись ему как бы с высоты птичьего полета: круг за кругом гоняются друг за другом, и только Чолли особняком, мрачно наблюдает за бесконечным кружением, изредка пробуя встрять.

– Знаешь, – как-то сказал он Лотто, – мне кажется, до тебя у меня не было ни одного настоящего друга.

Они были в игротеке в пассаже, рубились в видеоигры и философствовали: Чолли – наслушавшись кассет, которые взял в Армии спасения, а Лотто – начитавшись учебника для девятого класса, который мог цитировать, не разбирая смысла. Лотто оглянулся, услышав эти слова, и увидел отражение колобка Пакмана в жирном блеске на лбу и на подбородке Чолли. Тот поправил очки и отвел глаза.

Лотто растрогался.

– Ты тоже мне нравишься, – сказал он, сам и не зная, что это правда, пока не проговорил вслух: Чолли, с его неуклюжестью, одинокостью и природной тягой к деньгам, напоминал Лотто отца.

Такая необузданная жизнь длилась только до октября. Всего несколько месяцев, а потом резкая перемена.

Вот он, поворотный момент, ранний вечер субботы.

Они на пляже с утра. Чолли, Гвенни и Майкл заснули на красном одеяле. Прожаренные солнцем, просоленные океаном, во рту кисло от пива. Бекасы и пеликаны, чуть подальше цапля-удильщик выхватила из воды золотистую рыбку длиной в фут. Лотто все смотрел и смотрел, пока не сложилась перед глазами картинка, которую он видел в книге: красного цвета море и кремнистая дорожка, воткнутая в него, как загнутый язычок колибри[3].

Лотто поднял лопатку, забытую каким-то ребенком, и начал копать. Кожа стянута, будто намазана резиновым клеем; ожоги печет, но мускулы под ними радуются движению. Сильное тело – блаженство. Море шипело и рокотало. Понемногу проснулись и остальные трое. Гвенни поднялась на ноги, шлеп-шлеп лямки бикини. Господи, он бы вылизал ее всю, от макушки до пальчиков на ногах. Она глянула, чем он там занят, – и поняла. Крутая девчонка, с пирсингом и татушками, как у уголовников, которые сама сделала, булавками и чернильной ручкой, и глаза ее переливаются через подводку. Опустилась на колени и локтями взялась разгребать песок. Из грузовичка пляжной охраны Чолли и Майкл стащили лопаты. Майкл вытряхнул на ладонь амфетамин из пузырька, который он спер у матери, и каждый по таблетке слизнул. Копать стали по очереди, сцепив зубы.

Четверо неблагополучных детей в начале октября, сквозь сумерки в темноту. Неспешно всплыла луна, пустив по воде белую струйку. Майкл собрал плавник, развел костер. Бутерброды, присыпанные песком, они давно съели. Ладони в кровавых волдырях. Это было неважно. В самое сокровенное место, в зародыш спирали, они опрокинули боком вышку спасателя, зарыли ее и плотно утоптали песок. Стали угадывать, один за другим, что Лотто держал в голове, затевая эту скульптуру: моллюска-наутилуса, побег папоротника, галактику? Нить, свисающую с веретена? Силы природы, совершенные в своей красоте и эфемерные совершенно? Они гадали, а он стеснялся сказать: «время».

Он проснулся тогда с пересохшим языком и с намерением сделать абстрактное конкретным, воплотить то, что сейчас во сне понял: время так и устроено, оно – спираль.

Бесполезность усилий и недолговечность трудов соответствовали задаче.

Океан подступал все ближе. Лизал им ноги. Толкался во внешнюю стенку спирали, прокладывал путь внутрь. Когда вода размыла песок и показались внизу перекладины вышки спасателя, белые, словно кость, что-то сломалось, и осколки разлетелись по будущему.

[Этот день извернется дугой и все-все собой озарит.]

Уже на следующую ночь это все и закончилось. Чолли, раздухарившись под кайфом, в темноте спрыгнул все с той же вышки спасателя, снова водруженной стоймя. На мгновение его силуэт обрисовался на фоне полной луны, но затем он приземлился – под отвратительный хруст кости. Ногу сломал. Майкл спешно повез его в больницу, оставив Гвенни и Лотто на неосвещенном пляже, на холодном осеннем ветру. Гвенни взяла Лотто за руку. Он почувствовал, как по коже побежали мурашки: пришел час, он вот-вот расстанется с девственностью. Она уселась на руль его велика, и они двинули на вечеринку, в какой-то заброшенный дом на болоте.

Там попили пивка, наблюдая, как ребята постарше тусят вокруг большого костра, а потом Гвенни потащила Лотто по дому. Свечи в жестянках на подоконниках, на полу матрасы, блики на коленках, плечах и ягодицах. [Зов плоти! Вечная история, обновляемая молодыми телами.]

Гвенни распахнула окно, они вылезли и уселись на крыше веранды. Она что, плакала? Тушь расползлась по скулам, пугая потеками. Она первая приникла губами к его губам, и у Лотто, который не целовался с тех пор, как обосновался на пляже, знакомо потекла по жилам раскаленная лава.

Веселились вокруг шумно.

Оттолкнув, она уложила его спиной на шершавый толь. Он смотрел на ее светящееся лицо, а она приподняла юбку, сдвинула вбок ластовицу, и Лотто, который всегда, всегда был готов включиться в самые неожиданные фантазии на тему – след кулика на песке намекал ему на промежность, галлонные бутыли молока приводили на ум сиськи, – оказался не готов к такому стремительному началу.

Ну и ладно. Гвенни запихнула его в себя, хотя сама была сухая совсем. Он прикрыл глаза и стал думать о манго и о папайе, фруктах терпких и сладких, сочащихся соком, а потом стало не до того, он застонал, и все тело его растеклось в мед, а Гвенни глянула на него, и на искусанных губах у нее разрослась улыбка, и она закрыла глаза и отдалилась куда-то, и чем больше она отдалялась, тем сильнее стремился к ней Лотто, словно гнался за лесной нимфой. Припомнив тайные уроки порножурналов, он перевернул ее, поставил на локти и колени, и она посмеивалась над ним, глядя через плечо, а он закрыл глаза и вломился, почувствовал, как она выгнулась, словно кошка, зарылся пальцами в ее волосы, – и вот тогда заметил рвущееся из окна пламя. Но остановиться не мог. Никак. Понадеялся просто, что дом продержится, выстоит, пока Лотто не кончит. О, что за кайф, это его стихия. Вокруг все трещало и обжигало, обдавало жаром, как солнце, Гвенни содрогалась под ним, и – раз-два-три! – он взорвался внутри нее.

И тут же закричал ей на ухо: уходим, уходим, бежим! Даже оправляться не стал, а подполз к краю крыши и спрыгнул в заросли саговых пальм внизу. И Гвенни слетела к нему, распустив юбку тюльпаном. Они выползли из кустов – у него стручок свисал из ширинки – навстречу ехидным аплодисментам пожарных.

– Отличная работа, Ромео, – сказал один из них.

– Ланселот, – прошептал он.

– Зови меня Дон Жуан, – сказал полицейский, защелкивая наручники сначала на Лотто, а потом и на Гвенни.

Ехать было недалеко. Она даже не глянула на него. Он больше никогда ее не увидит.

Потом была камера с вонючим, как тролль, унитазом в углу, лампочка под потолком, которая шипела-шипела и наконец лопнула на рассвете, осыпавшись стеклянным дождем, и Лотто ползал по полу, выискивая осколок, который сгодился бы вместо бритвы.

Дома. Унылое личико Салли, Рэйчел с пальцем во рту, приникшая к Лотто. Ей только год, а уже скрутило всю от тревоги. Решено: они упрячут его подальше от этого хулиганья, от малолетних преступников. Антуанетта прикрыла за собой дверь, хрустнула пальцами и подняла телефонную трубку.

Наличные смажут какое угодно колесо. К вечеру все было сделано. К вечеру он уже поднимался по трапу в самолет. Оглянулся. Салли с Рэйчел на руках, обе плачут. Антуанетта стоит, уперев руки в бока. Лицо перекошено. Злится, показалось ему. [Он ошибался.]

Люк закрылся за Лотто, мальчиком, изгнанным за грехи.

Ничего не осталось в памяти от перелета на север, только оцепенение. Проснуться утром, в окне солнце и Флорида, а улечься спать в тот же день в холодном мраке Нью-Гэмпшира! Общежитская спальня смердела немытыми ногами. Живот сводило от голода.

В тот вечер в столовой за ужином ломоть тыквенного пирога влепился ему в лоб. Он поднял глаза и увидел, что парни смеются над ним. Кто-то крикнул: «Бедный тыквенный пай!» Кто-то еще: «Бедный пай из Флориды!» И еще кто-то: «Пай из ебеней!» – вызвав гуще всего ржание. В общем, так его и прозвали. Он, всю свою жизнь ходивший повсюду в зной и жару так, будто все вокруг принадлежало ему [он и был там хозяином, точно], теперь, втянув голову в плечи, неуверенно ставил ногу на промерзлый асфальт. Пай-Из-Ебеней, деревенщина для этих мальчиков из Бостона и Нью-Йорка. Прыщавый, утративший свою детскую миловидность, слишком длинный, слишком худой. Южанин, особь второго сорта. Богатство, которое когда-то выделяло его, между богатых не значило совсем ничего.

Он просыпался перед рассветом, дрожа, спускал ноги с кровати, глядел, как светлеет в окне. «Фа-тум, фа-тум», – стучало сердце. Кафетерий, холодные блинчики и недоваренные яйца, потом – по схваченной льдом земле к часовне.

Он звонил домой каждое воскресенье в шесть вечера, но Салли не была расположена поболтать, Антуанетта нигде не бывала и мало что могла сообщить, кроме того, что ей сказали по телевизору, а Рэйчел еще слишком мала, чтобы составить связное предложение. Минут через пять приходилось класть трубку. Снова темное море, в котором плыть до следующего звонка.

Тепла в Нью-Гэмпшире не водилось. Даже с неба несло холодом, как от жабы. В половине шестого, когда открывался тренажерный зал, Лотто шел к джакузи у бассейна, выжарить лед из костей. Витал в пару, представляя, как друзья покуривают на солнце. Будь с ним Гвенни, они перепробовали бы уже все мыслимые способы спаривания, даже апокрифические. Один Чолли ему писал, хотя редко что-то длинней шутки на порнооткрытке.

Лотто подумывал о балках спортзала, они были на высоте футов в пятьдесят, не меньше. Прыжок ласточкой на мелководье положит всему конец. Или нет, лучше залезть на крышу обсерватории, обвязать шею веревкой и спрыгнуть. Нет. Пробраться в хозблок, набрать порошков, которыми чистят ванные, наесться их, как мороженого, пока внутренности не вспенятся и не полезут наружу. В воображении уже присутствовал момент театральности.

Приехать домой ни на День благодарения, ни на Рождество ему не разрешили.

– Я что, до сих пор наказан? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал по-взрослому ровно, но сорвался.

– Ну что ты, милый, – ответила Салли. – Это не наказание. Твоя мама хочет, чтобы у тебя была лучшая жизнь.

Лучшая жизнь?! Да его зовут здесь Пай-Из-Ебеней! Не приученный сквернословить, он даже пожаловаться домашним, что за прозвище ему дали, не мог. Одиночество взвыло громче. Тут все занимались спортом, его определили грести в восьмерке новичков, так что ладони пошли волдырями, которые затвердели в мозоли, себе же броней.

Его вызвал декан. До него дошло, что у Ланселота проблемы. Оценки отличные, не тупой. В чем дело? У декана брови были как те гусеницы, что за ночь могут сожрать целую яблоню. Да, сказал Лотто, да, мне здесь плохо. Хм, хмыкнул декан. Парень хорошего роста, неглуп и богат. [И белый.] Такие парни, как он, рождены стать лидерами. Возможно, предположил декан, если купишь специальное мыло для лица, то займешь на ступеньках место повыше? У него есть приятель, кстати, который мог бы выписать рецепт, – и принялся искать блокнот, чтобы дать телефон. В открытом ящике знакомо блеснул маслянистый бок пистолета. [Прикроватная тумбочка Гавейна, кожаная кобура.] Только это и видел Лотто перед собой, когда, спотыкаясь, влачил свои дни дальше: промельк пистолета, тяжесть которого он ощущал в руках.

В феврале на уроке английской литературы дверь класса открылась, и вошел уродец в красной накидке. Правда, личико как у гусеницы. Тестоватое, жирно блестит, редкие волоски. По классу пробежался смешок. Сбросив свою накидку, коротышка написал мелом на доске «Дентон Трэшер». Закрыл глаза, и когда открыл, лицо его было искажено болью, а руки вытянуты так, будто он держит перед собой что-то тяжелое. Корделию.

Вопите, войте, войте! Вы из камня!

Мне ваши бы глаза и языки —

Твердь рухнула б!.. Она ушла навеки…

Да что я, право, мертвой от живой

Не отличу? Она мертвее праха.

Не даст ли кто мне зеркала? Когда

Поверхность замутится от дыханья,

Тогда она жива.[4]

Тишина. Никаких смешков. Класс замер.

А у Лотто неведомое ему прежде местечко внутри высветилась, зажглось. Вот он, ответ на все вопросы. Ты можешь отставить себя, отстранить, превратиться в того, кто не ты. Можешь заткнуть рот самому страшному в мире – комнате, полной злых мальчишек. После смерти отца у Лотто перед глазами все расплылось. В этот момент к нему вернулась острота зрения.

Пришелец тяжко вздохнул и снова обратился собой.

– Ваш учитель подхватил какую-то хворь. Плеврит. Или менингоэнцефалит. Я буду вместо него. Я – Дентон Трэшер. А теперь скажите-ка мне, мальцы, что вам задано прочитать?

– «Убить пересмешника», – прошептал Арнольд Кэбот.

– Господи, спаси и помилуй, – пробормотал Дентон Трэшер, подхватил мусорную корзину и прошелся по рядам, сбрасывая в нее книжки в мягкой обложке. – Стоит ли забивать голову обычными смертными, когда едва подступился к Барду! Нет уж, пока я тут, вы будете потеть над Шекспиром. И они еще смеют называть это прекрасным образованием! Да если так дальше пойдет, через двадцать лет нами будут править японцы. – Он присел на край стола, упершись руками в бедра у паха. – Прежде всего, – сказал он, – объясните-ка мне, в чем разница между трагедией и комедией.

– Серьезность и смех, – сказал Франсиско Родригес. – Весомость и легкость.

– Неверно, – сказал Дентон Трэшер. – Обман зрения. Разницы нет. Всего лишь вопрос видения. Повествование – это панорама, а драма – то комедия, а то трагедия. Все зависит лишь от того, как оформить то, что ты видишь. Вот смотрите. – Он сложил пальцы в рамку и стал водить ею по классу, пока не остановился на Повидле, печального вида мальчике с шеей, которая болталась в воротнике.

Дентон проглотил то, что собирался сказать, и передвинул свою рамку на Сэмюэла Харриса, шустрого, всеми любимого мулата, рулевого той лодки, где Лотто был гребцом, и сказал:

– Трагедия!

Класс грохнул, и Сэмюэл хохотал громче всех; его вера в себя была как стена ветра. Дентон Трэшер передвинул рамку так, что в ней появилось лицо Лотто, и Лотто со своей стороны увидел, как тот смотрит на него своими глазами-бусинками.

– А это комедия, – провозгласил Трэшер.

Лотто смеялся со всеми, но не потому, что стал героем инсценировки, а из благодарности к Дентону Трэшеру. Тот открыл ему театр. Вот он, единственный способ, которым Лотто сможет существовать в этом мире.

Он сыграл Фальстафа в весенней постановке, но, когда смыл грим, в него снова вползло его собственное жалкое «я».

– Браво! – воскликнул Дентон Трэшер на прочтенный в классе монолог из «Отелло», но Лотто лишь скривил губы в полуулыбке и отправился на свое место.

В тренировочном заезде его восьмерка новичков опередила сборную по академической гребле, и Лотто повысили до загребного, который задает ритм. Но в душе царило уныние, даже когда распустилась листва и вернулись птицы.

В апреле Салли позвонила, в слезах. Лотто нельзя приехать домой на лето. «Есть… опасности», – сказала она, и он понял: она про то, что его друзья всё еще вьются поблизости. Он представил, как Салли, за рулем, видит, что они идут по шоссе и как ее руки сами собой направляют машину на них наехать. А ему так хотелось обнять сестру; она выросла, она даже не вспомнит его. Хотелось съесть что-то, приготовленное руками Салли. Вдохнуть запах духов матери, услышать, как мечтательным своим голоском она рассказывает о Моисее или Иове так, будто то были люди, которых она знала лично. «Пожалуйста, – прошептал он, – я очень прошу, я даже из дому не выйду!» И Салли сказала ему в утешение, что летом они втроем его навестят и съездят все вместе в Бостон.

Флорида в воображении представилась пылающим солнцем. Ослепнешь, если взглянешь в упор. Детство скрылось за пламенем, не разглядеть.

Он в отчаянии повесил трубку. Оставшийся без друзей. Всеми покинутый. Взвинченный жалостью к самому себе.

План сложился за ужином, после битвы шоколадными брауни с мятой.

Дождавшись, когда стемнеет и цветы на деревьях станут как бледные мотыльки, Лотто вышел на улицу.

В административном здании – кабинет декана, в кабинете – письменный стол, в ящике стола – пистолет. Он представил, как декан утром откроет дверь, увидит брызги, как отшатнется и сделает шаг назад.

Салли и мать, они взорвутся от горя. Отлично! Он и хотел, чтоб они рыдали все оставшиеся им дни. Он хотел, чтобы и умирали они, рыдая, коря себя за то, как с ним поступили. Колебался он, только думая о сестре. Да, но она совсем маленькая. Она и знать не будет, что потеряла.

Здание стояло темной глыбой. Он нащупал дверь – та оказалась не заперта и от толчка открылась. Удача сопутствовала ему. [Кто-то сопутствовал.] Рискнуть включить свет он не смел. Шел, ведя рукой по стене: вот доска объявлений, вешалка для верхней одежды, опять доска объявлений, дверь, стена, дверь, угол. Край огромного черного пространства, которое было просторным холлом. Он мысленно увидел его, освещенное дневным светом: двойная изогнутая лестница в дальнем конце. Узкий балкончик опоясывает второй этаж, увешанный портретами корпулентных белых мужчин. Со стропил свисает старинная весельная лодка. Днем свет в верхних окнах перемещается от одного к другому. Сейчас, ночью, окна сочились чернотой.

Он закрыл глаза. Он храбро дойдет до конца. Шаг, другой. Приятно пружиня по ворсу ковра, радуясь головокружительной пустоте впереди, он бодро сделал еще три шага бегом.

Его ударило по лицу.

Он свалился на четвереньки, проскреб пальцами ворс. Его снова ударило, по носу. Он поднял руку, но над ним ничего не было; нет, вот оно снова. Он подался назад, чувствуя, как что-то проскользнуло над ним. Перехватил это что-то. Вцепившись в него, ощутил ткань. Ткань поверх дерева, нет, это не дерево, пенопласт на стальной основе, нет, не пенопласт, пудинг под твердой коркой? Ниже что-то кожаное. Шнурки? Ботинок? Его стукнуло по зубам.

Он отполз, встал – откуда-то донеслось визгливое похоронное причитание, – вслепую двинулся наугад вдоль стены, целую вечность спустя нащупал выключатель и в ярком, ужасающе ярком свете увидел подвешенную к потолку лодку, перекошенную носом вперед, и на ней болталась самая жуткая елочная игрушка на свете. Мальчик. Мертвый мальчик. С синим лицом. Язык наружу. Очки съехали набок. Еще миг, и пришло узнавание: ох, да это же бедный Повидло! Свисает с носа стреловидной восьмерки. Забрался в нее, завязал петлю. Спрыгнул. По рубашке размазан мятный брауни с ужина. Из Лотто вырвался и угас стон. Он опрометью пустился бежать.

Когда полиция и скорая помощь уехали, явился декан. Принес Лотто пончики и какао. Брови выплясывали у него по лицу под тяжкие думы о судебных исках, эпидемии самоубийств и утечке в газеты. Он высадил Лотто у общежития, но, когда задние огни скрылись из виду, Лотто снова вышел на воздух. Невмочь было остаться рядом с парнями, которые сладко дрыхли себе под беспокойные сны про девчоночью анатомию и летнюю стажировку.

Колокол часовни пробил три пополуночи, когда Лотто вдруг осознал, что сидит на сцене в актовом зале.

Обширный полукруг кресел хранил на себе отпечатки тел. Он достал косяк, который рассчитывал выкурить перед тем, как засунуть в рот дуло. Все впустую, все псу под хвост.

Справа от сцены раздалось легкомысленное посвистывание. Из кулис появился Дентон Трэшер, без очков, в потрепанной клетчатой пижаме, с несессером в руке.

– Дентон? – спросил Лотто.

Тот вглядывался в темноту, прижимая футляр к груди.

– Кто тут? – спросил он.

– «Нет, сам ответь мне; стой и объявись»[5], – сказал Лотто.

Неслышным шагом Дентон подошел к краю сцены.

– А, это ты, Ланселот. Напугал меня до смерти. – Кашлянул и спросил: – Сдается мне, я слышу знойный запах каннабиса?

Лотто вложил косяк в протянутую ладонь, и Дентон сделал затяжку.

– Что это вы тут в пижаме? – спросил Лотто.

– Вопрос в том, дорогой мой, что это тут ты! – Уселся рядом с Лотто и, криво усмехнувшись, добавил: – Неужто искал меня?

– Нет, – сказал Лотто.

– А, – сказал Дентон.

– Но вы так и так здесь, – сказал Лотто.

Когда косячка не осталось, Дентон сказал:

– Экономлю. Захватил костюмерную. Я смирился с нищенской старостью. Тут еще не так плохо. Хоть клопов нет. И мне нравится бой часов.

Как по команде, пробило три тридцать, и они рассмеялись.

Лотто сказал:

– Я сегодня вечером нашел мальчика, который повесился. Убил себя. Подвесил.

Дентон замер.

– О боже, – сказал он.

– Я его толком и не знал. Все звали его Повидло.

– Гарольд! – сказал Дентон. – Бедняга. Я пытался разговорить его, но он был слишком зажат. Вы, мальчишки, совсем не знаете жалости. Дикари. Нет, только не ты, Лотто. Я не про тебя, нет. Мне так жаль, что тебе выпало первым его увидеть.

У Лотто перехватило горло, и он увидел, как сам свисает с носа лодки, раскачивается, пока не откроют дверь, не зажгут свет. Увидел и осознал вдруг, что, если б даже прокрался по лестнице, нашел кабинет декана незапертым, выдвинул ящик и взял пистолет в руку, что-то в нем все равно воспротивилось бы. Так это закончиться не могло. [Точно. Его время тогда не пришло.]

Дентон Трэшер обнял Лотто и вытер ему лицо подолом пижамы, обнажив поросший пушком белый живот, и Лотто, укачиваемый на краю сцены, вдыхал запах гамамелиса, листерина и ткани, которую неплохо было бы почаще стирать.

Это дитя, Ланселот, на коленях у Дентона. Совсем мальчик еще, он плачет, с грани свежего горя скатываясь к тому, что лежит глубже. Дентона это страшит. Четыре утра. Славный Ланселот, такой одаренный, даже, пожалуй, слишком, пусть Дентон и распознал в нем редкую искру. Он и внешне многое обещает, хотя есть намек, что нечто важное из обещанного было и улетучилось, оставив после себя шрам, – это странно, ведь мальчику не больше пятнадцати. Что ж, привлекательность, возможно, вернется. Возможно, лет через десять он станет неотразим, возмужает, взрастит здоровенное до нелепости тело: уже сейчас, когда он на сцене, чувствуется мощь прирожденного актера. Хотя в мире, Дентону ли не знать, прирожденных актеров избыток, полным-полно.

Господи, часы бьют уже половину пятого, а они так и сидят тут, это просто безумство.

Справиться с таким горем Дентон не мог. Слишком слаб.

[Горе – удел сильных, они пользуются им как топливом на обогрев.]

Что, так и буду сидеть здесь с мальцом во веки веков, терзался он. На ум пришло только одно средство, способное остановить этот поток слез, и, недолго думая, он усадил дитятко прямо, порылся у него в коленях и выудил из джинсов удивленного бледного червяка. Во рту тот впечатляюще подрос, слава богу, и этого хватило, чтобы слезы затихли. Эстафетная палочка молодости! И по-юношески проворная. Но все, эта слишком твердая плоть уже плавилась, таяла, истекала горячей росой…

Дентон Трэшер вытер рот, сел. Что он наделал? Глаза мальчика скрылись в тени: «Я – спать», – прошептал он и помчался между рядами, к дверям, вон. Жаль-жаль, подумал Дентон. И как это театрально, что придется бежать ночью. Он будет скучать по этому месту. Сокрушаться, что не видит, как Ланселот растет и мужает. Он встал и раскланялся. «Благословен будь», – сказал он огромному пустому театру и направился в костюмерную паковать вещи.

Сэмюэл Харрис, встав пораньше на тренировку, глянул в окно и увидел, как по темному двору бежит Пай-Из-Ебеней, бежит и лицо у него кривится от плача. Бедолага, как прибыл в школу в середине осеннего семестра, так и не может обжиться, киснет от тоски, прямо сочится печалью. Сэмюэл был рулевым в той же команде, что Пай, почти каждый день устраивался у него в коленях, и несмотря на то, что Пай считался в некотором роде изгоем, Сэмюэл к нему присматривался: шесть футов три дюйма росту и всего сто пятьдесят фунтов весу, он был какой-то оцепенелый, а щеки – как куски отбивной. По всему выходило, доведет себя до греха.

Услышав, как Лотто топает вверх по лестнице, Сэмюэл распахнул дверь и втащил его в свою комнату, накормил овсяным печеньем, которое мама присылала из дома, и под это дело выудил всю историю. О боже, Повидло! Лотто сказал, что после полиции еще несколько часов просидел в актовом зале, пытался прийти в себя. Он, похоже, хотел добавить что-то еще, но подумал и воздержался. Сэмюэл, представив, как в этом случае поступил бы его отец, сенатор, натянул на лицо мужественно-угрюмое выражение, приобнял Лотто и похлопывал его по плечу, пока тот не унялся. По ощущениям было похоже на то, как если бы они перешли мост за секунду до того, как мост рухнул.

Еще месяц потом Сэмюэл наблюдал, как Лотто слоняется по кампусу. А когда занятия в школе закончились, взял его с собой в летний домик в Мэне. Там с отцом Сэмюэла, сенатором, и его матерью, поджарой, как гончая, представительницей высшего чернокожего общества Атланты, Лотто распробовал катание на парусных лодках, морских моллюсков, печеных на раскаленных камнях, приятелей в трикотаже от Лилли Пулитцер и «Брукс бразерс», шампанское, остывающие на подоконнике пироги и лабрадоров-ретриверов. Мать Сэмюэла купила ему мыло для лица и хорошую одежду, заставляла его есть и держать спину.

Он вырос и стал собой. Преуспел и с двоюродным братом Сэмюэла, сорока лет, который загнал его в угол в лодочном сарае; к полному своему удовлетворению Лотто узнал, что на вкус коричневая кожа от розоватой не отличается.

И когда они вернулись в школу на второй год обучения, у Лотто на щеках золотился такой загар, что шрамы от прыщей было легко не заметить. Он стал блондинистей и раскрепощенней. Улыбался, шутил, научился раскрываться на сцене и за ее пределами. Никогда не прибегая к крепким словцам, демонстрировал свое хладнокровие. Никогда не напоказ, не стремясь выделиться, друг Сэмюэла сделался популярней самого Сэмюэла, а уж тот-то, сияя карими глазищами, был уверен в себе, как песчаный самум, но что уж теперь. На протяжении долгих лет их дружбы Сэмюэл при каждом взгляде на друга сознавал в себе чудотворца, вернувшего Лотто к жизни.

Потом, на втором курсе, незадолго до Дня благодарения, Лотто, направившись как-то к себе после математики, обнаружил, что под дверью мешком сидит Чолли, бледный, как воск, и подпахивающий.

– Гвенни, – сказал Чолли и, застонав, сложился вдвое.

Втащив его в комнату, Лотто услышал обсевки истории: у Гвенни был передоз. Как она могла умереть, рисковая, полная жизни Гвенни? Но она умерла. Чолли ее и нашел. Он убежал из дому. Пойти ему, кроме как к Лотто, было некуда.

Бежевый линолеум превратился в океан, рушась волна за волной, уходя из-под ног. Лотто сел. Как быстро все завертелось. Две минуты назад он был малышня, цацкался со своей «нинтендо», сомневался, сладит ли с асимптотами и синусоидами. Теперь же он взрослый, к нему пришли за поддержкой. Позже, когда они чуток успокоились и двинули в городок по пиццу, Лотто сказал Чолли то, что с самой ночи пожара хотел сказать Гвенни: «Положись на меня».

Он почувствовал в себе силы, чтобы принять вызов. До конца семестра Чолли спал на его кровати; Лотто был не против спать на полу. [На протяжении всей учебы Лотто в средней школе и колледже Чолли брал деньги, которые Лотто охотно ему давал, уматывал по каким-то своим делам, а потом возвращался. Он посещал все, куда только пускали, занятия, дипломов не получил, но знаний набрался с лихвой. Если люди не доносили на Лотто, что у него живет посторонний, то потому лишь, что любили его, а не потому, что им было жаль Чолли, которого один Лотто способен был выносить.]

Лотто еще раз понял, что мир – ненадежное место. Вычесть людей из него легче легкого, такая дурацкая арифметика. Если можно в любой момент умереть, надо вовсю жить!

И тут началась эра женщин. Поездки в город, в ночных клубах насквозь потные футболки, кокаиновые тропки на журнальных столиках в стиле «модерн середины века», родители в отъезде. Все в порядке, чувак, не дрейфь, экономке все равно. Секс втроем с двумя девушками в чьем-то сортире.

– Может, приедешь домой этим летом? – предложила Антуанетта.

– О, теперь я тебе понадобился? – отказываясь, съязвил Лотто.

Дочь директора на поле для лакросса. Засосы. Снова домик в Мэне, кузен Сэмюэла, ему уже сорок один, в захудалом мотеле, соседка в гамаке, туристка, вплавь отчалившая после того ночью на парусник. Сэмюэл только глаза закатил от зависти. «Вольво-универсал», купленный на карманные деньги. К сентябрю Лотто подрос еще на три дюйма: шесть футов шесть дюймов. Отелло, идентичный одноименному, и семнадцатилетняя Дездемона из городка, гладко выбритая, обнаружил Лотто, как допубертат. Весна, лето в Мэне; осень, крупнейшая в мире регата на реке Чарльз, место в восьмерке университета. День благодарения в доме Сэмюэла в Нью-Йорке.

На Рождество Салли повезла их с Рэйчел в Монреаль.

– Что, без Муввы? – спросил он, стараясь не выдать, как сильно задет.

Салли покраснела.

– Она стыдится того, как выглядит, – мягко сказала она. – Она теперь толстая, щеночек. Совсем не выходит из дому.

Досрочное поступление в Вассар, единственный колледж, в который он сверхсамонадеянно подал заявку; там отличный преподавательский состав, команда самое то – только по этой причине он сделал свой выбор. Отпраздновал это дело с приехавшей на выходные пятнадцатилетней сестричкой Сэмюэла в туалете для инвалидов. Только смотри не проговорись Сэмюэлу! Испепеляющий взгляд. Я что, идиот? И вот сюрприз – Сэмюэл тоже нацелился на Вассар, и хотя его брали всюду, он скорее бы сдох, чем лишился веселой компашки Лотто.

На выпускной прибыли только отощавшая вконец Салли и четырехлетняя Рэйчел, которая не слезала у него с рук. Мувва не приехала. Чтобы разогнать печаль, Лотто представил мать русалкой, какой она когда-то была, а не тучной женщиной, которая поглотила русалку.

Потом домик в Мэне. Кузен Сэмюэла, тому уже сорок три, увы, в Швейцарии. Сестра Сэмюэла в оранжевом бикини, с прилипшим к ней, слава богу, лохматым бойфрендом. За все лето только одна подружка, балерина с язычком, как у ехидны, и что она вытворяла ногами! Игры в крокет. Фейерверки. Пивной пир на пляже. Парусная регата.

Наступила последняя неделя лета. Прощальный ужин в приморском ресторане. Приунывшие предки Сэмюэла возились с новым щенком лабрадора, который все норовил вскочить на стол. «Наши мальчики, – сказала мать, – становятся взрослыми». Мальчики, считавшие себя взрослыми все эти ни много ни мало четыре года, из добрых чувств к ней выслушали это, не моргнув глазом.

Из душной общаги частной школы для мальчиков – в страну чудес колледжа. Общие ванные для студентов обоих полов: женские груди в мыльной пене. Столовая: девушки слизывают мягкое мороженое. Через два месяца Лотто заработал прозвище Сексмайстер. И неправда, что ему недоставало стандартов, нет, просто его сражал любой стан, в любой женщине он умел отыскать прелесть. Мочки как ягодки белой черешни. Легкий золотистый пушок, что окаймляет виски. Такое затмевает все прочее, даже более пряное. Лотто зрил себя антиподом монаха, анти-монахом, отдавшимся служению плотской любви. Он умрет древним сатиром в доме, полном прекрасных нимф, и, резвясь, те проводят его до могилы. Что, если из всех талантов, данных ему, величайший тот, который он применяет в постели? [Заблуждение! У высоких мужчин до того длинные конечности, что сердцу приходится надрываться, перекачивая кровь в нижние отделы. Лишь посредством очарования он заставлял партнерш считать себя лучше, чем был на поверку.]

Общежитские: потрепанная жизнью специалистка по феминистским исследованиям с пробитыми пирсингом сосками; студентка из местных с жировой складкой, выпиравшей из джинсов-варенок; чопорная неврологиня-сексолог в очках с толстыми стеклами, посвятившая труд «позе наездницы», – придирчиво наблюдали за парадом девиц. Сидя в общей комнате, они отслеживали, кто пришел, и когда Лотто с девицей исчезали за его дверью, доставали гроссбух, в котором отмечали и классифицировали тех, кто прибыл впервые.

Australianopithecus: австралийка пышноволосая, впоследствии знаменитая джазовая скрипачка.

Virago stridentica: мегера напористая, неоднозначного полу, панк-рокерша, которую Лотто подцепил где-то в центре.

Sirena ungulatica: сирена копытная, нежное личико отличницы над трехсотфунтовой тушей.

Посетительницы про то не прознают. Соседки не считали себя жестокими. Но когда, месяца через два, они показали гроссбух Лотто, он пришел в ярость. Разорался, обозвал мизогинистками. Они пожимали плечами. Женщины, которые дают себя поиметь, заслуживают презрения. Лотто же вправе поступать так, как поступают мужчины. Эти правила не ими придуманы.

Мужчин Лотто в общагу не приводил. Ни в какой гроссбух они не попали. Остались невидимы, призраки его постельных желаний, вне постели.

Это был последний показ студенческого спектакля. «Гамлет». Те, кто вбежал в зал после последнего звонка, промокли насквозь; тучи, весь день ходившие над долиной, прорвались ливнем. Офелия играла голой, умопомрачительные буфера в синих прожилках, прямо сыр «стилтон». Гамлет был Лотто и наоборот. После каждого представления ему устраивали овацию стоя.

В темноте кулис он размял шею и глубоко, животом, вдохнул. Кто-то всхлипывал, кто-то закуривал. Шорохи как в сумеречном амбаре. Шепотки. «Да, я устроилась в банк…» «Скороговорун скороговорил скоровыговаривал, что всех скороговорок не перескороговоришь не перескоровыговариваешь…» И актерское, перед выходом: «Сломай ногу!» – с ответом «Сломай обе!»

Гулкая тишина. Занавес распахнулся. Ночной дозор с топотом двинул на сцену. Первая реплика:

– Кто здесь?

Внутри Лотто словно тумблер щелкнул, его «я» отступило на задний план. Снизошла легкость.

Скорлупа, оболочка Лотто наблюдала из-за кулис, как он, Гамлет, пошел на дело прогулочным шагом.

Он вернулся в себя на поклонах, дублет насквозь мокрый от пота, а шум в публике, множась, взлетел до последнего в его честь шквала аплодисментов. В первом ряду профессор Мургатройд, с двух сторон подпираемый возлюбленным и любовником возлюбленного, вскрикивал голоском викторианского синего чулка: «Браво, браво!» Охапка цветов. Девицы, с которыми он переспал, одна за другой обнимают его, на языке жирный вкус блеска для губ. Кто это? Бриджет с мордочкой спаниеля, о боже, жмется к нему. Они переспали, сколько, два раза? [Восемь.] Он слышал, что она называет себя его девушкой, бедняжка. «Увидимся на вечеринке, Бридж», – мягко говорит он, высвобождаясь. Зрители растворяются под дождем. Офелия стискивает ему руку. Увидимся позже? В те два раза за репетиции, когда они сходились в туалете для инвалидов, это было неплохо. Конечно, увидимся, бормочет он, и она уносит тело своей безумной.

Он закрылся в кабинке туалета. Здание опустело, парадные двери заперли. Когда он вышел, в раздевалках было подметено. Всюду тьма. Он медленно снимал грим, разглядывая себя в тусклом свете. Снова нанес тональный крем, заполняя рытвины шрамов, и оставил подводку для глаз, довольный тем, как она оттеняет их синеву. Было лестно пребывать одному в этом священном месте. В любом другом остаться с самим собой ненавистно.

Но сегодня вечером, в последний миг торжества его юности, все, чем он жил до сих пор, переполнило его до краев: в жарких испарениях потерянная Флорида, боль в том месте, где был отец, пылкая вера матери в его предназначение, Бог, что неотрывно на него смотрит, прекрасные тела, в которых он забывался на время. Он дал всему этому волнами себя окатить, а потом сквозь темный дождь направился на актерскую вечеринку, слышную за полмили, и вошел под аплодисменты, и кто-то сунул в руку ему кружку пива. Минуту или вечность спустя он стоял на подоконнике, а мир позади него озарялся вспышками молний. Силуэты деревьев обращались в искристые нейроны. Кампус то покрывался горячей золой, то остывал в пепел.

Людское сборище у ног Лотто клокотало и пузырилось писком моды начала девяностых: голые пупки, пирсинг и бейсболки, скрывающие залысины, в излучении ламп «черного света» зубы белей, коричневая помада с коричневой подводкой, ушные каффы, байкерские ботинки, трусы-боксеры наружу, вихляем задом, хип-хоп-трио «Солт-н-пепа», перхоть отливает зеленым, веет дезодорантом, сверкают блестки на скулах.

Каким-то образом он оказался с пустой бутылкой из-под воды, которую кто-то эластичным бинтом примотал ему к голове. Раздались крики: «Вопим хвалу Водяному принцу!» Ой, это плохо. Значит, узнали, откуда у него деньги. Он скрывал это, господи боже мой, обходился потрепанным «вольво». Оказалось, он уже без рубашки, чтобы мускулы лучше видать. Осознав, как это смотрится из разных углов, нанесенный бутылкой урон он восполнил воинственной бодростью. Выпятил грудь. Теперь у него бутылка джина в руке, и под крики: «Лотто! Лотто! Лотто!», он подносит ее к губам и делает долгий глоток, который к утру залепит ему паяльным флюсом весь мозг, сделает мысли невнятными, не отодрать одну от другой.

– Миру скоро конец! – взревел он. – Чем не повод потрахаться?

Одобрительные крики танцующих у него под ногами.

Он воздел руки.

[Роковой взгляд вверх.]

В дверном проеме стояла она.

Высокая, судя по силуэту; свет сзади, бликуя от мокрых волос окутывал ее ореолом; за ней потоком стекали по лестнице тела. Смотрела она на него, хотя лица было не разглядеть.

Но вот повернула голову, и он пол-лица увидел, сильное и яркое впечатление.

Высокие скулы, пухлые губы. Крошечное ушко. С нее капало оттого, что она шла под дождем. Первым делом она полюбилась ему тем, что посреди всего этого грохота и танцев оглушила его тишиной.

Он уже встречал ее раньше, он знал, кто она. Матильда… как ее там. Красота, подобная ее красоте, бросала отсвет даже на стены кампуса, фосфоресцировала на всем, к чему она прикасалась. Настолько она была выше Лотто – настолько выше возьми кого хочешь в колледже, – что стала легендой. Друзей у нее не было. Она ледяная. На выходные ездила в город, подрабатывала моделью, отсюда модные шмотки. Всяких сборищ чуралась. Этакая олимпийская богиня на пьедестале. Да, Йодер ее фамилия, Матильда Йодер. Но сегодняшний триумф Лотто снарядил его к этой встрече. Она пришла сюда для него.

Позади, в громыхании ливня или, может, внутри него – зашипело и припекло. Он спрыгнул в круговорот тел, по пути заехал коленом в глаз Сэмюэлу, сбил с ног какую-то бедную девчушку. Выплыл из толпы, пересек зал, направляясь к Матильде. В носках она была шести футов ростом. На каблуках ее глаза достигали уровня его губ. Снизу вверх она глянула на него невозмутимо спокойно. Ему уже нравился смех, который она таила в себе, смех, разглядеть который было только ему по силам.

Он вполне осязал драматизм этой сцены. Как и то, сколько народу видит, как здорово они с Матильдой смотрятся вместе.

В один миг он обновился. Прошлое исчезло. Он пал на колени, схватил Матильду за руки, прижал их к своему сердцу и выкрикнул: «Выходи за меня!»

Она откинула голову, обнажив белую змеиную шею, рассмеялась и что-то сказала, за шумом не различить. В шевелении дивных губ Лотто прочел: «Да». Он потом десятки раз про это рассказывал, вызывая духов той ночи, невидимый ультрафиолет ламп «черного света», накатившую мгновенно любовь. Друзья, скопившиеся за годы, внимали, к нему склонясь, тайные романтики улыбались. Матильда через стол непроницаемо на него смотрела. Каждый раз, излагая эту историю, он повторял, что она сказала: «Конечно».

Конечно. Да. Одна дверь за ним закрылась. Другая, лучшая, распахнулась.

3

Вопрос видения. В конце концов, с точки зрения Солнца человечество – это абстракция, допущение. Может быть, а может не быть. Земля – всего лишь вращающаяся точка. Если ближе, то город – сгусток огоньков между других сгустков; еще ближе, и здания засветились, постепенно отлепляясь одно от другого. Ниже к окнам увидишь тела, все похожие, не различить. Только в фокусе выявятся детали: родинка у ноздри, зуб, прилипший во сне к пересохшей нижней губе, кожа подмышки, похожая на пергамент.

Лотто долил сливки в кофе и разбудил жену. Из магнитофона звучит песенка, яйца поджарены, посуда вымыта, пол подметен. Пиво и лед доставлены, закуска нарезана. К середине дня все наготове.

– Пока никого нет. Мы могли бы… – шепнул Лотто ей на ухо.

Раздвинул длинные волосы на загривке, поцеловал в выпирающий позвонок. Эта шея принадлежит ему, принадлежит жене, которая принадлежит ему, сияет под его руками.

Любовь, зародившаяся в одном теле так мощно, щедро простерла себя на все, что вокруг. Они вместе уже пять недель. Секса сначала не было, Матильда его динамила. Потом, когда в выходные они выбрались на природу, случился опьяняющий первый раз, а утром он вышел пописать и увидел, что член в крови от форштевня и до кормы, и понял, что она была девственна – потому-то и не хотела с ним спать. Он обернулся к ней и увидел ее в новом свете, как она окунается личиком в холодный поток, умывается и выныривает, раскрасневшаяся, блестящая от воды, и с тех пор знал, что чище ее человека он не встречал, а ведь грезил о чистоте.

Он знал, что они поженятся, закончат учебу, уедут в Нью-Йорк и будут счастливы вместе. И они были счастливы, хотя все еще плоховато знакомы. Вот вчера он обнаружил, что у нее аллергия на суши. А сегодня утром, разговаривая с теткой по телефону, смотрел, как Матильда вытирается после душа, и его как ударило, что у нее вообще нет семьи. От того малого, что она рассказывала о детстве, попахивало насилием. Он живо представил себе бедноту, обшарпанный трейлер, вреднющего – она намекала, что и похуже, – дядю. Самым ярким воспоминанием о детстве был телевизор, который никогда не выключался. Школа как спасение, стипендия, подработка манекенщицей в свободное время. Они стали срастаться, обмениваясь историями. Как, когда она была маленькой, они жили за городом, в полном отрыве от всех, и ей было так одиноко, что она позволила пиявке целую неделю жить у себя на бедре. Как однажды в поезде тип, похожий на горгулью, разглядел в ней данные для работы моделью. Должно быть, понадобилась огромная сила воли, чтобы оторваться от своего прошлого, темного и печального. Теперь у нее был только он. Его трогало и умиляло, что он стал для нее всем. Он и не просил большего, чем то, что она с охотой ему давала.

За окном исходил жарой нью-йоркский июнь. Скоро пойдет гость, десятки друзей по колледжу нагрянут к ним на новоселье, согреть дом душевным теплом, хотя он и так опален летом. Они пока что надежно внутри.

– Уже шесть. Мы пригласили их на половину шестого. Нет, нельзя, – сказала Матильда.

Но он, не слушая, запустил руку под ее юбку павлинью, как у Саломеи Бердслея, и под резинку хлопковых трусиков, между ног мокрых. Они женаты. У него на это права. Она ткнулась в него задницей, а ладони уперла в стену по сторонам высокого дешевого зеркала, составлявшего, наряду с матрасом и зиккуратом из чемоданов, в которых они держали одежду, всю обстановку спальни. Световой тигр, проникнув сквозь веер фрамуги, рыскал по чистому сосновому полу.

Спустив ей трусики до колен, Лотто сказал: «Мы быстро». Дискуссию на этом закрыли. Он следил в зеркале, как она прикрывает глаза, как румянец заливает ей щеки, губы, впадинку в основании шеи. Задняя сторона ее бедер, влажная, дрожала, билась о его колени.

Лотто переполняло довольство. Чем? Всем. Квартирой в Вест-Виллидж, с прекрасным садом, за которым ухаживает та старая карга с верхнего этажа, англичанка, чья мощные бедра торчат в окне и сейчас между тигровых лилий. Квартира с одной спальней, но зато спальня огромная; полуподвальная, но зато арендная плата фиксированная, домовладелец не вправе ее поднять. Из кухни и ванной во всей красе видны идущие мимо ноги, с мозолями и татуировками на лодыжках; но зато здесь, внизу, есть надежда, что под защитой слоев земли и бетона не достанут ни бомбы, ни ураганы.

После стольких бездомных лет он уже прирос к этому месту, прикипел к этой жене с ее точеным лицом, грустными кошачьими глазами, веснушками и долгим, худым телом, подстрекающим нарушать запреты. Каких ужасных вещей наговорила ему мать, когда он позвонил, чтобы сообщить, что женился. Жуть. И сейчас голова кругом, как вспомнишь.

Но сегодня даже город выложен, как блюдо на дегустации: новехонькие девяностые жарко сверкают; девушки носят блестки на скулах; одежду прошивают серебряной нитью; все сулит секс и процветание. Лотто уплетал это за милую душу. Все сплошь было прекрасно и изобильно. Он – Ланселот Саттеруайт. В нем самом солнце сияло. Эту всеохватную роскошь он сейчас и имел.

Его собственное лицо смотрело на него из-за раскрасневшейся и запыхавшейся Матильды. Его жена, пойманный кролик. Ее пульс, ее ритм. Руки у нее подогнулись, лицо побледнело, она врезалась в зеркало – оно треснуло, и волосяной тонкости трещины раскололи их головы на неровные доли.

Дверной звонок издал долгую медленную трель.

– Минутку! – выкрикнул Лотто.

В коридоре за дверью Чолли поудобней перехватил здоровенного латунного Будду, которого выудил из мусорного контейнера по дороге сюда, и сказал:

– На сто баксов спорю, что они трахаются.

– Вот же ты свинья, – отозвалась Даника.

После колледжа она здорово похудела. Прям пучок палочек, завернутых в марлю. Она уже изготовилась известить Лотто с Матильдой, как только они откроют дверь – если, черт побери, они когда-нибудь это сделают, – что совсем не с Чолли сюда пришла, что они случайно столкнулись на тротуаре у входа, что будь она проклята, если ее когда-нибудь застигнут там, где он тоже присутствует, этот тролль-коротышка. Да у него очки замотаны скотчем по переносице! А мерзкий рот, как вороний клюв, изрыгает одни похабства. Да она терпеть не может его еще с тех пор, как он приперся в общагу к Лотто и торчал там у него месяцами, так что все стали думать, что он учится в Вассаре, хотя ничего подобного, за душой у него только средняя школа, просто Лотто знаком с ним с детства. Но теперь она еще сильней его ненавидит. Жирный паяц.

– От тебя помойкой разит, – сказала она.

– Ныряем в мусорные контейнеры, – объяснил он, победно приподняв Будду. – А что, на их месте я бы трахался постоянно. Матильда на вид фантом, морок, но я бы и ее трахнул. А Лотто, тот успел уже натрахаться вдосталь. Он, можно сказать, эксперт.

– Скажи ведь? Он жутко распутный, – подхватила Даника. – И все ему сходит с рук! Это из-за того, как он на тебя смотрит. К примеру, был бы он на самом деле красавцем, он не был бы таким смертоносным, но проведи с ним пять минут в комнате, и все, чего ты хочешь, – это раздеться. Тут еще важно то, что он парень. Если девушка возьмется распутничать с той же силой, как он, то в общем мнении она станет типа больна. Заразна. Неприкасаема. Но парень вправе совать свою штуку в мильон мест, и всякий скажет, что он просто делает то, что парням полагается. – Даника быстро нажимала на кнопку звонка, снова и снова, но тут понизила голос. – В любом случае, я даю этому браку год. В самом деле, послушай, кто вообще женится в двадцать два? Ну, шахтеры. Или там фермеры. Но не мы. Еще месяцев восемь, и Лотто начнет трахаться с той зловещей старухой, что над ними живет. Или с какой-нибудь режиссершей климактерической, которая даст ему сыграть Лира. Да вообще со всеми, кто попадет на глаза. А Матильда быстренько получит развод и выйдет замуж за кого-нибудь вроде трансильванского принца.

Они рассмеялись. Теперь Даника звонила в дверь, набирая азбукой Морзе «SOS».

– А что, я бы принял это пари, – сказал Чолли. – Лотто не станет мухлевать. Я знаю его с четырнадцати лет. Фанаберии в нем до фига, но он верный.

– Мильон баксов, – сказала Даника.

Чолли поставил Будду на пол, и они пожали друг другу руки.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возник глянцевитый Лотто с каплями пота на висках. В конце пустой гостиной гости успели заметить дольку Матильды, которая закрывала за собой дверь ванной, голубая бабочка морфо, складывающая свои крылья. Чмокая Лотто, Данике стоило трудов не лизнуть его в щеку. Соленый, господи, вкусный, как мягкий горячий крендель. У нее всегда коленки подкашивались с ним рядом.

– Добро пожаловать, сто тысяч раз. И смеяться, и плакать я готов, а на душе и тяжко, и легко. Привет вам всем![6] – продекламировал Лотто.

Вот ведь милый! Но надо же, как мало у них всего. Книжные полки из пенобетона и фанеры, диван, что стоял в общей комнате колледжа, шаткий стол со стульями, пригодными разве что во внутренний дворик поставить. И притом тут все полнилось счастьем. Данику уколола зависть.

– Обстановка спартанская, – подытожил Чолли и воздвиг гигантского Будду на каминную полку, откуда тот, озирая белую комнату, рассиялся улыбкой.

Протерев Будде живот, Чолли направился на кухню, где, как птица у поилки, пригоршнями воды и жидкостью для мытья посуды попробовал смыть с себя дух помойки.

Оттуда он наблюдал за прибытием всех этих кривляк, притворщиков и препстеров, примодненных мажоров, с кем он вынужден тягаться с тех пор, как Лотто отправили сначала в интернат, а затем в колледж; друг взял его под крыло, когда у Чолли никого не осталось. Этот гнусный тип Сэмюэл, который прикидывается, что он лучший друг Лотто. Фальшак. Сколько бы Чолли ни оскорблял его, Сэмюэл и ухом не поведет: он, Чолли, слишком низок, слишком слизняк, чтобы Сэмюэла задели его слова.

Лотто был выше всех, излучал лазерные лучи радости и тепла, и все, кто входил, жмурились, ослепленные его улыбкой. Приносили в дар хлорофитум-паучник в горшках, упаковки пива, книги, бутылки вина. Яппи в зародыше, подражающие повадкам родителей. Через двадцать лет у всех будут загородные дома, дети с претенциозными литературными именами, уроки тенниса, уродливые машины и интрижки с горячими молодыми стажерками. Ураганы добывания привилегий, вот они кто, суета, шум и разор, а в сердцах пустота, шаром покати.

Через двадцать лет, объявил про себя Чолли, вы все будете подо мной, – и фыркнул, клокоча гневом.

Матильда стояла у холодильника, хмуро глядя на лужу у ног Чолли и мокрые пятна на его шортах хаки. На подбородке у нее сквозь замазку просвечивала малиновая потертость.

– Привет тебе, Зануда, – сказал он.

– Привет, Брюзга, – сказала она.

– И этим ртом ты целуешь моего друга? – вопросил он, но она только холодильник открыла, достала плошку с хумусом и две банки пива, одну из которых протянула ему.

Он слышал ее запах, смесь розмарина, исходящего от шелковистых светлых волос, и мыла «Айвори» с – не перепутаешь – привкусом секса. Ах вот, значит, как. Он был прав.

– Иди общайся, – сказала она, отходя. – И смотри не вынуди никого дать тебе в нос, Чолли.

– Чтобы я да рискнул погубить это совершенство? – ткнул он себе в лицо. – Ни за что!

Словно рыбы в аквариуме, в жарком воздухе перемещались тела. Группка девушек в спальне рассматривала поросль ирисов в окне напротив этажом выше.

– Нет, как они смогли себе это позволить? – пробормотала Натали.

Она нервничала, собираясь сюда – Лотто с Матильдой такие шикарные! – и пропустила несколько рюмок, прежде чем выйти из дома. В общем, была уже изрядно пьяна.

– Тут арендная плата фиксированная, – сказала девушка в кожаной мини-юбке, оглядываясь в поисках кого-нибудь, кто мог бы ее спасти.

Остальные растаяли, когда Натали к ним присоединилась; она была из тех, с кем годилось поболтать навеселе, когда они были в колледже, но теперь, когда вышли в реальный мир, она только и делает, что плачется на безденежье. Это утомляет. Они все бедны, так и предполагалось, что после колледжа они будут бедны, но потом ведь это пройдет. Мини-юбка схватилась за проходившую мимо Веснушчатую. Все три, были времена, спали с Лотто. Каждая втайне верила, что нравилась ему больше других.

– Это да, – сказала Натали. – Но у Матильды даже нет работы. Я бы еще поняла, как они платят, если бы она продолжила манекенщицей, но теперь у нее есть муж, и она перестала, бла-бла-бла, вы меня понимаете. Я вот не перестала бы работать моделью, если бы меня кто-нибудь взял. А Лотто – актер, и хотя мы все от него в восторге, не похоже, что его позовут сниматься в фильме с Томом Крузом или вроде того. Я про эту его ужасную кожу. Без обид! Я знаю, он бесподобный, но актеру трудно сводить концы с концами, даже если он состоит в профсоюзе, а Лотто ведь не состоит!

Две другие посмотрели на Натали как бы издалека, увидели ее выпученные глаза, невыщипанные усы, вздохнули.

– Ты разве не знаешь? – сказала Мини-юбка. – Лотто – наследник огроменного состояния. Вода в бутылках. «Хэмлин-Спрингс», слышала? Это они. Его мамаше, типа, принадлежит вся Флорида. Она миллиардерша. Да они на мелочь в кармане могли бы в Верхнем Ист-Сайде купить квартиру с тремя спальнями и швейцаром.

– В самом деле, в этом есть даже смирение, в том, как они здесь живут, – резюмировала Веснушка. – Лотто, он вообще лучший.

– Но Матильда, с другой стороны, – сказала Натали, понизив голос. Остальные сделали шаг вперед и склонились, чтобы ее расслышать. Причащение сплетниц, приобщение к святым тайнам. – Матильда – это энигма, завернутая в загадку, завернутую в бекон. У нее даже в колледже не водилось друзей. А ведь в колледже у всех есть друзья. И откуда она родом? Никто понятия не имеет.

– Точно, – сказала Мини-юбка. – Она тихая и прохладная, прямо снежная королева. А Лотто – он шумный. Теплый, любвеобильный. Они антиподы.

– Честно скажу, я этого не понимаю, – сказала Веснушка.

– Ну, первый же брак, – сказала Мини-юбка.

– И угадайте, кто будет готовить ему запеканку, когда все развалится! – сказала Веснушка.

Они рассмеялись.

Что ж, подумала Натали. Тогда все ясно. И квартира, и то, как Лотто с Матильдой смеют следовать своим курсом. И та смелость, с которой они провозгласили себя творческими людьми, и завышенная самооценка, и нарциссизм. Натали сама когда-то хотела стать скульптором, и у нее это чертовски хорошо получалось. Она сварила из нержавейки девятифутовую спираль ДНК, которую поставили у естественнонаучного класса в ее школе. Мечтала о гигантских движущихся конструкциях, таких, как гироскопы и вертушки, которые вращались бы только от ветра. Но родители были правы, настаивая, что нужен стабильный заработок. Она пошла на экономику и испанский в Вассаре, что вроде более чем резонно, и все равно вынуждена до конца стажировки снимать пропахшую нафталином кладовку в Квинсе. У единственных туфель на каблуке протерлась подошва, каждый вечер она заделывает дыру суперклеем. Мутотень, а не жизнь. Совсем не то, что сулили рекламные брошюрки, которые в родном пригороде она, как порно, листала на сон грядущий, выбирая учебное заведение: давай к нам в Вассар, зазывали смеющиеся, красивые детки, обеспечишь себе роскошную жизнь! Вместо этого – грязная квартирка и дрянное пиво, вот и вся роскошь, что светит ей впереди.

Через дверь в гостиную она видела, как Лотто хохочет над какой-то шуткой Сэмюэла Харриса, сынка самого сомнительного из сенаторов округа Колумбия. Сенатор был из тех мужчин, кто, потратив всю отпущенную ему эмпатию на брак с кем-то понеожиданней, посвятил свою деятельность тому, чтобы никто другой не имел возможности сделать собственный выбор. Он выступал против иммиграции, против равноправия женщин, против геев, и это было только начало. Сэмюэл, надо отдать ему должное, основал движение «Либералы кампуса», но они с Лотто оба переняли врожденную аристократическую чванливость у противной мамаши Сэмюэла. Та однажды прямо с грязью ее смешала, когда Натали за обедом высморкалась в салфетку, они как раз тогда с Сэмюэлом недолго встречались. Впрочем, у Лотто, что ни говори, хватает обаяния внушить тебе, что ты интересна. А вот Сэмюэл, при нем ты просто дерьмо дерьмом. Руки зудят снять ботинок мартинс и врезать обоим по их глупым богатеньким физиям.

Натали тяжко вздохнула.

– Бутилирование воды вредит окружающей среде, – сказала она, но никто этого не услышал, все ушли утешать бедняжку Бриджет, которая рыдала в углу, все еще страдая по Лотто.

Бриджет в сравнение не шла рядом с Матильдой – высокой, поджарой, блондинистой. Натали нахмурилась на свое отражение в треснутом зеркале, видя там лишь осколки девы с горько поджатым ртом.

Лотто витал и парил. Кто-то включил компакт-диск группы «Ан вог», для смеху, конечно, но ему правда нравились голоса девчонок. В квартире было адски жарко, послеполуденное солнце заглядывало внутрь, как вуайерист. Но все ерунда по сравнению с тем, что его друзья снова вместе. Застыв на минутку в дверях с банкой пива, он огляделся, что вокруг происходит.

Натали делала стойку на руках на пивном бочонке, парни из соседней кофейни придерживали ее за лодыжки, кофта у нее съехала, обнажив мучнистый живот. Сэмюэл, с голубыми подглазьями, распинался о том, что на прошлой неделе он целые девяносто часов как проклятый впахивал в своем инвестиционном банке. Хорошенькая Сюзанна засовывала, чтобы остыть, в морозильную камеру личико, сияющее от того, что ей досталось сняться в рекламе шампуня. Лотто пригасил свою зависть. Играть она не умеет, но зато у нее влажный взгляд олененка. Они переспали разок на первом курсе. На вкус она была как свежие сливки. В другом углу Эрни из команды гребцов, недоучка-миксолог, виски в абрикосовых потеках лосьона для загара, щеки красные от стараний, смешивал коктейль «розовая белочка».

За спиной Лотто голос, которого он не распознал, произнес:

– Запретное слово в загадке о шахматах?

И кто-то другой, помолчав, спросил:

– Шахматы?

И тогда первый сказал:

– А, так ты помнишь наш семинар по Борхесу на первом курсе!

И Лотто рассмеялся вслух от нежности к этим выпендрежникам.

Вот что, они станут устраивать такое сборище год за годом, решил он. Будет у них такая ежегодная июньская попойка, пока они не размножатся до того, что придется арендовать самолетный ангар, чтобы вместить всех, бражничать, голосить, до поздней ночи плясать. Бумажные фонарики, вареные креветки, блюграсс-бэнд кого-то из чьих-то деток. Когда семья отторгает тебя, как это сделали с Лотто, создаешь свою собственную семью. Эта потная многолюдная свалка – то, чего он хочет от жизни; это вершина. Господи, вот же кайф!

Но что там? В окно, выходившее в сад, влетала струя воды: соседка, старая леди, вопя, направила сопло шланга в их буйство. Ее вопли едва-едва доносились поверх музыки и общего ора. Девчонки визжали, промокшие летние платья облепили их гладкую кожу. Нежные. Влажные. Так и слопал бы всех. Он представил себя в куче рук, ног и грудей, представил красный рот, приоткрытый, скользящий по его… но нет, нет, так нельзя. Он женат. И улыбнулся жене, которая наискосок через комнату торопилась к толстой старухе, кричавшей в окно:

– Дикари! Ведите себя прилично! Прекратите шуметь! Дикари!

Матильда заговорила с ней умиротворяющим тоном, и оконные ручки были повернуты, так что окна в сад заперли, а окна на улицу распахнули настежь, и сделалось даже чуток прохладней, ведь та сторона дома находилась в тени. Завязались уже затяжные поцелуи и похабные танцы, хотя было еще светло, солнце просачивалось внутрь. Шума прибавилось, голоса стали слышней.

– …на пороге революции. Объединение Восточной и Западной Германий вызовет мощный откат к капитализму.

– Элен Сиксу сексуальна. Симона де Бовуар. Сьюзан Сонтаг.

– Феминаци, ipso facto, в силу самого факта, не могут быть сексуальны.

– …это фундаментальная особенность человека – быть одиноким.

– Циник! Только ты можешь выдать такое в разгар оргии.

Сердце Лотто шевельнулось в груди лягушкой; взмахивая на ходу подолом блестящей синей юбки, к нему приближалась Матильда. Ее волосы, заплетенные в косу, перекинуты на левую грудь, она – средоточие лучшего, что есть в этом мире. Его лазоревый лев встал на дыбы. Он весь к ней потянулся, но она развернула его ко входу.

Дверь была настежь. На пороге стоял очень маленький человек. Сюрприз! Его младшая сестренка Рэйчел, косички и комбинезон, с ужасом юной баптистки взирала на сцены пьянства, разврата, обжорства и сигаретокурения. Ей было всего восемь. На шее у нее висел жетон несовершеннолетнего, путешествующего без сопровождения. За ней высились, хмурясь на происходящее в комнате, двое, средних лет пара в одинаковых туристических ботинках.

– Рэйчел! – вскричал он, поднял ее за лямки рюкзака и внес внутрь.

Гости расступились, разорвав объятья и поцелуи, по крайней мере, в этой комнате; что там в спальне, кто ж может сказать. Матильда отцепила Рэйчел от Лотто. Прежде они встречались только один раз, когда за несколько недель до того тетя Салли привезла девочку на их выпускной. Рэйчел сейчас потрогала кулон с изумрудом, который Матильда, порывисто с себя сняв, на том праздничном ужине ей подарила.

– Как ты здесь оказалась? – перекрикивая шум, спросили Лотто с Матильдой.

Девочка отстранилась еле заметно от Матильды, от которой попахивало. Антиперспиранты, утверждала Матильда, приводят к альцгеймеру, а от духов у нее крапивница. В глазах Рэйчел стояли слезы:

– Как, Лотто? Ты разве меня не пригласил?

Она ничего не сказала о том, что три часа прождала его в аэропорту, и о добрых, но суровых туристах, которые увидели ее плачущей и предложили подвезти. И Лотто наконец вспомнил, что должен был ее встретить, и день померк, потому что он забыл, что его младшая сестренка приезжает на выходные, что он уговорился об этом с тетей Салли по телефону – и забыл, едва положил трубку, даже до другой комнаты не успел дойти, чтобы сообщить об этом Матильде, как это выпало у него из головы. Стыд волной поднялся в груди, и он представил себе ужас и отчаяние девочки, когда она одиноко ждала его в зоне выдачи багажа. О боже! Что, если б она попала в руки какому-то негодяю? Что, если бы доверилась кому-то ужасному, а не этим обыкновенным, с их банданами и крепежными карабинами, людям, которые сейчас посмеиваются у бочонка с пивом, вспоминая разнузданные вечеринки своей молодости. Если бы доверилась извращенцу? Вспыхнули картинки в мозгу: невольничий рынок, белые рабыни, Рэйчел на коленях моет пол в чьей-то кухне, ее держат в ящике под кроватью. Похоже, наревелась уже, вон глазки красные. Натерпелась страху, весь этот путь из аэропорта с чужими людьми. Хорошо бы она не рассказала об этом Мувве. Мать тогда разочаруется в нем еще больше, хотя куда ж больше! То, что она наговорила ему сразу после женитьбы, все еще торчало занозой. Он такое фуфло…

Но Рэйчел изо всех сил обнимала его за талию. Ярость на лице Матильды тоже рассеялась. Нет, он не заслужил этих женщин, которые все сглаживают, все исправляют. [Пожалуй, что так.] Они посовещались шепотом, и решили: гости пусть веселятся без них, а они отведут Рэйчел поужинать в закусочную на углу. Уложат спать в девять, запрут дверь спальни и выключат музыку; и все выходные посвятят девочке, искупят вину.

Поздний завтрак, кино и попкорн, поездка на Пятую авеню в лучший магазин игрушек, где можно потанцевать на клавишах напольного пианино.

Рэйчел поставила свои вещи в шкаф, в котором хранились всякие штуки для кемпинга и дождевики. Когда она закончила с этим и повернулась, с ней тут же заговорил невысокий смуглый мужчина – Сэмюэл? – на вид ужасно замотанный, и стал рассказывать о своей чрезвычайно важной работе где-то в банке или вроде того. Как будто это так сложно – обналичивать чеки и давать сдачу. Даже Рэйчел это умеет, а ведь она только в третьем классе.

Она украдкой сунула брату в задний карман конверт со своим подарком на новоселье. Представила с удовольствием, какое у него будет лицо, когда он конверт откроет: за шесть месяцев из денег, которые ей выдавали на пустяки, она скопила почти две тысячи долларов. Безумные деньги для восьмилетней девочки. На что ей их тратить? Мувва разозлится, если узнает, но у Рэйчел так болит душа за бедных Лотто с Матильдой, не поверишь, что их лишили поддержки и денежного содержания за то, что они поженились. Как будто деньги могли их остановить: Лотто с Матильдой рождены для того, чтобы прижиматься друг к другу, как ложки в буфетном ящике. А потом, им нужны наличные. Только взглянуть на эту тесную темную нору, да почти без мебели. Никогда еще не видела она такого пустого жилища. Даже телевизора у них нет, даже чайника нет или коврика. Они почти нищие! Она снова втиснулась между Матильдой и старшим братом, носом воткнувшись в Лотто, потому что от него пахло теплым лосьоном, а от Матильды – ну, рядом с той было как в школьном спортзале, где собирались девочки-скауты. Нечем дышать.

Страх, охвативший Рэйчел в аэропорту, отстал наконец, смытый приливом любви. Люди здесь такие интересные, такие пьяные. Ее поразило, что они то и дело поминают то какую-то мать, то черта: Антуанетта внушила своим детям, что ругательства – это для скудоумных. Лотто никогда не ругается; они с Матильдой правильные взрослые. Она будет такой, как они, будет жить нравственно, чисто, в любви. Приподняв голову, она огляделась: кружение тел в лучах вечернего солнца, июньская духота, музычка, выпивон. Этого ей и хотелось от жизни – красоты, дружбы, счастья.

Восемь вечера. Солнце клонилось к закату.

Покой. Нега. Конец осени. Холодок в воздухе как предчувствие. Сюзанна вошла через дверь, ведущую в сад. В гостиной новый джутовый ковер, тихо. Никого, только Матильда в кухонном отсеке поливает салатной заправкой листья латука.

– Ты слышала? – начала Сюзанна, но не договорила, смолкла, когда Матильда к ней обернулась.

Прежде Сюзанна считала, что войти в квартиру, свежевыкрашенную в ярко-желтый цвет, все равно что оказаться на ослепительном солнце. Но теперь этот цвет лестно оттенял коричные веснушки Матильды. Та сделала асимметричную стрижку: светлые волосы справа короткие, по челюсть, а слева до воротника, что подчеркивало ее высокие скулы. Шевельнулось влечение. Странно. Все это время Матильда казалась невзрачной, бледной тенью своего яркого мужа, но теперь щелкнуло, пара сошлась. Матильда, в самом деле, ошеломляла.

– Слышала ли я что? – спросила Матильда.

– Ох, Матильда. Твои волосы, – сказала Сюзанна, – прелесть.

Матильда потрогала их и сказала:

– Спасибо. Так что я должна была слышать?

– Ах да, – сказала Сюзанна и взяла две бутылки вина, на которые подбородком указала Матильда. И продолжила, следуя за ней в коридор и вверх по черной лестнице: – Помнишь Кристину с нашего курса? Пела в той группе а капелла, называлось «Фигуры», помнишь? Черные волосы и, ну да, фигуристая. Я думаю, они с Лотто…

Сюзанна споткнулась про себя «вот же дура!», а Матильда остановилась на ступеньке, а потом махнула рукой, как бы говоря: «Ну да, и Лотто, и вы, все трахались, как макаки» – что, Сюзанне пришлось признать, была чистая правда, – и они поднялись в сад, где застыли на миг, пораженные осенью. На траве были разостланы простыни, купленные Лотто и Матильдой на барахолке, посередине расставлено угощение в складчину, а вокруг тихо сидели друзья, прикрыв глаза, подставив лица последнему теплу мягкого осеннего солнца, попивали бельгийское пиво или охлажденное белое вино, выжидали, кто первым протянет руку за куском.

Матильда поставила салатницу и сказала: «Ешьте, детки». Лотто снизу вверх ей улыбнулся и взял одну из мини-спанакопит, выложенных теплой горкой. Остальные, человек двенадцать примерно, последовали его примеру, и разговор потек дальше.

Сюзанна, поднявшись на цыпочки, прошептала Матильде на ухо:

– Кристина. Она покончила с собой. Повесилась в ванной. Ни с того ни с сего, только вчера. Никто и не знал, что она несчастна. У нее был парень и все такое, и работа в экологическом «Сьерра-клубе», и квартира в хорошем районе Гарлема. Какого черта…

Матильда застыла, и неизменная ее полуулыбка сползла с лица.

Встав на колени, Сюзанна взяла кусок арбуза и принялась резать его помельче: она больше не ела настоящую пищу, потому что у нее была новая роль на телевидении, о которой в присутствии Лотто она говорить стеснялась. Во-первых, это был не «Гамлет», в котором он так блестяще сыграл в их последний семестр в колледже. Всего лишь роль подростка в мыльной опере, и она знала, что продалась. И все ж это больше того, что Лотто делал с тех пор, как они закончили колледж. Он был во втором составе нескольких далеко не бродвейских постановок и сыграл крошечную роль в Актерском театре Луисвилла. Так продолжалось полтора года. Вспомнилось, каким Лотто был под занавес «Гамлета», кланялся в пропотевшем костюме, а сама она упоенно кричала «Браво!» из зала, уступив роль Офелии девке с огромными сиськами, которые та оголила в сцене у пруда. Вот ведь шлюха. Сюзанна вонзила зубы в арбуз и сглотнула чувство своего торжества. Жалея Лотто, она любила его сильней.

Матильда, не участвуя в разговоре, вздрогнула и плотней закуталась в кардиган. Бордовый лист упал с японского клена, приземлившись прямо в пюре из шпината и артишоков. В тени под деревом было прохладно. Скоро наступит зима, долгая, холодная, белая. Она сотрет, соскоблит эту ночь, этот сад. Матильда включила рождественскую гирлянду, которой они обмотали ветки. Дерево заискрилось, превратившись в дендрит, отросток нейрона. Она уселась позади мужа, потому что хотелось спрятаться, а спина у него такая красивая, широкая и мускулистая, уткнулась в нее лицом, и ей стало полегче. Она вслушивалась в его заглушенный грудной клеткой голос, в приглаженную южным акцентом речь.

– Сидят два старика на крылечке на морском ветерке, – говорил Лотто. Ага, значит, анекдот. – Тут к ним подходит старый охотничий пес, кобель, садится и начинает вылизывать свои причиндалы. Чавкает, сопит, и видно, что ему до чертиков нравится его маленькая розовая пиписька. Тюбик губной помады, вывинченный во всю длину. И вот один из стариков подмигивает своему другу и говорит: «Эх, хотел бы я тоже!» А второй ему отвечает: «Да ты что! Он же тебя куснет!»

Все рассмеялись, но не столько над анекдотом, сколько над тем, с каким удовольствием Лотто его исполнил. Матильда знала, это был любимый анекдот его отца, Гавейн посмеивался в ладошку и краснел каждый раз, когда Лотто его рассказывал. Тепло, через изумрудную футболку поло передавшееся от мужа, понемногу рассеяло глыбу страха. Кристина жила на том же этаже, где и она первокурсницей. Как-то раз Матильда слышала, как она плачет в душе, узнала ее красивый альт, но ушла, сочтя, что важней не утешить, а обеспечить уединение. Только теперь, оглядываясь назад, можно понять, что это был неправильный выбор. Матильда почувствовала, как в ней закипает гнев на Кристину, и выдохнула в Лотто, чтобы выпустить гнев из себя.

Лотто завел руку за спину, выгреб оттуда жену и пересадил к себе на колени. В животе у него урчало, но он не мог впихнуть в себя больше одного-двух кусочков: уже неделю дожидался звонка и боялся выйти из дому, не дай бог пропустит. Матильда для того и предложила этот пикник в складчину, немного его отвлечь. Роль была Клавдио в постановке «Меры за меру», в рамках программы «Шекспир в Центральном парке», намеченной на следующее лето. Он представил себя в дублете перед лужайкой, на которой тысячи людей сидят на складных стульях. Вьются летучие мыши. Розовые отблески заката. Сумерки. После выпуска он работал стабильно, пусть роли были и небольшие. Вступил в профсоюз актеров. Это все-таки шаг к успеху.

Через окно он глянул в квартиру, где на каминной полке упорно молчал телефон. Над ним висела картина, которую Матильда несколько месяцев назад принесла домой из галереи, где последний год проработала. Вышло так, что художник убрался в ярости, швырнув полотно о стену так, что треснул подрамник, и Ариэль, хозяин галереи, велел выбросить шедевр на помойку. Но Матильда взяла картину, натянула на новый подрамник, вставила в раму и повесила за латунным Буддой. Это была абстракция в синих тонах, напоминавшая Лотто момент перед рассветом, призрак туманного мира между мирами. Что там за мир? Кто знает. Загадка. Как и сама Матильда. Случалось, придя домой, он заставал ее в полутьме: с бокалом красного вина в ладонях, она с отрешенным видом не сводила с картины глаз.

– Стоит ли мне беспокоиться? – спросил он как-то, вернувшись после актерской пробы на роль, которой ему, в общем-то, не хотелось, и, увидев, что она опять сидит так в сумерках и без света, поцеловал в местечко за ухом.

– Нет. Я просто счастлива, – сказала она тогда.

И он не стал ей рассказывать, какой это был долгий день, что пришлось два часа дожидаться на улице под мелким дождем, что, зайдя наконец, прочитав свои реплики и выйдя, он успел услышать, как режиссер сказал: «Блеск. Жалко, что он гигант». Что агент не перезванивает ему. Что для разнообразия неплохо бы разок вкусно поужинать. Не стал рассказывать, потому что это все ерунда. Раз она счастлива, значит, не бросит его, – хотя за время их недолгого брака стало до боли очевидно, что он не стоит того, чтобы она гробила на него столько сил. Не женщина, а святая. Экономит, тревожится, каким-то чудом оплачивает счета, когда он ничего в дом не приносит. Он сел рядом и сидел, пока совсем не стемнело, и тогда она повернулась, зашуршав шелком, и внезапно поцеловала его, и он отнес ее в постель, так и не поев.

А сейчас Матильда поднесла ему ко рту вилку с кусочком рыбного пирога, и хотя пирога ему не хотелось, она смотрела на него, и в глазах у нее плясали золотом искры, так что он снял губами кусок с вилки, а потом чмокнул ее в веснушчатую переносицу.

– Это отвратительно, – крикнул Эрни со своей простыни. Его рука обнимала девицу в татуировках, с которой он познакомился в баре. – Вы женаты уже год. Медовый месяц закончился.

– Никогда, – в один голос ответили Матильда и Лотто, чокнулись мизинцами и снова поцеловались.

– И на что это похоже? – тихо спросила Натали. – Я имею в виду брак.

Лотто сказал:

– Бесконечный банкет. Ешь и ешь, и никогда не насытишься.

А Матильда сказала:

– Киплинг назвал это очень долгим разговором.

Лотто посмотрел на жену, коснулся ее щеки, кивнул:

– Да. – И не стал поправлять, что это Стивенсон, а не Киплинг.

Чолли наклонился к Данике, которая сразу же отстранилась.

– Ты должна мне миллион баксов, – прошептал он.

– С какой стати? – огрызнулась она. Ей ужасно хотелось куриную ножку, но придется сжевать гору салата, прежде чем она позволит себе что-то с жирком.

– В прошлом году, на новоселье у них, – сказал Чолли, – мы поспорили на миллион, что к этому времени они уже разведутся. Ты проиграла.

Они смотрели на Лотто и Матильду, таких красивых, – тихую ось этого сада, вокруг которой вращается мир.

– Не знаю, сколько в этом притворства, – сказала Даника. – Мне все кажется, они что-то темнят. Возможно, он притворяется верным, а она притворяется, что ей все равно.

– А ты злая, – с восхищением сказал Чолли. – Слушай, что у тебя за счеты с Лотто? Ты что, входишь в число миллионов, павших к его ногам? Ведь они все еще любят его. Я тут случайно встретил эту, знаешь, Бриджет, которая в колледже считала себя его подружкой, и она разрыдалась, когда спросила о нем. Похоже, он любовь всей ее жизни.

Даника прищурилась и поджала губы. Чолли заржал, со ртом, набитым лазаньей.

– Или нет, все наоборот! – сказал он. – Он к тебе даже не приставал!

– Или ты уймешься, или я заткну тебе пасть салатом, – прошипела она.

Они помолчали, кто жевал, а кто притворялся, что ест. Наконец Даника сказала:

– Хорошо. Я иду ва-банк. Но теперь срок дольше. Шесть лет. До 1998 года. Они разведутся, ты заплатишь мне два миллиона баксов, и я куплю квартиру в Париже. И все.

Чолли сморгнул, выпучив глаза.

– То есть ты считаешь, что я смогу заплатить?

– Конечно, сможешь. Ты из тех скользких людишек, у которых к тридцати уже есть сто миллионов, – кивнула Даника.

– Это лучшее, что я о себе слышал! – признал Чолли.

Когда тени сгустились настолько, что жест стало не различить, Сюзанна ущипнула Натали за попу. Они хмыкнули в свои чашки. Это был договор: следующую ночь они проведут у Сюзанны. Только Натали знала про новую работу Сюзанны в мыльной опере, роль взбалмошной дочки злодея; и тем, что между ними новый прилив чувств, они ни с кем не делились. «Моя карьера погибнет, не успев родиться, если все узнают, что я как есть лесбиянка», – говорила Сюзанна.

Что-то крутило Натали, бесило, но она держала это при себе, отдавшись ярким мыслям о Сюзанне, когда весь день сидела за своим унылым серым столом и торговала разными разностями, а ее банковский счет рос и рос с каждой секундой.

А Натали ведь похорошела, подумал Лотто, наблюдая, как она поводит рукой над последней мятной конфетой. Обесцветила усики, похудела, стала одеваться со вкусом. Обрела ту свою красоту, о которой он всегда знал. Он улыбнулся ей, и она, вспыхнув, в ответ расцвела.

Насытясь, жевать стали не так активно. Примолкли. По кругу пошли брауни с карамелью.

В темнеющем небе расплывался кремовый инверсионный след. Что-то трогательное было в том, как он исчезал, и многие вспомнили мертвую черноволосую девушку, подумав, что никогда больше ее руки не сомкнутся у них на шее в объятии и что пахло от нее апельсином.

– А я в приготовительной школе однажды нашел мальчика, который повесился, – внезапно сказал Лотто. – Повесил себя.

Все с интересом посмотрели на помрачневшего Лотто. Ждали продолжения, потому что с Лотто вечно были истории, но он больше ничего не сказал. Матильда взяла его за руку.

– Ты никогда не рассказывал, – прошептала она.

– Потом тебе расскажу, – сказал он.

Бедный прыщавый Повидло повис призраком в саду, глотнуть свежего воздуха; Лотто провел рукой по лицу, и мальчик исчез.

Кто-то воскликнул:

– Смотрите! Луна! – И вот она вознеслась, как корабль на гребень волны, на темно-синий край неба, и наполнила души томлением.

Рэйчел уселась рядом с братом, приникнув к его теплу. Готовясь к осенним каникулам, она проколола уши по всему завитку и выбрила сзади волосы, оставив их длинными впереди. Для десяти лет смело, но нужно было что-то сделать, иначе выглядишь как мелкая шестилетка с трясущимися от нервов руками, и она, приглядевшись к сверстникам, сделала вывод, что уж лучше считаться чокнутой, чем мимимишной. [Умная девочка. Да.]

Только что она сходила в дом сунуть конверт со своими карманными деньгами за прошлый год в ящик с нижним бельем Матильды, порылась в шелку; от Рэйчел не ускользнуло, что ящики с бельем ее брата пусты, что в прошлом месяце Матильда звонила Салли и Салли посылала наличные. Теперь она наблюдала за окном на втором этаже, где виднелись трепещущий край занавески, полкулака и один глаз. Рэйчел вообразила комнату с оклеенным обоями потолком. Коты-инвалиды, коты-циклопы и коты с огрызком вместо хвоста, коты-подагрики с распухшими лапами. Вонючая мазь для суставов. Тарелка минестроне, разогретая в микроволновке. Унылая старуха внутри.

Мувва движется к такому же будущему; розовый пляжный домик – гробница с фарфоровыми фигурками и вощеным ситцем. Мувва любит шум моря, так она говорит, но Рэйчел ни разу не видела, чтоб она хотя бы вышла на пляж. Только сидит в своем розовом аквариуме, как рыбка-присоска, и жадно гложет стекло. Бедная Мувва.

Я никогда не состарюсь, пообещала себе Рэйчел. Я никогда не буду грустить. Лучше проглочу капсулу с цианидом и покончу с собой, как та подруга Лотто, о которой все плачут. Жизнь не стоит того, чтобы ее жить, если ты не молод и не окружен молодыми людьми в прекрасном холодном саду, где пахнет сырой землей, цветами и палыми листьями, где сверкают нити рождественских огней, а вокруг мирный город в последнюю распрекрасную ночь года.

Сидя под увядшим кустом дурмана душистого, полосатая старушкина кошка наблюдала, что происходит.

Странные существа эти люди. Разлеглись вокруг еды, как огромные коты, насытившиеся добычей. Подмывало подойти и получше принюхаться, но их слишком много, и они такие внезапные, не знаешь, что выкинут. И точно: вдруг вскочили, загомонили, собирают вещи в охапку, носятся взад и вперед. Кошку удивил их испуг, потому что она-то запах дождя чуяла задолго до того, как он забарабанил. Ложка, выпавшая из миски с табуле, упала на землю и осталась лежать в брызгах пыли, взбитой первыми каплями. Люди все разбежались. Из окна, расположенного на уровне земли, высунулась рука и выключила гирлянду на дереве. В наступившей вдруг темноте желтый шнур, извиваясь, прополз к окну, как змея, и кошка изготовилась было броситься и схватить, но он исчез, а окно закрылось. Деликатно смахнув лапой крупную каплю с края листа, кошка галопом пересекла двор и вошла в дом.

Дверь открылась, в квартиру ввалился гоблин. Было девять вечера и холодно не по сезону. Вослед гоблину явились свинка Пигги, скелет и призрак. Потом, походкой лунатика, Альберт Эйнштейн. Сэмюэл пришел в абажуре вместо шляпы, в картонной коробке, раскрашенной под прикроватную тумбочку, с приклеенными сверху журналом и двумя обертками от презервативов. Лотто, в тоге и позолоченном лавровом венце, поставил свою банку пива на тумбочку Сэмюэла и сказал:

– Привет! Ты прикроватная тумба. О, прикрой свою тумбу. Хха.

Мимо прошуршала убиенная королева выпускного бала с ножом в груди:

– Не прикроет, не обольщайся.

Сэмюэл сказал:

– Кажется, это моя бывшая, – ухмыльнулся и пошел к холодильнику за пивом.

– С каких это пор у нас на Хэллоуин снег? Тоже мне глобальное потепление! – сказала Луанна, топая ботинками по коврику из ротанга.

Подруга Матильды – они вместе работали в галерее – Луанна была мастерски раскрашена под Дору Маар с той картины Пикассо, где надкусанное яблоко вместо щеки. Она в затяжку поцеловала Лотто, проговорив:

– О, да ты Цезарь, что ж, тогда слава тебе!

Он засмеялся, слишком громко, и отстранился. От Луанны лучше подальше. Матильда почти каждый день приносит домой рассказы о том, как Луанна пытается охмурить их босса по имени Ариэль, пучеглазого типа с водевильно густыми бровями. «Зачем это ей? – удивлялся Лотто. – Она хорошенькая. Молоденькая. Могла бы найти получше». На что Матильда, одарив его взглядом, сказала: «Малыш, он богат!» – и, конечно, этим все объяснялось.

Лотто подвел Луанну к Матильде. Та, ослепительная в обличье Клеопатры, ела кексик рядом с огромным латунным Буддой, восседавшим на каминной полке в солнечных очках и с гирляндой цветов на шее. Лотто обнял жену и слизал крошки с ее смеющихся губ.

– Фу, – сказала Луанна. – Таких, как вы, ребята, просто не бывает, черт вас возьми.

Она пошла на кухню, достала из холодильника бутылку «Зимы», отхлебнула угрюмо, поморщилась. Степень уныния Лотто она оценивала по размеру его брюшка и по тому, насколько дом завален старыми книгами; хандря, Лотто только и мог что читать. Это было забавно, ведь он казался таким здоровенным шутом гороховым, а потом открывал рот и страницами шпарил Витгенштейна и прочих. Это даже нервировало, пропасть меж тем, каким он выглядел внешне, и тем, кого он носил в себе.

Кто-то поставил диск «Нирваны», и девицы поднялись с кожаного дивана, который Лотто притащил с улицы. Попытались потанцевать, сдались и снова включили Майкла Джексона, «Триллер».

Чолли, зеленый гоблин, подкрался к Лотто с Матильдой, пьяный до невразумительности.

– Никогда прежде не замечал, как близко посажены у тебя глаза, Матильда, и как широко они расставлены у тебя, Лотто. – Показал двумя указательными на Матильду, как нож воткнул, и сказал: – Хищница, – а потом так же ткнул в Лотто: – Добыча.

– Что, я жертва, а Матильда хищник? – повторил Лотто. – Да брось ты. Это я охочусь за ней. Это я ее сексуальный маньяк, – сказал он, и все тихо взвыли.

Луанна, через комнату в упор глядя на Эрни, нетерпеливо взмахнула рукой.

– Помолчите, ребятки, – сказала она. – Сейчас я хищница.

Матильда вздохнула и сделала шаг назад.

– Погоди-ка. Это ты про кого? А, Эрни, – презрительно отмахнулся Чолли. Неужели ревнует? – Да ну, он же тупой.

– Именно. Никчемный, как перегоревшая лампочка, – кивнула Луанна. – Как раз то что нужно.

– Эрни? – переспросил Лотто. – Да Эрни прошел спецкурс по неврологии в колледже. Он не тупой. То, что он не пошел в Гарвард, как ты, ничуть его не тупит.

– Ну, не знаю. Может, пропил мозги, – предположила Луанна. – В прошлый раз у вас тут я слышала, как он сказал, что его духовный вождь – Стинг.

Лотто, присвистнув, подозвал Эрни. Тот, в образе Халка, оторвался от кучки девушек, которых баловал шоколадным мартини, подошел к Лотто и хлопнул его по плечу. Эрни и Чолли, оба в зеленом, стоя рядом, выглядели как надутый и сдувшийся.

– Луанна сказала, – сообщил Лотто Эрни, – что она с тобой переспит, если ты сможешь дать удовлетворительное определение термину «герменевтика», – и провел их обоих в спальню, где оставил, закрыв дверь.

– Боже, – сказал Чолли. – Я бы сдох.

– И ведь не вышли еще, – сказал Лотто. – «Есть у Амура стрелы, есть и сети»[7].

– Опять Шекспир? – тяжко вздохнул Чолли.

– Всегда, – кивнул Лотто.

Чолли побрел прочь. Лотто остался один. Вскинув глаза, он увидел свое отражение в почерневших от ночи окнах, брюшко, выросшее у него в это смурное лето, и блеск на висках, там, где начинались залысины. Три с половиной года, как они отучились, а по счетам по-прежнему платит Матильда. Печально погладив Будду по голове, Лотто прошел мимо выводка ведьм, сгрудившихся вокруг поляроидного снимка, на котором проявлялись лица, колдовством вызванные из темноты.

Матильда стояла к нему спиной и тихо разговаривала с Сюзанной. Лотто подкрался ближе и понял, что речь о нем.

– Уже лучше. В сентябре снялся в рекламе кофе. Отец с малышом на рассвете ловят рыбу из лодки. Малыш падает в воду, а Лотто выуживает его веслом, спасает. Наш герой!

Они рассмеялись, и Сюзанна сказала:

– Я знаю! Кофе «Фолджерс». Я видела. Рассвет, домик в лесу, ребенок просыпается в лодке. А он ничего, Лотто. Особенно с бородой.

– Вот и шепни режиссерам, которых знаешь, чтоб ему дали роль, – сказала Матильда, и Сюзанна спросила:

– В чем?

И Матильда ответила:

– Да в чем угодно.

И Сюзанна, дернув уголком рта, сказала:

– Я погляжу, что можно сделать.

Лотто, уязвленный, поспешил уйти так, чтобы они его не заметили.

Матильда неприязни не выражала, но пассивную агрессию носила, словно вторую кожу. Если ей не нравилась еда в ресторане, она не притрагивалась к ней, опустив глаза и рта не отмыкая, пока Лотто, сдавшись, не замечал официанту, что блюдо пересолено или не прожарено, так что, сделайте одолжение, предложите нам что-то еще, спасибо, приятель. Однажды она добилась приглашения на свадьбу на острове Мартас-Винъярд, простояв весь вечер рядом с невестой, известной бродвейской актрисой, вежливо улыбаясь, но ни слова не говоря, пока невеста в порыве не пригласила и их тоже. Они присутствовали, танцевали; Лотто очаровал продюсера, и ему позвонили, когда возобновлялась «Моя прекрасная леди», хотя голос у него был небольшой, и роль ему не досталась; актрисе они послали в подарок симпатичный набор старинных серебряных ложечек для грейпфрута, который купили на барахолке и отдали отполировать, чтобы выглядело подороже.

Перед Лотто предстало видение его самого: вот он, и от него исходят сотни блестящих нитей, привязанных к пальцам рук, векам, пальцам ног, мышцам рта. Все струны ведут к указательному пальчику Матильды, и легчайшим мановением пальчика она заставляет его плясать.

Гоблин Чолли остановился рядом с Матильдой, и они вместе через комнату полюбовались на Лотто в кольце парней: бутылка бурбона висит между двумя пальцами, золотистый обруч из листьев, съехав, при каждом движении подскакивает у него на затылке.

– Что мучит твою задницу? – спросил Чолли. – Ты будто не здесь.

– С ним что-то не так, – вздохнув, сказала Матильда.

– А я думаю, он в порядке, – возразил Чолли. – Беспокоиться стоит, только если дела очень хороши или же совсем плохи. А так – он выходит из летнего спада. – Он помолчал, наблюдая за Лотто. – И, по крайней мере, пузико стало меньше.

– Благодарение небесам, – сказала она. – Я все лето боялась, что он вот-вот спрыгнет под поезд. Ему нужна роль. Иногда вообще не выходит из дому. – Она встряхнулась. – Ну да ладно. Как там у тебя с продажей подержанных автомобилей?

– Я с ними завязал, – сказал Чолли. – Сейчас в недвижимости. Через пятнадцать лет мне будет принадлежать пол-Манхэттена.

– Ну-ну, – сказала Матильда, а потом, внезапно: – А я ухожу из галереи.

Они оба удивились тому, что она это вывалила.

– Ого, – сказал Чолли. – А кто будет кормить гения?

– Я. Уже нашла место в одном интернет-стартапе. Сайт знакомств. Через неделю начну. Я еще никому не говорила, ни Луанне, ни Ариэлю, ни Лотто. Да, пора. Нужно что-то менять. Я думала, мое будущее связано с искусством. Нет, это не так.

– Значит, с интернетом?

– Все наше будущее, – изрекла она, – наше общее будущее – все связано с интернетом.

Оба улыбнулись, глядя в свои бокалы.

– Но почему ты мне это говоришь? – после паузы спросил Чолли. – Не странный ли выбор доверенного лица?

– Да сама не знаю, – ответила Матильда. – Не пойму пока, добро ты качественный или зло. Но вот чувствую, что могу прямо сейчас выложить тебе свои тайны и ты будешь хранить их, выжидая, когда придет время предъявить компромат.

Чолли притих, недоверчиво на нее глядя.

– Ага. Ну давай, выкладывай.

– Размечтался!

Развернулась и бросила Чолли, а сама подошла к мужу и что-то шепнула ему на ухо. Лотто выкатил на нее глаза, подавил улыбку, отвернулся и не стал смотреть, как жена, обойдя гостей, выскальзывает из квартиры, по пути щелкнув выключателем, так что из освещения в комнате осталось лишь мерцание тыквенных фонарей.

Минуту спустя Лотто как бы ненароком тоже вышел за дверь.

Поднялся на лестничный пролет и нашел Матильду у двери старой соседки. Под ногами гудело празднество; находясь внутри, трудно было даже представить, как мощно они шумят. Странно, что старуха до сих пор не вызвала полицию, как обычно бывает. Видимо, еще нет десяти.

Дверь на улицу распахнулась, группка клоунов с топотом повалила вниз в их квартиру, повеяло холодком, голую задницу Лотто обнесло гусиной кожей. Но скоро входная дверь хлопнула, закрываясь; открылась дверь в их квартиру, открылась и поглотила клоунов.

Впившись губами в изгиб ее шеи, он высвободил левую грудь из бюстье. Развернул Матильду, чтобы прижать щекой к двери, но она, сверкнув глазом, вырвалась, и он покорно стал миссионером стоя. Пусть это не так возбуждающе, все равно – молитва богам любви.

В квартире же за той дверью Бетт одна, в темноте, жуя бутерброд с яйцом всмятку, бдительно прислушивалась к празднеству, что кипело внизу. И вот он, узнаваемый скрип лестницы, и Бетт трепещет при мысли, что это крадется вор, а у нее за горшком папоротника пистолетик припрятан. Отложив бутерброд, она прижимается ухом к двери.

Нет, тут скрип другого рода, а потом шепот. Пробный, пристрельный удар, и еще. Точно! Там происходит это.

Столько времени утекло после Хью, но то, как это бывало меж ними, еще свежо в памяти, точно персик, в который вонзаешь зубы. Словно вчера была вся эта телесная радость. Они так рано сошлись, что даже не понимали толком, что вытворяют, но не собирались бросать, а достигнув положенного возраста, поженились. Этот кайф, химия – совсем не худшее, на чем можно построить брак. Первые годы были горячкой, а последние – просто счастьем.

Девица на лестничной площадке застонала. Парень что-то пробормотал, но не так явственно, чтобы Бетт смогла разобрать, а девица стонала все громче, а затем притихла, будто закусила что-то, чтобы не закричать, – может, его плечо? В дверь они долбали усердно. Бетт всем телом прижалась к вздрагивающему деревянному полотну [так давно никто к ней не прикасался; в продуктовом магазине она протягивает мелочь на ладони, чтобы хоть продавец притронулся пальцем к руке]. Вот ведь атлеты! И не хочешь, а вспомнишь воскресную экскурсию в зоопарк и ликующее непотребство обезьян-капуцинов. Раздался придавленный рык, и Бетт прошептала своей кошечке, которая выписывала восьмерки вокруг лодыжек: «Сласть или напасть, старушка. Чистая правда».

С лестничной площадки доносилось хриплое дыхание, шорохи и голоса этих дурачков. О, она знает, кто они: странного вида верзила с нижнего этажа и его долговязая бесцветная жена, – но когда она с ними в холле столкнется, то не станет смущать, не подаст виду. Послышались шаги вниз, музыка стала громче, затем, когда дверь за ними закрылась, тише, и Бетт снова осталась одна. Что ж, теперь стаканчик виски безо всякого льда и давай-ка в постель, голубка, как положено хорошей девочке, ты ведь теперь такая.

Пробило десять, и Матильда на коленях собирала осколки разбитого бокала, миллионного, наверно, по счету за те пять лет, что они живут в этой кошмарной квартире. Целых пять лет, и все под болтовню о наработке деловых связей, формировании репутации и прочем вздоре. Но когда-нибудь Лотто получит роль, и тогда станет полегче. Ох, как же она устала. Даже поленилась сегодня вставить контактные линзы, и стекла ее очков захватаны пальцами. Хотелось, чтобы все уже разошлись по домам.

Она услышала, как Лотто сказал с дивана:

– Это попытка встряхнуть обстановку. По крайней мере, здесь теперь не так ярко, как во рту, набитом лимонными карамельками.

Рэйчел, потрогав недавно перекрашенную стену, пробормотала:

– Но что за цвет? «Самоубийство в сумерках»? «Церковь зимним днем»? Темнее синего я еще не встречала.

Похоже, Рэйчел взвинчена больше обычного; минуту назад на улице жахнул выхлоп автомобиля, и она с перепугу выронила бокал.

– Ну, пожалуйста, давай я уберу, – просила она Матильду. – Раз уж я такая нескладная недотепа.

– Да все уже. И я слышала, что ты сказала про новый окрас. Но знаешь, мне цвет нравится, – отозвалась Матильда, выбрасывая осколки в мусорное ведро, куда капнула и капля крови, – оказывается, она поранила указательный палец, сама того не заметив. – Ччерт, – прошипела она.

– И мне нравится, – сказала Луанна. За прошедший год она раздалась, как тесто перед вторым замесом. – Я имею в виду, что как фон для украденной картины это годится.

– Перестань, – сказала Матильда. – Питни картину разбил, Ариэль велел мне ее выбросить. И я выбросила. И если я потом ее из мусорки забрала, то все честно.

Луанна с натянутой улыбкой пожала плечами.

– При всем моем уважении, – вступил Чолли, – это худшая вечеринка во всей истории вечеринок. Мы говорим о стенах. Сюзанна и Натали лижутся, а Даника спит на ковре. И с чего ты затеял устроить нам дегустацию? Кто из нас, не доживших до тридцати, что-нибудь смыслит в винах? Даже в старших классах выпадали вечеринки получше.

Лотто улыбнулся, и комната осветилась, как при первых лучах солнца. Все оживились.

– Да, мы правда тогда бесились вовсю! – Лотто повернулся к остальным и продолжил: – Я успел пожить в Кресчент-Бич всего несколько месяцев, а потом Чолли меня развратил, и мама отправила меня в частную школу. Но то время было лучше всего. Гудели почти каждую ночь. Даже сказать не могу, сколько наркоты мы употребили. И, Чолл, помнишь ту тусню в заброшенном доме на болоте? Я трахал девчонку на крыше, когда понял, что дом горит, второпях скатился с нее и спрыгнул со второго этажа в кусты, а когда выполз из них, у меня член торчал из ширинки. Пожарные наградили меня аплодисментами.

Все рассмеялись, а Лотто сказал:

– Это была моя последняя ночь во Флориде. Назавтра мама отослала меня из дому. Посулила школе огромный взнос, нарушив все правила приема. И с тех пор я дома ни разу не был.

Чолли издал сдавленный звук. Все перевели глаза на него.

– Моя сестра-близняшка, – сказал он. – Это была она. Это ты с ней трахался.

– Черт меня побери, – сказал Лотто. – Мне так жаль, Чолли. Прости! Я болван.

Чолли вдохнул глубоко, а затем выдохнул.

– Это было в ту ночь, когда мы валяли на пляже дурака, перед тусней, и я сломал ногу. Спиральный перелом. Я был в операционной, когда у вас загорелось.

Долгое молчание.

– Чувствую себя идиотом, – сказал Лотто.

– Да ладно, – махнул Чолли. – К тому времени она переспала уже со всей футбольной командой.

Девушка, с которой Чолли пришел, издала удивленный звук. Это была худенькая манекенщица из какой-то страны, входившей в СССР, и ее красота, вынужден был признать Лотто, затмевала даже Матильду. [В те дни это было нетрудно.]

Лотто посмотрел на жену. Та стояла на кухне, усталая, с немытыми волосами, в очках и толстовке. Не следовало ему настаивать на этом сборище. Но он сделал это ради нее, он беспокоился; она уже несколько недель какая-то тихая, вялая и пришибленная. Что-то не так. И ничто не проканывало, ни одна из его шуток.

– Ты это из-за работы? – спрашивал он ее. – Слушай, если тебе там плохо, давай ты уволишься, и мы заведем детей.

Если он подарит Антуанетте внука, мать наверняка смилостивится. Тогда у них будет полно денег, достаточно, чтобы Матильда смогла отмякнуть и разобраться с собой, чем она хочет заниматься на самом деле. А так она казалась ему художником, который не сумел отыскать свой почерк, пробует то и это, но никак не может напасть на средство себя выразить. Возможно, она найдет это в детях. Но нет.

– Господи, Лотто, перестать же болтать, прекрати эту говорильню, и особенно про детей, – шипела она.

И правда, они еще слишком молоды, и друзья их не расплодились еще, по крайней мере намеренно, и он отложил этот разговор на потом и отвлек ее, предложив посмотреть по видео фильм и выпить.

Теплилась мысль, что вечеринка с дегустацией вин взбодрит и поднимет дух, но теперь ясно, что все, чего ей хочется, – это залечь на новый матрас в спальне, где вышитые занавески и старые гравюры птичьих гнезд, и зарыться лицом в подушку. Он навязал ей сегодняшний вечер.

Ему стало еще страшней. Что, если она собирается с силами уйти от него? Что, если ее мрачный настрой не из-за нее, а из-за него? Он знал, что разочаровал ее; что, если она думает, что без него добилась бы большего? Он раскрыл объятия ей навстречу, скорее даже, чтобы утешиться самому, но она подошла с бумажным полотенцем лишь для того, чтобы он замотал ей кровящий палец.

– Ну, не знаю. По-моему, отличная вечеринка, – сказала Рэйчел.

Преданная Рэйчел с острым личиком и голодным выражением глаз. Она вырвалась в город на выходные из своей приготовительной школы. Ей только четырнадцать, но вид у нее усталый и, Лотто заметил, ногти обкусаны до мяса. Не забыть бы спросить у Салли, не происходит ли с ней такого, о чем ему следует знать.

– Тут есть чему поучиться, и уж точно лучше, чем на пятничном девичнике с ночевкой в общаге.

– Да уж, девичник, представляю себе! – сказал Лотто. – Мятный шнапс. «Клуб „Завтрак“» по видаку. Кто-то всю ночь ревет в ванной. В полночь бега́ голышом через школьный двор. Любимая девчачья игра в бутылочку. Моя Рэйчел в пижамке с лобстерами читает в уголке книжку, оценивающе поглядывая на всех, как мини-королева. Рецензия в ее журнале будет разгромной.

– Да, – кивнула Рэйчел. – Обманутые надежды, банально и пресно. Два пальца вниз.

Все рассмеялись, и концентрация безнадеги в воздухе разредилась. Эта способность облагораживать обстановку – эффект Рэйчел. Дар, не сразу бросающийся в глаза, но достойный.

Наступившую тишину прервала Луанна:

– И все-таки, Матильда, скажу, что профессиональная этика должна была помешать тебе взять холст.

– Черт возьми, – не выдержала Матильда. – И что, было бы правильно, если бы кто-то другой вынул его из помойки? Ты, например? В чем дело, Луанна? Ты что, завидуешь?

Луанна поморщилась. Конечно, завидует, подумал Лотто. Наверно, Луанне нелегко приходилось, когда Матильда работала в галерее. После Ариэля Матильда всегда была первой. Знающая, умная, любезная. И конечно, Ариэль любил Матильду. Все любят Матильду.

– Ха, – сказала Луанна. – Забавно. Тебе, что ли?

– Сделай одолжение, прекрати, – сказал Чолли. – Если бы это был Пикассо, все бы хвалили Матильду за ее художественное чутье. Не будь сучкой, Луанна.

– Ты назвал меня сучкой? Ты? Да кто ты такой?

– Мы встречались уже миллион раз, и ты каждый раз это спрашиваешь, – сказал Чолли.

Даника наблюдала за перебранкой так, словно это игра в пинг-понг. Она еще сильней похудела; руки и щеки ее покрылись странным пушком. Она смеялась.

– Не ссорьтесь, пожалуйста, – тихо сказала Рэйчел.

– Никак не пойму, зачем вообще прихожу на эти ваши дурацкие сборища, – сказала Луанна, вставая. От злости у нее полились слезы. – Ведь ты абсолютная фальшивка, Матильда, и ты знаешь, о чем я говорю. – Потом она повернулась к Лотто и брызнула в него ядом: – А вот ты не фальшивка, Лотто, ты просто долбаный Бэмби. Все уже давным-давно поняли, что для сцены у тебя маловато таланта. Но никто не смеет тебе это сказать, боятся обидеть. И больше всех боится твоя жена, которая из кожи вон лезет, чтобы ты, младенчик, остался в неведении.

Лотто вскочил со стула так быстро, что кровь отхлынула от лица.

– Заткни свою свинячью пасть, Луанна. Лучше моей жены на свете никого нет, и ты сама это знаешь!

Рэйчел сказала: «Лотто!», и Матильда тихо сказала: «Лотто, остановись», а Натали и Сюзанна сказали: «Эй!» Только Чолли разразился пронзительным смехом. Ольга, о которой они все забыли, развернулась и ткнула его кулаком в плечо, а потом встала и, простучав по полу своими высокими каблуками, распахнула дверь квартиры. Крикнула: «Вы чудовища!» – и выбежала на улицу. Холодный ветер, прорвавшись вниз по ступенькам от входной двери, окатил их снежинками.

Длительное мгновение ничего не происходило. Затем Матильда сказала:

– Пойди за ней, Чолли.

– Не-а, – сказал он. – Без шубы она далеко не уйдет.

– На улице минус десять, кретин, – сказала Даника и швырнула Ольгину синтетическую шубку в физиономию Чолли; ворча, он встал и вышел, хлопнув и той, и другой дверью.

Матильда поднялась с места, сняла со стены картину, висевшую над сияющей башкой латунного Будды, и протянула ее Луанне.

Луанна картину машинально взяла и на нее посмотрела.

– Нет, – сказала она. – Я это принять не могу.

Всем, кто был в комнате, почудилось, что в тишине идет жестокая битва.

Матильда села, скрестив на груди руки, и закрыла глаза.

Луанна положила картину на колени Матильде, вышла, дверь за ней закрылась, и навсегда. Без нее стало как будто светлей, даже верхний свет сделался не таким резким.

Друзья ушли один за другим. Рэйчел заперлась в ванной, там полилась вода.

Они остались вдвоем. Матильда опустилась перед Лотто на колени, стянула с себя очки и уткнулась лицом ему в грудь. Он сокрушенно обнял ее, что-то ласково бормоча. Ссоры вызывали у него тошноту. Он их не выносил. Худые плечи жены тряслись. Но когда она подняла голову, он поразился: лицо у нее было горячее и опухшее, но она смеялась. Смеялась?! Лотто расцеловал лиловые штампики у нее под глазами, веснушки по бледной коже. У него голова пошла кругом от восхищения.

– Ты сказал, у Луанны свинячья пасть, – хохотала она. – Это ты-то, мистер Само Добродушие. Тот, кто всегда спешит сгладить конфликт. Ха!

Чудо, а не человек.

Его залило теплом, и он понял, что она преодолеет и этот этап испытаний, столь тяжкий, что ей трудно разделить его с ним. Она здесь. Она не уйдет. Она снова полюбит его. И отныне в каждом доме, где им предстоит жить, эта картина будет окрашивать воздух синью. Она – свидетельство.

Супружество поднялось с пола, потянулось, размялось и оглядело их, уперев руки в бока. Матильда возвращается к Лотто. Аллилуйя.

– Аллилуйя, – сказал Чолли, опрокидывая в себя яичный коктейль, в основном из бренди. Было одиннадцать вечера. – Христос родился!

Они с Лотто молчком соревновались, кто напьется сильней. Лотто лучше скрывал хмель, казался нормальным, но комната ходуном ходила, если расфокусировать взгляд.

Снаружи густая темь. Уличные фонари как леденцы из яркого снега.

Тетя Салли токовала, не умолкая, часами, и сейчас тоже.

– Конечно, я ничего не понимаю ни в чем, не рафинирована, как вы все, бакалавры с дипломами и художники, и конечно, не мне подсказывать тебе, что делать, Лотто, мой мальчик, но если бы это была я, а это не так, я знаю, но если бы было так, то я бы сказала, на твоем месте, что я сделала все, что смогла, и гордилась бы теми тремя-четырьмя спектаклями, в которых сыграла в последние годы, ведь, скажем так, не каждому дано стать Ричардом Бертоном, и, может, я кое-что еще сделаю в своей жизни. Например, приму на себя контроль за трастовым фондом или что-то еще. Верну расположение Антуанетты. Получу доступ к наследству. Ты же знаешь, как плохо она себя чувствует, у нее никудышное сердце. Рэйчел и ты, вы оба много получите, когда она умрет, – и дай бог, чтобы это случилось не скоро.

Она хитро покосилась на Лотто поверх своего носика-клювика, совсем как у канарейки. Будда тихо посмеивался с каминной полки. Вокруг него буйно цвела в горшках пуансеттия, «рождественская звезда». Под ним в камине горел огонь, который Лотто осмелился развести из веток, собранных в парке. Позже в трубе взвоет ветер, как мчащийся товарняк, там загорится сажа, и ночью прибудут пожарные.

– У меня не лучшие времена, – сказал Лотто, – Это так. Но, послушай, я родился богатым белым мужчиной. Мне нечего было желать. И нечего будет вложить в роль, если не накопить опыта неудач. Зато я занимаюсь тем, что люблю. Это не так мало.

Прозвучало неискренне даже для него самого. Плохо сыграно, Лотто. [Но актерство уже выскальзывало из рук, не так ли?] Сердце больше не рвется в бой.

– И все-таки, что такое успех? – спросила Рэйчел. – Я бы сказала, что это возможность работать столько, сколько ты хочешь, над тем, что тебя вдохновляет. У Лотто все эти годы стабильно была работа.

– Ты моя дорогая, – сказал Лотто сестре.

Уже старшеклассница, она была так же тоща, как Салли. Вообще пошла в Саттеруайтов, смуглявая, волосатая, не на что посмотреть; друзья не могли поверить, что они с Лотто родня. Один Лотто считал ее изумительной, изысканно плоскостной. Ее худое лицо напоминало ему скульптуры Джакометти. Улыбаться она совсем перестала. Он притянул ее к себе, поцеловал и почувствовал, что внутренне она сжата в комок.

– Успех – это деньги, – сказал Чолли. – Так-то вот.

– Тихо, дети! – сказала Салли, – Успех – это сознание своего величия. Ты, Лотто, с этим и родился. Я поняла это в тот момент, когда ты с криком выскочил из Антуанетты. В разгар урагана. Ты просто не осознаешь своего величия. Гавейн вечно твердил, что ты станешь президентом США или астронавтом. Кем-то большим, чем просто большой. У тебя это в звездах.

– Прости, что разочаровал, – сказал Лотто. – И тебя, и мои звезды.

– Ну, еще ты разочаровал нашего покойного папеньку, – рассмеялась Рэйчел.

– За нашего разочарованного покойного отца, – сказал Лотто.

Он поднял бокал, глядя на сестру, и подавил горечь. Она не виновата, она не знала Гавейна и не может знать, какую боль причинила.

В дверях появилась Матильда с подносом в руках. Великолепная, в серебристом платье, с платиновыми волосами в стиле Хичкока: она стала модницей после того, как полгода назад ее повысили в должности. Лотто захотелось отвести ее в спальню и хорошенько там потрудиться на ниве борьбы с душевным опустошением.

– Спаси меня, – одними губами произнес он, но жена на него не смотрела.

– Что-то мне неспокойно. – Матильда поставила поднос на кухонную стойку и повернулась к ним. – Я оставила это под дверью для Бетт сегодня утром. Уже одиннадцать, а она так и не вышла. Кто-нибудь видел ее последние несколько дней?

Тишина, только тиканье фамильных часов, которые Салли как ручную кладь провезла в дорожной сумке. Все подняли глаза к потолку, будто стремясь пронзить взглядом слои штукатурки, паркетной доски и ковра, заглянуть в холодную темную квартиру. [Там тишина, только холодильник гудит, большая остылая груда на кровати, и дышит одна лишь голодная полосатая кошка, дышит и трется об оконную раму.]

– Сегодня же Рождество, – сказал Лотто. – Она, наверное, вчера уехала к какой-нибудь родственнице и забыла нам сообщить. На Рождество никто не бывает один.

– Мувва, – сказала Рэйчел. – Мувва одна в своем сыром пляжном доме, наблюдает в бинокль за китами.

– Чушь собачья, – отозвалась Салли. – У твоей матери был выбор, и она предпочла свою агорафобию празднованию Рождества Христова со своими детьми. Это болезнь, поверьте мне, я знаю, это болезнь. Я живу с ней уже черт знает сколько лет. Ума не приложу, зачем я каждый год покупаю ей билет. В этот раз она даже вроде бы собралась. Надела жакет, надушилась. А потом просто плюхнулась на диван и сказала, что лучше займется тем, что расставит коробки с фотографиями в свободной ванной, наведет там порядок. Она сама сделала свой выбор, она взрослая женщина. Нам не в чем себя винить, – подвела черту тетя Салли, но поджатые ее губы противоречили сказанному.

Лотто стало чуток полегче. Значит, то, что она прицепилась к нему сегодня, шпыняла и поучала, вызвано тем, что она чувствует за собой вину.

– Я себя не виню, – сказала Рэйчел, но и у нее личико было поникшее.

– А я виню, – вздохнул Лотто. – Я так давно маму не видел. Мне ужасно не по себе.

Чолли издал саркастический вздох. Салли сердито на него посмотрела.

– Ну, это не значит, что вы, дети, не можете ее навестить, – сказала она. – Я знаю, она вас отсекла, но стоит вам провести с ней пять минут, как она снова вас обоих полюбит. Это я могу обещать. И могу это устроить.

Лотто открыл было рот, но уж слишком много пришлось бы сказать неприятного, что было не по-рождественски по отношению к матери, так что он закрыл рот и оставил свою речь при себе.

– Послушайте, – сказала Матильда, пристукнув о стол бутылкой красного вина. – Антуанетта никогда не бывала в этой квартире. Она никогда не встречалась со мной. Она выбрала злиться и не намерена перестать. Мы не можем страдать от ответственности за ее выбор.

Заметив, что у нее дрожат руки, Лотто понял, что она в гневе. Он очень ценил те редкие моменты, когда она показывала, как тонок слой ее внешней невозмутимости, как под ним все кипит. Лотто, правду сказать, беспутной частью себя не прочь был бы запереть жену с матерью в одной комнате, пусть сами со всем разберутся, повыдергают проблемы. Впрочем, нет, ему жаль Матильду, она слишком милая, и, если проведет в обществе матери хотя бы минуту, увечий ей не избегнуть.

Между тем милая Матильда выключила верхний свет, так что комнатой завладела рождественская елка, вся в гирляндах и стеклянных сосульках, и Лотто усадил жену к себе на колени.

– Дыши, – тихо прошептал он ей в волосы.

Рэйчел зажмурилась, так елка сверкала.

Лотто знал, что Салли выдала горькую правду. За прошедший год стало ясно, что он больше не может рассчитывать на свое обаяние, оно износилось, поблекло. Лотто проверял его снова и снова: в кофейнях, на кастингах и на людях, которые читают в метро, – но если и получал поблажки, то лишь те, что предоставляются всякому и любому в меру симпатичному молодому мужчине, так что с обаянием дело было швах. В последнее время тот, к кому он обратился, мог запросто отвернуться, и все. А ведь он привык, что у него это по щелчку, щелкнул, и засияло. Но он утратил этот дар, свой шарм, свою неотразимость, свое сияние. Улетучились в прошлое легкость в словах, остроумие и находчивость. Не припомнить ночи, когда он заснул бы трезвым.

И тогда Лотто взял и запел. «Колокольцы», рождественскую песенку, которую ненавидел, да и тенорок его оставлял желать лучшего. Но что еще оставалось, кроме как петь, перед лицом отчаяния, после того как он с горечью представил себе растолстевшую мать, одиноко сидящую под величавой пальмой в горшке, увешанной разноцветными огоньками? Песенку подхватили и остальные, это было чудесно, все, кроме Матильды, еще не остывшей от гнева, хотя понемногу и она смягчилась, улыбнулась, а под конец даже запела.

Салли смотрела на Лотто, смотрела и не могла наглядеться. Ее мальчик. Свет ее очей. Зрение у нее было ясное, и она знала, что Рэйчел, благородная, добрая и скромная Рэйчел, заслуживает любви больше, чем Лотто. Но по утрам Салли просыпалась все-таки с молитвой о Лотто. Годы разлуки дались ей тяжело.

[… колоколь-колоколь-колокольцев звон!]

Ей вспомнилось то Рождество, когда он еще не закончил колледж, еще до Матильды, и Салли с Рэйчел приехали к нему в Бостон, где он снял номера в почтенном старом отеле, и снегу навалило фута на три, так что они застряли там, как во сне. За ужином Лотто умудрился уговориться о свидании с девушкой, которая сидела за другим столиком, и манерой держаться до того напоминал свою мать, когда та была молода и очаровательна, что у Салли перехватило дыхание. На тот миг Антуанетта совместилась со своим сыном. Позже Салли до полуночи выжидала в засаде, стоя у ромбовидного окна в том конце коридора, где находились их комнаты, а за ее спиной шел и шел снег, засыпая лужайку.

[… наших санок по полям радостный разгон… ]

На другом конце коридора, уменьшенные, три горничные со своими тележками смеялись, шикая друг на друга. Наконец дверь номера ее мальчика отворилась, и он вышел в одних шортах для бега. Какая красивая у него длинная спина, как у его матери, то есть, конечно, когда та была худой. На шею наброшено полотенце: он направлялся в бассейн. Грех, который он намерился совершить, был так отчаянно очевиден, что Салли порозовела, представив попку его подружки в отпечатках от кафеля и как Лотто утром увидит свои ободранные колени. Где это мальчик научился такой уверенности в себе, гадала она, в то время как он, уменьшаясь в размере, удалялся по направлению к горничным. Он что-то сказал им, и все три зазвенели смехом, и одна легонько стукнула его тряпкой, а другая брызнула блестками, шоколадными, ему в грудь.

[… но задорный смех душу веселит, ха-ха-ха!]

Он поймал их. Его смех докатился до Салли. «Каким он обыкновенным становится, – подумала она. – Банальным. Как все. Если не остережется, какая-нибудь милашка прилепится, и тогда Лотто женится, найдет себе неинтересную, но прибыльную работу, обрастет семьей, рождественскими открытками, пляжным домиком, жировыми отложениями, внуками, излишком денег, скукой и смертью. В старости, праведныйретроград, он и думать забудет о том, что было ему дано». Стерев слезы, Салли обнаружила, что осталась одна, ей дуло в шею сквозняком из окна, а по обе стороны коридора тянулись ряды дверей, в дальнем конце сливаясь в ничто.

[… сани мчатся с ветерком, песенка звенит, о!]

Но, вот радость, возникла Матильда; и хотя на первый взгляд она казалась той самой милой девушкой, которой Салли побаивалась, это было не так. Салли распознала в ней твердость духа. Матильда, надеялась Салли, сможет защитить Лотто от его лени, и что? Годы прошли, а он все еще рядовой, все еще ничего не добился. Припев застрял у нее в горле.

В окно комнаты мельком заглянул незнакомец, поспешающий изо всех сил по обледенелому тротуару. Он увидел кружок поющих людей в чистом свете, исходящем от елки, и его сердце дрогнуло, и этот образ остался с ним навсегда; не развеялся, даже когда он пришел домой к своим детям, которые уже спали в кроватках, к жене, которая сердилась, пытаясь собрать трехколесный велосипед без отвертки, одолжить которую он и бегал к соседям. Этот образ прирос к нему, не развеявшись и после того, как его дети развернули свои подарки и разбросали игрушки меж обрывков бумаги, переросли их и покинули дом, родителей и свое детство, так что он и его жена только ахнули, не в силах понять, как же это случилось так ужасающе быстро. И за все эти годы видение людей, поющих в мягком свете полуподвальной квартиры, выкристаллизовалось в его сознании как представление о том, какое оно, счастье.

Почти полночь, а Рэйчел никак не уймется по поводу потолка. Какая дерзость со стороны Матильды, позолотить его! Их тела повторялись в нем эхом, глобулы, плавающие по яркости наверху. В самом деле, золотой потолок элегантно преобразил комнату, сияя над темными стенами. Будто чья-то рука в морозный последний день года откинула крышу, как крышку банки с сардинками, и вот они все стоят и сидят под августовским солнцем.

Даже не верится, что это то самое пустое белое пространство, в которое Рэйчел вошла в день новоселья больше семи лет назад, в безумное скопление тел и пивной дух, в восхитительно потную жару с видом из окон на сад, щедро залитый сиянием раннего лета. Теперь в свете уличных фонарей поблескивают сосульки. Вокруг Будды – заросли орхидей, по углам – разросшиеся денежные деревья, стулья в стиле Людовика XIV обиты экспортной мешковиной из-под французской муки. Элегантно, слишком пышно, слишком красиво. «Позолоченная клетка», – подумала Рэйчел. Матильда весь вечер с Лотто резка. Не улыбается больше, когда на него смотрит. Ну, почти и не смотрит совсем. Рэйчел боялась, что Матильда, которую она любила больше всех на свете, вот-вот улетит отсюда, хлопая крыльями. Бедный Лотто. Бедные они все, если Матильда его бросит.

Новая подружка Рэйчел, Элизабет, такая светловолосая и светлокожая, что казалась сделанной из бумаги, почувствовала, как напряглась Рэйчел, и стиснула ей плечо. Рэйчел расслабилась, вздохнула прерывисто и робко поцеловала Элизабет в шею.

Снаружи по тротуару промелькнуло кошачье тело. Это не могла быть та полосатая, что принадлежала соседке с верхнего этажа. Та кошка была старой, еще когда Лотто с Матильдой сюда въехали; на прошлое Рождество ей выпало голодать три дня, пока Лотто с Матильдой не связались с домовладельцем, отдыхавшим на Виргинских островах, и не попросили прислать кого-нибудь разобраться. Бедная, подгнившая Бетт. Лотто пришлось на неделю отвезти бьющуюся в истерике Матильду к Сэмюэлу, переждать, пока работали фумигаторы. Странно было видеть, как вечно невозмутимая Матильда теряет самообладание; но благодаря этому Рэйчел прозрела в ней худенькую большеглазую девочку, какой та, должно быть, была, и полюбила Матильду еще сильней. Теперь наверху обитала пара с новорожденным младенцем, вот почему эта встреча Нового года так малолюдна. Выяснилось, что новорожденные шума не одобряют.

– Чадолюбцы, – съязвила взявшаяся ниоткуда Матильда, Матильда, умевшая читать мысли.

Она рассмеялась, увидев, как изумилась Рэйчел, а затем вернулась на кухню разлить шампанское по бокалам, уже расставленным на серебряном подносе.

Лотто подумал о ребенке наверху, потом о том, какой Матильда будет беременной: стройная, как девочка, со спины, а сбоку такая, словно целиком проглотила тыкву. От этой мысли он рассмеялся. Бретелька спущена, грудь торчком наружу, полная даже для его голодного рта. Чтобы отсчет дней исходил от чистой, теплой кожи и молока – вот чего хотелось ему, именно этого.

Чолли, Даника, Сюзанна и Сэмюэл сидели притихшие, бледные и все такие серьезные. Они пришли сегодня поодиночке, без пар, этот год считался неудачным для расставаний. Сэмюэл похудел, кожа вокруг рта шелушилась. Он впервые вышел из дому после операции по поводу рака яичек и как никогда казался каким-то съежившимся.

– Кстати, о чадолюбцах. На прошлой неделе я столкнулась с девицей, с которой ты, Лотто, мутил в колледже. Как же ее звали? А, да, Бриджет, – сказала Сюзанна. – Она детский онколог. Крайне беременна. Распухла, как клещ. Выглядит очень счастливой.

– Да ни с кем я в колледже не мутил, – отмахнулся Лотто. – Только с Матильдой. И то всего две недели. А потом мы поженились.

– Не мутил, как же. Просто перетрахал всех дев в долине Гудзона. – Сэмюэл рассмеялся. После химиотерапии он враз облысел и без кудряшек стал похож на хорька. – Прости, Рэйчел, но твой брат был блудник.

– Да-да, я об этом слыхала, – сказала Рэйчел. – Эта Бриджет, кажется, бывала на ваших вечеринках, когда вы сюда переехали. Ужасно была нудная. Ведь в этой комнате толклось тогда с миллион человек. Я скучаю по тем временам.

Всплыли призраки былых вечеринок, призраки их самих, молодых и слишком беспечных, чтобы осознавать, до чего чудесные были то времена.

«Что же сталось со всеми нашими друзьями?» – задумался вдруг Лотто. Те, кто казался таким важным, как-то слинял. У самых-пресамых ботанов – близнецы в колясках, квартира в дорогом районе Парк-Слоуп, крафтовое пиво. Эрни, властитель сети баров, по-прежнему кадрит девок с сережками размером в тарелку и с татушками, как у шпаны. Натали теперь финансовый директор какого-то интернет-стартапа в Сан-Франциско. Сотня других неизвестно где. Друзья сошли на нет. Те, кто остался, – сердцевина и костный мозг.

– Не знаю, – тихонько сказала Сюзанна. – Наверное, мне нравится жить одной.

Она так и играет еще подростков в мыльных операх, и будет играть, пока ее на роль утверждают, а потом станет играть матерей и жен. Теток, которых в сценариях обозначают родственной привязкой к герою: «свекровь Джона».

– А мне до того грустно спать одной, – сказала Даника. – Надумала даже секс-куклу купить, чтобы проснуться утром, а рядом хоть кто-нибудь.

– Заведи роман с манекенщиком. Это то же самое, – сказал Чолли.

– Как же ты меня достал, Чолли, – сказала Даника, силясь не рассмеяться.

– Пой, ласточка, пой, – сказал Чолли. – Старая песня. Но мы-то с тобой знаем правду.

– Меньше минуты до того, как яичку упасть, – объявила Матильда, внося поднос с шампанским и имея в виду новогодний «шар времени» на Таймс-сквер.

Все посмотрели на Сэмюэла, который только пожал плечами. Даже рак его не сломил.

– Бедный однояйцевый Сэм, – сказал Лотто; после обеда он перебрал с бурбоном и еще не пришел в себя.

– Зато с двумя желтками, – добавил Чолли, в кой-то век добродушно.

– Сэм-полмешка, – внесла свой вклад Матильда и легонько пнула развалившегося на весь диван Лотто.

Он сел. Зевнул. Хорошо б расстегнуть пуговицу на поясе. Тридцать лет, молодость на исходе. Он почувствовал, как снова наваливается тьма, и сказал:

– Вот и все, ребята. Последний год человечества. На следующий новый год, в двухтысячном, самолеты попадают с небес, компьютеры взорвутся, атомные электростанции выйдут из строя, мы все увидим вспышку, а затем обрушится огромная белая пустота. Конец. Финита, эксперимент с человеком. Так давайте же жить! Нам остался всего год!

Он шутил; но он верил в то, что сказал. Мир без нас, думал он, станет ярче, зеленей, обильней странными формами жизни, крысами с противопоставленным, как у людей, большим пальцем, обезьянами в очках, рыбами-мутантами, строящими дворцы на дне моря. И, по большому счету, будет лучше, если за всем этим не станут наблюдать люди. Вспомнилось молодое лицо матери, мерцающее в свете свечей, за Откровением.

– «Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых, и видя ее, дивился удивлением великим»[8], – шепотом проговорил Лотто, и друзья, посмотрев на него, узрели ужасное и отвели глаза.

Он разбивал бедное гребаное сердечко Рэйчел. Вся семья разбивала ей ее бедное гребаное сердечко. И Мувва, которая погребла себя заживо, одинокая и несчастная. И Салли, которая, как верный пес, трудилась не покладая рук. И Лотто, чью гордыню она была не в силах понять: только ребенок может злиться так долго, только ребенок не хочет простить, чтобы все исправить. Матильда увидела, как глаза Рэйчел налились жалостью, и тихомолком качнула головой: «Не надо, увидит».

– Тридцать секунд, – сказала она.

Из компа, конечно, пел Принс.

Чарли наклонился к Данике, подставляясь под полуночный поцелуй. Вот ведь кошмарный карлик. Чем она думала прошлым летом, когда они возвращались из Хэмптона и она поддалась и позволила облапать себя в такси? Чем? Конечно, тогда у нее был простой между двумя романами, но все же…

– Даже не думай, – отрезала она, но он нес свое:

– …ты должна мне два миллиона долларов.

– С чего бы? – спросила она.

Он ухмыльнулся:

– Двадцать с чем-то секунд до девяносто девятого года. У нас пари, что они разведутся не позже девяносто восьмого.

– Да пошел ты, – сказала она.

– Долг чести, – пожал он плечами.

– До конца года еще есть время, – сказала она.

– Двадцать секунд! – сказала Матильда. – Прощай, 1998-й, вялый и муторный год.

– Сами по себе вещи не бывают хорошими или дурными, а только в нашей оценке[9], – изрек пьяненький Лотто.

– Ты бесконечно много болтаешь пустяков[10], – сказала Матильда.

Лотто встрепенулся, открыл было рот, но тут же закрыл его.

– Видишь? – пробормотала Даника. – Они цапаются. Если кто-то из них хлопнет дверью, я буду считать это победой.

Матильда, подхватив с подноса бокал, объявила:

– Десять, – и слизнула шампанское, которое пролила себе на руку.

– Я прощу тебе долг, если ты пойдешь со мной на свидание, – сказал Чолли, горячо дохнув Данике в самое ухо.

– Чтооо? – возмутилась она.

– Я богатый. Ты злая, – пояснил Чолли. – Почему бы и нет.

– Восемь, – объявила Матильда.

– Потому, что ты мне противен, – ответила Даника.

– Шесть. Пять. Четыре, – подхватили все остальные.

Чолли приподнял бровь.

– Ладно, пойду, – вздохнула Даника.

– Один! С Новым годом! – вскричали все, и кто-то этажом выше трижды топнул ногой, и заплакал ребенок, а снаружи, сквозь ясную и прозрачную, как хрусталь, ночь донесся с Таймс-сквер слабый шум голосов, а затем близкие залпы уличного фейерверка.

– Счастливого 1999 года, любовь моя, – сказал Лотто Матильде, и давненько же они не целовались вот так! С целый месяц, пожалуй. Он и забыл уже, какие веснушки на ее хорошеньком носике. Как он мог такое забыть? Что сравнится с женой, которая изнуряет себя работой, чтобы погасить неутолимую жажду любви? Что сравнится с чувством, когда угасают мечты, подумал он, и с разочарованием?

Матильда откинула голову и вприщур на него посмотрела.

– Это будет год твоего прорыва, – сказала она. – Ты сыграешь Гамлета на Бродвее. Ты выйдешь на свою колею.

– Мне нравится твой оптимизм, – сказал он, хотя ему стало тошно.

Элизабет и Рэйчел с двух сторон целовали Сюзанну в щечки, чтобы ей не было так одиноко. Сэмюэл, конфузясь, тоже ее поцеловал, но она не ответила, отшутилась.

– Вот словно помойку вылизала, – недоуменно молвила Даника, отпихнув Чолли.

Гости ушли по двое, и Матильда, зевая, стала выключать свет, относить еду и бокалы на кухню, чтобы прибраться утром. Лотто, сидя в гостиной, смотрел, как она в спальне стянула с себя платье и в одних трусиках залезла под одеяло.

– А помнишь, как мы раньше, встретив Новый год, любили друг друга перед тем, как залечь спать? Запасались телесным благословением на весь наступающий год, – сказал он ей через дверной проем.

Он подумал, не сказать ли еще, что в этом году, кто знает, у них может родиться ребенок. Лотто готов стать родителем-домоседом. И уж точно, имей он подобающие анатомические данные, прокол с противозачаточным уже бы произошел, и маленький Лотто вовсю колотился бы в животе. Как это несправедливо, что женщинам дано испытать такую первобытную радость, а мужчинам – нет.

– Точно так же мы любили друг друга в день вывоза мусора и в день похода в магазин за продуктами, – сказала она.

– И что изменилось? – спросил он.

– Постарели, – сказала она. – Мы и так упражняемся в этом чаще, чем большинство наших женатых друзей. Два раза в неделю – это неплохо.

– Этого мало, – пробормотал он.

– Слышу-слышу, – сказала она. – Как будто я когда-нибудь отказывала тебе.

Он тяжко вздохнул, собираясь встать.

– Хорошо, – сказала она. – Если ты сейчас ляжешь, я позволю тебе мной заняться. Только не сердись, если засну.

– Черт! Очень заманчиво, – сказал Лотто и снова уселся в темноте со своей бутылкой.

Он вслушивался в дыхание жены, в ее всхрапы и удивлялся, как дошел до такого. Поддатый, одинокий, неудачник. А ведь жизнь сулила ему триумф. Как случилось, что он все растранжирил? Позорище. Тридцать лет, и еще никто. Неудача убивает не торопясь. Как сказала бы Салли, продулся-поистрепался.

[Но, возможно, таким мы любим его больше, униженным.]

В тот вечер он понял свою мать, которая погребла себя, похоронила заживо в пляжном домике. Решила сберечь свое сердце от травм, которыми чревато общение.

Лотто прислушался к тому темному, что билось под изнанкой каждого его помысла с тех пор, как умер отец. Эх, хорошо бы расквитаться со всем. Свалился бы какой фюзеляж с самолета и пришлепнул его к земле. Всего-то щелчок в мозгу – и привет, отключился. Блаженный передых наконец. Аневризмы у них в роду. Гавейна она настигла внезапно, в сорок шесть лет, так рано, а ведь все, чего Лотто хотелось, – это закрыть глаза и увидеть рядом отца, положить голову ему на грудь, вдохнуть его запах, услышать, как тепло стучит сердце. Разве он многого просит? У него был один родитель, который любил его. И Матильда давала вдоволь, но он Матильду замучил. Ее горячая вера остыла. Она отвернулась. Изверилась. Подумать только, он теряет ее, и если это случится, если она уйдет – не обернувшись, кожаный саквояж в руке, – что ему останется? Умереть.

Лотто плакал. Он понял это по холодку на щеках. Постарался не всхлипывать, не разбудить Матильду. Ей нужно поспать. Она работает по шестнадцать часов в сутки шесть дней в неделю, кормит их и оплачивает жилье. Он-то сам ничего не принес в их брак, одни лишь разочарования да грязное белье.

Он достал ноутбук, который запихнул под диван, когда Матильда велела ему прибраться перед гостями. Хотел просто войти в интернет, где бродят неприкаянные души этого мира, но зачем-то открыл чистый лист в ворде, закрыл глаза и задумался о том, что утратил.

Он утратил родную землю. Мать. То сияние, которое когда-то умел зажечь в людях, в своей жене. Утратил отца. Гавейна ценили мало, потому что он был тихий и неречистый, но он один понял ценность воды, текущей под заросшей семейной землей, он один стал добывать ее и продавать. Вспомнилась фотография молодой матери, когда она была русалкой, с хвостом, натянутым на ноги, как чулок, колышущимся в холодном ручье. Вспомнилось, как он сам опускал в родник свою детскую ручку, как она промерзала там до кости, до онемения, и как ему нравилась эта боль.

Боль! Шпаги утреннего света в глазах.

У Матильды нимб вокруг головы от сияния сосулек в окне. Она в стареньком банном халате. Видно, что ноги озябли. А лицо – что с ним такое? Что-то не так. Глаза опухли, заплаканные. Что Лотто опять натворил? Наверняка что-то гадкое. Может, оставил порно на ноутбуке, и она увидела это, когда проснулась. Может, наигнуснейший вид порно, худший из всех… Его влекло дикое любопытство, и он прыгал с сайта на сайт, которые становились все гаже, и в итоге допрыгался до чего-то совсем уже непростительного. Она бросит его. Он пропал. Толстый, одинокий неудачник, лузер, не стоящий даже воздуха, которым дышать.

– Не бросай меня, – сказал он. – Я исправлюсь.

Она подняла глаза, встала, прошлась по ковру к дивану, поставила ноут на журнальный столик и озябшими ладонями обхватила его щеки.

Халат распахнулся, обнажив бедра, похожие на хорошеньких розовых ангелочков-путти. Практически с крыльями.

– О, Лотто, – сказала Матильда, и ее кофейное дыхание смешалось с его вонью, разившей дохлой ондатрой, и он почувствовал щекот ее ресниц на своем виске. – Малыш, ты сумел, – сказала она.

– Что? – спросил он.

– Это так здорово. Даже не знаю, с чего я так удивилась, понятно же, что ты чудо. Просто мы так долго боролись!

– Спасибо, – сказал он. – Прости. Но что же случилось?

– Не знаю! Кажется, пьеса. Называется «Источники». Ты начал ее вчера ночью, в час сорок семь. Поверить не могу, что ты написал это за пять часов. Нужен третий акт. Немножко отредактировать. Я уже начала. У тебя беда с орфографией, но мы и так это знали.

Он рывком вспомнил, что что-то писал прошлой ночью. Что-то очень эмоциональное, глубоко спрятанное, что-то, связанное с отцом. Ох.

– Он все время был здесь, – сказала она, усаживаясь верхом и стаскивая с него джинсы. – Прятался у всех на виду. Твой настоящий талант.

– Мой настоящий талант, – медленно повторил он. – Прятался.

– Твой гений. Твоя новая жизнь, – сказала она. – Тебе на роду написано стать драматургом, любовь моя. Слава чертову богу, наконец мы это уразумели.

– Уразумели, – повторил он.

Они словно выступили из тумана: мальчик и мужчина. Персонажи, которые были им, но также и не были, Лотто преобразил их своим всеведущим оком. Он смотрел на них в свете утра, и его окатило энергией. В этих фигурках была жизнь. Внезапно ему захотелось немедля вернуться в тот мир, побыть в нем еще немного.

Но жена говорила:

– Привет тебе, сэр Ланселот, ты храбрый парень. Выходи и сразись со мной.

И какой же это прекрасный способ полностью пробудиться, когда жена сидит на тебе верхом и нашептывает твоему стручку, только что посвященному в рыцари, согревает его дыханием, втолковывает ему, что он – кто? Гений. Но Лотто всем нутром знал это издавна. С тех пор как маленьким выступал, стоя на стуле, заставляя взрослых мужчин краснеть и точить слезы. И все ж таки до чего приятно получить этому подтверждение, да еще в такой форме. Под золотым потолком, от золотой жены. Что ж, тогда ладно. Станет он тебе драматургом.

Привиделось, как Лотто, тот Лотто, каким, как ему думалось, он был, встает, тяжело дыша, в гриме, в колете поверх насквозь пропотевшего дублета, и внутренний его рев рвется наружу, когда зрители разражаются овацией. Призраком, покинувшим свое тело, он отвешивает изысканный поклон и навсегда исчезает, пройдя сквозь закрытую дверь квартиры.

Он исчез, и там после него вроде ничего уже не могло остаться. Но все же осталось. Новый Лотто, отдельный от старого, под женой, которая ползет лицом по его животу, сдвигает перемычку своих трусов-бикини, принимает его в себя. Его руки распахивают ее халат, обнажая грудки, похожие на птенцов, а подбородок ее вскинут к потолку, в котором смутно отражаются их тела. И она не молчит.

– Все, – говорит она, в такт словам стуча кулаками в его грудь, – теперь ты у нас Ланселот. Больше никаких Лотто. Лотто – детское имя, а ты не ребенок. Ты, черт возьми, гений, ты драматург, Ланселот Саттеруайт. Мы свое возьмем!

Если это к тому, что жена снова начнет улыбаться ему сквозь свои светлые ресницы и будет скакать на нем, как призовая наездница, то тогда он, конечно, справится. Станет тем, кем она хочет. Он больше не актер-неудачник. Он драматург. Перспективный. Такое чувство, точно обнаружил окошко в темном чулане, где сидел взаперти. И еще что-то возникло внутри вроде боли. Чувство утраты. Закрыв глаза на боль, он двинулся в темноте к тому, что только одна Матильда видела ясно.

4

«Источники», 1999

Все еще во хмелю, он сказал:

– Лучшая ночь в моей жизни. На занавес вызвали миллион раз. Пришли все друзья. И посмотри на себя, красотка. Овации. Постановка вне Бродвея, для знатоков, для ценителей. А бар! А дорога домой, под звездами!

– Слова подводят тебя, любовь моя, – сказала Матильда.

[Неверно. Слова сегодня не подвели. Ценители, высший суд, невидимо расселись по углам зала. Смотрели с пристрастием, пораскинули умом и решили, что это хорошо.]

– Теперь тело берет верх, – сказал он, и она была готова к тому, что он задумал, но, когда вернулась из ванной, он спал, голый, поверх одеяла, и она укрыла его, поцеловала в веки, попробовала, каков на вкус триумф. Насладилась им – и уснула.

«Одноглазый король», 2000

– Малыш, пьеса же об Эразме. Ее нельзя назвать «Онейрой».

– Почему? – удивился Лотто. – Хорошее же название.

– Его никто не запомнит. Никто не знает, что оно значит. И я не знаю.

– Онейрои – сыновья Нюкты, Ночи. Они персонификация снов. Братья: Гипнос, Танатос и Герас. Сон, Смерть и Старость. Это, детка, пьеса о снах Эразма, князя гуманистов! Незаконнорожденного сына католического священника, осиротевшего в эпидемию бубонной чумы в 1483 году. Безответно влюбленного в юношу…

– Да я-то прочла пьесу, я знаю…

– А потом, само слово «Онейрой» кажется мне комичным. Это Эразм сказал, что в стране слепых и одноглазый – король. Одноглазый король. Roi d'un oeil. Онейрой.

– А… – сказала Матильда.

Она невольно поморщилась, когда он заговорил по-французски; в колледже у нее специализация была сразу по трем предметам: французскому, истории искусств и классической литературе.

Темно-фиолетовый георгин в окне, выходящем в сад, блеск осеннего солнца.

Она подошла к Лотто, уложила подбородок ему на плечо, запустила руки в штаны и сказала:

– Что ж. Сексуальная пьеска.

– Да, – сказал он. – А у тебя нежные руки, жена моя.

– Я просто здороваюсь с твоим одноглазым королем.

– О, любовь моя, – сказал он. – Какая ты умница. Это название куда лучше.

– Я знаю, – сказала она. – Пользуйся.

– Ты сама щедрость, – сказал он.

– Только мне не нравится, как твой король на меня косится. Злобно. Своим одним глазом.

– Отрубить ему голову! – сказал он и понес ее в спальню.

«Острова», 2001

– Не то чтобы я с ними согласна, – сказала она. – Но с твоей стороны это было отвязно – в разгар бостонской метели написать о трех горничных в карибском отеле.

Он лежал головой на сгибе локтя, и головы не поднял. Полы гостиной новой квартиры во втором этаже, которую они купили, еще застланы газетами. На ковер денег пока не хватало. Строгий блеск дубовых полов напомнил ему о ней.

– Фиби Дельмар, да-да, – сказал он. – Она ненавидит все, что я сделал и сделаю. Культурный наскок, я не знаю, напористый и визгливый. Но с какой стати эта критикесса из «Таймс» приплела сюда деньги моей матери? Какое это имеет отношение к делу? Я вот сейчас отопление включить не могу позволить себе, ее это волнует? И почему мне нельзя писать о бедноте, если я вырос в достатке? Она что, не в курсе, что такое художественный вымысел?

– Отопление мы можем себе позволить, – сказала она, – а вот кабельное телевидение, пожалуй, что нет. Но в остальном рецензия неплохая.

– Мутная, – простонал он. – Мне хочется умереть.

[Через неделю самолеты пойдут на таран в миле от того места, где Матильда служила, и она выронит из рук чашку на пол; а Лотто, который был дома, напялит кроссовки и пробежит сорок три квартала на север до ее офиса с дверью-вертушкой, влетит туда и увидит, как она выходит через параллельный отсек. Они уставятся друг на друга, выцветших, сквозь стекло, когда она будет снаружи, а он внутри, и он почувствует смутный стыд поперек своей паники, хотя источник его – тот самый момент с интенсивностью его крошечного отчаяния – уже стерся из памяти.]

– Как театрально! – сказала она. – Но Фиби Дельмар победит, если ты умрешь. Нет, ты просто напиши еще, напиши новую.

– О чем? – спросил он. – Я уже выдохся. Иссяк в тридцать три года.

– Вернись к тому, что ты знаешь, – сказала она.

– Ничего я не знаю, – сказал он.

– Ты знаешь меня, – сказала она.

Он поднял лицо, испачканное газетной краской, и заулыбался.

– А ведь правда, – сказал он.

«Дом в роще», 2003

Акт II, сцена I

[На крыльце усадебного дома Оливия в белом теннисном костюме ждет, когда выйдет Джозеф. Мать Джозефа сидит в кресле-качалке, в руке у нее бокал охлажденного белого с содовой.]

ДРИАДА: А теперь подойдите-ка сюда и присядьте. Я рада, что у нас есть минутка поболтать. Джозеф редко приводит домой девушек. Дни благодарения мы с ним, как правило, проводим вдвоем. Семья! Но почему вы ничего не расскажете о себе, дорогая? Откуда вы родом? Чем занимаются ваши родители?

ОЛИВИЯ: Ниоткуда. И ничем. У меня нет родителей, миссис Даттон.

ДРИАДА: Вот еще! Родители есть у всех. Не вышли же вы из чьей-нибудь головы? Тоже мне Минерва! Простите. Может, вам не нравятся ваши родители, да и мне, видит Бог, мои не нравятся тоже, но они у вас есть, это точно.

ОЛИВИЯ: Я сирота.

ДРИАДА: Сирота? И никто не захотел вас удочерить? Такую красавицу? Я в это не верю. Впрочем, вы, должно быть, замкнуты и угрюмы. О да, я вижу, угрюмы и замкнуты. Трудная девочка. И чрезмерно умна себе же во зло.

ОЛИВИЯ [после долгой паузы]: Джозеф что-то задерживается.

ДРИАДА: Мальчик тщеславен. Смотрит в зеркало, корчит рожи, любуется своей красивой прической. [Обе смеются.] В любом случае, вам явно не хочется толковать об этом, и я вас винить не стану. Уверена, рана еще болит, да, дорогая. Семья – это самое важное на свете. Важней ничего нет. Ведь именно семья определяет, кто ты такой. Без семьи ты никто.

[Оливия, вздрогнув, поднимает глаза. Дриада смотрит на нее, широко улыбаясь.]

ОЛИВИЯ: Я не никто.

ДРИАДА: Не хочу вас обидеть, дорогая, но я бы не была так уверена. Вы, конечно, хорошенькая, но вам нечего предложить такому парню, как Джоуи. И да, он влюблен, и что же? Он всегда в кого-то влюблен. И не стоит волноваться о том, что вы разобьете ему сердце. Оглянуться не успеешь, как у него появится новая девушка. Так что – сматывайтесь, и все. Сэкономьте нам время. Пусть он найдет кого-то более… подобающего.

ОЛИВИЯ [медленно]: Подобающего? Вы имеете в виду девушку из богатой семьи? Это забавно, миссис Даттон, потому что семья у меня есть. И по-царски богатая.

ДРИАДА: Вы что, врушка? Потому что либо соврали сейчас, либо врали, когда сказали, что сирота. Впрочем, с тех пор как вы здесь, я так и так не верю ни единому вашему слову.

ДЖОЗЕФ [Выходит, лучезарно улыбаясь и насвистывая]: Здравствуйте, красавицы.

ОЛИВИЯ: Я никогда не лгу, миссис Даттон. Я правдива до патологии. Я патологический правдоруб. А теперь, если позволите, мы пойдем поиграем в теннис с моим муженьком. [Ухмыляется.]

ДЖОЗЕФ: Оливия!

ДРИАДА [Встает.]: С кем со своим? С муженьком? Муженьком?! Джозеф!

– Это, знаешь ли, задевает. Даже, пожалуй, чересчур, – сказала Матильда, поднимая глаза. В уголках ее губ залегла горечь.

– Ты же познакомишься когда-нибудь с моей мамой, – сказал Лотто. – Я просто хочу, чтобы ты была готова. Она не перестает спрашивать, когда я найду хорошую девушку и остепенюсь наконец.

– Ну-ну, – сказала Матильда и глянула на него через стол, кофе и надкусанный рогалик. – Так, значит, патологический правдоруб?

Он встретился с ней взглядом. Подождал.

– Ну, ладно, – уступила она.

«Гейси», 2003

«Что подвигло молодого драматурга Ланселота Саттеруайта, чье дарование покуда что проявилось единственно в своеобычном переосмыслении жизни американского Юга, написать пьесу, восхваляющую Джона Уэйна Гейси, клоуна, подрабатывавшего на детских праздниках, педофила и серийного убийцу? И вот, будто недостаточно вялых диалогов, ужасных песен, которые а капелла исполняет сам Гейси, и красочных до натурализма сцен погрома и кровопролития, через три часа зрители покидают зал, недоумевая: зачем? Пьеса не просто нестерпимо плоха, она крайне дурного вкуса. Может, это реверанс Саттеруайта в сторону тех, кто рангом повыше, чем он, или своеобразная дань уважения Суини Тодду[11], но, увы, Ланселот Саттеруайт – не Стивен Сондхайм[12] и никогда им не станет», – зачитав это, Матильда отшвырнула газету. – Все как ты говорил. Фиби, будь она неладна, Дельмар.

– Всем остальным пьеса понравилось, – сказал он. – Мне обычно стыдновато, когда отзыв плохой. Но эта курица до того ничего не смыслит, что мне как-то по барабану.

– А по-моему, пьеса смешная, – сказала Матильда.

– Так и есть, – сказал Лотто. – Публика обсмеялась.

– Фиби Дельмар. Пять пьес, пять пасквилей. Похоже, эта женщина – дура, – сказала Матильда.

Они подняли глаза друг на друга и расплылись в улыбке.

– Ну да, «напиши еще», – сказал он, – я знаю.

«Гримуар», 2005

– Ты гений, – сказала она, откладывая рукопись.

– Так побалуй меня, – сказал он.

– Охотно, – сказала она.

«Хэмлин зимой», 2006

Салли и Рэйчел с ее новым мужем пришли на премьеру. Муж? Мужчина? А куда делась Элизабет? Матильда и Лотто в такси, направляясь на поздний завтрак, держались за руки, общались, но молча. Муж Рэйчел трещал без умолку, как попугай. «Приветливый болван», окрестила его потом Матильда. «Неуч-проныра», добавил Лотто.

– Что за дела? Я думал, она лесбиянка. Мне нравилась Элизабет. У Элизабет шикарная грудь. Где она подцепила этого наркомана?

– То, что у него татуировка на шее, еще не значит, что наркоман, – сказала Матильда и на мгновение задумалась. – Наверно.

Все выяснилось за яйцами «бенедикт». У Рэйчел после окончания колледжа случился тяжелый год. В ней кипело столько энергии, что ее руки порхали, как колибри, без остановки от тарелки к приборам, от бокала к волосам, от коленей снова к столу.

– В двадцать три не выходят замуж из-за того, что выдался неудачный год, – сказал Лотто.

– Да? А почему вы поженились в двадцать три, а, Лотто? – парировала Рэйчел. – Сделай милость, скажи.

– Туше, – пробормотала Матильда. Лотто посмотрел на нее. – Ну, на самом деле, нам было по двадцать два, – сказала она.

Но в любом случае, как Рэйчел сказала, год выдался непростой. Элизабет порвала с ней из-за того, что Рэйчел что-то там натворила. И что бы ни натворила, этого оказалось достаточно, чтобы Рэйчел покраснела еще сильней, а ее муж под столом сжал ей колено. Она вернулась домой, на пляж, под крыло к Салли. Пит работал там в дельфинарии.

– Ты ученый, Пит? – спросила Матильда.

– Нет, но я кормлю дельфинов, – сказал он.

Пит оказался тем, кто нужен, в самое нужное время, сказала Рэйчел. Да, и еще она поступает на юридический и, если Лотто не возражает, когда доучится, возьмет на себя трастовый фонд.

– Неужто Мувва и тебя отсекла тоже? – спросил Лотто. – Бедняжка. Обделили, лишили пышного празднества, о котором она мечтала. И не знала бы, кого пригласить, да и сама не пришла бы, но в охотку бы все спланировала. Для невесты – тебя, Рэйчел, – рукава-буфы. Торт размером с Чичен-Ицу. Девочки, раскидывающие цветы, в пышных юбочках. Вся родня-янки сгорает на солнце и лопается от зависти. И не удивлюсь, если бенефициаром траста она назначит какого-нибудь психа, спасающего питбулей, или что-то такое.

Пауза. Салли, морщась, принялась возиться с салфеткой.

– Она не отсекала меня, – тихо сказала Рэйчел.

Долгое молчание. Лотто сморгнул жгучую боль.

– Но я должен был подписать брачный контракт. Я получу всего два миллиона, – сказал Пит, состроив комично грустную мину, и все они опустили глаза в свои бокалы с «кровавой Мэри», а он, покраснев, добавил: – Я имел в виду, если случится что-то плохое. Но у нас все в порядке, да, детка? – И Рэйчел слегка кивнула.

Их коробило от него недолго; через шесть месяцев Элизабет, обладательница великолепных мягких сисек, очков «кошачий глаз», светлых волос и белой кожи, вернулась, и навсегда.

В театре Лотто наблюдал за сестрой и теткой. Через десять минут, когда у них потекла тушь, он вздохнул, расслабился и провел рукой по лицу.

После всех выходов на сцену, поздравлений, объятий и речи, обращенной к актерам, которые любили его, что было ясно по тому, как они на него смотрели, Матильда наконец вывела Лотто через заднюю дверь в бар, куда заранее попросила ассистентку доставить его семью.

Салли вскочила, разрыдалась и повисла у него на шее. Рэйчел крепко обхватила за талию. Пит метался туда-сюда, похлопывая Лотто по плечам. Салли прошептала ему на ухо:

– Я понятия не имела, мой сладкий, как сильно ты хочешь детей.

– Это все, что ты из этого поняла? – удивился Лотто. – Что я хочу детей?

– Ну… да, – сказала Рэйчел. – Вся пьеса о семье. О том, как что-то передается из поколения в поколение. О том, что, рождаясь, ты уже привязан к клочку семейной земли. На мой взгляд, это очевидно. К тому же Дороти беременна. А у Джули наверху ребенок. И даже Гувер всюду носит свое дитя на руках. Ты разве не это имел в виду?

– Нет, – рассмеялась Матильда.

А Лотто пожал плечами.

– Что ж, может быть, – сказал он.

«Алиенора Аквитанская», 2006

Во время приема для випов, устроенного в черной коробке сцены, вбежал человечек. Скудная седина, выцветшая зеленая накидка – размахивая ее полами, он был похож на лунную моль.

– О мой дорогой мальчик, о мой дорогой, дорогой Лотто, ты сумел, ты добился того, чего, я всегда знал, ты добьешься! Театр у тебя в крови. Сегодня Талия поцеловала тебя в обе щеки!

Ланселот улыбнулся человечку, который, изображая Талию, расцеловывал его в щеки, и взял бокал шампанского с проносимого мимо подноса.

– Благодарю вас. Я высоко ставлю Алиенору Аквитанскую. Она гений, матерь современной поэзии. А теперь, простите меня, я знаю, что мы знакомы, но напомните мне, прошу вас, как именно мы познакомились?

Лотто улыбнулся, не сводя глаз с человечка, который запрокинул голову и сморгнул.

– Ох… Милый мальчик. Я прошу прощения. Видите ли, я с таким вниманием следил за вашей карьерой, с таким восхищением, и так хорошо знаю вас по вашим пьесам, что, конечно же, думал, что и вы меня помните. Ну, обычное авторское обольщение. Мне очень неловко. Я, видите ли, преподавал в вашей приготовительной школе. Дентон Трэшер. Ничего… – Он сделал глубокий вдох и театрально выдохнул. – Ничего не напоминает?

– Мне очень жаль, мистер Трэшер, – сказал Ланселот. – Но нет, ничего. У меня что-то неважно с памятью. Но огромное вам спасибо, что пришли и напомнили мне.

И улыбнулся сверху вниз человечку.

– Не помните… – сказал тот прерывистым голосом, а затем покраснел и как бы слинял, стоя на том же месте.

Матильда, которая все это время была рядом с мужем, удивилась. Память у него была острая, как алмазный резец. Он никогда не забывал лиц. Мог воспроизвести пьесу дословно, посмотрев ее всего дважды. Она смотрела, как он повернулся поцеловать руку легендарной звезде мюзикла, и за обаянием и легким смехом прозрела колючий напор.

Дентон Трэшер ушел.

Она взяла мужа под руку. Звезда мюзикла двинулась дальше. Лотто повернулся к жене, не говоря ни слова, положил голову ей на плечо и через две секунды, подзарядившись, выпрямился и снова встал в строй.

«Стены, потолок, пол», 2008

– «Стены, потолок, пол»? – переспросил продюсер. Вежливый, с сонными глазами, он скрывал в груди яростное сердце.

– Это первая часть трилогии об обездоленных, – сказал Лотто. – Одна и та же семья, но разные главные герои. Они теряют семейный дом. Там у них все. История, мебель, призраки. Трагедия. Мы надеемся, что все три части будут идти одновременно.

– Одновременно. Надо ж. Какие запросы, – сказал продюсер. – Это про что часть трилогии?

– Про психическое здоровье, – сказал Лотто.

«Последний глоток», 2008

– А «Последний глоток»? Дайте я угадаю, – сказал продюсер. – Алкоголизм?

– Потеря права выкупа, – пояснил Лотто. – А последняя часть, «Благодать», – это история солдата, который вернулся после Афганистана домой.

«Благодать», 2008

– «Благодать»? – переспросил продюсер. – Это про войну-то?!

– Я служил в морской пехоте в Афганистане, – сказал Лотто. – Всего две недели, но каждую секунду я думал, что вот-вот умру. И каждый раз, когда этого не случалось, я чувствовал на себе дыхание благодати. Хотя с религией расстался еще в детстве. Хотите верьте, хотите нет, но название подходящее.

– Вы меня убиваете. – Продюсер закрыл глаза, а открыв их, сказал: – Давайте сделаем так. Я пьесы прочту, и если они мне понравятся, мы их поставим. Вообще-то я поклонник «Источников». И «Гримуара». Сдается мне, у вас в башке там что-то варит.

– Договорились, – сказала Матильда из кухни, перекладывая из противня на тарелку хрустящее печенье с пряностями.

– Только не на Бродвее, – уточнил продюсер. – Может, где-то в Нью-Джерси.

– Ну, на первый заход, – сказала Матильда, накрывая на стол.

Продюсер рассмеялся, но никто смеха не подхватил.

– Вы что, серьезно? – спросил он.

– А вот прочтите. Увидите, – сказала Матильда.

Продюсер позвонил неделю спустя.

Трубку сняла Матильда.

– Увидел, – сказал продюсер.

– Я так и знала, – сказала Матильда. – Большинство в конце концов прозревает.

– А вы? – спросил продюсер. – Он ведь такой клоун, на первый взгляд. Все шуточки да улыбочки. Как вы, черт возьми, его разглядели?

– Да уж разглядела. Как встретила, так сразу и разглядела, – сказала она. – Он такая, знаете ли… сверхновая. И с тех пор каждый день.

И подумала: «Ну, почти каждый».

Подумала, но вслух не сказала.

Повесив трубку после разговора с продюсером, она прошла к Лотто через веранду их нового загородного дома [все еще в сайдинге и гипсокартоне, но она знала, что под этой дрянью скрыто нечто прекрасное: дикий камень, старые балки]. Перед домом вишневый сад, позади – ровное местечко, где будет бассейн. Несколько месяцев назад она уволилась с работы и всецело предалась делам мужа. Двухкомнатную квартиру они оставили за собой на тот случай, если понадобится переночевать в городе, а этот дом она доведет до совершенства. Жизнь богата возможностями. Или, вариант, просто богата; возможно, скоро ей не придется беспокоиться о телефонных счетах и жонглировать то той, то этой кредиткой. Перспектива вдохновляла и ослепляла.

Солнце еще и не грело почти, но джек-проповедник, болотный лук, уже высунулся из промерзлой земли. Лотто наблюдал, лежа, как просыпается мир, шаг за шагом. Они женаты семнадцать лет; она живет в самой глубине его сердца. И порой для него она сначала жена, а потом уж Матильда, сначала спутница жизни, а уж потом человек. Сначала абстракция, потом глубинное существо. Но не сейчас. Когда она шла по веранде, он внезапно увидел ее – Матильдой. С темным хлыстом посередке. Которым она взмахивает нежнейше, заставляя его, Лотто, вертеться.

Холодной рукой она притронулась к его животу, который он выставил на прожар, чтобы избыть зимнюю белизну.

– Выпендрежник!

– Актер под личиной драмодела, – печально проговорил он, – разве не обречен я вечно выпендриваться?

– Ну что ж. Каков есть, – сказала она. – Тебе позарез нужно, чтобы тебя все любили. Чтобы тебя видели.

– Ты видишь меня, – сказал он и, услышав эхо своих мыслей за минуту до этого, обрадовался.

– Да, вижу – сказала она.

– Сейчас же. Пожалуйста. Скажи, – попросил он.

Вскинув свои длинные руки, она потянулась. В ямках подмышек гнездышки выросших за зиму волос. Впору малиновок высиживать. Поглядела на него сверху вниз, форся своим знанием перед его неведением, опустила со вздохом руки и спросила:

– Что, правда хочешь узнать?

И он сказал:

– Господи, Матильда, ты меня убиваешь.

И она ответила:

– Берут. Поставят. Все три.

И он рассмеялся, и взял ее за руку, мозолистую от работ по дому, и исцеловал всю, от сломанного ногтя и пальца в царапинах вверх вплоть до шеи. Взвалил на плечо и кружил, пока земля не закачалась, а затем, поскольку воздух был ясный и птицы посматривали на них, проложил поцелуями дорожку в самый низ ее живота и там, не сходя с места, раскрыл сворки раковины.

5

После ничегонепонимания и сырой рыбы настал долгий перелет, затем короткий. Наконец-то дома. Лотто следил в иллюминатор, как по залитому солнцем асфальту подкатывает к самолету трап. Пока они заруливали на стоянку, налетел весенний дождик, налетел и так же быстро умчался. Хотелось поскорей уткнуться лицом в шею Матильды, в утеху ее волос. Он две недели провел в Осаке, читал в университете лекции по драматургии и как никогда долго был в разлуке с женой. Невыносимо долго. Просыпаясь, не находил Матильду рядом в постели и огорчался тем, что там, где должен быть ее жар, – прохлада.

Трап, лестница на колесах, мешкал и трижды промахивался, прежде чем состыковаться с люком. Суетливый, как девственник. Но как же приятно, приземлившись в маленьком аэропорту Олбани, распрямить свое длинное тело, постоять несколько мгновений на верхней площадке трапа и подышать земными запахами: керосин, навоз, озон! – радуясь тому, что на щеках солнце, а в здании аэропорта – жена, которая ждет, чтобы отвезти тебя в ваш собственный чудесный домик за городом, к раннему ужину. Приятную усталость в костях прогонит сначала игристое охлажденное просекко, затем горячий душ, затем гладкая кожа Матильды и, наконец, – сон.

Его счастье расправило свои крылья и пару раз ими взмахнуло.

Он не учел нетерпеливости других пассажиров – и только в воздухе ощутил, как чей-то твердый кулак воткнулся ему в спину.

«Какое хамство, – подумал он. – Толкают!»

Теперь бетонное поле выгнулось перед ним, как скатерть, когда ее встряхивают, удаленный конус ветроуказателя мотнулся на восток, мелькнула зубчатая крыша аэропорта, блеснули на солнце шершавые ступени, и каким-то образом в поле зрения попал нос самолета, в котором пилот тянул руки к иллюминатору… Тело сделало полный оборот, потом треснулось правым плечом о перила трапа, и тут Ланселот увидел того, кто его, похоже, толкнул, – он торчал из темного зева пещеры наверху, тип с красными, как помидор, волосами и того же цвета лицом с глубокими морщинами на лбу, в пестрых клетчатых шортах гадостней не придумать.

Ланселот рухнул на ступеньки одновременно головой, задом и ногами, хотя голова оказалась ниже, и теперь перед глазами все слегка поплыло; но все-таки за спиной типа была видна стюардесса, которая в полете угостила Ланселота двумя бутылочками бурбона после того, как он слегка поупражнял на ней свое былое актерское обаяние; коротенькая фантазия про то, как, задрав юбку, она обхватывает его ногами в пластиковом сортире, – но он тут же прогнал видение: он женат! и верен жене! – а теперь она медленно подносила руку ко рту, в то время как его тело в ритме тунката-тунката скользило вниз; инстинктивно он рванулся к перилам, чтобы остановить скольжение, но почувствовал странно резкий щелчок где-то в голени, и там все онемело.

С приятной неспешностью он сполз в неглубокую лужу, плечом и ухом впитывая нагретую солнцем воду, но ноги еще остались вверху на ступеньках, причем одна из ступней как-то непристойно вывернулась наружу.

Меж тем тип с головой-помидором спускался по лестнице. Вылитый ходячий знак «стоп». Его шаги резонировали болью в какой-то из точек тела. Когда он был уже близко, Ланселот поднял ту руку, которая не онемела, но тип просто перешагнул через него. Над Ланселотом мелькнула штанина шортов, внутри нее белое волосатое бедро, темный клубок гениталий. И тут же этот гад побежал по мокро-блестящему бетону к двери в аэровокзал, которая его поглотила.

Столкнул и убежал? Как такое возможно? Кто способен на это? За что? Почему? Чем он провинился?

[Ни на один вопрос не будет ответа. Тип исчез.]

В поле зрения возникло лицо стюардессы, мягкие щеки и раздувающиеся лошадиные ноздри. Он закрыл глаза, когда она коснулась его шеи, и кто-то где-то начал кричать.

В контражуре видно, что разлом был тектонический, пласты Лотто наползли друг на друга. Два гипса, перевязь на руку, корона из бинтов, таблетки, из-за которых стало казаться, что все тело укутано трехдюймовым слоем резины. Как будто, если бы он, когда падал, был под этой же наркотой, то, стукнувшись об асфальт, подпрыгнул бы высоко, распугав голубей в полете, и приземлился бы на крышу аэропорта.

Всю дорогу до города он распевал фальцетом, славя Землю, Огонь и Ветер.

Матильда дала ему два пончика, и он прослезился, потому что это были самые восхитительные пончики за всю историю существования глазированных пончиков, пища богов. Его все восхищало.

Лето придется провести на природе. Увы! Его пьеса «Лед в костях» готовилась к постановке, и следовало бы присутствовать на репетициях, но как? Подняться в репетиционный зал по лестнице он не мог, а заставлять завлита втаскивать его туда на руках было бы бессовестным злоупотреблением властью; он не мог взобраться даже в их крохотную квартирку. Сидел себе на ступеньке уличной лестницы, пялился на красивую черно-белую плитку, а Матильда сновала взад-вперед, перетаскивая еду, одежду, все, что могло вдруг понадобиться, из квартиры во втором этаже в машину, припаркованную вторым рядом на улице.

Дочка смотрителя просунула в дверь темненькую головку и застенчиво на него посмотрела.

– Привет, козявка! – сказал он ей.

Она сунула палец в рот и вынула его, обслюнявив.

– Что этот псих ку-ку делает там на лестнице? – осведомилась она тоненьким эхом кого-то из взрослых.

Ланселот замычал на нее мулом, и из-за двери выглянул смотритель, румяный больше обычного. Окинув взглядом гипс, перевязь и корону, он кивнул Ланселоту, втащил свою девчонку, а потом и свою голову, внутрь и быстренько хлопнул дверью.

В машине Ланселот восхищался Матильдой: какое у нее гладкое личико, хоть лижи, как рожок ванильного. Эх, жаль, у него вся левая сторона погребена под бетоном, не то он бы перебрался бы через ручной тормоз и обошелся с ней так, как корова обходится с куском соли.

– Все дети – бестолочи, – изрек, – благослови их Господь. Нам следует заиметь нескольких. Может, теперь, когда тебе придется нянчиться со мной до конца лета и ты получишь полный доступ к моему телу, мы, несмотря на всю нашу похоть и страсть, зачнем что-нибудь миленькое.

Противозачаточными они не пользовались и не сомневались в том, что оба исправны. Очевидно, зачатие – это вопрос удачи и времени. Трезвый и не под кайфом, он был более осторожен и терпелив, и чувствителен к стоическому вожделению, которое ощущал в ней всякий раз, когда проявлял инициативу.

– Эти твой наркотик так действует? – спросила она. – Здоровский какой. Впечатляет.

– Нам пора, – сказал он. – Даже больше, чем просто пора. У нас теперь есть наличные, есть дом, и ты еще в самом соку. Ну, может, немножко твои яйцеклетки и сморщились, я не знаю. Сорок. Есть риск, что в голове у ребенка хряснет какая-нибудь пружинка. Хотя, с другой стороны, может, не так уж и плохо иметь тупого ребенка. Умные линяют, как только возникает первая возможность сбежать. А тупицы остаются подольше. Но если мы прождем слишком долго, будем до своих девяносто трех разрезать за него пиццу. Нет, надо сделать все как можно скорей. Немедленно. Вот доберемся до дома, и я уж тебя обрюхачу.

– Это самое романтичное, что я от тебя слышала, – сказала она.

Вниз по грунтовой дороге, вверх по гравийной подъездной. С изящных вишен каплет дождевая вода, о боже, да они живут в «Вишневом саду»! Он стоял у задней двери, наблюдая, как Матильда открывает застекленную дверь на веранду, как идет по травке к новенькому сверкающему бассейну. Двое голых по пояс загорелых рабочих поблескивали мускулами под закатным солнцем, раскручивая рулон дерна. Белое платье Матильды, ее стриженая платиновая головка, ее стройное тело, прорвавшийся из-за тучи луч, бронзовые атлеты. Невыносимо прекрасно. Tableau vivant. Живая картина.

Он резко сел. Горячая влага застлала ему глаза: вся эта красота, ошеломленность своей удачей. А также боль, которая вот только сейчас выплыла на поверхность, как атомная подводная лодка из глубины.

Он проснулся в свое обычное время, в 5.26, очнувшись от сна, в котором лежал в ванне размером чуть больше его тела, и ванна была полна пудингом из тапиоки. Как ни старался, выбраться он не мог. От боли его затошнило, он застонал, разбудил Матильду. Та нависла над ним, обдала своим ужасным дыханием, ее волосы защекотали ему щеку.

Когда она вернулась с подносом, на котором были расставлены омлет, рогалик, намазанный сливочным сыром с зеленым луком, черный кофе и в вазочке роза, вся в каплях росы, он угадал по ее лицу, что настроение у нее приподнятое.

– Что, больше нравится, когда я инвалид? – спросил он.

– Впервые за всю нашу совместную жизнь, – сказала она, – ты не отстой черной депрессии и не сгусток маниакальной энергии. Это приятно. Может, теперь, когда ты застрял тут со мной, мы сможем посмотреть вместе хоть один фильм весь целиком. Может, – сказала она, затаив дыхание и зардевшись [бедная Матильда!], – попробуем написать вместе роман или что-то такое.

Он попытался улыбнуться, но мир в одну ночь перевернулся, и светящаяся прежде насквозь Матильда виделась ему худосочной, вовсе не созданием из сахара и топленого масла. Яйца, поданные на завтрак, показались жирными, кофе слишком крепким, и даже роза, выращенная женой, источала запах, который раздражал и отпугивал.

– Или нет, – отступилась она. – Это просто идея.

– Прости, любовь моя, – сказал он. – Кажется, у меня пропал аппетит.

Она поцеловала его в лоб, а затем прижалась ко лбу прохладной щекой.

– Ты горишь. Давай-ка я дам тебе ту чудотворную таблетку, – сказала она, и ему пришлось сдерживать нетерпение, пока она возилась с водой, отвинчивала крышку флакона, вынимала вату и вытряхивала капсулу, которая восхитительно растворилась на языке.

Она подошла к гамаку, в котором он предавался унынию, хотя солнце, играя, мерцало на ярких листьях, а бассейн всхлипывал и журчал водоотводом. Три стакана в бутылке бурбона; ну да, сейчас пятый час, но какое кому дело? Ему никуда нельзя, ему нечего делать, он в глубокой дыре, в депрессии из-за разрыва пласта, из-за того, что разбит в клочья. Из столовой блажила «Stabat Mater» Перголези, доносилась к нему в гамак из мощных динамиков.

Он хотел позвонить матери, чтобы ее нежный голос окутал его, но вместо этого посмотрел на своем ноутбуке документалку про Кракатау. Представил, как будет выглядеть мир, засыпанный вулканическим пеплом. Будто чокнутое дитя прошлось по всему пейзажу мазками черной и серой краски: ручьи и реки сально блестят, деревья в клоках гари, вся зелень в жирных масляных пятнах. Видение ада. Поля асфоделей в царстве Аида, где бродят души тех умерших, кто прожил никчемную жизнь. Мертво постукивают костями.

Он смаковал этот ужас, упивался тем, что несчастен, что сломлен. Предавался этой утехе, как пороку, но радости в том не было.

– Милый, – мягко сказала жена. – Я принесла тебе чая со льдом.

– Не надо мне чая со льдом, – сказал он и, к своему удивлению, обнаружил, что язык у него ворочается не так бойко, как следовало бы. Бревно, а не язык. Собрал глаза в кучку и размялся скороговоркой: – Рады мы не рады, нам не на парады, будем вместе мы с тобой, будь то стужа или зной.

– Истинно так, – согласилась Матильда.

И теперь он увидел, что на ней ее древняя хипповая джинсовая юбка, которую она носила миллион лет назад, когда они только сошлись и он прыгал на ней по четыре раза на дню. А она все еще обольстительна, его женка. Она осторожно забралась в гамак, но и от этого миллион клыков вонзился глубоко в его переломанные кости, и он почти было взвыл, но сдержался, и все-таки в глазах так потемнело, что он едва видел, как она задрала юбку до талии и сняла майку. Искорка готовности, вспыхнув, подпалила его вечно готовое возбуждение. Но боль погасила готовность. Умасливать бесполезно.

Матильда сдалась.

– Ты, должно быть, и бакулюм тоже сломал, – пошутила она.

Все его силы ушли на то, чтобы сдержаться и не спихнуть ее с гамака.

По Пи-би-эс захватывающая передача про черные дыры: они все подряд всасывают и втягивают в себя с такой силой, что способны поглощать свет. Свет! Он прихлебывал, не отрывая глаз от экрана, но думал все о своем. На репетициях возникли проблемы; сообщают, что без него там не обойтись; в Бостоне сложно прошла постановка «Источников», а в Сент-Луисе, пишут, отлично приняли серию из трех пьес «Стены, потолок, пол». Обычно он ездил всюду, куда был зван, а теперь шагу не может сделать из этого домика посреди кукурузных полей и коровьих пастбищ. Всем нужен Ланселот Саттеруайт. А Ланселота Саттеруайта нет как нет. Он никогда не отсутствовал. А теперь все равно что мертв.

В библиотеке раздалось «цок-цок». В доме что, лошадь? Нет, это вошла Матильда в велосипедных туфлях и дурацких простеганных штанах. Блистая здоровьем и потом. Воняя подмышками и чесноком.

– Милый, – сказала Матильда, забрав у него стакан и выключив телевизор. – За две недели ты выпил четыре бутылки «Блантонз». И хватит смотреть документалки про катастрофы. Тебе нужно чем-то себя занять.

Он вздохнул и потер лицо здоровой рукой.

– Напиши что-нибудь, – приказала она.

– Нету драйва, – сказал он.

– Напиши эссе, – сказала она.

– Кто читает эссе? Одни идиоты, – сказал он.

– Напиши пьесу о том, как ты ненавидишь мир, – сказала она.

– Я мир не ненавижу. Это мир ненавидит меня, – сказал он.

– Бедненький! – рассмеялась она.

«Конечно, что с нее взять, – подумал он. – Откуда ей знать, что пьесы не пишутся просто так. Нет, нужно под завяз переполниться страстным стремлением все исправить». Улыбнулся страдальчески и отпил из горла.

– Ты пьешь, потому что тебе плохо, или пьешь, чтобы показать мне, как тебе плохо? – спросила она.

Прямо в точку попала.

– Вот ведь змея, – хмыкнул он.

– А ты Фальстаф, – сказала она. – Вон даже растолстел. Вся беготня впустую. А я-то надеялась, мы с этим покончили. Давай-ка, друг, соберись, кончай пить, возьми себя в руки.

– Легко тебе говорить, – сказал он. – Ты пышешь здоровьем. Упражняешься по два часа в день! А я сбил дыхание, даже выбираясь из гамака. Так что, пока мои закоснелые кости не обретут подобие прочности, буду вовсю пользоваться своим правом на алкоголь, разлитие желчи и пустые мечты.

– Как насчет созвать гостей по поводу Четвертого июля? – спросила она.

– Никак, – сказал он.

– Это был не вопрос, – сказала она.

И вот, словно по волшебству, три дня спустя он оказался посреди шашлыков и разноцветных бенгальских огней, сверкающих в прелестных лапках детей, бегающих по акрам, которые Матильда сама скосила на своей ревущей газонокосилке. «Ничего нет, что не по силам этой удивительной женщине», – резюмировал он, а затем подумал о том, что ведь запах свежескошенной травы – это обонятельный плач растений.

Там был целый бочонок пива, кукуруза в початках, веганские сардельки и арбуз, а Матильда в светлом платье с глубоким вырезом, невозможно красивая, прижималась головой к его подбородку и целовала в шею, так что всю ночь у него на горле, как рана, держался след от красной помады.

Все друзья кружатся вокруг, сначала в сумерках, а потом в ночи. Чолли с Даникой. Сюзанна в красном платье, похожая на римскую свечу, и ее новая подружка Зора, молодая, темнокожая, с офигенными завитками «афро», целуются под плакучей ивой. Сэмюэл с женой и тройняшками слоняются с арбузными корками в руках, и тут же Эрни со своей новой пассией, помощницей бармена, Ксантиппой, совсем еще девочкой, которая почти так же хороша, как Матильда была в пору своего расцвета, – темные короткие волосы и желтое платье, такое короткое, что малышня наверняка видит ее стринги и росистое лоно. Лотто прикинул, не растянуться ли на траве, чтобы подглядеть самому, но всякая перемена положения отзывалась болью, и он остался стоять.

Хлопки и треск фейерверка, аккомпанемент вечеринки.

[Люди обречены уже потому, что празднуют мир, пуляя в небо снарядами.]

Лотто как бы со стороны смотрел, как сам же натужно играет свою обычную роль клоуна-развлекалы. Голова болела ужасно.

Пошел в ванную, где на ярком свету от вида собственных пышущих жаром щек и пневматических шин стало уж совсем тошно, и он стряхнул улыбку с лица, так что осталась только поникшая маска. «Вот он я на половине жизненного пути», – подумал он и проговорил тихонько:

– Nel mezzo del cammin di nostra vita, mi ritrovai per una selva oscura, ché la diritta via era smarrita.[13]

Ну, не болван ли он? Меланхоличный и претенциозный, все сразу. Меланциозный. Претенхоличный. Ткнул пальцем в свой живот, как у брюхатой на шестом месяце. Чолли, увидев его сегодня, спросил:

– Ты в порядке, парень? Что-то тебя разнесло.

– Привет, Котелок, – отозвался Ланселот. – А тебя подкоптило.

И вправду, обхвата Чолли достиг такого, что пуговицы на его рубашке за четыреста баксов едва справлялись. Хотя, с другой стороны, Чолли красавцем и не был, а вот Ланселоту опускаться все же было еще куда.

Даника, шикарная в дизайнерском платье на одно плечо, купленном на денежки Чолли, вступилась:

– Отвяжись от него, Чол. Человек переломан весь с головы до ног. И если в жизни бывает время, когда простительно растолстеть, то это как раз оно.

Нет, он не может вернуться туда, к этим людям, которые сейчас ему ненавистны. Ланселот пошел в спальню, разделся, уж как сумел, и улегся в постель.

Он был в мутном преддверии сна, когда дверь отворилась, свет из коридора резко его пробудил, дверь закрылась, и в комнате остался кто-то чужой. Ланселот затаился, не в силах двинуть рукой. Если кто-то влезет к нему в постель, чтобы им поживиться, ему не убежать. Впрочем, кто бы то ни был, их оказалось двое, и постель их не интересовала, потому что стали слышны тихий смех, шепот и шуршание ткани, и они начали ритмично биться в дверь ванной. Что-то вроде синкопированного «шлеп-стук» со странными ударными «дзынь».

«А, это дверь дребезжит, – понял Ланселот. – Надо завтра подвинтить ручку».

А потом в голову пришла мысль, и в сердце вонзился нож скорби. Ведь в былые-то времена он сам привел бы сюда девицу, и это прошло бы куда, куда круче, чем то, что делается сейчас с этой бедняжкой, хотя ей вроде бы и так ничего. И все ж ее стоны звучат как-то фальшиво. В былые-то времена он встал бы и тоже включился в дело, устроил бы оргию, да так запросто, будто его позвали. А теперь лежит, свернувшись калачиком, в раковине из перебитых костей, и брюзжит, хлюпкий, мягонький, словно рак-отшельник. Зная, что в темноте никто не увидит, он скорчил рачью физиономию, хмурую и усатую, и пощелкал клешней здоровой руки.

Девица воскликнула: «Ааах!», парень ответил: «Урррх!», и они опять подавились смехом.

– Черт возьми, как это было нужно, – прошептал он. – Вечеринки всегда отстой, когда люди приходят на них с детьми.

– И не говори, – сказала она. – Бедный Лотто с такой тоской смотрит на малышей. А Матильда в последнее время так отощала, что ни в какие ворота. Будет продолжать в том же духе, превратится в старую ведьму. Как… ну, я не знаю, как кто, но ботокс придуман не просто так.

– Никогда не мог понять, почему она считается аппетитной. Ну, рослая, ну, светленькая, ну, худая, но ничуть не хорошенькая, – сказал он. – В этом-то я знаток.

Звук шлепка по голому телу. «По заднице?» – предположил Лотто. [По бедру.]

– Нет, она интересная, внешне. Помнишь, как это было в начале девяностых? Мы все обзавидовались. Помнишь, какая у них была любовь, у Лотто с Матильдой, любовь на все времена? А их вечеринки! Господи! А теперь мне их что-то, пожалуй, жаль.

Дверь открылась. Промельк, рыжая голова с проплешиной. Ага, Эрни. Потом голое плечо, костлявое. Даника. Что ж, старая любовь не ржавеет. Бедный Чолли. Лотто даже стало не по себе от того, что для некоторых брак такая дешевка.

Усталый, умученный вконец Ланселот встал и снова оделся. Пусть эти люди грызутся, пусть глотки друг другу перегрызут, но он не даст им трепать их имена, его и Матильды. Надо же, еще смеют жалеть! Мелкота. Изменщики. Гнусь. Даже хуже.

Он спустился вниз, постоял в дверях рядом с женой и весело распрощался с друзьями, с детьми, уснувшими на руках у родителей, с пьяными взрослыми, которых развезут по домам, и с теми, кто просто навеселе и доедет сам. На Эрни и Данику он излил столько очарования, что оба заалелись и застенчиво зафлиртовали в ответ, а Даника, целуя его: «Спокойной ночи!» – просунула пальцы ему за ремень.

– Снова одни, – сказала Матильда, глядя, как удаляются последние габаритные огоньки. – На время мне показалось, что мы потеряли тебя. Вот тогда стало бы ясно, что у нас правда беда. Лотто Саттеруайт, смотавшийся с вечеринки, приравнивается к Лотто Саттеруайту, оттяпавшему себе ногу.

– Правду сказать, я едва это снес, – сказал он. – Скрипя зубами.

Она повернулась к нему, прищурив глаза. Позволила платью соскользнуть с плеч и растечься лужицей по полу. Под платьем на ней ничего не было.

– И сейчас скрипишь? – осведомилась она.

– Нет, сейчас уже не скриплю, – сказал он, на нее глядя.

– Дорогой, раскрепи меня, – сказала она. – Разойми.

– Как свирепый вепрь, – пообещал он.

Однако же огорчил, выказав себя скорей поросеночком, заснувшим, недососав титьку.

А затем падение пошло еще круче. Все потеряло свой вкус. С него сняли гипс, и левая сторона тела оказалась рыхлой и нежно-розовой, а на ощупь была как переваренная яичная лапша. Матильда посмотрела на него, стоявшего перед ней обнаженным, и закрыла один глаз.

– Полубог, – сказала она. Закрыла другой. – Полуботан.

Он рассмеялся, но тщеславие его было задето. Все еще слишком слабый, чтобы вернуться в городскую квартиру, он рвался в загазованную среду, в уличный шум, к огням.

То, что он находил в интернете, утратило свою занимательность. Сколько можно, в конце концов, умиляться на видео детишек или сострадать кошкам, свалившимся откуда-то с верхотуры. У всего есть предел. Сияние самого солнца запятнано! И красота жены, которую прежде он находил безупречной, ослабла в своем действии, стала раздражать. Бедра у нее, как jamones serranos, испанский хамон, солоноватые и перекачанные. В утреннем свете видно, что лицо очерчено слишком сильной рукой. Бесят ее тонкие губы, ее на редкость длинные клыки, со стуком задевающие края чашек и суповых ложек. И вечно она над ним виснет! Дышит на него своим нестерпимым дыханием! Проснувшись, он тихо лежал, выжидая, когда Матильда отправится на пробежку, на занятия йогой, на велосипедный заезд по округе, – чтобы, оставшись одному, заснуть снова.

Был почти полдень. Он замер, услышав, как Матильда крадучись входит в спальню. Затем одеяло приподнялось, что-то мягкое и пушистое взобралось на него и лизнуло одним махом, от подбородка до шнобеля.

Он рассмеялся, увидев милую щекастую мордочку с вытаращенными глазками и треугольными войлочными ушами.

– Ух ты, – сказал он щенку. А потом посмотрел на Матильду и не смог с собой справиться, налился горячей слезой. – Спасибо!

– Это сиба-ину, японка, – сказала Матильда и подлезла к нему под бок. – Как назовешь?

Он открыл рот, чтобы сказать: «Дог». Всегда хотелось назвать собаку собакой. Этак самореферентно, описание описания. И забавно.

Но, как ни удивительно, выговорилось у него «Бог».

– Бог. Будем знакомы, Боже, – сказала Матильда. Взяла собачку в руки, заглянула ей в глаза. – Божка. Очень здравое и весьма гносеологичное имя.

Нет ничего на свете, что не сможет поправить щенок, пусть ненадолго. С неделю Лотто снова был почти счастлив. С восторгом следил за тем, как с голодным рыком Божка достает из своей миски каждую гранулу корма, укладывает ее на хозяйскую ступню и уже оттуда съедает. Как страдальчески поджимает задние ноги к передним и мотает хвостом, а дырочка у нее раскрывается и выпячивается, и как философски она потом щурится, облегчившись. Как тихонько сидит рядом, жуя отвороты его брюк, в то время как он сам валяется на одеяле, расстеленном на траве, смотрит в небо и грезит. Как под ладонью тут же всегда мяконькое, стоит лишь позвать: «Боже!», что могло бы представиться богохульством, впервые в жизни произнесенным, но таковым не являлось, поскольку являлось именем. Как она выражала радость, вонзая крошечные игольчатые зубы в мякоть большого пальца. Все вызывало счастливый смех, даже пронзительный визг, когда Божка запутывалась в своем поводке или когда ее на ночь запирали в клетку.

Нет, в буквальном смысле он собаку не разлюбил; просто ее блеск потускнел под тяготами ежедневного быта. Не смогла собака навести мост между вынужденным отшельничеством переломанного человека и той жизнью, которой тот мечтал снова жить в городе, со всеми там интервью, ужинами вне дома и тем, что его узнают в метро. Не по силам было собаке быстрее срастить его кости. Ее маленький язычок не силах был зализать все раны.

Будучи бессловесны, собаки могут лишь зеркально отразить человека. Не их вина, что люди, которым они достались, фатально ущербны.

Еще неделя, и Ланселот снова почувствовал, что катится ко дну. Не всерьез, но все-таки представлял, как приготовит суфле с крысиным ядом, который Матильда держала в садовом домике, или как выхватит руль из рук Матильды, когда она возьмет его с собой за продуктами, как покатится с этого обрыва навстречу стволам кленов. Не слишком всерьез, но что-то подобное всплывало чаще и чаще, пока он не уверился в том, что перенасыщен мрачными мыслями. Он снова в них увязал.

А потом наступил его день рождения, сорокалетие, круглая дата, и он предпочел бы проспать весь день, но проснулся оттого, что Божка сползла с его груди, где спала, и сверзилась вниз по лестнице к Матильде, которая встала еще до рассвета и старалась на кухне не громыхать. Задняя дверь открылась и закрылась. Вскоре жена была уже в спальне, доставала из шкафа лучший из его летних костюмов.

– Прими душ, – сказала Матильда. – Надень это. И не ворчи. У меня сюрприз.

Он послушался, но в костюме ему было неловко, тесный пояс впился в живот. Жена усадила его в машину, и они тронулись в путь по еще душистой росе, посверкивающей в лучах раннего солнца. Она протянула ему горячий яичный кекс с превосходным козьим сыром, помидоры и базилик со своего огорода.

– А где Бог? – спросил он.

– Везде вокруг нас, – взмахнув широко рукой, с чувством сказала она.

– Очень смешно, – хмыкнул он.

– У соседской девочки твой щеночек. Вернется к нам вымытый, обласканный и с розовыми бантиками на ушках. Расслабься.

Он устроился поудобней, позволил себе влиться в пейзаж. Эта сельская местность, безлюдная, полностью соответствовала его настрою. Задремал и проснулся от того, что машина остановилась. Открыв глаза, увидел прекрасное ясное утро, тихое озеро и сооружение, на расстоянии выглядевшее как непомерно огромный бурый сарай.

Подхватив корзинку для пикника, жена привела его на берег озера, под иву, до того старую, что она все уже выплакала и с утолщенной невозмутимостью демонстрировала смирение. Фаршированные яйца и шампанское, овощной террин и собственноручно выпеченная фокачча, сыр «манчего» и ярко-красные вишни из своего сада. Два шоколадных кексика с начинкой из сливочного сыра, Ланселотов – со свечкой, которую Матильда зажгла.

Он задул свечку с запросом на что-то невыразимое. На что-то получше, чем то, что есть, чего он больше заслуживает.

Из здания, похожего на сарай, вышел человек с колокольчиком и, позвякивая, стал кругом его обходить, а Матильда принялась собирать вещи в корзинку. По скошенному лугу, изрытому полевыми мышами, они пошли к зданию – это был оперный театр! – и Лотто пользовался женой как подпоркой.

Внутри оказалось прохладно, а вокруг было море седых волос.

– Осторожно, – прошептала Матильда на ухо. – Гериатризм. Это заразно. Смертельно. Старайся глубоко не дышать.

Он рассмеялся – похоже, впервые за много недель.

Длинные, нежные, дисгармоничные полуфразы настройки струнных. А что, подумал он, я мог бы часами слушать эту не-музыку предвкушения – и уйти с чувством наполненности.

Боковины театра начали опускаться, отгораживая зал от дневного света, говорок стих, дирижерша вышла, вскинула руки. Уронила их, запустив в ход – что? Нет, не вполне музыку. Звук. Терпкий, странный, неприрученный; и все же мало-помалу сквозь какофонию прорвалось нечто, подобное мелодии. Ланселот потянулся к сцене, закрыл глаза и почувствовал, как эти звуки стирают, счищают с него плесень, которой он весь порос.

Опера называлась «Нерон». Это была история о том, как горел Рим, но пожар происходил за сценой, и герой был не император Нерон, а его двойник, смотритель винных погребов Нерон, который мог быть братом-близнецом императора и обитал в том же дворце, но ниже. Это даже не столько была история, сколько некая сущность, всплывающая из глубин; не повествование, а внезапная звуковая волна. У Ланселота голова пошла кругом. В точности, как бывает при узнавании. При озарении. Ошарашенный, в антракте он повернулся к жене, и она улыбнулась так, словно пыталась разглядеть его с очень высокого места. Настороже, ожидая.

– Ох, мать, у меня дыхание сперло, – прошептал он.

Они вышли во внутренний двор, удивившись солнечному свету и мягкому, прохладному, гуляющему меж тополей ветерку. Матильда сходила за газированной водой. Какая-то женщина, сидевшая за столиком кафе, узнала его: такое происходило все чаще. У него в голове работал распознаватель лиц, и обычно секунды хватало понять, знаком ли ему человек и откуда, но эту женщину он точно прежде не видел. Она рассмеялась и заверила его, что нет, они не встречались; просто она прочла о нем очерк в «Эсквайре».

– Как мило, – сказала Матильда, когда женщина ушла мыть руки. – Этакий писк славы.

Впрочем, что говорить, тут вокруг люди его пошиба, театральная публика. Резонно было бы ожидать, что кто-то про него знает, и все ж румянец, вспыхнувший у женщины, когда она увидела «знаменитость», насытил голод, которым Лотто втайне томился.

Инверсионный след в голубом небе. Что-то начало в нем ломаться.

Ломаться в хорошем смысле, на этот раз не в костях.

Во втором действии история стала еще несвязней, разветвилась на побочные линии. Симфоническая картина. Появлялись танцоры с веревками, изображая собой языки огня. Он почувствовал во рту вкус горячего утюга и понял, что прикусил губу.

Занавес. Финита.

Матильда приложила холодные ладони к его щекам.

– Ох, – сказала она, – да ты плачешь!

Большую часть дороги домой он не открывал глаз, но не потому, что не хотел видеть жену или синий, зеленый, золотой окрас этого дня, а потому, что боялся перестать слышать оперу.

Когда же открыл, лицо у Матильды было усталое. И не вспомнить, когда он в последний раз видел ее без улыбки. В ослепительно ярком свете стали явственны тоненькие трещинки-кракелюры по коже у глаз и носа, и электрическим ореолом сияли вокруг головы белые волоски.

– Средневековая мадонна, – сказал он. – Гуашь. Нимб из сусального золота. Спасибо тебе.

– Счастливого дня рожденья, друг моего сердца, – сказала она.

– Я и был счастлив. И сейчас счастлив. Эта опера изменила меня.

– Я на это надеялась, – сказала она. – Я рада, что так и случилось. А то ты стал уже напрягать.

Картинный взрыв грейпфрута, когда солнце выгорело совсем. Они наблюдали за этим с веранды за еще одной бутылкой шампанского. Он подхватил Божку, чмокнул ее в макушку. Захотелось потанцевать, он сходил в дом, включил там «Радиохэд». Опираясь на здоровую ногу, поднял Матильду со стула, притянул к себе.

– Дай угадаю, – сказала Матильда, прижавшись щекой к его плечу. – Ты задумал написать оперу.

– Да, – сказал он, вдыхая ее в себя.

– Чего-чего, а амбиций у нас в избытке, – рассмеялась она, и это был грустный звук, отразившийся от каменных плит пола и от летучих мышей, порхавших над головой.

Часы, которые можно было убить на хандру, под закадровый голос глядя на разрушения или на упражняющихся в поте лица розовато-голых людей, он потратил на поиск. Всю ночь провел, читая все, что смог нарыть про композитора.

Зовут его Лео Сен. Сен, но настоящая фамилия, Саут, от «армия» на санскрите, в давние времена давалась тем, кто совершил какой-то благородный поступок. Живет в Канаде, в Новой Шотландии. Известен недавно, сочинения исполняются всего около шести лет, то есть довольно молод. Но на этот счет сказать что-то трудно, потому что в интернете нет фотографий, одна только биография двухлетней давности и несколько комплиментарных рецензий. «Нью-Йорк таймс» назвала его перспективным композитором из зарубежных, а в «Опера ньюс» в двух абзацах описывался опус под названием «Парацельс». На одном из любительских веб-сайтов несколько аудиозаписей незавершенной композиции, выложенных еще в 2004 году, так давно, что, возможно, это студенческая работа. Насколько в интернете можно стать призраком, Лео Сен в него, в призрак оперы, превратился.

Гений-отшельник, вообразил себе Ланселот. Мономан, одержимый своей идеей, обалдевший от собственной гениальности, – или же, нет, полуаутист. Густая борода. Набедренная повязка. Социально не адаптирован. Душой дикарь.

Ланселот разослал электронные письма почти всем, с кем был знаком, вдруг кто-то этого Лео Сена знает. Никто не знал.

Тогда он отправил электронное письмо директору фестиваля в тот оперный театр в полях, где они были с Матильдой, может, она согласится предоставить ему контактную информацию.

Выжимка из ее ответа: «Что это нам даст?»

Выжимка из его: «Право первой ночи в случае сложившегося сотрудничества?»

Выжимка из ее: «Благословляю, вперед!»

Сентябрь? Уже? С деревьев полетела листва. Божка отрастила себе пушистый подшерсток. Ланселот все еще прихрамывал на свою слабую ногу. И столь огромно было его самомнение, что, казалось ему, весь мир, ставший вдруг хрупким и ненадежным, расшатался в подражание его телу.

Они съездили на неделю в город, но на выходные вернулись домой. По вечерам, каждый вечер, он посылал краткий имейл Лео Сену. Пока безответно.

Матильда настороже, все будто чего-то ждала. Когда он наконец улегся, она повернулась к нему во сне и прижалась – это она-то, не терпевшая, чтобы ее трогали, когда она спит. Он проснулся с ее волосами во рту, и рука у него куда-то делась, пока он не сел прямо и кровь с болью не потекла, куда ей положено.

Наконец, в начале октября, когда в воздухе остро повеяло холодком, он поймал Лео Сена по телефону. Голос оказался совсем не таким, как он ожидал. Мягкий и неуверенный, с британским выговором, он сначала его удивил; но потом, подумав, Лотто решил, что, в конце концов, Индия была колонией, и у образованного класса там наверняка закрепились характерные для Би-би-си интонации. Не расистское ли это высказывание? Надо обмозговать.

– Вы сказали, Ланселот Саттеруайт? – переспросил Лео Сен. – Это честь для меня.

– Это честь для меня! – от неловкости слишком громко вернул комплимент Ланселот.

Он так часто представлял себе этот разговор, что теперь ему было странно внимать этому мягкому голосу, да к тому же еще услышать, первым делом, что им восхищаются. Он ожидал, что Лео Сен замкнут на своей гениальности, что его раздражает любой контакт. Но тот объяснил: на острове, где он сейчас живет, нет интернета, а телефон имеет смысл только тогда, когда рядом есть кто-то, кто может поднять трубку. Это целевое сообщество. Посвятившее себя непритязательному повседневному труду и созерцанию.

– Похоже на монастырь, – сказал Ланселот.

– Да, причем женский, – добавил Лео. – Иногда мне тоже так кажется.

Ланселот рассмеялся. Как здорово, что у Лео есть чувство юмора. И в порыве радости обнаружил, что пересказывает Лео свою реакцию на ту оперу, что слышал летом в театре в полях, как эта опера что-то в нем всколыхнула. В пересказе он употребил слово «великий», выражение «кардинальные перемены» и латынь: sui generis, «единственный в своем роде».

– Я очень рад, – отозвался на это Лео Сен.

– Я готов почти что на что угодно, только бы поработать вместе с вами над оперой, – сказал Ланселот.

Ответом ему было молчание, которое так затянулось, что он чуть не повесил трубку, признав свое поражение. Что ж, неплохая попытка, Ланселот, но, видно, не суждено, не вышло, такое бывает, дружок, давай-ка садись на коня и скачи дальше навстречу ветру.

– Конечно, – сказал наконец Лео Сен. – Да, конечно.

Прежде чем распрощаться, они договорились провести вместе в ноябре три недели в колонии художников. Ланселоту от деятелей искусства кое-что причиталось, он подумал, что сможет договориться. День-другой вначале Лео придется поработать, закончить заказной струнный квартет, но они уже смогут обдумывать, обсуждать разные идеи. А затем в течение трех недель возьмутся за дело вплотную, и к чему-нибудь да и придут, может, даже замахнутся на книгу.

– У вас есть уже что-то вроде идеи? – раздался голос Лео в трубке. – Концептуальная часть для меня – это самое сложное.

Ланселот перевел взгляд на пробковую доску у себя в кабинете, утыканную карточками с сотнями, с тысячами идей.

– Думаю, с концептуальной частью проблем не будет, – сказал он.

Утром Матильда отправилась на велосипедный заезд длиной в восемьдесят миль. Ланселот разделся и осмотрел себя в зеркале. О, средний возраст, кошмар-кошмар. Высматривать утраченную красоту в лице было ему не впервой, но вот тело, которое всю жизнь было таким высоким и сильным! Теперь, однако, мошонка сморщилась, волосы на груди подернулись сединой, шея начала обвисать. Одна щелка в броне – и все, смерть просачивается вовнутрь. Развернулся так, потом этак, пока не нашел ракурс, с которого выглядел тем, кем был до того, как весной нежданно-негаданно пересчитал собой ступеньки той лестницы.

Оглянувшись через плечо, увидел на кровати Божку, которая наблюдала за ним, уложив голову на лапы.

Он сморгнул. Ослепительно улыбнулся тому Ланселоту, которого видел в зеркале, и принялся одеваться, подмигивая, кивая и насвистывая сквозь зубы, даже стряхнул с плеч свитера воображаемую перхоть, взял таблетки, удовлетворенно хмыкнул и поспешил прочь, словно вспомнив про неотложное дело.

А потом наступил ноябрь, и они покатили по унылым седеющим полям через Гудзон, в Вермонт и Нью-Хэмпшир. В воздухе висла тишина, природа набиралась энергии.

Лихорадочно готовясь к поездке, Ланселот похудел на десять фунтов. Часами сидел на велотренажере, потому что только движение заставляло его думать. Теперь его колени дергались в такт музыке, которую не слышала Матильда, сидевшая за рулем.

– Я сузил круг идей до пяти, – сказал он. – Вот смотри. Пересказ «Ожерелья» Мопассана. Потом «Русалочка», только наперекор Диснею. Это Андерсен, доведенный до странности, еще более экстремальной. Потом страдания Иова, но с эксцентрикой, знаешь, такие мрачновато-смешные. Потом солдаты в Афганистане рассказывают байку за байкой, и эти байки, переплетаясь, образуют нечто развернутое, как в «Хронике объявленной смерти» Маркеса. Или вот «Шум и ярость» в оперном изложении.

Матильда, прикусив нижнюю губу своими длинными резцами, не отрывала глаз от дороги.

– С эксцентрикой? – спросила она. – Мрачновато-смешные? Но ведь в опере никто не видит смешного. Все сразу представляют себе толстых оперных див, пафос, Рейнских дев и героинь, убивающих себя из любви к положительному герою.

– Но как же? У оперы есть старые традиции юмора. Вот опера-буфф в Италии раньше была, главная народная развлекуха. И неплохо бы снова ее демократизировать, пустить в массы. Пусть почтальон, обходя с сумкой округу, распевает какой-нибудь из нее мотивчик. Ведь он, этот почтальон, прячет под синей формой прекрасный голос.

– Пусть, – кивнула она. – Но у тебя-то сильная сторона – лиризм. Ты пишешь всерьез, Лотто. Ты восторжен порой, чрезмерен, но не смешон.

– Не могу рассмешить, ты считаешь?

– Я-то как раз считаю, что можешь, до слез. Но в целом твои пьесы совсем не смешные.

– Даже «Гейси?»

– У «Гейси» мрачный сюжет. Выморочный. С загробным таким юморком. По сути, там не до смеха.

– Считаешь, значит, что не могу.

– Я считаю, ты можешь быть глубоким и ироничным, однако твой юмор отдает безотрадностью, – сформулировала она. – Я бы сказала так.

– Роскошно. Я докажу тебе, что ты неправа. А что насчет сюжетов для оперы?

Она скорчила гримаску и пожала плечами.

– Что, – удивился он, – ни один не понравился?

– Многовато переработок, – сказала она.

– Ну, про Афганистан же нет.

– Да, – кивнула Матильда. – Верно. Это единственная стоящая идея. Хотя, пожалуй, чрезмерно прямолинейная. Слишком в лоб. Надо бы как-то аллегоричней.

– Попридержи язык, женщина, – сказал он.

– Может, – рассмеялась Матильда, – это то, на чем вам так и так придется сойтись. Тебе и этому твоему Лео Сену.

– Лео. Я чувствую себя, как подросток, которого в смокинге и в галстуке-бабочке везут на зимний бал, – сказал он.

– Что ж, любовь моя, вот так иногда чувствуют себя люди, когда их знакомят с тобой, – тихо-тихо произнесла Матильда.

Выделенный ему домик с камином, каменный, находился не так далеко от главного корпуса, куда надо будет ходить на завтрак и ужин, и он впервые обеспокоился насчет гололеда, как бы ему не упасть по льду с этой все еще ненадежной ногой. Из обстановки в домике были письменный стол, стул и нормального размера кровать, а это означало, что ноги во всю длину не поместятся, будут свисать.

Матильда села на край, попрыгала, проверяя матрас. Кровать попискивала, как мышь. Ланселот сел рядом и запрыгал не в такт. Положил руку ей на колено и стал продвигаться, скок за скоком, вверх по бедру, пока палец не уперся ей в пах, и тогда он просунул его под резинку и обнаружил там предвкусительное обилие. Она встала, он перестал подпрыгивать, и, не задергивая занавесок, она сдвинула трусы в сторону и оседлала его, а он засунул голову ей под рубашку, наслаждаясь тем, как там уютно темно.

– Привет, служивый, – сказала она, дразня самый пик. – Внимание! Становись!

– Три недели, – пробормотал он, когда она провела его внутрь, двигая бедрами, как наездница. – Целый век без оргазма.

– Не для меня. Я купила вибратор, – сказала она, запыхавшись, – и назвала его Ланселотик.

Но, пожалуй, это было не то, что следовало сказать, потому что как-то ему стало в напряг, и тогда, чтобы завершить начатое, пришлось перевернуть ее на четвереньки. Точкой стал блеклый оргазм, который не насытил и не утолил.

– Мне не по себе от того, что я тебя оставляю, – выкрикнула она из ванной, где намыливалась над раковиной. – В прошлый раз, когда отпустила тебя ненадолго, ты приехал весь переломанный.

Вернулась и обхватила его щеки ладонями.

– Бедный мой чудачина, ты решил, что умеешь летать?

– В этот раз полетят только мои слова, – торжественно произнес он.

Они рассмеялись. Почти двадцать лет вместе, и если жаркий пыл сменился теплотой и юмором, то пусть это не так страстно, зато легче осуществимо.

– Здесь наверняка буду интересные женщины, Лотто, – осторожно сказала она. – Я ведь знаю, как ты любишь женщин. Ну, когда-то любил. До меня.

Он нахмурился. Никогда за совместную жизнь она ревности не проявляла. Это было бы недостойно ее. И его. Их супружества. Отстранился слегка:

– Я тебя прошу…

И она стряхнула это с себя, крепко поцеловала его и сказала:

– Если понадоблюсь, я приеду. Тут всего четыре часа езды, но я буду здесь через три.

А после того вышла в дверь, уехала.

Один! Сумеречный лес посматривал на него в окна. Он поотжимался, от избытка сил, потому что время ужина еще не приспело. Вынул и разложил блокноты и ручки. Вышел на подъездную дорожку, огибающую коттедж, вырвал с корнем папоротник, пересадил его в темно-синюю в белую крапинку кружку и поставил на каминную полку, хотя тот, не ожидая такого тепла в помещении, сразу пошел скручиваться по краям.

Когда прозвенел звонок на ужин, он, прихрамывая, побрел по неосвещенной грунтовой дороге мимо лужайки, посреди которой стояла статуя оленя. Ох нет, не статуя, а настоящий и довольно прыткий олень. Мимо малинника, мимо превращенной в курятник скирды, мимо огорода, утыканного светящимися в сумерках тыквами и переросшими стеблями брюссельской капусты, к старому фермерскому дому, из которого восхитительно пахло едой.

Два накрытых стола были уже заняты, и он стоял в стеклянных дверях, пока кто-то не махнул ему, указывая на свободное место. Он сел, и все, кто был за столом, повернулись к нему, прищурясь, словно вспыхнул внезапно свет.

О, народ собрался прекрасный! И с чего это он так нервничал? Курчавая поэтесса, довольно известная, держала всем напоказ на ладони сброшенный панцирь цикады, изумительно целенький. Немецкая пара, которая сошла бы за близнецов, в одинаковых очках без оправы и с такими шевелюрами, будто, пока они спали, кто-то бритвой их обкромсал. Рыжеволосый юноша, явно только из колледжа, заливающийся внезапно румянцем, что указывало на изнурительную застенчивость, – несомненно, поэт. Писательница, светловолосая, спортивная и вообще ничего себе, несмотря на плодовитый животик и лиловые мешки под глазами. Никакого сходства с Матильдой, но достаточно молода, чтобы заставить Матильду задуматься. В самом деле, красивые белые предплечья, словно вырезанные из полированной ели. В давние времена, когда каждая женщина блистала в его глазах своей особой красой, одних предплечий было довольно, и юный Лотто на мгновенье вернулся, охотник в гонке за плотью, приник ртом к писательнице, к ее округлому животу в серебристых растяжках. Прелесть. Он передал ей кувшин с водой – и отогнал морок.

Совсем зеленый еще кинорежиссер, афроамериканец, вглядевшись в Ланселота, сказал:

– Саттеруайт? Я только что окончил Вассар. Там есть Саттеруайт-холл.

Ланселот поморщился и вздохнул. Это стало для него неприятным потрясением, когда прошлой весной он посетил свою альма-матер с лекцией и декан, поднявшись для вступительного слова, среди прочих похвал упомянул, что семья Ланселота предоставила средства на строительство корпуса общежития. Лотто прикинул в уме и вспомнил, как на время выпускных приехала Салли и в выходные он нашел ее над обширным котлованом, на дне которого возились бульдозеры. Она стояла там с окаменелым лицом, а ветер, трепля юбку, показывал ее тонкие ножки. Тогда она взяла его под руку и увела прочь.

Это правда, он подал документы только в один университет, и письмо с извещением о том, что он принят, надо полагать, было послано домой во Флориду; он сам его так никогда и не видел. Если это вероломство, то повсюду на нем оттиск Антуанетты.

– Нет, – сказал он киношнику, который странно смотрел на него. Должно быть, лицо его выдавало. – Нет, не родня. Я к этому отношения не имею.

Над крыльцом снаружи вдруг вспыхнул свет: это случайный енот задел датчик. Когда огни погасили, небо сделалось вдвойне синей и вдвойне бархатней. Им подали целого лосося, блистающего на капустных листьях в окружении лимонов, и миску салата из киноа.

Вдруг оказалось, что Ланселот, в восторге от того, что здесь оказался, все говорит, говорит и не может заткнуться. Ему наливали, бокал за бокалом. Кое-кто из творцов, не дожидаясь десерта, ушел, но большинство придвинули свои стулья к его столу. Он поведал, как сверзился с самолетного трапа, рассказал, из времен своего актерства, как однажды на кастинге его попросили раздеться до пояса, а он забыл, что Матильда тем утром в душе выбрила улыбающуюся рожицу у него на груди.

– Я слышала, что вы – персонаж, – за крем-брюле сказала поэтесса, положив руку ему на плечо. Она смеялась так сильно, что глаза у нее стали росистые. – Но я понятия не имела, что до такой степени!

За соседним столиком сидела женщина в длинной блузе, чем-то напоминавшая индианку, и Ланселот почувствовал, как у него внутри все встрепенулось: а не может ли Лео быть сокращением от Леоны? Бывают же женщины с низкими голосами. В черных волосах у нее сияла седая прядь, что выглядело подобающе эксцентричным для создателя той оперы, которую он видел летом. Руки у нее были потрясающие, как два совенка. Но она резко встала, отнесла тарелку и приборы на кухню и ушла, а он почувствовал горечь во рту. Ушла, решила не знакомиться с ним.

Все перешли в основной зал, где был бильярд и стояли столы для пинг-понга, и он сыграл! Даже под хмельком реакция не подводила его: все-таки он еще немножко атлет, убедиться в этом приятно, особенно после того, как провел лето в гипсе. Кто-то принес виски. Когда он закончил партию, тяжко дыша, в его левой руке, той, что была как лапша, стреляло, а вокруг образовался небольшой кружок творческих личностей. Ланселот автоматически включил свое обаяние.

– Как вас зовут? Чем занимаетесь? – спрашивал он их одного за другим.

Творцы! Нарциссы! Кто хуже, кто лучше, все стремились это припрятать, но все напоминали детей, которые стоят на краю игровой площадки и, сунув пальцы в рот и распахнув глаза, наблюдают за теми, кого одного за другим зазывают вступить в игру. Каждый, когда его приглашали высказаться, втайне испытывал облегчение от того, что его сочли настолько же важным, каким он считает себя сам. Да, самый важный человек в этой комнате признал его равным себе, тоже самым тут важным. Хотя бы потенциально. Пусть даже только на будущее.

Потому что, ласково всем улыбаясь, Ланселот твердо знал, что он один здесь настоящий художник.

Когда подошел черед рыжеволосого юноши, тот, жарко вспыхнув, вымолвил свое имя так тихо, что Ланселоту пришлось склониться и попросить его повторить, и тогда юноша, блеснув на него взглядом, полным то ли упрямства, то ли веселья, сказал: «Лео».

Ланселот пошевелил губами и только потом выговорил:

– Вы Лео? Лео Сен? Лео Сен – композитор?

– Во плоти, – сказал Лео. – Рад с вами познакомиться.

И поскольку Ланселот еще не вернул себе дар речи, рыжий мальчик сухо заметил:

– Что, ожидали увидеть индийца, верно? Это часто со мной бывает. Мой отец наполовину индиец и выглядит соответственно. В моем случае его гены спасовали перед генами моей матери. Однако ж моя сестра выглядит так, будто ей место в болливудском фильме, и никто ни на йоту не верит, что мы родственники.

– И все это время вы просто сидели и слушали? – пришел в себя Ланселот. – Позволяя мне выставить себя дураком?

– Было забавно, – пожал Лео плечами. – Я хотел посмотреть, что за фрукт мой либреттист.

– Но, простите, вы не можете быть композитором. Вам впору еще в детский сад!

– Двадцать шесть, – сказал Лео. – Вряд ли в подгузниках.

Для человека, который то и дело краснеет, это было сказано резковато.

– Но вы совсем не похожи на то, что я ожидал, – сказал Ланселот.

Лео заморгал чаще и цветом стал похож на рассерженного омара.

– И это, я думаю, неплохо. Кому сдалось то, что легко предсказуемо?

– Только не мне, – сказал Ланселот.

– И не мне.

Сделав паузу и поразглядывав Ланселота, Лео расслабился и расплылся в свойственной только ему улыбке.

Его руки легко покрыли бы баскетбольный мяч, но строением он был хлипок, сутулые шесть футов.

Это был их первый, взапой, разговор на диване; остальная публика вся разбрелась, кто поиграть в пинг-понг или в бильярд, кто домой еще поработать, и тусклые фонари освещали им путь.

Опера, поставленная прошлым летом, стала результатом сопротивления унынию и страхам, едва не поглотившим его, когда внешний мир ворвался в жизнь с громовым ревом.

– Обычно я стараюсь выкарабкаться из этого, – сказал Лео. – Я бьюсь со своей музыкой, покуда мы оба не измотаны так, что уже совсем перестали соображать.

– Прекрасно понимаю, о чем вы. Это как борьба Иакова с Богом, – сказал Ланселот. – Или Иисуса с Сатаной.

– Я атеист. На мой взгляд, это звучит как сказка, – сказал Лео и рассмеялся.

Его дом в коммуне на одном из островов Новой Шотландии, рассказал он, выстроен из тюков сена, скрепленных глиной, а работа заключается в том, чтобы обучать музыке всех, кто хочет учиться. Вещей у него немного: десять белых рубашек на пуговицах, три пары джинсов, носки, нижнее белье, пара ботинок, пара мокасин, куртка, музыкальные инструменты, и все. Вещи никогда его не интересовали, только как повод для музыки, которую можно про них сочинить. Книги необходимы, но он берет их взаймы. Единственное увлечение – соккер, хотя он, конечно, называл соккер футболом, и болел он за ливерпульский «Тоттенхэм». Его мать, видите ли, еврейка; ей понравилось, как «Тоттенхэм» в борьбе с антисемитскими оскорблениями назвал себя «Армией евреев», «жидосами». Классное имечко, по словам Лео, такое сочное, ритмическое. И «Тоттенхэм хотспур», название клуба, – тоже мотивчик. В общем доме на острове был телевизор, на крыше настороженным ухом торчала спутниковая тарелка, в основном на экстренный случай, но для Лео было сделано исключение, так страстно он любил свой футбол.

– В детстве я ненавидел скрипку, – сказал он, – пока отец не заставил меня сочинять под матч, который показывали по телевизору. «Тоттенхэм» против «Манчестера», наши парни проигрывали. И вот я играл-играл, и вдруг все, что я так глубоко ощущал без музыки, с музыкой стало еще острей, еще ярче. Страх, радость. И я понял, если я чего-то хочу, то вновь и вновь переживать этот момент. Я назвал ту композицию «Audere Est Facere».

Он рассмеялся.

– Дерзать – значит делать, – перевел Лотто.

– Девиз «Тоттенхэма». И художнику тоже сгодится.

– Твоя жизнь кажется мне простой, – сказал Ланселот.

– Моя жизнь прекрасна, – сказал Лео Сен.

Ланселот видел, что так и есть. Он в достаточной мере ценил устои, чтобы представить себе, как заманчива суровая жизнь, способная высвободить прорву стихийных внутренних сил. Вот Лео просыпается на рассвете. Над холодным океанскими водами реют морские птицы. На завтрак у него свежие ягоды, йогурт из козьего молока и отвар из трав, которые сам собрал. В черных заводях, оставшихся от прилива, голубые крабы. А спать он ложится под порывы ветра и ритмичный плеск волн о каменную скалу. В окнах на южную сторону поблескивают побеги салата. Безбрачие, воздержание, темперированное, модерированное, в разумных пределах, существование, по крайней мере внешне, в условиях постоянного холода. И кипучая музыкальная жизнь внутри.

– Так и думал, что ты аскет, – сказал Ланселот. – Правда, представлял скорее бородача, который пронзает рыбу копьем и носит набедренную повязку. В тюрбане шафранного цвета.

Он улыбнулся.

– А вот ты, напротив, – сказал Лео, – всегда был распутником. Это видно по твоим пьесам. Высокое положение – это то, что дает право рисковать. Устрицы, шампанское, виллы на морском берегу. Тебя нежили, баловали. Носились с тобой, как с драгоценным яйцом.

Ланселота это задело, но он сказал:

– Верно. Будь моя на то воля, во мне было бы триста пятьдесят фунтов бодрости и веселья. Но жена держит меня в узде. Заставляет каждый день упражняться. Не дает мне пить по утрам.

– Вот как, – сказал Лео, разглядывая свои огромные руки. – Значит, имеется жена.

Ух, как он это сказал. Что ж. Это заставило Ланселота перетасовать то, что он надумал про Лео.

– Имеется жена, да, – подтвердил он. – Матильда. Она святая. Из самых чистых людей, которых я встречал в своей жизни. В нравственном отношении строга, никогда не лжет, дураков не выносит. Не попадалось мне человека, который хранил бы девственность до брака, но Матильда такая. Она считает несправедливым, когда другие убирают за тобой грязь, поэтому сама убирается в нашем доме, хотя мы можем позволить себе прислугу. Она делает все сама. Всё. И все, что я пишу, я пишу в первую очередь для нее.

– История великой любви, – недолго думая, подвел черту Лео. – Но разве это не утомительно, жить со святой?

Ланселот подумал о своей высокой жене, сияющей нимбом светлых до белизны волос.

– Ну, непросто порой, да, – сказал он.

Тут Лео встрепенулся:

– Ой, посмотри на часы. Мне пора поработать. Я, знаешь ли, сова. Встретимся после обеда?

И Ланселот, оглядевшись, увидел, что они остались одни, свет почти везде выключен, и если соблюдать расписание, то спать ему следовало пойти еще три часа назад. Кроме того, он захмелел. Не мог подобрать слов, которые известили бы Лео, какая тот родная ему душа. Хотелось сказать, что у него тоже был хороший отец, который его понимал, и что он тоже мечтал о простой, чистой жизни, и что тоже величайшую радость испытывает, когда работа в разгаре. Но студия Лео находилась по ту сторону поля и леса, и когда они вышли из главного дома, юноша быстро попрощался, оставаясь невидимым, только его дыхание белым облачком выпархивало в темноту. Ланселоту, медленно бредущему в кромешной тьме, пришлось довольствоваться мыслями о завтрашнем дне. Откровения ссыпались слоями, как шелуха с луковицы. Он найдет настоящего друга, когда доберется до сердцевины.

Глядя на язычки пламени в очаге, он задремал, и долгое, медлительное погружение в пахнущую дымком негу отправило его в покойный, глубокий сон, какого с ним уже сколько лет не случалось.

Утром в окне кипящее молоко с пенкой тумана. На веранде у двери плетеная корзинка: овощной суп, фокачча, вкусный чеддер, сельдерей, морковные палочки, яблоко и печенье. Чудесный серо-голубой день, он так и поел на веранде, не мог оставаться внутри. Просилось сесть поработать, но ближе к вечеру он натянул ботинки, куртку и отправился в лес.

Озябшее поначалу лицо разгорелось, и вообще стало жарко. Жар породил похоть, а похоть привела к поросшей мхом скале, которая под теплым зеленым и бархатистым ворсом таила лютейший холод. Спустив штаны до колен, он принялся усердно себя ласкать. С мыслью о Матильде, но мысль не притягивалась к ней, отскакивала, устремлялась прочь и наконец стерлась видением неведомой азиатки-нимфетки, воркующей над ним в школьной юбочке в складку, как в подобных фантазиях бывает. Серые планки ветвей над головой, движущиеся точки ворон. Судорожные сдвиги в паху до неизбежного взвинчивания вверх и липкой ладони.

Озеро у его ног лежало недвижно. В оспинах от реденького дождя. Уже поднимаясь на ноги, он чувствовал в груди гнет беспокойства: мучительно не работать, когда пришел рабочий настрой. Как будто музы поют [или, скорей, жужжат], а ты затыкаешь уши.

Он направился наугад в сторону обиталища Лео, и тишина в лесу стояла такая жуткая, что вспомнились старинные стишки его детства. Он стал напевать их себе под нос, как песенки, а добравшись до домика Лео – розоватая штукатурка, псевдоготика, заросшая папоротником, который в тускло-сером свете поблескивал, – понял, что надеялся застать своего соратника бездельничающим на крыльце. Но нигде никакого движения, света в окнах нет, и шторы не шевелятся. Ланселот сел за березой, размышляя, что делать. Когда сумрак стал гуще, подкрался и заглянул в окно. Шторы были раздвинуты, и в комнате кто-то двигался.

Это был Лео. В рубахе нараспашку, он стоял, белея тощей грудью, глаза закрыты, веснушчатая физиономия совсем юная, почти подросток, и рыжие лохмы торчком по всей голове. Он вскидывал руки, ронял их. Время от времени кидался к листам, разложенным на пианино, что-то там черкал и снова спешил туда, где махал руками, снова смыкал глаза. Босые ступни огромные, под стать ручищам, и костяшки пальцев там и там покраснели от холода.

Как странно, как удивительно было видеть, как кто-то другой взмывает на вершину творческого подъема.

Под чужим окном Ланселот погрузился в мысли о том, сколь многие часы его вот так же вот возносило, и о том, каким дураком он, наверное, выглядел, если бы кто-то заглянул внутрь в этот момент и увидел его. Сначала в городе, в чулане без окон, который они превратили в его рабочее место, а затем в загородном доме, в гламурном кабинете на чердаке, с толстенным томом всего Шекспира на церковном пюпитре и видом на сад, в котором бродила Матильда.

Месяц за месяцем, проведенные там, наверху, он смотрел вниз, размышляя о том, как жизненный цикл подсолнуха отражает жизненный цикл человека: полный надежд, красивый, бойко рвущийся из земли; широкоплечий и сильный, лицо с полным сознанием долга обращено к солнцу; голова, отяжелевшая от зрелых мыслей, склонилась к земле, потемнела, утратила свои яркие волосы, еле держится на пересохшем стебле; скошен ввиду долгой зимы. Он говорил на разные голоса, пыжился, пресмыкался, вышагивал, семенил. Одиннадцать основных пьес и две вспомогательные, может, не такие уж значимые, если смотреть из сегодня, но пока он их сочинял, переиграл все перед безмолвными стенами, а затем и перед аудиторией из подсолнухов и хрупкой Матильдиной спины, согнутой над сорняками.

Он пришел в себя, когда увидел, что Лео застегивает рубашку, надевает сначала свитер, потом куртку и натягивает на ноги мокасины. Сделав круг, вышел на дорогу и направился к входной двери, окликнув Лео, когда тот вышел и стал возиться с замком.

– О, привет, – сказал Лео. – Ты пришел за мной? Я так рад. Я чувствую себя виноватым. Я планировал закончить пораньше и обсудить наш проект, но сочинение, над которым я бьюсь, грубо потребовало, чтобы я довел дело до конца. Что, идем ужинать? Мы можем говорить на ходу.

– Идем, – сказал Ланселот. – У меня миллион идей. Я от них просто киплю. Пришлось пойти прогуляться, чтобы отвлечься слегка, но проблема с идеями в том, что чем больше гуляешь, тем больше их возникает. Прямо размножаются в черепушке.

– Блеск, – сказал Лео. – Рад это слышать. Выкладывай.

К тому времени, как они сели за ужин, Ланселот изложил уже все пять. Лео, порозовевший от холода, хмурился. Взял кусок пирога с овощами, передал блюдо дальше и сказал:

– Нет. Думаю, из этого ничего не пойдет. Я жду искры, ты меня понимаешь? А в этих идеях, боюсь, искры нет.

– Ладно, – сказал Ланселот и уже собрался перейти к следующей пятерке, когда почувствовал руку на своем плече и услышал голос, пыхнувший жаром в самое его ухо:

– Лотто!

Он растерянно обернулся. Ба, да это же Натали! Невероятно! Натали с носом картошкой над тоненькими черными усиками. Преуспев во времена интернет-бума, она потом, видимо, обналичила свои акции и разбогатела настолько, что смогла вернуться к тому, что любила больше всего на свете. И это была – кто бы только подумал! – скульптура. Натали, белая от гипсовой пыли, как-то отяжелела; впрочем, они все разъелись, этого не отнять. Гусиные лапки морщинок у глаз, в которых все еще почему-то обида. Объятия, восклицания, радость. Натали уселась рядом и принялась посвящать его в свою жизнь. Но когда Ланселот повернулся, чтобы представить ее Лео, того уже не было. Он успел поесть, отнести свою тарелку с приборами и исчезнуть, оставив в почтовом ящике Ланселота записку с извинениями: «Вынужден выполнять заказ и смогу полностью сосредоточиться на опере, когда с ним закончу. Очень, очень сожалею». Почерк у него был мелкий и аккуратный, совсем как машинопись.

А потом бесконечные извинения. Четыре дня подряд: «Я знаю, я знаю, это ужасно, Ланселот, мне страшно жаль, но я действительно должен выполнить этот заказ. Мне действительно безумно неловко».

При виде Ланселота Лео заливался краской, новый для него вид нервозности, вызванной стыдом. Но всякий раз, когда Ланселот вел за ним наблюдение, подглядывая в окно, он видел, что юноша работает, как в лихорадке, пишет и пишет; и поскольку он не филонил, не дрых и не чесал лениво в затылке, Ланселот не мог на него обижаться, отчего ожидание становилось только трудней.

Из подвальной прачечной главного дома, откуда ему приходилось звонить Матильде – сотовой связи здесь не было, настоящий отрыв от мира, – он шепотом поделился своим отчаянием. Матильда слушала, издавая в поддержку воркующие, сипловатые стоны, но все-таки было пять утра, не лучшее время.

– Как насчет секса по телефону? – спросила она наконец. – Сеанс страсти по проводам? А? Хоть немного тебя разгружу.

– Нет, спасибо, – сказал он. – Я слишком выбит из колеи.

Долгая, очень долгая пауза, только ее дыхание на том конце провода.

– Это плохой знак, не так ли? – огорчилась она. – Новый кризис. Не бывало еще такого, чтобы ты уклонился от секса по телефону.

Он скучал по ней, по своей жене. Было странно проснуться утром и не приготовить ей кофе с молоком. Не хватало каждодневных, обычных проявлений ее заботы: чтобы выстирала его белье, подстригла ему брови. Не хватало какой-то части его самого.

– Я хочу домой, к тебе, – сказал он.

– Я тоже хочу, чтобы ты был здесь. Возвращайся.

– Пережду еще несколько дней, – сказал он. – А потом, следуя зову плоти, глубокой ночью тебе позвоню.

– Я буду у телефона, – пообещала она. – Буду, затаив дыхание, ждать. Ключи торчат в замке зажигания.

В тот вечер, после ужина, он присоединился к группке художников, и они через лес, кромсая фонариками темноту, пошли в мастерскую немецких скульпторов. Трехэтажное здание с подвижной стеной и гидравлическим подъемником для самых неподъемных работ. В ручье за домом охлаждались бутылки водки. Клокотала какая-то музыка, сплошные электровсплески. Свет не зажгли. В гостиной висела хлипкая двухуровневая конструкция, флаттер. Нежестко прикрепленные к этой штуке любовные письма, сохранившиеся от первого брака немецкой фрау, трепетали на сквозняке, и на каждое из них проецировалось по коротенькому домашнему фильму. Скульптура супружества, живой визуально брак.

Ланселот почувствовал, как глаза его заливает слезой. На удивление точный образ. Немцы, подметив блеск, оба, как волнистые попугайчики на жердочку, подлетели с двух сторон и приобняли Ланселота за талию.

На пятый день творческого застоя Ланселот проснулся ранним утром под морось дождя, взял велосипед и, отпустив педали, скатился с холма к городскому спортзалу, где был бассейн.

В воде все стало как-то получше. Пловцом он был неважнецким, но махал руками так рьяно, что с каждым кругом удавалось проскользить под водой все дольше. Вода омывала, успокаивала, возвращала в то состояние, в котором он был в машине, когда Матильда везла его в колонию. Кто знает, может, кислорода ему не хватало, а сейчас он его добыл. Может, его обширное тело дождалось наконец необходимой ему физической нагрузки, особенно в свете вынужденного воздержания. Может, он просто умотал себя до такой степени, что тревоги смылись, осыпались. [Неверный ответ. Он обязан был распознать подарок, как только увидел его.] Но когда подплыл к краю бассейна, коснулся стенки, подтянулся и сел, он понял, что это будет за опера. Она предстала перед ним, сверкающая, реальней воды, которая под ней плескалась.

В полном самозабвении Ланселот так долго там на бортике просидел, что тело у него совсем высохло, когда он поднял глаза и увидел Лео, стоявшего рядом в джинсах, белой рубашке и мокасинах.

– Мне сказали, ты поехал сюда поплавать. Я одолжил машинку и явился тебя забрать. Извини, что заставил так немыслимо долго ждать, но, знаешь, это ведь означает, что мы оба хотим начать. Если ты не против, то я готов. – Проговорив это все, Лео пошевелился, и наконец стало видно его лицо, до того только силуэт в бьющем из окна солнце.

– Антигона, – сказал Ланселот и, глядя снизу, улыбнулся ему.

– Прости? – не понял Лео.

– Антигона, – сказал Ланселот. – Искра.

– Антигона? – повторил Лео.

– Антигона в подземелье. Наша опера. У нас Антигона не повесится, или, может быть, попытается, но не успеет, боги проклянут ее бессмертием. То есть сначала они дадут ей бессмертие как дар, в награду за то, что она последовала неписаному божественному закону, требующему исполнить родственный долг и предать погребению родного по крови человека, что людские законы ей запретили. А потом, когда она выступила и против богов, а Креонт замуровал ее заживо, этот дар превратился в насмешку. В издевательство. Она и сейчас еще там в пещере, даже сегодня. Тут параллель с Кумской сивиллой, которая прожила тысячу лет, так долго, что ссохлась, и ее поместили в бутылку. Элиот привел как эпиграф к своей «Бесплодной земле» эпизод из «Сатирикона» Петрония: «Я своими глазами видел Кумскую сивиллу, она сидела в бутылке, – и когда мальчишки кричали ей: „Чего ты хочешь, сивилла?“, она отвечала: „Я хочу умереть“».

Долгое молчание, плеск воды, стекающей в желоба. Мимо проплыла на спине женщина, напевая себе что-то под нос, дергая ногами неспешной лягушкой.

– Ух ты, – сказал Лео.

– Да, – согласился Ланселот. – Кроме того, Антигона в оригинале была на стороне богов и против людей, против порядков, установленных людьми, вроде приказа Креонта не погребать тело ее брата, но, я думаю, мы можем продлить это до чувства…

– Мизандрии.

– Нет, не мужененавистничества, но, возможно, мизантропии. Человеконенавистничества. Она порицает богов за то, что они покинули ее, покинули людей, за их недостатки. Она ссохлась, съежилась настолько, что стала ниже людей, она буквально у них под ногами, и все же она выше их. Время очистило ее. Она стала духом человечества. Нам следует изменить название. Как насчет «Анти-гон»? Против гонений? Поиграем с тем, что она все еще здесь? Нет?

Он провел Лео в раздевалку и принялся энергично растирать себя полотенцем. Снял плавки, и когда поднял голову, увидел огромные глаза Лео. Тот сидел на скамейке, сложив руки на коленях, смотрел на обнаженного Ланселота, и лицо у него алело.

– Антигонистка, – сказал Лео, опустив глаза.

– Подожди-ка! Антигонада, – сказал Ланселот, сначала вроде как в шутку, потому что гонады – это ведь половые репродуктивные железы, а он как раз в этот момент натягивал на себя трусы-боксеры. Ладно, что финтить, это правда, он несколько затянул с пребыванием голышом: внутренняя вспышка тщеславия и благодарности за то, что на него смотрят. Столько времени утекло с тех пор, как кто-то чужой видел его обнаженным. В середине девяностых он играл в «Эквусе»[14], но спектакль после двенадцати вечеров сняли, а театрик был всего-то на двести мест. Но когда он провернул эту шутку в уме, оказалось, что она ему нравится. – «Антигонада», – повторил он. – А что, если это история любви? История любви, а она заперта там в пещере. Влюбленные даже за руку подержаться не могут.

– Ну, давай пока так, – сказал Лео. – Полагаю, мы всегда сможем изменить это, если окажется, что у нас не анти, а прогонадизм.

Это что, предложение? Правда? С этим мальчиком трудно сказать что-то наверняка.

– Лео, Лео, – сказал Ланселот. – Ты совсем как сухой вермут!

Тут пришло время, когда они говорили и говорили. Четыре дня, потом пять, потом семь. Так ничего толком и не написав. Они работали в странном сумеречном состоянии. Ланселот всегда вставал рано, а Лео бодрствовал всю ночь, спал до двух часов дня, и они пришли к компромиссу: проснувшись, Лео приходил к Ланселоту. Они работали, пока Ланселот не засыпал, не раздевшись, и вскидывался, только когда Лео, уходя, распахивал дверь, напуская в дом холоду.

Сначала Ланселот прочел вслух «Антигону» Софокла, в то время как Лео в полудреме лежал у камина перед веселым огнем и слушал. Затем, для контекста, прочел вслух две другие пьесы из фиванского цикла, «Царь Эдип» и «Эдип в Колоне». Прочел фрагменты из Еврипида. Прочел вслух адаптацию Шеймаса Хини; вместе, голова к голове, они прочли «Антигоник» Энн Карсон. Молча прослушали оперу Орфа, оперу Онеггера – Кокто, оперу Теодоракиса, оперу Томмазо Траэтты. За ужином сидели, никого не замечая вокруг, и увлеченно толковали о своей Антигоне, которую стали между собой звать Го, как подружку.

Лео не написал еще ни одной ноты, но зато рисовал на толстой оберточной бумаге, которую заимствовал в кухне. Рисунки сворачивались рулонами по стенам его дома, мудреные каракули, продолжение его тощего, легкого тела. Подбородок Лео в профиль: очуметь; то, как он обгрызает ногти до самых до полумесяцев; тонкие блестящие волоски вниз по затылку. Его запах, вблизи, опрятного, отмытого тела.

[Те, кто создан для музыки, – самые любимые. Тела их – вместилище духа; лучшее в них – музыка, остальное – лишь инструмент из плоти и кости.]

Погода была под стать. В окнах неслышно летел снег. Слишком холодно, чтобы гулять подолгу. Мир бесцветный, как в черно-белом сне, как чистая страница. На языке привкус древесного дыма.

Соавторы так увлечены друг другом, что, когда Натали за ужином надумала сесть с ними рядом, Ланселот ей едва улыбнулся и сразу же отвернулся, чтобы набросать то, о чем говорил в тот миг с Лео, на бумажке, которая подвернулась под руку. Натали налилась слезами и откинулась на спинку стула – да, конечно, их дружба в прошлом, но, господи, он все еще способен ранить ее своим пренебрежением! – а потом передумала и прогнала слезы улыбкой. Она смотрела на Лотто. Она слушала. Она чуяла напряжение: собеседники раскраснелись, сидят, тесно сталкиваясь плечами. Взгляни в этот момент Лотто на Натали, он бы просек, что потом пойдут разговоры, что вся кодла старых друзей оживится, услышав ее россказни о том, что она распознала между двумя мужчинами. Наконец она попрощалась кивком, забрала свой поднос и ушла; и поскольку это был ее последний вечер в колонии, больше он ее никогда не увидит. [Скорая и внезапная смерть. Упала, катаясь на лыжах: тромб.]

Скульпторы вернулись в Нюрнберг, но Ланселот этого не заметил, и их место заняла бледная молодая женщина. Она писала маслом картины высотой в целый этаж, изображая не предметы, а только тени предметов. Блондинка-писательница вернулась домой к своим сынишкам. Народу в колонии поубавилось, на ужин накрывали только один стол. На лице курчавой поэтессы читалось разочарование, когда вечер за вечером она заставала соавторов бок о бок.

– Ланселот, дорогой мой. Ты теперь что, ни с кем больше не разговариваешь, кроме этого мальчика? – спросила она как-то, пригнувшись к нему, когда Лео, взяв поднос, отправился на кухню за десертом для всей компании.

– Прости, – сказал он. – Я скоро вернусь к тебе, Эммилин. Просто это начальная стадия. Фаза влюбленности.

Она прижалась бледной щекой к его плечу:

– Да я все понимаю. Но, голубчик, это ведь нездорово – так надолго погружаться в себя. Хоть изредка нужно выныривать на свежий воздух.

А потом его попросили зайти к управляющему, где его ждала записка от жены, до обидного краткая. Ланселот почувствовал, как внутри у него все оборвалось, и поспешил в прачечную звонить Матильде.

– Прости, родная, – сказал он, когда она подняла трубку. – Я потерял счет дням. Эта затея поглотила меня с потрохами.

– Целую неделю от тебя нет вестей, любимый, – сказала она. – Ни одного звонка. Ты забыл меня.

– Нет, – сказал он. – Конечно же, нет. Не забыл. Я просто увяз по уши.

– По уши, – медленно повторила она. – Ты по уши в чем-то. Вопрос следующий: по уши в чем?

– Прости, – сказал он.

Она сказала со вздохом:

– День благодарения завтра.

– Ох, – сказал он.

– Мы планировали, что ты вернешься на ночь, чтобы мы собрали гостей. Это наш первый День благодарения в этом доме. Я собиралась забрать тебя завтра в восемь утра. Приезжают Рэйчел, Элизабет и близнецы. Салли прилетает. Чолли и Даника. Сэмюэл и его тройняшки, но не Фиона – ты знал, что она подала на развод? Шок, ни с того ни с сего. Ты должен ему позвонить. Он по тебе скучает. В любом случае, я напекла пирогов.

Молчание, которое из вопросительного сделалось обвинительным. Наконец он сказал:

– Думаю, уж один разок дорогие мне люди вполне могут отпраздновать День благодарения без меня. Я отблагодарю вас работой. И, таким образом, смогу на десятки лет вперед обеспечить вам возможность набивать животики веганской индейкой.

– Как это грубо. И грустно, – сказала она.

– Грубым быть не хотел. И мне не грустно. После этого кошмарного лета я, знаешь, жутко рад поработать.

– Жутко рад? – переспросила она. – Я и не знала, что в Нью-Гэмпшире в ходу такие словечки.

– Лео! – пояснил он.

– Лео, – повторила она. – Лео. Лео. Лео. Слушай. Я могу все отменить, приехать к тебе и найти гостиницу с завтраком, – сказала она. – Наляжем на пироги. Будем смотреть дурацкие фильмы. Будем любить друг друга. – И, после длительной паузы, заключила: – Похоже, нет.

Он вздохнул.

– Ты можешь ненавидеть меня, Матильда, но все-таки нет. Это моя работа.

Она промолчала, красноречиво.

– Наверное, сейчас неподходящее время поднимать этот вопрос… – начал он.

– Наверное, – сказала она.

– Но мы с Лео смогли продлить наше пребывание здесь еще на две недели. Я вернусь прямо перед Рождеством. Я обещаю.

– Класс, – сказала она и разъединилась, а когда он стал перезванивать – раз, другой, третий, – не сняла трубку.

И не то чтобы Лотто сразу забыл об этой размолвке с Матильдой, но просто, когда он вышел на улицу, выглянуло солнце, и в сиянии снега и льда мир предстал ему высеченным из камня, мрамора и слюды, а мысль о минеральной, кристаллической природе того, что было таким мягким и свежим, вернула его в пещеру Го, поскольку все теперь, что он видел, слышал и чувствовал, неким образом было тесно увязано с миром Го.

Двумя днями ранее, после ужина, когда пришло время показать другим то, что сделано, видеохудожник поделился рисованными кадрами ролика о деревне, которая строится, уничтожается пожаром и отстраивается заново, – что показалось им замечательно подходящим для их проекта и остро необходимым. Точно так же и кукольник, работавший с куском ткани и сумевший обратить кусок пылающего шелка в нечто трогательно человеческое, произвел глубокое впечатление на команду «Антигонады».

Забыть жену Лотто никак не мог, она существовала в нем постоянно и неизменно, ее ритмы он ощущал костным мозгом. В любой момент мог сказать, где она находится. [Вот взбивает яйца для омлета, вот идет полем, хрустя корками льда, к пруду, чтобы покурить там, как всегда делает в гневе.] Но сам он в данный момент существовал в мире, где все, что он знал и кем был, оказалось вывернуто наизнанку. В том, что касалось его, предсказуемость взорвалась.

Задремав, он проснулся оттого, что Лео сидел на кровати с ним рядом. Закатные лучи били в окно, подсвечивая прозрачную кожу и светлые ресницы. Огромная ладонь мальчика лежала у него на плече, от руки шло тепло, и Ланселот сонно заморгал, улыбаясь, и в его преданном по-собачьи сердце возникло желание прижаться к этой руке щекой. Так он и сделал.

Лео покраснел, и его рука дрогнула, прежде чем он убрал ее.

Ланселот потянулся во всю длину, руками упершись в стену, свесив ступни, и сел. В комнате ощутился статический заряд недовольства, угрюмая синяя тишина.

– Я созрел, – нарушил ее Лео. – Начать хочу с арии Го. С любовной арии. Пока только музыка, без слов. Она продиктует остальную часть партитуры. Исчезну на несколько дней, если ты не против.

– Не исчезай, – попросил Ланселот. Он огорчился. – Можно, я буду тихонько сидеть в уголке, пока ты работаешь? И сам покорплю над черновиком книги. И составлю грамматику и словарь для языка Го. Я не стану мешать, ни чуточки. Ты даже не заметишь, что я там есть.

– Ну конечно. Как будто ты можешь хоть час помолчать, – хмыкнул Лео. Он поднялся, подошел к окну и встал там спиной к Ланселоту, который теперь уж совсем проснулся. – Это будет полезно, какое-то время побыть врозь. По крайней мере для меня. Знать, что ты здесь, и не иметь возможности тебя видеть. Все это скажется в музыке.

Ланселот посмотрел на него с некоторым даже благоговением. Обрамленный окном, он выглядел почти эфемерным на фоне стального застылого леса.

– Лео, – сказал он, – мне будет без тебя одиноко.

Лео обернулся, бросил на него быстрый взгляд и молча закрыл за собой дверь. Ланселот накинул одеяло на плечи и вышел на крыльцо посмотреть, как он, тропкой через лес, исчезает.

Позже все тем же темным лесом он прибрел в главный дом на ужин; однако свет горел только в кухне, и из восьми художников, которые в колонии еще оставались, большинство предпочло обиталища потеплей, где их любили, кормили, оглаживали по плечам родственники и друзья. Где их любили. А Ланселот выбрал одиночество. Он повел бы себя иначе, если б знал, что Лео уйдет в отшельники. Это грызло его, угнетало, остаться один на один с собой ему всегда было некомфортно.

Он разогрел тофу с картофельным пюре и зеленой фасолью. Посреди ужина к нему присоединился немытый, почти глухой композитор с лохматой седой бородой, как у Уолта Уитмена, сырой от слюней. Из-за лопнувших вен у него были розовые глаза, и он большей частью что-то хрюкал, свирепо пялясь на Ланселота. Раздухарившись, тот повел беседу в одностороннем порядке.

– Клюквенного соуса? – предлагал он, накладывая немного себе на тарелку, и слышал в ответ:

– Хрюк.

– Неужели? Что, правда повкусней будет, чем тот, что подавали в «Ритце» на День благодарения в 1932 году?

– Хрюк.

– С кем, простите?

– Хрюк.

– В самом деле? Поразительно. С членами королевской семьи, вы сказали?

– Хрюк.

– Что, простите, вы делали с принцессой Маргарет во время войны? Надо же, я понятия не имел, что это уже тогда было придумано.

– Хрюки-хрюки-хрюк.

На десерт был тыквенный пирог. Пай-Из-Ебеней. Целый пирог, который они поровну поделили. Ланселот разрешил себе сладкого, чтобы заесть грусть, а композитор не отставал, кусок за куском, словно в неистовой гонке за справедливостью. Ланселот намеренно откусил кусок побольше, чтобы посмотреть, как композитор за ним повторит. Тот стал похож на змею с крысой во рту. Прожевав, Ланселот сказал:

– Ты мне нравишься, Уолт Уитмен.

И композитор, который хотя бы это услышал, сплюнул:

– Что, думаешь, очень смешно, умник? – и пошел вон, предоставив Ланселоту убирать посуду и подметать усыпанный крошками пол.

– Ты велик, в тебе мириады[15], – сказал тот вдогонку сутулой спине. Композитор повернулся и свирепо посмотрел на него. – Моя глубокая тебе благодарность, – торжественно заключил Ланселот.

Но, господи, как одиноко. Матильда не отвечает на звонки ни на домашний телефон, ни на квартирный, ни на мобильный, но, конечно, как она может ответить, у нее ж гости. Его родня, его друзья. Все они, понятное дело, перемывают кости ему. [Ну, а как же.] Он нарочито медленно чистил зубы и отправился в постель с романом, который годился только под дверь подкладывать, чтобы не закрывалась. Не психуй, Лотто, ты в порядке, сказал он себе. И если они говорят о тебе, то наверняка что-то доброе. И все-таки представлял, как они смеются над ним, как их лица преображаются в гротескные звериные рожи: Рэйчел – крыска, Элизабет – слониха с длинным чувствительным хоботком, Матильда – ястреб-альбинос. Врун, невежда, недоумок, вот что они говорят. Бывалый блудник! Самовлюбленный нарцисс!

Прекрасно они там веселятся и напиваются. Хохочут, запрокинув головы, злые острые зубы в каплях вина. И с такой силой швырнул бедный роман через комнату, что у него корешок треснул.

Хандра не развеялось и утром. К полудню он уже вовсю тосковал по дому. По Божке и ее горячему носу, по родной подушке, по любимой Матильде.

Во второй половине четвертого дня одиночного заключения Лео, не совладав с собой, Ланселот пустился в долгий путь через лес. По дороге продумав, как убедительно будет проступок свой отрицать, подобрал березовый в зеленой перхоти сук, и вновь оказался перед домиком Лео.

Потребовалось время, чтобы разглядеть его в полутьме. Судя по тому, что в камине горел огонь, в эти морозные дни даже Лео стал зябнуть. В тусклом свете было видно, что он сидит у пианино, приникнув лбом к полированной стенке, и можно было подумать, что спит, если бы время от времени он не поднимал руку с колен, чтобы взять ноту или аккорд. Раздавшийся после долгого молчания звук вспугнул даже Ланселота, укрывшегося за своим деревом.

Но в целом эти разделенные паузами звуки действовали успокоительно. Ланселот успевал впасть в легкое забытье каждый раз, пока ждал следующей ноты. А потом она звучала, приглушенная стеной, окном и воздушным пространством, и нежданно, вдруг, докатывалась до Ланселота. Это было все равно что поверить, что ты один в комнате, и начать уже засыпать – и тут услышать, как кто-то сдавленно чихает в самом темном углу.

Он ушел, когда озяб так, что совсем уже пробрала дрожь. С западной стороны неба наползала непроглядная тьма, грозящая еще одним снегопадом.

На ужин он не пошел, обойдясь лапшой быстрого приготовления, которую залил кипятком и высосал из пластикового стаканчика, и горячим шоколадом. Прикончил полбутылки бурбона, танцуя голышом перед камином, который пылал и трещал, и в комнате установилась жара, подобная флоридской в разгар августа. Открыл окно и смотрел, как снег влетает внутрь по косой и падает на половицы водой, испаряющейся в туман.

Стало как-то полегче, он заснул на кровати, потный и пьяный. Тело будто витало, привязанное к воздушному змею, футах в тридцати над землей, и взирало, как обычные смертные перемещаются там внизу своими мелкими и медленными потугами.

Проснулся он в обычное время, дрожа от холода, а когда пошел вскипятить воду для кофе, оказалось, что ни электричества, ни отопления в доме нет. Лес за занавесками казался стеклянным – так он сверкает в последнем свете луны. Глубокой ночью прошел дождь, деревья и землю покрыло ледяной коркой, как эпоксидной смолой. Он был так пьян, что не пробудился, когда трещали вокруг и отламывались огромные ветви, падали оземь и лежали во тьме, оглушенные вроде солдат после перестрелки.

С трудом отворив сетчатую входную дверь, Ланселот сделал один уверенный шаг наружу, ступил на лед и долго, как ему показалось, грациозно скользил, в арабеске отведя назад слабую ногу, и хотя носок его правой ступни наткнулся на камень и остановил скольжение, тело продолжило свой порыв вперед, его развернуло, и он шлепнулся на копчик так сильно, что улегся на бок и стиснул зубы. Полежал так, постанывая от боли, а когда попытался встать, то оказалось, что щека пристыла ко льду, и пришлось отодрать ее с кожей, и когда до ранки дотронулся, на пальцах осталась кровь.

По-альпинистски, с натугой перебирая руками, вполз на крыльцо и потом в дом, где, изможденный, остался лежать на полу, тяжко дыша.

Старый добрый Робби Фрост, подумал он. Прав тот, кто верит, будто мир погибнет ото льда[16]. [Неверно. От огня.]

Все пропало, он тут умрет с голоду. На полке у него всего одно яблоко, осталось от ланча, коробка батончиков мюсли для тех, кто худеет, которую подложила ему Матильда, и последний стаканчик лапши. Щека кровит, он умрет от потери крови. Копчик сломан, значит, начнется внутреннее нагноение. Электричества нет, и прошлой ночью в своем безумном обжорстве он сжег все дрова: он тут околеет. Да и кофе нет, жизнь без кофеина – вот истинная трагедия.

Все, что смог, Лотто напялил на себя, сверху накинув на плечи плед. Чехол для ноутбука использовал вместо еще одной шапки. Громоздкий, как игрок в регби, уложил ноги на кровать и умял всю коробку батончиков. Только покончив с ними, он осознал, какая это ошибка, потому что на вкус они были как теннисные мячи, потерянные три сезона назад и все это время провалявшиеся в кустах. Не говоря уж о том, что каждый из них содержал 83 процента суточной нормы клетчатки, и, следовательно, он только что проглотил 498 процентов положенной в сутки нормы, так что умрет от несварения раньше, чем успеет его доконать простуда или кровопотеря.

Кроме того, накануне вечером разрядился аккумулятор ноутбука, и он не побеспокоился сунуть вилку в розетку, потому что счел, что прекрасно может сделать это и утром, электричество ведь никуда не денется; а писать от руки он давно уже перестал. Почему он не пишет ручкой? Почему отказался от этого насущно необходимого навыка?

Он сочинял что-то в уме, прямо как Мильтон, когда услышал шум мотора, раздвинул шторы и увидел, благослови его бог, Блейна. Шины его пикапа были обмотаны цепями. Машина остановилась у двери, и Блейн сначала разбросал из окна песок, а затем вылез из кабины и, дробя лед альпинистскими бутсами на шипованной подошве, поднялся на крыльцо и постучал.

– Вы ж мой спаситель, – сказал Ланселот, открывая дверь и напрочь забыв, как обряжен.

Блейн оглядел его с головы до ног, и его добрая физиономия расползлась в широкой улыбке.

В главном доме колонии имелись раскладные кровати, генераторы, газовые плиты и было припасено много еды. Телефонную связь, сказали, восстановят, скорее всего, через день. Все продумано и удобно. В компании художников установился веселый дух товарищества, свойственный тем, кто вместе пережил катастрофу, и когда композитор Уолт Уитмен разлил по стопкам сливовицу, Ланселот чокнулся с ним и кивнул, и мужчины, позабыв прошлое, улыбнулись друг другу. Они даже сдружились, Ланселот приносил Уолту Уитмену из холодильника имбирные пряники, а композитор одолжил Ланселоту толстые кашемировые носки.

Весь день он все ждал и ждал, но Лео так и не появился. В конце концов он перехватил Блейна, который только что привез дров на месяц вперед и был готов уже отправляться вырубать изо льда свой собственный дом.

– Лео отказался от дров, – сообщил Блейн. – Спасибо, не надо, сказал, у меня их достаточно, и показал мне арахисовое масло, буханку хлеба и кувшин с водой. Сказал, что хотел бы и дальше просто работать. Мне и в голову не пришло, что тут что-то не так. О боже. Я что, поступил неправильно?

– Нет-нет-нет! – заверил его Ланселот.

Заверил, а сам подумал: да, это ужасно, нельзя оставлять человека один на один с холодом, разве ты не читал об экспедиции Шеклтона и судне «Эндьюранс»? Полярные льды и каннибализм. Или сказки о ледяных гоблинах, которые выходят из леса, чтобы постучаться в твою дверь. Глубокой ночью, работая, Лео услышит, как кто-то трется у двери, подойдет босиком глянуть, что происходит. Из-за деревьев донесется еле слышная, леденящая душу песнь, и Лео, заинтригованный, выйдет на холод, и дверь хлопнет за ним. Это ледяные гоблины прокрались внутрь, закрыли дверь на задвижку, и как ни старайся Лео, не удастся вернуться к дьявольски жаркому огню, перед которым заведут пляски обнаженные твари, в то время как он, подобно девочке со спичками, свернется в клубочек под дверью, погрузится в видения далекого счастья, и его дыхание мало-помалу сойдет на нет… Он замерзнет. Бедный Лео! Окоченевший, посинелый, недвижный. Ланселот поежился, хотя в главном доме стояла тропическая жара от веселого настроя художников и ярко пылавших каминов.

Но и после того, как керосиновые лампы были погашены, писатель отставил гитару, сливовица согрела нутро, все улеглись и уснули в общей комнате, в тепле и холе, Ланселот все тревожился о бедном мальчике, который остался один посреди замерзшего леса. Он старался не ворочаться на своей раскладушке, опасаясь, что скрип пружин и шорох одеял разбудят других, но в предрассветные часы понял, что уже не заснет, и спустился к промерзшей телефонной будке, чтобы проверить, вдруг уже подключили и удастся дозвониться Матильде. Но телефон по-прежнему не работал, а в подвале стояла жуткая холодина.

Он вернулся в библиотеку, сел у окна с видом на поля и стал смотреть, как размывается ночь. Прямо там, в кресле, вспоминая, как легко вспыхивает Лео, и копну его рыжих волос, Лотто погрузился в непрочный сон, хотя ему снилось, что он не спит.

Очнувшись, он увидел человечка, который с трудом, оскальзываясь, выбирался из леса. Под луной, в отблесках льда человечек мог бы сойти за вестника из какой-то страшной истории. Лотто вгляделся в белое лицо под вязаной шапкой и почувствовал, как в нем медленно разгорается рассветное солнце, когда понял наверняка: это Лео.

Он встретил юношу у кухонной двери, молча ее распахнул, и хотя между ними был негласный запрет на прикосновения, не смог удержаться, обхватил руками худенькие, но крепкие плечи и отчаянно притиснул к себе, вдохнув запах хурмы, которой пахло у Лео за ухом, ощутив щекой по-детски мягкие волосы.

– Я так волновался, как ты там, – тихо, чтобы не разбудить остальных, сказал он и нехотя разжал руки.

Лео стоял с закрытыми глазами, а когда открыл их, то сделал это с усилием. Выглядел он смертельно уставшим.

– Я закончил арию Го, – сказал он. – Конечно, не спал три ночи. Я измотан. Хочу пойти домой и поспать. Но ладно. Если Блейн сможет перед тем, как уедет домой, завезти тебя ко мне вместе с ужином, я сыграю тебе то, что я сделал.

– Да, конечно, – кивнул Ланселот. – Я соберу продукты для пикника, и мы сможем проговорить до рассвета. А сейчас останься и позавтракай со мной.

Лео покачал головой.

– Я рухну, если сейчас не вернусь домой. Я пришел только затем, чтобы тебя пригласить. А потом – благословенное забытье, сон сколько влезет. – Он улыбнулся. – Или же пока ты не придешь и не разбудишь меня.

Он двинулся к двери, но Ланселот, пытаясь найти способ его удержать, спросил:

– Откуда ты знал, что сейчас я не сплю?

С того места, где он стоял, Ланселот почувствовал вспышку Лео.

– Я тебя изучил, – сказал он, а потом добавил с отчаянием: – Я сказать тебе не могу, сколько раз по утрам я стоял на дороге и смотрел, как в пять двадцать две у тебя загорается свет, а потом шел домой и ложился спать.

Дверь открылась, закрылась, и Лео превратился в каракулю, исчезающую по темной тропке, а потом по чистой снежной странице.

Ланселот дважды побрызгался дезодорантом, дважды побрился. Под горячим душем тщательно выскреб все тело. Внимательно, без улыбки, рассмотрел себя в зеркале. Всего-то дел, ерунда, его соавтор впервые сыграет ему то, что написал для проекта; бизнес, рутина; но его подташнивало, он за день не смог ничего съесть; руки-ноги не слушались, как будто кости расплавило и потом как попало восстановило. В последний раз он испытывал подобные чувства, когда был так молод, что не знал самого себя, и тогда была девушка с лицом, как луна, и с серьгой-гвоздиком в крыле носа, ночь на пляже, пожар в доме, где они оказались. Первый законченный акт любви. Он так нервничал, что на минуту забыл, как ее звали. [Гвенни.] Ах да, Гвенни, его память лохматится по краям, а ведь раньше мозг был как стальной капкан. Хотя то, что ее призрак хотел бы сказать ему, к нынешнему никак не относится.

Что-то зрело внутри, пеклось. Словно там доменная печь, которая, если лётку открыть, испепелит. Некая тайна, неведомая даже Матильде.

Не хотелось, чтобы Блейн знал про его визит к Лео, поэтому он сам приготовил суп и сэндвичи, сложил все в корзинку и осторожно побрел по льду, никого не предупредив, куда направляется. В сумерках было видно, что за день лед от обочин оттаял, и те стали похожи на десны с обнаженными корнями зубов. Деревья стояли тощими телами, оголенными ветром. Идти оказалось гораздо трудней, чем он надеялся: местами пришлось передвигаться на всех четырех, еще и корзина болталась на руке, мешала, и он совсем выдохся, когда подгреб к псевдоготическому домику Лео с окнами, окрашенными светом камина.

Впервые оказавшись внутри, он был поражен тем, как мало в доме примет того, что тут кто-то живет. Все чисто выметено, и свидетельством присутствия Лео были только черные туфли, блестящие, как жуки, аккуратной парой стоявшие под кроватью, да ноты на пианино.

Затем из ванной послышался шум воды, и Лео появился в дверях, вытирая руки полотенцем.

– Ты пришел, – сказал он.

– А ты сомневался?

И он двинулся было к Ланселоту, но посреди комнаты замер, поднес руки к горлу, потом их уронил, потом стиснул ладони. Не открывая рта, что-то себе напел и только потом сказал:

– Я планировал, что сначала мы поедим, но не думаю, что смогу. Я так сильно хочу сыграть для тебя, и в то же время мне невыносимо страшно играть при тебе. Какая-то чушь, в общем.

Ланселот достал из корзинки бутылку аргентинского «мальбека» с завинчивающейся крышкой, которую прихватил в столовой, и сказал:

– Тогда давай выпьем. Это вино заработало у винных критиков девяносто три балла. Сложное, с фруктовым вкусом, с нотками храбрости и остроумия. Когда почувствуешь, что готов, поиграем.

Он имел в виду: ты сыграешь, на пианино, – и кашлянул, чтобы скрыть свою оговорку.

Разлил вино по таким же крапчатым синим кружкам, в какую посадил у себя папоротник, уже засохший. Лео сделал глоток, поперхнулся, рассмеялся, вытер лицо салфеткой. Вернул свою кружку Ланселоту, задев его руку. Подошел к пианино.

Присесть на кровать Лео казалось непозволительным, но Ланселот все равно сел, на край, осторожно, отметив прохладу матраса, его жесткость и белизну простыней.

Лео размял свои чудовищные кисти, и Ланселот словно в первый раз увидел их невероятную красоту. Каждая брала полторы октавы, это были руки Рахманинова. Лео позволил им проплыть над клавишами, и они опустились, а ария Го уже началась.

После первого такта Лотто закрыл глаза. Так было легче отделить музыку от реальности. Он уловил момент, когда звуки сложились в тихую песнь. Возвышенную и гармоничную. Сладкую до того, что заныли зубы. Жар зародился у него в животе и разошелся по телу, вверх и вниз, к горлу, к бедренным костям – настолько странное чувство, что трудно было определить его природу; но минуту спустя Ланселот нашел слово.

Оторопь. Эта музыка, как туман, источала оторопь, густую, белесую. Не то, совершенно не то, не отвечает задаче. Ланселота схватило удушье. Он-то грезил о неземном, запредельном. О чем-то даже уродском, даже отталкивающем. Несоединимом, гротескном. Да о юморе наконец, ради всего святого! Он ждал чего-то язвительного. Ехидного. Будоражащего, царапающего душу, что перекликалось бы с первоисточником, с мифом об Антигоне, который искони был жестокой, дикой историей. Если бы только Лео воспроизвел то, что было в «Нероне», которого он слушал летом. Но это? Нет. Это была патока, слюни и сопли. Нездоровая, температурная дрожь. Это было настолько неправильно, что переворачивало идею с ног на голову.

Все, все изменилось.

Но следовало держать себя в узде, чтобы с закрытыми глазами лицо, со всей видимостью внимания обращенное к Лео, не выдало его чувств, стало маской.

Захотелось убежать в ванную и поплакать. Захотелось дать Лео в нос, пусть умолкнет. Он не сделал ни того, ни другого. Сидел с улыбкой Матильды и слушал.

В его внутреннем доке с огромного корабля, на который он собрался взойти и уплыть, звякнуло цепью. Там подняли якорь. Корабль бесшумно отчалил, поплыл по глади залива, а Ланселот один остался на берегу, с тоской глядя, как он заныривает за горизонт, как исчезает.

Музыка стихла.

Ланселот, по-прежнему улыбаясь, открыл глаза и увидел, что Лео, прочтя что-то в его лице, в ужасе уставился на него, в смятении. Он открыл рот, но не сумел выдавить из себя ни слова – и тогда Лео встал, распахнул дверь, вышел наружу босиком, даже без куртки, и пропал в темноте леса.

– Лео! – вскричал Ланселот. Подбежал к двери и снова позвал: – Лео!

Но Лео не ответил ему. Сгинул.

Незаметно для них на смену зимнему дню на мягких кошачьих лапах подкрался вечер.

Оставшись один, Ланселот схватился за голову. Допустим, он побежит за Лео, с никудышней левой ногой, но что он скажет ему, если догонит? А если не догонит и не найдет? Или, допустим, он останется здесь и дождется его возвращения. Но гордость мальчика страшно уязвлена, и хотя он очень скоро замерзнет, изранит ноги и обессилеет, ему ножом по сердцу переступить порог, за которым дожидается его Ланселот. Единственно правильный и гуманный ход с его стороны – это уйти. Пусть мальчик вернется в дом и в одиночестве залижет свои раны. Лучше прийти завтра и все уладить, когда оба остынут.

Он нацарапал записку. Писал не думая, слишком расстроенный, чтобы вникнуть или запомнить что-то, кроме того момента, когда отнял карандаш от бумаги. Это могла быть поэма, а мог быть и список покупок.

Вышел на холод и оледенелой дорогой побрел, оступаясь и чувствуя себя невыносимо сорокалетним, к главному дому. Весь взмок от пота, пока добрел. Когда же вошел в столовую, оказалось, что ужин начали без него.

Задолго до того, как солнце цвета спитого чая взошло над стылыми комковатыми полями, Ланселот беспокойно расхаживал по библиотеке главного дома. Мир скособочило, все было не так, как должно.

Он торопливо вышел. Идти было уже не так скользко, как накануне, лед стаял сильней, так что к дому Лео вела слякотная тропа.

Ланселот с силой заколотил в дверь, та была заперта. Он пошел за угол, к окнам, но шторы были задернуты плотно, ни щелочки.

Всю ночь в его голове звучало страшное эхо того дня в приготовительной школе, когда он наткнулся на повесившегося мальчика. Синее лицо, жуткий запах. Невидимое, во тьме, касание к лицу джинсовой ткани. Руки, вскинутые ухватить холодную мертвую ногу.

В одном из окон створка оказалась не заперта. Он поднял ее, втиснул плечи, протащил следом тело и сполз на пол, так больно задев треснутую ключицу, что потолок просыпался искрами.

– Лео, – позвал он сдавленным голосом, но еще до того, как поднялся на ноги, понял, что дом пуст.

И туфель нет под кроватью, и в шкафу ничего. Но запах еще витал, запах Лео. Втуне поискал он записку или хоть что-нибудь, но нашел на стуле у пианино только беловую копию арии Го, рукой Лео аккуратно записанную карандашом. Оформить и на стену: произведение искусства даже без музыки, даже если не исполнять. Черными чернилами лишь одно слово, указание: acciaccato. С болью.

Ланселот побежал так быстро, как только мог, обратно к главному дому. Увидел, что Блейн подъезжает, и махнул ему, чтобы остановился.

– А, – сказал Блейн, – да. Лео получил какую-то плохую новость из дома, и ему пришлось улететь посреди ночи. Я отвез его в Хартфорд, в аэропорт. Как раз оттуда сейчас. Он прямо опрокинутый. Славный паренек, правда? Бедняга.

Лотто улыбнулся. Его глаза налились слезами. В общем, он вел себя несуразно.

Блейн, смутившись, положил руку ему на плечо.

– Вы как, в порядке? – спросил он.

Ланселот кивнул.

– Боюсь, мне сегодня тоже нужно домой, – сказал он. – Пожалуйста, скажите им это в конторе, когда придут. Я найму водителя. Не беспокойтесь обо мне.

– Хорошо, сынок, – тихо сказал Блейн. – Я не буду.

Ланселот стоял в дверях кухни загородного дома, лимузин бесшумно отъезжал по слякоти. Он дома.

Божка стучала когтями, скача вниз по лестнице, Матильда в косом свете сидела за столом с закрытыми глазами, перед ней дымилась парком чашка чая. В холодном воздухе чуть пованивало залежавшимся мусором. У Ланселота екнуло сердце: это была его обязанность в семье, выносить мусор. В его отсутствие Матильда мусор копила.

Почему она закрыла глаза? Не хочет его видеть? Прежде не бывало ни разу, чтобы она злилась до того, что даже смотреть нет силы. Лицо у нее такое ужасающе замкнутое. Она выглядит старше. Печальная. Костлявая. Волосы немытые, сальные. И посмуглела, будто сама себя в собственном одиночестве подкоптила.

В Ланселоте что-то дрогнуло.

И тут Божка кинулась ему в колени, напрудила на радостях, что видит его, и истошно залилась лаем.

Матильда открыла глаза. Он увидел, как в радужной оболочке сузились большие зрачки, увидел, что она видит его, и по лицу ее понял, что вот до этой секунды она знать не знала, что он приехал. И что она очень, очень рада его видеть. Вот она. Его единственная любовь.

Она вскочила так резко, что стул опрокинулся, и бросилась к нему, раскинув руки, с настежь распахивающимся лицом, и тогда он приник к ее волосам, подышать ими. Земля, вращаясь, застряла у него в горле. А потом ее сильное костистое тело прижалось к нему, он ощутил ее запах в носу, вкус ее мочки у себя на губах. Она отстранилась на секунду, свирепо на него посмотрела и ногой прихлопнула кухонную дверь. Когда он попытался что-то промямлить, крепко зажала ему рот, чтобы не смел, и в полном молчании повела наверх, где так грубо с ним обошлась, что назавтра он проснулся в синяках сливового цвета на бедрах и в порезах от ногтей на боках, которые потом в ванной разглядывал и трогал, изголодавшись по такой боли.

А потом пришло Рождество. С люстры в холле свисает омела, перила обернуты лапами голубой ели, пахнет корицей и печеными яблоками. Ланселот стоял у подножия лестницы, улыбаясь в зеркало своей возмужалой физиономии, и поправлял галстук. Кто скажет, думал он, разглядывая себя, что в этом году меня так потрепало. Что ж, досталось, конечно, но зато я стал сильней. Даже, пожалуй, поднабрал авантажности. Мужчинам это дано – с возрастом делаться интересней. Тогда как женщины просто стареют. Бедная Матильда с ее разлинованным лбом. Через двадцать лет станет седая как лунь, и лицо все в морщинках. Ну и что, осадил он себя, преданный до мозга костей, все равно она будет красивой.

Послышался шум мотора, и, выглянув, он увидел, как темно-зеленый «ягуар» сворачивает с дороги на гравийную дорожку между голых вишневых деревьев.

– Приехали, – вскинув голову, от лестницы выкрикнул он Матильде.

И расплылся в улыбке. Уже несколько месяцев он не видел свою сестру, Элизабет и близнецов, которых они удочерили. Интересно, как им понравятся черепаха-качалка и сова-качалка, которых он заказал у чудака-мастера по дереву, отшельника, спрятавшегося в глуши на севере штата. У совы был вид озадаченного чем-то ученого, а черепаха сморщилась так, будто во рту у нее горький корень. Ох, как он соскучился по маленьким, феечкиным тельцам у него в руках. По успокоительному голосу сестры, когда она сидит рядом. Даже на цыпочки привстал, предвкушая.

И тут заметил, что из-под конфетницы с «мятными корочками», которая стояла в холле на столике из вишневого дерева, выглядывает уголок газеты. Странно. Матильда обычно такая аккуратная. Все в доме на своих местах. Он отодвинул конфетницу, глянул. Ноги под ним обмякли.

Зернистая фотография Лео Сена с застенчивой улыбкой. Под фотографией небольшая заметка.

Многообещающий британский композитор утонул у берегов острова в Новой Шотландии. Трагедия. Такой потенциал. Итон и Оксфорд. С малых лет владел скрипкой. Известность получил своими авангардистскими, глубоко эмоциональными сочинениями. Партнера нет, жил один. Родители и члены коммуны скорбят. Высказывания о нем именитых композиторов; оказалось, Лео был известен шире, чем полагал Ланселот.

То, что осталось невысказанным, было почти нестерпимо. Еще одна воронка разверзлась. Был человек и исчез. Лео, плывущий в такой холодной воде. Декабрь, течения, которые относят от берега, россыпь брызг над неуемной волной, брызги, на лету замерзая, превращаются в ледяные пули. Он представил, как холодная черная вода лупит по телу, и содрогнулся. Все в этом было неправильно.

Пришлось продышаться, чтобы устоять на ногах. Он ухватился за стол и, открыв глаза, проследил в зеркале, как стекает краска с лица.

А над левым своим плечом там, в зеркале, увидел Матильду, которая стояла на верхней площадке лестницы и наблюдала за ним. Без улыбки, сосредоточенная, острая, как клинок в своем красном платье. В окно над ней вливался тусклый декабрьский свет, очерчивал ее плечи.

Входная дверь в кухне открылась, и из глубины дома донеслись детские голоса, зовущие дядю Лотто, и Рэйчел крикнула: «Привет!» – и пес радостно залаял, и Элизабет рассмеялась, и Рэйчел с Элизабет начали тихонечко препираться, а Ланселот и его жена никак не могли разорвать взгляд в зеркале. А потом Матильда сделала шажок на ступеньку вниз, потом на другую, и на ее лицо вернулась обычная легкая улыбка.

– Счастливого Рождества! – весело воскликнула она своим глубоким и чистым голосом.

Он отпрянул, будто положил руку на горячую плиту, а она неотрывно смотрела на него в зеркало и медленно-медленно, ступенька за ступенькой, спускалась.

6

– Могу я хотя бы прочитать, что вы с Лео там сочинили? – спросила Матильда однажды ночью в постели.

– Наверное, – сказал Ланселот, перекатился на нее и запустил руки ей под ночнушку.

Она переспросила потом, после того как нырнула под простыню и вынырнула, раскрасневшаяся от его жара:

– Наверное – это как?

– Матильда, – тихо сказал он. – Я ненавижу то, что не вышло.

– Это значит «нет»? – спросила она.

– Это значит «нет», – сказал он.

– Хорошо, – сказала она.

Но на следующий день ему понадобилось съездить в город для встречи с агентом, и она поднялась в его гнездовье на чердаке, заваленное черновиками, заставленное лохматыми от плесени кофейными кружками, села и прочла то, что нашла в папке.

Прочтя, встала и подошла к окну. Постояла там, думая о мальчике, утонувшем в ледяной черной воде, о русалке и о себе.

– Вот ведь жалость-то, – сказала она собаке. – Это могло быть так здорово.

Антигонада

[Предварительный набросок с пометками, какая нужна музыка]

Действующие лица:

Го, контратенор, за кулисами; на сцене – марионетка, действующая в воде, или же голограмма, которая всю оперу остается в своем стеклянном резервуаре.

Роз, тенор, возлюбленный Го.

Хор из двенадцати человек: боги, метростроевцы и пассажиры метрополитена.

Четыре танцора

Акт I: Гнев

Занавеса нет. Сцена черная. В центре цилиндрический резервуар с водой, оформленный проекцией или же декорированный как пещера. Внутри него Го. После стольких веков трудно определить ее как человека. Она сведена к минимуму.

[Лео! Музыка начинается так незаметно, что аудитория принимает ее за обыденный шум. Словно издалека – капель, шорохи. Свист ветра. Шарканье. Сердцебиение. Взмахи кожистых крыльев. Звук так отфильтрован, что уже и не музыка. Гул голосов, доносящихся будто бы через камень. Хочется, чтобы зрители разговаривали, чтобы их голоса вплетались в ткань партитуры. Но понемногу, набирая громкость, звучание обретает ритм и лад.]

Постепенно свет в пещере становится ярче, а в зрительном зале гаснет. Зрители затихают.

Го просыпается, садится. Заводит свою первую арию, плач, и обходит пещеру.

Над авансценой идут титры по-английски. Го поет на своем особом языке. Это древнегреческий, в урезанном виде, без временных форм глаголов, без падежей и родов. К тому же он искажен тысячелетиями одиночества, дополнен фрагментами слов, которые донеслись к ней из верхнего мира, немецких, французских, английских. Го бешеная в обоих смыслах: и злая, и сумасшедшая.

Расхаживая, Го рассказывает о том, как она живет. Как ухаживает за садом, в котором растут мхи и грибы, как доит червей, как ткет ткань из волос и паутины, чтобы сделать себе одежды. Как моется водой, капающей со сталактитов. Как ужасно ее одиночество. Она вывела породу летучих мышей с детскими личиками, но они не способны произнести больше десяти слов и никудышные собеседники.

Го не смирилась со своей судьбой. Обличает богов, которые обрекли ее на бессмертие; она пыталась повеситься, но не смогла. Очнулась в саване со следом веревки на шее, а рядом мертвый жених, Гемон. Из его костей она сделала ложки и чашки. Прижимает к груди свою миску, череп Гемона, и снова впадает в ярость, выкрикивает проклятия в адрес богов.

От пещеры Го свет перемещается вверх, к хору. Хористы представлены богами, в их одежды встроены огоньки, так что они сияют вовсю, почти болезненно ярко. Поначалу они выглядят просто колоннами, расположенными полукругом над пещерой Го, покуда не становятся видны символы, которые присущи им как богам: крылья на пятках Гермеса, пистолет Марса, сова Минервы и так далее.

Они поют по-английски. Рассказывают, как надумали одарить Го бессмертием, но потом заперли ее в пещере, пока она не выразит свою благодарность. Благодарности они так и не дождались. Злобная Го. Наглая Го.

Флешбэк: история Антигоны в танце. Танцоры расположены позади резервуара, так что вода увеличивает тела и искажает, делает несуразными, странными. Они разыгрывают короткую пантомиму о том, как братья Антигоны, Полиник и Этеокл, сражались на разных сторонах и оба погибли, как Антигона вопреки запрету предала земле Полиника, как Креонт выступил против богов, как Антигону уводят и она вешается. Гемон закалывает себя, Эвридика с собой кончает, Креонт умирает. Кровищи до черта.

Но одна из богинь, Минерва, перерезает веревку, на которой повесилась Антигона, и воскрешает ее.

Заточает ее в пещере.

Боги поют, что желали, чтобы она, последний отпрыск прогнившего дома, плод кровосмешения, выжила. Ей только и нужно было, что перед ними смириться. Но нет, она упорствует, век за веком. Поклонись, Го, и иди себе, ты свободна. Ибо что суть боги, как не сама доброта?!

Го: Ха!

Свет возвращается к Го, и она поет новую, более энергичную арию на своем языке: «Боги забыли Го». Она готова убить их собственными руками. Хаос и то лучше, чем они. Проклинайте богов; Го их проклинает. Люди, Го это знает, раскочегарены, как вулкан; они взорвутся, распылятся, превратятся в ничто. Им скоро конец, и они торжествуют. Кто хуже: боги или люди? Го все равно. Го не знает.

[Интермеццо в антракте: десятиминутный видеоролик, перекрывающий всю сцену. Бурое поле, скудно чем-то поросшее, с одиноким оливковым деревцем. Время летит стремительно. Деревце растет, засыхает и умирает, поле зарастает новыми деревьями, которые вырастают, засыхают и умирают. Строится дом. Землетрясение, дом рушится, пещера Го смещается и уходит глубже под землю. Камера взлетает на панораму. Строятся города, наступают армии, все сжигают дотла. Несколько мгновений мы видим акул под водой в Средиземном море. Пещера Го странствует под Италией, и мы видим Римскую империю, акведуки и сельскохозяйственные поля, восстановленный Рим. Потом пещера под Альпами, волки, Франция в темные века – время промоткой – эпоха Алиеноры Аквитанской, Париж и, через Ла-Манш, Лондон, горящий в 1666 году. Тут траектория движения обрывается. Вплоть до 1979 года мы наблюдаем, как город растет, подобно живому организму.]

Акт II: Демо

[Видео сужается снизу вверх, пока не превращается в тонкую полоску над пещерой Го, под титрами. Там в реальном времени распускается страстоцвет, пассифлора. Сорок пять минут, от бутона до цветка.]

Го отжимается у себя в пещере. Делает планку. Бегает по беговой дорожке из паучьего шелка и сталагмитов, под призрачную, отдающуюся эхом, атональную музыку. Летучие мыши с детскими личиками ей аплодируют.

Она медленно раздевается догола, встает под капель сталактитового душа.

Она что-то слышит. Голоса за сценой становятся громче. Го прижимается ухом к стене пещеры, и софиты освещают вышедших из тоннеля метростроевцев в касках. Они копают, их голоса дают ритм и тон, а поющая пила – мелодию. Из массы работающих шахтеров выделяется один, Роз, у которого сейчас перерыв: он молод, очень красив, одет аккуратней других в духе конца семидесятых. Он очень высокого роста, с окладистой бородой. Мужчины поют о Юбилейной линии метро и о том, как слава человечества убила богов.

«Боги мертвы, – поют они по-английски. – Мы убили их. Люди их одолели».

Го смеется от удовольствия, слыша голоса так близко и так отчетливо.

Но Роз перебивает их песней-контраргументом. «Мы – кроты, – поет он. – Бездумные и слепые. Зачахшие в темноте. Не принесешь пользы, если не видишь солнца. И что значит человек, если он не может закончить свою жизнь, став лучше, чем когда она началась?»

Го прижимается всем телом к стене. В том, как она движется, есть что-то эротичное.

Перерыв: сопрано за сценой зовет на обед. Мужчины перестают петь, собираются в кучку и едят, и только Роз сидит с книгой и бутербродом отдельно от остальных, по другую сторону скалы от Го.

Она тихонько пытается повторить ту песню, которую пел он. Роз слышит и жадно приникает ухом к камню. Он выглядит удивленным, затем испуганным. Потом понемногу начинает ей подпевать. Она переиначивает его песню на свой лад, и они тихо поют вместе, так и эдак, со странной несогласованностью, причем Го транслитерирует на свой отточенный язык, придавая словам совершенно новые смыслы. [Субтитры идут двумя колонками: перевод текста Го на английский и текст Роза.] Их лица находятся на одном уровне, Го сильно уменьшилась, а Роз стоит на коленях. Он называет себя; она тихо отвечает, что ее зовут Го.

Метростроевцы, перекусив, встают и молча приступают к работе, а Го и Роз поют все громче и все усерднее, но тут, прерывая дуэт, сопрано имитирует свисток, означающий конец рабочего дня, и хотя Роз пытается остаться, бригадир выпроваживает его. Уходя, строители поют свою песню, переделав ее с тем, чтобы высмеять Роза: «Роз – не от мира сего, – поют они. – Тупой, как эти скалы. Никчемный читатель книг. Так себе мужик, этот Роз».

Го поет о любви, почти красивую арию, и звуки пещеры становятся менее какофоническими, будто скалы поют вместе с ней.

Роз возвращается и отчаянно пытается пробить стену, не понимая, что на камне лежит проклятие, его не сломать. Проходят дни, что показано посредством рабочих, которые ходят по рельсам, и сопрано, выпевающего сигнал окончания рабочего дня, а Роз все не сдается. Эротизм их движений выглядит буквально совокуплением с камнем. [Лео: музыка пронизана страстью.] С каждым днем Роз поет все неистовей: «Я не оставлю тебя, Го. Я вытащу тебя отсюда». Он перестает скрываться, делает все в открытую, и тогда его окружают, напяливают на него смирительную рубашку. Он пытается объяснить, в чем дело, но товарищи только злятся. Он поет Го свою любовную песнь, когда его утаскивают, чтобы посадить в сумасшедший дом, и она отвечает ему пением. Похоже, меж тех, кто там есть, только еще один человек слышит Го – на мгновенье он застывает, – но потом он, пожав плечами, включается в общий строй.

Го, оставшись одна, поет свою любовную арию и принимается ткать свадебное платье. Красное.

Снаружи станция метро пущена в ход, люди начинают входить и выходить. Среди них боги, одетые в уличную одежду. Их можно узнать по сиянию, которое они испускают. «Мы стали меньше, – поют они. – Боги теперь – это всего лишь сказки. Еще бессмертны, но почти что бессильны». Распевая, они то входят в поезд метро, то выходят.

Роз возвращается в обносках, воодушевленный, волосатый, бездомный. Прижимается лицом к скале, за которой Го, и поет о любви. В иллюзии воссоединения они исполняют часть своего дуэта, но версия Го снова изменилась. Она стала мрачней, более пылкой и неистовой. Го бросается на стену, лупит по ней кулаками, дает ей пинка, в то время как Роз сооружает себе лежбище из картона, застилает его газетами, раскатывает спальный мешок и устраивается в нем.

«Я не оставлю тебя, – поет он. – Ты больше никогда не будешь одна».

[Интермеццо в антракте: пятиминутное видео, как и раньше. Лондон расширяется и растет ввысь, Огурец, Олимпийская деревня, вперед к перенаселению, беспорядкам, пожарам, темноте, гибели.]

Акт III: Исход

Роз там же, где он был в конце прошлого акта, но он одряхлел, а станция метро грязная, исписанная граффити, кошмарная. Надвигается апокалипсис. Го не изменилась, только стала красивее в своем летящем красном свадебном платье, а летучие мыши сделались еще гаже: лысые розовые младенцы с крыльями, висящие вниз головой. Звучит «мьюзак» – самая бездушная музыка на планете. [Прости, Лео.] Она прерывается статическими помехами и непонятным грохотом, который слышен сначала издалека, а потом становится ближе.

Роз песней рассказывает Го о людях, которые идут мимо, он выучил ее язык, но мы понемногу осознаем, что уродливый мир он подает как прекрасный.

На платформе происходит драка, и до зрителей не сразу доходит, что один из дерущихся – бог, его сияние померкло, он такой же облезлый и старый, как Роз. Это Гермес; это видно по крылышкам грязного света на его кроссовках. Роз в изумлении разевает рот.

«Расскажи мне о солнце, – просит Го. – Ты – мои глаза, моя кожа, мой язык».

Но Роз растревожен тем, чему стал свидетелем. «Боги забыли себя», – поет он словно себе самому. Пронзенный внезапной болью, он хватается двумя руками за сердце. «Что-то не так, Го. Что-то во мне не так, Го».

«Нет, – отвечает она. – Нет, ты мой молодой и красивый муж. Ты заставил меня снова полюбить человечество. Ты добр и хорош».

«Я стар, Го. Я болен. Прости», – поет он.

Боги сходятся вокруг него и поют, жалуясь на свои невзгоды и горести мира. Там, где в начале времен было величие, сияние и высокая истовость, все обесценилось и измельчало, стало почти смешным.

Го потрясена, она зажимает уши руками.

Роз падает. «Мир – это не то, что ты…» – начинает он, но смолкает.

Го поет ему о любви. Видео проецируется на тело Роза, его душа воспаряет, молодая, с монетами на глазах; она исчезает в косом луче света; и следом еще одно видео по распростертому телу: плоть сдувается, истирается до костей.

«Роз?» – зовет Го. Одно-единственное слово, снова, снова и снова, без музыки.

Крики.

Наконец она взывает к богам, просит о помощи. По-английски просит: «Помогите мне, боги. Помогите!»

Но богам не до того. Взрывы теперь звучат громко и близко, столбы света, в которых боги раньше стояли, пусты, а сами они, босяки-оборванцы, ввязались в драку, грязную, грубую, с оплеухами, – и это совсем не балаганный аттракцион. Минерва душит Афродиту зарядником для ноутбука; Сатурн, вонючий голый старик-гигант, вслепую тянется к своему сыну Юпитеру, но давится крысой, как у Гойи; Гефест привел огромных стальных роботов; Прометей бросает в него бутылку с «коктейлем Молотова». Все это длится отвратительно и кроваво, пока Юпитер не выкатывает большую красную кнопку.

Аид-Плутон призывает своих теней, и те приносят еще одну красную кнопку. Диалог о противостоянии, в котором каждый старается одурачить другого.

[Го кружится по своей пещере, сначала медленно, затем все быстрей.]

В тишине слышно, как Го стонет: «Роз, Роз, Роз». Внезапно оба бога, Плутон и Юпитер, нажимают на свои кнопки. Ослепительная вспышка, какофония. Затем тишина, темнота.

Го начинает медленно светиться.

[Весь остальной свет в зале – в проходах, над выходами – погашен. Темнота, чреватая паникой.]

– Пожалуйста! – кричит Го один раз, по-английски. Никто не отвечает.

Молчание.

[Лео, тяни тишину, покуда она не станет невыносима, не меньше минуты.]

Го одна, она поет. Бессмертная Го в мертвом мире. Нет судьбы хуже, чем эта. Го одна. Живая, одинокая. Единственная. Она держит последнюю ноту, пока ее голос не срывается, и даже дольше.

Она сламывается, сгибается пополам и принимает ту позу, в которой мы застали ее в первом акте.

Слышны лишь вода и ветер. Мерное биение древнего сердца нарастает, усиливается до того, что перекрывает собой шум ветра и плеск воды, становится единственным, что мы слышим. Сила звука такова, что аплодисменты бессмысленны. Занавес закрываться не будет. Го остается в своей сломленной позе, пока не выйдет из зала последний зритель.

7

В симпозиуме, посвященном будущему театра, участвовали сразу четыре драматурга. Университет богат до того, что сумел пригласить их всех: двадцатилетнюю девочку-вундеркинда, энергичного «коренного американца» за тридцать, «голос театральной старины», чья лучшая пьеса была поставлена сорок лет назад, в прошлом веке, и Лотто, который, будучи сорока четырех лет, представлял собой, надо полагать, средний возраст.

Утро, овеянное свежим ветерком и окрашенное неоново-розовой бугенвиллеей, было великолепно, и поскольку все четыре творца, хоть и в разной степени, но восхищались работой друг друга, в ожидании начала все они с модератором хорошенько приложились к бурбону и насплетничались в предбаннике, так что вышли на сцену уже довольно-таки навеселе.

Зрительный зал на пять тысяч человек был забит до отказа, так же, как и фойе, куда действо транслировалось через светодиодный экран, и в проходах сидели люди, а свет лупил так ярко, что те, кто на сцене, едва могли что-либо разглядеть дальше первого ряда, где сидели рядком жены, Матильда с самого краю. Уложив элегантную платиновую головку на кулак, она улыбалась ему снизу вверх.

Ланселот блаженствовал, упиваясь аплодисментами и пространными вступительными речами, каковые были приправлены короткими сценками из произведений каждого драматурга в исполнении известных театральных актеров. Со вниманием следить за происходящим удавалось ему с трудом. Все-таки, должно быть, выпил больше, чем следовало. Впрочем, то, как подали его собственную пьесу, он вполне оценил; Мириам из «Источников» была идеальна: сексуальна донельзя, пышная грудь, грудной голос и блестящая медь волос. Определенно, у нее есть шанс в кино, он это чует. [Да, на проходные роли, искра в ней небольшая.]

А теперь обсуждение. Будущее театра! Что первым приходит на ум? Что ж, затоковал ветеран-драматург с псевдобританским акцентом, радио не убило театр, и кино не убило театр, и телевидению это тоже не удалось, поэтому глупо было бы полагать, что интернет, сколько бы соблазнов он ни таил, убьет театр, не так ли? Следующим за будущее театра взялся индеец-воитель: голоса маргиналов, голоса цветных, голоса, традиционно подавляемые, зазвучат наравне с прочими и зазвучат громко, заглушая скучные речи надоевших белых мужчин, представителей патриархата. Ну, снисходительно отвечал, перехватив палочку, Ланселот, даже прискучившим белым стариканам от патриархата есть что поведать, и будущее театра мало чем отличится от его прошлого: всегда потребны новые приемы в умении рассказать историю, всегда есть спрос на острые повороты сюжета. Он улыбнулся; пока что аплодисментами удостоили только его. Все посмотрели на девушку, которая пожала плечами и прикусила ноготь. «Не знаю. Я не гадалка», – сказала она.

Влияние века технологий? В конце концов, мы с вами сейчас находимся в Силиконовой долине. Аудитория рассмеялась. Воин выскочил вперед, пришпорив свою полудохлую лошадь: благодаря ютубу и массовым открытым курсам дистанционного обучения знания становятся все доступней. Посмотрел на девушку, ища поддержки. Благодаря феминизму, выступающему за распределение домашнего труда поровну, женщина освободилась от деторождения и нудной поденщины. Жена фермера из Канзаса, которой когда-то приходилось ограничиваться ролью домохозяйки, консервировать фрукты, вытирать детям попки, взбивать масло и все такое прочее, сможет половину своих обязанностей передать мужу и превратиться из женушки в творца. Она сможет быть в курсе всего благодаря своему компьютеру; сможет смотреть новые пьесы, не выходя из дома; сможет сама научиться сочинять музыку; сможет создать новое бродвейское шоу, даже не живя в бездушном третьем круге ада, которым является Нью-Йорк.

Ланселот взвился. Кто этот нудный позер и кто дал ему право оплевывать то, как живут другие? Вот он, Ланселот, любит свой круг ада!

– Давайте не будем поглядывать свысока на жен всего мира сразу, ладно? – сказал он. Смех в зале. – Иногда люди, которые занимаются творчеством, так себе нравятся, что считают, что их способ существования – это просто предел мечтаний. Однако ж большинство драмоделов, которых я знаю, – тупые альфа-самцы, – одобрительный рев ветерана, – а их жены – цвет человечества. С какой стороны ни глянь, они добрее, чем мы, щедрей и в целом достойней. Разве не благородна миссия жен – сделать жизнь легкой, чистой, удобной? Такой выбор ничем не хуже решения зарабатывать на жизнь созерцанием собственного пупка. Жена – это драматург брака, та, чей труд в огромной степени влияет на результат творческих усилий, даже если ее вклад никогда не признают впрямую. Эта роль достойна нимба. Например, моя жена Матильда много лет назад уволилась со своей работы, чтобы моя работа пошла легче. Она любит готовить, убирать и редактировать мои опусы, ей доставляет удовольствие заниматься этим. И у кого хватит духу сказать, что ее значимость в жизни нашей семьи меньше из-за того, что не она тут – творец?

Самому было приятно, так гладко слетали слова с губ. Вот уж спасибо высшим силам за умение чесать языком. [Нечего, высшие силы тут совсем ни при чем.]

Юная драматургиня, язвительно:

– У меня есть жена, и я жена тоже. Меня коробит от гендерного эссенциализма, который здесь сейчас прозвучал.

– Я имею в виду, конечно, жену в бесполом смысле «спутник жизни», – сказал Ланселот. – Бывают ведь жены мужского пола. Когда я был актером, я так редко получал роли, что в основном сам выполнял работу по дому, в то время как Матильда зарабатывала деньги. [Мыл посуду, да; эта часть была правдой.] В любом случае, налицо существенная разница между полами, упоминать о которой в наши дни считается неполиткорректным. Именно женщины рожают детей, именно они кормят грудью, именно они традиционно заботятся о младенцах. На это уходит уйма времени.

Он улыбался, ожидая аплодисментов, но что-то пошло не так. В зале залегло холодное молчание. В задних рядах кто-то болтал в полный голос. Что такого он сделал? Он в панике посмотрел на Матильду, которая разглядывала свои туфли. Драматургиня одарила его суровым взглядом и сказала, четко выговаривая слова:

– Только что вы сказали, что женщины не являются творческими гениями, потому что у них есть дети!

– Нет, – сказал он. – Боже мой, конечно же, нет. Не потому. Я бы так никогда не сказал. Я люблю женщин. И не у всех женщин есть дети. У моей жены, например. По крайней мере пока. Но послушайте, нам всем выдан некий конечный объем творческих сил – точно так же, как нам выделен некий конечный срок жизни, и если женщина решает потратить свое время на создание реальной, а не воображаемой жизни, это замечательный выбор. Женщина, когда рожает ребенка, она создает нечто гораздо большее, чем мир, выдуманный за письменным столом! Она создает самое жизнь, а не подобие жизни, не симулякр. Что бы там ни сделал Шекспир, это в сумме все равно куда меньше, чем сделала среднестатистическая неграмотная женщина, жившая с ним в одно время и оставившая после себя детей. Эти дети стали нашими предками, необходимым условием того, чтобы каждый из нас жил сегодня. И вряд ли кто станет всерьез утверждать, что какая-то пьеса дороже одной человеческой жизни. На мой взгляд, вся история театра тому свидетельство. Если женщины в ходе истории проявили меньший творческий потенциал, чем мужчины, то это потому, что они создавали свои творения из собственного нутра, тратили свои силы на самое жизнь. Это своего рода телесная гениальность. И вряд ли вы скажете мне на это, что телесная гениальность – это что-то меньшее, чем гениальность воображения. Я думаю, все мы согласны с тем, что женщины ничем не хуже мужчин – даже лучше, во многих отношениях, – но причина сложившегося неравенства по результатам творчества объясняется тем, что женщины направляют свою творческую энергию вовнутрь, а не вовне.

Ропот в зале становился все злее. Он прислушался удивленно, но получил лишь совсем жидкий аплодисмент.

– Что, разве не так? – пробормотал он.

Ветеран поспешил согласиться, что так, и выдал столь длинную, запутанную и полную самолюбования историю, в которой упоминались актеры Лиам Нисон и Пол Ньюман, а дело происходило на острове Уайт, что у Ланселота и холодный пот успел высохнуть, и пульсация в животе угомонилась. Он снова поискал Матильду, надеясь поймать ее взгляд и обрести утешение, но место, на котором она сидела, оказалось пустым.

Мир рассекла страшная трещина. Ланселот пошатнулся. Матильда ушла. Матильда встала и у всех на глазах вышла из зала. Матильда разгневалась так, что через край. Через край чего? Навсегда? Может, выйдя отсюда на резкий, иссушающий свет Пало-Альто, под лучами солнца она осознала истину: без него ей намного лучше, она, святая, поругана из-за того, что у нее муж – собачье говно. У него зачесались руки ей позвонить. До конца обсуждения два молодых участника дискуссии и ведущий избегали на Ланселота смотреть, что, в любом случае, было к лучшему, потому что ему потребовалось все самообладание, чтобы просто усидеть на стуле.

Он и высидел, чувствуя себя неуютно, до конца, а когда началась общая тусня, встречи-знакомства, сказал ведущему: «Обойдусь я, пожалуй, на этот раз без сыра и крекеров. Не хочется голову подставлять», – и ведущий поморщился и рассудил: «Пожалуй, это правильное решение».

Ланселот поспешил в предбанник, поискать там Матильду, и не нашел. И тут в коридор хлынула такая людская волна, что он спрятался в туалетной комнате для инвалидов, чтобы связаться с женой, но, хотя ее телефон звонил и звонил, она не отвечала.

Прислушиваясь к тому, как шум толпы за дверью сначала усилился, а затем постепенно стих, он долго разглядывал себя в зеркале: лоб такой огромный, хоть рекламный щит вешай, странный нос, который, казалось, с возрастом удлинился, волоски на мочках ушей в дюйм длиной, если их распрямить. Надо же, все это время он носил на себе свое уродство так уверенно, словно то была красота. Как странно.

Разложил пасьянс в телефоне. Потом еще примерно пятнадцать партий пасьянса, между которыми он звонил Матильде. Наконец телефон, бессильно пискнув, подох. Но зато дал знать о себе желудок, и Ланселот вспомнил, что ничего не ел с самого завтрака в отеле в Сан-Франциско, а ведь предполагался ланч, и он подумал о крепком чае со льдом и о шоколадном торте, который обычно подают на десерт, но он пал духом, сбежал, и поскольку уже около трех, ланч давно позади. Он высунул голову в коридор, где, когда он заходил в туалет, кишели люди. Теперь было пусто. Проскользнув вдоль стены, он осторожно заглянул за угол, но путь к парадной двери тоже оказался свободен.

Выйдя, Ланселот постоял, глядя на площадь, где студенты с гигантскими рюкзаками протаптывали себе путь к мировому господству. Лицо приятно овевал ветерок.

– Стыд вам, стыд и позор, – раздался голос справа от него, и он скользнул взглядом по женщине: иссохшая головка, покрытая редкими крашеными в черное волосами. – И подумать только, мне так нравились ваши пьесы! Ни за один билет бы не заплатила, если б знала, что вы такой женоненавистник.

– Да какой же я ненавистник! – воскликнул Лотто. – Я женщин люблю, – а она фыркнула и изрекла:

– Так говорят все женоненавистники. Просто вы видите в женщине только объект для совокупления.

Никакого смысла продолжать разговор. Ведь совокупляться он и вправду любил, пусть даже после свадьбы совокуплялся только с женой.

Он поспешил вдоль оштукатуренной стены, ныряя в тень от листвы и с хрустом топча ягоды эвкалиптов, и вышел, куда вывело, на улицу под названием Королевский тракт, El Camino Real. Чувствовал он себя совсем не по-королевски, но двинулся наугад примерно в направлении Сан-Франциско. Рубашка промокла от пота, солнце палило сильней, чем он рассчитывал. Улица оказалась длиннющей, совершенно бескрайней, как бывает в бредовом сне. Он шел по району со странными разноуровневыми особнячками за роскошными, под стать дворцам, воротами, мимо розовых олеандров и кактусовых садов.

На перекрестке с широкой улицей он перешел на другую сторону, заметив там маленький мексиканский ресторан, или скорей кафетерий, где, понятное дело, можно было купить что-то съестное и утолить голод, и Лотто, пока стоял в очереди в кассу, умял половину буррито с фаршированным перцем чили. Так и жуя, он полез в карман за бумажником – и, похолодев, вспомнил, что оставил его в номере отеля. В таких поездках ему никогда ни за что не приходилось платить, а если и приходилось, то Матильда была рядом со своей сумочкой, а потом, честно сказать, он терпеть не мог, когда из-за бумажника задница выглядят так, словно на ней нарост. Предпочитал гладкий профиль без оттопыренного кармана. Пожал плечами беспомощно, глядя на грозного кассира, который сузил глаза и произнес что-то по-испански, поставил тарелку на стол, пробормотал: «Losiento, прошу прощенья», – и задом допятился до двери.

Потом он оказался в торговом центре в форме подковы, где краем глаза заметил нечто, заставившее встрепенуться от удивления: телефонную будку, которую он увидел впервые бог знает за сколько десятилетий. И поймал себя на том, что набирает – за счет вызываемого – единственный номер, который в век сотовых телефонов все еще знал наизусть. Какое забытое чувство – тяжесть трубки в руке, запах чужого дыхания и накопившейся на эбоните грязи. Голос матери на том конце стал громче. Звонок за счет абонента? О господи милосердный, да, конечно же, она примет этот звонок!

– Ланселот? Дорогой? Что не так? Это из-за твоей жены? Боже милостивый, неужели она ушла от тебя?

Он сглотнул. Накрыло эхом, как будто это с ним уже было. Когда? В колледже, в субботу, сразу после заключения брака, когда он вбежал в свою общежитскую комнатку – какой маленькой она вдруг ему показалась, провощенной детством! Собрав дорожную сумку для медовых дней в чужом коттедже на атлантическом побережье штата Мэн, лопаясь от ликования, снял телефонную трубку и позвонил матери, чтобы сообщить: он женился.

– Нет! – ахнула она.

– Да. Все, дело сделано – сказал он.

– Отмени. Немедленно. Спешный развод, – сказала она, и он отказался:

– Нет.

– Ну какая девушка пойдет за тебя, Ланселот? – спросила она. – Ну подумай! Иммигрантка? Охотница за деньгами?

– Ни то, ни другое, – сказал он. – Матильда Йодер. Лучший человек на этой планете. Она тебе понравится.

– Не понравится, – ответила она. – Я с ней даже встречаться не стану. Аннулируй брак, или ты лишишься наследства. И содержания получать не будешь. Как ты вообще собираешься выживать без денег в большом страшном городе? Как ты собираешься выживать, ты, актер?

Его задела насмешка, и он подумал о жизни, в которой не будет Матильды, и, подумав, сказал:

– Нет, я лучше умру, – на что мать ответила:

– Дорогой мой, не бросайся словами!

И тогда он вздохнул и сказал:

– Я желаю тебе, Мувва, тебе и твоему мелкому сердечку, долгой совместной жизни, – и повесил трубку.

Клин был вбит до упора.

Теперь, под калифорнийским солнцем, старая обида обострилась. Даже тошнота подкатила.

– Что ты сказала? – переспросил он.

– Мне правда жаль, – говорила мать. – Очень. Все эти годы я локти кусала, дорогой, жалела, что не откусила себе язык. Вся эта боль, которую мы принесли друг другу, все это расстояние, разлука – все напрасно. Но эта ужасная женщина! Я знала, что в конце концов она причинит тебе боль. Возвращайся, милый, домой. У нас здесь Рэйчел, Элизабет и дети, приехали погостить. Салли хоть на луну вспрыгнет, только бы снова тебя побаловать. Возвращайся домой, твои женщины позаботятся о тебе.

– Ох, – сказал он. – Спасибо. Но нет.

– Что, прости? – сказала она.

– Я позвонил, потому что потерял свой сотовый, – сказал он. – Я хотел попросить Салли, на случай, если Матильда будет меня разыскивать, сказать ей, что я скоро буду дома с шампанским и сыром, как раз к гостям.

– Послушай, дорогой… – начала Антуанетта, но Ланселот сказал:

– Все, пока. – И она произнесла:

– Я люблю тебя, – в умолкшую уже трубку.

Антуанетта положила ее. Нет, подумала она. Не может быть, чтобы он снова предпочел эту жену своей матери. Ведь Антуанетта дала ему все. Если бы не она, он никогда бы не стал тем, кто он есть; никогда бы не обрек ее на бессмертие, описав так, как она его натаскала. Мальчики принадлежат своим матерям. Пусть пуповина перерезана много десятилетий назад, они всегда будут плыть рядом в теплой тьме.

Океан за окном накидывал на белый песок свою сеть из волн и забирал ее, без улова. Антуанетта знала, что розовый домик в дюнах все слышит, что невестка на кухне раскатывает печенье с арахисовой пастой, что дочь и внуки вернулись только что с пляжа, что вода уличного душа брызжет прямо под тем местом, где она сидит. Господи, дай ей сил, но как ей претят эти смуглые, мелкие, пугливые люди. Это же естественно, что она любит их меньше, чем своего сына, который в нее, большой и весь золотистый. Мыши милые, но львы рычат.

На кухне Салли, нервничая, месила в жирных ладонях тесто. Зазвонил телефон, из спальни раздался резкий голос Антуанетты. «Это из-за твоей жены?» – спросила она. Вдова брата, подумала Салли, вроде как пирожное из сахара и воздушной глазури, но в начинке там горечь черного ореха. Сердце Салли болело за Ланселота. Бедное дитя, вот он – весь насквозь сладкий. Хотела было позвонить Матильде, чтобы узнать, что там у них, но передумала. От спешки проку не будет; она действует неспешно и держит дистанцию.

Чуть позже Антуанетта решила встать и, вставая, увидела в зеркале туалетного столика собственное лицо. С морщинками в уголках глаз, усталое и опухшее. Что ж, чему удивляться. Каких усилий стоит ей сберегать сына. Мир с каждым днем все опасней и может распасться, если она постоянно не начеку. Сколько же она сделала для Ланселота, на какие жертвы пошла! Она представила, какое грандиозное откровение снизойдет на него, когда она умрет, когда он узнает о ниточках, за которые она дергала, об ужасах, которые пережила ради него. Разве это она решила поселиться здесь, в этом жалком розовом доме? Нет, не она. С деньгами, которые оставил Гавейн, она могла бы купаться в роскоши. Снять верхний этаж отеля «Мандарин ориентал» в Майами, заказывать все в номер и вызывать рок-группы, какую захочется. Отделанные мрамором ванные комнаты размером с эту хибару. Солнечный свет бриллиантами по воде. Но ни за что на свете она не станет брать из денег Гавейна больше, чем нужно, чтобы выжить. И все это ради ее детей, ради их потрясенных лиц, когда они осознают масштабы того, что она сотворила. Она снова вызвала перед собой утешительное видение, столь реальное, что похоже на сцену, которую смотришь в повторе по телевизору: ее сын в черном костюме – она не видела его несколько десятилетий, и в ее представлении он все еще нескладный, прыщавый мальчик, которого она позволила Северу поглотить, – и в заношенной рубашке, а его жена в дешевом черном платье и вульгарно накрашена. Голубые тени на веках, коричневая подводка для губ, залаченная прическа. Салли передает ему конверт с письмом, в котором Антуанетта все объясняет, все, что она для него сделала. Он отвернется, задыхаясь, откроет конверт и прочтет. «Нет!» – вскрикнет он. И когда жена неуверенно дотронется до его плеча, сын стряхнет ее руку и спрячет лицо в ладонях, оплакивая все те годы, когда он пренебрегал тем, чтобы быть матери благодарным.

Рэйчел, проходя мимо, увидела Антуанетту, стоявшую в своей комнате. Антуанетта же, глядя в зеркало, заметила там дочь и, словно маску, натянула на свой суровый лик лицо улыбающееся. Зубы у нее по-прежнему были красивые.

– Рэйчел, там Салли испекла печенье для наших малышек. – Антуанетта с мучительной медлительностью пронесла свое огромное тело в дверь, прошла по коридору и опустилась в кресло. – Я думаю, мне не повредит попробовать одну-две штучки, – сказала она, кокетливо улыбаясь.

И вскоре Рэйчел обнаружила, что раболепно кланяется, держа в руках тарелку с печеньем. Кто, кроме ее братца, способен так завести мать? Боже, Лотто! Теперь весь остаток отпуска ей придется ублажать старую львицу, и древняя обида на брата мигом всплыла из глубин души. [Благородные испытывают те же сильные чувства, что и все мы; разница лишь в том, какой способ они выбирают для своих действий.] Желание высказаться, выпалить несколько сокрушительных слов, которые приведут к тому, что в мире Лотто воцарится реальный ад, было подавлено, заперто внутри. Она услышала, как ее дети шумно топают вверх по лестнице, перевела дух и склонилась еще ниже.

– Возьми еще, Мувва, – сказала она, и мать ответила:

– Что ж, спасибо, дорогая, я, пожалуй, возьму.

Ланселоту потребовалось двадцать минут, чтобы прийти в себя после разговора с матерью. Он стоял в тени навеса автобусной остановки, слушал взвинченное чириканье молодняка вокруг, и только когда автобус вздохнул и, как карнавальный слон, вывалил пассажиров на землю, вспомнил, что без денег даже в метро не сможет войти. Представил себе Матильду, и ему опять стало тошно.

Собственные слова на симпозиуме зазвучали у него в ушах вдвойне выразительно и теперь – ядовито. Если он сказал, что творческий гений женщины проявляется в ее детях, то как это соотносится с Матильдой, женщиной, у которой детей нет? Что, она хуже? Хуже тех женщин, у которых они есть? Хуже, чем он, который, так сказать, творец? Но ведь он так не думает, вовсе нет! Он знает, что она лучше всех. Он сам ее не заслуживает. А теперь она вернулась в отель «Ноб-Хилл», собрала вещи, взяла желтое такси, села в самолет и улетела от него. Этот день наконец настал. Она покинула его. Он остался ни с чем, горемычный.

Как он будет жить без нее? С готовкой какой-никакой опыт у него имелся, но унитаза он в жизни не драил и сроду не оплатил ни одного счета. И как он будет сочинять без нее? [Глубоко спрятанное от себя осознание того, как всеобъемлюще ее рука проникла в его работу; не смотри, Лотто. Это как на солнце смотреть.]

Пропотевшая рубашка просохла. Он должен что-то сделать, как-то промотать свою взвинченность. От Пало-Альто до Сан-Франциско не больше тридцати миль. Дорога только одна – прямо на север. Погода прекрасная. У него длинные ноги и неплохая выносливость, он может ходить быстро, со скоростью пять миль в час. До отеля доберется к полуночи. Может, она еще не уедет. Может, уже и не так злится; может, просто пошла в спа, на массаж и всякие маски, а потом заказала еду в номер, посмотрела неприличный фильмец и таким образом отомстила. Пассивно-агрессивно. Вполне в своем стиле.

Он двинулся в путь, держась слева от солнца. Попил водички на нескольких собачьих площадках, но этого было мало. Пить хотелось все время. В сумерках, когда он шел мимо аэропорта, в воздухе повеяло запахом солончака. Движение было ужасным, и его чуть не сбили: сначала пелотон велосипедистов, потом три полуприцепа и еще тип, который катил в темноте на сегвее.

Шагая, он размышлял о том, что произошло на симпозиуме. Пережевывал это дело снова и снова. Пару часов спустя оно превратилось в историю вроде тех, которые рассказываешь друзьям в баре. Раз рассказал, другой, третий, и вот уже воображаемые друзья, захмелев, смеются. С каждым повтором случившееся теряло свою способность ранить и задевать. Становилось смешным, а не стыдным.

Никакой он не женоненавистник. Вот еще. Он мог бы призвать сотни женщин из времен до Матильды, и они это подтвердят. Его просто неправильно поняли! Страх, что Матильда бросит его, притупился от пересказов. Она слишком бурно отреагировала, несоразмерно, и ей будет совестно за себя. Это ей следует перед ним извиниться. Ну да, она выказала ему, что думает по этому поводу; он все понял. Он не станет ее винить. Она любит его. В душе он был оптимистом. Все уладится.

Вступив в город, он едва не разревелся от благодарности, что дома там стоят тесней, что есть тротуары, что уличное освещение любезно направляет его от фонаря к фонарю.

Ноги сбиты, в туфлях хлюпает кровь. Он обгорел на солнце, во рту пересохло, желудок скрутило от голода. Разило от него так, словно он нырял в лужу пота. Спотыкаясь, он взобрался на холм к отелю и вошел в холл, и портье, который, к счастью, регистрировал их накануне, сказал: «Оп! Мистер Саттеруайт, что случилось?» И Лотто прохрипел: «На меня напали», потому что в каком-то смысле оно так и было, те, кто сидел в зале, ограбили его, лишили достоинства; и тогда славный портье вызвал коридорного, который привез гостиничное кресло-каталку, и Лотто доставили в лифт, а оттуда к номеру, открыли своим ключом дверь и ввезли внутрь, а Матильда села в постели, под простыней голая, и улыбнулась ему.

– О, вот и ты, любимый, – сказала она.

Какое великолепное самообладание! Действительно, она чудо света.

Коридорный с поклоном удалился, пробормотав, что в таких случаях услуги отеля бесплатны.

– Воды, – прохрипел Лотто. – Пожалуйста.

Матильда встала, накинула халат, прошла в ванную, налила там воды в стакан, который принесла ему с чрезвычайной неспешностью. Он осушил его одним махом.

– Спасибо. Еще, пожалуйста, – сказал он.

– Рада услужить, – сказала она, широко улыбаясь, и не тронулась с места.

– Матильда, – выдохнул он.

– Да, мой творческий гений?

– Не надо меня больше пороть. Я придурок, непригодный к жизни между людей. Я ношу свою избранность, будто плащ-невидимку, и обольщаюсь, что она наделяет меня суперсилой. Что я заслужил, так это провести день в колодках и, возможно, пару тухлых яиц в лоб. Прости, пожалуйста, а?

Она присела на край кровати и спокойно его осмотрела.

– Хорошо бы это было поискренней. А так – вышло высокомерно.

– Я знаю, – сказал он.

– Твои слова весомей, чем большинства. Размахивая ими бездумно, ты можешь причинить много боли.

– Меня волнует только то, что я причинил боль тебе, – сказал он.

– Не взваливай на себя слишком много. Ты не можешь говорить за меня. Я тебе не принадлежу, – сказала она.

– Никогда больше не сделаю ничего, что ты не одобришь. Но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дай мне еще воды!

Вздохнув, она пошла в ванную, но тут раздался стук в дверь, и Матильда, открыв ее, увидела коридорного со столиком на колесах, а на столике – ведерко с шампанским, тарелку с лососем и спаржей, корзиночку с горячими булочками и шоколадный торт на десерт, комплимент от отеля в качестве извинения за пережитое. Сан-Франциско – город в основном дружелюбный, и подобное случается редко. Если нужна будет медицинская помощь, в отеле есть платный врач и так далее. Пожалуйста, сообщите, что еще мы можем для вас сделать.

Лотто накинулся на еду, а она за ним наблюдала. Он едва успел проглотить несколько кусочков, как подкатила дурнота, и тогда он поднялся на ноги, которые вели себя так, словно их топором отрубили, и, пошатываясь, побрел в ванную, где бросил одежду и обувь сразу в мусорное ведро и долго отмокал в горячей воде, наблюдая, как сочатся струйки крови из ран. Он потерял или вот-вот потеряет все десять ногтей на ногах. Омыл холодной водой лицо и руки, покрывшиеся волдырями от солнца. Вылез из ванны, чувствуя себя по-новому в своем теле, жениным пинцетом повыдергал из мочек ушей длинные тоненькие волоски и старательно, чтобы разгладить на лбу морщины, втер в кожу дорогой Матильдин лосьон.

Когда он вышел, жена еще не спала, смотрела в книгу, которую держала в руках. Книгу она отложила, сдвинула очки на лоб и нахмурилась, на него глядя.

– Если тебе от этого легче, завтра я ходить не смогу, – сказал он.

– Значит, проведем день в постели, – сказала она. – Видишь, ты победил. Дошел, несмотря ни на что. Все тебе на пользу, в конце-то концов. Всегда. Определенно, кто-то или что-то присматривает за тобой. Это, знаешь ли, сводит с ума.

– А ты надеялась, что я не дойду? Что меня собьет грузовик? – спросил он, забираясь под простыню и укладывая голову ей на живот. Там внутри что-то тихонько булькало. Остатки торта исчезли с подноса.

– Нет, идиот, – вздохнула она. – Я просто хотела немножко тебя напугать. Модератор весь вечер просидел у себя в кабинете, мы были уверены, что кто-нибудь тебя к нему приведет. Именно так случилось бы со здравомыслящим человеком, Лотто. Это ж надо было додуматься, отправиться пешком в Сан-Франциско, ты, ненормальный маньяк. Я только что позвонила ему, рассказала, что ты объявился. Он все еще там. Он едва не рехнулся от беспокойства. Он решил, что тебя похитила банда чокнутых феминисток, чтобы сделать козлом отпущения. Воображал уже себе сцены кастрации.

Ланселот представил себе замах мачете и содрогнулся.

– Ну, а в общем, – продолжала Матильда, – к ланчу все улеглось. Прошло сообщение, что прошлогодний нобелевский лауреат уличен в плагиате, содрал у кого-то половину своей речи, и в социальных сетях разгорелось побоище. Я, когда стала осматриваться за обедом, увидела, что все, буквально все, пялятся в свои смартфоны. На этом фоне ты, любовь моя, сошел за аперитив к главному блюду.

Он почувствовал себя обманутым: эх, следовало зажигать помощней. [Ненасытный!]

Он кипел, пока не уснул, и она некоторое время наблюдала за ним, думая о том и о сем, а когда заснула, то сделала это, не выключив света.

8

«Лед пробрал до костей», 2013

Кабинет декана школы-интерната для мальчиков. На стене плакат: изображение водопада на закате, под которым надпись «ЗАКАЛКА» рубленым шрифтом.

Декан, мужчина с бровями на пол-лица.

Олли, тощий мальчик, недавно потерявший отца, изгнанный из дома за подростковое хулиганство. Говорит, пытаясь спрятать южный акцент; лицо все в прыщах. Смирный, зоркий, все примечает.

Из I акта

ДЕКАН: Мне тут сообщили, что ты, Оливер, похоже, в школьное сообщество как-то не очень вписался. Друзей не завел. И прозвище у тебя [Просматривает картотеку, смаргивает.] – Пай-Из-Ебеней?

ОЛЛИ: Похоже, что так, сэр.

ДЕКАН: Оливер, у тебя сложный переходный период.

ОЛЛИ: Да, сэр.

ДЕКАН: Оценки прекрасные, и мы с тобой не в классе сейчас, так что можешь не называть меня «сэр». Наши мальчики – любознательные, неравнодушные члены общества, от которых будут зависеть судьбы мира. А вот ты – ты можешь назвать себя любознательной личностью, от которой будет зависеть судьба мира?

ОЛЛИ: Не-а.

ДЕКАН: Но почему?

ОЛЛИ: Мне тут плохо.

ДЕКАН: Как тут может быть плохо? Это в голове не укладывается.

ОЛЛИ: Мне холодно.

ДЕКАН: Физически? Или духовно?

ОЛЛИ: И то и другое, сэр.

ДЕКАН: Почему ты плачешь?

ОЛЛИ [Старается подавить слезы. Молчит.]

ДЕКАН [Открывает ящик стола. Олли замечает что-то под грудой бумаг и тянет шею, как гусь. Декан задвигает ящик. В руке у него резинка, он большим пальцем оттягивает ее, целится Олли в нос и пуляет. Олли зажмуривается. Декан откидывается на спинку стула.]

ДЕКАН: Человек, у которого нет депрессии, сумел бы этого избежать.

ОЛЛИ: Ну, наверно.

ДЕКАН: Ты, мой друг, нюня.

ОЛЛИ: […]

ДЕКАН: Ха! У тебя нос красный, как у олененка Рудольфа в мультике, нюня!

ОЛЛИ: […]

ДЕКАН: Ха-ха!

ОЛЛИ: А могу я спросить, декан, почему у вас в столе пистолет?

ДЕКАН: Какой пистолет? Нет у меня пистолета. Что за вздор! Ты не знаешь, о чем говоришь. [Садится удобней, закидывает руки за голову.] В любом случае, послушай меня, Оливер. Я занимаюсь этим уже миллиард лет. И когда-то в этой школе я был таким же мальчиком, вот как ты сейчас. И даже меня тут клевали, хочешь верь, хочешь нет. И я не понимаю, почему тебя невзлюбили. Кажется, у тебя есть все. Ты богат, ты хорошего роста и совсем стал бы красавец, если б умывался почаще. Купи крем от прыщей – и все дела. Ты вроде воспитан. Неглуп. От тебя не разит, как от этого безнадежного лузера. Знаешь ведь, о ком я, Повидло? Вот с кем просто беда. От него воняет, и он все время ревет. Смотреть тошно. Даже его приятели, эти, которые играют в «драконов и подземелья», даже они с трудом переносят Повидло, когда затевают бридж или что-то такое. Тогда как ты! Да ты мог бы стать королем этой школы. Но не стал, потому что, во-первых, ты новичок, и это со временем пройдет. А во-вторых, numero dos, ты напуган, и это нужно изменить, причем быстро! Потому что детки, которые учатся в таких школах, как наша, – это настоящие акулы, мой друг. Детеныши акул, все до единого, потомки многих и многих поколений акул. Акулы слышат запах крови в воде за тыщу миль, а что есть кровь в воде для именно этой, человеческой породы акул? Страх. Они чуют запах крови в воде и начинают охоту на того, кто ее пролил. И это не их вина. Они сами ничего не могут с этим поделать! Что это за акула, которая не нападает? Дельфин. А кто такие дельфины? Дельфины – это еда. Из них отличная закусь. Итак, слушай меня внимательно, что я тебе скажу. Ты должен научиться быть акулой. Дай тому, кто полезет, в нос, только смотри не сломай ничего, не хватало еще, чтобы папаши подали на тебя в суд. Разыграй кого-нибудь. Приколись. Застели унитаз целлофаном, пусть, когда начнут писать, обрызгают себе джинсы. Ха! А если кто-то в тебя крутым яйцом, немедля запусти в него стейком. Потому что это как в тюрьме. Выживают только сильные. Уважение нужно заслужить. Ты должен делать то, что ты должен, и все дела. Ты меня слышишь? Capiche? Усёк?

ОЛЛИ: Усёк.

ДЕКАН: Хорошо, Оливер. А что это вообще за имя такое – Оливер? На мой вкус, имечко для дельфина. Или для киски. Ты что, киска?

ОЛЛИ: Нет. Но мне киски нравятся.

ДЕКАН: Ха! Похоже, въезжаешь. Как тебя называли дома?

ОЛЛИ: Олли.

ДЕКАН: Олли. Вот видишь. Годится. Олли – это акулье имя. Имя королевской акулы. В следующий раз, когда кто-то назовет тебя Из-Ебеней-Пай, ты встань во весь рост и прямо in faccia, в рожу, заставь называть тебя Олли. Ты слышишь меня?

ОЛЛИ: Громко и отчетливо.

ДЕКАН: Чувствуешь, как становятся острей твои зубы? Чувствуешь запах крови в воде? Чувствуешь ты себя акулой?

ОЛЛИ: Пожалуй. Или дельфином с бритвой вместо плавника.

ДЕКАН: Для начала годится. Иди и врежь им, воитель!

ОЛЛИ: Врежу. Понято.

ДЕКАН: Да не буквально же, что ты прям в самом деле! «Декан велел мне всем врезать!» Я имел в виду – фигурально. Не гробь никого. Ты такого не слышал, я тебе такого не говорил.

ОЛЛИ: Разумеется, сэр. До свиданья, сэр. [Выходит.]

ДЕКАН [Оставшись один, достает пистолет из стола и торопливо сует его под диван.]

«Телегония», 2013

– Маски. Магия. Цирцея, Пенелопа, Одиссей, отцеубийство и кровосмешение. Музыка, кино и танцы. Ну, ты и наворотил! – сказала Матильда.

– Gesamtkunstwerk, – сказал Лотто. – Театр как равноправное объединение всех видов искусства. Теперь нам просто нужно найти кого-то достаточно чокнутого, чтобы он это поставил.

– Насчет этого не волнуйся, – сказала Матильда. – В нашей среде чокнутые все сплошь.

«Корабль дураков», 2014

Акт I, сцена I

Пит, жилистая, низенькая, тощая, поросшая шерстью женщина-шимпанзе.

Миранда, чудовищно толстая, с рыжими волосами, торчащими на три фута вверх, и обгорелым птичьим гнездом, венчающим куафюру в стиле мадам Дюбарри. Качается в гамаке между двумя обугленными остовами пальм.

Постъядерная пустошь, в красной приливной волне плавает кверху брюхом кит, две женщины на берегу, заваленном всякими обломками.

ПИТ [Притаскивает дохлого аллигатора.]: Сегодня на ужин гаторов хвост, Миранда.

МИРАНДА [Этак расплывчато.]: Чудесно. Просто, видишь ли… Ну… Я надеялась. Ну, на китовый стейк. Если бы только можно было достать китовый стейк? Ты, конечно, пожалуйста, особенно не переживай. Просто это единственное, что я смогла бы переварить сегодня… но могу съесть и аллигатора тоже. Если больше ничего нет.

ПИТ [Берет пилу-ножовку, уходит, возвращается мокрая, с куском мяса в руках.]: На ужин гаторов хвост и китовый стейк, Миранда.

МИРАНДА: Какой сюрприз! Пит! Ты всесильна! Кстати, раз уж ты на ногах, будь добра, налей мне еще коктейль, ладно? Ведь где-то уже есть пять часов!

ПИТ: Думаю, что нет. Нету уже такой штуки, как время. [Наливает керосин из бочки, размешивает его палочкой мятного леденца, которую держит специально для этой цели, и подает.]

МИРАНДА: Замечательно! Так, а теперь… Думаю, пришло время для моего сериала. «Звезды в твоих глазах»!

ПИТ: Время вышло, Миранда моя, время все вышло. И телевидение вышло из строя. И электричество. И актерам тоже каюк наверняка, когда взорвалась над Лос-Анджелесом водородная бомба, или потом, при чуме, от которой чернел язык. Или в землетрясение. Всё, доигрались. Конец эксперименту на людях.

МИРАНДА: Тогда просто убей меня, Пит. Возьми и убей насмерть. Какой толк жить? Просто возьми ножовку и отпили мне голову. [Плачет, уткнувшись лицом в свои большие бледные руки.]

ПИТ [Вздыхает. Собирает водоросль-ламинарию, делает Миранде компресс на макушку. Втягивает щеки, как Сильвия Старр, звездочка мыльной оперы «Звезды в твоих глазах», и произносит скрипучим тоненьким голоском.]: Ох, что же нам делать с этим подлым негодяем, Бертоном Бейли…

МИРАНДА [Запрокидывает голову, разинув рот. Обе настолько поглощены игрой, что не слышат механического стрекота, нарастающего, пока на сцену не выдвигается из правой кулисы покореженный корпус корабля, с борта которого другие выжившие разглядывают двух женщин.]

Рэйчел взволнованно расхаживает по черной коробке сцены, безлюдной, если не считать ее брата, в то время как за дверью глухо шумит прием в честь премьеры.

– Блин, Лотто. Я даже не знала, как на это смотреть, – говорит Рэйчел, закрывая глаза ладонями.

Он замирает:

– Прости.

– Как бы тебе это объяснить? Понимаешь, какая-то часть меня испытывает зверский восторг, глядя, как Мувва и Салли устраивают разборки на краю света. Салли пресмыкается и кланяется, пока наконец не лопнет ее терпение… – Рэйчел смеется и разворачивается к нему. – И отлично же у тебя выходит издеваться над нами, верно? Ты такой обаяшка, что мы размякаем и забываем о том, что в душе ты сущий серийный убийца, раз так с нами поступаешь. Вставляешь нас в свои пьесы с нашими бородавками и всем прочим, выставляешь всем напоказ, как каких-то балаганных уродцев. Зрители просто упиваются этим.

Ланселот похолодел, потрясенный. Чтобы Рэйчел набросилась на него! Изо всех именно Рэйчел! Но нет. Она не такая. Она бы не стала. И теперь она тянется на цыпочках, чтобы коснуться его щеки. В таком свете отлично видно, что глаза его младшей сестрички в сетке мелких морщин. Ох, во имя бога любви, куда же ушло время? [Стрелки вертятся в никуда.]

– Но зато ты, по крайней мере, предъявил миру улучшенную версию Антуанетты. По крайней мере, тут в конце она своим телом закрывает детей от чудища. Хвала Господу, – произносит она голосом Салли, стуча в воздухе пальцами по воображаемой клавиатуре. Они смеются.

[Однако в ящике стола во Флориде лежит недописанная записка. «Дорогой. Как ты знаешь, я ни разу не видела ни одной твоей пьесы вживую. Это большая печаль в моей жизни. Но я прочитала их все, я видела те, что были на DVD и в интернете. Само собой разумеется, я страшно тобой горжусь. И конечно, я не удивлена. С самого твоего рождения я старалась вылепить из тебя настоящего художника – и ты стал им! Но как, Ланселот, как ты смел…»]

«Летучие мыши», 2014

– Потрясающе, – сказала Матильда.

Но Лотто, уловив в ее голосе что-то, к чему был не готов, сказал:

– Это здорово задело меня на том симпозиуме, когда все стали твердить, что я женоненавистник. Ты же знаешь, как я люблю женщин.

– Знаю, – сказала она. – Ты любишь их почти даже слишком.

И опять холод в голосе и то, что она не встречается с ним взглядом. Что-то явно не так.

– Мне кажется, Ливви вышла неплохо. Я надеюсь, ты не против, что я взял тебя как образец для этого персонажа.

– Ну, Ливви – убийца, – ровным голосом сказала Матильда.

– Ну, я имел в виду, что просто использовал твой характер.

– Характер убийцы, – уточнила она. – Мой муж, с которым мы прожили больше двадцати лет, утверждает, что у меня характер убийцы. Что ж, ладно!

– Любовь моя, – сказал он, – ну что ты сразу в истерику?

– В истерику? Лотто, я тебя умоляю! Ты знаешь корень этого слова? Hystera. Матка. По сути, ты только что назвал меня плаксой, которая убивается из-за своих интимных частей.

– Да что с тобой? Ты сходишь с ума!

– Он дал мой характер убийце, – обратилась она к собаке, – и еще спрашивает, с чего я бешусь.

– Эй, посмотри на меня! Ты ведешь себя нелепо, и не потому, что в тебе есть женские части. Ливви загнали в угол два негодяя, и одного из них она порешила. Вот представь, что какая-то здоровенная злая псина перегрызла пополам нашу Божку. Разве б ты не вышибла ей мозги? Уж я-то тебя знаю! Ты святая, но у святых тоже есть болевые точки. Думаю ли я, что когда-нибудь ты кого-то убьешь? Нет. Но если бы у нас, гипотетически, был ребенок и какой-нибудь гипотетический тип с гнусным намерением вынул свой стручок где-то вблизи от нашего гипотетического ребенка, ты, ни минуты не думая, распорола бы ему горло ногтями. Я бы тоже так поступил. И это не значит, что от твоей святости хоть сколько-нибудь убудет.

– Черт побери. Мы обсуждаем тот факт, что ты списал с меня убийцу, и вдруг, ни с того ни с сего, ты снова несешь этот детский лепет.

– Лепет?!

Молчание.

– Матильда? Почему ты так дышишь?

Молчание.

– Матильда? Куда ты пошла? Ладно, хорошо, запрись в ванной. Прости, что задел твои чувства. Но, пожалуйста, поговори же со мной! Я просто посижу здесь, под дверью. Я допеку тебя своей преданностью. Мне жаль, что мы отклонились в сторону. Давай же поговорим о пьесе! Что ты скажешь, кроме того, что я дал твой характер убийце? В четвертом акте чувствуется некая шаткость. Он как стол, у которого одна ножка короче. Нужно еще подумать. Может быть, ты попробуешь? Ой. Ты наливаешь ванну? Посреди дня? Хорошо. Делай все, что считаешь нужным. Это точно приятно. Тепло. Лаванда. Ого, ты уже там? Но мы можем говорить через дверь? Вообще, я думаю, пьеса вполне цельная. Да? Я прав? Ну, Матильда, не будь такой. Мне ведь правда важно. Ну что ж. Будь по-твоему. Я иду вниз и буду смотреть фильм, и ты можешь сесть ко мне под бочок, если захочешь.

«Эсхатология», 2014

Только когда они остановились на подъездной дорожке, когда гости, накачанные бурбоном, повылазили из машины, когда Лотто увидел сломанный скейтборд на пне, комки мокрых детских купальников на траве и собаку, измотанную до того, что она даже голову поднять не смогла, – только тогда Лотто понял, что, возможно, он плохо подумал. О боже.

Матильда осталась одна присматривать за тремя детьми Рэйчел, а Лотто перед завтраком отправился за молоком в продуктовый, но когда он вышел оттуда, ему позвонили и сказали, что нужно срочно прибыть в город для радиоинтервью в час длиной – победный рывок его «Эсхатологии», которую одобрила даже Фиби Дельмар, хотя, как он сказал Матильде: «Похвала от продажной писаки хуже ругни».

Интервью – это важно, поэтому он помчался в город, посидел там в эфире в своих пижамных штанах, на радио такое сойдет, тряхнул обаянием, а после поехал себе домой, все еще радуясь утру, но наткнулся на Сэмюэла и Эрни, хохочущих на тротуаре, и – сколько же мы не виделись, ччерт! Конечно, пообедали вместе. И конечно, обед перетек в выпивон, и Сэмюэл наткнулся в баре на парня из своего клуба, радиолога или онколога, что-то в таком роде, и тот к ним примкнул, и когда захотелось уже поужинать, Лотто зазвал всех к себе, потому что, все знают, Матильда готовит божественно, и хотя он, конечно, наклюкался, но не настолько же, чтобы не сесть за руль.

Он понюхал молоко, которое с утра так и каталось по дну машины. Может, еще сойдет. Вошел в дом и увидел, что Сэмюэл, мультяшный скунс Пепе Ле Пью, расцеловывает Матильде руки, Эрни роется в винном шкафу в поисках доброго старого арманьяка, который сам же и подарил им на Рождество, а доктор мастерит ложку-самолетик, чтобы переправить зеленый горошек в ротик самой младшей племяннице, которая норовит от самолетика уклониться. Поцеловал Матильду, спасая ее от скунса; она натянуто улыбнулась.

– Где близнецы? – спросил он.

– Уснули в том единственном месте, где согласились спать. В твоем кабинете.

В ее улыбке, очень похоже, присутствовало злорадство, и тогда он сказал:

– Но, Матильда! Туда никому нельзя! Это мое рабочее место!

А она метнула в него взгляд такой остроты, что его пронзило насквозь, он покаянно кивнул, взял третью девочку на руки, в ускоренном темпе подготовил ее ко сну, уложил и спустился обратно.

Гости сидели на террасе и надирались дальше. В бархатистой синеве сияла луна. Матильда мельчила в комбайне зелень, паста варилась. «Прости», – прошептал он ей на ухо и прикусил мочку, о, как вкусно, может, у нас есть время, давай, а? Но она его отпихнула, и он отправился на террасу, и вскоре четверка мужчин в белых трусах плавала на спине в бассейне и гоготала, а Матильда шла к столу, держа в руках огромную белую миску, от которой шел пар.

– Это, – с набитым ртом сказал Сэмюэл, брызгаясь макаронами на каменный пол, – самый веселый день с тех пор, как я развелся.

Он стал похож на выдру: залоснился и располнел в талии. Как и Эрни, впрочем, если на то пошло, да и чего ждать от крупного ресторатора. Загорелая спина у него вся в темных пятнах; Лотто хотел остеречь его насчет рака кожи, но у Эрни столько подружек, что какая-нибудь наверняка уже остерегла.

– Бедняжка Алисия. Это что, твой третий развод? – спросила Матильда. – Три ошибки, Сэм, три ошибки. Ты выбываешь.

Все рассмеялись, а Лотто сказал:

– Прозвище получше, чем то, что было у него в двадцать с небольшим. Помните? Однояйцевый Сэм.

Сэмюэл пожал плечами, непробиваемый. Его вечная уверенность в себе никуда не делась. Доктор посмотрел на него с интересом.

– Однояйцевый Сэм? – переспросил он.

– Рак яичек, – объяснил Сэмюэл. – В конце концов, оказалось без разницы. Из одного яйца вылупилось четыре цыпленка.

– А у меня из двух полноценных, – сказал Лотто, – не вылупился никто.

Матильда сидела молча, пока остальные болтали, потом взяла свою тарелку и ушла в дом. Лотто рассказывал байку о передозировке у одной очень известной актрисы, чуя в воздухе запах какой-то ягодной выпечки; он ждал и ждал, но Матильда не появлялась. Наконец он отправился поглядеть, чем жена занята.

Она стояла на кухне, спиной к двери на веранду, но не мыла посуду, а что-то слушала. Головка набок, навостренное ушко и светлые до белизны волосы как раз до плеча. Радио мурчало успокоительно тихо. Он тоже вслушался, со смутным чувством услышал знакомый голос, протяжные гласные опытного рассказчика, и сердце совсем упало, когда он понял, что голос принадлежит ему.

Это было радиоинтервью, которое он записал утром. Какая его часть? Он едва мог вспомнить. Ах да, история про одинокое детство во Флориде. Собственный голос в эфире звучал до противности интимно. Там был провал, воронка, с болотцем на дне, и он туда спускался, и там однажды к его ноге присосалась пиявка. А он был мальчик, который так сильно нуждался в общении, что не снял с себя эту пиявку, оставил ее, пусть пьет кровь, и потом шел домой, ужинал, все это с мыслью о том, что у него есть товарищ, близкий. Но потом ночью повернулся на бок, да так неудачно, что эта штуковина взорвалась, и было так много крови, что он почувствовал себя виноватым, как будто человека убил.

Ведущая рассмеялась, но озадаченно, изумленно. Матильда протянула руку и с резким щелчком выключила приемник.

– Матильда, – позвал он.

Она вдохнула, глубоко-глубоко, и он отметил, как сжалась ее грудная клетка.

– Это не твоя история, – на выдохе сказала она и повернулась к нему, без улыбки.

– Еще как моя, – сказал он. – Я очень хорошо это помню.

И да, помнил. Ощущение на ступнях теплой грязи и то, как ужас сменился какой-то удивительной нежностью, когда он нашел на себе маленькую черную пиявку.

– Нет! – сказала она, достала из морозилки мороженое, из духовки ягодный пирог, и все это с посудой и ложками понесла на веранду.

Он ел, но противное чувство медленно расползалось по телу. Вызвал такси, отвезти гостей в город, и к тому времени, когда машина отъехала, понял, что Матильда права.

Зашел в ванную в разгар ее омовений, и присел на край ванны.

– Прости, пожалуйста.

Она пожала плечами и сплюнула пену в раковину.

– Но пиявка-то ведь, по чести, была, – сказал он. – История о пиявке.

Она втирала лосьон в руки, в одну, в другую, глядя на него в зеркало, а потом сказала:

– Это мое одиночество. Не твое. У тебя всегда были друзья. И дело не в том, что ты украл мою историю. Ты украл у меня друга.

И сама над собой посмеялась, но когда он улегся, свет с ее стороны был погашен, а она лежала спиной к нему, и хотя он положил руку ей на бедро, потом между ног, поцеловал в шею и прошептал: «Что твое, то мое, а что мое, то твое», – она не проснулась или, что хуже, притворилась, что спит.

«Сирены» (не закончено)

Слишком больно. Нет сил.

Не читая, Матильда вложила рукопись в архивный короб, и грузчики его унесли.

9

Место действия: художественная галерея. Огромная, теряющаяся в полумраке, на стенах позолоченные стволы берез. Из аудиосистемы доносится Вагнер, «Тристан и Изольда». Оголодавшая, охваченная жаждой толпа разбойничает в барах по всем четырем углам. Скульптуры на постаментах подсвечены синим: серия больших, невнятных, отлитых из стали форм, в которых можно разглядеть перепуганные физиономии, под названием «Конец». И сама галерея, и выставленное в ней искусство наводят на мысль об апокалиптических ксилографиях Дюрера. Автор скульптур – Натали. После смерти ее настигла известность; на высоко повешенном снимке, увеличенном, блеклом, она, стриженная под ноль, торжествует по поводу происходящего.

Два бармена, взявшие перерыв. Один молодой, другой средних лет, оба красивые.

СРЕДНИХ ЛЕТ: …говорю ж, я теперь поклоняюсь соку. Капуста, морковь и имбирь…

МОЛОДОЙ: О, кто это там? Высокий, только что вошел, в шарфе. Боже правый!

СРЕДНИХ ЛЕТ [улыбается]: Это? Это Ланселот Саттеруайт. Ты же знаешь, кто он.

МОЛОДОЙ: Драматург? О боже. Я должен с ним познакомиться. Может, он даст мне роль. Кто знает… Ох! От него тут стало светлее, я прав?

СРЕДНИХ ЛЕТ: Видел бы ты его в молодости. Полубог. По крайней мере, он сам именно так думал.

МОЛОДОЙ: Ты что, знаком с ним? Дай я тебя потрогаю!

СРЕДНИХ ЛЕТ: Он как-то был во втором составе, а я в первом. Много лет назад. Летний фестиваль «Шекспир в парке». Мы были Фердинандом. «Родной язык! Я – первый там, где говорят на нем!»[17] – и так далее. Хотя я всегда видел в нем скорее Фальстафа. Такой говорун! И фанаберии до фига. Впрочем, с актерством у него не пошло. Было в нем что-то, ну, не знаю… неубедительное. Кроме того, он чересчур высок, и потом растолстел, а потом похудел снова. Это было как-то… плачевно. Хотя в конце концов у него все получилось. Иногда я думаю, не стоило ли мне тоже попробовать другой путь, понимаешь? Уж если я застрял, то, значит, мой средненький успех лишь средненько меня продвигает, вот это вот все. Не лучше ли выбросить белый флаг и взяться за что-то новое. Ну, не знаю. Да ты меня не слушаешь!

МОЛОДОЙ: Извини. Я просто… Посмотри на его жену. Она обалденная.

СРЕДНИХ ЛЕТ: Она? Ни кровинки, одни кости. На мой взгляд, жуть. Но если хочешь познакомиться с Лотто, придется познакомиться с ней.

МОЛОДОЙ: Да. По-моему, она невероятно красива. Он ей… верен?

СРЕДНИХ ЛЕТ: Тут есть два мнения. Трудно сказать. Он будет охмурять тебя, пока ты не растечешься в слизь, и влюбит тебя, а потом изобразит, что совершенно сбит с толку, когда ты подвалишь к нему. Бывало со всеми нами.

МОЛОДОЙ: И с тобой?

СРЕДНИХ ЛЕТ: А как же.

[Оба переводят взгляд на жабоподобного типа, который подвалил к ним бочком и подслушивает, позвякивая льдом в стакане.]

ЧОЛЛИ: Ты, парень. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Легкая сотня баксов. Что скажешь?

МОЛОДОЙ: Зависит от того, что требуется сделать, сэр.

ЧОЛЛИ: Нужно этак случайно облить красным вином жену Саттеруайта. Хорошенько этак облить все это белое платье, с чувством. Бонус в том, что в процессе ты сможешь подобраться к Саттеруайту поближе, сунуть ему записку в карман. Посмотрим, к чему это приведет. Может, пригласит на прослушивание или что-то еще. Идет?

МОЛОДОЙ: Пятьсот.

ЧОЛЛИ: Двести. В зале еще семь барменов.

МОЛОДОЙ: Идет. Дайте мне свою ручку. [Берет авторучку Чолли, пишет что-то на салфетке, прячет ее в карман. Смотрит на ручку, тоже кладет в карман.] Кошмар какой. [Смеется, ставит бокал с вином на поднос и быстро уходит.]

СРЕДНИХ ЛЕТ: Интересно, какой шанс у этого парня побороть Ланселота?

ЧОЛЛИ: Меньше нуля. Лотто прям как палка и к тому ж отвратительно моногамен. Но понаблюдать будет забавно. [Смеется.]

СРЕДНИХ ЛЕТ: Что ты задумал, Чолли?

ЧОЛЛИ: Что такое?! Мы незнакомы!

СРЕДНИХ ЛЕТ: Как раз знакомы. В девяностые я часто бывал на вечеринках у Саттеруайтов. Мы тогда не раз с тобой толковали.

ЧОЛЛИ: А! Ну там кто только не бывал.

[Раздается звон бьющегося стекла, и толпа ненадолго стихает.]

СРЕДНИХ ЛЕТ: Ну, Матильда повела себя очень достойно. Еще бы! Снежная королева. Отправилась в туалет с солью и газировкой. И ты прав, да, все ходили на эти их вечеринки. И все поражались тому, с чего это ты лучший друг Ланселота. И к столу не приносил ничего, верно? Так некрасиво!

ЧОЛЛИ: Ну, я знаком с Лотто дольше всех, с тех еще пор, когда он был тощим сухарем из Флориды и весь усыпан прыщами. Кто б мог подумать? Он теперь знаменитость, а у меня свой вертолет. Но и ты, я вижу, нашел свое призвание в миксологии. Так что да, поздравляю.

СРЕДНИХ ЛЕТ: Я…

ЧОЛЛИ: В любом случае, рад, что мы повидались, бла-бла-бла. Мне тут нужно кое-что сделать. [Отходит в центр зала, где Молодой вытирает Ланселоту штаны бумажной салфеткой.]

ЛАНСЕЛОТ: Нет, приятель, серьезно, по-моему, на меня не попало. Но спасибо. Нет. Пожалуйста, прекрати. Остановись. Перестань. Все!

МОЛОДОЙ: Передайте своей жене, мистер Саттеруайт, что я страшно сожалею. И, пожалуйста, пришлите мне счет.

АРИЭЛЬ: Чепуха, чепуха. Я все возмещу. Возвращайтесь на свое место. [Молодой уходит.]

ЛАНСЕЛОТ: Спасибо, Ариэль. И не беспокойтесь о Матильде. По-моему, это старое платье. Хотел вам сказать, кстати, что все это удивительно зрелищно. Просто точная копия того, как я сам это вижу. На самом деле, это я узнал, что будет выставка Натали, и притащил сюда Матильду, хотя она плохо себя чувствовала. Натали была нашей подругой еще с колледжа, как же мы могли не прийти. Несчастный случай с ней, такая трагедия. Я рад, что вы оценили ее по существу. По правде сказать, я думаю, Матильде еще немного неловко из-за того, что она тогда так внезапно ушла из галереи, много лет назад, когда получила работу на сайте знакомств.

АРИЭЛЬ: Да я понимал, что когда-нибудь она меня бросит. Как и все мои лучшие девушки.

ЛАНСЕЛОТ: Думаю, она скучает по искусству. Вечно тащит меня в музеи, куда бы мы ни поехали. Вам двоим будет полезно возобновить знакомство.

АРИЭЛЬ: Старых друзей много никогда не бывает. В любом случае, я кое-что слышал о вас. Кто-то сказал мне, что вы получили просто колоссальное наследство. Это правда?

ЛАНСЕЛОТ (резко втягивает в себя воздух): Моя мать умерла четыре месяца назад. Нет, уже пять. Да, правда.

АРИЭЛЬ: Сочувствую, очень. Но я не хотел быть бестактным, Лотто. Я знал, что вы не поддерживали отношений, и брякнул это бездумно. Пожалуйста, простите меня.

ЛАНСЕЛОТ: Да, не поддерживали. Не видались десятилетиями. Извините. Честно сказать, не понимаю, с чего меня так пробрало. Уже пять месяцев. Разве недостаточно, чтобы перестать горевать по матери, которая никогда меня не любила.

ЧОЛЛИ [подойдя ближе]: Если твоя мать никогда тебя не любила, то это потому, что была не способной любить сучкой.

ЛАНСЕЛОТ: Чолли, привет! Вот он, урод горбатый и кривой, с противной рожей, старый и худой, порочный, грубый, глупый, неспособный, с дурною славой и душою злобной![18] Мой лучший друг.

ЧОЛЛИ: Засунь своего Шекспира себе в задницу, Лотто. Господи, как он мне осточертел.

ЛАНСЕЛОТ: Чарльз, благодарю тебя за любовь ко мне[19].

АРИЭЛЬ: Толку от нее тут, наверху. Шекспир во мгле.

ЧОЛЛИ: О, Ариэль. Отличная попытка, чувак. Ты всегда был такой почти забавный.

АРИЭЛЬ: Забавно слышать это от вас, Чарльз, ведь мы так мало знакомы. В последний год вы купили у меня несколько картин, но этого маловато, чтобы объяснять мне, каким я был всегда.

ЧОЛЛИ: Ты и я? О нет, мы старые друзья. Я знаю тебя очень, очень давно. Наверное, ты не помнишь, но познакомились мы еще в те времена, когда вы с Матильдой были вместе.

ЛАНСЕЛОТ: [После долгой паузы.] Были вместе? Матильда и Ариэль? Как?

ЧОЛЛИ: Мне что, не следовало этого говорить? Сожалею. Ладно, это такая древность! Вы женаты миллион лет, какая теперь разница? Ох, перед канапе я устоять не могу. Прошу прощения. [Преследует официанта с подносом.]

ЛАНСЕЛОТ: Были вместе?

АРИЭЛЬ: Ну да. Я думал, вы знаете, что у нас с Матильдой были… отношения.

ЛАНСЕЛОТ: Отношения?

АРИЭЛЬ: Чисто деловые, если вам от этого легче. По крайней мере с ее стороны.

ЛАНСЕЛОТ: Деловые? Вы играли, видимо, роль мецената? О, я понял! Вы имеете в виду галерею. Когда я пытался актерствовать. В основном безуспешно. Да, это правда. И, слава богу, вы поддерживали нас финансово в течение многих лет. Остается только поблагодарить вас! [Смеется с облегчением.]

АРИЭЛЬ: Нет, не вполне так. Я был ее, ну, любовником. На определенных условиях. Простите. Это очень неловко. Я полагал, у вас с Матильдой нет друг от друга секретов. Иначе не сказал бы ни слова.

ЛАНСЕЛОТ: У нас. Нет. Секретов.

АРИЭЛЬ: Ну конечно. О боже. И если это что-нибудь значит, с тех пор у нас ничего не было. И она разбила мне сердце. Но я выжил, и теперь это такая давность! Все уже стерлось.

ЛАНСЕЛОТ: Погоди, погоди, погоди…

АРИЭЛЬ [замолкает на очень долгое время и все больше волнуется]: Мне пора вернуться к моим…

ЛАНСЕЛОТ [рокочет]: Стой. Ты видел Матильду голой? Занимался любовью с моей женой? Секс? Был ли секс?

АРИЭЛЬ: Это такая давность! Какая теперь разница?

ЛАНСЕЛОТ: Ответь мне.

АРИЭЛЬ: Да. Мы были вместе четыре года. Послушай, Лотто, прости, что это так вдруг открылось. Но теперь это касается только тебя и Матильды. Ты выиграл, она твоя, а я проиграл. Мне пора обойти гостей. Я выразить не могу, какой это пустяк, по большому счету! И ты знаешь, где меня найти, если захочешь поговорить. [Уходит.]

[Ланселот стоит один, огороженный своей славой, толпа почтительно обходит его, никто не смеет приблизиться. На свету его лицо кажется синим.]

МАТИЛЬДА [запыхавшись, ее платье в прозрачных пятнах там, куда попало вино]: Вот и я. Уже уходим? Не верится, как ты сумел меня сюда заманить! Господи, чем не знак, что вообще не следовало здесь появляться! Еще повезло, что шелк, и вино просто скатилось бисером… Лотто? Лотто Саттеруайт! Лотто! Ты в порядке? Алло! Любимый? [Притрагивается к его лицу.]

[Он смотрит на нее словно с огромной высоты.]

МАТИЛЬДА [угасающим голосом]: Любимый?

10

Закат. Домик в дюнах похож на выброшенную морем ракушку. Пеликаны качаются на воздушных потоках. Под карликовой пальмой укрылась сухопутная черепашка-гофер.

Лотто стоит у окна.

Он во Флориде. Во Флориде? В домике матери. Он понятия не имеет, как его сюда занесло.

– Мувва? – зовет он.

Но мать умерла шесть месяцев назад. Запах еще остался, пахнет тальком и розами. Пылью, нежной серой шкуркой покрывающей ситец и фарфоровую дребедень. И еще плесенью, подмышками моря.

Думай, Лотто. Последнее, что запомнил. Дом в вишневом саду, лунный свет очерчивает поверхность письменного стола, костлявые пальцы зимних деревьев срывают звезды с небес. Разбросанные бумаги. Собака, одышливо хрипящая у ног. Этажом ниже спит жена, белокурые волосы перьями рассыпаны по подушке. Он тронул ее за плечо и потом, поднимаясь к себе, нес в ладони ее тепло.

Медленно всплыл темный пузырь – это вернулось то гадкое, что между ними скопилось, великая скисшая любовь. Как он тогда разъярился. Как его гнев оставил свой след на всем, что вокруг.

Весь прошедший месяц он балансировал, как канатоходец на проволоке, решая, остаться с женой или уйти. Это выматывало, стискивать ступни, стараясь устоять, удержаться, и гадать, куда упадешь.

Профессионал нарратива, спец по выстраиванию историй, он знал, что одно неосторожное слово – и здание рухнет. [Такая чудная женщина, красивая женщина, прелестная женщина![20]] Двадцать три года он жил в уверенности, что встретил девушку с душой чище снега, грустную, одинокую. Спас ее. Две недели спустя они поженились. Но, подобно кальмару, всплывшему из глубин, история вывернулась наизнанку. Жена не была непорочна. Она была любовницей. Содержанкой Ариэля. Все утратило смысл. Либо она шлюха, либо Ланселот рогоносец; он, который хранил ей верность с первого дня.

[Трагедия, комедия. Все зависит от точки зрения.]

В окно тянуло декабрьским холодом. Как долго продлится этот закат? Время вело себя не совсем так, как он ожидал. На пляже ни единой души. Где фланирующие старики, где выгульщики собак, где нетрезвые гуляки, где любители закатов и праздные мечтатели? Никого нет. Песок необъяснимо ровный, как кожа. Ему сделалось страшно. Он вошел в дом и щелкнул выключателем.

Свет был таким же мертвым, как… Таким же мертвым, как мать.

Ни электричества, ни телефона. Он посмотрел вниз. На нем только пижамная куртка, без штанов. Это зажгло фитиль. Он услышал шипение. Безотчетный страх, вспыхнувший в нем, рассеялся.

Словно сверху, он увидел, как обегает весь домик. Проверяет шкафы и кладовки. Заходит в комнату Салли, опустелую после смерти Антуанетты.

Во внешнем мире, меж тем, все это время садилось солнце, тени выползали из океана и прытко, как земноводные, перемещались к Мексиканскому заливу, преодолевая Береговой канал, реку Сент-Джонс, холодные ручьи, населенные аллигаторами болота и фонтаны под бирюзовой краской в унылых, дешевых жилых домах. По мангровым зарослям, по ламантинам, по моллюскам в их ракушках, одна за другой смыкающих свои твердые губы, как хористы в конце песни. Там тени погружались все глубже в Залив, катились в подводной удвоенной тьме к Техасу.

– Что за хрень тут творится? – спросил он дом, в котором все сильнее темнело. Впервые в жизни он выругался; он чувствовал, что заслужил это право. Дом ему не ответил.

Он стоял перед дверью в комнату матери, размахивая фонариком. Неизвестно, что там найдешь. Салли и Рэйчел предупреждали, что горы хлама. Любительница ночных распродаж, Антуанетта скупала все, что предлагал интернет. Комната Лотто завалена массажными ванночками для ног, все еще в коробках, и часами со сменными ремешками. «Открой дверь в свою старую комнату, и тебя накроет лавиной шопинга по-американски», – сказала Рэйчел. Те небольшие суммы, которые Антуанетта себе выделяла, тратились на барахло.

– Хочешь, чтобы в доме прибрали? – спросил он по телефону наутро после смерти матери, выслушав рыдания и рассказ о том, как Салли ночью встала попить воды и обнаружила, что огромная Антуанетта лежит посреди комнаты.

– Не-а. Оставь все как есть. Дом рано или поздно сгорит, – мрачно сказала тетя Салли и объявила о своем намерении путешествовать по миру. Брат оставил ей деньги, никаких нет причин торчать на одном месте.

– Хорошо уже то, что у Муввы была аллергия на животных, – сказал Лотто. – Иначе могли бы остаться кошки. Воняло бы до самого пляжа.

– Кошек бы расплющило под завалом коробок, – сказала Салли.

– Ха! Гербарий из плоских кошек. Букет. Вставить в рамку, повесить на стену. Мементо мяу, – сказал он.

Лотто собрался с духом и открыл дверь в комнату матери.

Там было чисто. Покрывало в цветочек, на полу бурые разводы, видимо, протекал водяной матрас. Над изголовьем кровати позеленелый Иисус на кресте. О, печальная жизнь. О, бедная мать. Будто персонаж Беккета. Женщина, золотая рыбка, перерастающая размеры аквариума, единственное спасение – последний прыжок.

Холодная рука прошлась по груди Лотто. Сквозь прикроватную тумбочку проявилась половина головы матери: один огромный глаз за стеклом очков, одна щека, половина рта.

Он вскрикнул и швырнулся фонариком, свет дважды метнулся туда-сюда, раздался звон разбитого стекла, и луч замер поперек кровати, прямо в глаза Лотто. Он увидел журнал в белой обложке. Рассыпанные монетки. Очки матери. Стеклянный стаканчик. Все это, должно быть, случайно было расставлено так, что создалась иллюзия. И до такой степени это было в духе Антуанетты, так безошибочно узнаваемо, даже один этот глаз! Лотто вздрогнул, порылся в ящиках в поисках денег, чтобы добраться домой [только пустые аптечные пузырьки, сотни штук], и убрался оттуда назад в кухню.

Он стоял у окна, не в силах пошевелиться.

Что-то прошуршало по комнате у него за спиной. Приблизилось быстро, уверенно. Он замер. Почувствовал, как чье-то лицо прижалось к его затылку, обдало стылым дыханием. В витках времени лицо оставалось там век. Но наконец отступило.

– Кто тут? – крикнул он в пустоту.

С усилием открыл стеклянную дверь, и дом наполнился хлестким холодным ветром. Зашуршало снова. Лотто вышел на балкон, вцепился в перила, сунул голову в воздушный поток. Подняв глаза, понял, почему мир кажется таким ни на что не похожим.

В небе кипело нечто фиолетово-черное. Художники по костюмам душу бы продали за подобный окрас. Наряди актера в костюм такого оттенка, и он выйдет на сцену, излучая значительность, Лиром или Отелло еще до того, как будет произнесено хоть слово.

Однако самым неправильным было море.

Оно застыло. Волны набегали так медленно, что трудно было заметить, когда гребень растекся.

Эта Флорида была странной, ненастоящей Флоридой.

Как быстро соскальзываешь с того, чтобы удерживать образ цельным, и теряешь его. Он заметил вдруг, что почти бежит по мосткам, проложенным по песку, босой, и ужас валится сверху ему на плечи. Бежит вниз, в темноту, мимо лягушечек в полупрыжке над песком, над дюнами, поверхность которых вспорота плетьми ползучих растений, невысокими пальмами и змеиными норами. Осевший под ступней песок привел его в чувство. Он перешел на шаг, остановился. Отдышался. Словно по мановению волшебной палочки, сердито сверкая, возникла луна. Переменчивая, непостоянная луна, меняющая образ каждый месяц[21].

Он думал, он почти уже был уверен, что это ночной кошмар, а он не может проснуться.

Многоквартирные дома и большие особняки, в которых должно бы гореть электричество, не светились. Он присмотрелся внимательней. Нет, они исчезли, их будто смахнуло с берега огромной рукой.

– На помощь! – прокричал он в ревущий ветер. – Матильда!

Матильда, которую он сейчас звал, была той, что помнилась по первым дням любви, последним дням колледжа, по первой неделе без секса в ее постели на Хукер-авеню, над антикварным магазином. Наждак небритых ног, холодные ступни, медный привкус ее кожи. Днем она ходила в своих скудных одежках, и мужчины голодными глазами смотрели ей вслед. Ее одиночество – это остров, о который разбился его корабль. На вторую ночь, проведенную Лотто в ее постели, проснувшись, он обнаружил, что комната в одних местах вытянута, в других сужена, по стенам мерцают вспышки серого света, а рядом с ним незнакомка. Его охватил ужас. И в последующие годы он тоже несколько раз просыпался в спальне, которая была его, но в то же время совершенно чужая, и рядом спала женщина, о которой он совсем ничего не знал. Но в ту первую кошмарную ночь он встал и отправился на пробежку, как будто страх гнался за ним, а на рассвете вернулся в квартиру над антикварным магазином с горячим кофе в руках, разбудив спавшую ароматом. И только когда она улыбнулась ему, он наконец успокоился. На рассвете там оказалась Матильда, эта идеальная девушка, словно созданная для него по заказу.

[Другая была бы жизнь, прислушайся Лотто к кошмару: ни славы, ни спектаклей. Покой, удобство и деньги. Никакого гламура; дети. Какая жизнь лучше? Не нам судить.]

Он сидел на дюне целую вечность. Ветер был ужасно холодный. Море ужасно странное. Вдали виднелись айсберги мусора размером с Техас. Свалка бутылочек и шлепанцев и застежек-молний и упаковок арахиса и горжеток и кукольных головок и накладных ресниц и надувных зверей и велосипедных шин и ключей и грязевых щитков и нераспроданных книг и инсулиновых шприцев и собачьих сумок и рюкзаков и упаковок антибиотиков и париков и рыболовной лески и полицейской ленты и дохлых рыб и дохлых черепах и дохлых дельфинов и дохлых морских птиц и дохлых китов и дохлых белых медведей, а в целом – клубок, кишащий смертью.

Он поранил ноги ракушками. Потерял свою пижамную куртку. Только трусы оставались защитой от непогоды.

Он отдаст все свое состояние умилостивить разозленного бога, который загнал его сюда. [Шутка! Деньги – для дураков.] Ну, тогда он отдаст свои труды. Славу. Пьесы, ну, кроме «Сирен». Или нет, даже эту отдаст, последнюю, самую свежую и любимейшую, о тайнах женского «я», лучшее его творение, он это чует. Да, даже «Сирены» отдаст. Возьми все пьесы, а ему оставь скромную, заурядную жизнь. Возьми все, только дай ему вернуться домой, к Матильде.

На периферии зрения вспыхнули искры, предвещавшие обычно мигрень. Приблизились и разгорелись солнечным днем, превратились в деревце кумквата на заднем дворе в Хэмлине. Косые лучи пронзают седые бороды испанского мха, свисающие с ветвей; на краю лужайки видна заросль виргинской лианы, девичьего винограда, укрывшего собой то, что осталось от дома его предков, вернувшегося в родную землю: его слопали миллионы термитов или же поглотил ураган. В тени лиан мерцают уцелевшие стекла.

Позади Лотто – усадебный дом с колоннами, выстроенный его отцом и проданный матерью через год и один день после смерти Гавейна, откуда она перевезла их всех в унылый домик на пляже.

В этом путаном мире детства по ту сторону бассейна стоит отец. Он с любовью смотрит на Лотто.

– Папа, – шепчет Лотто.

– Сынок, – говорит Гавейн.

О, любовь отца. Нежнее любви Лотто не знал.

– Помоги, – просит он.

– Не могу, – отвечает Гавейн. – Прости, сынок. Может, твоя мама сумеет. Из нас двоих она была умной.

– Кем угодно была моя мать, только не умной.

– Прикуси язычок, – одергивает Гавейн. – Ты даже не представляешь, что она для тебя сделала.

– Ничего она не сделала. Никого не любила, кроме себя. Я не видел ее с восьмидесятых.

– Сынок, ты ошибся. Она очень тебя любила, слишком любила.

По бассейну прошла рябь, и Лотто вгляделся в воду. Она была мутная, зеленовато-бурая, сплошь покрытая палой дубовой листвой. Белый лоб матери всплыл, как яйцо. Она улыбнулась, молодая, красивая. Ее рыжие волосы струились по воде, в них вплетались золотистые листья. Она сплюнула изо рта темную воду.

– Мувва, – молвил он и поднял глаза, но отца уже не было; старая боль снова пронзила его в самое сердце.

– Милый, – сказала она. – Как ты тут оказался?

– Ты лучше меня это знаешь, – сказал он. – Я просто хочу домой.

– К этой твоей жене, – сказала она, – к Матильде. Никогда она мне не нравилась, но я была неправа. Таких вещей не понять, пока не умрешь.

– Нет. Ты была права, – сказал он. – Она лгунья.

– Подумаешь! Она любила тебя. Была хорошей женой. Сделала твою жизнь красивой, спокойной. Оплачивала счета. Ты не ведал забот.

– Мы прожили вместе двадцать три года, и она скрыла от меня, что была шлюхой. Или прелюбодейкой. Или тем и другим. Трудно сказать. Довольно-таки огромная ложь, умолчанием.

– Эго у тебя огромное, вот что. Подумаешь, ты не был у нее единственным. Двадцать три года она мыла за тобой унитаз, а ты попрекаешь ее жизнью, которую она вела, когда тебя не было рядом.

– Но она мне лгала! – сказал он.

– Да я тебя умоляю! Брак построен на лжи. В основном белой. На недомолвках. Если выбалтывать вслух все, что каждый день думаешь о супруге, сотрешь брак в порошок. Никогда она не лгала. Просто не говорила.

Грохотанье; над Хэмлином прогремел гром. Солнце потускнело, небо сделалось серым. Мать осела так низко, что подбородок ушел в черную воду.

– Не уходи, – попросил он.

– Пора, – сказала она.

– Как мне вернуться домой?

Она коснулась его лица.

– Бедненький мой, – сказала она и потонула.

Вернуться к жене он пытался, мысленно представляя ее себе. К этому времени Матильда в доме вдвоем с Божкой. Немытые волосы потемнели, лицо осунулось. От нее начинает пованивать. На ужин бурбон. Потом она заснет в любимом кресле у камина с остылым пеплом, с распахнутой на веранду дверью в ночь, чтобы Лотто смог войти в дом. Сомкнутые во сне веки так у нее прозрачны, что вечно ему казалось: если вглядеться, увидишь, как сны пульсируют, будто медузы, проплывая по ее мозгу.

Хотелось бы проникнуть в нее еще глубже, усесться на впадинку слезной кости и скакать там крошкой-гомункулусом, ковбоем родео, и понять, о чем она думает. Или нет, это перебор. Тихая повседневная близость кое-чему научила. Парадокс брака: никогда не сумеешь познать человека до конца, всецело, и все-таки всецело его знаешь. Он чувствовал, как она в уме лепит из слов шутку, когда надумала пошутить, чувствовал, как мурашки бегут по ее плечам, когда ей становится зябко.

Но вскоре она, вздрогнув, проснется. Его жена, которая никогда не плакала, заплачет. И в маске из собственных пальцев станет ждать в темноте, что Лотто вернется.

Луна – это пупок, свет от нее по воде – дорожка из волосков, ведущая прямо к Лотто.

По этой дорожке к нему шли все девушки, что были у него до Матильды. Их много. Голенькие. Сияющие. Гвенни, сестра Чолли, стала его первой в пятнадцать, растрепка. Лощеные ученицы частных школ, дочка декана, горожанки, студентки: грудки, как булки, и стиснутые кулачки, и мячики для сквоша в спортивных носках, и цель в самое яблочко, и конские каштаны, и чайные чашки, и мышиные мордочки, и укусы клещей, и животики, и попки, все они – чудо, все прекрасны в глазах Лотто. Пара-другая стройных мальчиков… учитель, приобщивший его к театру. [С неловкостью косит глазом.] Так много тел! Сотни! Хоть курган над собой выкладывай. И при том двадцать три года он был верен Матильде! А мог бы без зазрения совести кататься по их телам, как собака по свежей траве.

Так было бы справедливо, так бы она поняла. Тогда бы они стали на равных. А потом он вернулся бы к ней, отмщенный.

Но он так не может. Закрыл глаза, заткнул уши пальцами. Копчик ныл, сидеть на песке было жестко. Он чувствовал, как они проносятся мимо, задевая его пальчиками, как перышками. Вослед последней медленно досчитал до тысячи и, открыв глаза, увидел, что лунный след выпятился из застывшей воды, а песок взломан одной длинной чертой.

Вода, решил Лотто, вот единственный способ вернуться к Матильде. Он поплывет назад по времени.

Снял трусы-боксеры и вошел в океан. Ноги, касаясь воды, испускали электрические разряды, как молнии. С восторгом он наблюдал, как свет, уходя в глубину, медленно угасает. Скачкообразная проводимость. Каждый раз, стоило свету померкнуть, он заставлял его выстреливать снова.

Потом сделал глубокий вдох, нырнул и поплыл, наслаждаясь свечением, исходящим от рук, когда они входят в воду. Луна манила его к себе. Плыть в спокойной воде было нетрудно, хотя гребни волн приходилось одолевать, как неровности на дороге. Полосы то теплой воды, то холодной, каждый раз удивление. Он наяривал, чувствуя приход приятной усталости. Он плыл, пока не начали гореть руки, а легкие не просолились вконец, и даже после того еще плыл.

Представлял себе, как мимо текут косяки неподвижных рыб. Думал о галеонах на дне, увязших в иле, таящем в себе слитки золота и серебра. О каменных проломах глубиной с Большой каньон, над которыми он парит, словно орел в водном небе. Реки грязи на дне этих каньонов и морские твари – сплошная слизь, блеснувшая внезапно зубами. Представил себе, как огромное существо расправляет под ним свои щупальца, чтобы его схватить, – но он скользкий, сильный, и он не дастся.

Он плыл уже несколько часов, если не дней. Или недель.

Все, больше нет сил, устал. Опустил руки, перевернулся на спину и пошел вниз. Успел заметить, что рассвет мягкой ватой вытирает лик ночи. Открыл рот, словно в намеренье сглотнуть этот день. Стал тонуть, и пока тонул, к нему пришла великолепная, яркая греза.

Он еще кроха, еще полип на теле своей матери, еще связан с ней молоком и теплом. Отдых на пляже. Окно открыто, за ним с шипением плещутся волны. [Антуанетта прочно соединена с океаном, а тот хватает все, до чего доберется, втягивает в себя, сплевывая ракушки и кости.] Она что-то напевает себе под нос. Жалюзи опущены, сквозь них на нее сочатся полосы света. Великолепные волосы ниспадают до бедер. Совсем недавно она была русалкой, и ее нежная, бледная, влажная кожа остается еще русалочьей. Она медленно спускает одну бретельку. Высвобождает плечо, руку. Теперь другую. Высвобождает груди, хлоп-хлоп, и они выпрыгивают, нежно-розовые, как куриные котлеты, на бледный живот, покрытый песчаной панировкой. Рубашка соскальзывает по лобку с пышными завитками, по белым колоннам ног. Она была такой стройной. Прекрасной. Маленький Лотто, лежа в своем гнездышке из полотенец, смотрит на исчерченную золотистыми полосками мать, и на него снисходит наитие. Она – вон там, а он здесь. На самом деле, они не связаны. Их двое, что означает: они не одно целое. Они врозь. До этого момента он пребывал в долгом теплом сне, сначала черном, а потом все светлее и светлее. Теперь же он пробудился. Осознание их ужасной раздельности выражается у него вскриком. Мать вздрагивает, вырванная из своих видений. Тихо, мой маленький, молвит она, подходит и укладывает его на свою холодящую кожу.

Пришел час, и она его разлюбила. [Откуда ему знать.] Это стало горем всей его жизни. Но тогда-то, наверно, она еще любила его.

Лотто несло течением, пока он не наткнулся на океанское дно. На песчаный тюфяк. Он открыл глаза. Нос едва-едва под водой, и видно, как покачивается на верхушке вялой волны последний отблеск луны. Опершись в дно ногами, он оттолкнулся и встал, в воде по бедра.

Словно собака, бегущая по пятам, берег был в десяти футах сзади.

Сначала рассвет зажег облака. Золотистое стадо солнца. Хоть это утешение у него есть. Пляж простирался ровнехонький, дюны покрыты растительностью. Ни следа человека. За ночь история соскоблилась к самому своему началу.

Он как-то читал, что сон воздействует на мозжечок так же, как волны на океан. Сон запускает серии импульсов по нейронной сети, импульсов, подобных волнам; он вымывает ненужное, оставляя лишь то, что важно.

[Вот теперь ясно, что это было. Наследственность. Последний ослепляющий залп в мозг.]

Ему страстно хотелось домой. К Матильде. Хотелось сказать ей, что он все, все ей простил. Кого теперь волнует, что она делала и с кем? Это ушло в прошлое. Он тоже скоро уйдет.

Жалко, что он не знал ее в те, старые времена. Как феерична она была, как великолепна.

Солнце еще не взошло, только тусклое золото в небе. Прилив подступал. Розовый дом его матери. На крыше три черные птицы близко одна к другой. Ему всегда нравилось, что океан пахнет только что случившимся сексом. Он выбрался из воды, голышом пересек пляж, по дощатому настилу прошел в дом матери.

Вышел на балкон и стоял там на рассвете, казалось, долгие годы.

[Нить песни размотана до пустой катушки, Лотто. Мы споем тебе, что от нее осталось.]

Вот, смотри. Вдалеке кто-то.

Ближе – это два человека. Взявшись за руки, они по щиколотку стоят в пене. В волосах рассветное солнце. Блондинка в зеленом бикини, высокая, светозарная. Они целуются. Она запускает руки в его плавки, он – под ее лиф. Глядя на это, кто не позавидует такой молодости, не загрустит о том, что утрачено. Они взбираются на дюну, она подталкивает его в грудь, он идет спиной наперед, вверх. Затаив дыхание, любуйся ими с балкона. Вот они в гладкой песчаной чаше меж дюн. Она стягивает с него плавки, он купальник с нее, верх и низ. О да, на коленях прополз бы все Восточное побережье, только бы ощутить еще раз пальцы жены в своих волосах. А ведь ты не стоишь ее. [Да. Нет.] Даже думая о том, что нужно к ней поскорее, ты прикован к месту и не смеешь пошевелиться из страха, что влюбленные вспорхнут, как птицы, в опаленное небо. Вот они сливаются, смешиваются, и трудно сказать, где кто: руки в волосах, тепло на тепле, пали на песок, ее красные коленки вскинуты, его тело в движении. Все, время пришло. Удивительное что-то творится, хотя ты к этому не готов; все совпало внахлест; и такое уже бывало, ты слышал ее дыхание себе в шею, и жар ее тела под тобой, и зябкую сырость дня по спине, и беспомощное переполнение, предвкушение переправы, когда близость достигает зенита [давай!]. До крови прикусываешь губу и кончаешь с ревом, и птицы взлетают и рассыпаются в розовых складках уха. На воде иззубренная монета солнца. Обращаешь лицо к небу: это что, морось? [Да.] Клацают, сомкнувшись, лезвия ножниц. Только-только успел разглядеть небывалую красоту, и вот оно. Расставание.

Фурии

1

Шла как-то Матильда по деревне, где они были так счастливы, и из машины, ее нагонявшей, услышала вопли парней. Те орали всякую непотребщину. Предлагали ей отсосать. Сообщали, что им хотелось бы сделать с ее задницей.

Матильда сначала взвилась, а потом шок сменился приливом тепла, будто она хлопнула разом стакан виски.

А ведь правда, подумала она. Задница у меня еще хоть куда.

Но когда машина с ней поравнялась и парни разглядели ее лицо, они заткнулись. Проходя мимо, она отметила, как здорово им не по себе. А потом они газанули и умчались.

Этот момент вспомнился ей месяц спустя, когда, переходя улицу в Бостоне, она услышала, как кто-то зовет ее по имени. К ней кинулась невысокая женщина. Матильда ее не узнала. У нее были влажные глаза и рыжеватые прядки, свисавшие на уши. С оплывшей талией, чадопроизводительница. Судя по всему, четыре дочки в одинаковых платьицах от Лилли Пулитцер сейчас сидят дома при няне.

С тихим вскриком женщина остановилась в пяти шагах от нее. Матильда поднесла ладони к щекам.

– Я знаю, – сказала она. – Я постарела с тех пор, как мой муж…

Закончить она не смогла.

– Нет, – ответила женщина. – Ты по-прежнему элегантна. Просто… Просто на вид, Матильда, ты какая-то прямо фурия.

Позже Матильда вспомнит ее: это была Бриджет, они вместе учились в колледже. Память сопроводила имя легким уколом вины. В чем состояла вина, однако, во времени затерялось.

Собраться с духом, она отвлеклась на уличный вальс синиц и на то, как солнце сочится сквозь листья, что колышутся на ветру, а когда снова подняла глаза, женщина отступила на шаг. Затем еще на один.

– Фурия. Ну да, фурия, – медленно проговорила Матильда. – Да, и не вижу смысла дальше это скрывать.

И опустила голову, под гнетом груза.

Десятилетия спустя, когда, старенькая, она лежала в фарфоровой, на львиных ногах, ванне, с телом, милосердно укрытым водой, она додумалась до того, что ее жизнь можно изобразить в форме буквы X. Ноги, косолапо поставленные: пятки вместе, колени врозь – отражались в воде.

Начавшись в пугающем просторе детства, жизнь в зрелом возрасте сосредоточилась в одной раскаленной точке, чтобы снова из этой точки широко раздаться вовне.

Она развела пятки, чтобы они не соприкасались. Отражение сдвинулось вместе с ними.

Теперь ее жизнь выражается иной схемой, равной и противоположной начальной. [Непроста она, наша Матильда, она в силах мириться с противоречиями.]

Теперь схема ее жизни выглядит так: больше, чем – пробел – меньше, чем.

Когда им было по сорок шесть, муж Матильды, знаменитый драматург Ланселот Саттеруайт, оставил ее.

Он уехал на машине скорой помощи без сирен. Ну, не вполне он.

Его остылое мясо.

Она позвонила его сестре Рэйчел. Рэйчел сначала кричала и кричала, а накричавшись, грозно сказала: «Матильда, мы едем. Держись, мы едем».

Тетя Салли была в отъезде и не оставила номера телефона, и Матильда позвонила ее адвокату. Минуту спустя после того, как Матильда повесила трубку, Салли позвонила из Бирмы.

– Матильда, – сказала она. – Дождись, дорогая, я еду.

Она позвонила лучшему другу своего мужа.

– У меня вертолет, – сказал Чолли. – Уже лечу.

Вскоре они обрушатся на нее, а пока что она одна.

Она стояла на валуне на лугу, в рубашке мужа, и смотрела, как искрится рассвет на заиндевелой траве. От камня шел такой холод, что ломило ноги.

С месяц или около того что-то не давало мужу покоя. Он бродил мрачный по дому и почти что не взглядывал на нее. Казалось, он отхлынул с волной отлива, но она знала, что время вернет его, как настоящий прилив.

Дробный шум сделался громче, и налетел вихрь, но она не обернулась, чтобы посмотреть, как вертолет садится, а отдалась леденящему току ветра. Когда лопасти замедлили вращение, услышала голос Чолли у своего локтя и опустила на него взгляд. Нелепый Чолли! Рехнулся от денег, их у него как грязи. Он в толстовке и спортивных штанах. Видно, ее звонок его разбудил. А ему пришлось приложить руку козырьком, чтоб ее разглядеть.

– Это безумие, – сказал он. – Он каждый день упражнялся. Это я, толстозадый, должен был уйти первым.

– Да, – сказала она.

Он потянулся к ней, чтобы обнять. Она подумала о последнем тепле своего мужа, которое впитала всей кожей, и сказала:

– Не надо.

– Не буду, – сказал он.

Вихрение лопастей угасло, луг вошел в фокус.

– Когда мы приземлялись и я увидел, как ты стоишь тут, – сказал он, – ты была совершенно такой же, как когда мы впервые встретились. Будто не было всех этих лет. Ты была тогда такой хрусткой. Вся светилась.

– А сейчас чувствую себя древней старухой, – сказала она. Ей было всего сорок шесть.

– Я знаю, – сказал он.

– Не можешь ты этого знать, – сказала она. – Ты, конечно, тоже любил его. Но жена – это другое.

– Жена – да. Но у меня была сестричка-близнец, которая умерла. Гвенни. – Он отвел взгляд и добавил, с холодком в голосе: – Она покончила с собой, когда ей было семнадцать.

У Чолли дернулся рот. Матильда коснулась его плеча.

– Только не ты, – быстро проговорил он, имея в виду, она это поняла, что ее горе новее и превосходит его старое, что утешать сейчас нужно ее.

Она чувствовала, что горе стремительно надвигается, сотрясая землю, как грохочущий поезд, но пока еще оно не сбило ее. Немножко времени пока оставалось. А утешить она умела; что ни говори, это у нее получалось лучше всего. Быть женой.

– Мне так жаль, – сказала она. – Лотто не говорил мне, что Гвенни покончила с собой.

– Он и не знал. Он думал, несчастный случай, – сказал Чолли, и это не показалось ей странным на лугу, залитом зимним светом.

И еще несколько месяцев это не казалось ей странным, потому что ужас настиг, обрушился, пронзил насквозь, и очень долгое время она совсем ничего не чувствовала, кроме его дикой, свистящей силы.

«Мало-помалу наступает осознание того, что никогда больше нам не услышать, как смеется наш друг, что этот особенный сад закрыт для нас навсегда. В тот момент и начинается наше настоящее горе».

Это сказал Антуан де Сент-Экзюпери. Он тоже потерпел крушение в пустыне, когда всего несколько мгновений назад вокруг было чистое голубое небо.

«Где же люди? – сказал Маленький принц Сент-Экзюпери. – В пустыне все-таки одиноко…

– Среди людей тоже одиноко, – сказала змея».

Словно карпы, всплывали любимые, попадали в поле ее зрения, ловили ртом воздух, а потом снова погружались на глубину.

Усадили ее в кресло, укрыли пледом. Божка, собака, сидела под ним, дрожа всем телом.

Весь день любимые склоняли к ней лица и удалялись. Племянницы и племянник Лотто подкрались тихонько, улеглись щечками на ее колени. Ей принесли поесть, потом унесли. Дети просидели так до самого вечера. Животным чутьем они все понимали, но, в этом мире пока еще новички, испытывали неловкость, пользуясь языком.

За окном наступила ночь. Она все сидела. Сидела и гадала-раздумывала, что увидел муж в тот миг, когда умирал. Может, вспышку света. Или океан. Он всегда любил океан. Хорошо б он увидел ее молодое лицо, близко-близко. Сэмюэл вскинул одну ее руку себе на плечо, сестра Лотто – себе на плечо другую, и так они повели ее и уложили в постель, которая все еще им пахла. Она уткнулась лицом в его подушку. Так и лежала.

Ничего она не могла. Все ее тело вывернулось вовнутрь.

Матильда сжалась в кулак.

2

Горе Матильда уже познала. Этот волчище уже и раньше бродил рядом, принюхиваясь.

У нее осталась одна фотография, на которой она совсем кроха.

Ее звали Орели. Пухлые щечки, золотые волосики. Единственное дитя в большой бретонской семье. Челка, заколочки, на шее – косыночка, кружевные носочки до щиколоток. Бабушка с дедушкой угощали ее пирогами, яблочным соком и карамельками с морской солью. На кухне в специальном шкафу дозревал камамбер, источая такое амбре, что можно было и с ног долой, открыв ненароком дверь…

Мать торговала рыбой на рынке в Нанте. Вставала ни свет ни заря и ехала в город, а в разгар утра возвращалась домой с изрезанными, блестящими от чешуи руками, промерзшая до костей от возни со льдом. Она была миловидная, но образования не имела. Муж покорил ей сердце кожаной курткой, прической-коком и мотоциклом. Казалось бы, пустяки, в обмен на целую жизнь, но в то время они казались ей чем-то весомым. Отец Орели был каменщиком из семьи, которая жила в своем доме в Нотр-Дам-де-Ланд на протяжении целых двенадцати поколений. Зачата была Орели в майскую революцию 1968 года; и хотя от радикальных взглядов родители ее были как нельзя дальше, в воздухе полоскалось столько ажиотажа, что совладать с ним они сумели единственным способом, им доступным: совокупившись. Когда скрывать беременность сделалось невозможно, они поженились: цветы апельсина в прическе и ломоть кокосового торта в холодильнике.

Отец Орели, человек тихий, любил немногое. Класть камень на камень, вино, которое он делал у себя в гараже, свою охотничью собаку по кличке Бибиш, свою мать, которая пережила Вторую мировую войну, поставляя кровяные колбаски на черный рынок, и свою дочь. Девочка была избалованная, веселая и певунья.

Но когда Орели исполнилось три года, родился новый ребенок, создание беспокойное и крикливое. И все же над ним ворковали, над этой сморщенной репкой в пеленках. Орели, кипя, из-под кресла наблюдала, что происходит.

У младенца начались колики, дом испачкали пегие пятна рвоты. Мать Орели ходила, еле переставляя ноги. На помощь явились четыре тетки, от которых пахло сливочным маслом. Они злобно сплетничали, брат показывал им свой виноградник, тетки выгоняли Бибиш из дому метлой.

Когда малыш начал ползать, он взял моду забираться куда ни попадя, и отцу пришлось на верхней площадке лестницы сделать калитку. Днем, уложив детей спать, мать Орели тоже ложилась в постель и горько рыдала. Орели не спала, слышала. Мама так уставала! От нее пахло рыбой.

Пуще всего малышу нравилось влезть в кроватку Орели, сосать там свой большой палец и теребить ее волосы, а сопли в его носу так грохотали, что казалось, что он мурлычет. Ночью, когда он засыпал на спинке, она понемногу сдвигалась, сталкивая его к краю кровати, так что он падал на пол и просыпался с пронзительным ором. Она открывала глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как мать вбегает в комнату, поднимает ребенка с полу распухшими красными руками и, шепотом бранясь, несет его обратно в кроватку.

Однажды, когда девочке было четыре года, а младшему брату – год, семья отправилась ужинать к бабушке.

Дом на протяжении веков принадлежал бабушкиным предкам, она принесла его в приданое, выйдя замуж за соседского парня. И посейчас объединенные их поля принадлежали ей. Этот дом был куда лучше, чем тот, где жили родители Орели, спальни были просторней, и к главному зданию все еще примыкала каменная маслобойня, выстроенная в XVIII веке. В то утро по полям разбрасывали навоз, молоко им отдавало. Бабушка была одной породы со своим сыном: крепкого сложения, с резкими чертами лица и ростом выше многих мужчин, а рот вырублен острой буквой N. И еще у нее были твердые, как камень, колени и манера портить чужие шутки, шумно вздыхая в самых ответственных местах.

Малыша уложили спать на бабушкину кровать, а все остальные трапезничали во дворе под дубом. Орели, в нижнем этаже, сидела на горшке, пыталась покакать. Она слышала, как братик наверху постукивает чем-то в бабушкиной спальне и умиротворенно курлычет. Натянув трусики, она медленно поднялась по лестнице, вынимая пальцем серый пушок пыли, скопившийся между перил. Постояла в коридоре, залитом медовым светом, послушала через дверь: он сам себе что-то пел-напевал, похоже, лупя ножками по спинке кровати. Она представила, как это выглядит, и улыбнулась. А потом отворила дверь, и он тут же сполз с кровати и заковылял из комнаты в коридор, собираясь за сестру ухватиться, но она отступила, увернувшись от его липких ручонок. С пальцем во рту, она смотрела, как он шатко топает мимо к лестничной площадке. Топает, сияя улыбкой. Покачивается на самом краю, младший братик, протягивает к ней свою ладошку-ромашку – заваливается и падает у нее на глазах.

Из больницы родители Орели вернулись молчаливые, с посерелыми лицами. Ребенок сломал шею. Поделать ничего было нельзя.

Мать хотела забрать Орели домой. Было уже поздно, и лицо девочки распухло от слез, но ее отец сказал «нет». Он не мог смотреть на нее, хотя она прижималась к его коленям, вдыхая запах его джинсов, жестких от пота и каменной пыли. После того как малыш упал, кто-то так стащил Орели с лестницы, что рука у нее была вся в синяках. Она показала им ручку, но они даже не глянули.

Родители держали на весу что-то невидимое, но ужасно тяжелое. У них не было сил поднять что-то еще, и уж точно не дочь.

– Мы оставим ее здесь на ночь, – сказала мать.

Печальное лицо со щеками-яблочками и дивными бровями приблизилось, поцеловало девочку и отстранилось. Отец трижды хлопнул дверцами хэтчбека. Они уехали, Бибиш смотрела в заднее окно. Хвостовые фары мигнули в темноте и исчезли.

Утром Орели проснулась в доме деда и бабки. Пахло блинчиками, которые пекла внизу бабушка. Девочка аккуратно умылась. Утром родители не приехали. И потом все не приезжали и не приезжали.

Тот поцелуй в лоб снабдил ее память последним запахом матери [аромат Arpège от Lanvin с привкусом трески]. Жесткость отцовских джинсов – она протянула руку коснуться его, когда он проходил мимо, – стала последним чувственным о нем впечатлением.

После того как она в пятый раз спросила, где ее мама и папа, бабушка перестала ей отвечать.

В тот вечер, когда она ждала их у двери, а они так и не пришли, в Орели поднялась страшная ярость. Чтобы избыть ее из себя, эту ярость, девочка принялась кричать и брыкаться, расколотила зеркало в ванной, на кухне один за другим побила стаканы; отпихнула кошку, попав ей кулаком в шею; убежала в темноту и повыдергала высаженную бабушкой помидорную рассаду. Та долго пыталась ласками внучку угомонить, а потом, потеряв терпение, надумала привязать ее к кровати витым шнуром с кисточками, которым подхватывают гардины, но не вышло: от ветхости шнур порвался.

Их трех царапин на бабушкиной щеке просочились бусинки крови.

– Quelle conne. Diablesse[22], – прошипела она.

Трудно сказать, как долго это тянулось. Для четырехлетнего ребенка время – это поток или водоворот. Может, месяцы. Или, не исключено, годы. Тьма вихрилась в ней, оседала. Лица родителей превратились в два размытых пятна. Были у отца усики над верхней губой? Яркой блондинкой была мать или русой? Позабылся запах фермерского дома, где она родилась, хруст гравия под ногами, вечный полумрак на кухне, даже когда зажжен свет. Волк свернулся калачиком, улегся у нее на груди, захрапел.

3

Хоронить Лотто пришли тысячи. Она знала, что его любят, и незнакомцы тоже. Но чтобы настолько сильно? Все эти неведомые ей люди стояли вдоль тротуара и причитали. О, великий драматург! О, певец буржуев и снобов! Она ехала во главе сверкающей вереницы черных лимузинов, как вожак стаи черных дроздов. Ее муж умел тронуть сердца людей и благодаря этому принадлежал и им тоже. Что-то от Ланселота Саттеруайта стало теперь их достоянием. Не ее, а их.

Как это негигиенично, поток слез и соплей. Слишком много людей дохнуло ей прямо в лицо запахом кофе. И еще весь этот напористый парфюм. Духи она ненавидела. Духи – это маскировка недомытого тела или же стыда за него. Чистоплотный человек не прячется за цветочными ароматами.

После похорон она уехала за город одна. Возможно, запланирован был какой-то прием, но она не знала об этом. А если б и знала, то сделала б вид, что не знает. Ни за что бы ни на какой прием не пошла. Довольно с нее людей, с лихвой.

Дом на жаре раскалился. Бассейн слепил солнечными бликами. Она сбросила черные одежды на кухонный пол. Собака сжалась в комок на своей лежанке, глазки-бусинки одичало посверкивали из угла.

[Божка под письменным столом Лотто лижет его босые голубоватые ступни, лижет и лижет, как будто может влизнуть в него жизнь, глупая псина.]

А потом произошло странное отделение ее «я» от тела, так что она увидела свою наготу как бы очень издалека. Свет скользнул по комнате и погас сам по себе, наступила ночь. Это бесстрастное «я» наблюдало, как друзья вошли в задний двор, глянули в окно, шарахнулись, увидев за кухонным столом ее голое тело, отвели глаза и попросились через стекло: «Впусти нас, Матильда. Впусти нас». Голое тело пересидело, им пришлось убраться домой.

Голая, лежа в постели, она печатала «спасибо», «спасибо» в ответ на электронные письма, пока не вспомнила про «control-C» и «control-V», скопировала «спасибо» и всюду его повставляла. Обнаружив в руке горячий чай, поблагодарила голую Матильду за заботу, а затем, при лунном свете обнаружив себя в бассейне, забеспокоилась о психическом состоянии голой Матильды. Голая Матильда не отвечала на звонки в дверь, просыпалась не на своей стороне кровати в поисках тепла, которого там не было, оставляла принесенную ей еду гнить на крыльце, и цветы тоже, равнодушно смотрела, как Божка прудит посреди кухни, жарила ей яичницу-болтунью, когда кончился гранулированный корм, и скормила остатки овощного чили, который еще Лотто готовил, а потом тупо глазела, как собака вылизывает себе задницу, обожженную специями так, что та воспалилось и покраснела.

Голая Матильда заперла двери и не обращала внимания на близких, заглядывающих в окна, зовущих: «Матильда, послушай! Матильда, впусти нас, Матильда, я никуда не уйду, я разобью лагерь во дворе». Последней была тетка ее мужа Салли, которая и впрямь жила во дворе, покуда голая Матильда не сдалась, не оставила дверь открытой, не впустила. Тетя Салли в несколько месяцев потеряла двух самых любимых своих людей, но считала уместным демонстрировать свое горе, обряжаясь в тайские шелковые платья ярких чистых тонов, крася волосы иссиня-черным. Голая Матильда натягивала одеяло на голову, когда на кровати появлялся поднос, и тряслась там, пока снова не засыпала. Поднос, сон, ванная, поднос, сон, тяжкие мысли, ужасные воспоминания, скулеж Божки, поднос, сон; и так всегда, беспрерывно.

«Здесь остаюсь я, в доме твоем, мерзну в неутешной тоске»[23]. Андромаха, достойная жена, рыдала, держа в своих белых руках голову мертвого Гектора.

Ты оставил мне лишь горечь и страдание. Ты не умер в своей постели, протягивая ко мне руки. Не сказал напоследок ласкового словечка, которое я могла бы в своей печали припоминать.

Andromaque, je pense à vous![24]

Это длилось и длилось, все время, за тем исключением, что в первую неделю ее вдовства где-то под палаткой из одеял, на кровати, на которой валялось ее голое тело, похоть вдруг объяла ее так мощно, что еще чуточку, и она сейчас задохнется. Соитие, вот потребность. Целая череда соитий. Она представила себе смотр дергающихся мужчин, все бессловесные и в черно-белом, как в немом кино. А надо всем этим бренчит орган. Орган! Ха!

Прежде уже случалось несколько раз, когда похоть донимала ее с такой силой. Первый год с Лотто. А также первый год секса, задолго до Лотто. Лотто всегда считал, что это он лишил ее девственности, но у нее просто начались месячные, вот и все. Матильда не мешала ему обманываться. Да, девственницей она не была, но до него знала лишь одного мужчину.

Это был секрет, который от Лотто всегда следовало таить. Он бы в жизни такого не принял; его самомнение не допускало предшественников.

Передернулась, вспомнив себя семнадцатилетней, старшеклассницей, и как после первого же просветительного уик-энда все вокруг стало намекать ей на секс. Как вибрировал свет на листьях амброзии в придорожных канавах, как при каждом движении дразнила ей кожу одежда. И слова, летящие с губ, как они перекатывались на языке, прежде чем прозвучать. Было так, словно мужчина проник в нее, встряхнул до самого основания, и эта тряска все никак не пройдет. Последние школьные недели прошли в грезах о том, как бы съесть каждого из этих аппетитных мальчишек. Было б можно, проглотила бы целиком. Она улыбалась им во весь рот, а они быстренько сваливали. Она смеялась им вслед, но в общем-то было стыдно.

Потом все это отпало трухой. С тех пор как они поженились, у нее только с Лотто и было. Она хранила ему верность и почти что не сомневалась в том, что и он тоже был ей верен.

Обдумав это все в обители безотрадного вдовства, в своем домике в вишневом саду, Матильда покинула скомканную засаленную постель и приняла душ. Оделась в темной ванной и прокралась мимо комнаты, где посвистывала носом во сне тетя Салли. Миновала соседнюю с ней, в которую распахнута была дверь, и Рэйчел, сестра мужа, приметила ее со своей подушки. Виднелось в полутьме личико, напоминающее хорька: треугольником, настороженное, трепетное.

Матильда села в «мерседес».

Мокрые волосы собраны в пучок, на лице никакой краски, незачем. Тремя городками севернее находился некий бар для яппи, и в том баре для яппи сидел с грустным лицом мужчина в бейсболке с надписью «Ред сокс», а в миле от бара, в рощице, где дорога раздваивалась и где свет фар наколол бы их на себя, как бабочек, если б кто-то проехал мимо, она стояла на правой ноге, обхватив левой скачущие бедра «Ред сокса» с грустным лицом, и кричала: «Сильней!» И лицо мужчины, которое поначалу было просто сосредоточенным, проявило тревогу, но он храбро продержался еще какое-то время, а она все кричала ему: «Сильней! Быстрей, ты, ублюдок!», – пока он, напугавшись вконец, не притворился, что кончил, и не ушел, пробормотав что-то насчет поссать, и она слышала, как хрустят листья, когда он, торопясь, уносил ноги.

Личико Рэйчел так и смотрело на Матильду из темноты, когда она поднялась наверх. Супружеская спальня, кровать, непристойная своей огромной пустынностью. Постельное белье, пока ее не было, сменили. Она улеглась. Прохладные простыни благоухали лавандой и бередили совесть.

Как-то, сидя подле Лотто в темном зале на премьере одной из его ранних безумных пьес, Матильда была так потрясена тем, что он сотворил, грандиозностью замысла, воплощенного у нее на глазах, что потянулась к нему через разделявшее их пространство и лизнула ему щеку, от уха к губам. Не смогла с собой совладать.

Точно так же, держа на руках новорожденную дочь Рэйчел и Элизабет, она так страстно возжелала присвоить себе невинность ребенка, что сунула крошечный кулачок в рот и держала его там, пока младенец не завопил.

Похоть нынешней вдовы являла собой полную противоположность описанному.

Вдовица. «Изнутри себя сжирает слово», – сказала Сильвия Плат[25], которая сама себя сожрала.

4

Страх охватил ее в столовой, за десертом, над яблочным пирогом; она ринулась в туалет и долго сидела там, оцепенев, на бумажной подложке поверх унитаза. Шли последние дни в колледже. Уже с месяц она замирала при мысли о том, какую пропасть открывает перед ней будущее. С рождения запертая то в одной, то в другой клетке, она скоро сможет свободно летать, – но устрашал весь этот простор.

Открылась дверь, и вошли две девчонки, толкуя про то, какой богач Ланселот Саттеруайт.

– Ну, ты знаешь, принц воды в бутылках, – сказала одна. – Его мать типа миллиардерша.

– Лотто? Правда? – сказала другая. – Черт! Я как-то переспала с ним на первом курсе. Эх, если б знать!

Девчонки рассмеялись, а потом первая сказала:

– И не говори. Ну, он редкий кобель. Думаю, я единственная девушка в долине Гудзона, кто не видел его причиндалов. Говорят, он ни с кем не спит дважды.

– Кроме Бриджет. Вот чего я понять не могу! Ведь она какая-то никакая. Я сама слышала, как она говорила, что они встречаются, и я подумала: что, правда? Я про то, что она – ну вылитая библиотекарша. Причем из детской библиотеки. И притом вечно будто только из-под дождя.

– Да, если Бриджет с Лотто, то один в один как рыба-прилипала с акулой.

Девчонки посмеялись и ушли, а Матильда подумала: «Ага!»

Спустила воду, вышла, вымыла руки. Критически оглядела себя в зеркале. Улыбнулась.

– Аллилуйя, – сказала она вслух Матильде в зеркале, и Матильда в зеркале повторила это своими прелестными губками, своим бледным угластым лицом.

В выходные, сославшись на выпускные экзамены, она отказалась от поездки в город. Нарядилась продуманно и в тот вечер увидела объект своей охоты на сцене. Он произвел впечатление: очень был хорош, гиперактивный Гамлет, со своей щенячьей энергией, пусть и несусветно высокий. Издали рубцы на его щеках было не различить, но главное, от него исходил таинственный золотистый свет, которого хватало на то, чтобы окатить весь зрительный зал целиком. Избитому, заезженному монологу он придал плотскую напряженность и новые смыслы.

– Такой конец достоин желаний жарких![26] – сказал он с пиратской улыбкой, и ей почудилось, что по всем сиденьям в зале разлился жгучий жар. Заманчивый, обещающий.

В свете ламп у прохода она прочла в программке его полное имя: Ланселот «Лотто» Саттеруайт – и нахмурилась. Надо же, Ланселот. Фигасе. Ладно. Она справится.

Вечеринка после спектакля проходила в бруталистского вида общежитии, где ей прежде бывать не случалось. Четыре года она не позволяла себе ни вечеринок, ни друзей. Не могла рисковать.

Пришла рано и стояла под портиком, прячась от дождя, покуривая. Высматривала Бриджет. Когда та с тремя угрюмого вида подругами просеменила под зонтиком, Матильда последовала за ними внутрь.

Отбить Бриджет у подруг труда не составило. Матильда всего лишь, упомянув экзамен по нейробиологии, предстоявший через несколько дней, спросила ее про ингибиторы обратного захвата серотонина, и девушки тут же слиняли, тогда как Бриджет пустилась в объяснения на полном серьезе. А потом Матильда подлила в стаканчик Бриджет водки, плеснув туда еще и фруктовой шипучки.

Бриджет льстило, что она говорит с Матильдой:

– Ну надо же! – восклицала она. – Ты ведь никогда, никогда никуда не ходишь! Все о тебе слышали, но никто ни разу слова с тобой не сказал. Ты в Вассаре прямо как белый кит. – Зарделась, добавила: – Самый изящный, самый красивый белый кит на свете… Ох, ну ты меня понимаешь! – И нервно отпила.

Матильда подлила ей еще, Бриджет выпила, Матильда еще подлила, Бриджет выпила, а потом ее вывернуло на общей лестнице, и люди, которые пытались пройти мимо, приговаривали: «Ффу!» И еще: «Боже мой, Бриджет!» И еще: «Гадость какая, выведите ее на улицу». Позвали подруг. Матильда сквозь перила верхней площадки отслеживала происходящее.

Бриджет, когда ее повели вон, и с Лотто столкнулась на лестнице. Он сказал: «Вот это да!» – и похлопал ее по плечу, а затем, перепрыгнув последние несколько ступенек, влился в толпу.

Матильда и это увидела со своего насеста.

Первая проблема решена. Легко.

Она постояла на улице под холодным дождем, прислушиваясь к шуму внутри, выкурила еще две сигаретки. Дала на разгон десять песен. Когда пошел хип-хоп «Солт-н-Пепа», поднялась по ступенькам в зал и окинула его взглядом.

Лотто стоял на подоконнике, пьяный, и что-то орал, и ее удивило, каким мускулистым оказалось это его тело. Набедренной повязкой ему служила гелевая маска для глаз. К голове эластичным бинтом примотана пустая бутылка из-под воды. Вид гаерский, никакого достоинства, но, черт возьми, как все соразмерно, не оторвать глаз! Лицо у него странное, как будто когда-то оно было красивым и теперь порой тоже казалось таким, но разве что издалека; и раньше, видя его только в одежде, она и вообразить не могла, до чего хорошо он сложен. Рассчитано все было до мелочей, но никакой расчет не предполагал, что у нее ноги подкосятся от накатившего вдруг желания немедля отдаться.

И она пожелала, чтобы он поднял глаза и увидел ее.

Он поднял глаза. Он увидел ее. Он застыл. Перестал приплясывать. Она почувствовала, как у нее волосы на затылке встают дыбом. Он спрыгнул и, падая, чуть не придавил какую-то бедную девочку, а сам поплыл сквозь толпу к Матильде. Он оказался выше ее. Она была шести футов ростом, на этих каблуках шесть футов три дюйма; мужчины выше встречались редко. Ей понравилось неожиданное ощущение того, что она меньше и уязвимей. Он коснулся ее руки. Опустился на одно колено и выкрикнул: «Выходи за меня замуж!» И она, не зная, что делать, рассмеялась, посмотрела на него сверху вниз и ответила: «Нет!»

В истории, которую он об этом рассказывал – на стольких вечеринках, на стольких ужинах, и она слушала его с этой своей улыбкой, склонив голову набок, тихонько посмеиваясь, – она отвечала ему: «Конечно!» И ни разу она его не поправила, ни разу. Пусть бы жил со своей иллюзией! Это делало его счастливым. Ей ведь нравилось делать его счастливым. «Конечно!» Это был домысел, замуж за него она выйдет лишь через две недели, но вреда от этого домысла было ноль.

Лотто превратил историю про их встречу в coup de foudre, в «любовь с первого взгляда», но он был прирожденным рассказчиком. Реальность он перестраивал в правду иного рода. Она-то знала, что, по сути, это был coup de foutre, «выстрел спермой». Их брак всегда был про секс. Ну, поначалу он был про другое и, конечно, будет о другом позже, но уже через несколько дней все свелось к сексу. Она держала оборону, не подпускала его, пока не выполнила свои прежние обязательства, и ожидание распалило обоих. Долгое время после того влечение брало верх над всеми другими заботами.

Даже тогда она знала, что нет на свете никакого «конечно». Уверенной ни в чем быть нельзя. Абсолютно ни в чем. Боги любят прикалываться над нами.

И все же, правда, на короткое время, ее охватило абсолютное счастье, и оно было, конечно, оно поглотило ее целиком. Пасмурный день в штате Мэн, каменистый берег океана. Она пребывала в радости, несмотря на мелкие незадачи, на укусы песчаных мошек, на холод, пробирающий до костей, на острый камень на пляже, который, как виноградину, рассек ей большой палец ноги, и пришлось, прихрамывая, вернуться в дом, который они позаимствовали на день свадьбы. Им было по двадцать два. Мир кишел возможностями. Прекрасней им уже не бывать. Согревая ладони о спину своего новенького мужа, она слышала, как ходят мускулы под его кожей. В позвоночник вонзилась ракушка. Она чувствовала, что поглощает его. Первая близость после брака. Удав заглотил олененка, мелькнула у нее мысль.

Если у него имелись тогда недостатки, она их не замечала; и, кто знает, возможно, ей и вправду достался образец совершенства.

Даже если мечтать о таком, сочинить его ни за что бы не вышло. Доверчивый, обаятельный, остроумный, верный. Богатый. Ланселот Саттеруайт; Лотто. В то утро они поженились. Спасибо песку, который набивался в самые невозможные места и причинял боль; доверять удовольствию в чистом виде она бы не стала.

Но первое супружеское соитие завершилось так быстро. Он засмеялся ей в ухо, она ему – в горло. Неважно. Их «я», прежде жившие врозь, аннулировались, исчезли. Она больше не одинока. Благодарность распирала ее. Он помог ей подняться, они поклонились, собирая свои одежды, а океан за дюной поаплодировал им. Все выходные она лучилась от радости.

И одного этого уик-энда должно бы хватить. Ей дали гораздо больше, чем она заслужила. Но она была жадной.

Яркое майское солнце светило им, когда они возвращались из своего тайного свадебного путешествия. Лотто, всегда переменчивый, как дитя, был за рулем. По радио прозвучала сентиментальная песенка, и у него потекли слезы. Она сделала первое, что пришло в голову, – положила голову ему на колени и выкопала Маленького Лотто, чтобы Большой Лотто перестал плакать. Проехавший мимо грузовик одобрительно просигналил.

В Покипси, когда он остановил машину у дома, в котором она снимала квартиру, Матильда сказала:

– Я хочу знать о тебе все. Я хочу побыстрее познакомиться с твоей мамой, тетей и сестрой. После выпуска давай слетаем во Флориду. Я хочу наесться твоей жизнью.

И сама посмеялась над тем, как истово это заявила. О, иметь мать, семью! Она так долго была одна. Даже позволила себе мечтать о доброй свекрови, которая будет брать ее с собой на спа-процедуры, шутить, присылать маленькие подарки с записочками: «Увидела это и подумала о тебе».

Однако что-то было не так. Помолчав секунду, Лотто взял в рот ее пальцы и проговорил:

– Матильда, любовь моя! У нас для этого впереди целая жизнь.

Окатило холодком. Что это? Он колеблется? Возможно, он уже стыдится ее. Перед глазами встал диптих Кранаха: Адам и Ева, удлиненные бедра, мелкие головы, большие озябшие ступни. Это правда, что даже в Эдеме змеи.

– У меня сегодня социология, – извиняющимся тоном сказал он. – Экзамен через шесть часов, нужно кое-что почитать, но сразу, как только сдам, принесу нам что-то поужинать. Я люблю тебя всей душой.

– Я тоже, – сказала она и хлопнула дверцей машины, пытаясь угомонить панику.

Матильда вошла в свою квартирку, которая будто усохла в размерах, насыщенная ее прошлой, скудной и серой, жизнью. Приняла горячую ванну и забралась под стеганое одеяло, чтобы вздремнуть. Она крепко спала, когда зазвонил телефон. Дурная, должно быть, весть. Только дурные вести названивают с таким упорством.

Она собралась с духом.

– Да, – сказала она.

– Ну, привет, – произнес мягкий, ласковый голос. – Вдруг выяснила, что ты моя дочь, а я ничегошеньки о тебе не знаю.

Не сразу, но Матильда сообразила, кто это.

– Миссис Саттеруайт! Так приятно наконец-то поговорить с вами.

Но голос не умолкал.

– Должна признаться, я поступила так, как поступила бы всякая любящая мать, и навела справки о том, кто ты и откуда ты родом. Результат оказался довольно-таки неожиданным. Ты очень миленькая, как мне и говорили. Я видела твои снимки, в частности те, что в каталоге бюстгальтеров, хотя мне твоя грудь кажется весьма скромной, и я удивляюсь человеку, который нанял тебя, чтобы ты ее демонстрировала. И честно скажу, прости, мне совсем не понравился тот разворот в журнале для подростков, где ты выглядишь как недоутопленный крысиный терьер, спаси тебя бог. Забавно, что люди платят за то, чтобы ты так выглядела на публике. Но некоторые из твоих снимков очень ничего. Ты хорошенькая. Ты подходишь моему Ланселоту, по крайней мере внешне.

– Спасибо, – настороженно отозвалась Матильда.

– Но ты не ходишь в церковь, и, честно скажу, это меня настораживает. Безбожница в нашей семье! – продолжила мать Лотто. – Вряд ли я это одобрю. Но куда хуже то, что я узнала о твоем дяде и о людях, с которыми он якшается. Сомнителен сверх всякой меры. По-настоящему человек виден, только когда ясно, кто у него в родственниках. Признаться, мне совсем не нравится то, что я узнала. И добавь к этому страх перед девицей, которая соблазняет такого доброго и доверчивого мальчика, как мой, и выскакивает за него замуж почти сразу после знакомства! Пойти на такое могла только очень опасная или очень расчетливая особа. Все это, вместе взятое, приводит меня к выводу, что нам с тобой будет трудно найти общий язык. По крайней мере, в этой жизни.

– Что ж, – сказала Матильда. – Похоже, Антуанетта, у нас сложатся стандартные отношения между свекровью и невесткой.

Они обе рассмеялись.

– Можешь называть меня миссис Саттеруайт, – сказала мать Лотто.

– Могу. Но, скорее всего, не буду, – сказала Матильда. – Как насчет «мама»?

– А ты крепкий орешек, верно? – хмыкнула Антуанетта. – Ну, у моего Ланселота такое доброе сердце, что женщина, на которой он женится, должна быть с хребтом. Сдается мне, впрочем, этой женщиной будешь не ты.

– Я уже эта женщина, – парировала Матильда. – Скажите лучше, я могу быть вам полезна? Чего вы хотите?

– Вопрос в том, моя девочка, чего хочешь ты. Полагаю, ты знаешь, что Ланселот – из семьи состоятельной. Ну еще б ты не знала! Потому ты и вышла-то за него. Вы прожили с ним всего две недели, и я ни за что не поверю, что ты успела по-настоящему полюбить моего славного мальчика, как бы ни был он достоин любви. Я отлично знаю своего сына и уверена в том, что он до сих пор не признался, что вам не видать ни пенни из моих денег, пока я дышу, а он женат на тебе. Мы обсудили это вчера утром, после того как вы сделали этот шаг и он позвонил мне похвастаться. Вы повели себя необдуманно. Как дети. Да вы, собственно, дети и есть. И теперь у вас нет ни гроша. Интересно, что ты сейчас чувствуешь? Уж прости, что разрушила твои планы.

У Матильды поневоле сбилось дыхание.

– Разумеется, из этого вытекает, что для тебя будет лучше расторгнуть брак, – продолжала Антуанетта. – Сто тысяч долларов твои, и покончим с этим.

– Ха! – выдохнула Матильда.

– Хорошо, дорогая, назови свою цену, я же не возражаю. В самом деле, скупиться сейчас не время. Только скажи, и все будет сделано. Только скажи, сколько нужно, чтобы ты смогла выстроить свою жизнь после учебы, и сегодня же днем все будет готово. Подпишешь кое-какие бумаги и просто уйдешь. Оставишь мою бедную детку в покое, дашь ему жить спокойно. Он перебесится, со временем подыщет себе хорошую, милую девушку и вернется домой, во Флориду, ко мне.

– Как интересно, – сказала Матильда. – А вы не слишком ли собственница для женщины, которая в целый год ни разу не собралась навестить сына?

– Ну, дорогая моя, почти год у тебя в животе растет ребенок, ты видишь в его лице и себя, и мужа, и, конечно же, становишься собственницей. Как тут не стать. Он моей крови. Я его создала. Когда-нибудь ты поймешь.

– Нет, – сказала Матильда.

– Пятьсот? Нет? Может, миллион? – соблазняла Антуанетта. – И всего-то за то, чтобы сойти с корабля. Получишь свои денежки – и бегом. С миллионом долларов ты вольна делать все, что захочешь. Путешествовать, познавать чужие культуры. Начать собственный бизнес. Вертеться вокруг богатых мужчин. Мир – это устрица, Матильда Йодер. Считай это первой песчинкой, из которой ты вырастишь жемчужину.

– Определенно, у вас талант к смешанным метафорам, – сказала Матильда. – В известном смысле это не может не восхищать.

– Из этой реплики я заключаю, что мы пришли к соглашению. Отличный выбор. Ты не глупа. Я позвоню своему адвокату, через пару часов посыльный принесет тебе документы.

– Класс, – тихонько проговорила Матильда. – Это будет так расчудесно!

– Да, дорогая. Разумно с твоей стороны согласиться на сделку. Деньги весьма приличные, это правда.

– Нет, – сказала Матильда. – Я имела в виду, что это будет так расчудесно – придумать сто способов держать вашего сына подальше от вас. Это будет наша маленькая игра. Вот смотрите. Всегда – в праздники, во все дни рождения, во времена вашего нездоровья – всегда будет происходить что-то срочное, и вашему сыну придется остаться со мной. Он будет со мной, а не с вами. Он выберет меня, а не вас. Пока вы не извинитесь, Мувва – Лотто называет вас Муввой, и я тоже буду так называть, – пока не принудите себя к вежливости, вы больше в глаза его не увидите.

Матильда аккуратно повесила трубку, отключила телефон и пошла во второй раз мыться: футболка сделалась прозрачной от пота.

Через несколько дней она получит первую из множества записок, которыми Антуанетта будет засыпать ее на протяжении многих лет, записку, испещренную восклицательными знаками. В ответ Матильда посылала фотографии, на которых они с Лотто улыбались друг другу: Лотто и Матильда у бассейна, Лотто и Матильда в Сан-Франциско, Матильда на руках у Лотто, переступающего порог каждого нового жилища, которое у них будет.

В тот вечер, когда Лотто вернулся, она ничего ему не сказала. Они посмотрели ситком. Вместе приняли душ. Позже, голые, поужинали пиццей кальцоне.

5

После смерти Лотто время умяло себя.

Салли поняла, что все попытки прорваться никчемны: Матильда не выходила из оцепенения. Силовое поле ярости было таким плотным, что внутрь не пролезть. Тогда Салли снова отправилась в Азию, в Японию на сей раз. Она сказала, что вернется через год, когда Матильда перестанет быть такой фурией.

– Я всегда буду фурией, – сказала Матильда.

Сухонькой коричневой лапкой Салли погладила ее по щеке и еле заметно улыбнулась.

Одна лишь сестра Лотто возвращалась снова и снова. Милая добрая Рэйчел, чистая сердцем.

– Вот тебе яблочный пирог, – говорила она. – Вот свежий хлеб. Вот букет хризантем. Вот моя дочь, возьми ее на руки, утешься.

Все остальные отстали, дали побыть одной. Дали ей время.

– Господи, кто бы подумал, что Матильда может быть такой стервой? – говорили обиженные друзья, вернувшись домой. – Такого и представить было нельзя при Лотто! Не поверите, что она нам сказала!

– В нее демон вселился, – говорили одни.

– Горе, – понимающе кивали другие, исполненные сочувствия.

И они договорились, негласно, между собой, что вернутся, когда она снова станет такой, как прежде, элегантной и улыбающейся. Приезжать перестали, но присылали подарки. Сэмюэл – бромелию в горшочках. Чолли – башни из бельгийского шоколада. Даника прислала своего личного массажиста, от которого Матильда избавилась, не заметив его. Эрни – ящик вина, а Ариэль – длинное черное платье из кашемира, в котором Матильда днями лежала, свернувшись клубком. Не странно ли, что мягкий подарок от прежнего босса оказался единственной вещью, которая ей пришлась.

Однажды поздно вечером Матильда оказалась на длинном отрезке прямой дороги. Катила она в первоклассном «мерседесе», который Лотто купил незадолго перед тем, как загнуться. Его мать умерла полугодом раньше, и они получили такое огромное наследство, что глупо стало ездить на пятнадцатилетней «хонде-сивик» с ненадежными подушками безопасности. Деньги Лотто интересовали, только когда речь шла о его собственном комфорте; в остальных случаях финансовые заботы он сваливал на других.

Вдавила в пол педаль газа. Чертовски отзывчивая машинка. Разогналась до восьмидесяти, девяноста пяти, ста десяти.

Выключила фары, и тьма окутала ее сном наяву.

Безлунная ночь. Автомобиль плыл, как рыба, стремительно и легко, не касаясь стен подводной пещеры. Долго, целую жизнь, плыл, а потом замер, подвис в мертвой тишине – и врезался в кульверт, водопропускную трубу, задел насыпь, перелетел через колючую проволоку ограды, перевернулся и шлепнулся на стадо спящих коров джерсийской породы.

Рот наполнился кровью. Матильда почти напрочь откусила себе язык. Да и ладно. Все равно она эти дни мало с кем говорит. Но в остальном ничего ей не сделалось, цела-невредима.

Глотая жар раскаленной меди, она выбралась из машины. Коровы отбрели в сторону и смотрели, что деется, из-за лип, высаженных в защиту от ветра. Но одна телка, рядом с машиной, так и не поднялась с колен. Подойдя ближе, Матильда увидела кровавый срез там, где полагалось быть шее.

Долго смотрела, как стекает на траву кровь. Помочь было нечем.

Нечем помочь, и что же теперь? Матильде сорок шесть лет. Она слишком молода, чтобы навсегда разорвать с любовью. Она полна сил. Привлекательна и желанна. И без пары теперь, навеки.

Женские судьбы, как их нам подают обычно, с этой не совпадают.

Женская судьба – это всегда про любовь, про то, как героиня сталкивается с героем и растворяется в нем. Незначительное отклонение от сюжета: и рада бы раствориться, да не выходит. Оставшись одна, терпя бедствие, она берет сюжет в свои руки: французский крысиный яд, колеса русского поезда. Даже самая благополучная, самая мягкосердечная из подобных историй есть всего лишь вариация того, что сказано выше. В популярном изложении, в эстетике буржуа, то бишь в стиле бужи, это обещание всем девушкам мира: будь добродетельна, и будет тебе любовь до гроба. До смешного древние тела в ванне, муж трясущимися руками намыливает иссохшие ягодицы жены, член выглядывает из пузырьков, как розовый перископ. Я тебя вижу! И долгие, прихрамывая, прогулки под платанами, и анекдоты, рассказываемые одним искоса взглядом, и слова достаточно. Муравейник, говорит он. Мартини! отвечает она, – и к ним летит терпкий дух старой шутки. Смех, прекрасные отголоски смеха. Затем они сонно ковыляют на ранний ужин. Вздремывая, рука об руку досматривают фильм. Их тела как узловатые палочки, обернутые в пергамент. Один укладывает другого на смертное ложе, дает выпить слишком большую дозу и сам умирает назавтра, весь – сердце, оставившее сей мир вместе с любимым дыханием. О, товарищество! О, любовь! О, финал! Простите ее, если она поверила, что все так и будет. К такому выводу ее привели превосходящие силы, с ними не совладать.

Все возрасты покорны! Все, что вам нужно, это… Супервеликолепная штука! Предайтесь ей!

Как кукурузу, втрамбованную в гусиные глотки, они лопали это дерьмо с тех пор, как повзрослели настолько, чтобы надеть платье из тюля.

Старые сказки гласят, что женщине нужен кто-то, кто замкнет цепь, чтобы ее свет вспыхнул на всю катушку.

[Опровержение последует. В сумрачные годы, когда ей перевалит за восемьдесят, далеко-далеко за горизонтом, одиноко сидя за чаем в своей лондонской столовой и разглядывая собственную руку, похожую на древнюю карту, она переведет взгляд на окно, в которое заглянет голубенький волнистый попугайчик, натурализованный житель этого ненатурального субтропического мира.

И внезапно, глядя на маленький голубой силуэт, она поймет, что главным содержанием ее жизни, по сути, была не любовь. Любовь в этой жизни случилась, да. Потрясающая любовь. Жар и волшебство. Лотто, ее муж. Спасибо, Господи, что он был. И все же – да! – определенно, общий итог ее жизни намного больше, чем сумма любви.]

Однако в тот момент, когда лунный свет скупо серебрил искореженный металл, коровью плоть и стекло, все ее ощущения свелись к прокушенному языку и крови. Горячему, с привкусом ржавчины току крови. И еще к растянутому, огромно и бесконечно, Что Же Теперь?

6

Однажды девочка, которой она когда-то была, маленькая Орели, обнаружила, что в руке у нее синий чемодан, а волосы туго зачесаны назад. Ей, должно быть, было пять или шесть лет.

– Ты поедешь к своей бабушке в Париж, – сказала ее высокая бабушка-бретонка.

С парижской бабушкой всегда связывалось что-то странное, что-то смущающее; ее дочка, мать Орели, никогда о ней не рассказывала; они редко созванивались по телефону. Орели ни разу ее не видела. Эта бабушка в день ее именин не присылала нарядных посылок.

Они стояли в проходе вагона. Бретонская бабушка сдвинула брови так, что ее хмурость слилась с ее вторым подбородком.

– Мать твоей матери – единственная из всей родни, кто согласился принять тебя, – сказала она.

– Мне все равно, – ответила Орели.

– Еще бы тебе не все равно, – отозвалась бабушка.

Она дала Орели пакет с бутербродами и яйцами вкрутую, банку теплого молока, два слоеных пирожка с яблоком, chaussons aux pommes, и приколола записку к ее пальто. «И не вздумай встать с этого места», – сказала она, колко поцеловала в щеку, промокнула красные ободья глаз накрахмаленным носовым платком и ушла.

Поезд прогудел. Все, что Орели знала о мире, ушло у нее из-под ног. Деревня: черно-белые коровы, куры, огромная готическая церковь, пекарня. Когда поезд набрал скорость, она увидела то, что искала. Вон там. Вспышка. Белый хэтчбек припаркован под тисом. О, ее мать стоит, скрестив на груди руки, бледная, в темно-синем платье, на голове [да, волосы белокурые] шарф, она смотрит на поезд. Губы – красная полоска на белом. Платье и волосы вспенились на ветру, поднятым поездом. Что она чувствует, по лицу не понять. А потом мать осталась позади.

Напротив Орели сидел дядечка, который пристально смотрел на нее. У него была бледная сальная кожа и отечные мешки под глазами. Она зажмурилась, чтобы избавиться от него, но каждый раз, когда взглядывала, он все смотрел и смотрел. И тут осознание ужасного охватило ее. Она попыталась пересилить его, стиснув ноги, но без толку. Двумя руками схватилась, чтобы мочу удержать.

Мужчина наклонился вперед.

– Девочка, – сказал он, – давай я проведу тебя в туалет.

– Нет, – сказала она.

Он протянул руку, чтобы дотронуться до нее, и она взвизгнула, а толстая женщина с собакой на коленях в другом углу открыла глаза и гневно уставилась на них.

– Тише, – прорычала она.

– Пойдем в туалет, – сказал мужчина. Зубы у него были мелкие, и их было много.

– Нет, – сказала Орели и дала себе волю.

Моча между ног оказалась приятно горячей. Мужчина сказал: «Фу!» – и ушел из вагона, а моча стала постепенно остывать. Несколько часов, пока поезд, покачиваясь, катил на восток, толстая женщина во сне растекалась, подобно желе, а собачка у нее на коленях сладострастно принюхивалась, словно пробуя воздух на вкус.

И вдруг оказалось, что они уже на вокзале.

Перед ней стояла бабушка. Она была такая же хорошенькая, как мать, со щеками, как яблочки, и густыми бровями, хотя в этой версии вокруг глаз имелись морщинки. Она поражала. Одежда ее была роскошна и в то же время потрепана. Она благоухала духами, а изящные руки наводили на мысль о карандашиках, убранных в мягкий замшевый футляр. Бабушка наклонилась, взяла пакет и заглянула внутрь.

– Ах! Добрая крестьянская еда! – сказала она. У нее не хватало нижнего резца, что придавало ее улыбке пикантность. – Мы сегодня славно поужинаем!

Орели поднялась со своего места, и стало видно, что колени у нее мокрые. На лице бабушки, будто его задернули шторкой на роликах, отразился отказ это видеть.

– Пойдем, – беззаботно сказала она.

Орели взяла свой чемодан и последовала за ней. Подсохшая моча с каждым шагом царапала кожу.

По дороге домой они купили одну колбаску у мясника, который, судя по его виду, молча кипел от злости. Бабушка забрала чемодан и дала девочке белый бумажный сверток. К тому времени, как они подошли к тяжелой синей двери, ее руки перепачкались липким красным жиром.

Бабушкина квартирка была скромной, но чистенькой. Голые деревянные полы, выскобленные, как шкура. На стенах когда-то висели картины, от них на бледных обоях с рисунком из страстоцветов остались темные тени. Внутри было не теплей, чем на улице, просто не так ветрено. Заметив, что девочка дрожит, бабушка сказала: «Отопление стоит денег», – и заставила ее попрыгать пятьдесят раз, чтобы согреться. «Прыгать бесплатно!» – сказала она. С нижнего этажа затарабанили, наверно, ручкой метлы.

Они поели. Орели показали ее место: кладовка, на полу сложенное вдвойне стеганое одеяло, которое будет служить матрасом, под низко висящим пологом из бабушкиной одежды, терпко пахнущей ее кожей.

– Потом я тебя отошлю в чулан, а пока можешь спать на моей кровати, – сказала бабушка, и под ее присмотром Орели прочитала молитву на ночь.

Девочка притворялась спящей, пока бабушка тщательно мылась, чистила зубы пищевой содой, красилась и душилась. Она ушла. Орели рассматривала изгибы лампочки под потолком. Проснулась она от того, что ее переносили в чулан. Дверь плотно закрыли. Из спальни доносились голоса, мужской и ее бабушки, – и скрип кровати.

На следующий день было решено, что она все время будет оставаться в чулане, ей выдали старые книжки про приключения Тинтина, которые мама читала в детстве, и фонарик. Со временем она стала узнавать три мужских голоса: один – густой, будто обмазанный жиром, как паштет, другой – хихикающий, а в третьем перекатывались камни.

Скоропортящиеся продукты бабушка хранила на подоконнике, где до них иногда добирались голуби или крысы. Мужчины приходили и уходили. Орели мечтала о приключениях в дальних странах, о которых узнала из комиксов про Тинтина, не обращала внимания на шум за стеной и в конце концов засыпала. Потом она пошла в школу, где ей очень по сердцу пришлись аккуратность, ручки в пеналах, миллиметровка и правописание. Ей нравились goûters, полдники в школе, печенья-мадленки с шоколадной начинкой и молоко в пакетиках. Ей нравилась крикливость других детей, она с восторгом наблюдала за ними. Так продолжалось около шести лет.

Весной, после своего одиннадцатого дня рождения, Орели вернулась домой и обнаружила, что бабушка в дезабилье лежит на своей кровати. Лежит окостенелая, и кожа у нее ледяная. Язык наружу. На шее пятна, может, от поцелуев. [Нет.] Два ногтя сорваны, а кончики пальцев – в крови.

Орели медленно спустилась по лестнице. В квартире консьержки никого не было. Орели пошла по улице и тряслась в овощной лавке на углу, пока зеленщик взвешивал спаржу для дамы в меховой шляпке. Он всегда был добр к Орели, зимой угощал ее апельсинами. Когда они остались одни, он наклонился к ней, улыбаясь. Она прошептала, что видела, и лицо у него окаменело. Он сорвался с места и побежал.

Позже она оказалась в самолете над Атлантикой. Внизу плыли перистые облака. Вода собиралась складками и разглаживалась. У незнакомца, сидевшего рядом с ней, были бицепсы, как подушки, и ласковая рука, которая снова и снова гладила по волосам, пока Орели не заснула. А когда проснулась, то оказалась в новой стране.

Преподаватели французского в Вассаре удивлялись:

– У вас совсем нет акцента, – говорили они.

– Ну что ж, – беззаботно отвечала она. – Наверное, в прошлой жизни я была маленькой француженкой.

В этой жизни она была американкой и говорила, как американка. Родной язык лежал под спудом. Но так же, как корни выталкивают камни из мостовой, ее французский подергивал рябью ее английский. То, как она произнесла «форте», сказав:

– Умение поставить на рельсы твою жизнь, Лотто, – это мое форте́.

В ее устах это прозвучало и сильно, и женственно. Но Лотто с любопытством на нее посмотрел и произнес, как следует по-американски:

– Ты имеешь в виду «фо́рте»?

«Фо́рте»! Какая нелепица!

– Ну конечно, – сказала она.

Или эти faux amis, ложные друзья переводчика. Actually, «на самом деле», вместо currently, «на данный момент». Или аbuse —«злоупотребление», вместо mislead — «обман».

– Мне дышать нечем, – сказала она в фойе в день премьеры, когда толпа волокла Лотто, – в таком изобилии.

Она имела в виду толчею, но, если подумать, другое словцо, affluence, тоже годилось.

Несмотря на беглую речь, она могла недослышать и неверно истолковать. Так, всю свою сознательную жизнь считала, что важные вещи – завещания, свидетельства о рождении, паспорта, единственную оставшуюся от детства фотокарточку – люди хранят в банке в месте, которое называется «сейф-позитбокс». Надежный, предположительно, сейф, а позитивность утверждения еще предстоит доказать.

7

Язык долго еще заживал после того, как она перевернула машину. Говорила Матильда мало. Язык болел, это правда, но молчание шло на пользу. Открыв рот, она выказывала презрение.

По ночам она выбиралась из дома и снимала мужчин. Врача, все еще в костюме хирурга, от него пахло йодом и ароматизированными сигаретами. Парня с автозаправки у магазина сети «Стюарт», с пушистыми усами и способностью качать часами, как одинокая буровая вышка на безводных равнинах Техаса. Мэра той деревушки, где Матильда и Лотто так счастливо жили; хозяина кегельбана; застенчивого разведенца, отличавшегося пристрастием к постельному белью в цветочек. Ковбоя в сапогах за четыреста долларов, как он с гордостью ей сообщил. Чернокожего джазмена-саксофониста, который приехал сыграть на свадьбе.

К тому времени она уже сделала себе имя, ни слова при этом не говоря. Директор школы; владелец охотничьего лагеря; фитнес-тренер с дельтовидными мышцами, похожими на ручные гранаты; полуизвестный поэт, с которым они с мужем встречались в Нью-Йорке и который явился, движимый стремлением совершить хадж и оплакать Лотто. Он сунул в нее три пальца, и она отметила холодок его обручального кольца.

И толстого лысеющего дядьку, водилу школьных автобусов, она подцепила. Тому только и хотелось, что обнять ее и поплакать.

– Фу, гадость, – стоя посреди мотельного номера все еще в лифчике, сказала она. В тот день она в бассейне сама себя обкорнала почти под корень, так что волосики стали бархатным ворсом. Пряди плавали по воде, как утопшие змеи. – Прекрати реветь, – сказала она.

– Не могу, – сказал он. – Прости.

– Да, вид плачевный, – сказала она.

– Ты такая красивая, – сказал он. – А мне так одиноко.

Она шлепнулась на край кровати. Покрывало было с рисунком из жизни джунглей.

– Можно я положу голову тебе на колени? – спросил он.

– Ну, если хочешь, – разрешила она.

Он улегся щекой на ее бедро. Пришлось опереться на руки, чтобы выдержать вес его головы. Волосы у него были тоненькие и пахли мылом без запаха, а кожа с этого ракурса казалась нежной, розовой и гладкой, как у поросенка.

– Моя жена умерла, – сказал он, щекоча губами ей ногу. – Шесть месяцев назад. Рак молочной железы.

– Мой муж умер четыре месяца назад, – сказала она. – Аневризма. – Пауза. – Я тебя обыграла.

Его ресницы задевали ей кожу, пока он это обдумывал.

– Значит, ты меня понимаешь? – спросил он.

– Понимаю, – сказала она. Мигающий светофор на той стороне улицы попеременно наполнял комнату красным и тьмой, красным и тьмой. – Как ты справляешься? – спросила она.

– Соседки с кастрюльками. Дети звонят каждый день. Взялся мастерить воздушных змеев. Все так глупо…

– А у меня нет детей, – сказала она.

– Как жаль, – сказал он.

– Только не мне. Это было лучшее из решений за всю мою жизнь, – сказала она.

– И как ты справляешься? – спросил он.

– Вытрахиваю мозги отвратным мужикам.

– Ого! – Он рассмеялся. – И как, легче тебе?

– Ничуть.

– Тогда зачем же?

– Мой муж, – медленно выговорила она, – был вторым мужчиной, с которым я переспала. Я хранила ему верность двадцать четыре года. Я хочу знать, что я пропустила.

– И что же ты пропустила? – спросил он.

– Ничего. Все, абсолютно все, в сексе ужасны. За исключением моего мужа, – сказала она и подумала: «Ну, может, был сюрприз или два, но в основном это правда».

Он поднял к ней свое круглое, как луна, лицо. На коленях осталась розовая вмятина, влажная. Он с надеждой посмотрел на нее.

– Мне говорили, я отличный любовник, – сказал он.

Она натянула через голову платье, застегнула сапоги до колен.

– Все, приятель, ты упустил свой шанс, – сказала она.

– Да ладно тебе, – сказал он. – Я быстро.

– Боже всемогущий, – она взялась за дверную ручку.

И тогда он сказал, и в голосе его звучала досада:

– Что ж, утешайся блядством.

– Бедный ты, смурной человечек, – сказала она и вышла, не обернувшись.

Матильда ничем не могла заняться. От мелькающих кадров болела голова, книги оставляли по себе пустоту. Ей обрыдли привычные способы повествования, заезженные сюжетные ходы, все эти дебри интриг и толстые социальные романы. Хотелось чего-то погрязней, поострей, чего-то как взрыв бомбы.

Однажды, прилично выпив, она заснула, а когда проснулась, обнаружила, что лежит посреди ночи в холодной постели одна, без мужа. Именно в тот момент с экзистенциальной горечью она осознала, что муж ее нисколько не понимал.

Как-то так получилось, что вопреки своим взглядам и здравому смыслу она вышла в жены, а жены, как мы знаем, невидимы. Этакие полуночные брачные домовые. Дом в деревне, квартира в городе, налоги, собака – все это было ее заботой: он и понятия не имел, на что она тратит свое время. Это усугубилось бы появлением детей; слава Богу, следственно, что детей Бог им не дал.

Помимо всего этого, было и еще кое-что, касавшееся некоторых его пьес, по крайней мере их половины. По ночам она тихо прокрадывалась в кабинет и дорабатывала то, что он написал. [Не переписывала, нет: редактировала, шлифовала, оттачивала.] И, разумеется, она вела все дела, с ужасом представляя, сколько денег – по простодушию, лености, небрежению – он пустит на ветер, дай ему волю.

Однажды, в период предпросмотров «Дома в роще», когда складывалось полное ощущение, что спектакль на грани провала, она приехала в театр. Дело было к вечеру, за окном шел дождь, пахло кофе. Сидя в кабинете директора, она отчитывала юношу, помощника режиссера, ответственного за то, чтобы текст спектакля соответствовал тексту пьесы, отчитывала с таким тихим иезуитством, что у бедняги подкосились коленки и он рухнул на красную оттоманку, хоть так выдержать экзекуцию. Закончив, она сказала:

– Вы свободны.

Мальчик пробкой вылетел вон.

Она не знала, что Лотто видел всю сцену, тучей кроясь в тени коридора.

– Понятно, – мрачно протянул он. – Значит, когда режиссер просит кого-то из труппы зайти к тебе, это отнюдь не затем, чтобы мотивировать и ободрить. Я-то как раз всегда полагал, что для этого. Шоколадный батончик, кофе с молоком и возможность выплакаться в жилетку.

– Просто некоторым требуется совсем другой вид мотивации, – сказала она.

Она встала и потянулась шеей, в одну сторону и в другую.

– Если б сам не увидел, – сказал он, – ни за что б не поверил.

– Хочешь, чтобы я прекратила? – спросила она.

Но Матильда ни за что бы не прекратила. Иначе им прямой путь в богадельню. Нет, просто стала бы обделывать это потише, чтобы до него не дошло.

Он сделал шаг в кабинет и запер за собой дверь.

– Сказать правду, это меня завело. – Подошел ближе, подхватил, обернул себя Матильдиными ногами, развернулся и притиснул ее спиной к двери. – Воистину, я вижу ее в образе девы-валькирии, въезжающей на коне в круг, под громы и молнии, а потом вон из круга, с телом павшего воина, достойного Вальхаллы, поперек своего седла[27].

Он что, цитировал? Ей было все одно. Главное, его голос полнился восхищением. Она закрыла глаза.

– Ух ты, скакун, – сказала она.

Он заржал ей в ухо.

Да, имелась у нее часть души, в которую он был не допущен. Во-первых, она писала, и не только неведомо для него вторгаясь в его же рукописи, которые, как он, должно быть, считал, волшебным образом подчищались за ночь. Нет, она писала и свое собственное, чем не делилась тоже: тайные, острые штучки, отчасти проза, отчасти стихи. Публиковалась под псевдонимом. Затеяла она это в отчаянии, когда ей было почти сорок, а он упал и разбился, и стало казаться, что все рассыпается.

Было и еще кое-что, нечто гораздо худшее. Как раз в то время, когда она начала писать, она ушла от него. Он был по горло в своей работе. Она вернулась к нему, а он так и не понял, что она уходила.

Колонию художников она видела, когда привезла туда Лотто: там тебе приносят обед в плетеной корзинке и предоставляют отдельный каменный коттедж, а по вечерам при свечах ведут долгие многоумные разговоры. Райский уголок, ей-богу. Она держала его лицо в ладонях, двигаясь по нему на маленькой скрипучей кровати, но он перевернул ее, и когда, вздрогнув и тяжело дыша, уложил голову ей на спину, чтобы поймать дыхание, она почувствовала озноб. Прогнала смехом дурное предчувствие и уехала.

Несколько недель ей предстояло прожить вдвоем с Божкой в маленьком загородном доме. Настроение поначалу было оптимистичное. Ее бедному мужу выдалось такое тяжкое лето. Он сверзился с самолетного трапа, половина костей у него переломана. Он слишком много пил, слишком мало работал над новой пьесой, и ему было очень грустно столько месяцев не участвовать в полную силу во всех этих творческих мастерских, репетициях, постановках и вообще делах.

И хотя Матильда была счастлива заботиться о нем, счастлива тем, что он у нее под боком, и баловала его кексами, чаем со льдом, ваннами и многими прочими мелкими проявлениями любви, в день рождения Лотто она с радостью повезла его в захолустный оперный театр посреди коровьих пастбищ и всматривалась в его лицо, когда он, вытянув шею, пил все это до дна. Слезы блестели у него на глазах. В антракте она подметила их реактивный след, когда какая-то женщина подобралась к нему поздороваться, смущенная, раскрасневшаяся под лучами его славы. Лотто, тело переломано, а выражение лица такое светлое, такое восторженное. Слишком много времени прошло с тех пор, как он действовал во всю мощь. Он застоялся.

Так что она была совсем не против увезти его в тот серый ноябрь и несколько недель отдохнуть от постоянных забот. Затея состояла в том, что он будет работать над оперой с молодым композитором. С Лео Сеном.

Но в первую же неделю без Лотто ее жизнь, ее дом сделались такими пустыми! Она перестала готовить, на ужин ела тунца прямо из банки, целыми днями валяясь в постели, один за другим смотрела фильмы. Время шло незаметно. Становилось все холодней, все темней. Бывали дни, когда она вообще не зажигала света, просыпалась в восемь, когда солнце вставало над горизонтом, и засыпала в половине пятого, когда оно угасало. Чувствовала себя медведем в берлоге. Норвежским медведем.

Муж сначала звонил ежедневно, а потом раз в нескольких дней. В полусне ей снились пылкие кошмары о том, как Лотто сообщает ей, что больше она ему не нужна, что он уходит, что он любит другую женщину. Она судорожно воображала себе некую поэтессу, хрупкую и юную, но с коровьими, пригодными рожать бедрами, девушку, саму по себе признанную творческой особью, которой Матильде уже не стать. Он с ней разведется и поселится со своей шелестящей пассией в городской квартире, обжираясь сексом, собирая гостей и рожая деток, несметное число деток, каждый младенчик – его копия в миниатюре. Поэтессу она представила себе почти что вживую.

До того было одиноко! Она задыхалась от одиночества.

Она звонила ему и звонила, а он не брал трубку. И сам звонил еще реже, чем раньше; в последнюю неделю всего один раз. И при этом не дразнил ее сексом, не заводил разговоров на грани фола, что было крайне нехарактерно для Лотто, впору подумать, что его там кастрировали.

Он пропустил День благодарения, хотя у них были планы созвать за город друзей и родню; ей пришлось отменить вечеринку. Заварной крем с тыквенного пирога, который испекла накануне, она съела, а корж выбросила в окно енотам. Он сказал, что продлил пребывание там до середины декабря. Она сказала что-то резкое и повесила трубку. Он три раза звонил, она не отозвалась. Решила, что сделает это на четвертый. Но он, хотя Матильда ждала, больше не позвонил.

В телефонном общении ее голос вихлял и дрожал. Голос Лотто звучал отстраненно. Но когда он упоминал Лео, под словами его бился пульс, некий трепет. И внезапно она ощутила вкус его страстного увлечения, что оставило горечь на изнанке ее языка.

Лео Сен приснился Матильде. Что он молод, она знала из нескольких биографий, которые нашла в сети. И хотя Лотто был абсолютным натуралом – об этом говорила ежедневная жадная потребность в его руках, – ее мужа всегда привлекал сильней внутренний блеск человека, а не его тело. И вечно томила неутолимая жажда красоты. Речи быть не могло, чтобы тело Лео Сена украло у Матильды ее мужа; речь могла быть о том, что благодаря своему гению Лео займет ее место в сердце Лотто. Это было еще хуже. Во сне они сидели за столом, Матильда и Лео, и на столе стоял огромный розовый торт, и, хотя Матильда была голодна, Лео ел торт, аккуратно, кусок за кусочком, а ей приходилось смотреть, как он ест, застенчиво улыбаясь, пока торт не закончился.

Долго-долго сидела она за кухонным столом, и с каждой минутой ее гнев набирался силы, затем мрака, а затем и объема.

– Я ему покажу! – сказала она вслух Божке.

Та печально вильнула хвостом. Псина тоже скучала по Лотто.

Десять минут ушло на то, чтобы обо всем со всеми договориться, еще двадцать – на то, чтобы собрать вещи, свои и собачьи. Она поехала меж вишневых деревьев, намеренно не глядя на маленький белый дом в зеркале заднего вида. Божка затряслась, когда она сдала ее в питомник на передержку. Сама Матильда тряслась всю дорогу до аэропорта, в самолете приняла две таблетки снотворного, перестала трястись и продрыхла до самого Таиланда, где очнулась с дурной головой и обострившейся инфекцией мочевыводящих путей, потому что терпела все время, пока спала.

Выйдя из аэропорта во влажный воздух, в людскую суету, на ветер, отдающий тропической вонью, она почувствовала, что ноги ее не держат.

Мимо проносился Бангкок, розовый и золотой, тьмы людей под уличными фонарями. Гирлянды праздничных огоньков змеились по деревьям, знак приветствия туристам. Матильдина кожа алкала влажного ветра, который приносил то гниль болотного тростника, то дух эвкалипта. Она была слишком перебудоражена, чтобы заснуть, а отель оказался слишком гигиеничным, поэтому она побрела снова в ночь. Согбенная женщина мела тротуар прутяным веником, поверх каменной ограды мостилась крыса. Язык жаждал горечи джина с тоником; она пошла на музыку, и та привела ее под портик в клуб, на излете ночи безлюдный. Зал был многоярусный, с балкончиками, как театр; сцена приготовлена к выступлению музыкантов.

Барменша, подавая напиток, похлопала Матильду по руке: вспышка тепла на коже, затем холод бокала, и Матильде захотелось коснуться густых черных ресниц этой женщины. Кто-то уселся рядом, американец, выпирающий из своей футболки, по голове пушок, как у спелого персика. Под боком у него приткнулась пухленькая, смеющаяся тайка. Его голос сочился интимностью; он свое уже взял. Матильде захотелось схватить его слова, скомкать их в кулаке и затолкать ему в глотку. Вместо этого она ушла, разыскала свой отель и до рассвета пролежала без сна.

Утром она обнаружила, что плывет на лодке к островам Пхи-Пхи, а на губах у нее соленый привкус от ветра. У нее было собственное бунгало. Она заплатила за месяц, представляя, как Лотто возвращается в пустой дом без собаки, обыскивает все комнаты, ищет ее, никого не находит, и в сердце его зарождается ужас. Ее кто-то похитил? Неужто сбежала с цирком? Ведь она такую покладистость проявляла, когда дело касалось Лотто, такую гибкость, вполне могла бы стать акробаткой.

Бунгало внутри все было белое и обставлено резным деревом; на столе красная ваза с полированными диковинными фруктами, а на кровати полотенце, сложенное в форме слона. Она открыла застекленную дверь, за которой слышалось море и крики детей на пляже, стащила с кровати стеганое одеяло, не желая рядом с собой микробов, принесенных чужими людьми, улеглась на спину, закрыла глаза и почувствовала, как соскабливается опустошение.

Когда она проснулась, было время ужина, и опустошение вернулось, острозубое, прогрызло в ней дырку. Она плакала перед зеркалом, надевая платье, водя по губам помадой, так наплакалась, что не смогла накрасить глаза. За столом она сидела одна, среди цветов и сверкающих столовых приборов, а добрые люди заботливо обслуживали ее и усадили лицом к морю, чтобы она и дальше могла реветь спокойно. Она поела чуток, выпила целую бутылку вина и пошла в свое бунгало, ступая по песку босыми ногами.

Единственный раз вышла на пляж в белом бикини, которое висело мешком, так она исхудала. Официанты, заметив, что из-под солнцезащитных очков сочатся слезы, не дожидаясь просьб, принесли ей холодные стаканы с фруктовым соком. Она пеклась на солнце, пока кожа на плечах не пошла волдырями.

Назавтра, проснувшись утром, увидела в окне слона с маленькой девочкой на спине, который важно ступал по пляжу на поводу у стройной молодой женщины, одетой в саронг. Ночью гнев напал на печаль и прогнал ее прочь. Тело Матильды ныло от вчерашнего солнца. Она села и в зеркале напротив кровати увидела себя – красную, острую, как молния, и решительную.

Это была та Матильда, к которой она привыкла, та, что никогда не отказывалась от борьбы. Войну она вела тихую, подпольную, но воином была всегда. Ту поэтессу она сама же и выдумала, пришлось ей себе сказать; а тощий музыкант Лео ей вообще не противник, потому что он мальчик, и что он вообще может? Ну конечно, она победит. С чего ей вздумалось убегать?

Через два дня после того, как она прилетела, ее самолет оторвался от земли, и она снова была в воздухе. Шесть дней она провела, плавясь изнутри. В питомнике ей вернули Божку, и собака так рада была ее видеть, что пыталась ввинтиться носом в Матильдин живот.

Они вернулись в холодный дом, провонявший мусором, который Матильда не потрудилась вынести перед отъездом. Сунула чемодан в кладовку наверху, разберет его позже, и уселась за кухонный стол с чашкой чая, выстроить стратегический план. Проблема состояла не в том, что следует сделать, чтобы вернуть себе Лотто. Проблема состояла в том, чего делать не следует. Слишком много вариантов, слишком много возможностей.

Несколько мгновений спустя она услышала, как подъезжает машина. Потом звук шагов по гравию, неровных, с запинкой.

В дверях возник муж.

Не подав виду, что замечает его, она вгляделась, будто сквозь огромное расстояние. Похудел, подобрался. Вроде как обточился. И в лице у него нечто такое, что она глаза опустила, только бы не видеть.

Он втянул носом воздух, и, чтобы помешать ему заговорить о том, что в доме воняет мусором и холод собачий – это могло бы сломать настрой, сделать возвращение невозможным, – она пересекла кухню и прижалась губами к его губам. Их вкус, после долгого перерыва, показался странным, а текстура – резиновой. Шок неузнавания. Он шевельнулся, будто сейчас пригнется. Собрался было что-то сказать, но она с силой придавила ему рот. Да и руку бы в рот засунула, если б могла, не дать словам вырваться. Он понял. Улыбнулся, бросил сумку, притиснул Матильду спиной к стене. Огромное его тело на ней. Собака заскулила у ног. Жестко толкая в бедра, жена погнала его перед собой через холл, вверх по лестнице.

В спальне она пихнула его изо всех сил, и он нескладно шлепнулся на кровать, зашипев от застарелой боли в переломанном левом боку. Поднял глаза на нее, и лицо его выразило недоумение, и снова попытался заговорить, но теперь она запечатала ему рот ладошкой, помотала головой и, скинув с себя туфли и брюки, принялась расстегивать его рубашку и брюки. О, эти трусы-боксеры с надорванной резинкой, они ранили ей сердце. И ребра читались на бледной груди. Это было тело человека, испытавшего огромные тяготы. Она достала из шкафа четыре его галстука, оставшиеся с детства, с подготовительной школы, которые он теперь редко носил. Он рассмеялся, когда она принялась привязывать его за запястья к каркасу кровати, хотя ей совсем не нравилось это делать. Отвратно было у нее на душе, чертовски погано. Еще одним галстуком, третьим, она завязала ему глаза. Он странно ойкнул, и тогда четвертым она перетянула ему рот, как кляпом, причем излишне туго, синий шелк врезался в щеки.

Потом Матильда долго висла над ним, ощущая свое могущество. Блузку она с себя не сняла, чтобы скрыть солнечный ожог, шелушение кожи; состояние лица объяснит потом долгой велосипедной поездкой. Погладила самый его кончик собой, своим лобком, нежно и как придется. Он отзывался на каждое прикосновение, низведенный сейчас только к этому длинному телу, предвкушающему, лишенному глаз, лишенному языка. Когда он задышал тяжело под своим кляпом, она ахнулась на него резко, наделась, не заботясь о том, вдруг ему больно. Думая – о чем? О ножницах в ткани. Так давно они этим не занимались, что теперь оно стало как внове. Туго натянутый живот под нею как хрусткая карамельная корочка на крем-брюле. От напряжения его лицо покраснело; он, как рыба, разевал рот, пытаясь его высвободить, а она впилась ногтями ему в бока, и выступили кровавые полумесяцы. Его спина выгнулась дугой на матрасе. Синие вены на шее вздулись.

Он кончил первым, и поэтому она не смогла. Да и неважно. Что-то она нащупала в темноте, нащупала и как-то себе вернула. Она думала о словах, которые не дала ему произнести, которых накопилось в нем множество, столько, что возник перегруз. И хотя повязку с глаз она ему сняла и руки отвязала, расцеловав фиолетовые запястья, кляп все-таки оставила. И во взгляде его сейчас на нее, над овальным слюнявым пятном по шелку, таился вопрос. Она наклонилась и поцеловала его между бровей. Он приобнял ее за талию, и она подождала, подождала и убедилась, что он не станет ничего говорить о том, через что прошел, и тогда развязала последний галстук, заткнувший ему рот. Привстав, он поцеловал ей пульсирующую жилку под подбородком. О, как ей не хватало его тепла! И всей гаммы запахов его тела. Он не стал нарушать тишину. Поднялся и пошел в ванную принимать душ, а она спустилась в кухню сварить спагетти. Spagetti alla puttaneska. Как у путаны. От подъеба не удержаться.

Когда и он спустился, то показал ей царапины, которыми она избороздила ему бока. «Не женщина, а дикая кошка», – сказал он, и в том, как он смотрел на нее сейчас, была легкая грусть.

Казалось бы, это должно было стать концом; но нет.

Матильда продолжила гуглить Лео Сена. И когда, за неделю до Рождества, на экране появилась ужасная новость о том, что юноша утонул в холодных океанических водах, она сначала оцепенела. А затем в груди вспыхнула радость победы, горячая и до того отвратительная, что она отвела взгляд, не вынесла собственного лица, отражавшегося в экране компьютера.

Лотто сидел наверху, по уши в своей новой пьесе, а Матильда пошла в «Стюарт» и купила газету. Попридержала ее до утра в канун Рождества и тогда только выложила у зеркала рядом со входной дверью, где, как она знала, Лотто будет ждать Рэйчел, ее жену и детей. Он любил праздники, потому что они отвечали его пылкой и веселой природе; будет нетерпеливо смотреть в окно на дорогу и, конечно, заметит газету. Тогда узнает то, что знает она.

Она услышала, как он насвистывает, и вышла из спальни на верхнюю площадку лестницы, проследить. Он поулыбался своему отражению в зеркале, проверил, как выглядит в профиль, и его рука случайно легла на газету. Вгляделся внимательней и начал читать. Побледнел и схватился за стол, будто вот-вот упадет.

Распахнулась задняя дверь, Рэйчел и Элизабет, препираясь, вошли в кухню, дети радостно зачирикали, а собака завизжала от счастья, увидев их.

Приберегла же Матильда газету как раз на этот момент, потому что знала: при людях Лотто устраивать сцен не будет, не станет усугублять ситуацию, обговаривая ее вслух, и если не выскажется немедленно, то больше эту тему он не поднимет.

Он глянул в зеркало и увидел, что жена на лестнице у него за спиной.

Она смотрела на него, на то, как он на нее смотрит. По физиономии его пробежало, что он вот прямо сейчас что-то новое понял, но сразу исчезло; проблеск того, что крылось в жене, его напугал. Видеть, как этот бутон развернется, он не хотел.

Она ступила на лестницу, сделала шаг вниз и выкрикнула:

– Счастливого Рождества!

Начисто вымытая, пахнущая сосной, она спускалась. Безгрешная, как дитя. Невесомая, словно воздух.

Welch Dunkel hier! – поет Флорестан в «Фиделио» Бетховена, опере про супружество. Большинство опер, это правда, посвящены браку. Но мало какой брак можно приравнять к оперным.

«Как тут темно!» – вот что поет Флорестан.

В тот Новый год она раз в жизни поверила в Бога. [Ха!]

Рэйчел, Элизабет и дети все еще спали наверху, в комнате для гостей. Матильда испекла сконы и сделала фриттату. Вся ее жизнь была бесконечным приемом гостей.

Она включила телевизор. Суматоха в черно-золотых тонах, ночной пожар. Кадры: укрытые простынями тела, аккуратные, как палатки на равнине; здание с арочными окнами, обугленное, без крыши. Чье-то видео с мобильного телефона, снятое прямо перед пожаром: музыканты на сцене выкрикивают, сколько секунд осталось до Нового года, бенгальские огни изрыгают пламя, люди в зале радостно вопят и смеются. И сразу прямой эфир: улица, люди, кому помогают добраться до машин скорой помощи, кто лежит на земле. Ожоги, кожа обугленная и розовая. Мысль о мясе неотвратима. К горлу подкатывает тошнота. Это место она узнала, ведь она была там всего несколько ночей назад. Давка перед запертыми дверьми, удушливый дым, крики. Эта сочная девушка рядом с толстяком-американцем на барном стуле. Официантка с пышными ресницами, прикосновение ее прохладной руки… Услышав, что Рэйчел спускается по лестнице, Матильда выключила телевизор и побыстрей вышла с Божкой на задний двор, отдышаться на холоде, собраться с силами.

За ужином Рэйчел и Элизабет объявили, что Элизабет снова беременна.

В тот вечер, когда Матильда, лежа в постели, безутешно рыдала, исполненная благодарности, вины и ужаса перед тем, что ей выпало избежать, Лотто решил, это она от того, что его сестра так богата потомством, а они так ужасно, несправедливо бедны. Потом он тоже поплакал, уткнувшись в ее волосы. И расстояние между ними сошло на нет, они снова сделались одним целым.

8

Аэропорт оглушил. Одиннадцатилетняя Орели, одна-одинешенька, растерялась. И только заметив мужчину, который держал табличку с ее именем, с облегчением перевела дух, подумав, что это, должно быть, дядя, старший брат ее матери, намного старше, чем мать. Плод, как говаривала бабушка, ее греховной юности, хотя и старость ее была греховной не меньше. На вид дядечка был веселый, кругленький, румяный и полный сочувствия. Он ей сразу понравился.

– Нет, мамзель, – сказал он. – Non oncle. Не дядя. Водитель.

Она не поняла, и он изобразил, что ведет машину. Она огорчилась, но не подала виду.

– No parlez français. Не говорю по-французски, – сказал шофер. – Ну, кроме voulez-vous coucher avec moi.

Это была строчка из очень известной песенки, которая означала «не угодно ли со мной переспать», но Орели песенку не узнала, заморгала в недоумении, и он спохватился:

– Нет-нет-нет! Извините, excusez-moi. Никаких voulez-vous coucher.

Водитель раскраснелся еще сильней и всю дорогу до машины посмеивался.

Он съехал с шоссе, чтобы купить ей клубничный молочный коктейль, ужасно сладкий, и в животе у нее заныло, но она выпила весь до дна, потому что, угостив ее, водитель проявил любезность и доброту. Она так боялась испачкать кожаные сиденья, что бережно держала стаканчик всю дорогу до дядиного дома.

Они остановились на посыпанной гравием подъездной дорожке. Дом был скромным для человека, который держит водителя. Угрюмый старый фермерский дом в Пенсильвании, в голландском колониальном стиле, из непробиваемого камня, со старинными стеклами в окнах, такими выпуклыми, что, когда в них посмотришь, они забавно искажали ландшафт.

Водитель отнес сумку Орели в ее комнату, которая одна оказалась в два раза больше парижской бабушкиной квартирки. Оттуда был вход в отдельную ванную, отделанную мрамором, с зеленым ковриком для душа, зеленым, как молодая весенняя травка в парке. Захотелось тут же лечь на него и несколько дней проспать.

На кухне водитель достал из холодильника тарелку с бледной куриной котлетой, картофельный салат с фасолью и записку, которую дядя написал по-французски, где говорилось, что они познакомятся, когда он вернется домой. Телевизор, советовал он, – лучший способ выучить английский. Не выходи из дома. Составь список нужных тебе вещей, водитель позаботится, чтобы завтра они у тебя были.

Она не смогла не отметить, сколько орфографических ошибок он допустил.

Водитель показал ей, как запирать дверь и включать сигнализацию. Его клеклое лицо выражало тревогу, но ему пора было ехать.

Она поела, сидя очень близко к телевизору и греясь у его потрескивающего статикой экрана, что-то непонятное про леопардов. Все перемыла, расставила, как ей казалось, по местам и на цыпочках поднялась наверх. Подергала там каждую дверь, но все они, кроме той, что в ее комнату, оказались заперты. Вымыла руки, лицо и ноги, почистила зубы и забралась в кровать, но в ней было слишком просторно, а в комнате слишком много теней. Отнесла одеяло с подушкой в пустой шкаф и заснула на ковре, который пах пылью.

Глубокой ночью она внезапно проснулась и увидела, что сверху из дверного проема на нее смотрит худощавый мужчина. Что-то в его больших глазах и щеках-яблоках напомнило ей бабушку. Уши у него были как бледные крылышки летучей мыши. Сквозь дымку лет перед ней проявилось лицо матери.

– Значит, вот она ты, – сказал он по-французски, – дьяволица.

Казалось, что увиденное его забавляет, хотя он не улыбался.

У нее перехватило дыхание. С самого начала она поняла, что он очень опасен, хотя держится мягко. Ей нужно быть осторожной. Не подпускать близко.

– Я редко бываю дома, – сказал дядя. – Водитель отвезет тебя купить все, что тебе нужно, и продукты, какие понадобятся. Он будет доставлять тебя до автобусной остановки, откуда ты будешь добираться до школы, и обратно. Мы почти не будем видеться.

Она тихо поблагодарила его, потому что молчать было бы хуже.

Он посмотрел на нее долгим взглядом и сказал:

– Мама и меня укладывала в чулан. Ты должна постараться и привыкнуть спать в своей кровати.

– Я постараюсь, – прошептала она.

Он закрыл за собой дверь, и она слышала, как он ходит, отпирает, открывает, закрывает и снова запирает двери, одну за другой. И потом еще она продолжала вслушиваться в тишину дома, пока тишина не наполнила ее, и она снова заснула.

В первый же час занятий в американской школе мальчик, сидевший перед Орели, обернулся и прошептал:

– Почему шестерка боится семерки? Потому что семь, восемь, девять! Семерка съела девятку[28]!

Она не поняла.

– Ты глупая, – сказал он.

На обед – непонятный ломоть хлеба с сыром. Молоко, от которого пахло тухлятиной. Она сидела на детской площадке, стараясь занять поменьше места, хотя была крупной для своего возраста. Мальчик, рассказавший шутку про цифры, подошел к ней с тремя другими.

– Орали, орально! – кричали они и, засунув языки за щеку, изображали руками, как пенис входит и выходит.

Это Орели поняла. Она пошла к учительнице, похожей на червячка с редкими седыми волосиками, которая была горда тем, что все утро разговаривала с Орели на своем школьном подобии французского.

Орели сказала так медленно, как только могла, что, хотя Орели – это ее настоящее имя, в Париже ее никто так не называл.

При упоминании города лицо учительницы просветлело.

– Non? – переспросила она. – Et qu'est-ce que c'est le nom que vous préférez?[29]Орели призадумалась. В парижской школе классом старше ее училась девочка – невысокая, сильная и хитрая, с развевающимися черными волосами. Она была загадочной и холодной, и перед ней заискивали все другие девочки, у которых водились berlingots, карамельки, и bandes dessinées, комиксы. Когда она злилась, слова срывались с ее губ ударом хлыста. Свою силу она использовала экономно. Ее звали Матильда.

– Матильда – сказала Орели.

– Матильда, – повторила учительница. – Bon. Хорошо.

Вот так, внезапно, сквозь Орели проросла Матильда. Ее окутало спокойствием другой девочки, она усвоила себе ее ледяной взгляд, ее хватку, ее увертливость. Когда тот мальчик, что сидел перед ней, повернулся, чтобы изобразить минет, она метнулась рукой и, как клещами, через щеку сжала его язык. Он вскрикнул, его глаза налились слезами, а учительница, обернувшись, увидела, что Матильда сидит спокойно. Мальчик был наказан за то, что шумел. До конца урока она наблюдала, как на его щеке наливались цветом две пурпурные виноградины. Хотелось их пососать.

Однажды на вечеринке, в счастливые богемные времена в Гринич-Виллидж, когда они с Лотто так отчаянно были бедны [дырявые носки, обеды из солнечного света и воды]: отсвет рождественских огоньков по стене, как низка лимончиков, на столе дрянная дешевая водка и сок… Она перебирала CD-диски, когда кто-то вдруг заорал: «Орели!» – и ей тут же снова стало одиннадцать, отчаявшейся, одинокой, растерянной. Она резко обернулась. Но оказалось, орал ее муж, балда: он не знал, что это суппозиторий, свеча вагинальная, и принял ее внутрь, орально! Парни заулюлюкали, девушки протанцевали мимо со стаканчиками в руках.

Матильда ушла в спальню, чувствуя себя автоматом и не взглянув на три поглощенные делом тела на кровати. Понадеялась только, что, закончив, они поменяют пододеяльник. Закрылась в шкафу, где пахло кедровым репеллентом от моли и трухой ее собственной кожи. Устроилась между своими туфлями. Заснула. Проснулась часы спустя от того, что Лотто открыл дверь, засмеялся, бережно взял на руки и уложил в постель. Порадовалась тому, что с матраса содраны простыни, что они с мужем наконец-то наедине, что одна его горячая, жадная лапа у нее на шее, а вторая – на заднице.

– Да, – сказала она.

Хотя, по правде, ей не хотелось, но какое это имело значение! Груз его тела возвращал в настоящее. Матильда медленно возвращалась.

[И Орели, та печальная потеряшка, опять исчезла.]

Орели была кроткой и незлобивой, Матильда под безмятежной личиной кипела.

Как-то она играла в тетербол с мальчиком из своего класса, и тот ее побеждал. Тогда она нарочно так сильно послала ему мяч прямо в лицо, что его сбило с ног, голова подпрыгнула на асфальте, дело кончилось сотрясением мозга. А еще как-то мимоходом она услышала свое имя от группки девочек, и те рассмеялись. Она промолчала, но неделю спустя за обедом села рядом с самой заводной из этих девчонок, выждала, когда та откусит кусок побольше от своего сэндвича, и под столом ткнула вилкой ей в ляжку. Та выплюнула кусок, прежде чем завопить, и у Матильды было время спрятать вилку под столешницей. Она подняла на учительницу свои глазища, и ей поверили.

Другие дети посматривали теперь на нее со страхом.

С прохладцей переплывала Матильда изо дня в день, как будто бы в облаках, бесстрастно взирая вниз. Пенсильванский дом ее дяди был и не дом вовсе, а лишь пристанище для ночлега, стылое, тусклое. Совсем иную жизнь она воображала себе, сутолоку и кутерьму с шестью сестрами, музыку, громко включенное радио, вонь лака для ногтей, разбросанные перед зеркалом заколки. По вечерам игры с попкорном, визгом и ссорами. Ночью шепот с соседней кровати.

Единственной отрадой в дядином доме было теплое жужжание телевизора. Голосами актеров передразнивая героев мыльной оперы «Звезды в твоих глазах», Матильда избавилась от акцента. Дяди вечно не было дома. Хотелось ли ей увидеть, что таится за всеми запертыми дверьми? Страшно хотелось. Но она не стала ковыряться в замках. [Что само по себе – чудо самообладания.] По воскресеньям водитель отвозил ее за продуктами, и, если она не мешкала, у них оставалось время заехать в маленький парк у реки и покормить уток кусочками белого хлеба.

Одиночество ее было так велико, что принимало вид коридора на втором этаже, темного, окаймленного запертыми на ключ дверями.

Однажды она купалась в реке, и к бедру, с внутренней его стороны, присосалась пиявка, да так близко к самому важному, что Матильда впала в восторг и оставила там пиявку, думая о ней целыми днями, о своем невидимом друге. Когда пиявка отвалилась в душе и она нечаянно на нее наступила, она заплакала.

Чтобы не торчать дома, она записалась в те школьные кружки, где не требовалось ничего говорить. Занималась плаванием, вступила в шахматную команду и научилась играть на флейте – инструменте абсолютно оскорбительном, на ее взгляд, но которым зато оказалось легко овладеть.

Много лет спустя, на пике своего счастья, она вспоминала ту одинокую девочку, что клонила лицо долу, как скромный гребаный цветок-колокольчик, в то время как внутри у нее гремел ураган. Хотелось от души дать этой деточке подзатыльник. Или же взять на ручки, прикрыть ей глаза и унести куда понадежней.

Вместо этого дядя удочерил ее, когда ей было двенадцать. Она знать не знала, что он это надумал, до дня, предшествующего судебному заседанию. Водитель ее посвятил. За год он так сильно прибавил в весе, что его живот вырастил себе еще одну складку. Когда он укладывал ее покупки в багажник, возникало желание зарыться лицом в эти его подушки.

– Удочерит! Разве не мило? – сказал водитель. – Теперь вам не нужно будет тревожиться, мамзель, что ушлют куда-то еще. Теперь ваше место здесь.

Заметив, какое у нее при этом стало лицо, он погладил ее – что, неужто впервые к ней прикоснулся? – по макушке и сказал:

– Ох, детка. Не принимайте это так близко к сердцу.

По дороге домой ее молчание было похоже на поля, мимо которых они проезжали. Покрытые инеем, усталые от черных дроздов.

Сидя за рулем, водитель сказал:

– Теперь мне положено называть вас мисс Йодер.

– Йодер? – удивилась она. – Но мою бабушку звали не так!

Глаза водителя в зеркале заднего вида повеселели.

– Говорят, ваш дядя сменил свое имя на то, которое первым бросилось ему в глаза, когда он приехал в Филадельфию. Это было на рынке. «Пироги Йодера».

Тут по лицу промелькнула тревога, и он сказал:

– Только не выдавайте меня, что я вам это сказал.

– Кому ж я выдам? Кроме вас, я ни с кем и не говорю, – сказала Матильда.

– Ох, милая, – сказал он. – Ты разбиваешь мне сердце. Правда.

В день, когда Матильде исполнилось тринадцать, она обнаружила, что одна из дверей внизу не только не заперта, но даже слегка приоткрыта. Должно быть, дядя специально ее так оставил. Любопытство пересилило, не смогла удержаться. Вошла. Это была библиотека с кожаными диванами и светильниками от Тиффани, и кроме стеклянного шкафчика, в котором, как Матильда позже узнала, хранилась старинная японская эротика, любую книгу в комнате можно было достать, просто протянув руку. Странное было собрание, сложившееся, похоже, случайно, несмотря на одинаково обтрепанные края старых книг и матерчатые твердые переплеты.

В зрелом возрасте она догадалась бы, что то были книги, которые продавались на вес, в основном, для декоративных целей. Но в тяжкие годы ранней юности они стали ей посланцами викторианского мира в добром его изводе. Она все их прочла, и столько набралась от Иэна Макларена и Энтони Хоупа, Бута Таркингтона и Уинстона Черчилля [американца], Мэри Огасты Уорд и Фрэнсис Ходжсон Бернетт, что фразы в ее работах по английскому языку становились все витиеватей и ухищренней. Американское же образование таково, что словесные экзерсисы в стиле рококо учителя приняли за свидетельство поразительного владения языком, которого на деле у нее не было. В последний год учебы в средней школе она заработала все отличия по английской литературе, и в старших классах они тоже были за ней. А в день своего тринадцатилетия, закрывая за собой дверь библиотеки, Матильда подумала, что такими темпами к тридцати годам будет знать, что находится в каждой комнате дома.

Впрочем, одну дверь месяц спустя дядя оставил незапертой не нарочно.

Предполагалось, что дома ее быть не должно. Ей пришлось возвращаться из школы пешком, потому что с середины дня занятия отменили: приближалась сильнейшая метель, – до шофера из учительской дозвониться не удалось, а на автобус она опоздала. Она шла по леденящему холоду, уже через пять минут голые коленки совсем онемели. Две последние мили пришлось преодолевать при боковом ветре, соорудив ладонями шоры, чтобы снег меньше лупил по глазам.

Добравшись до входной двери, присела на корточки у порога и сунула руки под лифчик, согреть их настолько, чтобы пальцы справились с ключом и с замком. Внутри дома услышала голоса, доносившиеся из того конца коридора, где располагалась библиотека. Она сняла туфли и, переставляя окоченелые ступни, прокралась на кухню, где на кухонном столе валялись недоеденные бутерброды. Пакет с чипсами вывернул свои потроха. В чайной чашке дотлевала чья-то сигарета, столбик пепла длиной в четверть дюйма. За окнами от непогоды стало почти черно.

Она собиралась тихонько пройти к лестнице, но остановилась как вкопанная: дверь в комнатку под лестницей – такого раньше никогда не случалось – была приоткрыта. Услышав шаги, она скользнула внутрь, неслышно прикрыв за собой дверь. В комнатке горел верхний свет. Она выключила его. Укрылась, скорчившись за странной статуей в виде лошадиной головы, прикрыла ладонью рот, чтобы не выдать себя дыханьем. Шаги стихли. Послышались громкие мужские голоса, потом еще шаги. В темноте по отогревающейся коже забегали толпами кусачие мураши.

Входная дверь хлопнула, а она все ждала и ждала, хотя чувствовала, что дом пуст и она осталась одна.

Теперь можно было включить свет и разглядеть то, что без света виднелось лишь смутно. Вдоль стены, повернутые лицом к ней, стояли полотна и небольшие скульптуры. Матильда подняла с полу расписанную доску, тяжелую и массивную. Развернула ее к себе и чуть было не уронила. Никогда в жизни не видела она ничего прекрасней. Внизу, на переднем плане, была изображена фигуристая белая лошадь, на которой ехал господин в синих одеждах из ткани до того сочной, что захотелось ее потрогать, убедиться, что нарисована. Позади этого господина были еще люди, и еще кони, и зубчатая скала. Вверху под голубым небом вырисовывался зефирный, неяркий город, прекрасный, будто сотканный из китового уса.

Она запомнила изображение, спрятала его в памяти. Наконец вернула на место и сняла свитер, чтобы вытереть им талый снег, который натек на пол с ее волос и одежды. Закрыла за собой дверь и с чувством острой утраты услышала, как щелкнул язык замка.

Поднявшись по лестнице, улеглась в темноте с закрытыми глазами, чтобы мысленно порассматривать картину подольше. Когда явился шофер и стал взволнованно ее выкликать, высунулась в окно, набрала две пригоршни снега, размазала по волосам и побежала на кухню.

– Ох, дитя, – сказал он, тяжело опускаясь на стул. – Я уж думал, мы тебя не найдем в этой буре.

Она не обиделась на то, что беспокоился он о них обоих, потому что если бы вправду он ее не нашел, то и ему бы не поздоровилось.

– Я пришла несколько минут назад, – сказала она, все еще дрожа, и он взял ее за руку, убедился в том, как сильно она замерзла, усадил и сам приготовил какао, а потом еще и печенье с шоколадной крошкой.

На четырнадцатый день рожденья Матильды дядя повел ее поужинать в ресторан.

За три года они ни разу вместе не ели. В своей спальне она увидела красное платье, которое он выложил ей на кровать, словно худенькую девочку попой кверху. Рядом ее первые туфли на высоком, в три дюйма, каблуке, черные. Она медленно это все надела.

Ресторан оказался перестроенным фермерским домом, похожим на дом дяди, только в камине горел огонь, и было тепло. В золотистом свете дядя выглядел нездорово, будто кожа у него из свечного сала и наполовину подтаяла. Она заставила себя смотреть на него, пока он делал заказ для них обоих. Салат «Цезарь». Тартар из говядины с перепелиным яйцом. Дальше филе-миньон. Гарнир из жареного картофеля и спаржи. Бутылка «Кот дю Рон».

Матильда стала вегетарианкой с тех пор, как увидела по телевизору репортаж о промышленном животноводстве, о коровах, подвешенных на крюках, с которых заживо сдирали кожу, о курах, запертых в клетках до того тесных, что, подрастая, птица ломает себе ноги и доживает свой век в собственном дерьме.

Когда подали салаты, дядя накрутил на вилку коричневый анчоус и поздравил ее, по-французски, с тем, что она такая уравновешенная и самодостаточная. Сказал и проглотил, не жуя; так акулы глотают, она по телевизору видела.

– У меня нет выбора. Я осталась совсем одна, – сказала Матильда, ненавидя себя за то, что позволила своим губам дрогнуть.

Он отложил вилку и посмотрел на нее.

– О, прошу тебя, Орели. Тебя не били. Ты не умирала с голоду. Ты ходишь в школу, посещаешь дантиста, врача. У меня ничего этого не было. Не нагнетай. Это не «Оливер Твист», и ты не какой-то там ребенок в угольной шахте. Я добр к тебе.

– На фабрике по производству ваксы. Диккенс работал на фабрике, где делали ваксу, – сказала она, перейдя на английский. – И нет, я не сказала бы, что ты никогда не был недобр.

Он скорее почувствовал оскорбление, чем понял его.

– Неважно. Я – все, что у тебя есть. Дьяволица, говорили они про тебя. Должен сказать, что, к разочарованию своему, ничего дьявольского я в тебе не заметил. Так что либо его и нет, либо ты выучилась хорошо лицемерить, как всякому приличному дьяволу подобает.

– Возможно, жизнь в страхе изгоняет из человека всю дьявольщину, – сказала Матильда. – Экзорцизм посредством террора.

Она допила свою воду, налила вина до краев бокала и залпом его осушила.

– Ты не видела ничего, чего стоило бы бояться, – сказал дядя, наклонился к ней и улыбнулся. – Я могу изменить это, если тебе угодно.

На мгновение она перестала дышать. Или это от вина перед глазами все поплыло?

– Нет, спасибо, – сказала она.

– Да пожалуйста. – Он доел салат, вытер рот и продолжил: – Тебя ведь не известили, да, что у твоих родителей появились новые дети? Ну, как новые. Относительно. Одному три, другому пять. Маленькие мальчики. Твои братья, я полагаю. Я бы показал тебе фотографию, которую прислала моя сестра, но, похоже, я ее потерял.

[Любопытно, как некоторые вещи сопрягаются у нас с пережитым страданием: у Матильды салат «Цезарь» после того ассоциировался с удушливой тоской.]

Она улыбнулась, глядя куда-то поверх дядиной головы, где каминный огонь отражался в старинном барометре. Он просвечивал и сквозь дядины заостренные ушки. Она не проронила ни слова.

Когда подали филе, он сказал:

– Ты очень высокая. Тощая. Выглядишь диковато, но сейчас это модно. Ты могла бы, пожалуй, стать моделью. Даже заработать на колледж.

Она пила воду размеренными глотками.

– А, – сообразил он. – Ты думала, я отправлю тебя в университет. Но мои обязательства закончатся в твои восемнадцать.

– А ведь ты мог бы себе это позволить, – сказала она.

– Да, мог бы, – сказал он. – Но мне интересней посмотреть, как ты сама справишься. Борьба формирует характер. Нет борьбы – нет характера. Мне вот никто за всю жизнь ничего не дал, – сказал он. – Ничего! Я все заработал сам.

– И посмотри на себя сейчас, – сказала она.

Он улыбнулся ей, и от его сходства с бабушкой и той матерью, которая у нее когда-то была: полное отсутствие теплоты! – по коже у нее пошел холодок.

– Не забывайся, – сказал он.

Нетронутое мясо на ее тарелке расплылось игольчатым пятном и медленно очистилось от иголок.

– За что ты меня ненавидишь? – спросила она.

– О, детка, я не испытываю к тебе решительно никаких чувств, – сказал он; и это было самое доброе из всего, что он ей когда-либо говорил.

Он опрокинул в себя панна-котту. В уголках рта остались сливки.

Принесли счет. К дяде подошел некто, пожал ему руку и что-то прошептал на ухо, и Матильда рада была случаю отвернуться, потому что краем глаза уловила в дверном проеме движение. Белая кошка просунула голову в зал и, напрягши тельце в упоре на передние лапки, впилась глазами в поленницу. Крошечный тигр на охоте. Замерла, усыпляя внимание, только кончик хвоста подергивался, выдавая присутствие жизни; а затем, никакого предупреждения, разом, кошка прыгнула. Когда она развернулась, во рту у нее было что-то мягкое, серое, бескостное. «Мышь-полевка», – подумала Матильда. Кошка потрусила прочь, гордо задрав хвост, а Матильда, повернувшись к дяде и его приятелю, увидела, что они лукаво за ней наблюдают.

– Дмитрий только что мне сказал, что ты в точности как эта самая кошка. Что кошка – это ты, – сказал дядя.

Нет. Она не выносит кошек. Они как сосуды злобы. Положив салфетку на стол, она в улыбке показала все зубы.

9

Единственной, кто возвращался и возвращался, была Рэйчел.

Рэйчел готовила суп и фокаччу, которые Матильда скармливала собаке.

Рэйчел возвращалась то одна, то с Элизабет, то с детьми, которые бегали по полям с Божкой, пока собака не падала с ног, а затем вычесывали из нее колючки, которых она набралась, и она еще несколько часов после того валялась тряпкой, шумно дышала, приходила в себя.

– Я не хочу тебя видеть! – крикнула Матильда, когда Рэйчел однажды утром явилась с сырными данишами и свежевыжатым соком. – Убирайся!

– Бранись себе на здоровье, – сказала Рэйчел.

Поставила выпечку на коврик перед дверью и выпрямилась, свирепая в тусклом утреннем свете. Эта кошмарная татуировка у нее на руке, сплошь паутина, а в паутине русалка и маленькая репка, вроде какая-то фантазия про подневольность и кабалу, ну, или, по крайней мере, смешанная метафора. Определенно, у этой семейки талант к иносказательной путанице.

– Я не уйду, – сказала Рэйчел. – Я буду приходить снова, снова и снова, пока ты не придешь в норму.

– Предупреждаю тебя, – сказала Матильда через стеклянную дверь, – я самый дрянной человек из всех, кого ты знаешь.

– Это неправда, – сказала Рэйчел. – Ты в числе самых добрых и щедрых, кто в жизни мне попадался. Ты моя сестра, и я люблю тебя.

– Ха! Да ты меня совершенно не знаешь!

– Еще как знаю, – сказала Рэйчел и рассмеялась.

И тут Матильда, которая всегда немножко печалилась из-за того, что Рэйчел ничем не напоминала своего брата, такого огромного и сиятельного, увидела в лице его младшей сестренки Лотто: ту же неглубокую ямочку на щеке, те же крепкие зубы.

Матильда закрыла глаза и заперла дверь.

И все равно Рэйчел с ее неиссякаемой нервной энергией возвращалась, возвращалась и возвращалась.

Она заснула в раздевалке у бассейна. Шесть месяцев прошло, как Лотто умер. Стояла жуткая августовская жара. В то утро старый друг Сэмюэл явился ее вразумить, привести в чувство, усовестить, и она решила переждать в домике у бассейна, пока он будет кружить вокруг дома, раздувая ноздри и выкрикивая ее имя.

Ох, малыш Сэмюэл! – думала она, слушая, как он орет. Добродетельный сын продажного сенатора. Это стало предметом для шуток, все эти невероятные выпавшие ему удары судьбы: аресты за вождение в нетрезвом виде, разводы, рак, дом, который он сжег дотла, когда ему было за тридцать. Год назад на Сэма, который шел вечером из кино, напал расист, избил его до сотрясения мозга. Не самый умный, не самый храбрый, он с рождения наделен сверхъестественной верой в себя. Библейский Иов по сравнению с ним – просто нытик.

Когда она проснулась, Сэмюэла уже не было. Тело, глянцевое от пота. Горло пересохло, будто ободранное наждаком, а во рту привкус дегтя, и она вспомнила про ягоды, которые дожидались ее на кухонной стойке, про пирог, который уже можно отведать. Масло, цедра, летние ароматы, соль.

Однако тут послышалось, как еще одна машина сворачивает на гравий дорожки. В кухне залаяла Божка. По слишком яркой траве Матильда прошла в дом и поднялась по лестнице, чтобы из спальни подглядеть, кого же там принесло. Даже тигровые лилии, которые она срезала для себя, казалось, вспотели.

Молодой человек выбрался из недорогой машинки: что-то вроде «хёндай» или «киа». Машинка взята напрокат. А паренек городской. Ну, в общем, да, паренек. Лет тридцати, около того. Матильда, уже так долго одна, привыкла считать себя высохшей, древней старухой. Но сейчас, глянув в зеркало, и сама удивилась, что еще молода.

Что-то задело ее в том, как непринужденно шагал этот паренек по дорожке. Среднего роста, темноволосый, пригожий, с длинными ресницами и твердо очерченным подбородком. В груди неприятно заныло то, в чем за последние месяцы она научилась распознавать странную смесь ярости и вожделения. Что ж! Есть только один способ освободиться от этого! Она понюхала свои подмышки. Сойдет.

Она вздрогнула, когда поняла, что парень, подходя к двери, видит ее в окне: она пристрастилась к белым футболкам Лотто, а эта пропотела насквозь, так что стала прозрачной, и соски с удвоенным рвением посылали юнцу привет. Накинула сверху рубашку, спустилась и открыла ему дверь. Божка подошла обнюхать его ботинки, а он встал на колено погладить ее. Когда он, поднявшись, пожал руку Матильде, его ладонь сверху была в тонком слое собачьего пуха, а под ним – липла. Прикоснувшись к ней, он не сдержал слез.

– Ну, что ж, – сказала она. – Вижу, вы еще один скорбящий по моему мужу.

Ее муж, святой-покровитель актеров-неудачников. Потому что теперь ясно: этот мальчик – актер. Уверенная осанка, приметливый взгляд, яркость. Многие из них приезжали, чтобы коснуться края одежд великого человека, но от одежд не осталось следа, потому что Матильда раздала или сожгла почти все, кроме книг и рукописей. Только Матильда осталась, его непарадная оболочка. Его старая женушка.

– Я не был с ним знаком. Но, думаю, скорбящим меня вполне можно назвать. – И отвернулся, чтобы вытереть слезы. Снова на нее посмотрев, он был от смущения красным. – Простите меня, – сказал он.

– Я приготовила чай со льдом, – услышала Матильда свой голос. – Посидите здесь, в качалке, я принесу.

К тому времени, как она вернулась, бедняга пришел в себя. Прядки волос у него на висках взмокли и закурчавились. Включив на веранде верхний вентилятор, она поставила поднос на столик, а себе взяла лимонный батончик. Да, она месяцами живет на сахаре и вине, потому что, черт побери, у нее не было по-настоящему детства, а что есть горе, как не затяжной плач, унять который помогут секс и конфеты?

Мальчик-мужчина взял свой чай и присмотрелся к подносу, который Матильда купила в лавке старьевщика в Лондоне. Потрогал надпись, прочитал ее вслух: «Non sanz droict»[30]. Подскочил на стуле, облив себе колени, и возопил:

– Боже, да это ж фамильный девиз Шекспира…

– Спокойно, – сказала она. – Это подделка. Поделка викторианских времен. И он тоже отреагировал так же, как вы. Решил, что у нас есть что-то, что побывало в руках старины Вилли, и чуть не описался.

– Я столько лет мечтал приехать сюда, – проговорил паренек. – Просто поздороваться. Я мечтал, что он пригласит меня зайти, и мы поужинаем вместе, и будем говорить, говорить. Я всегда знал, что мы отлично поладим, он и я. Ланселот. И я.

– Друзья звали его Лотто, – сказала она. – А я – Матильда.

– Я знаю. Драконесса, – сказал он. – А меня зовут Ланд.

– Ты правда только что назвал меня Драконессой? – подчеркнуто медленно, в растяжку переспросила она.

– Ох, извините. Но так называли вас все в труппе, когда я играл в «Гримуаре» и «Одноглазом короле». В возобновленных постановках, не на премьере. Но, конечно, это вы знаете. А называли так потому, что вы защищали его. Присматривали за тем, чтобы оплата шла вовремя, и отгоняли прилипал, и при всем том всегда держались так мило. Я считал, что это проявление уважения. Типа, шутка, в которой и вы тоже участвуете.

– Нет, – сказала она. – В этой шутке я не участвовала.

– Упс, – вздохнул он.

– Но зерно в этом есть, определенно, – помолчав, признала Матильда. – Я могла выдыхать огонь.

Ей вспомнилось, что в последние годы Лотто именовали Львом.

У него вздыбливалась шерсть, он ревел. И лицом был похож на льва: корона из волос белого золота, высокие острые скулы. Взлетал на сцену, выведенный из себя тем, что кто-то из актеров переврал его драгоценные реплики, и расхаживал там, изящный, стремительный, с этим длинным его красивым телом, рычал. Он мог быть смертельно опасен. Свиреп. Лев – никак не скажешь, что кличка не подходила ему. Но, ради бога, видала Матильда львов. Самец развалился картинно, греет бока на солнышке. А самка, в сто раз менее привлекательная, тащит ему с охоты добычу.

Мальчик вспотел. Под мышками голубой оксфордской рубашки – темные промокшие дуги. И пахло от него, но нельзя сказать, что противно. Душок мытого тела.

Забавно, подумала она, поверх зарослей львиного зева глядя на реку. От моей матери несло холодом и чешуей, от отца – каменной пылью и псиной. Свекровь, мать мужа, с которой я никогда не встречалась, отдавала, наверное, гнилыми яблоками, хотя писчая бумага ее пахла детской присыпкой и розовой водой. Салли – кедр и крахмал. Покойная парижская бабушка – сандаловое дерево. Дядя – швейцарский сыр. А мне самой говорили, что от меня пахнет чесноком, мелом или совсем ничем. Мытый Лотто пах камфарой на шее и животе, в подмышках – наэлектризованными монетками, и хлоркой – в паху.

Она сглотнула. Такое – подробности, уловленные лишь на краешке мысли, – уже не вернуть.

– Ланд, – сказала Матильда. – Странное имя для такого парня, как ты.

– Сокращение от Роланд, – сказал мальчик.

Там, где парило над рекой августовское солнце, выпекалось зеленое облако. По-прежнему было ужасающе жарко, но птицы петь перестали. По дороге, споро перебирая лапками, пробежала бездомная кошка. Скоро прольется дождь.

– Ладно, Роланд, давай, – подавив вздох, сказала Матильда. – Заводи свою песнь.

И он рассказал ей то, что она и так уже поняла: ну да, актер. Сыграл небольшую роль в одной мыльной опере, второстепенную, но сквозную, и она себя окупила.

– «Звезды в твоих глазах», слышали о такой? – Он с надеждой посмотрел на нее и скорчил гримаску. – Понятно. Вряд ли мыльные оперы – ваш конек. Да и не мой тоже. Халтура! Но мне дали роль сразу, как только я переехал в город. Пятнадцать лет назад, буквально на первом же кастинге, на который я заявился. И это хорошие деньги. И я могу играть в театре летом, когда нет съемок. – Он пожал плечами. – Я не суперзвезда, нет, но я занят все время. Думаю, это в некотором роде успех.

– Не трудись доказывать мне, как это здорово, добыть хлебную роль, – сказала Матильда, чувствуя себя беспутной изменщицей. – Лотто, когда был актером, ни одной такой роли не получил. Его страшно терзало, что все эти годы он не мог стабильно приносить в дом хоть что-то. Я пахала как лошадь, а он зарабатывал от силы семь тысяч в год, пока не начал писать.

– И слава богу, что он начал писать! – кивнул Ланд и рассказал, что на свой день рождения каждый год берет отгул, чтобы поехать на пляж и там почитать «Источники». – Так и не дождался, чтобы его во всю мощь оценили, а ведь он гений.

– Вот он бы с тобой согласился, – сухо сказала Матильда.

– Но мне это в нем нравится. Его высокое самомнение, – сказал Ланд.

– И мне нравилось, – сказала Матильда.

Облака в небе стали как ежевичный джем; с севера донесся дальний раскат грома. Сколько всего можно было бы переделать сейчас вместо того, чтобы сидеть здесь, и все это сгущалось в прохладных тенях дома у нее за спиной, выглядывало из окон. Но ее словно приклеило к стулу.

Ей нравился этот мальчик, нравился невероятно, больше всех, кто попался ей на пути с тех пор, как не стало Лотто. Прямо хоть раскрой рот и съешь, такой славный; что-то в нем непринужденное, нежное, что всегда привлекало ее в мужественных мужчинах.

– По правде говоря, с вами мне хотелось увидеться почти так же сильно, как с ним, – сказал Ланд.

– Почему? – спросила она, покраснев. Флиртовала? Почему ж нет?

– Вы – нерассказанная история. Тайна.

– Да какая там тайна!

– Женщина, которую он выбрал, чтобы прожить с ней жизнь, – сказал Ланд. – Вот в нем тайны нет. Осталось сто тыщ интервью, и пьесы все-таки позволяют заглянуть внутрь. А вы вечно в тени, прячетесь там. Вы, вот кто мне интересен.

Они молча сидели на крыльце, обливаясь потом, и совсем не скоро Матильда ему ответила:

– Нет во мне ничего интересного.

Хотя знала прекрасно: еще как есть.

– Не умеете врать, – сказал он.

А она смотрела на него и представляла, каков он в постели, эти точеные пальцы с ухоженными ногтями, эта шея с заметными жилами, эта сильная челюсть, это красивое тело, что сейчас под одеждой, это выразительное лицо… он точно очень хорош.

– Пошли в дом, – сказала она и встала.

Он удивленно сморгнул. Затем встал, распахнул дверь, пропуская ее вперед и прошел следом.

Он был внимателен, нежен там, где следовало быть нежным, и сильным в ее объятиях. Но чего-то недоставало. И не в том было дело, что она так уж старше его; по ее прикидкам, лет на десять. Ну, максимум на пятнадцать. И не в том, что он совсем был чужак. В самом деле, все они чужаки, все, кого она пустила в свою постель за эти полгода. В них-то отсутствие всякого прошлого ее и устраивало.

Но сейчас, в ванной, она смотрела на его лицо с высокими скулами, на руку, прихватившую ее короткие волосы, на другую, у нее на плече, и хотя ощущение было чудесное, сосредоточиться на происходящем она не могла.

– Я больше не продержусь, – сказал он, весь блестящий от пота.

– И не надо, – сказала она, и он, как джентльмен, отстранился и застонал, и по ее спине, чуть выше копчика, разлилось тепло.

– Мило, – сказала она. – Супер-секси порно-ход.

Он рассмеялся и промокнул ее теплой мочалкой.

За окном кусты у реки пригибались под порывами ветра и редкими сильными каплями начавшегося дождя.

– Прости, – сказал он. – Я не знал, что еще сделать. Не хотел, понимаешь ли, взять тебя так, будто мы сто лет как женаты.

Она встала и потянулась руками вверх.

– Не волнуйся на этот счет, – сказала она. – Я уже старая.

– Это не так, – сказал он.

– Ну тогда ладно, скажу. Я бесплодна, – призналась она как-то вопреки собственной воле.

Он кивнул, ненадолго ушел в себя, а затем внезапно спросил:

– Так вот почему у вас не было детей? – Покраснел, скрестил руки на груди и повинился: – Прости. Это было невежливо. Просто до меня не доходит, почему вы с ним так поступили. То есть не завели детей.

– Вот потому, – сказала она.

– Что-то медицинское? – спросил он. – Я понимаю, что лезу не в свое дело. Не отвечай, если это злит.

– Меня стерилизовали, когда я была моложе. – Он подчеркнуто промолчал, и она пояснила: – Лотто не знал. Он думал, я просто бесплодна. Ему казалось благородным страдать молча.

Зачем она делится с этим мальчиком? Затем, что ставок больше нет. Лотто больше нет. Секрет никого не ранит. К тому же мальчик ей нравится, и хотелось что-нибудь ему подарить; паломники, успевшие до него, разобрали почти все, что осталось. Впрочем, не исключено, что у мальчика есть какой-то скрытый мотив. Статья, книга, что-то свеженькое впрок к какому-то там юбилею. И тогда он напишет о сексе, о ливне, и в глазах читателя она предстанет отчаявшейся, или печальной, или печальной отчаянно. Все так и есть. Так что пускай.

– Но почему же ты не призналась ему? – спросил он. О, этот щенок, похоже, обиделся за ее мужа!

– Потому что мои гены никому в мире не нужны, – сказала она.

– А его? Его гены? – воскликнул Ланд. – Я имею в виду, ваш ребенок тоже мог стать гением!

Матильда надела банный халат, пригладила рукой ершик своих волос. Посмотрелась в зеркало, одобрила залитые румянцем щеки. Дождь все сильней барабанил по крыше; ей нравился этот звук, ощущение уюта от серого, истекающего дня за окном.

– Лотто был бы прекрасным отцом, – сказала она. – Но детям гениев гениями не стать.

– Это так, – кивнул Ланд.

Она коснулась его лица, и он вздрогнул, но затем склонился и прижался щекой к ее ладони. «Щеночек», – подумала она.

– Я хочу накормить тебя ужином, – сказала Матильда.

– С удовольствием поужинаю, – сказал он.

– А потом я хочу, чтобы ты еще разок меня трахнул, – сказала она.

– С удовольствием тебя трахну, – рассмеялся он.

На рассвете, когда она проснулась, в доме было тихо, и она поняла, что Ланд ушел.

Жаль. Я могла бы подержать его при себе еще какое-то время, подумала она. В качестве мальчика при бассейне. В качестве кардиотренажера. Божка ворчала за дверью, что ее выставили из спальни. Когда Матильда вышла, собака влетела внутрь и вспрыгнула на кровать.

На кухне кис в соку фруктовый салат. Он сварил кофе, который уже остыл. В синей миске, где медленно дозревали зеленые помидоры с грядки, милый мальчик оставил записку в конверте. Матильда держала ее там несколько недель, не открывала. Видя конверт, белый на красном и синем, она впервые с тех пор, как муж покинул ее, чувствовала, что в доме присутствует добрая и заботливая душа. Что-то горячее в ней начало остывать и, остывая, приотпустило.

Дай мне счастья, молило своего создателя чудище Франкенштейна, и я снова сделаюсь добродетелен.

10

Матильде было шестнадцать, когда, проснувшись, она увидела, что над ней колышется дядя; она выучилась-таки спать в кровати.

– Послушай, Орели, это важно, – говорил он. – Не спускайся вниз, – и в просветах между его словами она слышала доносящиеся с нижнего этажа мужские голоса, крики, музыку.

Лицо дяди было бесстрастно, хотя щеки его пылали. Никто ей не объяснил ничего, но она начала догадываться, что дядя служит вроде как менеджером при какой-то сомнительной, неблаговидной затее. Он часто бывал в Филадельфии. Он шипел приказы в огромную, неуклюжую раннюю версию мобильного телефона, необъяснимо неделями пропадал и возвращался если не загорелым, то все-таки посмуглевшим.

[Так и не перерос никогда маленького мальчика, хныкающего от холода и от голода. Ничего привлекательного в пороке, порожденном потребностью выжить, нет.]

Дядя ушел, а она некоторое время лежала, не в силах шевельнуться. Крики снизу теперь совсем не казались радостными. Ей слышались гнев и страх. Отмерев, она отодвинула диван от стены, у которой диван стоял, положила за спинку на пол одеяло с подушкой, и в этой щели, размером точно с ее тело, быстро заснула, будто там и было настоящее ее место. Никто, насколько она знала, ночью в ее комнату не входил. И все же воздух был беспокойный, как будто она еле-еле от чего-то опасного уклонилась.

Сквозь свои подростковые годы она прокралась, как мышка. Флейта, плавание, книги – это все бессловесное. Она съежилась, ужалась и сократилась, чтобы дядя забыл о ней.

В выпускном классе она открыла письмо, в котором сообщалось, что ее приняли в тот единственный колледж, куда она послала заявку, раньше срока, и всего лишь по той причине, что ей понравились небанальные, с чудинкой, вопросы, на которые в заявке требовалось ответить развернуто. Какой вздор может решить судьбу человека! Однако через несколько дней пожар ликования затух в уголья, потому что она поняла, что платить за учебу ей нечем. Не заплатишь – не поедешь. Все просто.

Она села на поезд и покатила в город. Позже она поймет, что эти рельсы исполосовали ей жизнь.

Субботний экспресс. Сердце с отчаянием распевало в грудной клетке. На платформе ветер неспешно крутил газетой.

На ней было то красное платье, которое дядя купил ей на четырнадцать лет, и туфли на каблуках, которые страшно жали. Свои светлые косы она уложила короной. Сама она в зеркале ничего не находила красивого ни в острых чертах своего лица, ни в странных ресницах, ни в непомерно пухлых губах, – но надеялась, что красоту увидят другие. Потом со стыда сгорит от того, что не знала. Что следовало надеть лифчик, выбрить волосы на лобке так, чтобы стало как до созревания, и взять с собой фотографии. Что вообще в мире существует такая вещь, как снимок на документы.

За тем, как она взбиралась в поезд, наблюдал со своего места в самом конце вагона какой-то мужчина. Он улыбался тому, как нескладно она двигалась, словно, новенькую, ее только что вынули из коробки с неосвоенным еще телом, как рисково вскидывала она подбородок. Чуть спустя он прошел по проходу и уселся напротив, хотя больше в вагоне никого не было. Она чувствовала, что он рассматривает ее, и старалась не обращать на это внимания, пока могла, а когда подняла глаза, он сидел там, где сидел.

Он рассмеялся. У него морда была, как у мастифа, те же глаза навыкате и брыли. И брови хохмача, вскинутые, что придавало ему вид задушевного озорства, будто он сейчас шепнет тебе на ухо какую-то шутку. Помимо воли, она телом потянулась к нему. Уж так он действовал на людей, излучая доброжелательность, мигом устанавливая контакт. Незаменимый гость на любой вечеринке: слова не вымолвит, а все находят, что симпатяга.

Он все смотрел и смотрел, а она притворилась, что читает книгу, и голова ее пылала огнем. Он наклонился ближе. Положил руки ей на колени, легонько просунув меж них большие пальцы. Пахло от него восхитительно, вербеной и дубленой кожей.

Она подняла глаза.

– Мне всего восемнадцать.

– Тем лучше, – сказал он.

Она встала, пошатываясь, пошла в туалет и сидела там, обхватив себя руками, пока поезд не перестал вздрагивать и пока не постучался кондуктор, сказавший, что приехали, уже вокзал, Пенн-стейшн, Нью-Йорк.

Выскочив из вагона, Матильда чуть не засмеялась, чуть не разбежалась от чувства свободы – она в городе! Но, стремительно зашагав навстречу своему, она это знала, будущему, взглянула в зеркальное стекло кондитерской и в десяти футах за собой увидела того мастифа из поезда. Он шел неспешно. А у нее загорелась натертая пятка, затем налился волдырь, и уже на улице – теплая струйка облегчения, когда волдырь лопнул, а потом жгучая боль.

Она была слишком горда, чтобы остановиться. Так и шла до самого здания, где располагалось модельное агентство. Охранники, привыкшие к хорошеньким несовершеннолетним девушкам на нетвердых ногах, расступились, пропуская ее внутрь.

Там внутри она пробыла долго. Несколько часов точно. Все это время он сидел в кафе напротив за книгой в твердом переплете и с лимонадом. Ждал.

Вышла она оттуда с красными веками и совершенно измотанная. Косы ее из-за не по сезону жары растрепались и закурчавились. Он следовал за ней с пластиковым пакетом и книгой в руке, пока она не захромала совсем, и тогда он обогнал ее, перегородил дорогу и предложил выпить кофе. Она, со вчерашнего ужина без крошки во рту, сначала уставилась на него, уперев руки в бока, а затем все-таки развернулась направо, вошла в закусочную и заказала капучино и панини с моцареллой.

– Porca madonna, – ругнулся он. – Panino. Единственное число.

Обращаясь к девушке за стойкой, она сказала:

– Я бы хотела два. Два панини. И два капучини.

Он усмехнулся и заплатил.

Матильда ела свои сэндвичи медленно, пережевывая по тридцать раз каждый кусочек, и смотрела куда угодно, только не на него. Кофеин, которого она еще ни разу в жизни не пробовала, отозвался в ее пальцах чем-то вроде восторга. Решив запросами вывести его из себя, заказала еще эклер и еще капучино, но он безропотно заплатил – и все смотрел, как она ест.

– Вы что, ничего не едите? – спросила она.

– Ем, но мало, – сказал он. – Когда-то я был толстым мальчиком.

И она прозрела в нем печального толстого ребенка с отвислыми разномерными щеками и узкими плечиками и почувствовала, как что-то в ней тяжело сдвинулось в его пользу.

– Мне сказали, что нужно сбросить десять фунтов, – сказала она.

– Ты идеальна, – сказал он. – Пусть удавится тот, кто тебе такое сказал. Что, не взяли?

– Сказали, нужно похудеть на десять фунтов, а потом прислать им фотографии, и тогда они снимут меня для каталога. Начнут продвигать.

Он обдумал это, жуя соломинку углом рта.

– Но тебя это не устраивает. Потому что ты не из тех девушек, которые начинают с малого, – сказал он. – Ты юная королевна.

– Нет, – сказала она, подавляя чувство, которое норовило проявиться у нее на лице, и справилась с ним.

На улице начался дождь, крупные капли заляпали раскаленный асфальт. От земли поднялся нечистый душок, воздух сделался чуть прохладней.

Она прислушивалась к шуму дождя, когда он наклонился, взял ее ногу в ладони и снял туфлю. Осмотрел кровящий рваный волдырь. Промокнул рану бумажной салфеткой, смочив ту водой со льдом, и достал из пластикового пакета, который принес из аптеки, куда зашел, пока она торчала в агентстве, большую коробку с бинтами и тюбик мази. Закончив обрабатывать ее ноги, он вынул еще и пару пластиковых сандалий для душа с массажными подушечками.

– Вот видишь, – сказал он, опуская ее ноги на пол. Она чуть не расплакалась от облегчения. – Я умею заботиться, – сказал он, вынул из кармана пачку влажных салфеток и тщательно протер руки.

– Вижу, – сказала она.

– Мы можем быть друзьями, ты и я. Я не женат, – сказал он. – Я добр к девушкам. Никому не причиняю вреда. Я о тебе позабочусь. И я чист.

Он и правда был чист: ногти словно жемчужины и кожа блестящая, как мыльный пузырь. Позже она услышит о СПИДе и поймет его лучше.

Прикрыв глаза, она крепче прижала к себе ту давнюю Матильду со школьного двора в Париже. Открыла глаза, на ощупь накрасила губы. Промокнула их салфеткой, скрестила ноги и осведомилась:

– Что дальше?

– Дальше, – тихим голосом сказал он, – мы поедем ко мне домой. Я накормлю тебя ужином. И мы можем, – его брови взлетели, – поговорить.

– Ужин – нет, не пойдет, – сказала она.

Он посмотрел на нее, прикидывая.

– Тогда давай заключим сделку. Договоримся. Ты останешься на ночь, – сказал он. – Если родители разрешат. Скажи им, что встретила в городе школьную подружку. Я могу сносно изобразить подружкиного отца.

– Родители – не помеха, – сказала она. – У меня только дядя. Ему все равно.

– Тогда в чем же помеха? – спросил он.

– Я не дешевка, – сказала она.

– Ладно. – Он откинулся на спинку стула. Ей захотелось раздавить ту подспудную шутку, которую он так и не проговорил, расплющить ее костяшками пальцев. – Скажи мне, чего ты хотела бы больше всего на свете, юная королевна?

Она глубоко вздохнула и сжала колени, чтобы перестали трястись.

– Оплаченное обучение в колледже, – сказала она. – За все четыре года.

Он шлепнул ладонями о стол и коротко хохотнул.

– Я-то думал о сумочке. А ты – о долговой кабале?

Она ойкнула про себя. [Такая еще молодая! Такая гораздая удивлять.] А потом подумала: да нет, он просто посмеялся над ней.

И с пылающим лицом вышла.

У двери он нагнал ее, прикрыл ей голову своим пиджаком и, встав под маркизу, жестом подозвал такси. Надо ж, будто из сахарной пудры и размокнет от сырости.

Она скользнула в машину. Он стоял, согнувшись у дверцы, но она не подвинулась, чтобы впустить его.

– Давай об этом поговорим, – сказал он. – Ну, прости. Просто ты меня удивила. Только и всего.

– Забудь, – сказала она.

– Как я могу? – спросил он, нежно коснувшись ее под подбородком, так что пришлось побороть искушение прикрыть глаза и улечься щекой ему на ладонь. – Позвони мне в среду, – сказал он, вкладывая ей в руку визитку, и, хотя ей хотелось снова сказать «нет», она этого не сделала и комкать визитку не стала. Через сиденье он бросил водителю банкноту и аккуратно захлопнул дверцу.

Позже, в окне поезда, ее бледное лицо плыло над зелеными просторами Пенсильвании. Но она задумалась, и так глубоко, что не замечала ни отражения своего, ни пейзажа.

В следующую субботу она снова приехала в город. Перед тем – телефонный звонок, учтиво предложена проба. То же красное платье, каблуки, прическа. Проба? Она вспомнила свою парижскую бабушку, ее помятую элегантность, обглоданный крысами сыр на подоконнике, вспышки усилий сберечь достоинство. Матильда, слыша все из своего чулана, думала: «Никогда. Я – никогда. Я лучше умру».

Но «никогда» – это обольщенье, обманка. Выбирать было не из чего, а времечко поджимало.

Мужчина ждал ее у вокзала, но не прикоснулся к ней, пока она сидела на кожаном сиденье лимузина. Перед этим он сосал леденец от кашля, в салоне пахло мятой. Она смотрела на мир сухими глазами, но мир был подернут туманом. В горле торчал комок, не вмещавшийся в шею.

Она отметила, что швейцар – волосатый коренастый средиземноморец, хотя прямо на него не взглянула. Внутри все было отделано гладким мрамором.

– Как тебя зовут? – спросил серебристый мужчина в лифте.

– Матильда, – представилась она. – А тебя?

– Ариэль, – представился он.

Она посмотрелась в блестящие латунные двери, увидела там себя, размытое красное, белое и золотое пятно, и очень тихо призналась:

– Я девственница.

Он достал из нагрудного кармана носовой платок, промокнул лоб.

– Я и не ожидал меньшего, – сказал он, отвесил изысканный поклон, словно в шутку, и придержал для нее дверь, впуская в квартиру.

Он протянул ей стакан холодной газировки. Квартира была огромной, или, по крайней мере, казалась такой, остекленная с двух сторон. Остальные стены были белыми, с огромными картинами, переливами цвета. Он скинул пиджак, повесил его, сел и сказал:

– Располагайся.

Она кивнула, подошла к окну и посмотрела на город.

Через некоторое время он сказал:

– Под «располагайся» я на самом деле имел в виду, что, будь любезна, разденься.

Она стала к нему спиной. Сняла туфли, расстегнула молнию на платье, отпустила его свалиться на пол. На ней было черное хлопковое белье детского кроя, которое неделю назад вызвало улыбку у сотрудников агентства. Лифчика она не носила, он был ей не нужен. Повернулась к нему, заложив руки за спину, и угрюмо на него посмотрела.

– Все сними, – велел он, и она медленно стянула трусы.

Он неспешно ее рассматривал, а она ждала.

– Пожалуйста, повернись, – сказал он, и она повернулась.

Здания снаружи, окутанные туманом, были еле видны, так что, когда в окнах напротив зажегся свет, они превратились в плывущие в пространстве квадраты.

Ее трясло, когда он наконец встал и подошел к ней. Тронул ее между ног и улыбнулся тому, что на пальцах влага.

Его тело казалось слишком костлявым для такого мясистого лица, и волос на нем почти не было, если не считать коричневых веночков вокруг сосков и более темной стрелки от пупка и до паха. Он улегся на белую кушетку и заставил ее клониться над собой, пока ее бедра не загорелись и не задрожали. Тогда он схватил ее за бока и с силой дернул вниз, улыбнувшись, когда лицо ее исказилось от боли.

– Войти в воду легче, нырнув, дорогая моя, – сказал он. – Урок первый.

Она не знала, что удерживало ее от того, чтобы встать, одеться и убежать.

Боль была похожа на ненависть. Она выносила напряг, про себя считая, не отрывая глаз от золотистого квадрата окна в темноте. Он взял ее лицо в ладони, притянул к себе и велел:

– Нет, ты, пожалуйста, смотри на меня.

Она и смотрела. Из угла светилось что-то технологическое, какие-то цифровые часы, которые мерцали, подкрашивая зеленоватым часть его головы. Похоже, он ждал, что она вздрогнет, но она не вздрогнула; усилием воли сделала каменное лицо. Напряжение нарастало, а затем прорвалось, сменившись облегчением, отстранением, и она встала, чувствуя, как у нее сводит ноги, а внутри все горит.

Он нарезал банан ломтиками, разложил их по ее телу и медленно с нее съел. Это был его ужин: «Если больше, то я разбухну». Для нее заказал в закусочной напротив сэндвич с сыром на гриле и картошку фри. Не отрывал глаз от ее рта, пока она ела, и руководил: «Еще кетчупа», «Слижи сыр с пальца».

Утром он самым тщательным образом ее вымыл, проинструктировал, как себя выбрить, и наблюдал, сидя в горячей ванне, как она это делает, поставив ногу на тиковый стул.

А потом уложил на спину в огромной белой кровати коленями кверху. Поставил запись, и на встроенном в стену экране две женщины, рыжая и темноволосая, принялись друг друга вылизывать.

– Поначалу никому не нравится то, что я собираюсь с тобой сделать, – сказал он. – Нужно включить фантазию, чтобы это сработало. Потерпи. Через некоторое время поймешь.

Страх, как это было жутко – его некрасивое лицо там. Жар его губ и колючая щетина. То, как он всматривался в нее, когда ей стыдно. Никто еще никогда не подбирался так близко. Никто даже в губы не целовал. Она закрыла лицо подушкой, дышала в нее и представляла себе какого-то юношу без лица, одно только мускулистое золотистое тело. Почувствовала, как в ней медленно поднялась волна, сделалась огромной, темной, обрушилась на нее, – и закричала в подушку.

Он поднял голову, озаренный внезапно белым с улицы светом, и сказал со смешком:

– Удивительная ты штучка.

Она не подозревала, что ненавидит китайскую кухню, пока он не заказал тофу му шу с креветками на пару и брокколи с рисом и не попросил ее съесть все до последней крупинки, прямо на ковре, а сам ничего не ел, просто смотрел.

– Если нужно домой, я отвезу тебя на вокзал. Только сначала сходи в душ.

Он, в общем, был добрый, несмотря на рожу горгульи.

Матильда кивнула; она уже трижды мылась в его мраморном душе, каждый раз после еды. Кажется, начала его понимать.

– Просто нужно поспеть вовремя, чтобы завтра пойти в школу, – объяснила она.

– Ты носишь форму? – спросил он.

– Да, – солгала она.

– О боже, – простонал он. – Надень в следующие выходные.

Она отложила палочки для еды.

– Так ты что, решил?

– Зависит от того, в какой колледж ты собралась.

Она сказала в какой.

– Ты умная, – сказал он. – Это хорошо.

– Может, и нет, – сказала она, обведя взглядом квартиру и свое тело, голое, с рисовым зернышком на груди. Улыбнулась – и прогнала улыбку с лица. Так он и не понял тогда, что у нее есть чувство юмора.

Он встал:

– Хорошо. Договорились. Будешь бывать у меня с полудня пятницы до вечера воскресенья. Во избежание ненужных вопросов всем говорим, что ты моя крестница. Контракт на четыре года, начиная с этой минуты. Летом будешь стажироваться у меня в галерее. Любопытно, смогу ли я обучить тебя всему, что следует знать. Можешь сниматься для каталогов, если считаешь, что должна объяснять, откуда у тебя деньги. С противозачаточным разберемся. И пока мы вместе, прошу, чтобы не нарваться на болезни и прочую дрянь, избегать всяких контактов с мальчиками и девочками. Всяких. Если я узнаю, что ты хотя бы с кем-то поцеловалась, сделка расторгнута.

– Даже мысли грязной не допущу, – сказала она, нарочно подумала: «черный член!» – и спросила: – Ты куда-то собрался?

– Купить тебе белье. Это просто позор, в чем ты ходишь. Прими душ и вздремни, я вернусь через пару часов.

Сделав несколько шагов к двери, остановился и обернулся.

– Матильда, – ласково сказал он. – Главное, что ты должна себе затвердить: это всего лишь бизнес. Ни в коей мере не обольщайся, что тут нечто большее.

Она впервые широко улыбнулась.

– Бизнес, – сказала она. – Ноль эмоций. Будем как роботы.

– Отлично, – сказал он и закрыл за собой дверь.

Она осталась одна. Подташнивало, и голова кружилась. Посмотрела на свое отражение в окне, за которым медленно плыл город. Потрогала свой живот, грудь, шею. Опустила взгляд на руки. Они дрожали. Она не стала дрянней, чем когда была той девушкой в поезде, но все же отвернулась от Матильды в стекле.

Два месяца спустя. Средняя школа позади, она переезжала в квартирку, которую ей снял Ариэль. Из дома дяди взять было почти нечего. Несколько книг, красное платье, очки, снимок с обтрепанными уголками, на котором она – круглощекая, хорошенькая, француженка – до того, как стала плохой. Все уместилось в ее школьный рюкзак.

Под водительским сиденьем оставила записку шоферу, когда тот пошел в туалет; побоялась, что разревется, в последний раз увидев его животы и подбородки.

Впервые постучалась в дверь кабинета дяди и, не дожидаясь, когда тот отзовется, вошла. Он взглянул на нее поверх очков. Клин света из окна лежал поверх бумаг на столе.

– Спасибо за то, что приютил меня на эти несколько лет, – сказала она.

– Что, уходишь? – спросил он по-французски. Снял очки и, оглядывая ее, откинулся на спинку кресла. – Куда?

– К другу.

– Врешь.

– Верно. Друзей у меня нет. Давай скажем так: к покровителю.

Дядя хмыкнул.

– Эффективное решение всех проблем, – сказал он. – Хотя и более плотское, чем я надеялся. Но чему ж удивляться. В конце концов, ты выросла с моей матерью.

– Прощай, – сказала она и развернулась к двери.

– Скажу честно, – снова заговорил он, и она остановилась, держась за дверную ручку. – Я был о тебе лучшего мнения, Орели. Я думал, поработаешь несколько лет, поступишь в Оксфорд или куда-то еще. Я думал, ты будешь бороться упорней. Думал, ты больше похожа на меня. Не скрою, разочарован.

Она промолчала.

– Знай, что в сложной ситуации ты найдешь здесь еду и ночлег. И навещай меня время от времени, ладно? Интересно посмотреть, во что ты вырастешь. Я предсказываю либо что-то бунтарское, либо что-то насквозь буржуазное. Пожирательница миров или мать восьмерых детей.

– Матерью восьмерых точно не стану, – сказала она.

И навещать тоже не станет. У дяди не было ничего, что ей нужно. В последний раз кинула на него взгляд, на хорошенькие, как крылышки, ушки и круглые щечки, которые делали его лицо таким обманчивым. Дернула уголком рта и, проходя по дому, молча с ним попрощалась, с тайным шедевром под лестницей, который так хотелось еще увидеть, с длинными темными коридорами, с запертыми дверями и с огромной дубовой входной тоже.

И вот вышла на воздух – и побежала по утоптанной грунтовой дороге, залитой белым солнечным светом. Ноги ее мелькали, прощай-прощай, прощайте, коровы на полях меннонитов, прощай, июньский ветерок, прощайте, дикие синие флоксы на обочине. Пот, которым она омылась, был благодатный.

Долгое лето, когда ей было девятнадцать. Сколько она узнала всего. Что можно сделать языком и дыханием. Вкус латекса, запах промасленной кожи. Концертный зал в Тэнглвуде. Ее кровь трепетала. Его теплый голос звучал ей в ухо перед брызгами Джексона Поллока – и внезапно она увидела, в чем красота. Зной, на террасе выдыхается писко, на сосках у нее истаивают кубики льда. Он, стоя в дверях, наблюдает. Он натаскивал ее, да. Вот так надо есть ножом и вилкой, так заказывают вино. Так дают понять людям, что согласны с их мнением, не произнося при этом ни слова.

Что-то смягчилось в выражении его глаз, но она притворилась, что ничего такого не видит.

«Бизнес», – говорила она себе, морщась на то, как ранит колени кафельный пол в душе. Он запускал руки ей в волосы. Дарил подарки: браслеты, видеоролики, от которых пылало лицо, нижнее белье: три тесемки и кружевной лоскут.

А потом колледж. Все покатилось куда быстрей, чем она думала. Вспышки света – занятия, темные выходные, снова свет. Училась она упоенно. Друзей не заводила; много времени уходило на Ариэля, а остальное занимала учеба, и она знала, что если обзавестись хотя бы одной подружкой, то слишком она изголодалась, чтобы на этом остановиться.

В теплые весенние дни, когда лезли в глаза солнечные блики расцветшей форзиции, сердце просило бунта, и она запросто переспала бы с первым же встречным парнем, но ей было что терять, несопоставимое с острыми ощущениями от случки. Обгрызая ногти до крови, она жадно смотрела, как другие обнимались, смеялись, обменивались только им понятными шутками. По пятницам, катя в поезде вдоль посверкивающего закатным солнцем Гудзона, она пряталась внутрь себя.

Подрабатывая моделью, притворялась девицей из тех, кому нипочем публично показаться в бикини, и она только рада предъявить раззявившему рот миру свой новенький кружевной бюстгальтер. Лучшими снимками оказывались у нее те, позируя для которых она мечтала физически расквитаться с фотографами.

В квартире: ссадины от трения о ковер, искусанные губы. Он ведет рукой по ее спине, раздвигает ягодицы. «Бизнес», – думает она. Обратный путь поездом в колледж, каждая миля прибавляет сил. Год, второй. Лето в квартире и в галерее, где как рыбка в аквариуме. Она училась. Третий год и четвертый.

Весна последнего курса. Впереди вся жизнь. Так все ярко, что почти страшно взглянуть впрямую. Ариэль сделался исступленным. Водил ее ужинать, ужины длились по четыре часа, назначал свидания в туалете. Просыпаясь воскресным утром, она заставала его за тем, что он не сводит с нее глаз.

– Поработай у меня в галерее, – хрипло сказал он однажды, когда она, под кокс, который он дал ей нюхнуть, с ходу выдала целое эссе, в чем гениальность Ротко. – Я тебя натаскаю, и мы завоюем Нью-Йорк.

– Может быть, – не стала она возражать, подумав про себя: «Никогда!» Подумав про себя: «Бизнес!»

Скоро, пообещала она себе. Скоро я наконец буду свободна.

11

Вторую половину дня она оставила для себя. Спустившись вниз, обнаружила, что Божка сжевала кухонный коврик, не раз надула на пол и смотрит на нее с воинственным блеском в глазах. Матильда приняла душ. Не высушив толком волосы, намочила ими светлое платье. Посадила собаку в переноску, сложила игрушки и корм в пластиковый пакет, отнесла все в машину. Божка, поскулив на заднем сиденье, угомонилась.

Стояла возле торгового центра, пока не увидела семью, которую смутно знала. Отца они нанимали зимой расчищать подъездную дорожку к дому. Лицом – вылитый конокрад и пожалуй что увалень. Мать, крупная женщина с мелкими зубками цвета слоновой кости, служила секретаршей у стоматолога. У детей – чудные ланьи глаза. Матильда опустилась на колени, чтобы стать вровень с детьми, и сказала:

– Я хочу подарить вам свою собаку.

Мальчик пососал три пальца, поглядел на Божку и кивнул. Девочка прошептала: «Я вижу твои сиськи».

– Миссис Саттеруайт? – узнала ее мать, скользнув по Матильде взглядом, и та поняла, что одета неподобающе. В дизайнерское платье цвета слоновой кости. Это она не подумала.

Матильда сунула переноску в руки мужа.

– Ее зовут Божка, – сказала она.

– Миссис Саттеруайт! – ахнула женщина, но Матильда уже чесала к своей машине.

– Тише, Донна, – услышала она голос мужчины. – Оставь бедную леди в покое.

Она поехала домой. Там в пустоте эхом гуляли звуки.

Все, Матильда свободна. Теперь не о ком беспокоиться.

Так давно это было… В тот день свет сочился с небес, как сквозь дутое зеленое стекло.

Волосы у нее были длинные, выгоревшие до белизны. Тощие нога на ногу, она читала «Лунный камень». Прикусывала заусениц, срывая с кровью, и думала о своем любимом, знакомству с которым всего неделя, и о том, что мир с ним стал ярче. Лотто, стучал поезд на стыках: Лотто-Лотто-Лотто.

И не видела невысокого, с сальными волосьями паренька, который следил за ней, потому что была занята своей книгой, была занята своей радостью. Да она даже и не знала тогда Чолли. С тех пор как Матильда и Лотто нашли друг друга, Лотто проводил с ней каждую свободную минутку; свою комнату в общежитии он уступил другу детства, который посещал занятия незаконно, а студентом по-настоящему не числился. Ни на что у Лотто не было времени, кроме Матильды, гребли и занятий.

Но Чолли о ней знал. Он присутствовал на том эпохальном сборище, когда Лотто поднял глаза и увидел Матильду, а она увидела Лотто; когда он кинулся по ногам, чтобы прорваться к ней. С тех пор всего неделя прошла. Пока ничего серьезного, считал Чолли. Она хорошенькая, конечно, если тебе по вкусу такие скелетины, но Лотто, считал он, в двадцать два года не ограничится одной киской, кто ж ограничится, когда впереди целая жизнь изобильного траха. Будь Лотто безупречно красив, считал Чолли, не добиться бы ему такого успеха. Но изрытая кожа, слишком высокий лоб и бульбочкой нос превращали почти по-девичьи миловидное лицо в нечто неотразимое.

А потом, всего за день до сегодня, он увидел Лотто и Матильду вместе под вишней, которая осыпала их конфетти, и у него перехватило дыхание. Только гляньте-ка на них вместе! Оба высоченные, они так и сияли. Она, прежде с бледным страдальческим лицом наблюдавшая за всем без улыбки, улыбаться теперь не переставала. Будто жизнь прожила в холодной тени и кто-то вывел ее на солнце. И гляньте-ка на него. Вся его неуемная энергия сосредоточилась на ней. Что-то она в нем заострила, перенаправила, то, что иначе бы распылилось. Вот она говорит, а он следит за ее губами, нежно берет в пальцы ее подбородок и, сомкнув длинные ресницы, целует в губы, когда она и фразу еще не закончила, а она смеется прямо в его поцелуй. Вот тут Чолли и понял, что да, они капитально влипли. Что-то между ними прямо взрывоподобное, даже преподаватели рты разевали, проходя мимо. И Чолли понял, что Матильда – это угроза. Реальная угроза, без дураков. Он, претендент на Лотто, сразу признал еще одного борца. Он, бездомный, к нему притулился, а она, чего доброго, отпихнет.

[В следующую субботу после той встречи в поезде Чолли дремал в кровати Лотто, невидимый под ворохом одежды. Лотто вошел, улыбаясь так широко, что Чолли смолчал, не стал заявлять, что он здесь. Лотто, себя не помня от радости, стал названивать во Флориду мамаше своей, жирной свинье, которая когда-то, сто лет назад, грозилась отмахнуть Чолли яйца. Разговор у них начался с подначек. Странные какие-то отношения. А потом Лотто сообщил матери, что женился. Женился! Но они же совсем еще дети! Чолли так пробрало, что он упустил большую часть, прослушал, а потом Лотто ушел. Верить не хотелось, но Чолли знал: это правда. И он горько заплакал, бедный Чолли, под ворохом тряпок.]

Но в тот день, до того как они поженились, у него еще было время спасти Лотто от этой девки. И вот он здесь. Вошел в вагон, следуя за Матильдой, и сел позади нее. В щель между спинками сидений пролезла прядка волос, и он понюхал ее. Розмарин.

Она вышла на Пенн-стейшн, и он за ней. Из вони подземного перехода – на свет и жару. Матильда сразу направилась к черному лимузину, шофер распахнул дверцу, она пропала внутри. Белым днем, в пробках и толчее центра, Чолли на своих двоих гнался за лимузином вскачь, хотя скоро взмок и задохся. Когда машина притормозила перед зданием ар-деко, девка выбралась и вошла внутрь.

Швейцаром там был этакий доминантный самец-горилла в ливрее, растягивающий слова, как принято на Стейтен-айленде. Если хочешь договориться с таким, ключевой прием – прямота.

– Кто эта блондинка, вот что сейчас вошла? – в лоб спросил Чолли.

Швейцар пожал плечами.

Чолли сунул ему десятку.

– Подружка типа из квартиры 4-Б, – сказал швейцар.

Чолли посмотрел выжидательно, но швейцар протянул руку, и Чолли отдал ему все, что у него было, – косяк. Швейцар ухмыльнулся:

– Для такой молоденькой она ходит сюда уже много лет, многовато, сечешь? А он что-то вроде арт-дилера. Зовут Ариэль Инглиш. – Чолли ждал продолжения, но швейцар беззлобно его отшил: – Это все, чего стоит твой косячок, малыш.

Тогда Чолли сел подождать у окна закусочной на другой стороне улицы. Не выпускал дверь из виду. Пропотевшая рубашка высохла, официантке надоело спрашивать, не хочет ли он что-нибудь заказать, она просто плеснула кофе ему в кружку и отстала.

Когда здание на той стороне улицы ушло в тень, он почти сдался и решил было вернуться в свой сквот в общаге. Варианты имелись. Он прочешет все галереи по телефонному справочнику. Проведет расследование. Но тут швейцар вскинулся и браво распахнул дверь, и из парадной появилась химера, чудище – персонаж с брылястым лицом и телом, похожим на струйку дыма, заполнившую собой костюм. За каждым его движением, за безупречной ухоженностью сквозили деньги. А за спиной у него возник оживший манекен. Чолли не сразу признал Матильду. Высокие каблуки, школьная юбка укорочена только что не до пупка, волосы зачесаны вверх, на лице тонна косметики. [Она отказалась продлить контракт сверх истекших четырех лет; в отместку Ариэль обрядил ее так, зная, как сильнее уязвить.] На ее лице не мерцала та неизменно сдержанная улыбка, что служила ей одновременно и щитом, и магнитом. Это было пустое лицо, лицо как заброшенный дом. И шла она так, словно не замечала того, что вокруг, что ее соски просвечивают сквозь тоненькую кофтенку.

Парочка перешла улицу, и Чолли замер от ужаса, когда понял, что направляется она в ту закусочную, где сидел он.

Они сели за столик в углу. Заказ делал мужчина: для себя – греческий омлет с яичным белком, для нее – шоколадный молочный коктейль. Он смотрел на их перевернутые тела в хромированном диспенсере для салфеток. Она ничего не ела, смотрела непонятно куда. Чолли видел, как мужчина что-то шептал ей на ухо, видел, как его рука исчезла во тьме между ее ног. Она допустила это, пассивно. [На поверхности; внутри – контролируемый ожог.]

Чолли оторопел. Внутри поднялся вихрь. Ярость за Лотто; страх потерять то, что стоило ему, Чолли, таких усилий сберечь. В ажитации он направился на вокзал, сел в поезд, тянувшийся сквозь сумерки, вжимался там пылающим лбом в прохладное стекло и, наконец, оказался в Вассаре, где рухнул на кровать Лотто, чтобы продумать, как рассказать ему о его новой подружке, кто она в самом деле втайне от всех была. Шлюха. Но крепко заснул. А проснулся от смеха в гостиной и звука работающего телевизора. Мигающие часы показывали, что уже за полночь.

Он вышел и чуть не рухнул от удивления. Единственное объяснение: у Матильды, должно быть, сестра-близнец. Не за той он поехал в город. На коленях у Лотто сидела девушка в спортивных штанах, с растрепанным конским хвостом, и смеялась над чем-то, что тот нашептывал ей на ухо. Она настолько отличалась от той, которую он видел в городе, что он понял, что был неправ, что ничего такого не видел. Или сон? На столе лежала надкусанная булочка с яблочным повидлом, и Чолли прямо набросился на нее, так он оголодал.

– Привет, – проревел Лотто. – Чолли! Ты еще не знаком с моей, – он засмеялся, – с моей Матильдой. Моей девушкой, в которую я безумно влюблен. Матильда, это Чолли, мой самый старый друг.

– О! – воскликнула она, вскочила и подошла к Чолли, возвысясь над ним. – Так рада познакомиться! – сказала она. – Я слышала все эти истории.

И не сразу, но потом все-таки обняла, и пахло от нее самым расхожим мылом «Айвори» и, ага, шампунем с розмарином.

Много лет спустя, когда садовник надумал вырастить розмарин на веранде его пентхауса, Чолли посбрасывал все растения с тридцатого этажа, глядя, как они взрываются на тротуаре клубами земляной пыли.

– Ты, – сказал он. – Я видел тебя раньше.

– Трудно не заметить. Шесть футов идеала, ноги до луны, – сказал Лотто.

– Нет, – ответил Чолли. – Сегодня. На поезде в город. Я уверен, что это была ты.

Совсем недолгая заминка, и Лотто сказал:

– Должно быть, то была какая-то другая красавица. Матильда весь день писала выпускную работу по французскому в компьютерном классе. Я прав?

Как сузила Матильда глаза, рассмеявшись! Чолли почувствовал на себе ледяной взгляд.

– Да, все утро, – сказала она. – Но я быстро закончила. Там всего-то десять страниц. Пока ты в обед был на гребле, я быстро смоталась в Мет. По писательскому мастерству мы должны написать стихотворный экфрасис, и мне в лом описывать все ту же дурацкую водяную лилию Моне из музея кампуса, как делают все остальные. Вообще-то я как раз только что вернулась. Спасибо, что напомнил! – обратилась она к Чолли. – Кое-что купила для Лотто в музейном сувенирном.

Она подошла к своей сумке-мешку и вытянула оттуда книгу. На обложке была репродукция Шагала, которую Чолли рассмотрит позже, когда книжку сопрет. Матильда тоже ее украла, в самый последний раз уходя из квартиры Ариэля. Свой последний чек она получила. Теперь можно свободно спать с Лотто.

– «Крылатый Купидон рисуется слепцом»[31], – прочел Лотто. – «Искусство, вдохновленное Шекспиром». О, – сказал он, целуя ее в подбородок, – это прекрасно.

Она перевела взгляд на Чолли. Еще один проблеск в темноте. На этот раз, возможно, не такой безобидный.

Отлично, подумал он. Ты увидишь, как хорошо я умею ждать. Я взорву твою жизнь, когда ты меньше всего будешь к этому готова.

[Разве это не справедливо? Она ведь его жизнь взорвала.]

В глубинах его сознания засвербел план. Он улыбнулся Матильде и увидел свое отражение в ночном окне. Там он выглядел куда лучше: худей, бледней и расплывчатее, чем в жизни.

12

Муж не разбудил ее чашкой кофе. Каждый день, что они прожили под одной крышей, он будил ее чашкой кофе с молоком. Что-то было не так. Она открыла глаза и увидела по часам, что давно уже утро. А внутри нее была пропасть. Не разглядеть черного дна.

Она стала тянуть время. Умылась. Поговорила с собакой, которая суматошно моталась от нее к двери. Раздвинула шторы, обнаружила, что мир погружен в зимнюю мглу. Долго смотрела вниз с лестничной клетки.

«Дуло пистолета, – подумала она. – Он бросил меня. С первого же момента, едва увидев его, я знала, что этот день придет».

Она спустилась по еле различимым ступенькам, но на кухне его не нашла. Успокойся, шептала она себе, поднимаясь в кабинет на чердак. Обвал облегчения, когда вошла в дверь и увидела, что он сидит за столом. С опущенной головой. Должно быть, работал всю ночь и заснул. Посмотрела со стороны: львиная грива с проседью, внушительный лоб, мягкие полные губы.

Но когда прикоснулась к нему, кожа оказалась чуть теплой. Глаза были раскрыты, пустые, как зеркала. Нет, он не отдыхал, совсем нет.

Проскользнув на стул сзади, она прижалась к нему всем телом, от копчика до затылка. Запустила руки под рубашку, задев резину тонкой жировой складки. Палец проник в пупок до второй костяшки.

Потом забралась в пижамные штаны и боксеры, где тепло еще оставалось. Шерсть на лобке. Атласная головка смиренно улеглась на ладонь.

Она долго держала его в объятиях. Чувствовала, как остывает. Встала только тогда, когда перестала узнавать его тело. Словно слово, которое твердишь до тех пор, пока оно не утратит свой смысл.

13

Чолли подловил Матильду в бассейне.

Шесть месяцев и одну неделю она прожила без мужа.

Чолли оставил машину в миле от дома и потопал пешком, чтобы она не услышала его загодя, не смылась в бассейную раздевалку, не спряталась.

В то утро она пренебрегла бикини, хотела поджариться целиком. Кого тут шокируешь, ворон, что ли? Увядшим, никем не любимым вдовьим телом? Но тут, тяжко дыша, на краю бассейна возник Чолли. Она глянула на него сквозь солнцезащитные очки и отерла щеки ладонями. Вот ведь гоблин! Однажды на вечеринке он пытался затащить ее в ванную, пришлось двинуть ему коленом по яйцам, чтоб отвалил.

– Черт, Чолли, – сказала она. Подгребла к бортику бассейна и вылезла. – Могу я немного побыть одна? – И попросила: – Подай мне вон то полотенце.

Он подал, хотя и с изуверской медлительностью.

– Сначала одиночество, а потом и самоубийство, – сказал он. – Ты прямо как больной после химиотерапии с этими волосами. Верней, без них.

– С чего явился? – спросила она.

– Все волнуются. Только в последнюю неделю мне звонили раз десять. Даника решила, что ты, чего доброго, взялась себя доконать.

– Что ж, теперь можешь вернуться и отчитаться, что я жива, – сказала она.

– Да уж вижу, – ухмыльнулся он. – Что называется, во плоти. Но я слишком оголодал, чтобы вести машину. Покорми меня.

Она вздохнула.

– У меня только мороженое. Фисташковое.

Поперся за ней на кухню и, пока она накладывала ему мороженое, потянулся за письмом, которое так и лежало в синей миске с доходящими помидорами. Вечно лезет в то, что его не касается. Так, однажды она застала его у себя в кабинете за чтением той странной, острой на язык прозы, которую набрасывала на отдельных листочках.

– Руки прочь, – сказала она. – Это не про твою честь.

Они вышли посидеть на прогретых камнях веранды, пока Чолли ел.

– Похоже, у меня давняя привычка подкрадываться к тебе, – сказал Чолли, рыгнул и воткнул ложку в землю.

Она вспомнила его руки у себя на предплечьях на какой-то давней вечеринке, желание у него на лице. Язык, который он однажды засунул ей в ухо.

– Да. Мы все знаем, что ты извращенец, – сказала она.

– Нет. То есть да, но нет, я сейчас о другом. Ты знаешь, что однажды я тебя выследил? Еще в Вассаре. Мы и знакомы тогда не были. Вы с Лотто только начали встречаться, а я сразу понял, что в тебе есть что-то сомнительное, и поехал за тобой в город.

Матильда замерла.

– Чудно было мне увидеть, как новая девушка моего лучшего друга усаживается в лимузин. Не знаю, помнишь ли ты, но я тогда был в форме и за лимузином поспел. Ты из него вышла и зашла в дом. А я сел у окна в закусочной напротив. Ты ведь помнишь ту закусочную?

– Забудешь такое, – сказала она. – Но ты и тогда был толстый. Ни в какой форме, Чолл, ты никогда не был.

– Ха! В любом случае, из дома ты вышла в каком-то кошмарном виде. Прозрачная блузка, мини-юбка по самое не могу. И рядом этот странный чувак с дряблой рожей, который запускал руку тебе под подол. И вот я думаю, ха! Дружище мой Лотто – лучший человек на земле. Верный, никогда не предаст, и добрый, терпит меня рядом, тратит на меня время, и для меня он больше, чем родная семья. Умен, как черт знает что, и настоящий, блин, гений, хотя не думаю, что тогда кто-нибудь еще это понимал, но ведь было, было в нем что-то! Харизма. Благодать божья. Кротость, способность принять людей такими, как они есть. Это редкое дело, редчайшее, ты сечешь? Он никогда, никогда никого не осуждал. У большинства людей постоянно идет злобный внутренний монолог, а у Лотто – нет. Лучше он будет думать о тебе хорошо. Ему так проще. И он был так добр ко мне! Семейка моя – сборище придурков-садистов, я школу бросил в выпускном классе, чтобы от них сбежать, и единственный человек во всем свете, кто всегда мне сочувствовал, был Лотто. С семнадцати лет Лотто он мне родным. И вот, в общем, вот он, этот потрясающий человек, лучший из всех, кого я знаю, и его девушка тайком линяет в Нью-Йорк, чтобы трахаться там с каким-то старым козлом? В общем, я возвращаюсь домой, готовый открыть глаза своему лучшему другу, рассказать, что его девушка спит с кем попало, потому что за человек стал бы так обманывать Лотто? Только тот, кто способен повесить щенка ради забавы! Только стерва, которая выйдет за него ради денег! Но каким-то образом ты вернулась в общагу раньше меня. Или я заснул. Я не помню. И когда я к вам вышел и увидел, до какой степени вы вместе, я понял, что рассказать ему этого не могу. Пока нет. Потому что увидел тогда: он спекся. Втрескался до того, что если бы я что-то сказал, то сам бы и получил под зад, а не ты.

Матильда, щурясь, разглядывала полчище муравьев на горячем сером камне. Он подождал, но она все молчала, и тогда он сказал:

– Так и вышло, что я решил отсидеться, дождаться своего часа и вонзить нож, когда никто этого не ждет.

– Двадцать четыре года. И он умер раньше, чем ты успел, – тихо сказала она. – Сочувствую. Прямо трагедия.

– Ошибаешься, – сказал он.

Она посмотрела на него, вспотевшего, розового. Перед глазами всплыл последний месяц перед кончиной Лотто. Какой он угрюмый был, односложный. Как избегал смотреть ей в глаза. Попыталась припомнить, когда они вместе, вдвоем, в последний раз виделись с Чолли. И вдруг всплыл тот вечер в галерее Ариэля, куда Лотто затащил ее на открытие посмертной выставки Натали. Все эти громадные металлические скульптуры с кричащими лицами, сказочный лес, тени и мрак. Ладно, согласилась она пойти, все было так давно, пожалуй, Ариэль больше не представляет опасности. Но какой-то хорошенький мальчик-официант облил красным вином ее платье, и она поспешила замыть его, а когда вернулась, вместо мужа там стоял робот, очень похожий, но робот. Он больше не улыбался, на нее глядя, разговаривал только вскользь, а потом вообще вскипел. Значит, где-то между моментом, когда он нежно поцеловал ее в лоб, что произошло до того, как бокал свалился с подноса и ужасающе медленно вино полилось по шелку, и моментом, когда она вернулась, Чолли просветил его насчет той истории с Ариэлем. В глазах у нее замерцало.

Чолли заметил, что она все поняла, и рассмеялся:

– Мои козыри на столе, детка. Я играю в долгую.

– Почему? – выговорила она.

– А ты его отняла, – сказал он, слишком хрипло и слишком поспешно. Поправил очки на носу, скрестил на груди руки. – Кроме него, у меня совсем никого не было, а ты его отняла. И к тому же ты дрянь человек и никогда его не заслуживала.

– Нет, я имела в виду, – сказала она, – почему сейчас? Почему не десять лет назад? Почему не на двадцать лет позже?

– Ну, мы оба с тобой знаем, как сильно наш старый друг любил вагину. Любую и всякую. И не стану скрывать, дорогая, я знал, что когда-нибудь твоя вагина состарится. Станет дряблой и вялой. И менопауза уже на носу. А бедный Лотто всегда мечтал о ребенке. Убрать тебя, и у него еще мог быть ребенок, о котором он так мечтал. И мы все хотели, чтобы у него было то, о чем он мечтал. Разве не так?

Испугавшись, что убьет его ложкой, она встала, вошла в дом и заперла за собой дверь.

Долго после того, как Чолли убрался, прохрустев гравием по дорожке, Матильда сидела на кухне. Уж и ночь наступила, а она не включала свет. Вместо ужина открыла бутылку вина, подаренного каким-то продюсером, который давным-давно ставил пьесу Лотто, безумно дорогого вина, с дымком, который долго витает на языке. Прикончив бутылку, она встала и поднялась в кабинет мужа на чердачный этаж. Его денежное дерево там, давно не политое, почернело. Его книги, развернутые корешком вверх, разметав крылья, разлетелись по всей комнате, и рукописи по-прежнему застилали письменный стол.

Она села в кожаное кресло и провалилась в выемку, за долгие годы утоптанную телом мужа. Прислонилась головой к стене за креслом, где блестел след его головы. Посмотрела в окно, перед которым он по много часов мечтал, погружаясь в свои фантазии, и наполнилась гулом и звоном. Почувствовала себя огромной, размером с дом, увенчанной луной, с ветром в ушах.

[Горе – это боль внутренняя, нарыв души. Гнев – это боль как энергия, внезапный взрыв.]

Лотто бы ее понял.

– Будет весело, – сказала она вслух пустому дому.

14

Выпускной день. Лиловые холмы, жгучее солнце. Процессия двигалась слишком быстро, так что все запыхались и смеялись. Мелькнула мясистая физиономия Чолли, стиснутого в толпе зевак. Он не улыбался. Известить дядю, что у нее выпуск, Матильда не позаботилась. Вот шофера дядиного ей пригласить хотелось, но она не знала, как его полное имя. С Ариэлем она не разговаривала с момента последней поездки в город, сразу после того, как пришел последний чек на аренду квартиры и действие контракта закончилось. В общем, ни единой души, которая явилась бы ради нее. Ну и ладно. Она никого не ждала.

Заполнив университетский внутренний двор, они выслушали там все длинные речи и еще какого-то комика, выступление которого все прошло мимо нее, потому что Лотто стоял в ряду перед ней, маячил розовый завиток его уха, хотелось взять его в рот и пососать. Она прошлась по сцене под вежливые хлопки. Он прошел по сцене под приветственный рев. «Ужасно быть таким популярным», – сказала она позже, когда выпускные шапочки, взлетев в небо, посыпались, как конфетти, а они, разыскав друг друга в толпе, поцеловались.

Секс на скорую руку в его общежитской комнате перед тем, как он принялся собирать вещи. Ее копчик на письменном столе, жестком, дубовом, и задавленный смех, когда раздался стук в дверь.

– Как раз иду в душ! – выкрикнул он. – Через сексунду выйду!

– Что? – Голосок был его младшей сестренки Рэйчел, на уровне дверной ручки.

– О черт, – прошептал он и, вспыхнув, крикнул: – Подожди секунду! – А Матильда прикусила его плечо, чтобы задушить смех.

Когда Рэйчел вошла, Лотто ухал под ледяной водой в душе, а Матильда на коленях укладывала его ботинки в картонную коробку.

– Привет! – сказала она девочке, которой, бедняжке, как до небес было до ее сногсшибательного братца.

Длинный хрящеватый нос, незначительный подбородок, близко посаженные глаза, серые волосы, натянутые туго, как гитарные струны. Сколько ей лет? Девять, примерно. Она застыла в своем красивом платье с оборками, вытаращила глаза и на выдохе вымолвила:

– О! Вы такая хорошенькая!

– Ты мне уже нравишься, – сказала Матильда, встала, подошла, наклонилась и поцеловала девочку в щеку.

А потом Рэйчел увидела, что ее брат выходит из ванной, обернутый полотенцем, от его плеч валит пар, и подбежала, чтобы обхватить его за пояс, а он издал вопль восторга:

– Рэйчел! Рэйчи-рэй!

Следом возникла тетя Салли с лицом хорька, порождение одного с девочкой генофонда.

– О боже! – вскричала она, на ходу замерев при виде Матильды, и зарделась вверх от высокого кружевного воротничка. – Вы, надо полагать, девушка моего племянника. Мы гадали, кто же это настолько особенный, что его зацепило, и теперь я все поняла! Приятно познакомиться, можете называть меня Салли.

Лотто глянул на дверь, и лицо его потемнело.

– Мувва что, в туалете? – спросил он. – Преодолевает ступеньки? – Думая: если его мать и жена окажутся в одной комнате, они мигом полюбят друг дружку! Это ж ясно, как божий день. О, милый мальчик.

Матильда расправила плечи, вздернула подбородок, ожидая явления Антуанетты, обмена взглядами, оценки, занесения в ту или иную категорию. Тем утром в ее почтовом ящике в кампусе оказалась записка. Не думай, говорилось в ней, что я тебя не вижу. Без подписи, но с запашком Антуанеттиных роз. Матильда положила ее в коробку из-под обуви, которая со временем станет доверху полна подобных посланий.

Но Салли сказала:

– Нет. Прости, малыш. Она шлет свой привет. И попросила меня передать тебе это, – и протянула конверт, в котором, в льющемся из окна свете, можно было разглядеть чек, почерком Салли, а не матери.

– А, – выдохнул Лотто.

– Она любит тебя, – сказала Салли.

– Конечно, – и отвернулся.

То, что Лотто не смог уместить в свой «универсал», он отдал на разграбление. У него было так мало имущества! И Матильде всегда нравилось, что он безразличен к вещам. После того как он перенес все в ее квартиру, оплаченную еще на неделю, они отправились на ранний ужин с Салли и Рэйчел.

Матильда, чтобы скрыть свои чувства, потягивала вино. Она и припомнить не могла, когда в последний раз сидела в кругу семьи, не говоря уже о таком приятном и пристойном месте, как этот тихий, с папоротниками по стенам, зал: белые скатерти и медные люстры, счастливые выпускники и их хмельные родители. На своей стороне стола Лотто и Салли, хихикая, соревновались, у кого история круче.

– Ты что, думал, не знала я, чем вы там в старом курятнике с девчонкой управляющего занимались? – вопрошала она, и физиономия Лотто розовела и сияла от удовольствия. – Тискались и обжимались, а потом выходили оттуда с потными тыковками и виноватыми глазками? Ты разве забыл, сладкий мой, что я могу видеть сквозь стены?

Тут Салли сделала страшное лицо, будто вспомнила, что здесь Рэйчел, но та совсем ее не слушала, а все разглядывала Матильду, моргая так часто, что Матильда испугалась за ее веки, и наконец прошептала:

– Мне нравится твой кулон.

Матильда поднесла руку к шее, тронула украшение. Золотое, с крупным изумрудом, подарок от Ариэля на прошлое Рождество. Он считал, что зеленый цвет подходит к ее глазам, но глаза ее так переменчивы! Расстегнув, она надела его на шейку Рэйчел.

– Он твой, – сказала она.

Позже воспоминание об этом подарке, таком импульсивном – кулон за десять тысяч долларов маленькой девочке! – согревало ее, даже когда они десять лет жили в полуподвальной квартире в Гринич-Виллидж, даже когда Матильда экономила на обедах, чтобы оплатить телефонную связь. Разве это дорого за на всю жизнь дружбу?

Девочка распахнула глаза, сжала изумруд в кулачке и вжалась головой в бок Матильды.

Но Матильда тут огляделась – и вмиг застыла. За соседним столиком сидел Ариэль. Он смотрел на нее поверх нетронутого салата, и якобы улыбался, но зрачок его был холоден, как чешуя.

Она не отвела взгляда. Расслабила лицо и смотрела на него, пока Ариэль не подозвал официанта. Пробормотал что-то, и официант поспешно удалился.

– У тебя мурашки по коже, – сказала Рэйчел, коснувшись руки Матильды; а потом официант оказался вдруг слишком к ней близко и принялся открывать бутылку необыкновенно хорошего шампанского, на что Салли вскинулась:

– Я этого не заказывала! – и официант примирительно сказал:

– Конечно-конечно. Это подарок от поклонника. Я налью, можно?

– Как мило! Да, пожалуйста. У Лотто масса поклонников, – включилась Матильда. – «Гамлет» сделал его знаменитостью в этих краях. Он необыкновенный.

– Это да, – согласилась Салли.

А Лотто заискрился от удовольствия, распустил хвост, стал стрелять глазами по сторонам, выглядывая, что за добрая душа в зале могла послать им шампанское, и все это с такой силой восторга, что, куда бы ни упал его взгляд, люди там отрывались от еды или же от беседы, оживлялись, румянились, и почти каждый улыбался ему в ответ, так что в этот ясный ранний вечер, когда солнце золотыми потоками вливалось в окна, верхушки деревьев шелестели на ветру, а улицы были полны беспечной толпой, Лотто устроил десяткам присутствующих необъяснимый душевный подъем, и настроение в зале, и без того праздничное, стремительной волной подскочило. Животный магнетизм существует – и распространяется, как телесный теплообмен. Даже Ариэль не устоял, по-настоящему улыбнулся. У некоторых ошеломленная улыбка так и осталась на лицах, выражавших или надежду, что он еще раз на них взглянет, или вопрос, да кто ж он такой, – потому что в этот день и в этой среде он был Кем-то Особенным.

– Пока шампанское еще есть, – сказала Матильда, глядя, как выпрыгивают из бокала малюсенькие пузырьки, – мы с Лотто хотим сделать объявление.

Лотто посмотрел через стол на Матильду, сморгнул, ухмыльнулся и повернулся к сестре и тетке.

– Очень жаль, что Муввы здесь нет, хотелось, чтобы она тоже участвовала. Но, думаю, мы не можем больше это от вас скрывать. Мы поженились, – сказал он и поцеловал руку Матильды.

Она смотрела на него, и в ней поднимались волны жара, одна за другой. Ничего нет на свете, что она не сделает ради этого человека.

Засим последовал переполох, восклицания, ближайшие столики разразились аплодисментами, там, конечно же, все подслушивали, Рэйчел залилась счастливыми слезами, Салли закрыла лицо руками, хотя было очевидно, что ей эта новость известна. Матильда, не мигая, перевела взгляд на Ариэля. Но он встал и вышел из зала, дверь сомкнулась за его узкой темно-синей спиной. «Я избавилась от него, – подумала она. – Навсегда». Облегчением окатило, как сквозняком. Она допила то, что еще осталось в бокале, и чихнула.

Через неделю после выпуска Матильда из полуподвала смотрела в окошко на сад во внутреннем дворике, где японский клен шевелил на ветру ладошками листьев.

Она знала уже, что эта квартира станет ее первым настоящим кровом за столько лет скитаний по миру. Ей двадцать два. Она ужасно устала. Здесь наконец она устроит себе дом.

Она знала, что Лотто стоит прямо у нее за плечом, излучая лоттость. Знала, что через мгновение он повернется и отпустит шутку, и риелторша рассмеется, в ее голосе впервые послышится теплота, и она, вопреки своей убежденности в том, что в таких, как они, молодых и нищих, деньги вкладывать неразумно, проявит сочувствие и интерес. Позаботится, чтобы в день переезда им доставили пирог с заварным кремом; будет забегать, оказавшись поблизости, и приносить карамельки.

«Ох, Лотто», – подумала Матильда с любовным отчаянием. У него, как у большинства неотразимо привлекательных особей, в сердцевине таилась гулкая пустота. Людям и нравилось больше всего в ее муже именно то, как сладко звучали их собственные голоса, отдаваясь в этой пустоте эхом.

Запах пчелиного воска, которым натерт пол. В коридоре мяукнула соседская кошка. Тихий шорох листьев по небу. Матильда прониклась добротой этого места.

Ей пришлось придавить в себе мелкий порыв вслух сказать «нет» и уйти. Уйти, потому что она ничего этого не заслуживает. Еще был шанс все поломать, печально качнув головой и сказав, что они поищут что-то еще. Но тогда проблема Лотто останется нерешенной. В конце концов, это он был ее домом.

И вот, как по писаному сценарию, шутка и смех. Матильда обернулась. Ее муж – боже, боже мой, он ее, на всю жизнь, – улыбался. Обхватил ладонями ее щеки и провел большими пальцами по бровям.

– Я думаю, ей тут нравится, – сказал он, и Матильда кивнула, не в силах вымолвить слово.

Они могли бы просуществовать на одном своем счастье, в этой пленительной бедности, в своей квартирке. Стройны от нужды, как фавны; и квартира была просторна по той же причине. Подарок Рэйчел – ее деньги на карманные расходы – ушли на три вечеринки и на столько же месяцев квартплаты с продуктами. Счастье кормит, но не насыщает. Матильда попробовала себя в качестве барменши и агитатора за экологию в Сьерра-клубе, но ни то, ни другое у нее не пошло. Потом свет отключили; они жгли свечи, которые она утаскивала с ресторанных веранд, и ложились спать в восемь вечера. Устраивали посиделки вскладчину, когда каждый мог съесть сколько влезет, и никто не возражал, что хозяева присвоят себе остатки.

В октябре у них на счету осталось тридцать четыре цента, и Матильда зашла в галерею Ариэля.

Он рассматривал огромную зеленую картину, висевшую на стене в конце зала. Он посмотрел на нее, когда она позвала: «Ариэль», – но не сдвинулся с места. Помощница у него была новенькая, худая брюнетка, сидела-скучала. Наверняка Гарвард. Типичный лоск посвященности, длина и блеск волос. Этим суммировалась Луанна.

– У вас назначена встреча? – спросила та.

– Нет, – ответила Матильда.

Ариэль, в ожидании, скрестил на груди руки.

– Мне нужна работа, – крикнула она ему через зал.

– Вакансий нет, – сказала помощница. – Сожалею.

Матильда смотрела на Ариэля, долго, пока помощница не сочла нужным вмешаться:

– Извините. Это частная территория. Вам нужно уйти. Извините.

– Извиняю, – сказала Матильда.

– Луанна, сделай одолжение, принеси нам три капучини, – велел Ариэль.

Матильда вздохнула: «капучини»!

Помощница, выходя, хлопнула дверью.

– Подойди, – позвал Ариэль. Матильда приблизилась, стараясь не выдать, чего ей это стоит. – Матильда, – тихо сказал он, – это с какой же стати я обязан тебе работой?

– Ничем ты мне не обязан, – сказала она. – Я с этим согласна.

– Но как ты можешь просить меня о чем-либо ввиду своего поведения?

– Поведения? – удивилась она.

– Ну, неблагодарности, – сказал он.

– Ариэль, о какой неблагодарности речь? Я выполнила условия контракта. Ты всегда говорил, это был бизнес.

– Бизнес! – покраснел он. Брови взлетели вверх. – Ты вышла замуж за этого Ланселота за две недели до выпуска. Как тут не предположить супружеские отношения! А это нарушение контракта.

– Я познакомилась с тобой в апреле, когда училась в выпускном классе школы, – сказала она. – Если посчитать хорошенько, я продлила контракт на две недели.

Они улыбнулись друг другу. Он закрыл глаза и вздохнул. Когда он открыл их, глаза повлажнели.

– Да знаю я все про бизнес. Но ты сильно задела мои чувства, – сказал он. – Я не был к тебе недобр. Уйти и не давать о себе знать, вот что удивило меня, Матильда.

– Бизнес, – повторила она.

Он оглядел ее с ног до головы. Эти красивые туфли, сбитые на носках, купил ей он. И этот черный костюм тоже. Волосы не стрижены с лета. Он прищурился, склонил голову набок.

– Ты отощала. Тебе нужны деньги. Я понимаю. От тебя требуется лишь попросить, – мягко сказал он.

– Я не прошу, – сказала она.

Он рассмеялся. Тут вернулась надутая помощница с подносиком капучино в руках, и Ариэль сказал вполголоса:

– Твое счастье, что я неравнодушен к тебе. – И, громче: – Луанна, познакомься с Матильдой. Завтра с утра она к нам присоединится.

– О, здорово, – сказала Луанна, отвалившись на спинку стула. Она пристально наблюдала за ними, явно что-то почуяв.

– Я сотрудница галереи, – сказала Матильда, когда они медленно пошли к выходу. – Не твоя. Руки не распускай.

Ариэль ответил ей взглядом, и она, пробывшая с ним так долго, поняла, что он думает: «Посмотрим».

– Только тронь, – сказала она, – и я сразу уйду. Я всерьез.

Позже, когда ей было шестьдесят, а Ариэлю семьдесят три, до нее дошел слух, что он болен. Откуда дошел, она и сама не знала. Возможно, само небо ей нашептало, на ухо. Или воздух. И только то, что у него рак поджелудочной железы. Стремительный и свирепый. Две недели она непрестанно об этом думала, а потом пошла его повидать.

Он лежал в медицинской кровати на балконе своей квартиры. Осенняя медь, фигурно подстриженные кусты, в общем, вид. Не позволив себе сморгнуть, она отдышалась. Он представлял собой обвисшую плоть с торчащими тут и там мослами.

– Мне нравится, – прохрипел он, – видеть птиц.

Она огляделась. Птиц не было.

– Подержи меня за руку, – попросил он.

Глядя на его руку, она обдумала просьбу и не шевельнулась. Он сдвинул голову к ней поближе. Плоть сползла к подбородку.

Она ждала. Улыбалась ему. В ее зрачках отражались залитые солнцем дома.

– Ах, ну да, – сказал он. Выражение лица потеплело. И вернулся намек на ту прежнюю, так и не проговоренную никогда, тайную шутку. – Ее не заставишь?

– Верно, – сказала она, но подумала, про себя: «Ах ты, злая девчонка, привет. Давненько не видались».

– Матильда, будь человеком, – сказал он. – Согрей хладную длань умирающего.

И она взяла его за руку, прижала ее к груди своими двумя и держала так. То, о чем не стоило говорить, так и осталось невысказанным. Он заснул, и сердитая медсестра удалилась с балкона на цыпочках. Матильда прошлась по квартире, стерильной и со вкусом обставленной, и не стала задерживаться у картин, когда-то слишком хорошо ей знакомых, – из-за ярости, с которой, бывало, она смотрела на них, считая минуты до того, как сможет уйти.

Потом она шла и шла, то в холодной тени, то в ярком послеполуденном свете, пролившемся между зданий, шла и никак не могла остановиться, даже запыхалась; до того было невозможно приятно двигать этими нескладными перепуганными ногами, идти и снова не знать, куда занесет.

15

Частный детектив, которого подыскал ее адвокат, оказался совсем не таким, каким представляла его Матильда. Ничего похожего на побитого жизнью, проспиртованного, нахального типа. Ничего похожего на британскую бабушку в кудельках. Матильда поняла, что перебрала с чтением, попав под влияние мисс Марпл и Филипа Марлоу. Эта сыщица была молода, острый нос, лохматые выбеленные патлы. Впечатляюще пышная грудь, над верхней округлостью – татушка дельфина, как бы ныряющего в декольте. Здоровенные серьги. Внешне вся пузырится энтузиазмом, но под ухо держит востро.

– Ну и ну, – вслух выдохнула Матильда, когда они обменивались рукопожатием.

Ей даже стало неловко. Засидевшись одна, она стала пренебрегать правилами приличия. Прошло два дня с того, как Чолли подкараулил ее голой в бассейне. Они встретились во внутреннем дворике бруклинской кофейни, ветер шумел в деревьях над головой.

Но девушка не обиделась; она рассмеялась и тут же открыла папку с фотографией Чолли, адресом, номером телефона и всеми подробностями, которые Матильда смогла сообщить ей по телефону.

– Не знаю, как далеко вы продвинулись в своих разысканиях, – сказала Матильда, – но суть в том, что именно он основал Фонд Чарльза Уотсона. Ну, вы понимаете, инвестиционную брокерскую компанию. Не знаю, докопались вы уже до этого или нет. Он затеял ее лет двадцать назад, когда был еще зеленым юнцом. Я почти что уверена, что это финансовая пирамида.

Сыщица подняла голову. В глазах ее вспыхнул интерес.

– Вы что, вложились в нее? – спросила она. – В этом все дело?

– Нет. Я что, похожа на идиотку?

Девица моргнула и откинулась на спинку стула.

– В любом случае, – продолжила Матильда, – финансовые аферы – это то направление, которым вам нужно следовать, и мне нужны доказательства. Но этого недостаточно. Нужны еще и факты из личной жизни. Все самое неприглядное, до чего сможете дотянуться. Вы встретитесь с ним на три секунды и сразу поймете: там в шкафу до фига скелетов. Возможно, в буквальном смысле. Он жирный говнюк, сующий свой нос куда не надо, и я хочу содрать с него кожу живьем.

Она лучезарно улыбнулась.

С пристрастием оглядев Матильду, девица сказала:

– Я, знаете ли, достаточно хороша, чтобы самой выбирать, за что браться.

– И отлично, – сказала Матильда. – Ничтожеств не нанимаю.

– Единственное, что вызывает сомнения, это то, что уж слишком напоминает вендетту, – сказала девица. – А такие дела, они, знаете ли, засасывают.

– Что ж поделать? Ведь убить – это слишком просто, – сказала Матильда.

Девушка улыбнулась.

– Мне нравятся леди с яйцами.

– Да, только я – не леди, – сказала Матильда, уже уставшая от этого странного флирта. Она допила кофе и встала, но тут девица сказала:

– Не торопитесь.

Выпростав руки из рукавов кофты, она развернула ее вокруг шеи так, что сильно вынутый вырез оказался на спине, и теперь, снова вдев руки в рукава, с точки зрения одежды стала выглядеть безупречно. Сняла свой лохматый парик, показав каштановую, по-мальчишески короткую стрижку. Сняла серьги и накладные ресницы. Совершенно стала другим человеком, суровым и резким. Ни дать ни взять единственная девушка-аспирантка на вечеринке математического факультета, куда чужим ходу нет.

– Джеймс Бонд отдыхает, – сказала Матильда. – Умора. Держу пари, после такого финта все клиенты – ваши.

– Как правило, да, – сказала сыщица, которая, похоже, смутилась.

– А дельфинчик над сиськой? – спросила Матильда.

– Ошибка молодости, – вздохнула девица.

– Таких ошибок у всех хватало, – сказала Матильда. – Я нахожу их сладостными. – Они улыбнулись друг другу через стол, неровно усыпанный цветочной пыльцой. – Хорошо. Думаю, ты справишься.

– Дорогая моя, я больше чем справлюсь, – сказала девица, потянулась вперед и тронула руку Матильды ровно в той мере, чтобы стало ясно, что она имеет в виду.

Моя еда – мой гнев. Мой ужин – скорбь.

Я с голода умру при этой пище.

Волумния говорит так в «Кориолане» Шекспира[32]. Она – стальная, властная – куда интересней, чем Кориолан, ее сын.

Увы, кто же пойдет в театр на пьесу, озаглавленную «Волумния».

16

Тучи сгущались, хотя день за окном сиял солнечным светом.

Матильда тогда только-только устроилась в интернет-компанию, на сайт знакомств, который позже будет продан за миллиард долларов.

В галерее она продержалась три года. Каждое утро набиралась духу на тротуаре, закрывала глаза, заставляла себя войти внутрь. Весь день чувствовала на себе взгляд Ариэля. Свою работу она выполняла. Опекала художников, умиротворяла, посылала подарки на дни рождения. «Мое юное дарование, – говорил Ариэль, представляя ее гостям. – Когда-нибудь править балом будет Матильда». У Луанны лицо дергалось каждый раз, когда он это повторял.

И вот настал день, когда некий нервный художник прилетел из Санта-Фе, и Ариэль с Луанной повели его куда-то основательно ужинать, а когда вернулись, Матильда еще сидела в темной подсобке, доделывала каталог выставки. Она подняла глаза и застыла. Ариэль стоял в дверях, не спуская с нее глаз. Он подошел ближе, еще ближе. Положил руки ей на плечи, начал их разминать. Потом прижался к ней сзади. Столько времени ожидая, когда же конец, она была смутно разочарована таким провалом у него вкуса: неожиданно простецкий прием, массаж-фроттаж. Она встала, сказала: «Я закончила», – и прошла мимо Луанны, которая наблюдала за происходящим с авансцены. Назавтра на работу не вышла, взяла все отгулы, что полагались ей на случай болезни, и за несколько дней нашла новое место, даже не уведомив Ариэля, что навсегда уходит из галереи.

Но этим утром Матильда не могла сосредоточиться на работе. Зашла в кабинет босса, отпросилась, и тот смотрел ей вслед, прищурив глаза за стеклами очков и кисло скривив губы.

В парке кленовые листья блестели, словно по жилочкам позолоченные. В беспамятстве она забрела так далеко, что, когда вернулась домой, у нее колени подкашивались. На изнанке языка было горько. Она взяла полоску из упаковки в двадцать штук, которую в ужасе прятала под стопкой полотенец. Помочилась на нее. Подождала. Выпила целую бутылку воды. Повторяла это снова, снова, и снова, и каждый раз полосочка говорила «да». Знак «плюс». Дело швах! Сложила все полоски в пакет и сунула как можно глубже в мусорный бак.

Она услышала, как вошел Лотто, и промыла глаза холодной водой.

– Привет, малыш, – выкрикнула. – Как твой день?

Он расхаживал туда и сюда, болтая, рассказывал о прослушивании на какую-то мелкую роль в рекламе, он даже и не хотел ее, эту роль, это же унизительно, но увидел того парня из того телешоу конца семидесятых, того, с чубчиком и странными ушками, помнишь? Она вытерла лицо, расчесала пальцами волосы, попрактиковалась в улыбке, пока та не стала такой натянутой. Вышла, все еще в пальто, и сказала: «Я быстро, только схожу за пиццей», – а он ответил: «Средиземноморской?» И она ответила: «Да», – а он сказал: «Обожаю тебя до мозга костей». «И я тебя», – отозвалась она, так и не повернувшись к нему лицом.

Закрыла за собой входную дверь, тяжко осела на ступеньки, которые вели к соседке наверх, и откинулась на спину, скрестив руки над глазами, потому что – что же, что же ей теперь делать?

В нос ударил запах немытых ног. У самых глаз пара вышитых тапочек, изношенных, подвязанных бечевкой. Бетт, соседка с верхнего этажа, мрачно, сверху вниз разглядывала Матильду.

– Пойдем-ка, – велела она своим британским манером.

Растерянная, без слов последовала за старухой вверх по лестнице. Кошка на гостью наскочила, невежа. Матильда с удивлением отметила безупречную чистоту в квартире, обставленной в стиле середины века: мебель на тонких ножках, мягкие подлокотники. Стены выкрашены глянцево-белым. На столе букет листьев магнолии, ярко-зеленых с сочным коричневым подкладом. На каминной полке горят три бордовые хризантемы. Как неожиданно.

– Сядь, – велела Бетт.

Матильда села. Бетт зашаркала прочь, но вскоре вернулась. Чашка горячего ромашкового чая, французское шоколадное печенье Petit Écolier, «Маленький школьник». Матильда откусила кусочек и вернулась на школьный парижский двор: земля в пятнах пробившегося сквозь листву солнца; щелчок, с которым встает на место новый баллончик с чернилами.

– Я тебя не виню. Я и сама детей не хотела, – сказала старуха, уставив длинный нос на Матильду. На губах у нее остались крошки.

Матильда сморгнула.

– В наши дни мы ничего такого не знали. Времена были, когда и выбрать-то не из чего. Ну, я и спринцевалась лизолом. Такое невежество! И когда меня прихватило, я пошла к женщине, которая жила над магазином канцелярских товаров. У нее был острый и тонкий нож. Кошмар. Хотелось умереть. Это было легко. Но вместо этого мне даровали бесплодие.

– Господи, – удивилась Матильда. – Я что, разговаривала сама с собой?

– Нет, – качнула головой Бетт.

– Но как вы узнали? Я сама еще толком не поняла!

– Такая у меня сверхспособность, – сказала Бетт. – Я вижу это по тому, как женщина себя держит. Много раз я влипала в беду, упомянув об этом, когда сюрприз был неприятный. В твоем случае мне все стало ясно примерно две недели назад.

Они просидели так до вечера. Матильда все смотрела на хризантемы и вспомнила про чай, только когда он почти совсем остыл.

– Ты прости, – говорила Бетт, – но не могу не сказать, что ребенок, по крайней мере с моей точки зрения, – еще не самое худшее. У тебя муж, который тебя обожает, работа, жилье. На вид тебе почти тридцать, ты вполне созрела. Ребенок в таких условиях – это, правда, совсем не то, чего стоит бояться. И я готова за ним приглядывать, время от времени. Научу его стишкам, которые читала мне моя шотландская бабушка. Инити-финити-фикети-фэг! Или нет, As eh gaed up a field o neeps[33], да? Буду закармливать его печеньем. Когда он сможет его жевать, это печенье, конечно. Нет, ребенок – совсем не самое худшее.

– Худшее, – сказала Матильда. – Это будет нечестно по отношению к миру. Или к ребенку. А потом, мне всего двадцать шесть.

– Двадцать шесть! – хмыкнула Бетт. – Да у тебя матка – уже старье. И яйцеклетки вялые-хилые. И кого, ты думаешь, ты родишь? Монстра? Гитлера? Да ради бога! Ты посмотри на себя. Ты же выигрыш в генетической лотерее!

– Вам смешно, – сказала Матильда. – А мои дети вырастут с клыками-когтями.

Бетт внимательно на нее посмотрела.

– Я хорошо скрываю свои, – пояснила Матильда.

– Ну, не мне судить, – сказала Бетт.

– Да, не вам, – сказала Матильда.

– Ладно, я помогу, – сказала Бетт. – Не ершись. Я подставлю плечо. Ты не будешь в этом одна.

– Черт, тебя не было миллиард лет! – сказал Лотто, когда она вошла с пиццей.

Он был слишком голоден, чтобы ее рассмотреть, пока не съел четыре куска, но к тому времени она уже взяла себя в руки.

Ночью ей снились твари, которые живут в темноте. Верткие слепые червячки, отдающие жемчужным блеском, мельтешня в кожице с голубыми прожилками. Скользкие, мокрые.

Беременных она всегда терпеть не могла. Вот уж кто настоящие троянские кони.

Страшно подумать, что внутри человеческого существа может быть еще одно человеческое существо. Отдельный мозг, думающий свои отдельные мысли. Много позже, в продуктовом, Матильда наблюдала за женщиной, до предела разбухшей, которая безуспешно тянулась к фруктовому мороженому на верхней полке, и представляла, каково это – иметь внутри себя человека, которого ты не проглотил целиком. Который не обречен изначально. Женщина желчно глянула на Матильду, которая по сравнению с нею была гигант и вполне могла дотянуться; но затем на ее лицо вернулось выражение, больше всего бесившее Матильду в беременных, – рефлекторная святость. «Я могу вам помочь?» – спросила она, сущая патока. Матильда резко повернулась спиной.

Она встала с кровати, где Лотто сладко посапывал во сне, взяла бутылку рома и поднялась к Бетт. Стояла за дверью, не стуча, но Бетт, в старой ночной рубашке, седые волосы заколоты на затылке, все равно ей открыла.

– Заходи, – велела она.

Устроила Матильду на диване, укрыла шерстяным одеялом, плюхнула на колени кошку. По правую руку поставила горячий шоколад с капелькой рома. Включила телевизор, там показывали черно-белую Мэрилин Монро. Сама Бетт улеглась на оттоманку и захрапела. Потом Матильда на цыпочках прокралась домой – до того как проснулся Лотто, оделась, будто собралась на работу, а потом позвонила и сказалась больной. Бетт, уткнувшись лицом в руль, взгромоздясь на подушки со своего дивана, отвезла ее в клинику.

[Молитва Матильды: Позволь мне быть волной. А если волной нельзя, позволь мне быть разломом на дне. Позволь мне быть той ужасной первой расщелиной в темноте.]

Долгое время после того у Матильды внутри все было липкое, вязкое, стылое. На поверхности, высыхая, крошилось, как сероватая глина. И не то чтобы она сожалела о чем-то, просто зов был так близок. Лотто отошел далеко, на вершину какого-то холма, взобраться на который у нее не хватало сил. Продвигалась по жизни, позволяя дням тащить ее за собой.

Но случались маленькие чудеса, которые ее подбодряли. В латунном почтовом ящике – конверт из вощеной бумаги, а в нем – розовое миндальное печеньице-макарунка. Или, на пороге, – голубая гортензия, похожая на кочан капусты. При встрече по лестнице – прикосновение прохладных морщинистых ладошек к щекам. Маленькие подарочки Бетт. Яркие огоньки в темноте.

– Это нелегко, – сказала Бетт, когда они были в приемной. – Но это правильно. А то, что сейчас тебя мучит, постепенно пройдет.

И правда, прошло. А когда Матильде исполнилось двадцать восемь, ее муж на неделю уехал в Лос-Анджелес, сыграть небольшую роль со словами в полицейской драме, и она записалась на стерилизацию.

– Вы уверены? – сказал доктор. – Вы еще достаточно молоды, чтобы передумать. Никогда не знаешь, когда часы начнут тикать.

– Мои сломались, – сказала она.

Он окинул ее взглядом, от высоких сапог до белокурой макушки. В те дни она подводила глаза так, что они получались кошачьими. И ему показалось, что он видит ее насквозь, что она пустышка. Он кивнул и отвернулся сердито. Вставил ей в трубы крошечные спирали; она ела желе «джелло», смотрела мультики и позволяла сестрам менять ей катетер. На самом деле, это был очень приятный день.

Она бы сделала это снова, если б пришлось. Чтобы избегнуть этого ужаса. Чтобы себя спасти. Она сделала бы это снова, снова и снова. Снова, снова и снова. И снова, если бы ей пришлось.

17

Матильда не признала сыщицу ни в ком из тех, кто сидел на ступеньках музея Метрополитен. Она-то искала глазами девушку из кафе в Бруклине, которую видела две недели назад, в двух воплощениях: то ли лохматую и с дельфином, то ли прилизанную и суровую, – а там была семейка тучных туристов, молодой человек в кашемире, которого Матильда особо внимательно осмотрела, и хмурая светленькая школьница в килте и блейзере, с туго набитым рюкзачком. Матильда выбрала сесть рядом со школьницей. Та повернулась к ней и подмигнула.

– Святой боже, – сказала Матильда. – Язык тела и все такое! Нескладные ноги, сутулость! Померещилось, я вижу своего двойника тридцатилетней давности.

– Я сюда с наблюдения, – объяснила сыщица. – Я свою работу люблю.

– Значит, вы из тех девочек, кто любил играться в переодевания, – сказала Матильда.

Сыщица улыбнулась, и в улыбке ее была грусть. На мгновение она стала выглядеть на свой возраст.

– Ну, я была актрисой, – сказала она. – Молодая Мэрил Стрип, вот на кого я равнялась.

Матильда промолчала, и сыщица сказала:

– И да. Конечно, я знаю, кто был ваш муж. Я даже была с ним знакома. В юности я играла в одной из его пьес. По «Гримуару» в театре ACT в Сан-Франциско был мастер-класс. Там все были в него влюблены. А я всегда сравнивала его с уткой. Сейчас объясню. Я считала, Ланселот Саттеруайт создан для обожания, как утка для воды. Он всего лишь хотел плавать там, где воды очень много, но она никогда его не мочила, не впитывалась, просто скатывалась, и все.

– Похоже на правду, – сказала Матильда. – Я вижу, вы и впрямь его знали.

– Возможно, мне не следует вам такое рассказывать, – сказала девушка. – Но не вижу в этом никакого вреда, особенно теперь, когда он ушел. Вы, как никто другой, знали, какой он был. Но актеры и персонал заключили что-то вроде пари. Всякий раз, когда кто-то на репетиции что-то лажал, он вносил в общий котел четвертак. Деньги должны были достаться тому, кто первым охмурит Ланселота. Это касалось и девушек, и парней. Всех двенадцати человек.

– И кто победил? – спросила Матильда, дернув уголком рта.

– Не парьтесь, – сказала девушка. – Никто. В день премьеры мы отдали деньги нашему режиссеру, у него родился ребенок. – Она достала из рюкзака папку и протянула ее Матильде. – Личных тайн я еще не нарыла. Но там что-то есть, определенно, просто нужно найти. А пока я наняла нам информатора в Фонде Чарльза Уотсона. Ни много ни мало, старший вице-президент. Считает себя знатным разоблачителем, но разоблачать готов только после того, как сколотит себе состояние, купит дом в Хэмптоне – в общем, ad nauseam, тошнилово. Вот этот файл – тут лишь верхний слой. Что там глубже, страшно подумать.

Матильда читала, и к тому времени, как она оторвалась, солнце уже заливало всю улицу.

– Матерь божья, – побормотала она.

– И это еще не все, – сказала сыщица. – Тут дело серьезное. Заденет, и больно, множество богачей. В общем, независимо от того, что нами движет, мы несем миру добро.

– Ну, что ж. Поздравлять себя рановато, с этим повременим, – сказала Матильда. – Отпразднуем, как следует, когда ты предъявишь мне личные тайны.

– Отпразднуем? Ты, я и шампанское в номер в отеле «Сент-Реджис»? – встав с места, уточнила сыщица.

Матильда покосилась на ее сильные голые ноги, на узкие бедра, на насторожившееся лицо, прикрытое светлыми волосами. Улыбнулась, почувствовав, как заработал ржавый механизм флирта. Она никогда не была с женщиной. С женщиной, надо думать, мягче, не так мускулисто, похоже на сексуальную йогу. Ну, по крайней мере, хоть что-то новенькое.

– Может, и так, – сказала она. – Зависит от того, что ты нароешь.

Сыщица тихо присвистнула:

– Я пошла рыть.

Через четыре года после смерти Лотто, когда Матильде было пятьдесят, она купила билет в Париж.

После самолета все выглядело таким пронзительно ярким, что пришлось надеть солнечные очки. И даже тогда яркость проникала в мозг и прыгала там, как теннисный мяч. Очки, помимо всего, помогали скрыть, как запах места, в которое она возвратилась, точит и разъедает ее, заставляя ронять слезу.

Здесь, с этим языком, она вновь сделалась маленькой и неприметной. Села опамятоваться в кафе на выходе из терминала. Официант, принеся ей эспрессо и шоколадное печенье в пластиковом кармашке, заговорил с ней на четком французском, тогда как, развернувшись к довольно изысканной публике за соседним столом, воспользовался примитивным английским. Когда пришло время расплачиваться, она не сообразила, что там за история с евро. Стала рыться в кошельке, ища франки.

В этот зернисто-серый день Париж ошеломил ее запахами. Выхлопные газы, моча, хлеб, голубиное дерьмо, пыль, осыпающиеся платаны и ветер.

Таксист с носом, из-за крупных пор похожим на губку, поразглядывав ее в зеркало заднего вида, осведомился, все ли в порядке, а когда она не ответила, успокаивающе сказал:

– Хотите, поплачьте здесь, капустка моя. Плачьте, сколько угодно. Смотреть, как плачет красивая женщина, совсем не трудно.

В гостинице она приняла душ и переоделась, потом взяла напрокат белый «мерседес» и выехала из города. Рев уличного потока порадовал в ней американку.

Перекрестки с круговым движением становились меньше в диаметре. Дороги – уже. Наконец превратились в грунтовку. Появились коровы, трактора, полузаброшенные деревни с домами из закопченного серого камня.

То, что в воспоминаниях было таким огромным, оказалось ужасно маленьким. Штукатурку на доме освежили, она белела под зарослями вьющегося плюща. Камешки гравия на подъездной дорожке – новенькие, кремовые, округлые. Тисы выросли, их верхушки аккуратно подстрижены, как мальчишки в первый день школы. Ряды виноградных лоз зеленели позади дома, насколько мог ухватить глаз, далеко вглубь коровьих пастбищ ее бабушки.

На подъездной дорожке мужчина чуть моложе Матильды прилаживал колесо к мотоциклу. На нем была велокуртка. На косой пробор залитый гелем, пышный кок валился на лоб. В его длинных пальцах Матильда узнала свои. Свою длинную шею. Ту же загнутую верхушку левого уха.

– Папа, – произнесла она вслух, но нет, этот был слишком молод.

В окне эркера появилась женщина. Полная, с осоловелым взглядом, пожилая, хотя волосы выкрашены в цвет чернил кальмара, а нижние веки густо подведены. Она всматривалась в Матильду, которая сидела в машине, и ее сморщенный рот шевелился, словно она что-то жевала. Рука, сжимавшая занавеску, была красной и грубой, как у человека, который всю жизнь возился с холодными рыбьими потрохами.

Матильда вспомнила шкаф, набитый созревающими сырами, как там сшибало вонью, и, сморгнув слезы, уехала.

А собор в деревушке огорчил. Неороманский, из гальки, а она-то вспоминала его величественной, ошеломляющей готикой! В табачной лавке, tabac, продавались яйца, перемазанные пометом. Булочная, boulangerie, закрывалась, хотя едва пробило полдень. Она зашла в художественный салон, который служил еще и пиццерией на вынос, и mairie, местной управой.

Когда мэрша уселась за стол и Матильда поведала ей, чего хочет, та захлопала ресницами так яростно, что на стеклах ее очков остались черточки черной туши.

– Вы точно в этом уверены? – спросила она. – Ведь этот дом, ну… Их семья не один век там живет.

– Для меня это единственный дом в мире, – сказала Матильда. Бретонский диалект легко вернулся в ее речь. Стойкий оказался, живучий, как телки, как камни в полях.

– Обойдется недешево, – сказала мэрша. – Они люди прижимистые и очень, очень расчетливые.

Поджав губы, она потерла кончики пальцев ближе к груди.

– Я прямо вижу, как буду счастлива там, – сказала Матильда. – Только там и больше нигде. Я мечтаю приезжать сюда летом. Может, даже открою небольшой антикварный магазинчик с чайной, чтобы привлечь туристов. – При этих словах мэрша избавилась от напряга в лице. Матильда достала кремовую визитку своего адвоката, пустила ее вскользь по столу. – Все дела, прошу вас, ведите через этого человека. И, конечно, вы получите пять процентов комиссионных.

– Шесть, – сказала мэрша.

– Семь. Мне все равно. Чего бы это ни стоило, – сказала Матильда, и мэрша кивнула, а Матильда встала и, уходя, бросила: – Сотворите чудо.

Она вернулась в Париж, чувствуя себя так, словно кто-то другой ведет машину вместо нее. Через двадцать четыре часа после того, как она в последний раз ела, Матильда заняла столик в ресторане La Closerie des Lilas. Не лучшая кухня в Париже, но, однако же, самый литературный из ресторанов. На ней было серебристое шелковое платье-футляр, волосы зачесаны назад, лицо оживленно-румяное.

Подошел официант, и Матильда сказала только:

– Много времени утекло с тех пор, как я покинула Францию. Я скучаю по местной еде, как по фантомной конечности.

Карие глаза его заблестели, усы подпрыгнули вспуганной мышью.

– Я принесу вам наши лучшие блюда, – пообещал он.

– И вино к ним, – велела она.

– А как же! – Он изобразил возмущение. – Зачем мне гореть в аду!

Когда он поставил перед ней шампанское и лангустины в майонезе с травами, она поблагодарила и принялась за еду, полуприкрыв глаза. Все это время она знала, что Лотто тут с ней, сидит напротив, наслаждается тем, что вкушает она. Ему бы все это нравилось: этот вечер, ее платье, еда, вино. Матильду переполняло желанием, почти что невыносимым. Она знала, что если поднимет глаза, то увидит только пустой стул. Вот и не поднимала.

После сыра официант принес ей тарелку с крошечными марципановыми фруктами пастельных цветов, и Матильда улыбнулась ему.

– À la victoire! – сказала она.

– À l'amour![34] – ответил он,

Обратно в отель возвращалась не торопясь. От булыжной мостовой поднимался пар: пока она ужинала, над городом пронеслась скорая летняя гроза. Ее тень шагала с ней рядом. Она успела добраться до своего номера, там неспешно присела на желтую ванну из травертина, и только потом согнулась, и ее вывернуло.

Она полетела домой, в маленький белый домик в вишневом саду. Покупка дома во Франции заняла несколько месяцев. В день, когда сделка была завершена, – за малую часть того, что заплатила бы сама Матильда, но, очевидно, гораздо дороже того, что стоил дом, – ее адвокат прислал ей бутылку бордо «Шато д'Икем».

– Отличная работа, Клаус, – позвонила она ему.

– Спасибо, миссис Саттеруайт, – сказал он. – Они были весьма… взыскательны.

– О да, они как раз такие и есть, – легким тоном отозвалась Матильда. – И, хоть и совестно вас обременять, но, боюсь, у меня еще для вас дело.

– Ну, разумеется. Я готов, – сказал он.

– Купили – а теперь, будьте добры, разрушьте дом. Снесите с лица земли. И виноградные лозы за домом повыдирайте. Все. И я знаю, что это древность и противу всех законов, но, прошу вас, сделайте это быстро, чтобы там не успели опомниться и поднять шум. И как можно скорей.

– Как пожелаете, – сказал он после самой крошечной из заминок.

Она души не чаяла в своем адвокате, разумном и неболтливом.

На фотографиях, которые он прислал неделю спустя, было небо там, где раньше торчала труба, и отличный вид на фруктовый сад, прежде скрытый стенами каменной кладки четырехвековой давности. На их месте лежал ровный слой грязи. Не столько на то похоже, как смотришь на труп, сколько на то, как смотришь на место, где покойник зарыт, подумалось ей.

Сердце ее треснуло и дало течь. Это вам за меня.

Она послала Клаусу машину куда лучше, чем ее собственная. На этот раз, когда она позвонила ему, его тон выдавал, что ситуация его забавляет.

– Работа выполнена, – сказал он, – но не без криков и ярости. Не без моря слез. Боюсь, в ближайшее время вам не стоит показываться в том городке.

– Тоже мне новость! – сказала она.

Сказала легко, да. И все же прежние чувства в ней шевельнулись.

18

«Ты патологический правдолюб», – сказал ей однажды Лотто. Она рассмеялась и согласилась, что так и есть. Но в тот момент совсем не была уверена, правду говорит или лжет.

Многие пласты ее жизни были мужем не познаны. То, что она держала под спудом, аккуратно уравновешивалось тем, что она делала. Тем не менее есть ложь, явленная в словах, и ложь, явленная умолчанием, и Матильда лгала Лотто только в том, о чем никогда не рассказывала.

Например, она никогда не признавалась ему, что ее нимало не тяготило то, что именно ей приходилось обеспечивать их семью на протяжении всего долгого десятилетия после выпуска из университета, даже бедность не тяготила, даже то, что она экономила на обедах, а ужинали они рисом с бобами, даже то, как приходилось ухищряться, чтобы оплатить самые неотложные долги, даже то, что она брала деньги у младшей сестры Лотто, которая дарила их, потому что была из немногих по-настоящему добрых душ в этом мире. Благодарность, которую он испытывал к Матильде за то, что, по его мнению, стоило ей больших жертв, делала его перед ней должником.

Тяготило ее, однако же, то, о чем она тоже ни разу не проговорилась: ей хотелось, чтобы муж лучше справлялся с тем, что он выбрал своей профессией.

Все это стояние в очереди под дождем. Войти, произнести монолог и выйти. Вернуться домой и сидеть у телефона, который звонил, а работы не было. Он мрачнел, пил, зазывал гостей. Толстел, лысел, растрачивал обаяние. И так год за годом.

В последнюю их зиму в полуподвальной квартире она выкрасила золотом потолок, чтобы инсценировать солнечный свет, подбодрить себя, набраться смелости, усадить Лотто рядом и выложить ему, мягко, всю правду-матку: хотя она в него верит, возможно, он надумает найти ту стезю, в которую тоже поверит. Погоня за актерским успехом ведет в никуда.

Но прежде, чем она собралась с духом, наступил канун Нового года. Он, как обычно, напился, но вместо того, чтобы завалиться спать, доведенный до белого каления, написал то, что лежало у него на сердце десятилетиями. Рано утром проснувшись, она увидела открытым его ноут и в приступе ревности, которую обычно старательно подавляла, подумала, что он провел ночь, треплясь в мессенджере с какой-нибудь блондинистой аватаркой отчаявшейся шестнадцатилетней маргиналки. Она взяла ноутбук, чтобы прочесть, что он там ей писал. И изумилась, увидев, что это пьеса и что в ней есть что-то от чуда.

Спряталась с ноутом в чулан при спальне и лихорадочно взялась за работу. Отредактировала, сократила, подчистила диалоги, поменяла местами сцены. Он не помнил, что написал, когда проснулся. Она легко выдала ему результат как полностью его собственный.

Через пару месяцев «Источники» были завершены. Отполированы. Матильда снова и снова перечитывала пьесу ночью в чулане, пока Лотто спал, и знала, что это хорошо.

Но несмотря на то, что пьеса была замечательная и впоследствии переменила их жизнь, никто не хотел хотя бы ее прочесть. Лотто разослал ее по продюсерам и директорам театров. Взять переплетенные экземпляры они взяли, но ни один не перезвонил. И Матильда с горечью наблюдала, как возродившийся огонек в глазах мужа вновь гаснет. Это было похоже на медленную смерть при очистке раны неустанным кровопусканием.

Идею подсказало ей одно из посланий Антуанетты с короткой, вырванной из журнала статьей о Хане ван Мегерене, фальсификаторе произведений искусства, сумевшем внушить миру, что его собственные бледные полотна – суть работы Вермеера, хотя у каждого Иисуса, которого он изобразил, лицо самого поддельщика. Антуанетта обвела рентгеновский снимок подделки, на которой сквозь призрачное круглое лицо девушки можно разглядеть тот скучный холст семнадцатого века, поверх которого Мегерен писал: двор фермы, утки и лейки. «Фальшивка по дрянной основе. Кого-то мне это напоминает», – приписала Антуанетта.

Как-то на выходных, когда Лотто с Сэмюэлом и Чолли выбрались пожить в палатке в Адирондакских горах – этот отдых Матильда спланировала, чтобы Лотто не путался под ногами, – она отправилась в библиотеку, и там, в одной толстой книге, нашла нужную ей картинку. На переднем плане – великолепная белая лошадь, на которой верхом господин в синей мантии, множество голов других лошадей, на фоне неба – дивное здание на холме. Ян ван Эйк, много лет назад, в колледже, узнала она имя художника, и когда увидела этот слайд во время занятия, у нее замерло сердце.

И подумать только, что она держала его в руках в крошечной комнатке под лестницей в доме дяди. Она помнила запах: старое дерево, льняное масло, века.

«Украдена в 1934 году, – сказал профессор, – одна из панелей составного алтаря. Считается, что много лет назад ее уничтожили». Он перешел к следующему из бесследно пропавших шедевров, но она ничего не видела, у нее перед глазами плыло.

В библиотеке она оплатила цветную ксерокопию и напечатала письмо. Никакого приветствия. Mon oncle[35], начиналось оно.

Письмо и ксерокопию она отправила почтой.

Неделю спустя она взбивала соус песто к спагетти, а Лотто сидел на диване, пытаясь вникнуть во «Фрагменты речи влюбленного» Барта, взгляд у него был рассеянный, он дышал ртом.

Ответил на звонок телефона. Послушал. Вскочил на ноги. Ахнул:

– Боже мой, да! Да, сэр. Да, сэр. Да. Конечно. Счастлив безмерно. Завтра в девять. О, спасибо. Благодарю вас.

Она повернулась к нему. От ложки в ее руке шел пар.

– Что случилось? – спросила она.

Он побледнел и держался за голову.

– Я даже не… – пробормотал он и увесисто сел.

Она подошла, встала у него между ног, коснулась плеча.

– Звонили из театра «Горизонты драматургии». Там хотят ставить «Источники». Нашелся какой-то сумасшедший энтузиаст, который все финансирует.

Лотто уткнулся ей лбом в грудь и разрыдался. Она чмокнула его в вихор на затылке, чтобы он не увидел, какое у нее стало лицо. Наверняка свирепо-сосредоточенное.

Когда несколько лет спустя адвокат связался с ней по телефону – они были в театре, Лотто участвовал в подборе актеров для новой пьесы, – она внимательно его выслушала. Дядя, по словам адвоката, погиб [при угоне автомобиля; лом]. Свои деньги он завещал приюту для малоимущих матерей. Однако у него имелась коллекция старинной японской эротики, которую он завещал ей, Орели. «Но я не тот человек, которого вы ищете, – сказала она. – Меня зовут Матильда», – и повесила трубку. Когда книги все-таки доставили на квартиру, она отнесла их в «Стрэнд» букинистам и на то, что ей заплатили, купила Лотто часы, водонепроницаемые даже на глубине в четыреста футов.

В день премьеры «Источников» Матильда стояла с Лотто в темноте.

Бродвей! Начать так грандиозно! Он был ослеплен удачей; она улыбалась, зная, что удача поддельная.

Репетиционный период прошел блестяще; на роль Мириам привлекли обладательницу премии «Тони»: переменчивая, ленивая, вспыльчивая, она была та самая мать. Актеров, которым достались роли Манфреда и Ганса, отца и сына, в тот момент мало кто знал, но лет десять спустя зритель, привлеченный их именами, повалит в кино валом.

Затесалось среди участников и несколько дилетантов, и несколько бесстрашных авангардистов. Но билеты расходились удручающе плохо, и тогда Матильда, тет-а-тет шепотом узнавшая об этом от директора театра, все утро и вторую половину дня провела, названивая по телефону, в результате чего нераспроданные места заполнились их с Лотто друзьями. Публика собралась шумная, и настроение в театре, пока не погас свет в зале, было веселым и дружелюбным. Только Лотто смог бы зазвать в последнюю минуту триста сторонников, движимых единственно добрым к нему отношением. Мало кого так любили, беспримерно и глубоко.

Теперь, в полумраке, она стала свидетелем едва уловимого преображения. Лотто столько нервничал в последнее время, что снова стал высоченным и худосочным парнем, за которого она вышла замуж. Но вот занавес раздвинулся. И по мере того, как появлялись на сцене актеры, Матильда наблюдала – сначала не без усмешки, а потом с жаром на грани благоговения, – как он неслышно, одним ртом, проговаривает реплики, гримасничает за каждого персонажа. Невидимый никому, кроме нее, один играет спектакль.

В той сцене, где Манфред умирал, лицо Лотто подозрительно заблестело. Матильда сочла нужным решить, что все-таки пот, не слезы. Ну, трудно сказать. [Слезы.]

Овации стоя, восемь раз подряд, артистов вызывали снова и снова, и не только из-за огромной любви зрителей к Лотто, но и потому, что пьеса, как волшебством, сложилась в самый момент спектакля. И когда Лотто вышел на поклоны из-за кулис, рев публики донесся до маленького бара в конце квартала, куда те друзья, которых упросили прийти и они пришли, обнаружив, что аншлаг и билетов на спектакль нет, переместились, чтобы отпраздновать там экспромтом.

Сияние не угасало всю ночь, даже после того, как бар закрылся и на улице не оказалось ни одного такси, отчего Матильда и Лотто решили пройтись пешком. Шли, держались за руки и болтали ни о чем, обо всем на свете, а из решеток на тротуаре вырывалась зловонно горячая икота подземки. «Хтонь», – сказал он: выпивка ослабила самоконтроль над фанфаронством, в глубине присущим ему, но она и это все-таки находила милым, как надбавку за сияние славы. Было уже так поздно, что народу на улице почти никого, и на краткий миг показалось, что весь город сейчас только для них.

Ей подумалось обо всем том живом, что кишит прямо под их ногами, а они, люди, идут себе мимо как ни в чем ни бывало.

– А ты знаешь, что общий вес муравьев, обитающих на земле, равен общему весу людей? – спросила она.

Она, никогда не пившая лишнего, сегодня слегка перебрала, это правда; такой камень с ее души снял этот вечер. Когда занавес на сцене закрылся, огромная глыба, преграждавшая им путь в будущее, откатилась в сторонку.

– И они останутся здесь, когда мы уйдем, – сказал он, отхлебнув из фляжки. К тому времени, как они вернутся домой, будет пьян в стельку. – Муравьи, медузы и тараканы. Они станут хозяевами земли.

Она пыталась его отвлечь, Лотто, который так много пил. Бедная его печень. Она представила себе эту печень внутри него – пятнистая крыса, розовая, вся в шрамах.

– Они заслуживают этого больше, чем мы, – сказала она. – Мы слишком разбрасываемся тем, что нам дано.

Он улыбнулся и посмотрел вверх. Там не было звезд, их застил смог.

– А знаешь ли ты, – сказал он, – что тут выяснилось недавно, что только в нашей галактике существуют миллиарды миров, в которых может существовать жизнь? – И похоже изобразил, как вещает по телевизору астроном Карл Саган: – Миллиарды и миллиарды!

У Матильды засаднило в глазах, но она не сумела бы объяснить, почему эта мысль почти до слез ее тронула.

А он видел ее насквозь и понимал. [Он знал ее; да, то, чего он о ней не знал, могло бы потопить океанский лайнер, но он ее знал.]

– Нам здесь одиноко, – сказал он. – Это правда. Но мы не одни.

В туманном пространстве, в котором она очутилась после его смерти, в некоей вечной подземной скорби, она увидела в интернете видео о том, что случится с нашей галактикой через миллиарды лет. Мы танцуем невероятно медленное танго с галактикой Андромеды, обе галактики имеют форму спиралей с вытянутыми руками и, вращаясь, движутся навстречу друг другу. По мере сближения галактики будут набирать скорость, отбрасывая голубые искры, новые звезды, пока не начнут вращаться друг против друга. И тогда обе галактики страстно схватятся за руки и в последний момент закружатся в противоположном направлении, переплетаясь ногами, но так и не соприкоснувшись, пока второй вихрь не превратится в объятие, погружение, поцелуй. И когда они окажутся ближе всего друг к другу, в самом центре событий откроется сверхмассивная черная дыра.

Наутро после славной премьеры, когда солнце светило радостно и дышалось легко, она вышла купить газету и целую коробку выпечки из французской кондитерской: шоколадных пирожных, слоеных пирожков с фруктовой начинкой и круассанов, – и на обратном пути в четыре укуса съела восхитительно миндальное венское печенье. Дома, в уютной норе с золотым потолком, она пошла запить это стаканом воды, а Лотто, со сна растрепанный, сразу стал рыться в газете, и когда она повернулась к нему, его красивое большое лицо стало белым. Он скорчил удивительную гримасу, оттянув нижнюю губу так, что показались нижние зубы, и в кои-то веки – возможно, впервые – утратил дар речи.

– Тихо. – Она стремительно подошла и прочитала через его плечо, а закончив, сказала: – Это не критик. Это мешок дерьма.

– Не выражайся, душа моя, – сказал он, но это выскочило автоматически.

– Нет, серьезно, – сказала Матильда. – Как ее там, Фиби Дельмар? Да у нее всё не по ней. Да она последнюю пьесу Стоппарда обругала. Назвала ее потачкой своим прихотям. Да у нее язык повернулся сказать, что Сюзан Лори-Паркс[36] не прониклась чеховским духом, и это просто безумие, потому что с какой стати Сюзан Лори-Паркс подражать Чехову. Она не ставит себе такой задачи! Быть Сюзан Лори-Паркс и без того достаточно сложно. И это, пожалуй, вернейшая мерка, критик ты или нет, судишь ли ты работу, исходя из нее самой! Она как злобная неудачница-поэтесса, которая сама ничего не добилась и делает себе имя, мешая людей с грязью. Пасквилянтка, и все. Даже не обращай внимания.

– Ну да, – согласился он, но как-то совсем уж вяло.

Встал, потоптался немножко, словно огромный пес, что собирается повалиться в траву и соснуть, а потом пошел в спальню, улегся под одеяло, да так и лежал, безучастно, даже когда Матильда, голая, вползла в спальню на локтях и коленях, у кровати просунулась и скользнула вдоль всего его тела, от кончиков ног и выше, вынырнув головой из-под одеяла у его шеи; но тело его лежало мешком, глаза закрыты, и он не отзывался никак, даже когда она уложила обе его ладони себе на ягодицы, они безвольно сползли с них, так он страдал!

Ага, значит, потребны крайние меры. Матильда рассмеялась про себя; о, как же она любит этого бедолагу!

Вышла в сад, заросший после смерти бедняжки Бетт, сделала несколько телефонных звонков, – и в четыре дня в дверь позвонил Чолли, с Даникой, висящей у него на руке. «Чмоки-чмок!» – прокричала Даника сначала в одно ухо Матильды, потом в другое, присовокупив: «Ненавижу тебя, ты такая хорошенькая!» – и вошли Рэйчел с Элизабет, держась за руки, с одинаковыми татуировками, репками на запястьях, значение которых они, хихикая, разглашать отказались, и Эрни принялся готовить шипучку с терновым джином, и Сэмюэл появился, прижимая к груди своего малыша. Матильда, уломав Лотто обрядиться в красивую синюю рубашку и брюки-хаки, вытащила его к друзьям. И вот каждый, подойдя, обнял его и выразил искреннее восхищение тем, какую распрекрасную пьесу он написал, и Матильда увидела, что к нему возвращается победительность, наливается цветом лицо. Похвалы он глотал так, как бегуны на дистанции заглатывают напитки с электролитами.

К тому времени, как доставили пиццу и Матильда открыла дверь, Лотто был уже так хорош, что взгляд разносчика мигом приковался к нему, а не к ней, хотя она была в леггинсах и полупрозрачном топе. Лотто же стоял посреди комнаты, распялив руки а-ля чудовище, и, выпучивая глаза, живописал, как на него напали в метро, удар пистолетом по затылку и все такое. Излучал уже свой обычный свет. Пошатнулся картинно, пал на колени – и разносчик пиццы наклонился, чтоб разглядеть получше, не обращая внимания на деньги, которые Матильда пыталась ему вручить.

Закрыв дверь, она обнаружила рядом с собой Чолли.

– Всего за час из свиньи в человека, – сказал он. – Ты Чирчи наоборот.

Матильда рассмеялась беззвучно: имя Цирцеи он произнес так, будто та – современная итальянка.

– Ах ты, бестолочь, самоучка! – сказала она. – Не Чирчи, а Цирцея!

Его, похоже, задело, но он, пожав плечами, продолжил:

– Никогда не думал, что такое скажу, но, кажется, ты ему годишься. Вот черт же возьми! – произнес он, теперь уже злобно и имитируя флоридский акцент. – Пустоголовая, ни единого друга, блондинка-фотомодель, хищница, оказалась положительной героиней. Кто б мог сказать? Я-то считал поначалу, что ты сдерешь с него денег и смоешься. Но нет. Лотто точно везунчик. – И уже нормальным своим голосом закончил: – В общем, если он добьется чего-то значительного, то точно благодаря тебе.

И хотя в руках у нее была коробка с горячей пиццей, в комнате повеяло холодком. Глядя Чолли прямо в глаза, Матильда ответила:

– Он и без меня стал бы велик.

Остальные все на диване хохотали над Лотто, и только Рэйчел у кухонной стойки смотрела на Матильду, схвативши себя за локти.

– И тебе не по силам такого наколдовать, ведьма, – возразил Чолли, забрал у нее коробку с пиццей, открыл ее, сложил три ломтя вместе, коробку положил на стеллаж, а сам откусил от ломтей и ухмыльнулся набитым ртом.

Даже в те годы, когда Лотто жил с ощущением, что все у него хорошо и надежно, даже когда он был постоянно востребован, когда все его пьесы публиковались, а количество постановок по всей стране неуклонно росло, одним этим обеспечивая ему безбедную жизнь, даже тогда он был одержим этой Фиби Дельмар.

Когда вышла «Телегония», Лотто было сорок четыре года, и успех был мгновенным, а признание – почти всеобщим. Идею подсказала ему Матильда, а той несколькими годами раньше заронил в голову Чолли, кстати упомянувший «Чирчи».

Это была история о сыне Цирцеи и Одиссея Телегоне, который после того, как Одиссей их оставил, жил с матерью в глухом лесу на острове Эея, охраняемом заколдованными тиграми и свиньями. Когда Телегону пришла пора, как положено всем героям, покинуть родной дом, мать-колдунья Цирцея дала ему с собой копье с отравленным острием из ската-хвостокола. Он приплыл на своем кораблике на Итаку, начал красть скот Одиссея, и когда тот вышел против него с оружием, Телегон ввязался в схватку и отравленным копьем, не узнав в Одиссее отца, ранил его насмерть.

[Телегон женился на Пенелопе, многострадальной жене Одиссея; родной сын Пенелопы и Одиссея, Телемах, в конце концов женился на Цирцее; сводные братья стали друг другу отчимами. В трактовке Матильды, этот миф являл собой рык в поддержку сексуальной привлекательности пожилых женщин.]

Пьеса Лотто помимо того была еще и лукавым намеком на телегонию, концепцию XIX века, суть которой сводилась к тому, что отпрыск может наследовать генетические черты предыдущих любовников матери. У Телегона, по версии Лотто, были свиное рыло, волчьи уши и кожа в полоску, как у тигра: он унаследовал это все от возлюбленных своей матери, которых Цирцея превратила в животных. Следственно, играть его подобало в устрашающей маске, статичность черт которой придавала мощи характеру, в общем, не громогласному. Телемаха, той же шутки ради, также обряжали в маску с двадцатью разными глазами и десятью разными носами и ртами, позаимствованными у многих поклонников Пенелопы той поры, когда Одиссей мотался по Средиземноморью.

Действие пьесы происходило на модном горнолыжном курорте Теллурид, штат Колорадо, в наши дни. Это была шпилька в адрес демократического общества, которое постыдным образом терпит в себе миллиардеров.

– Разве Ланселот Саттеруайт не из богачей? Разве это не лицемерие с его стороны? – вопрошал в антракте некто мужского пола.

– О нет, его лишили наследства за то, что он женился на своей жене. На самом деле, это трагическая история, – отвечала ему, проходя по фойе, особа женского пола.

Из уст в уста этот миф передавался, как вирус. История Матильды и Лотто, эпический роман; его лишили семьи, отвергли, не разрешили вернуться домой во Флориду. Все из-за Матильды. Все из-за его к ней любви.

Боже, как это трогательно, вздыхала Матильда. Просто тошнит. Но ради него она стерпит и не такое.

А потом, примерно через неделю после премьеры, когда билеты были распроданы на два месяца вперед, а Лотто не поспевал отвечать на поздравительные звонки и имейлы, он явился в спальню посреди ночи, и она мгновенно проснулась:

– Ты что, плачешь?

– Плачу? – переспросил он. – Я? Вот еще! Никогда. Я мужчина. Я плеснул бурбоном себе в глаза.

– Лотто, – сказала она.

– То есть я резал на кухне лук. Кто ж не любит рубить лук «видалия» в темноте!

Она села.

– Поделись.

– Фиби Дельмар, – сказал он и протянул ей ноутбук, в тусклом свете которого виднелось его перекошенное лицо.

Матильда прочла и присвистнула.

– Этой женщине лучше быть осторожней, – мрачно сказала она.

– Она имеет право на свое мнение.

– Она-то? Нет. Это единственный отрицательный отзыв на «Телегонию». Она ненормальная.

– Успокойся, – сказал он, но, похоже, сам успокоился от ее гнева. – Возможно, она права. Возможно, меня переоценивают.

Бедный Лотто. Он не выносил раскола.

– Я знаю тебя насквозь, – сказала Матильда. – Я знаю все точки и многоточия в твоих работах, и я была рядом, когда ты их расставлял. И я с большим основанием имею право сказать, с большим, чем кто-либо в мире, с гораздо большим, чем эта надутая критикесса, эта пиявка, которая на собственных писаниях погорит, что ничего ты не переоценен. Ни на йоту не переоценен. Это она переоценена. Ей следовало бы пальцы поотрубать, чтобы она больше никогда ничего не писала.

– Спасибо, что не бранишься, – сказал Лотто.

– И пусть она трахнет себя раскаленными вилами. В свою черную задницу, говнозвезда, – сказала Матильда.

– Ага, – сказал он. – У твоих шуток едкий вкус: они похожи на острый соус[37].

– Постарайся уснуть, – сказала Матильда и поцеловала его. – И просто напиши что-то еще. Что-то еще даже лучше. Твой успех для нее как полынь горькая. Бесит.

– Единственный человек в мире, – печально сказал он, – который меня ненавидит.

Что за жажда всеобщего обожания? Она, Матильда, про себя знала, что не стоит ничьей, абсолютно ничьей любви, а ему хотелось, чтобы его все любили. Все до единого. Она подавила вздох.

– Напиши еще одну пьесу, и, может, она одумается, – сказала она, как всегда ему говорила. И он, как всегда, написал.

19

Матильда решила вернуться к длительным пробежкам по холмам. На два часа, на три.

Случалось, когда Лотто был еще жив и вовсю творил в своем кабинете на чердаке, так что даже в саду было слышно, как он хохочет, так и этак проговаривая на разные голоса реплики своих персонажей, и Матильда быстренько натягивала кроссовки и пускалась бегом только ради того, чтобы не дать себе подняться по лестнице и погреть душу обок с его счастьем, а заставляла себя бежать и бежать, как бы в напоминание о том, что собственное сильное тело – тоже счастье и само по себе привилегия.

Но когда Лотто не стало, горе отравило все ее тело, и после нескольких месяцев вдовства приходилось в дюжине миль от дома остановиться и долго-долго отсиживаться на берегу, потому что, как оказалось, организм перестал работать положенным ему образом. Поднявшись с земли, она могла только ковылять, как старуха. А в тот раз еще и дождь начался, одежда промокла насквозь, волосы облепили лоб и уши. Она медленно приплелась домой.

Но на кухне ее ждала частная сыщица, над раковиной горел свет. Тусклые, бурые, за окном сгущались октябрьские сумерки.

– Я взяла на себя смелость войти, – сказала сыщица. – С минуту назад.

Она была накрашена, в облегающем черном платье, и в таком виде выглядела как немка, элегантная, но лишенная привлекательности. В ушах у нее болтались серьги-восьмерки, при каждом движении головы ходила ходуном бесконечность.

– Ишь ты, – сказала Матильда и принялась стягивать с себя кроссовки, носки, мокрую рубашку. Вытерла волосы Божкиным полотенцем. – Я и не предполагала, что тебе известно, где я живу.

Сыщица отмахнулась:

– Я в своем деле мастак. Ничего, что я налила нам по бокалу вина? Ты и сама выпить захочешь, когда увидишь, что я нарыла насчет твоего дружбана Чолли Уотсона.

Она даже рассмеялась от удовольствия.

Матильда взяла протянутый ей конверт из плотной бумаги, и они вышли на каменный пол веранды, откуда было видно, как водянистое солнце спускается за холодные голубые холмы. Стояли и молча смотрели на закат, пока Матильда совсем не озябла.

– Ты на меня злишься, – сказала сыщица.

– Это моя территория. Я сюда никого не впускаю. Прийти ко мне без спросу – это все равно что напасть, – сдержанно объяснила Матильда.

– Прошу прощения. Не знаю, о чем я думала. Наверное, что между нами что-то такое есть. Но знаешь, я порой так давлю, что пугаю.

– Ты? Да неужели? – Матильда сделала глоток из бокала.

Сыщица улыбнулась, блеснув зубами.

– Погоди, еще минутка, и твоя злость пригаснет. Я нашла кое-что весьма любопытное. Скажем так: твой приятель имеет кучу друзей. И всех сразу. – Показав на конверт, который уже отдала Матильде, она отвернулась.

Матильда вынула фотографии. Как странно вот так видеть тех, кого знаешь тыщу лет. После четырех фотографий ее затрясло, и совсем не от холода. Но она взяла себя в руки и решительно пересмотрела их все.

– Отличная работа, – сказала она. – Но какая же мерзость!

– А уж как досталось недешево! – добавила сыщица. – Я поверила на слово, когда ты сказала, что можно не экономить.

– Так и есть, – кивнула Матильда.

Сыщица придвинулась ближе, вплотную.

– Знаешь, твой дом меня удивил. Он идеальный. Все продумано до деталей. Но такой крошечный для того, у кого так много всего есть! Сплошной свет, плоскости и белые стены. Поразительно. Я очень впечатлена.

– Я живу по-монашески, – сказала Матильда, имея в виду, конечно же, нечто большее, и скрестила на груди руки, в одной вино, а в другой фотографии.

Но это не остановило сыщицу, которая перегнулась через подлокотник и поцеловала Матильду. Губы у нее были мягкие, ищущие, и когда Матильда улыбнулась, но на поцелуй не ответила, сыщица отстранилась, села на место и вздохнула:

– Ладно, извини. Попытка не пытка.

– Не за что тебе извиняться, – сказала Матильда, похлопав ее по плечу. – Но ты все-таки не пугай.

Если нанизать бусинами те вечеринки, на которые Лотто с Матильдой ходили, получишь подобие их брака в миниатюре.

Она улыбалась, глядя на мужа, который вместе с другими джентльменами гонял по пляжу модельки автомобилей. Лотто был как секвойя среди сосен, свет играл на его редеющий шевелюре, его смех разносился над волнами, музыка таинственным образом сочилась с потолка закрытой веранды, где женщины болтали, пили мохито и наблюдали, как там мужчины. Разгар зимы, холодрыга; гостьи кутались в пледы из флиса и притворялись, что им это дело в кайф.

Празднество, о котором сейчас речь, случилось совсем уже под конец, хотя ни Матильда, ни Лотто про то не знали.

Всего-то обед по поводу переезда Чолли и Даники в приморский Хэмптонс. Десять тысяч квадратных футов, экономка, шеф-повар и садовник, все с проживанием. «Как это глупо, – удивлялась Матильда, – у нас друзья – идиоты». И позже, в машине, они с Лотто потешались над этаким расточительством, подобным тому, в котором сам Лотто рос, пока не уснул навеки его отец, над транжирством, за которым, так они оба считали, крылось просто крикливое чванство.

После смерти Антуанетты они с Лотто могли позволить себе поместье в десять раз больше. Но Матильда по-прежнему сама убирала и в загородном доме, и в квартире, выносила мусор, чинила унитазы, мыла окна, оплачивала счета. По-прежнему сама готовила и мыла посуду, не выкидывала остатки еды, они все доедали на следующий день.

Отключившись от скромных потребностей своего тела, человек обращается в призрака, не больше.

И сейчас, на веранде, женщины вокруг виделись ей такими фантомами. Кожа на лицах натянута. Откусят три разочка от изысканного творения шеф-повара и объявят, что сыты. Позвякивая платиной и бриллиантами. Одна видимость, а не люди.

Но была среди них одна, которой Матильда не знала, и вот она-то, к счастью, выглядела совершенно обычной. Брюнетка с веснушками, не накрашенная. И платье красивое, но не чересчур. И выражение лица – насмешливое.

Матильда подобралась к ней поближе и сказала вполголоса:

– Еще одно слово про пилатес, и я взорвусь.

Женщина рассмеялась тихонько:

– Дружно делаем планку, пока великий американский корабль идет ко дну.

Они поговорили о книгах: обсудили руководство по эротическому бондажу, замаскированному под роман для подростков, и другой роман, кропотливо составленный из фотографий уличных граффити. Сошлись на том, что в страшно модном вегетарианском ресторане в Трайбеке забавно, конечно, хотя меню, вертящееся вокруг топинамбура, грешит некоторым однообразием, от тарелки к тарелке.

– Возможно, стоит переметнуться от корешков к вершкам. Например, к артишоку, – сказала Матильда.

– Как бы шок от «арти» не был уже позади, – хмыкнула незнакомка.

Они крошечными шажками отходили от остальных, пока не остались вдвоем у лестницы.

– Простите, – сказала Матильда, – но, боюсь, я не расслышала, как вас зовут.

Женщина, обреченно вздохнув, протянула ей руку.

– Фиби Дельмар, – сказала она.

– Фиби Дельмар, – повторила Матильда. – О, боже! Критикесса.

– Именно, – кивнула та.

– Я Матильда Саттеруайт. Мой муж – Ланселот Саттеруайт. Драматург. Вон он. Тот здоровенный придурок с оглушительным смехом, чьи пьесы вы потрошите пятнадцать последних лет.

– Так и знала, – сказала Фиби Дельмар. – Профессиональный риск! Я и бываю на таких сборищах под маркой тетки-ворчуньи. Сюда меня приятель привез. Я знать не знала, что вы тоже приглашены. Иначе ни за что не решилась бы испортить вам день своим присутствием.

Похоже, ей и впрямь стало неловко.

– Я всегда думала, что при встрече вас измордую, – сказала Матильда.

– Спасибо, что не сделали этого, – сказала Фиби.

– Ну, я еще не решила, стоит ли от этого отказаться, – сказала Матильда.

Фиби положила руку ей на плечо.

– Я никогда не хотела причинить боль. Это моя работа. Я серьезно отношусь к вашему мужу. Я хочу, чтобы он вырос, стал лучше, чем есть сейчас. – Ее голос был искренним и ласковым.

– О, ради бога! Вы так говорите, будто он болен, – сказала Матильда.

– Он и болен. Великим американским артистизмусом. Гонкой за экспрессивностью. Все больше! Все громче! Борьба за высшую жердочку в гегемонии. Вам не кажется, это именно что недуг, который поражает мужчин, когда те берутся за искусство в нашей стране? Вот скажите, зачем Лотто сочинил пьесу про войну? Затем, что опус, посвященный войне, всегда более значим, чем опус про чувства, даже если негромкие, бытовые пьесы написаны лучше, умнее и интереснее. Но приз всегда железно получит история про войну. Между тем голос вашего мужа звучит мощнее всего, когда он говорит тихо и внятно.

Она вгляделась в Матильду, сделала шаг назад и пробормотала:

– Все, молчу!

– К столу! – выкрикнула Даника, звякнув в большой медный колокол на крыльце.

Мужчины собрали модели автомобилей, затушили о песок сигары и, закатав до колен брюки хаки, ляжки розовые от холодного ветра, полезли вверх по дюне. Расселись за длинным столом, с буфетной стойки набрав в тарелки горы еды. Обогреватели, замаскированные под кустарник, излучали тепло.

Матильда сидела между Лотто и женой Сэмюэла, которая показывала на своем мобильном снимки их последнего дитяти, пятого отпрыска Сэмюэла.

– Потеряла зуб на детской площадке, мартышка, – говорила она. – Ей всего три.

На другом конце стола Фиби Дельмар молча слушала типа с голосом таким звучным, что обрывки его речей долетали и до Матильды.

– Проблема Бродвея в наши дни в том, что он для туристов… Единственный великий драматург, которого создала Америка, – это Огаст Уилсон… Не ходите в театр. Театр нынче только для снобов или людей из Бойсе, штат Айдахо…

Фиби перехватила ее взгляд, и Матильда рассмеялась, глядя на свой стейк из лосося. Боже, как было бы здорово, если б эта Фиби ей не понравилась. Насколько проще.

– Что за дама, с которой ты разговаривала? – спросил Лотто в машине.

Она улыбнулась ему, поцеловала костяшки его пальцев.

– Я так и не расслышала ее имени, – сказала она.

Когда прошла премьера «Эсхатологии», Фиби Дельмар пьеса понравилась.

Но Лотто жить оставалось лишь шесть недель.

«Я часто говорила, что моя книга будет называться „Как я сидела с женами гениев“. Их было великое множество. Я сидела с женами, которые на самом деле были не жены гениев, которые на самом деле были гении. Я сидела с настоящими женами ненастоящих гениев. Я сидела с женами гениев, почти что гениев, несостоявшихся гениев, короче говоря я часто и подолгу сидела со множеством жен и с женами множества гениев».[38]

Гертруда Стайн написала это от лица своей партнерши, Элис Б. Токлас. Тут Стайн, очевидно, гений, а Элис, по-видимому, жена.

«Я – ничто, – сказала Элис после смерти Гертруды, – я всего лишь воспоминание о ней».

После того как Матильда перекувырнула «мерседес», появился полицейский. Она разомкнула губы, выпустив из рта кровь, для пущего драматизма.

Синие и красные огни мелькали, из-за чего полицейский попеременно выглядел то больным, то здоровым, а потом снова больным. Она увидела себя так, словно его лицо было зеркалом. Бледная, отощалая, с тифозно остриженной головой, с окровавленным подбородком, кровь на шее, кровь потеками на руках.

Она вскинула ладони, которые изранила, перелезая через колючую проволочную загородку, когда решила выйти к дороге.

– Стигматы, – произнесла она, как сумела, без помощи языка, и рассмеялась.

20

Она почти сделала то, что нужно. В то первое, ясное апрельское утро после «Гамлета» в Вассаре, после хитроумно головокружительного столкновения с Лотто, когда любовь уже гудела пчелиным ульем в крови.

Проснулась, когда темнота дрогнула, отступая, и придорожные фонарики за окном угасли. Одета, и безо всяких сигнальных ощущений внизу живота. Значит, она сдержала свое обещание Ариэлю; секса с Лотто у нее не было. Обязательства не нарушены. Она всего лишь спала рядом с этим очумительным парнем. Заглянула под простыню. Он был голый. Да еще как.

Лотто спал, уложив ладони под щеку, и при спящем его уме – бодрствуя, ум все менял – в нем и не было ничего такого особенного. Изрытые шрамами щеки. Волос еще густой, завитками вокруг ушей; ресницы, точеная челюсть. Но в жизни ей не встречался кто-то вровень с ним чистый. Невинный. Искренний. Благородный. Почти в каждом, кто жил на свете, имелась хотя бы крошечная щепочка зла. А в нем – нет: она поняла это, когда увидела его на подоконнике прошлой ночью, когда молния сотрясала мир у него за спиной. Пыл, рвение и глубокая доброта – вот во что вылилась его привилегированность. Так мирно может спать тот, кто родился мужчиной, богатым, белым, американцем – и в благословенные времена, когда войны, если гремят, то далеко от дома. Мальчику с рождения внушали, что он вправе делать все, что захочет. Только и нужно, что приложить старание. Ты можешь ошибаться снова и снова, мы подождем, когда ты пойдешь верной дорожкой.

Уж ей-то, Матильде, на такое впору бы возмутиться, вознегодовать. Но она не могла отыскать в себе ни капли неудовольствия. Напротив, хотелось прижаться к нему, чтобы прекрасная его чистота запечатлелась на ней.

Но в ее ушах прозвучал голос, который она пыталась заглушить все эти годы. Голос строго велел ей уйти. Не привязываться к нему. К послушанию ее так и не приучили, но она подумала, что вот он сейчас проснется, а она здесь, и каким же непоправимым будет ущерб! – и подчинилась: оделась и убежала.

Подняла воротник куртки повыше, чтобы никто не заметил ее печали, хотя на улице было еще темно.

В путанице непарадных и тускло освещенных городских улиц пряталась закусочная, к которой многие студенты Вассара и близко бы не подошли. Потому-то ей там и нравилось. А еще нравились жир и вонь, повар, по виду сущий убийца, который швырял на сковородку картофельные оладьи так, словно их ненавидел, и официантка, похоже, страдавшая невротической кривобокостью: ее конский хвост всегда сползал к уху, а принимая заказ, один глаз она вечно устремляла на потолок. Ногти на одной руке у нее были длинные, а на другой – короткие, с красным лаком.

Матильда заняла кабинку, где обычно сидела, уткнулась в меню и убрала улыбку с лица, и официантка, ни слова не молвив, поставила перед ней черный кофе и ржаной тост – и еще подложила льняной носовой платок с синей вышивкой, словно предвидя, что вот-вот потекут слезы. Что ж. Может, и потекли бы, хотя Матильда не плакала с тех пор, как была еще Орели. Официантка подмигнула ей одной стороной лица и вернулась к радио, по которому истекал желчью какой-то шок-диск-жокей, невнятно суля беспредел и погибель.

Матильда знала, как сложится ее жизнь, если она даст ей шанс. Знала уже, что они с Лотто поженятся, если она заронит эту мысль ему в голову. Вопрос состоял в том, не снять ли его с крючка. Практически кто угодно для него правильней, чем она.

Она смотрела, как официантка тянется над плечом повара-убийцы, чтобы взять кружку с полки под стойкой. Как кладет ему руки на бедра, как он втыкается в нее задом, этакая шуточка для своих, бедренный поцелуй.

Расплатилась, не прикоснувшись ни к кофе, ни к тосту. Оставила многовато на чай. А потом встала, прошлась по городу, заглянула в кафе «Аврора» купить канноли и кофе, и оказалась в комнате Лотто с двумя таблетками аспирина, стаканом воды и едой, когда его ресницы затрепетали, он вырвался из своих грез – где единороги, лепреконы и веселые лесные вакханки – и увидел, что она сидит рядом.

– О! – выдохнул он. – А я думал, не может быть, чтобы ты настоящая. Я думал, что ты – лучший сон в моей жизни.

– Я не сон, – сказала она. – Я настоящая. Я здесь.

Он взял ее за руку и улегся щекой ей на ладонь.

– Кажется, я умираю, – прошептал он.

– Это просто похмелье. И мы все рождены, чтобы умереть, – сказала она, и он рассмеялся, а она держала на ладони его теплую шершавую щеку и знала, что навеки связала себя с ним.

Не стоило. Она это знала. Но любовь к нему была новой, а любовь к себе – старой, и кроме нее самой у нее давно, очень давно никого не было. Она устала в одиночку противостоять миру. Он явился как раз вовремя, ее спасательный круг, хотя для него было бы лучше жениться на мягкой, благочестивой женщине, о которой, как ей вскоре станет известно, мечтала его собственная мамаша. Вот Бриджет пришлась бы всем ко двору. А Матильда сроду не была ни мягкой, ни благочестивой. Но она поклялась, что он никогда не узнает о масштабах таящейся в ней тьмы, что никогда она не покажет ему то зло, которое в ней живет, что в его глазах она воплотит собой только великую любовь, только свет. И хотелось верить, что всю их совместную жизнь оно именно так и было.

– Может, съездим после выпуска во Флориду? – уткнувшись ей в затылок, предложил Лотто.

Это было сразу после женитьбы. Может, несколько дней спустя. Она вспомнила телефонный разговор с Антуанеттой и взятку, которой та ее соблазняла. Миллион долларов. Ради бога. На мгновение она задумалась, не рассказать ли ему про звонок, но потом представила, как это его ранит, и поняла, что не сможет. Нет, она его пощадит. Уж пусть лучше он верит, что мать наказывает его, чем считает мать тупо жестокой.

Квартирка Матильды, расположенная над антикварным магазином, где продавалось всякое в колониальном стиле, в свете уличных фонарей казалась замысловато вытянутой.

– Я не был дома с пятнадцати лет. Я хочу там тобой похвастаться. И хочу показать тебе те места, где я был малолетним преступником, – сказал он, понизив голос.

– Еще какой ты преступник, – бормотала она и целовала его так долго, что он про все позабыл.

– Детка, – сказал он в другой раз, когда, опрокинув стакан воды, босой ногой елозил бумажным полотенцем по дубовому полу в их новенькой, «под розами» квартире в Гринич-Виллидж, которая сверкала свежим ремонтом и по-прежнему обходилась без мебели. – Я тут подумал, может, съездим на выходные и навестим Салли с мамой на пляже. Славно было бы посмотреть, как ты подзагоришь и как выглядит то, что не подзагорело.

– Непременно, – сказала Матильда. – Но давай подождем, когда ты получишь свою первую большую роль. Ты же хочешь вернуться туда победителем? И к тому ж, спасибо твоей мамочке, у нас ни гроша. – И когда он с сомнением на нее посмотрел, подошла ближе, скользнула рукой за пояс, ниже и прошептала: – Если вернешься с приличной ролью за поясом, ты будешь хозяином положения. Первым петухом на деревне.

Он посмотрел на нее сверху вниз и прокукарекал.

И еще как-то раз было:

– Похоже, у меня сезонное аффективное расстройство, – проворчал он, глядя, как мокрый снег окрашивает улицу в цвет олова, и дрожа от сквозняка, дующего из окон, начинающихся от тротуара. – А давай рванем домой на Рождество, погреем кости на солнышке?

– Ох, Лотто, – отозвалась Матильда. – На что? Я только что купила продуктов на неделю на тридцать три доллара и горсть четвертаков. – И глаза у нее повлажнели.

– Салли заплатит, – пожал он плечами. – Три секунды на телефоне, и все дела.

– Да, конечно, – сказала она. – Но мы слишком горды, чтобы принимать подачки от кого бы то ни было. Верно?

Сказать ему, что звонила Салли только на прошлой неделе и что та оплатила аренду за два месяца плюс телефонные счета, она не сочла нужным.

Лотто передернуло.

– Верно, – с грустью сказал он, глядя на отражение своей помрачневшей физиономии. – Мы очень гордые, мы слишком гордые, разве не так?

И еще раз:

– Поверить не могу, – сказал Лотто, выходя из спальни и все еще держа в руке телефон, по которому еженедельно получал последние новости от матери и от Салли, – мы женаты уже два года, а ты ни разу не видела мою мать. Это бред какой-то!

– Самый натуральный, – подтвердила Матильда.

Она еще не оправилась от послания, которое Антуанетта прислала на адрес галереи. На этот раз никаких слов. Всего лишь картинка, вырванная из глянцевого журнала. Андреа Челести, «Наказание Ииуем царицы Иезавель»: даму, выброшенную из окна, рвут на части собаки. Матильда открыла конверт и, не веря себе, рассмеялась; Ариэль, заглянув ей через плечо, рассудил: «Это… О, это не в нашем вкусе».

Она вспомнила это послание и коснулась платка, которым прикрывала волосы, недавно подстриженные клинышком и выкрашенные в ядреный оранжевый цвет. В тот момент она вешала на стену картину, которую вытащила из мусорного контейнера при галерее; полотно в волнующе синих тонах, которое будет беречь все оставшиеся ей дни, даже когда любовь и телесный голод останутся далеко позади.

Обернувшись на Лотто, она сказала:

– Но я не уверена, что она захочет встречаться со мной, любимый. Она до сих пор так злится, что ты женился на мне, что ни разу не навестила нас.

Он подхватил ее и прижал спиной к двери. Она обняла его ногами за талию.

– Она смягчится. Дай ей время.

Так был прост ее муженек, так открыт! Он считал, что, если сумеет доказать матери, насколько правильным было его решение жениться на Матильде, все сразу придет в порядок. Но, боже мой, как же они нуждались в деньгах!

– У меня никогда не было мамы, – сказала она. – И сердце разрывается от того, что она не хочет меня знать, меня, свою новую дочь. Когда вы в последний раз виделись? На втором курсе университета? Почему она не может навестить нас? Ксенофобия – это та еще штука.

– Агорафобия, – сказал он. – Это и вправду болезнь, Матильда.

– Именно это я и имела в виду, – сказала она. [Она, которая всегда говорила то, что имела в виду.]

И еще раз, и снова:

– Мама сказала, что будет рада прислать нам билеты на Четвертое июля в этом году, если мы захотим вместе отпраздновать.

– О, Лотто, я бы хотела, – сказала Матильда, откладывая кисть и хмуро глядя на стену необычного зеленовато-синего цвета. – Но ты же знаешь, у нас в галерее грандиозная выставка, которая займет все мое время. Впрочем, ты можешь поехать один. Вперед! И не бери меня в голову.

– Без тебя? – спросил он. – Но весь смысл в том, чтобы она тебя разглядела и полюбила.

– Тогда – в следующий раз, – сказала она.

Взяла кисть, нежно мазнула его краской по носу и рассмеялась, когда он стал тыкаться в ее голый живот, оставляя все более блеклые следы по белому фону.

Так оно и шло. У него вечно не было денег, а если вдруг были, то предстоял спектакль, а когда у него не было выступлений, ей приходилось в поте лица трудиться над очередным грандиозным проектом, и нет, ведь на выходные приедет в гости его сестра, и они должны пойти на ту вечеринку, помнишь, на которую уже согласились пойти, и разве не будет проще, если Антуанетта сама приедет их навестить? Ведь, согласись, у нее полно денег и нет никакой работы, и раз уж она так отчаянно хочет их повидать, что мешает ей просто сесть в самолет, а? Ведь они так заняты, каждая минута до отказа забита, а выходные – как раз то драгоценное время, которое они могут потратить, вспоминая, зачем вообще поженились! И потом, не похоже, чтобы мать прикладывала хоть малейшее усилие, чтобы повидать сына, серьезно, ведь она не явилась даже на его выпускной в колледже! Не была ни на одной из премьер, и вообще ни на одном из спектаклей по его пьесам. Пьесам. Которые. Он. Сам. Сочинил. Ну как это, ради всего святого?! Не говоря уж о том, что она так и не видела их первую квартирку в полуподвале в Гринич-Виллидж, и эту вот так и не видела, в доме без лифта, и ни единого разу не побывала в их деревенском домике в вишневом саду, Матильдиной радости, домике, который она своими собственными руками подняла из руин. Да, конечно, агорафобия – это страшное дело, но Антуанетта, ко всему остальному, еще и ни разу не снизошла поговорить с Матильдой по телефону. А подарки на дни рождения и Рождество посылает ей явно Салли. Неужели Лотто не понимает, как это ранит? Не знавшая материнской любви Матильда и тут отвергнута; как больно ей сознавать, что мать мужчины, которого она больше жизни любит, не принимает ее!

Лотто мог бы поехать один. Абсолютно. Хотя их бытом всегда распоряжалась она; сам он ни разу ни билет на самолет не купил, ни машину не взял напрокат. Но, конечно, имелась и причина похуже, почерней, от которой он отшатывался всякий раз, на нее наткнувшись, – затаенная ярость, которую он игнорировал так долго, что теперь она стала слишком огромна, чтобы взять ее в толк.

Необходимость в этом отпала, когда они купили Антуанетте компьютер, и воскресные разговоры по телефону перешли на видео. Антуанетта, не покидая дома, научилась запустить свое бледное лицо так, что оно воздушным шариком витало в затемненной комнате. В течение десяти лет каждое воскресенье Лотто становился мальчиком со звонкой и отчетливой речью, каким, должно быть, и был в детстве. Это Матильде приходилось выматываться из дому, когда поступил звонок.

Однажды во время видеочата он вышел из комнаты, чтобы что-то матери показать, поделиться рецензией или статьей, и тут Матильда, о том не подозревая, вернулась с пробежки, в спортивном лифе, лоснящаяся от пота. Заправив мокрые волосы за уши, она достала поролоновый коврик, легла на бок, спиной к компьютеру, и принялась выполнять упражнения на растяжку мышц после тренировки, раскачивалась взад-вперед, пока не расслабится подвздошно-большеберцовый тракт. И только повернувшись на другой бок, она заметила, что Антуанетта смотрит с экрана, так близко к камере, что ее лоб казался огромным, а подбородок острым углом, красная полоска губной помады, пальцы в волосах, да так пристально смотрит, что Матильда просто окаменела. Мимо по грунтовой дороге прогрохотал и удалился, убавив звук, трактор. И только под топот Лотто, спускающегося по лестнице, она вскочила и вышла, услышав из холла, как он сказал: «Мувва! Губная помада! Ты прихорошилась ради меня?» – как мать ответила сладеньким голоском: «Ах, ты хочешь сказать, что я не всегда хорошенькая?» – и как Лотто рассмеялся, а Матильда на неверных ногах выбралась в сад.

Дальше:

– Ох, милый, не плачь, конечно, мы навестим Антуанетту, она серьезно больна, у нее диабет, еще бы, с таким-то весом, не меньше четырехсот фунтов, только и может теперь что доковылять от кровати к дивану. Мы должны. Безусловно, должны. Мы обязательно это сделаем.

[И на этот раз Матильда была искренна.]

Однако, прежде чем она успела что-нибудь предпринять, Антуанетта, совсем, видно, плохая, позвонила Матильде посреди ночи, и голос ее был едва слышен.

– Прошу тебя, – проговорила она – Позволь мне увидеть моего сына. Отпусти Ланселота слетать ко мне.

Капитуляция. Матильда ждала, смакуя момент. Антуанетта вздохнула. И веяли в этом вздохе раздражение и превосходство, так что Матильда, ничего не сказав, повесила трубку.

Лотто, который еще не лег, крикнул сверху, из своего кабинета:

– Кто звонил?

И Матильда ответила снизу:

– Ошиблись номером.

– Так поздно? – воскликнул он. – Вот ведь люди!

Ошиблись номером. Она налила себе бурбона. Выпила, глядя в зеркало в ванной, как румянец сходит с лица, как горят от злобы глаза, сплошной зрачок.

Но затем ее охватило странное чувство, будто чья-то рука влезла внутрь и схватила за легкие. Сжала.

– Что я творю? – спросила она вслух.

Завтра. Она позвонит Антуанетте и скажет, что, конечно, Лотто приедет. В конце концов, он ее единственный сын. Завтра. Сегодня уже поздно, а утром позвонит первым делом. Ну, первым после восьмидесятимильной велосипедной прогулки. Лотто будет спать, пока она не вернется домой.

Выспавшись, она вышла из дому, когда ночь заголубела рассветом. В утреннем тумане по шею – заплыв на вершину картинно прекрасных холмов, прохладная морось, солнце, выжигающее влагу. Но она позабыла взять с собой воду. Пришлось вернуться, проехав всего двадцать миль. Проселочной дорожкой скольжение вниз к белому домику.

Она вошла, щелкнув замком. Лотто сидел на пороге в дверном проеме, держась руками за голову. Он посмотрел на нее снизу вверх, бледный, растерянный.

– Моя мама умерла, – сказал с сухими глазами и плакать не мог еще с час.

– Ох, нет, – выдохнула Матильда. Антуанетта и смерть, в ее разумении, – это несовместимо. [Таким огромным, бессмертным было то, что творилось меж ними.]

Она подошла к мужу, он приник лицом к ее потному боку, а она руками вжала в себя его голову. Вот тут горе и ей дало о себе знать, отдавшись нежданно резкой болью в висках. С кем же ей бороться теперь? Все пошло не так, как хотелось, пошло вкось.

Еще студенткой, Матильда однажды съездила с Ариэлем в Милуоки.

У него там были дела, а она в выходные целиком принадлежала ему, он мог распоряжаться ею как вздумается. Большую часть дня она проводила, дрожа от холода у окна своего номера в гостинице типа «ночлег и завтрак». Внизу: начищенная медь, тарелки с булочками, стены, густо увешанные портретами старых дев викторианской эпохи, и администраторша, красноречиво раздувающая ноздри в адрес Матильды. За окном: ночью намело снега по пояс. Снегоуборочные машины сгребали снег с проезжей части, наваливая его монбланами вдоль тротуара. В обилии нетронутой белизны крылось что-то глубоко успокаивающее.

Матильда смотрела в окно, как по улице идет девочка в зимнем комбинезоне, красном с фиолетовыми лампасами. В варежках, а шапочка великовата, сползает ей на глаза. Ей, видно, надо было перейти улицу, а снежные преграды мешали. Сбитая с толку, она металась, кружила. Полезла взбираться на снежный холм, который перекрывал ей путь. Но не хватало силенок, на полпути она соскальзывала вниз. Лезла снова и снова, силясь поглубже воткнуть носки сапожек в сугроб. Матильда каждый раз затаивала дыхание и вздыхала, когда девочка скатывалась. Прямо как таракан в винном бокале, когда пытается выкарабкаться по гладким стенкам.

А потом, переведя взгляд на дома напротив, на длинный, занимающий целый квартал кирпичный жилой комплекс в стиле 1920-х годов, Матильда увидела в трех окнах трех женщин, следивших за бореньями девочки.

Матильда к женщинам присмотрелась. Одна из них, раскрасневшаяся, похоже, от секса, через обнаженное плечо, смеясь, говорила что-то кому-то еще в комнате. Другая, пожилая, прихлебывала чай. Третья, бледная, изможденная, стояла в окне, скрестив на груди худые руки, поджав губы.

Наконец бедная девочка в очередной раз сползла вниз и осталась лежать, уткнувшись лицом в снег. Матильда не сомневалась, что она плачет.

А когда Матильда вновь подняла глаза, женщина со скрещенными руками сердито смотрела сквозь стекло, холод и снег прямо на нее. Матильда вздрогнула, выдернутая из уверенности, что невидима. Женщина из окна пропала и появилась уже на тротуаре, одетая по-домашнему, в жалком каком-то твиде. Она ринулась напролом в сугроб перед многоквартирным домом, перешла проезжую часть, схватила девочку за варежки и перебросила ее через гору. Перенесла через улицу и на той стороне снова все повторила. Входя в свой дом, мать и дочь были все в белых хлопьях.

Долго еще после того, как они ушли, Матильда думала об этой женщине. Что она представляла себе, глядя, как ее маленькая дочка раз за разом все падает, падает и падает. Что за гнев, недоумевала Матильда, до того искорежил тебе сердце, что ты смотришь, как твое дитя борется с обстоятельствами, терпит неудачу и плачет, смотришь и не рвешься помочь. Впрочем, Матильда всегда знала, что матери – это те, кто тебя бросает. Борись в одиночку. Справляйся как можешь.

Тогда ей явилась мысль, что жизнь имеет форму конуса и прошлое расползается вширь за пределы той точки во времени, когда ты его проживал. И чем дольше живешь, тем шире основание конуса, так что ранка или предательство, в момент их свершения почти незаметные, растягиваются, как точка на шарике, который медленно надувают. Крапинка на худеньком ребенке у взрослого становится грубым, безобразным рубцом, несводимым, с истрепанными краями.

В том окне, за которым жили мать и дочь, зажегся свет. Было видно, что девочка сидит за ноутбуком. Склонив головку. Чуть спустя мать поставила перед ней дымящуюся чашку, и девочка обхватила ее ладошками. Во рту у Матильды возник давно позабытый сладко-соленый привкус горячего молока.

«Может, – подумала Матильда, глядя, как хлопья падают в темноте на опустелую улицу, – может, я неправа». Может, мать смотрела, как дочь терпит неудачу за неудачей, и не трогалась с места, чтобы помочь, исходя из чего-то непостижимого, из чего-то, что Матильда изо всех сил пыталась понять, из чего-то, похожего на безмерную, необъемлемую любовь.

В полночь того дня, когда Матильда сплавила свою собаку в новую жизнь с маленькой, но семьей, проснувшись, она обнаружила себя под безлунным, затянутым облаками небом, а бассейн казался черной смоляной ямой. Все еще в длинном, до полу, саване цвета слоновой кости, она осознала, что кричит и зовет Бога.

– Боже! – кричала она. – Божка!

Но собака не спешила к ней прибегать. Ни звука не раздавалось, все тихо, безвидно и жутковато. Сердце бешено застучало. Она обошла дом, так и взывая: «Боже, Боже!» Во все шкафы заглянула, под все кровати, оглядела кухню и, лишь заметив, что переноска отсутствует, вспомнила, что натворила.

Чужим людям отдала псину, как будто та не кусок ее собственного же тела.

Едва дождалась рассвета. День был всего лишь оранжевым мазком по темноте, когда она постучалась в дверь двухуровневого дома посреди покатого поля. Открыл муж, прижал палец к губам и босиком вышел. Сунулся внутрь, присвистнул, и Божка вылетела за дверь с лиловым бантом на шее, повизгивая, постанывая, передними лапами царапая Матильдины ноги. Она присела на корточки, прижалась к собаке лицом, надолго, а потом подняла глаза на мужчину.

– Простите, – сказала Матильда. – Передайте детям, пожалуйста, что мне страшно жаль.

– Не извиняйтесь, – ответил он. – У вас горе. Если бы моя жена умерла, я бы так и совсем спалил дом дотла.

– Это следующее по списку, – сказала она, и он хмыкнул, но без улыбки.

Сходил за переноской и за игрушками, отнес все это в машину, и в последний раз появился уже с женой, которая шла на цыпочках по заиндевелой траве, держа в руках что-то дымящееся. Жена не то чтобы улыбалась или не улыбалась, просто выглядела очень усталой, и волосы у нее были не прибраны. Она сунула в окно черничные маффины, наклонилась и кинула:

– Уж и не знаю, отшлепать вас или расцеловать.

– Со мной всегда так, – отозвалась Матильда.

Женщина развернулась и зашагала прочь. Матильда смотрела ей вслед, обжигая руки о сотейник. Потом перевела взгляд на зеркало, в котором виднелась лисья мордочка Божки на заднем сиденье, вгляделась в глаза-миндалины и попросила:

– Все от меня уходят, а ты не смей.

Собака зевнула, показав острые зубы и влажный язык.

В последний их год вместе, хотя Матильда помалкивала, Ариэль, должно быть, чувствовал, что она набралась сил. Контракт подходил к концу. Перед ней открывался мир, такой просторный, что страшно, голова кругом. И она еще совсем молода.

Она придумала уже, как устроится после колледжа, после Ариэля. Поселится в комнате с высокими потолками, со стенами цвета слоновой кости, со светлым полом. Носить будет все черное, начнет работать с людьми, заведет друзей. Ведь на самом деле друзей у нее никогда не было. Она даже не знала, о чем с ними говорить. Каждый вечер будет ходить куда-нибудь ужинать. А выходные проводить в одиночестве, в ванной, с книгой и бутылкой вина. Будет счастливо стареть себе понемногу, среди людей, если хочется, но в целом – одна.

И уж, по меньшей мере, переспит с кем-нибудь своего возраста. С кем-нибудь, кто будет смотреть ей в лицо.

В марте, незадолго до встречи с Лотто, который раскрасил ей мир, она вошла в квартиру Ариэля, и оказалось, что он ее уже ждет. Настороженно поставила сумку. Он сидел на диване застыло, не шевелясь.

– Что хочешь на ужин? – спросил он.

Матильда, со вчерашнего вечера ни крошки во рту, была голодна.

– Суши, – опрометчиво сказала она. Опрометчиво, потому что больше – никогда в жизни.

Когда пришел курьер, Ариэль заставил ее, голую, открыть дверь и расплатиться. Курьер едва мог дышать, на нее глядя.

Ариэль открыл упаковку из пенопласта, разбавил соевый соус васаби, взял ломтик нигири и обмакнул его в смесь. Положил этот ломтик на плиточный пол в кухне. Пол был стерильно чист, как и все вокруг Ариэля.

– На четвереньки, – улыбнулся он во все зубы. – Ползи.

– Без рук, – приказал он. – Зубами.

– А теперь вылижи, где испачкала, – сказал он.

Края плитки врезались в ладони и колени. Она ненавидела ту себя, маленькую и жаркую, которая зажглась от того, что попой кверху торчала на четвереньках. Распалилась, грязная дрянь. Поклялась: никогда больше не поползу перед другим мужчиной. [«Боги любят прикалываться над нами», – скажет Матильда позже, когда станет женой.]

– Еще? – спросил Ариэль. Обмакнул кусок и отнес его в конец коридора, ярдов на двадцать дальше. – Ползи! – И хохотнул.

Слово «жена» – wife – коренится в праиндоевропейском weip, что означает «вертеть, скручивать, заворачивать».

Но согласно альтернативной этимологии, wife происходит от праиндоевропейского ghwibh.

Ghwibh означает «половые органы». Или «стыд».

21

Сыщица возникла у продуктового магазина. Закинув покупки в багажник, Матильда скользнула за руль, – и вдруг рядом она, на переднем сиденье, с коробкой для документов на коленях, призывно раскрашенная: дымчатый макияж вокруг глаз и красные губы.

– Господи! – отшатнулась Матильда. – Просила же, не пугай!

Девушка рассмеялась.

– Как же, это моя визитная карточка. – И указала на коробку. – Та-дам! Тут все. Этот чувак не выйдет из федеральной тюрьмы. Когда планируешь взорвать говнюка? Хочу сидеть наготове с попкорном, когда об этом поведают в новостях по кабельному.

– Первый этап – это частные фотографии. Уже через несколько дней, – сказала Матильда. – На приеме по случаю дня рожденья, на который меня уже пригласили. Пусть помучается перед вторым этапом.

Она завела машину и отвезла сыщицу к себе домой.

Это оказалось и не так ново, как ожидала Матильда, и не так забористо. Ей стало грустно, она смотрела на люстру, отмечая, как разливается по телу знакомое тепло; можно было рассчитывать, что у лесбиянки опытности побольше, но, честно, Лотто был лучше. Господи, да во всем он был лучше, чем кто угодно, во всем. Он порушил ей секс. Без него кайф не в кайф. В чем тут, на самом деле, смысл всего? В этой постельной пьеске не могло быть второго акта, просто повторение первого, только персонажи поменялись ролями, и нет захватывающе грязной развязки, да и, правду сказать, совсем она не уверена, нравится ли ей это, соваться лицом в интимные части какой-то девицы. Дала оргазму отполыхать у себя во лбу и улыбнулась сыщице, когда та выбралась из-под простыни.

– Это было… – начала Матильда, но сыщица перебила:

– Нет-нет, я все поняла. Открытым текстом. Ты не по девочкам.

– Да не то чтобы совсем… – сказала Матильда.

– Не свисти, – сказала девица, тряхнув темными волосами, и они разлетелись шляпкой гриба. – Но так даже лучше. Теперь мы сможем дружить.

Матильда села, глядя на девушку, которая застегивала на себе лифчик.

– Не думаю, чтоб у меня была хотя бы одна подруга. Ну, кроме золовки, – сказала она.

– Что, у тебя в друзьях только парни?

Немало прошло времени, прежде чем Матильда смогла сказать «нет». Девушка посмотрела внимательно, склонилась к ней и крепко, по-матерински поцеловала в лоб.

Ей позвонил литагент Лотто. Робким голосом – несколько раз ему уже перепало от нее нежного яду – он намекнул, что пора бы ей снова принять на себя дела.

Она молчала так долго, что он растревожился: «Алло? Алло?»

В глубине души ей хотелось со всеми этими пьесами распрощаться, оставить их позади. Обратиться лицом к неведомому.

Но она, прижав трубку к уху, озиралась вокруг.

Лотто не было в этом доме: ни на его половине кровати, ни в его кабинете на чердаке, ни в одежных шкафах. Не было его и в их первой подвальной квартирке, подойдя к которой пару недель назад, она увидела в створку окна только чужой лиловый диван и мопса, наскакивающего на дверную ручку. Ее муж не свернет больше на подъездную дорожку, хотя она всегда начеку и не перестает прислушиваться. Детей у них нет, в лице ребенка он не сверкнет. Ни ада, ни рая не существует; ей не отыскать его ни на облаке, ни в огненной яме, ни на полях асфоделей, где бродят души тех, кто прожил никчемную жизнь, куда и ее душа попадет, когда тело сдастся. Если Лотто где-то увидишь теперь, то только в его трудах. Он владел этой магией – взять душу и вложить ее всю целиком в другого человека, хотя бы на несколько часов. Каждая из пьес Лотто – это крупинка его, толика, и все вместе они складываются в целое.

Так что она велела агенту прислать ей список того, что ей следует сделать.

Ланселот Саттеруайт не будет забыт. И пьесы его не будут забыты. Частички его, заключенные в то, что он сочинил.

Через восемь месяцев после того, как она овдовела, с точностью почти что до дня, Матильда все еще ощущала, ступая на землю, что та из-под ног уходит. Она выбралась из такси на темную нью-йоркскую улицу. В серебристом платье, новообретенно костлявая, с волосами, выбеленными и стриженными под мальчика, она выглядела воинственной амазонкой. На запястьях звякали колокольцы. Ей хотелось, чтобы они знали: она приближается.

– Ух ты! – воскликнула Даника, когда Матильда вошла, скинула пальто и передала его служанке. – Вдовство точно тебе на пользу. Нет, вы только на нее гляньте!

Даника никогда не была хорошенькой, но сейчас скрывала это под тональным кремом и накачанными ботоксом, подтянутыми йогой мышцами слоем ниже. Плоти на ней было так мало, что разглядишь тонкие ребрышки там, где они на груди сходились. Зато ожерелье на шее тянуло на годовой заработок менеджера среднего звена. Матильда терпеть не могла рубины. Высушенные кровяные тельца, считала она, отполированные до блеска.

– О, – сказала Матильда, – спасибо, – и стерпела имитацию поцелуя.

– Боже, – продолжила Даника, – если б кто дал гарантию, что я буду как ты, когда овдовею, разрешила бы Чолли лопать бекон за завтраком, обедом и ужином!

– Что за ужасы ты говоришь, – сказала Матильда.

Черные глаза Даники увлажнились:

– О, прости. Это я пошутить пыталась. Боже, ну конечно, я дура. Вечно вляпаюсь! Просто перебрала с мартини и совсем ничего не ела, чтобы влезть в это платье. Матильда, прости. Я кретинка. Не плачь.

– Я и не плачу, – сказала Матильда, обошла Данику и взяла из рук Чолли стакан. Залпом выпила джин. Положила на пианино свой подарок для Даники, шарф от «Эрмес», который Антуанетта – то есть Салли, конечно, – несколько лет назад прислала ей на день рождения, все еще в шикарной оранжевой коробке.

– О, как щедро! – воскликнула Даника, чмокнула ее в щеку и направилась к двери поздороваться с другими гостями, бывшим кандидатом в мэры и его лакированной женой.

– Не сердись на нее. Она набралась, – сказал Чолли, который подкрался неслышно, как тать в ночи. Как обычно.

– Да? А бывает, чтобы не набралась? – сказала Матильда.

– Туше. Справедливо, – кивнул Чолли. – Но, видишь ли, ей непросто. Она чувствует себя такой незначительной, пытаясь поспеть за чистопородными светскими львицами. Может, хочешь сходить в дамскую комнату, собраться с духом?

– Мой дух при мне, – сказала Матильда.

– Это так, – сказал Чолли. – Но лицо у тебя, оно… Не знаю, но какое-то странное.

– Ах, это! – сказала Матильда. – Это потому, что я перестала улыбаться. Столько лет на людях всегда с улыбкой! Не знаю, почему я не перестала раньше. Без улыбки гораздо легче.

Похоже, его что-то томило. Он стиснул руки, покраснел, искоса на нее глянул и сказал:

– Я вообще-то удивился, когда ты ответила на наше приглашение, Матильда. После того разговора. После того, что я тебе рассказал. Это свидетельство зрелости. Способность простить. Доброта. Никак не думал, что тебе такое по силам.

– Знаешь, Чолли, я была тогда так зла, – сказала она. – Задушила бы тебя своими шнурками. Забила бы той ложкой для мороженого. Но потом меня озарило, что ты просто мешок дерьма. Лотто никогда бы меня не бросил. Я всей душой это знаю, всем своим телом. Что бы ты ни сделал, ты не смог бы нас разлучить. То, что у нас с ним было, не разрушить ничем. Ты, Чолли, просто мошка малюсенькая, москит. Укус вызывает зуд, но отравить не может. Ты меньше, чем ничто.

Чолли собрался было что-то сказать, но только вздохнул устало.

– Но в любом случае, мы, несмотря ни на что, старые друзья, – сказала она, хлопнув его по плечу. – В жизни не так уж много старых друзей. Я скучала по вам. По вам обоим. Даже по Данике.

Он стоял, потел, на нее глядя, и наконец сказал:

– Ты всегда была слишком добра, Матильда. Мы, никто из нас, тебя не заслуживаем. – И отвернулся, то ли с досадой, то ли растроганный.

Некоторое время она листала роскошно изданный том, озаглавленный «Крылатый Купидон рисуется слепцом», который лежал на журнальном столике. Книга показалась ей странно знакомой, но картинки все сливались в одну, что-то разглядеть у нее не вышло.

Позже, когда все через гостиную направились ужинать, Матильда задержалась там ненадолго, якобы присмотреться к маленькому Рембрандту, которого Чолли только что приобрел. Если Рембрандт в принципе мог написать что-то скучное, это был как раз именно тот случай. Классическая композиция: три человека в полутемной комнате, один капает какое-то снадобье из пузырька, другой сидит, третий что-то вещает. Что ж, никто никогда не уличал Чолли в наличии вкуса.

Матильда вернулась к пианино. Достала из сумочки второй свой подарок, на сей раз в голубой бумаге. Тоненький, размером с конверт. К нему открытка не прилагалась, но этот, она знала точно, переплюнет все остальные дары. Почти художественной силы образ: освещенный стробоскопом голый Чолли в окружении других голышей.

Назавтра после приема по случаю дня рождения Даники, в полдень, Матильда дожидалась звонка. Сидела в столовой, почитывала газету, нежась в пижаме. Сняла трубку, стоило телефону зазвонить, и уже с ухмылкой.

– Она меня бросила! – завопил Чолли. – Ты, гадина, дрянь, сучья морда!

Матильда сняла очки для чтения и водрузила их на голову. Скормила Божке корку от своего блинчика.

– Теперь мои козыри на столе, – сказала она. – И, похоже, моя игра будет подольше твоей. Ведь это еще не все. Ты погоди, увидишь!

– Я тебя убью, – сказал он.

– Не сможешь. Я восемь месяцев как мертва.

И аккуратно повесила трубку.

Она сидела на кухне, блаженствуя. Собака у себя на подстилке, луна в окне. Помидоры с ее огорода, доходившие в красивой синей миске, перезрели и сморщились, источая терпкий земляной дух, еще немного, и загниют. Уже два месяца лежит среди них письмо Ланда, а она его так и не вскрыла, предпочитая гадать, что в нем. Что? Благодарность? Милые непристойности? Приглашение навестить его в городе? Он ей очень понравился. Что-то было в нем этакое, словно бальзам на сердце. И она б навестила, переночевала в его дорогом, несомненно, лофте из необожженного кирпича в модном месте на берегу реки, а на рассвете поехала бы домой, чувствуя себя дурой, конечно, но вообще – прекрасно, и распевала бы за рулем во весь голос какую-нибудь тридцатилетней давности попсу. Снова манкая. Снова молодая.

А сейчас она только вернулась со своей предпоследней встречи с детективом ФБР. У него слюнки потекли от того, что она ему рассказала. Грязные фотографии Чолли произвели свое волшебное действие. [Еще три месяца, и быть Данике разведенкой, безмерно богатой.] Завтра состоится последняя встреча, а сегодня на кухне коробка с документами, которую она передаст низенькому потному агенту с бакенбардами, послужит ей подставкой для ног. Глаз так и притягивало на нее посмотреть, и коробка светилась сквозь темноту, бледно-лунная, как поганка. По ноутбуку – французский фильм. В руке – пузатый бокал с бордо. Матильда умиротворенно вздохнула. Что-то в ней насытилось, присмирело. Она представила, как Чолли падает, летит вниз головой. Представила его жирную рожу на телеэкране, когда в новостях покажут, как его впихивают в полицейскую машину, какой по-детски растерянной она будет.

Раздался звонок в дверь. Она открыла: Рэйчел и Салли. На пороге в двух экземплярах секундно просиял ее муж.

На несколько вздохов позволив себе опереться на их объятия, впервые за долгое время Матильда почувствовала, что тяжесть ее же тела с нее снята.

Откупорила в их честь охлажденное шампанское. [Почему бы, черт побери, нет.]

– Что празднуем? – спросила Рэйчел.

– Это ты мне скажи, – сказала Матильда.

От ее внимания не укрылось, что что у Салли воротничок перекошен, а кольцо на пальце Рэйчел сидит камнем внутрь. Нервы, определенно. Что-то случилось. Но они пока что молчали. Сидели и пили. Рэйчел с ее длинным костлявым лицом в сумерках казалась слепленной из смолы; Салли в шелковом пиджаке и со стильной стрижкой выглядела ухоженной. Интересно, подумала Матильда, как прошло ее мировое турне. Надо полагать, в роскоши: фрукты, вырезанные лебедями, любовники во влажных простынях. За ярлыком «старая дева» скрывалась ослепительная свобода; как Матильда не замечала этого раньше?

Рэйчел поставила свой бокал и наклонилась вперед. Изумруд трижды стукнулся о ее ключицу и тускло блеснул, замерев в воздухе.

Матильда прикрыла глаза:

– Выкладывайте.

Салли достала из сумки толстую папку из крафт-бумаги и положила ее на колени Матильде. Та, поддев уголок указательным пальцем, папку открыла.

От недавних до самых ранних, это была «галерея порока». Большей частью даже и не ее порока, других. От свежака до старья, все снято до смерти Лотто. Зернистая фотография Матильды в бикини на пляже в Таиланде, несостоявшееся расставание. Матильда целует Эрни в щеку на углу улицы. [Полная чушь, даже если бы ее клонило к измене, уж слишком он скользкий.] Матильда, молодая, измученная, сущий скелет, у входа в абортарий. Про дядю – странно глянцевитые страницы, явно стибренные из какого-то секретного досье, с описанием его предполагаемых преступлений по состоянию на 1991 год, – потом, много позже, она прочтет это как авантюрный роман. Наконец, парижская бабушка, лукаво улыбающаяся в камеру, и перечень ее правонарушений, по-французски, как мухами усиженный словечком prostituée наискосок через всю страницу.

Здесь огромные дыры в кружевах ее жизни. И, слава богу, худшее так и осталось дырой. Ариэль. Стерилизация, беспочвенная надежда на детей, которой она позволяла тлеть в Лотто. То, что сделала много лет назад Орели. Весь этот недобор добродетелей, в совокупности приведший к появлению теневой Матильды.

Она напомнила себе, что нужно дышать, и подняла глаза.

– Так вы следили за мной?

– Нет. Это Антуанетта, – сказала Салли, постукивая зубами о край бокала. – Прямо сразу, с начала.

– Столько лет? – сухо изумилась Матильда. – Надо же. Редкая целеустремленность.

Ее кольнуло, что все это время она ярко торчала в Антуанеттиной голове.

– Терпения Мувве было не занимать, – заметила Рэйчел.

Закрыв папку, Матильда постучала ее торцом, чтобы бумаги сложились ровно. Разлила остатки шампанского поровну по бокалам. А когда подняла глаза, Салли и Рэйчел, сначала поразив ее тем, что обе корчили нелепо надутые рожи, рассмеялись.

– Матильда думает, мы собираемся ей навредить, – сказала Салли.

– Милая Матильда! – сказала Рэйчел. – Мы бы не стали.

Салли вздохнула и сверху вниз провела по лицу рукой.

– Не трепещи. Мы оберегали тебя от беды. Дважды Антуанетта пыталась отправить посылки Лотто – первый раз, когда вы поженились, это было про дядю, а второй, когда ты сделала аборт. Да, и потом еще раз, когда ты от него уехала. Но она упускала из виду, что это ведь я отношу письма к почтовому ящику там у нас, в конце подъездной аллеи, и приношу домой то, что пришло.

Рэйчел рассмеялась.

– Завещание, которое она поручила мне заверить у нотариуса, потерялось. По нему доля Лотто отходила фонду по спасению шимпанзе. Бедным обезьянкам, увы, не перепало лишних бананов. – Она пожала плечами. – Но Мувва ведь сама виновата. Плохо знала своих. Не ожидала низкого вероломства от кротких и незлобивых.

Матильда заметила вдруг в окне белое лицо, свое отражение, – но нет, это была сипуха, усевшаяся на низкую ветку вишни.

Она с трудом держала себя в руках. Никак такого не ожидала. Эти женщины! Такая доброта! Их глаза сияли из полутьмы. Они увидели ее, разглядели и знали, какая она. И, непонятно почему, столько зная, тем не менее продолжали ее любить.

– Есть еще кое-что, – выпалила Рэйчел так быстро, что Матильде пришлось сосредоточиться, чтобы понять. – Ты про это не знаешь. Мы тоже не знали, пока не умерла мама. То есть это был натуральный шок. Нам пришлось сначала это переварить, прежде чем что-то предпринимать. А потом мы собирались рассказать об этом Лотто, после того как приведем все в порядок. Но он…

Рэйчел оборвала фразу, и ее лицо сморщилось, как при замедленной съемке. Она молча протянула фотоальбом в обложке из дешевой кордовской кожи. Матильда альбом открыла.

Внутри – в обратном порядке: лицо, поразительно знакомое. Красивое, темноволосое, улыбающееся. С каждой последующей страницей лицо юнело, пока не превратилось в красного, сморщенного младенца, спящего в больничных пеленках.

Свидетельство об усыновлении.

Свидетельство о рождении. Саттеруайт, Роланд, родился 9 июля 1984 года. Мать: Уотсон, Гвендолин, 17 лет. Отец: Саттеруайт, Ланселот, 15 лет.

Альбом вывалился из рук.

[Загадка, которую, мнилось Матильде, она уже разгадала, хранила в себе еще множество скрытых смыслов.]

22

Матильда, по правде сказать, всегда была кулаком. Только с Лотто она была открытой ладонью.

Та же ночь, гниющие помидоры. Аромат духов Салли еще не выветрился, хотя они с Рэйчел, тепленькие, почивают в гостевых комнатах наверху. В окне – ломтик луны. Бутылка вина, кухонный стол, всхрапывает во сне собака. Перед Матильдой – лист белой бумаги, чистый, как детская щечка.

[Напиши это, Матильда. Чтобы лучше понять.]

Флорида, написала она. Лето. 1980-е. Снаружи невыносимо палит зависшее над океаном солнце. Внутри бежевый ковролин. Акустические потолки, будто облепленные попкорном. Оливковая кухня, прихватки с трафаретным рисунком непристойных очертаний Флориды, русалки слева (Уики-Вачи), ракеты справа (мыс Канаверал). Виниловые кресла с откидывающейся спинкой; по телевизору гонят мифы и были, бестиарий новейшей американской жизни. Плавятся в жаркой пещере этого дома двое, мальчик и девочка. Близнецы, им по пятнадцать. Чарльз, кратко Чолли; Гвендолин, кратко Гвенни.

[Даже странно, как легко все это представить. Будто испытанную во сне боль. Жизнь, которую ты воображала себе так долго, что она почти обрела статус воспоминания; детство ребенка из американского среднего класса в восьмидесятых, детство, которого ты была лишена.]

У себя в комнате девочка намазала губы вазелином, дохнула на зеркало, растушевав свое отражение в мутное белое пятно.

Вот вернется домой отец, и она выйдет в розовой пижамке, с буйными кудрями, заплетенными в две косички, и разогреет оставленный для него ужин, курицу и вареные овощи. Зевая и притворяясь сонной. Ее брат, сидя с отцом на кухне, представлял себе метаморфозу в спальне сестры: бледные голые ноги, мини-юбка, зачерненные раскраской глаза. Странное существо, столь отличное от той сестры, которую он знал, прорвется в ночь сквозь окно.

Эти переодевания по ночам – не вопреки страху, а из-за него. Маленькую даже для пятнадцатилетки, ее легко поборол бы любой встречный малец. Что идет вразрез с представлением о себе особы, которая и к матанализу уже подступилась, и призы на научных выставках получила за роботов, которых сама собрала. Темными улицами она шла к круглосуточному магазину, трясясь и остро ощущая нетронутое местечко у себя под юбкой. Прогуляла его по отделам. Фоном – песенка Берта Бакарака; кассирша с пегой от витилиго кожей пялится на нее с открытым ртом. Мужчина в белом комбинезоне наблюдает за ней, стоя в отделе газировки, позвякивает мелочью в кармане. «Мне такой же», – тычет он в жирный, вращающийся в микроволновке хот-дог. Под уличным фонарем, в свете которого вьется злая ночная мошкара, трое парней перекатывают друг другу свои скейтборды. Она их не знает. На вид они старше, почти студенты, хотя вряд ли такие – сальные патлы, мексиканские худи – учатся в колледже.

Она стояла у телефона-автомата, совала палец в отверстие для сброса монет. Сдачи нет, сдачи нет, сдачи нет. Один из них подошел. Ярко-синие глаза под сросшимися бровями.

Это спорный вопрос, сколько времени уходит на обольщение. Чем умней девочка, тем быстрей идет дело. Физическая скороспелость как интеллектуальный акт высокого риска: удовольствие не от удовольствия, а от факта осуществления и отместки – договорам, флейте, всем ожиданиям вообще. Секс как бунт против предначертанного. [Знакомо звучит? Еще бы. Нет на земле более расхожей истории.]

Почти с год длился дурман от прикосновений, пальцами и языком. В темноте вылезала в окно, снова и снова; и своим ходом школа, занятия ораторским мастерством, репетиции оркестра. Под ребрами мало-помалу стало затвердевать, как костенеет резиновый клей на воздухе. Тело знает то, что мозг отвергает. Дурой она не была. В тот год подвезло с модой: толстовки носили огромными, до колен.

В канун Рождества мать вернулась домой поздно. Рождественским утром девочка вышла на кухню во фланелевой ночной рубашке. Мать повернулась к ней, напевая. Увидела свою дочь с выпуклостью на талии, и уронила кекс, которой пекла. Девочку отвезли в некое место. Все к ней были добры. Выскребли ее изнутри, вполголоса. Вышла она оттуда совсем не той, что вошла.

[Чужую жизнь можно сложить по фрагментам. Свет, исходящий от отдельного факта, способен высветить то, что осталось темным. Мозг – штука удивительная; люди рождены, чтобы слагать истории. Осколки сами собой сгребаются вместе и образуют цельное.]

Весной близняшкам исполнилось по шестнадцать. Ее окна и дверь оборудовали новыми запорами. Брат ни с того ни с сего на три дюйма ее перерос и взял манеру таскаться за ней по пятам, как несуразная тень. «Может, в „Монопольку“ сыграем?» – предлагал он, когда она скучными субботними вечерами бродила по комнатам. «Не бери меня в голову», – бросала она. «Я под домашним арестом», – шептала она мальчишкам-скейтбордистам, которые, дожидаясь ее, слонялись у школьных ворот, или подружкам, которых знала с детского сада, и те звали ее вместе смотреть «Темный кристалл», есть попкорн и гофрить волосы. С ней всегда хотели дружить больше, чем с Чолли, но, когда запах секса ее запятнал, у нее остался один только брат. А потом Майкл.

Майкл был красавчик, наполовину японец, высокий, мечтательный, с модной черной прядкой наискосок, закрывающей глаз. На уроках Гвенни тайком представляла, как ее язычок лижет бледную кожу на внутренней стороне его запястья. Он грезил о мальчиках, а Гвенни мечтала о нем. Чолли терпел его скрепя сердце; брат требовал от людей абсолюта: верности, щедрости, того, чего Майкл дать не мог. Но зато он делился марихуаной, и это примиряло с ним Чолли настолько, что он начинал отпускать шутки и улыбаться. Так продолжалось до окончания школы. Мать близнецов выезжала то в Сан-Диего, то в Милуоки, то в Бингемтон; она была разъездной медсестрой и выхаживала младенцев, которые родились еле живыми.

Они познакомились с Лотто. Он был несусветно высокий, с лицом в прыщах и сердцем милого мальчика. Перед ними простиралось все лето: какие хочешь наркотики, пиво, нюхательный клей – все было законной добычей, лишь бы близнецы поспевали домой на ужин. Центром этого кружка была Гвенни; мальчики крутились вокруг, как спутники.

[Совсем короткий период, этот ménage à quatre, союз вчетвером. Всего лишь лето, продлившееся до октября, но как оно все изменило!]

На зубцах старого испанского форта они надышались закисью, которая остается в баллончиках (разумеется, краденых) после того, как взбитые сливки съедены. Внизу сиял Сент-Огастин, кишащий туристами. Майкл, восхитительно гладкое тело, загорал, подергиваясь под магнитофонную музычку. Лотто и Чолли, как обычно, увлеченно беседовали. Море внизу мерцало. Гвенни позарез захотелось, чтобы они все на нее посмотрели. Она встала на руки на краю форта, на гибельной высоте в сорок футов, и принялась делать гимнастику, пока сиськи предательски не перевесили, но все-таки она удержалась. Глядя вниз головой, их лица на фоне синевы, брат в страхе привстал. Она соскочила на ноги и чуть не потеряла сознание, когда кровь отлила от мозга, но все-таки не потеряла, а села. Пульс так громко бухал в ушах, что, не расслышав, что брат там говорит, она просто махнула рукой:

– Охолони на фиг, Чолл. Я знаю, что делаю.

Лотто смеется. Майкл напрягает мышцы пресса, глядя на Лотто. Гвенни смотрит на этот пресс.

В начале октября они всю субботу проторчали на пляже. Их отец, то ли снова решив ей доверять, то ли, верней, доверяя Чолли, которому поручено было держать Гвенни в узде, улетел в Сакраменто, чтобы провести выходные с матерью.

Два свободных дня – как разинутый рот. Они весь день дули пиво на солнце и вырубились, а когда она проснулась, то вся обгорела. Уже был закат, и Лотто затеял строить что-то огромное из песка, четыре фута в высоту, десять футов в длину, указывающее на море. В удивлении она встала и спросила, что бы это могло быть. Он сказал:

– Спиральный причал.

– Из песка? По песку? – спросила она.

Он улыбнулся:

– В том-то и прелесть.

В это мгновение она раскрылась и будто прозрела. Стала больше себя самой. Вгляделась в него и увидела то, чего раньше не видела. Это было что-то особое. Захотелось проникнуть внутрь и понять, что же. Под застенчивостью и юностью – свет. Нежность. Накатило все то же желание вобрать его частичку в себя и сделать, хоть ненадолго, своей.

Вместо этого она стала ему помогать, они все стали, и на исходе утра, когда дело было сделано, сидели молча, кучкой, ежась на холодном ветру, и смотрели, как прилив работу их поглощает. Каким-то образом все, все изменилось. Они разошлись по домам.

Следующий день, воскресенье. Сэндвичи «Рассвет», съеденные над раковиной, как кровью, истекали желтком. Гвенни отсыпалась до трех дня. А когда вышла перекусить, у Чолли лицо было в волдырях от солнца, но он улыбался.

– Я добыл кислоты, – сообщил он.

Другого способа пережить сегодняшнюю тусню в заброшенном доме на болоте не было.

– Супер, – мрачно сказала Гвенни, чувствуя укол страха.

Они снова взяли на пляж бургеры. Откопали в центре спирального причала зарытую вчера вышку спасателя и поставили ее вертикально. Гвенни от наркотика воздержалась, но мальчики приняли.

Странное чувство, возникшее между ней и Лотто, обострилось. Он старался держаться поближе к ней. Чолли взобрался на кресло спасателя и стоял там на фоне звезд, вопя и размахивая кружкой с ромом. «Мы боги!» – кричал он. В тот вечер Гвенни верилось в это. Ее будущее – стать одной из этих звезд, холодной, яркой, неоспоримой. Она совершит что-то такое, что изменит мир. Она это знала. Смеялась, глядела на братца, сияя в свете костра и звезд, а потом Чолли взвизгнул и спрыгнул, надолго зависнув в воздухе, с дряблой шеей, как пеликан, и с неуклюжими лапами. Он приземлился – с хрустом. А потом заорал, и она кинулась к нему и обхватила его голову, а Лотто побежал за машиной своей тетки, и когда он съехал на пляж, Майкл подхватил Чолли под мышки, втащил его на заднее сиденье, сам запрыгнул за руль и уехал – без Гвенни и Лотто.

Брошенные, они смотрели, как задние огни по скату песка взбираются на дорогу.

Без криков Чолли ветер стал слишком шумным.

Она попросила Лотто пойти с ней, чтобы известить отца, и он, конечно же, согласился. [О, милое юное сердце.]

Дома она смыла раскрас, повытащила из себя все штучки для пирсинга, заплела волосы в два хвоста и надела розовый спортивный костюм. Лотто ни разу не видел ее такой простенькой, но от смеха по доброте души удержался. Самолет отца прилетел в семь, и в семь двадцать его машина остановилась под козырьком дома. Он вошел в дверь, излучая ощутимое недовольство: должно быть, выходные они с матерью близнецов провели так себе, брак хрупкий, как стеклышко. Лотто был выше, и не на дюйм, но отец Гвенни заполнил собой всю комнату, и Лотто на шаг отступил.

Разъяренная физия папаши.

– Гвенни, я же тебе говорил, никаких мальчиков в доме! Пусть убирается!

– Папочка, это Лотто, он друг Чолли. Чолли спрыгнул с чего-то и сломал ногу, он в больнице, Лотто секунду назад пришел тебе об этом сказать, потому что связаться мы с тобой не смогли. Прости, – протарахтела Гвенни.

Ее отец перевел взгляд на Лотто.

– Чарльз сломал ногу? – переспросил он.

– Да, сэр, – ответил Лотто.

– Что там? Алкоголь? Наркотики?

– Нет, сэр, – солгал Лотто.

– Гвенни при этом была? – спросил отец.

Она затаила дыхание.

– Нет, сэр, – спокойно сказал Лотто. – Я знаю ее только по школе. Она водится с умными детьми.

Отец посмотрел на них. Кивнул, и пространство, которое он занимал собой в комнате, внезапно ужалось.

– Гвендолин, – распорядился отец, – позвони своей матери. Я поеду в больницу. Спасибо, что сообщил, парень. А теперь – вон.

Она бросила взгляд на Лотто, машина отца вскоре отъехала, а когда Гвенни вышла из парадной двери, она была в самой мини из всех имевшихся у нее мини-юбок, в майке, заканчивающейся чуть ниже сисек, и все лицо в разводах раскраски.

Лотто дожидался ее в азалиях.

– Да пошел он. – Гвенни махнула рукой. – Мы с тобой – на тусню.

– Ну, ты оторва! – с восхищением сказал он.

– Ты даже не представляешь, – сказала она.

Поехали на велосипеде Чолли. Она уселась на руль, а Лотто крутил педали. Черный туннель дороги, заунывная песнь лягушек, от болота разило гнилью. Он остановил велосипед и надел на Гвенни свою толстовку. От толстовки хорошо пахло, видно, ополаскивателем для белья. Кто-то в доме Лотто его любил. Когда пошел склон и они покатили вниз сами собой, Лотто встал на педалях и положил голову ей на плечо, а она прижалась к нему спиной, различив лекарственный запах лосьона от расширенных пор.

Вокруг дома пылали костры и не выключенные автомобильные фары. Народу собралось уже сотни, музыка оглушала. Они стояли, привалясь спинами к занозистой обшивке, и пили пиво – в основном пену. Она чувствовала, что Лотто на нее смотрит, и делала вид, что ничего такого не замечает. Он наклонился к ее уху, будто хотел шепнуть что-то, но вместо этого… он что? Лизнул? Но тут ее словно током ударило, совсем по другому поводу, и она шагнула к костру.

– Что за хрень? – выкрикнула она и с размаху треснула кого-то в плечо.

Майкл, губы в помаде, поднял голову, оторвавшись от незнакомой блондинки.

– О, привет, Гвенни, – сказал он. – Лотто, дружище!

– Что за хрень? – повторила Гвенни. – Ты должен быть с моим братом. С Чолли.

– Ну, нет, – сказал Майкл. – Я смотался оттуда, когда привалил твой папаша. Он у вас – жуть. А эта цыпочка меня сюда подвезла, – сказал он.

– Я Лиззи. По выходным волонтёрю в больнице, – блондинка уткнулась лицом в грудь Майкла.

– Ого, – прошептал Лотто. – Вот молодец!

Гвенни схватила Лотто за руку и потянула в дом. Там горели свечи на подоконниках, фонарики бросали на стены круги света, а тела на матрасах, которые кто-то специально туда припер, блестели голыми задницами, спинами и конечностями. Из разных комнат неслась разная музыка. Она повела его лестницей вверх к окну, которое выходило на крышу веранды.

Там на крыше они сидели в ночной прохладе, слыша, как бухает музыка, но видя только сияние над кострами. Молча выкурили одну на двоих сигаретку, а потом она вытерла лицо и поцеловала его. Они стукнулись зубами. Он стал рассказывать, какая устраивалась тусня в полутьме с поцелуями там, откуда он родом, хрен знает где, хотя она и не ожидала, что он знает, что делать ртом-языком. Но он вообще-то знал.

У Гвенни внутри затеплилось знакомое мление в суставах. Она взяла его руку и прижала к себе, пустив его пальцы под резинку, пусть потрогает, какой влажной она стала. Толкнула его на спину. Села ему на ноги, вынула на воздух его пенис, посмотрела, как он растет, и ввела. И он ахнул от удивления, а потом схватил ее за бедра и вошел, как положено. Она закрыла глаза. Руки Лотто задрали ее футболку, а лифчик спустили, так что грудки выпятились ракетами.

Наступило что-то, раньше неведомое, – офигительная жара, такая жара, будто ты внутри самого солнца. Такой жары в прежние разы никогда не случалось. Он рывком навалился, и Гвенни сразу же ощутила, что он выходит, и, открыв глаза, увидела, как он с перекошенным от ужаса лицом скатывается к краю крыши и падает вниз. Заозиралась вокруг и заметила наконец в окне завесу огня. Кинулась тоже вниз. Ее юбка взметнулась, и то, что Лотто оставил внутри, вытекло на лету.

[Что-то не так в том, что испытываешь возбуждение, вызвав с того света эту девочку и этого парня, чтобы дать им потрахаться.]

В тюрьме она дрожала всю ночь. А когда вернулась домой, мать и отец держались мрачно и непреклонно.

А Лотто исчез. Сначала неделю его не было, потом две, потом месяц, и вот Чолли нашел на своем ночном столике письмо, в котором говорилось, что мать Лотто отправила его, горемыку, на север, в школу-интернат, где учатся только мальчики.

Он пересказал это сестре, но той было уже наплевать. Все тогда, пожарные и полицейские, все видели, как Гвенни и Лотто выставили себя напоказ. Вся школа знала, что она шлюха. Шлюха, и точка. Что тут теперь. Она стала отверженной. Майкл не знал, что и сказать; отвалил, нашел новых друзей. Гвенни перестала разговаривать, совсем.

Но весной, когда ее состояние снова стало не скрыть, близнецы угнали машину соседа. Сам виноват, оставил ключи в замке зажигания.

Они ехали по подъездной дорожке, разглядывая саговые пальмы, заросли травы, жалкую розовую коробку на сваях. Чолли недовольно бурчал. По его-то расчетам семья Лотто была безумно богата, но, похоже, это совсем не так. [Никогда не скажешь наверняка.] Цветки морского бычьего глаза дразнили, сосцами торча в траве.

Они постучались. Дверь открыла миниатюрная женщина сурового вида с сжатыми в нитку губами.

– Ланселота здесь нет, – сообщила она. – Вам пора бы уже это понять.

– Нам нужно поговорить с миссис Саттеруайт, – сказал Чолли, чувствуя руку сестры на своем локте.

– Я, вообще говоря, собралась за продуктами. Но что ж, заходите, – сказала она. – Меня зовут Салли. Я Ланселоту тетка.

Они минут десять уже прождали, попивая чай со льдом и песочным печеньем, когда отворилась дверь и вошла женщина. Высокая, полная, величественная, с волосами, сложно наверченными на макушке. Что-то в ней было воздушное, в кисейных ее одеждах, в жестах, что-то обезоруживающе мягкое.

– Как приятно, – пробормотала она. – Мы не ждали гостей.

Чолли ухмыльнулся в своем кресле, считывая ее мысли и ненавидя то, что прочел. Гвенни, поймав на себе взгляд Антуанетты, покрутила руками, указывая на свой живот. По лицу Антуанетты полыхнуло подобно тому, как бумага вспыхивает огнем. А затем она широко улыбнулась.

– Полагаю, мой сын имеет к этому отношение. Он и вправду любитель девушек. О боже.

Чолли подался вперед, собираясь что-то сказать, но тут из спальни вразвалочку вышла малышка в подгузнике, с волосиками, схваченными в два пучка. Чолли закрыл рот. Посадив девочку к себе на колени, Антуанетта пропела: «Поздоровайся, Рэйчел!» – и помахала близнецам пухлой детской ручкой. Рэйчел жевала другой свой кулачок, не спуская с визитеров встревоженных карих глаз.

– Так чего же вы от меня хотите? – спросила Антуанетта. – Прерывание беременности, знаете ли, отправляет девушку прямиком в ад. Я не стану за это платить.

– Мы хотим справедливости, – сказал Чолли.

– Справедливости? – мягко переспросила Антуанетта. – Мы все хотим справедливости. И мира во всем мире. И чтобы единороги резвились. Что именно ты имеешь в виду, малыш?

– Еще раз назовешь меня малышом, жирная свинья, и я врежу тебе по роже, – сказал он.

– Бранясь, ты добиваешься лишь того, что проявляешь свою духовную нищету, малыш, – сказала она. – Мой сын, благослови Господь его чистое сердце, никогда не ведет себя так вульгарно.

– Пошла ты, сучья морда, – сказал он.

– Дорогой, – очень тихо сказала Антуанетта, положив ладошку на руку Чолли и весьма эффективно заткнув его этим легким прикосновением. – То, что ты борешься за сестру, делает тебе честь. Но если не хочешь, чтобы я откромсала тебе твое мужское достоинство, ты выйдешь сейчас и дождешься сестру в машине. Мы договоримся с ней без тебя.

Чолли побледнел, открыл рот, развел руками, сложил их, а затем вышел за дверь, сел в машину, спустил окно и целый час слушал попсу шестидесятых годов.

Оставшись наедине, Антуанетта и Гвенни вежливо улыбались, глядя на Рэйчел, пока девочка вперевалку не ушла назад в спальню.

– Вот как мы поступим, – сказала Антуанетта, наклонясь к девушке.

Гвенни сообщит брату и родителям, что сделала аборт. Через неделю она сбежит из дому, а на самом деле переедет в квартиру в Сент-Огастине. Все уладят адвокаты Антуанетты. О ней будут заботиться при условии, что из квартиры она носа не высунет. Так же будет организовано усыновление. После родов Гвенни оставит ребенка в больнице и вернется к своей собственной жизни. И она никому не проронит об этом ни слова, иначе ежемесячные выплаты прекратятся.

[Все, как всегда, отголоски повсюду. Мучительные закулисные манипуляции, деньги берут верх над сердцем. Что ж, отлично. Зажми пальцем рану и потерпи.]

Девушка прислушалась к океану, глухо шумящему сквозь окно. Рэйчел снова вошла в комнату, нажала на кнопку телевизора и шлепнулась на ковер, посасывая большой палец. Гвенни понаблюдала за ней, думая, как бы прищучить больней эту женщину, густо пропахшую розовой детской присыпкой. И наконец без улыбки перевела взгляд на Антуанетту.

– Вы не призна́ете своего внука? – осведомилась она.

– Ланселоту предстоит блестящее будущее, – ответили ей. – Если признать, блеску будет поменьше. Задача матери – открыть для своих детей все возможные двери. Не говоря уж о том, что у него будут еще более подходящие кандидатки на то, чтобы выносить ему деток. – Она сделала паузу, ласково улыбнулась. – И детки получатся поприглядней.

В животе Гвенни скрутилась змея.

– Прекрасно, – сказала она.

[Насколько такое предположение – такая проекция – допустима? Еще как допустима! Или же нет, ничуть? Тебя ж там не было! Но зато ты знала Антуанетту, знала, какая лютость таится за ее вальяжной умильностью. И позже она произнесет этот спич снова, хотя во второй раз стрела просвистит мимо цели. О, да. Ты знала Антуанетту всеми своими потрохами, знала нутром.]

Снова в машине. Чолли пересел за руль, и ему поплохело, когда он увидел, что сестра плачет, уткнувшись носом в свой локоть.

– Ты послала ее к черту? – спросил он.

Он отсудит у этой мерзкой свиньи все, что у нее есть. Наплевать на то, что она мать Лотто. Все у нее отберет и, торжествуя, до конца своих дней будет жить в этом пляжном домике, веселый и богатый.

Гвенни убрала локоть, в который ревела, и сказала:

– Деньги за молчание. Не спорь. Я подписала контракт.

Он попытался без слов выразить то, чего не стал бы произносить вслух, но Гвенни даже не собиралась вникать.

– Она мне понравилась, – сказала она, хотя это было отпетым враньем.

Они вернулись в родительский дом, потому что куда ж еще им было идти. Мать на кухне готовила курицу с бамией, из покупной смеси пекла кукурузный хлеб. Уронив лопатку, она бросилась к ним с объятиями. За карамельным пудингом Гвенни объявила, что была беременна и уже сделала аборт. Это она для Чолли, чтоб не влезал. Отец уткнулся лбом в край кухонного стола и заплакал. Мать молча встала и на следующее утро улетела в Эль-Пасо, работать.

Инсценировать побег оказалось легко. Гвенни собрала небольшую дорожную сумку, села в машину, которая приехала за ней, когда полагалось быть в школе, и поселилась в двухкомнатной квартире с ковролином цвета овсянки и пластиковой посудой, и каждую неделю ее навещала медсестра, и прямо к дверям приносили продукты, и телевизор можно было смотреть, хоть обожрись, что было весьма кстати, поскольку книг она читать не могла, даже если бы книга и нашлась где-то в квартире, но, скорее всего, ни одной не водилось сроду во всем этом унылом жилом комплексе с его бирюзовыми фонтанчиками и выкрашенной в красное мульчей под кипарисами.

Ребенок брал свое. День за днем отъедал от костей, отнимал юность. Гвенни ела мало, весь день смотрела ток-шоу. «Дорогой Лотто», – написала она однажды мальчику, изгнанному в холодную северную тоску, но половина слов уже была ложью, поэтому она письмо порвала и обрывки засунула под фильтр для кофе, в мусорную корзину. Чуть легче было, только если лежать в ванне.

Ее жизнь поставили на паузу, но в ускоренной перемотке вперед ребенок родился. Гвенни сделали эпидуральную анестезию, это было как во сне. Приставленная к ней медсестра приехала в клинику и все сделала. Положила обмытое дитя на руки Гвенни, но, когда вышла из комнаты, та вернула его назад в колыбельку. Его укатили куда-то и продолжали привозить на кормление, хотя она просила этого не делать. Тело ее зажило. Грудь затвердела. Два дня, три. Зеленое желе в стаканчиках и сыр местного производства на ломтях хлеба. Настал день, когда она подписала бумагу, и ребенка больше не привозили. В ее рюкзаке лежал толстый конверт с наличными. Она вышла из больницы в палево июльской жары. Опустошенная досуха.

Весь путь до дома прошла на ногах, больше десяти миль. Войдя в дом, застала там Чолли, тот на кухне пил шипучку из порошка. У него чашка вывалилась из рук. Он раскалился лицом и стал кричать, что родители заявили в полицию о пропаже, что отец по ночам рыщет по улицам, ищет ее, каждую ночь ищет, а он, Чолли, потерял сон, потому что ему снятся кошмары, в которых ее кто-то насилует.

Она пожала плечами, бросила рюкзак на пол и побрела в гостиную включить телевизор. Некоторое время спустя он принес ей яичницу-болтунью и тосты и сел рядом, глядя, как играет свет у нее на лице.

Неделя шла за неделей. Ее тело существовало независимо от мозга, который разместился в другом месте, в другом полушарии. Что-то ее тормозило, держало, словно якорь, зацепившийся за валун, сверху невидимый. Требовалось огромное усилие, чтобы просто пошевелить рукой.

Родители были добры к ней. Разрешили не ходить в школу, отвели к психотерапевту. Все без толку. Она лежала в постели.

– Гвенни, – сказал брат, – тебе нужна помощь.

Зачем? Какой смысл? Брат, не глядя, взял ее за руку. Так осторожно, так нежно, что она не смутилась. Прошли недели с тех пор, как она в последний раз мылась. И есть не могла, не было никаких сил.

– От тебя воняет, – сердито сказал Чолли.

«От тебя всегда воняет», – подумала она, но смолчала.

Чолли тревожился за нее и из дому уходил только на время школьных занятий. Отец – только на работу. Промежуток, когда она оставалась одна, длился всего часа три, недолго.

Как-то днем, когда энергии прилило побольше, Гвенни позвонила соседу Майкла, который торговал наркотой. Тот пришел, посмотрел на нечесаные волосы, на ночную рубашку, как у маленькой девочки, и вроде бы усомнился, отдавать ли бумажный пакет. Но она выхватила пакет, сунула ему деньги и хлопнула перед ним дверью. Спрятала пакет между матрасом и пружинной сеткой.

День за днем одно и то же. К лопастям вентилятора под потолком прилипла оборка пыли. Все, с нее хватит.

Чолли показал ей свой припас «экстази» и сказал с прищуром:

– С этого пойдет мой захват мирового господства.

Сказал, что надумал всю ночь торговать на рейве, если она не против.

– Иди, – разрешила она, – зарабатывай свои деньги.

Он ушел, а отец спал в своей комнате.

Она положила конверт с Антуанеттиными наличными под подушку брата. Чуть подумала, сменила его вонючие простыни и снова сунула под подушку деньги. Достала из-под матраса пакет с наркотой, проглотила одну таблетку и подождала, чтобы подействовало, а затем вытряхнула весь пузырек в рот и проглотила таблетки, запив их молоком из картонки.

В животе сразу заныло. Голова закружилась. Воздух стал мутным. Она рухнула на постель. Вполуха слышала, как отец ушел на работу. Сон накатывал волнами. Эти волны несли лад и покой.

[Давай, урони слезы в вино, обозленная женщина, полжизни спустя. Что, ты надеешься, потащится за тобой из темноты? Утро, как каждый день, заглядывает в окно, собака просыпается на своей подстилке от снов о бурундуках; но воскрешения не бывает. И все же ты сделала это, вернула бедную девочку. И что теперь? Вот она перед тобой, живая как никогда, и все твои извинения совсем ничего не значат.]

Чолли, придя домой, с порога почуял невыносимую тишину, и понял, что дело неладно. Отец на работе, а сам он на концерте подзадержался. Постоял в дверях: нет, ни звука! – и рванул внутрь. Обнаружил то, что обнаружил. Все в нем перевернулось. Вызвал скорую и пока ждал, у него созрел план: что будет делать, сколько лет на это уйдет. Положил голову сестры себе на колени. Так и сидел.

Звук донесся с расстояния в милю. Сирены.

Рассветало, и тонкая бледная пелена разливалась вдали. Матильда дрожала, но не от холода. Она жалела их, слабых, трусливых. Потому что тоже, бывало, отчаивалась; тоже бывала ослеплена темнотой, но спасовать, повернуться спиной к жизни – нет, это слишком легко. Это увертка, шулерство. Пригоршня, холодный стакан, глоток. Отброшенный назад стул, жжение в горле. Минута боли – и тишина. Такой дефект гордости заслуживает презренья. Честней все, что выпало, перечувствовать и медленно, долго тлеть.

Сердце у Матильды жестокое, мстительное и вспыльчивое. [Правда.] У Матильды доброе сердце. [Правда.]

Ей вспомнилась великолепная спина Ланда, длинная, мускулистая, по позвоночнику в изящных зазубринах. Такой была и спина Лотто. Губы, скулы, ресницы – все то же самое. Призрак, воплощенный в живую плоть. Она может себе позволить сделать мальчику этот подарок. Раз уж не отец или мать, то все ж кровный родственник, родной дядя. В конце концов, если ее саму не считать, Чолли знал Лотто лучше всех; он мог многое рассказать Ланду, вышелушить человека из того, что для Ланда было бесцветной деталью, обсевками информации: интервью, спектакли, краткая встреча с вдовой, но Матильда-то знала, как она держала себя в руках, как старалась лишнего не показать, только свое тело, ничего стоящего. А Чолли сможет привести к нему Гвенни, мать. Так Матильда оставит Ланду что-то живое. Даст им время побыть вместе, мальчику и его дяде.

Она встала. То, что придавало ей легкости в последние месяцы, улетучилось, и кости стали будто бы из гранита, кожа натянута по ним, как старый брезент. Подняла с полу коробку, ощущая в своих руках всю тяжесть мерзостей Чолли, и шмякнула ее в раковину.

Матильда зажгла спичку. Смотрела, как сжирает палочку синеватое пламя, и легкость на мгновение вернулась, воздух собрался за губами, чтобы пламя задуть, – черт побери, да Чолли заслуживает самого худшего за то, что отравил Лотто его последние дни, за сомнения, которые в нем посеял! – но порыв этот что-то остановило. [Внутренний голос, не наш.] За миг до того, как ей опалило пальцы, уронила спичку в открытый короб. Скорбно смотрела, как бумага горит, и проклятия в адрес Чолли возносились язычком дыма.

Позже она отправит письма, написанные от руки, обоим. Теперь Ланд мог хоть каждый день звонить своему новообретенному дяде. Он и будет. Чолли устроит свадьбу Ланда в своем приморском дворце. Чолли будет почетным гостем на выпускных у детей Ланда. Приедет на «порше» и подарит им «порше». Ланд будет любим.

– И это совсем не пустяк, – сказала она вслух.

Собака проснулась и завизжала на дым. Когда Матильда подняла глаза от обуглившегося месива, темноволосой девочки, которую она вызвала из небытия, уже не было.

23

Десятилетия спустя сиделка войдет в чайную комнату в доме Матильды. [Синий холст на стене; прохладное, сумеречное ощущение молодости и любовной тоски.] В руках у нее тарелка с пирожными, которые теперь только и ест Матильда. Она что-то скажет, войдя, эта женщина, и будет продолжать говорить, ведь на губах у Матильды мерцает улыбка. Но потом сиделка дотронется до нее и поймет, что старушка уже отошла. Дыхания нет. Кожа стынет. Последняя искра, вспыхнувшая в сознании, утянула Матильду к морю, к колючему пляжному песку, к пламенной любви, которая, как факел в ночи, почти неразличима за береговой линией.

Чолли, узнав об этом часом позже, сразу сел в самолет. Еще утро не перешло в день, когда он, вскрыв отмычкой замки, вошел в лондонскую квартиру Матильды своим шатким, одышливым шагом. Стал пузатым и старомодным, как кухонная печка-буржуйка, – но зато выжил, несмотря ни на что, как выживают крысы, медузы и тараканы.

Он взял три тонкие книжки, изданные Матильдой, но не получившие должного одобрения, и сунул их в свою сумку. [Алазон, Эйрон, Бомолох[39]; она была себе на уме, но недостаточно изощренна. Остатки тиражей, пожираемые тараканами, лежали в картонных коробках в одной из комнат его дома.] Возрасту вопреки, хватки он не утратил. Налил бурбона, махнул рукой на стакан и унес бутылку с собой на чердак.

Он провел ночь, листая ценные первые варианты пьес Ланселота Саттеруайта, бережно хранившиеся в архивных коробках. Искал первый, до смешного пожелтелый уже, распечатанный на принтере чистовик «Источников». Вот он стоит больше, чем весь этот дом.

Но Чолли не нашел его, нет. Не было здесь той распечатки, в отличие от других распечаток пьес Лотто, потому что давным-давно на рассвете ее стащил у Матильды, кипя от стыда и ярости, молодой человек, который проснулся в чужом доме, выпустил собаку пописать и в темноте, не включив света, приготовил фруктовый салат и кофе. Спрятал бумаги под рубашку и, едучи назад в город, грел их своим телом.

В конце концов, ну что за дела? Ланд был в своем праве, этого не отнять; и мальчик рассказал о своей краже в письме, которое всунул торчком между помидоров, дозревавших в большой синей миске, мальчик, который всем своим существом ощущал то, что знал, по-настоящему знал только еще один человек.

Два года как вдова, Матильда отправилась посмотреть на Ланда в Нью-Джерси. Ставили «Бурю». Он играл Калибана – и хорошо себя проявил, но искра, увы, не сверкнула. Что говорить, дети гениев редко гении, и так далее. Его главным достоинством было эффектное лицо, которое в данном случае пришлось спрятать под латексом.

Вот занавес закрылся в последний раз, и она вышла в сумерки. Маскироваться не стала, полагая, что необходимости нет; у нее был нормальный вес, а волосы вернулись к природному каштановому цвету. Но он уже стоял перед театром, курил, в своем бугристом гриме, с горбом на спине, в лохмотьях.

– Что скажешь, Матильда? – крикнул он сквозь толпу, расходящуюся поужинать, отпустить няню, выпить.

И взгляд, которым он ее одарил! Боже! Будто видел, что у нее там в темноте сердца, и то, что он видел, вызывало у него смертную тошноту.

Что ж, это правда, у Лотто были те же моральные устои. Если б он знал – обо всем, что она натворила, и о том, кем была, и о гневе, молнией вспыхивавшем под кожей, когда она слышала, как он во хмелю распускает хвост, как ненавидела слова, слетавшие с его резных губ, о том, как хотелось ей испепелить туфли, которые он где ни попадя скидывал, как злило, если он небрежно отмахивался от чувств других, мимолетных и тонких, с этим его эго, тяжелее той гранитной плиты, на которой стоял их дом, и как порой тошнило от его тела, которое когда-то принадлежало ей, от запахов его, от жировой складки на поясе, от неприглядных волос, от тела, которое теперь стало костьми, – простил бы он ее? О боже, ну конечно же, да.

Матильда замерла на ходу. «Выпрямись!» – приказала она себе и одарила беднягу Ланда своей самой широкой улыбкой.

– Не падай духом. Дерзай! – сказала она.

Его лицо. Снова и снова вставало оно перед глазами, когда, торопясь, она ехала сквозь ночь к своему дому, к собаке. Каким уродливым порой может быть красивый мужчина. Возможно, Ланд был получше актер, чем она считала; и уж точно получше Лотто. Ну и ладно, она знала уже, что почем.

В пустом театре тишина тише, чем в других безлюдных местах. Когда театр спит, ему снятся шум, свет и движение. Она нашла единственную открытую дверь и скрылась за ней от пронизывающего ветра. Надо думать, сейчас костлявая Даника и хорошенькая Сюзанна, исчерпав общие темы, готовы приняться за нее, изругать, что она не пришла. Ничего, пусть их. Она весь день на работе промаялась от того, что Ланселот не отвечал на ее сообщения, и когда не обнаружила его дома, пошла искать. На козырьке над входом анонс: «Гейси». Пьеса о зле, разъедающем изнутри. Направилась на слабый звук его голоса, протягивая руки, нащупывая в темноте путь; свет зажигать не стала, чтобы не остеречь, что тут кто-то есть, и наконец оказалась в кулисах, а он, конечно же, стоял на тускло освещенной сцене и выпевал:

Мой бедный господин, ты пал навеки,

Погубленный своею добротой!

Не странно ли, что самый тяжкий грех —

Стремление творить добро для всех?

Так кто ж дерзнет хотя б наполовину

Таким же быть, как он, коль доброта —

Бессмертных свойство – губит человека?[40]

Лишь под конец явления она вспомнила, что это «Тимон Афинский». Самая нелюбимая ею из пьес Шекспира. Между тем он приступил к следующей сцене. Ой! Всю вещь разыгрывал целиком. Один. Перед пустым залом.

Невидимая во тьме, она позволила себе улыбнуться, на него глядя, такого милого, трогательного, – и улыбка опасно разбухла в груди, так что пришлось поглубже вдохнуть, чтобы не рассмеяться. Потому что вот он, длиннющий, вышагивает по сцене. Актерской игрой возвращая к жизни угасшую старую мечту; ну, это она так считала, что та угасла, все ж, видно, нет. Однако как-то все пафосно, театрально. Совсем он тут не того духа актер, каким сам себя видел.

Она стояла в черных складках занавеса, а он, закончив, все раскланивался и раскланивался; а потом вздохнул глубоко и вернулся в свое тело. Погасил софиты. Зажег фонарик в мобильнике и пошел к выходу, подсвечивая себе путь, но Матильда постаралась не попасть в тусклый круг света. Он прошел совсем близко, на нее пахнуло потом, кофе, человечьим, присущим только ему, и еще, наверно, спиртным, для куража. Дождавшись, когда дверь гулко хлопнет, ощупью в темноте быстро вышла на обледенелую улицу, вскочила в такси и, поторапливая шофера, примчалась домой.

Он вошел лишь минут на пять позже. Приник лицом к ее шее. Его волосы пахли зимой. Она бережно прижала его к себе, чувствуя, как бродит в нем его тайное счастье.

Позже, под псевдонимом, она написала пьесу, которую назвала «Волумния». Ее поставили в зале на пятьдесят мест. Всю себя она вложила в ту пьесу.

[Ей не следовало удивляться, что никто не пришел.]

24

Так давно это было, и она такая малявка. Длинный черный провал между тем, что ей помнилось, и итогом. Что-то не совпадало, что-то было в разлад. Четырех лет дитя – совсем еще несмышленыш. Разве оправданна та жестокость, с какой ребенка возненавидели за младенческий промах?

Возможно, так оно было всегда; возможно, оно сделалось объяснением, однако все это время она хранила в себе вторую историю, спрятанную под первой, ведя страшную, молчаливую битву с собственным убеждением. Ей пришлось поверить про себя в то, что лучшая история – правдивая, даже если худшая навязывалась сильней.

Ей было четыре года, и она слышала, как ее брат возится на втором этаже дома их бабушки, в то время как остальные члены семьи ели фазанов, которых ее отец подстрелил тем утром. Было видно в окно, как все сидят под деревом, на столе багеты и кассуле, бобы с мясом в горшочке, вино. Румяное лицо матери запрокинуто назад, залито солнцем. Отец скармливает Бибиш кусок хлеба. Губы бабушки сложены скорей в черточку, чем в букву N, то есть она довольна. Поднялся ветер, зашелестел листвой. В воздухе приятно веет навозом, а на длинном кухонном столе зреет нежный бретонский фар, приготовленный на десерт. Она тужилась на горшке, но ей было интересней, что там братик наверху поет и топочет. Вообще-то его уложили спать. Но он, плохой мальчик, не спит.

Девочка поднялась по лестнице, смахивая пыль кончиком пальца. Открыла дверь в комнату. Младший брат, увидев ее, радостно залепетал. Пойдем, сказала она. Он, нетвердыми ножками, вышел. Она за ним, к лестнице из золотистого старого дуба, блестящей от шлепанцев, которые день за днем полировали ступеньки, то вниз, то вверх.

Братик стоял наверху, пошатываясь, и тянул к ней ручки, уверенный, что она поможет. Он прижался к ней. Но вместо того, чтобы взять его за руку, она подвинула свою ногу так, чтобы та коснулась его. Она не хотела этого, правда, нет, ну, может, лишь отчасти хотела, возможно, да. Он покачнулся. А потом она видела, как малыш медленно катится по ступенькам, стукаясь кокосовым орехом головки, бум-бум-бум, до самого пола.

Недвижный ворох внизу. Сброшенное тряпье.

Оторвав от него глаза, она заметила десятилетнюю двоюродную сестру, которой до того тут не видела. Разинув рот, та стояла в дверях верхней ванной.

Это была худшая версия. Именно так оно, как подсказывали ей дальнейшие события, и произошло. Эта версия была такой же реальной, как и другая. Обе разом играли, по кольцу, на репите.

И все же Матильда никак не могла до конца в это поверить. Это подвижка ноги, несомненно, – поздняя вставка. Поверить она не могла, но все же что-то в ней верило, и этот раздрай, который она в себе содержала, он и стал причиной всего.

Оставались лишь факты. Состояли они в том, что до того, как это случилось, она была горячо всеми любима. А после этого любовь у нее отняли. И столкнула она или нет, результат был все тот же. Никакого прощения. Но она ведь была такая малявка… Как такое случилось, как могли родители так поступить, как они могли ее не простить?

Брак – операция математическая. Но не арифметическое сложение, не сумма, как можно бы ожидать, а геометрическая прогрессия.

Этот смятенный мужчина в костюме на размер меньше, чем требовало его длинное, тощее тело. Эта женщина в зеленом кружевном платье с разрезом до бедра, с белой розой за ухом. Господи, до чего же юны.

Преподобная, сочетавшая их, представляла унитарианскую церковь; в ворсинках солнца, прорвавшихся сквозь филигрань окна, блестела на ее бритом скальпе поросль седины. Снаружи просыпался Покипси. Позади растроганно всхлипывал, стоя рядом с прохожим в пижаме и с таксой, уборщик в халате, – то были их свидетели. У всех сияли глаза. В воздухе веяло любовью. А может, сексом. А может, тогда это было одно и то же.

«Да», – сказала она. «Да», – сказал он. Они любят и будут любить.

«Наши дети будут вот такими же охрененно красивыми», – думал он, глядя на нее.

«Я дома», – думала она, на него глядя.

– Можете поцеловаться, – разрешила преподобная.

Они поцеловались, с намерением и впредь.

На этом они, смеясь, поблагодарили присутствующих. Бумаги подписаны, поздравления произнесены, и все, кто был там, на мгновение замерли, не желая покидать эту изящную гостиную, где витало что-то прекрасное. Может быть, благодать. Молодые, застенчиво еще раз всех поблагодарив, вышли в прохладное утро. Безоблачно счастливые, улыбающиеся.

Внутрь они вошли целыми числами. Вышли – квадратными.

Ее жизнь. Попугайчик в окне. Лоскут голубого полудня в лондонских сумерках. Века отделяют ее от событий, пережитых всем сердцем. День на каменистом пляже, вынесенные на берег приливом морские твари. Все эти обычные послеобеденные часы, когда слышишь над головой шаги и понимаешь, что за этим скрывается.

Потому что оно так и было: в мелочах, в повседневности заключалось, на ее взгляд, больше жизни, чем в явлениях выдающихся, ключевых.

Сколько бы ни копалась она в своем саду, каждый раз с удовольствием вонзая лопату в землю, этим частым и рядовым действием: нажать на лезвие, высвободить ком, услышать острый земляной дух, – усиливалось то тепло, которое она обрела в этом доме посреди вишневого сада.

Или вот еще: каждый день, когда они ночевали у себя дома, муж будил ее чашкой кофе, в котором завиток сливок не разошелся еще в черноте. Такой милый жест принимался почти без слов, как что-то естественное. А уходя из дому, он чмокал ее в макушку, и она чувствовала порыв: что-то по всему ее телу тянулось навстречу ему. Из таких молчаливых касаний и состоял брак. Совсем не из церемоний, вечеринок, премьер, торжественных мероприятий и совсем не из эффектного секса.

Что там ни говори, а эта фаза уже позади. Как жаль. Обняв ладонями чашку с горячим чаем, она подумала, что руки стали совсем как кусок вязанья, который ребенок измусолил в липких ладошках. Сколько-то десятилетий прошло, и тело помалу скорчило гигантским крюком. А ведь было же время, когда она была хороша или, если не хороша, то, по крайней мере, достаточно необычна, чтобы хотелось принудить ее к покорности. Глядя в прозрачное окно, она видела, как здорово это все было. Ни о чем она не жалеет.

[Это неправда, Матильда, шепчут ей на ухо.]

О боже. Да, есть одна. Особая, проблеском, печаль.

Дело в том, что всю жизнь она говорила «нет». Сызмальства мало кого к себе подпускала. И в ту первую ночь, когда его юное лицо высветилось ей в невидимом ультрафиолете ламп «черного света», когда вокруг взбивали воздух тела, в ней вспыхнуло неожиданно острое узнавание; о, этот внезапный покой, который снизошел на нее! На нее, не знавшую покоя с раннего детства! Ниоткуда снизошел, из той удивительной ночи со вспышками молний по грозовому черному небу над студенческим городком, с пылом, с музыкой, сексом и животным страхом внутри. Он заметил ее, спрыгнул с подоконника, прорезал толпу и взял ее за руку, этот яркий юноша, предложивший ей кров и приют.

И предложил он ей не только улыбчивого себя, не только прошлое, которое вылепило его, не только теплое трепещущее тело, тронувшее ее своей красотой, не только будущее, которое, она это знала, сжалось и ждет, – но и осознание, которое он факелом нес перед собой в темноте, ослепительную, мгновенную и на всю жизнь убежденность, что в основе ее, Матильды, лежит добро. С этим даром взошло горькое семя сожаления, неодолимая пропасть между той Матильдой, которой она была, и той Матильдой, какой он себе ее представлял. Вопрос, в конце концов, в точке зрения.

И сейчас хотелось, чтобы она в тот момент повела себя, как добрая Матильда, хорошая. Такая, какой он ее видел. И тогда она посмотрела бы на него сверху вниз и улыбнулась; услышала бы, что за словами «выходи за меня» кроется целый мир. Не было бы ни паузы, ни колебания. Рассмеялась бы и в первый раз прикоснулась к его лицу. Ощутила ладонью его тепло.

– Да, – сказала бы она. – Да, конечно.

Благодарности

Я начну с добрых слов в адрес Клэя, которого впервые увидела в 1997 году, когда он вышел из раздевалки в колледже Амхерст с длинным черным конским хвостом, и, ошеломленная, я повернулась к подруге и сказала, что вот за этого выйду замуж, хотя сама в брак не верю.

Эта книга начала свою жизнь в колонии для художников, основанной четой Макдауэлл, с оглядкой на труды Энн Карсон, Эвана С. Коннелла, Джейн Гардам, Томаса Манна, Уильяма Шекспира и очень многих других, не перечислишь. Она стала неизмеримо лучше после того, как побывала в руках у моего агента Билла Клегга и моих замечательных друзей Джами Аттенберг, Кевина А. Гонсалеса, Эллиот Холт, Даны Спиотта, Лоры ван ден Берг и Эшли Уорлик. Издательство Riverhead предоставило нам, книге и мне, новый теплый дом, и я благодарна всем, кто там работает, особенно Джинн Мартин и Саре Макграт, которая поражает меня своим невозмутимым спокойствием и удивительно точной правкой.

Будьте благословенны, редакторы и корректоры по всему миру, те, кто проверяет, не переврал ли чего автор. Будьте благословенны, читатели этой книги. И, раз уж об этом речь, будьте благословенны все, кто книги читает.

Сыновья Беккет и Хит – моя огромная радость, моя защита от отчаяния, но так же важны и люди, которые заботятся о них, чтобы я могла работать. И если эта книга начинается с имени Клэя, то и закончится им же: конский хвост срезан, мы стали старше и медлительней, и хотя к браку я по-прежнему отношусь сложно, все-таки не устаю поражаться, как же нам повезло.

Примечания

1

По Фаренгейту. По Цельсию – 23 градуса.

2

В металлических баллончиках со взбитыми сливками содержится закись азота, ингаляционный наркотик.

3

Имеется в виду знаменитая ленд-арт-инсталляция американского художника Роберта Смитсона (1938–1973), созданная в 1970 г. на северном берегу Большого Соленого озера в штате Юта, США.

4

У. Шекспир «Король Лир», акт V, явл. III. Перевод Б. Пастернака.

5

У. Шекспир «Гамлет», акт I, явл. I. Перевод М. Лозинского.

6

У. Шекспир «Кориолан», акт II, явл. I. Перевод Ю. Корнеева.

7

У. Шекспир «Много шума из ничего», акт III, явл. I. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

8

Откровение Иоанна Богослова, 17:6.

9

У. Шекспир «Гамлет», акт II, явл. II. Перевод Б. Пастернака.

10

У. Шекспир «Венецианский купец», акт I, явл. I. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

11

Суини Тодд – парикмахер-убийца, герой серии рассказов «Жемчужная нить», опубликованных в 1846–1847 гг., по мотивам которых поставлено несколько фильмов и мюзиклов.

12

Стивен Сондхайм (1930–2021) – американский композитор, поэт и драматург, автор многих бродвейских мюзиклов, включая «Вестсайдскую историю», и музыки и стихов к фильму Тима Бёртона «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит» (2007).

13

«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины» (ит.). – Данте «Божественная комедия», «Ад», песнь 1. Перевод М. Лозинского.

14

«Эквус» (1973) – пьеса Питера Шаффера (1926–2016) о психиатре, который пытается вылечить юношу, страдающего патологическим религиозным увлечением лошадьми, экскурс в темные уголки сознания.

15

Парафраз из «Листьев травы» Уитмена: «I am large – I contain multitudes».

16

Отсылка к стихотворению Роберта Фроста (1874–1963) «Огонь и лед».

17

У. Шекспир «Буря», акт I, явл. II. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

18

У. Шекспир «Комедия ошибок», акт IV, явл. II. Перевод Л. Некоры.

19

У. Шекспир «Как вам это понравится», акт I, явл. I. Перевод П. Вейнберга.

20

У. Шекспир «Отелло». Акт IV, явл. I. Перевод М. Лозинского.

21

У. Шекспир «Ромео и Джульетта», акт II, явл. II. Перевод Д. Михаловского.

22

Вот ведь дрянь. Дьяволица (фр.).

23

Гомер «Илиада», кн. 22.

24

Андромаха, я думаю о вас! (фр.) Шарль Бодлер «Лебедь».

25

Сильвия Плат (1932–1963) – американская поэтесса. Цитата из стихотворения «Вдова» («Widow»).

26

У. Шекспир «Гамлет», акт III, явл. I. Перевод А. Кронеберга.

27

Философ Уильям Баррет (1913–1992) о Мэри Маккарти (1912–1989), американской писательнице, критикессе и политической активистке.

28

В английском eight (восемь) и ate (прошедшее время глагола «съесть») звучат одинаково.

29

И какое же имя вы предпочитаете? (искаж. фр.).

30

Не без права (старофранц.).

31

У. Шекспир, «Сон в летнюю ночь». Полная цитата в переводе М. Лозинского: «Любовь глядит не взором, а душой; Крылатый Купидон – божок слепой; Он, впрочем, и душой не прозорлив, Крылат, безглаз, нелепо тороплив». Акт I, явл. I.

32

Акт IY, явл. II. Перевод Ю. Корнеева.

33

Шел я лугом, где паслись овечки (шотл. диалект англ. яз.).

34

За победу! – За любовь! (франц.).

35

Дядюшка (франц.).

36

Сюзан-Лори Паркс (р. 1963) – американская писательница, первая афроамериканка, получившая награду за драматургию (Пулитцеровская премия, 2002).

37

У. Шекспир «Ромео и Джульетта». Акт II, явл. IV. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

38

Гертруда Стайн «Автобиография Элис Б. Токлас». Перевод И. Ниновой.

39

В древнегреческом театре – три архетипических персонажа, на которых держится сюжет комедии. Алазон – напыщенный хвастун, Эйрон – притворщик, преуменьшающий свои возможности (от его имени слово «ирония»), благодаря чему побеждает своего вечного противника Алазона, а Бомолох – простодушный хитрец, сквернослов.

40

У. Шекспир «Тимон Афинский», акт IV, явл. II. Перевод П. Мелковой.

Content

Лорен Грофф
Судьбы и фурии

Судьбы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Фурии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Благодарности

Примечания